Мария Васильевна Семенова - Джокер

Джокер 587K, 245 с. (Ошибка «2012»-2)   (скачать) - Мария Васильевна Семенова - Феликс Разумовский

Мария Семенова, Феликс Разумовский
ДЖОКЕР


Оксана Викторовна Варенцова. Прибытие

Человек склонен очень доверять своему воображению. Поэтому работа воображения нуждается в самом строгом контроле. Если утратить бдительность, оно запросто меняет местами действительное и мнимое. Не верите? А почему тогда искреннее желание помочь заставляет свидетеля преступления «опознавать» совершенно невиновного человека как насильника и убийцу?.. В других случаях воображение действует по принципу «сам себе психотерапевт». При некоторой сноровке человек способен мало-помалу отрихтовать собственные воспоминания и в дальнейшем вполне искренне вспоминать унизительную и тягостную ситуацию как свою победу и подвиг. Говорят, Иуде Искариоту в своё время это не удалось. А вот некоторым государствам удавалось запросто. Впрочем, это уже совсем другая история, и, не посягая на глобальный разбор российских проблем, мы в неё вдаваться не будем.

Мы всего лишь хотим сказать, что, невзирая на подробно изученные материалы о Пещёрке, Оксана Варенцова на подъезде к райцентру подсознательно ожидала чего-то… этакого. Соответствовавшего не сухой реальности файловых строк, а скорее мистической составляющей, наплывавшей из междустрочья. Той составляющей, которая подразумевала звенящие сосны на берегу озера и две знакомые фигуры в белых одеждах, гуляющие под этими соснами по иномировой земле чудесного Беловодья…

Вот и мнился Оксане если не старинный кремль на зелёном пригорке, под нахлобученными кровлями сторожевых башен, то уж несколько золотых куполов да ажурную звонницу — вынь да положь. А ещё — уютные улочки, никогда не ведавшие асфальта, и за заборами — опрятные бревенчатые домики с деревянным кружевом наличников, русскими печками и пузатыми самоварами… И чтобы сидели по лавочкам ехидные, таинственно-мудрые бабки, закутанные в просторные павловские платки. А на третьем плане, за цветущими палисадниками, пусть бы просматривался краснокирпичный, ещё дореволюционный заводик, про который те же бабки о-го-го сколько всего могли бы порассказать…

Дулю!

Единственный въезд в город выглядел не очень-то многообещающе. Можно сказать, вовсе разочаровывал. Просто грейдер в какой-то момент перестал вызывать мысли о бомбёжках времён Второй мировой, затем стал обрастать начатками асфальта, и наконец справа открылась вполне цивильная бензоколонка и сразу за ней — дорожный знак «Пещёрка». Было похоже, что на злополучный указатель не так давно с маху налетела машина. Мятая табличка скорбно висела на подбитых, едва ли не перекрученных ножках, обозначая присутствие города где-то на том конце заросшего просёлка, уводившего в лес. Белый прямоугольник мелькнул и исчез; тем не менее Оксана успела заметить, что точки над буквой «ё» были кем-то пририсованы от руки. Видно, местные жители по-прежнему не желали жить как в «ПещЕрке», так и в «ПещОрке», только вот бюрократы всё никак не могли этого уразуметь. Ещё подполковница успела подумать: а ну как городишко впрямь соответствует своему шоссе, и автобусу, и этому знаку… Скучновато покажется!

Вот тут она была приятно удивлена. Сразу после указателя автобус перестал прыгать по кочкам и с облегчением покатился по сплошной, даже не очень раздолбанной полосе «иудейской смолы».[1] Постепенно на ней возникла даже разметка, а высотной доминантой вместо ажурной звонницы нарисовалась вознёсшаяся над ельником красно-бело-полосатая вышка мобильной связи. Всё лучше, чем вонючий курган местного мусорного полигона!

Ещё с километр леса, по виду — дремучего и непроходимого, — и возымели место домики. Причём достаточно капитальные. Им, правда, недоставало серебряного величия трёхсотлетних северных изб, а за крышами вместо легендарных пещёрских плавилен просматривались весьма прозаичные пятиэтажки… Колёса автобуса прошуршали по узковатому мостику через речку, и Оксана поняла, что вот-вот должна была завершиться финишная прямая.

Между тем автобусная бабулька оказалась очень неплохим реаниматором. Водитель, отданный на её попечение, не только очухался, но даже сумел подобраться к занявшей его место Оксане.

Майка на нём была вся в подозрительных пятнах, он прижимал полотенце ко лбу, разбитому ударом кастета, но глаза у мужика были ясными, и, судя по матюгам, умирать он в ближайшем будущем не собирался.

— Прямо, прямо езжай, — начал он подсказывать Оксане. — По главной, туды её. Не ошибёшься.

Как выяснилось, в самый центр Пещёрки автомобили не допускались. Шоссе официально кончалось на пятачке у автобусной остановки, въезд же на площадь осенял полновесный «кирпич». Однако водитель, матерясь, простёр указующую длань:

— Да холера-то с ним, давай прямо к ментовке!

Главная площадь городка выглядела небогато. На районный центр она никак не тянула. Разве только на волостной. «Не Выборг, — сделала вывод Оксана. — Не Приозёрск, не Луга, не Тихвин…»

И снова ощутила приступ ностальгии по своей однокомнатной.

Так себе площадь грелась под июльским солнышком в окружении зданий, предназначенных делать её центром общественного притяжения. Жёлтый с белыми колоннами Дом культуры (ныне — Дом творчества), Дом быта, большой продуктовый магазин, симпатично отделанный «еврогорбылём»… По другую сторону зеленел сквер с детским городком, а за ним просматривалось строение с толстыми решётками на окнах. Оксана признала бы его и без указующей водительской длани.

Она подрулила, остановила автобус и с большим облегчением выключила натруженный дизель. Приехали!

— Граждане, никому не уходить, будете проходить как свидетели по уголовному делу, — важно объявил Колякин и без промедления устремился внутрь райотдела. Отсутствовал он очень недолго, однако к моменту его возвращения с дежурным по УВД в автобусе оставались только бесчувственные бандиты, водитель и Варенцова. Все остальные успели тихо диссоциировать по домам. Ну не любит у нас народ свидетелями проходить, а уж по мокрому-то делу…

Ещё задержалась бабка с корзиной, и то потому, что была сама не местная. Ей ещё предстояло переть неподъёмную (как выяснилось) корзину в какую-то Глуховку. Судя по тому, что казённый транспорт из Пещёрки туда не ходил, деревня своему названию соответствовала вполне.

— Погодь, Ерофеевна, — устало бормотал водитель автобуса. Ему уже перевязывала голову примчавшаяся из дому жена. — Ща мы сына… с машиной… только до самой-то до вашей… ты ж понимаешь…

— Ничё, Вася, ничё, — отмахивалась бабулька. — Там уже я кузнецу свистну, он встретит…

Возле райотдела уже вовсю происходила обычная в таких случаях кутерьма: предъявление документов, писание протоколов, явление прокурора и милицейских чинов, приезд автозака… Оксана не спешила официально представляться, больше наблюдала, оценивала. «Прокурор — пьющий, видимо, берущий, больше эмоционален, чем деловит. Начальник УВД — завис в подполковниках, в справедливость не верит и давно на всё забил. Первый зам — бабник, карьерист и говорун, но дело своё знает, так что далеко пойдёт…»

А ещё Оксана заприметила мужичка, незаметного, неказистого, стоявшего с бутылочкой пива в сторонке, возле столба, сплошь заклеенного какими-то воззваниями в жёлто-зелёных тонах. По бутылочке стекали прохладные капли. Умаявшаяся Оксана невольно вернулась к ним глазами и перехватила взгляд мужичка — умный, цепкий, внимательный. При этом все — и прокурор, и милиция, и Колякин — делали вид, что не замечают его. Хотя в таком «мегаполисе», как Пещёрка, обычно все со всеми знакомы.

«Опа-на, — Варенцова усмехнулась. — Да мы с тобой, приятель, похоже, того… одной крови…»

Она не ошиблась. Как только закончилась следственная возня, этот человек подошёл к ней и негромко сказал:

— Здравствуйте, Оксана Викторовна. Я подполковник Забелин Николай Ильич. Полковник Зеленцов велел встретить вас. Устроить, приветить, обогреть, накормить.

Последнюю фразу Забелин произнёс с улыбкой — сразу было ясно, что не дурак.

Оксана пожала руку своему новому начальнику.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

Тот потянулся к её вещам.

— Жить будете пока в гостинице, у нас там номер забронирован. Родное ведомство оплачивает. Пойдёмте, провожу…

Идти оказалось совсем недалеко, да и какие тут, в Пещёрке, могли быть расстояния. Гостиница располагалась по ту сторону площади, в двухэтажном деревянном доме, скрипучем, но вполне ещё дееспособном. На первом этаже помещалось отделение почты, а вот на втором…

— «Ночной таран», — прочитала Варенцова табличку с, мягко говоря, нетривиальным для гостиницы названием. Недоумённо хмыкнула и оглянулась на подполковника. — Местный Талалихин?

— А то как же, — кивнул тот. — Никто не забыт и ничто не забыто. Здесь у нас начальство копателей квартирует, поисково-молодёжного отряда. Уже третий год… А вот и ваш номер двадцать семь, полулюкс. Прошу, вот ключ.

Оксана спустила с рук кота и хмуро огляделась.

Номер двадцать семь не был, строго говоря, люксом даже на четверть. Одно полуторное койко-место, тумбочка, стол и стул, совмещённый санузел, слыхом не слыхавший о евроремонте. Воистину хороша была только входная дверь, железная, массивная, с внушительным замком, сразу чувствуется, на заказ делалось. В духе родного ведомства. Да уж, забронирован номер был на совесть…

— Располагайтесь, Оксана Викторовна, обживайтесь, — поставил вещи подчинённой Забелин, — и готовьтесь, я вас так просто здесь не покину. Жена пироги печёт, так что через час прошу быть в полной готовности.

Подмигнул Тихону и вышел в коридор.

«Вроде бы ничего подполковник, — поделилась сама с собой Оксана. — Похоже, не гнилой…»

Собственно, она ещё дома посмотрела файл своего будущего начальника, но компьютерные строки это одно, а живой человек — зачастую совершенно другое. Хотя досье на подполковника Забелина в её глазах выглядело подкупающе. Выходец из этих мест, воевал в Афгане, по завершении учёбы направлен работать в область. Сюда, на периферию, в родные болота. Прошёл путь от рядового опера до начальника отдела, однако от дальнейшего повышения отказался, предпочтя остаться в Пещёрке.

«А теперь и я тут, — невольно вздохнула Оксана. — Вот так: одних сюда в ссылку, другие сами ни в какие центры уезжать не хотят… — Решать смысложизненные вопросы о её личном отношении к Пещёрке было пока рановато, поэтому она просто распаковала вещички и стала потихоньку осматриваться. — Ладно, жить можно, — сказала она себе минуту спустя. — Мало что кровать, сортир, холодильник, так ещё и балкон… А это у нас что? Электрочайник „Браун“? Ох, навряд ли казённый. Не иначе, от прежнего жильца. И утюг „Филипс“, ей-же-ей, опять от него… Интересно, что за спешка была, ведь недешёвую технику бросил? Или… в такие места отбывал, где утюги с чайниками вовсе без надобности?..»

Времени до приезда Забелина оставалось только помыться. Оксана открыла кран в душе и стала ждать, чтобы потекла тёплая вода. Тщетно. Она поневоле вспомнила, как целый день сегодня мечтала об арктических ледниках, и усмехнулась. Будьте осторожны с желаниями, они ведь могут и сбыться…

Тихон между тем тоже времени не терял. Поужинал отечественными консервами «Васька» (других после истории с «Вискасом» Оксана ему не покупала), вылизал баночку, огляделся и прямым ходом направился на балкон. Когда Оксана, яростно растираясь полотенцем, вышла из ванной, её питомца в комнате не было. Наверно, отправился в местные дельты, гонять диких гусей. А может, медведей, как советовал тот дядька в автобусе… Всё оказалось куда прозаичней. Откуда-то с улицы послышались пронзительные кошачьи вопли. Оксана выглянула в окно и успела увидеть белого кота, исчезавшего в зарослях шиповника. Минуту спустя на балконе появился Тихон. Уселся на деревянные перила и принялся невозмутимо умываться.

— Гад хвостатый, — сказала ему Оксана. — Конан-завоеватель.

Тишка зыркнул на хозяйку изумрудным глазом: фи, дескать, было бы о чём говорить, лёгкий променад, маленькая разминка после дальней дороги… то ли ещё будет! Варенцова показала ему кулак, заперла номер и отправилась вниз.

Потрёпанная «Нива» подполковника («Чем дальше в лес, тем правильней машины, — подумала Оксана. — Да уж, не „Мерседес“…») скоро покинула асфальт и покатилась по немощёной улице. Пещёрку с трёх сторон окружали болота, однако сама она стояла на плотном песке, то есть грязи и раздолбанных колёсных следов здесь не бывало по определению. Осталась позади ублюдочная урбанизация центра, и улица оказалась именно такой, о какой подсознательно мечтала Оксана. С цветущими ветками, свисающими из-за высоких заборов. С крепкими рублеными домами на участках, простиравшихся до самого леса… В общем, то, что получается, когда над деревней хотя бы ненадолго прекращают экспериментировать. Вот улица изготовилась плавно перетечь в просёлочную дорогу, и Оксана успела решить, что её повезут куда-то ещё дальше, на уединённый хутор, но Забелин остановил машину возле самого крайнего дома. Двое мальчишек в сопровождении солидного небрехливого пса уже растворяли ворота.

Дом, гараж, грядки, большая теплица, обширный курятник, опрятный сарай, из которого слышалось басовитое хрюканье…

«Ну да, — подумалось Варенцовой, — всех чинов и звёзд не заработаешь, а своё — оно и есть своё. Куда от такого уезжать, в какие столицы?..»

В доме, к радостному изумлению Оксаны, обнаружилась настоящая русская печь. Не какая-нибудь декоративная, а самая что ни есть работящая, с тёплыми кирпичными боками и огнедышащим горнилом, из которого хозяйка как раз извлекала ухватом объёмистый чугунок. На столе уже красовались помидоры с огурчиками (наверняка ведь со своего огорода), капуста, хлеб, сало, грибочки, селёдка в глиняной миске, исходила паром варёная картошка… Поодаль, укрытые полотенцами, ждали своего часа пироги. Толщиной с кулак. Таких пирогов на газу, хоть сдохни, а не испечёшь.

— Давайте, Оксана Викторовна, присаживайтесь, — указал Забелин не на стул, а на добротно, как и всё в этом доме, слаженную скамью. — Перекусим, чем Бог послал.

Оксана села, взяла у хозяйки по имени Марьяна запотевшую стопочку, ещё раз оглядела стол и вдруг поняла, что ради неё они тут не особо-то и выделывались. Ничего такого, что нельзя было бы оперативно принести с огорода или из погреба. Нормальный — с пирогами по случаю выходного дня — обед. Но кто бы знал, почему вдруг захотелось послать подальше любое городское застолье с его закусками из баночек с фирменными наклейками, покупным тортом и готовыми салатами из ближайшего супермаркета?..

Чокнулись. Оксана не удержались и алчно пододвинула поближе селёдку.

Само по себе приглашение прямо с дороги на обед у начальства ей было очень даже понятно. Небось не каждый день присылают подполковника из Питера на капитанскую должность. По поводу прибытия которого звонит аж сам начальник управления… Конечно, Забелин решил, не теряя времени, определиться, что сие означало: подвох, проверку, предупреждение, сведение счётов? Подковёрные интриги — как ветер и дождь: можно их не любить, но не считаться с ними нельзя. Не то схлопочешь себе что-нибудь посерьёзней простуды. И посему Забелин наверняка заблаговременно изучил её файл, потом понаблюдал со стороны возле ментовки и наконец, видно сделав первые выводы, пригласил пообщаться напрямую. Оксана на его месте, наверное, поступила бы так же. Особенно если было бы, куда приглашать…

…А селёдка, между прочим, оказалась не какой-нибудь там «атлантической пряного посола». В душистом масле плавала нежная, жирная скумбрия, какую не достанешь ни в каком магазине элитных деликатесов. Кто не ел её с картошкой и крупными кольцами лука, тот вообще недостоин рассуждать о вкусной и здоровой еде. Хоть за руку себя хватай, чтобы не подцепить вилкой ещё один, ну самый-самый распоследний кусочек…

Марьяна заметила интерес гостьи и с улыбкой подложила из большой банки ещё. Оксана покраснела и опять потянулась к заветной миске.

О служебных делах Забелин заговорил с Варенцовой только в «Ниве», на обратном пути. Дел хватило ровно до двери гостиницы: территория огромная, в отделе недокомплект, клюквенно-морошечные болота побольше иного европейского государства, остальное — чащобы едва не хуже болот, летом — только на вертолёте. А там, куда худо-бедно добралась цивилизация, — там, естественно, воруют. И по линии Минюста, и в войсках, и в МВД. Только контрразведывательное обеспечение и спасает.

— Ясно, — сказала Варенцова. Забелин ей нравился. — Ну что ж, будем вливаться. Спасибо за всё!

Вообще-то с Забелиным всё было ясно, если бы не маленькое «но». Не слишком ли много икон? На торпеде «Нивы», на веранде, в одной комнате, в другой. Интересно, есть ли в служебном кабинете? На истово, фанатично верующего он что-то не очень похож. Может, чёрта боится? Русалок, лешего? На краю-то леса живя…

— Вы, Оксана Викторовна, отдыхайте, — сказал ей подполковник. — Поутру поедем к начальству. Представитесь Зеленцову, заглянем в кадры, решим вопрос с вооружением и денежным довольствием… Да и у меня там кое-какие делишки. Ну всё, до завтра…

— Супруге кланяйтесь, — улыбнулась Оксана. Проводила взглядом растворившуюся в сумерках белую «Ниву» и пошла к себе за стальную дверь. В руке у неё был полиэтиленовый кулёк с гостинцами для Тишки. Кусок рыбного пирога, домашняя сметана, варёная щучья голова…


Олег Петрович Краев. Знакомые всё лица

Марш-бросок по тропинке, неведомо кем протоптанной параллельно шоссе, дался Краеву на удивление легко. Сумка у него была не тяжёлая, маленькие колёсики, рассчитанные вообще-то на гладкие полы аэропортов и вокзалов, преспокойно одолевали камни и корни. Солнце уже готовилось отлого погрузиться за горизонт, обещая но-настоящему светлую северную ночь, когда Олег миновал дорожный указатель и за ним — последний километр леса. Великая всё же штука — мышечная радость! Ощущая неизвестно откуда взявшееся желание жить, Краев обратился к дядьке из местных, что-то проверявшему под капотом белой потасканной «Нивы»:

— Добрый вечер, уважаемый! Не подскажете, где бы тут у вас остановиться на несколько дней?

Произнося это, он посмотрел на самого себя со стороны, глазами пещёрского жителя, и чуть не расхохотался. Не турист, не грибник — интеллигентного вида гражданин с дорожной сумкой и компьютерным кейсом, выходящий пешочком из леса… за которым, всего-то в сотне вёрст, лежит единственный источник приезжих — железнодорожная станция… Ну и куда ж ты, милок, семимильные сапоги подевал?

Между тем дядька захлопнул капот, вытер руки и просто сказал:

— Садись, подвезу до гостиницы.

Краев благодарно забрался в автомобиль. «Вот уж правду люди говорят: чем дальше от столиц, тем лучше народ…» Дядька в самом деле отвёз его в центр, да ещё и позвонил кому-то с дороги:

— Анна Ивановна, подойди, сделай милость, ещё постояльца везу.

Когда они затормозили у двухэтажного деревянного здания, где на втором этаже горели за окнами одинаковые люминесцентные лампы, там уже вовсю хлопотала немолодая администраторша. Владелец «Нивы» кивнул им обоим и укатил, не слушая краевских благодарностей, Анна же Ивановна быстренько заселила Олега в номер двадцать четыре.

— А где тут у вас… — начал было он, имея в виду поесть, но договаривать не пришлось.

— Ты, желанный, как выйдешь, направо за уголок и по улице опять направо, «Морошка» называется, я Светочке позвоню, чтобы не закрывала пока…

Вообще-то первым пунктом в личных планах Краева числился душ, но, раз уж Светочку попросили не закрывать, пришлось быть своим планам хозяином: захотел — выполнил, захотел — поменял. Олег бросил сумку, на миг усомнился, стоило ли оставлять ноутбук, но Анна Ивановна заверила, что у них тут «никогда ничего», он решил поддаться и побежал в кафе налегке.

Светочка оказалась необъятных размеров тёткой с обильными веснушками на круглых щеках. Краев как-то сразу понял, что её полнота происходила не от неумеренного поедания казённых продуктов, но исключительно от душевной щедрости и доброты. На столе мигом появились салат «оливье», да не в крохотной вазочке, а в здоровенном салатнике («Ты клади себе, желанный, проголодался небось…»), и яичница с ветчиной, ещё пузырившаяся на толстой чугунной сковороде. Краев, успевший приготовиться к умерщвлению плоти без Тамаркиных разносолов, ощутил в добавление к мышечной радости ещё и радость желудка и окончательно захотел жить. Что толку помирать прежде смерти, гадая, какую гадость подкинет завтрашний день? Здесь и сейчас было конкретно хорошо…

Светочка что-то мурлыкала, протирая столики у окна. Краев наворачивал салат, запивая яблочным соком, и то, что несколько часов назад он убил человека, занимало его мысли меньше всего. Когда ситуация окрашивалась в чёрно-белые краски по принципу «не ты, так тебя», он был не особенно склонен впадать в комплексы, которые почему-то принято называть интеллигентскими, и рассуждать о непреходящей ценности человеческой жизни. С ублюдками, которые наставляют автоматы на беззащитных пассажиров, следовало разговаривать на единственном понятном им языке. А уж насилие над женщиной — это конкретно от дьявола…

В общем, назад в гостиницу Краев шагал весёлый и бесшабашный и на ходу размышлял, а не вставить ли Светочку в свой новый роман.

«Если только там мой компьютер не спёрли…»

Не спёрли.

Краев включил его, пробежал глазами послушно высветившиеся строчки и, сразу забыв про намеченный душ, вдохновенно застучал по клавишам.

Давно уже ему так здорово не работалось.

Голова была как стёклышко.

Удивительно быстро он написал целую страницу, легко довершив никак не получавшуюся главу, хотел было двинуться дальше, но скоро понял, что дело требовало размышлений.

Поднялся, начал расхаживать по тесноватому номеру… Бедные тюлевые занавесочки, между стёклами мумии цокотух, рамы в почерневших трещинах краски… Ну и прочие мелочи, по которым, не замечая, скользил его взгляд. Размышляя над сюжетом, он всегда видел перед собой нечто вроде серого поля, на котором осенявшие его идеи прокладывали ветвящиеся русла, наполняли их водой, проливали солнечный свет, выращивали по берегам зелень… И вот уже начинала жить и обрастать непреложными закономерностями маленькая, но такая реальная страна…

Внезапно остановившись, Краев подумал о том, что данная конкретная страна может и не дождаться странников на своих бумажных дорогах, и ему стало обидно.

Как-то сразу почувствовав себя всеми брошенным и одиноким, он поддался неожиданному порыву и вытащил подарок Рубена. Якобы сакральную запчасть к волшебной флейте судеб. Нагубник, без которого в эту самую флейту сколько ни дуй, ничего не получится. Теоретически и нагубник без флейты должен был быть точно так же бесполезен… Рубен, правда, что-то говорил об удаче, которую он мог принести… На всякий случай Краев повертел его в руках, затем потёр, словно вызывая джинна из бутылки, но только почувствовал себя мартышкой из басни, той, что примерно такими же методами осваивала очки. Хмыкнул, вытер губы, глубоко вздохнул и… подул. Раз, другой, третий…

Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Небо не упало, ангел не прилетел. Краев вздохнул и только тут осознал, что, оказывается, почти всерьёз на что-то надеялся.

— Да, похоже, граната не той системы, — проговорил он вслух, сел, убрал подарок подальше в сумку… А когда поднял глаза, привлечённый внезапным движением за окном, то на форточке увидел кота. Рыжего, матёрого, самостоятельного и очень хищного даже на вид. Подобные коты встречаются не каждый день, и Краев его сразу узнал. Ну как же — пили с ним «Швепс» в автобусе на брудершафт.

— Мр-р-рау! — заявил кот, соскакивая с форточки на пол. Подошёл, с силой боднул в коленку, вспрыгнул на стол и замер, урча, около ноутбука. Ни дать ни взять сфинкс. Сфинкс, который сигает по крышам и балконам, не спрашиваясь, сам по себе.

— Ну здорово, Тихон Батькович, хорошо, что зашёл, — сказал ему по-дружески Краев. — Только «Швепса», извини, не завезли. Минералки хочешь? «Полюстрово»?..

Настроение у него как-то вдруг поднялось, сердце застучало радостно и деловито, захотелось совершить нечто доброе и светлое… Давненько с Краевым не происходило подобного. В порыве авторского великодушия он решил оставить герою лазейку из безвыходной ситуации, сразу придумал, как это сделать, и занёс руки над клавиатурой. «Раз пришёл кот, значит, можно и хозяйки дождаться…»

То есть Олег был уже не одинок.

«А свисток и вправду хорош, видимо, в ультразвуковом диапазоне работает. Спасибо, Рубен…»

Под уютное Тишкино урчание работалось необыкновенно здорово, Краев даже не смотрел на часы, только временами косился в сторону от экрана и задавался вопросом, почему он раньше себе кота не завёл.

Вот главная героиня подошла к зеркалу накладывать макияж. Краев же, внезапно усомнившись, задумался — а будет ли она его накладывать-то, — и по зрелом размышлении отправил героиню выкапывать из-за батареи завалившиеся носки… И в это время откуда-то с другой планеты раздался голос, приглушённо взывавший:

— Тиша-а-а! Тишенька! Тихон, скотина!

Олегу понадобилось время, чтобы бросить своих персонажей буквально на одной ноге и с раскрытыми ртами и вернуться из компьютерного зазеркалья в обыденную реальность. И тогда до него дошло, что, во-первых, голос звал сфинкса, устроившегося у него на столе. А во-вторых, это был тот самый голос. Успевший стать для него не чужим и даже в какой-то степени долгожданным.

И точно, ушедший в глубокую медитацию Тишка открыл глаза и уставился на Краева двумя зелёными фарами.

— Ну, попадись ты мне, чучело полосатое, — невнятно пообещал голос.

В наглом взгляде кота возникло явственное сомнение, Краев же, сообразив, что голос слышался вроде бы из-за окна, мигом обогнул стол и схватился за оконную рукоятку. Ему тут же показалось, что рукоятка неминуемо останется у него в руке, а в комнату совершенно точно ворвутся полчища комаров, но какое это имело значение?..

Краев и в окошко выпрыгнуть был готов, если это понадобится.

Рукоятка выдержала. С сухим треском отлетели бумажные полосы, ещё при социализме наклеенные от сквозняков. Краев свесился с подоконника…

Внизу никого не было.

Ушла!

Краев успел решить, что обегать через коридор и лестницу было слишком долго. Женщина, потерявшая кота, успеет свернуть неведомо за какой угол и уйдёт из его жизни навсегда. (При этом здравая мысль о том, что в маленькой Пещёрке вообще-то сложно потерять человека, его счастливо миновала.) Он в самом деле перекинул ногу через подоконник, когда откуда-то слева послышался то ли всхлип, то ли смех, то ли кашель.

Он повернул голову и увидел её на балконе номера-полулюкс, через два окна от себя.

— Здравствуйте ещё раз, — скачала она.

И улыбнулась.

— А Тишка ваш у меня, — сказал Краев и зачем-то пригладил волосы. Наверное, затем же, зачем его героиня то садилась подкрашивать губы, то, обдирая костяшки, тащила из-за горячей батареи облепленные пылью носки, — Заходите, пожалуйста. А то могу принести…

— Сейчас зайду, — сказала Оксана.

Полминуты спустя она стояла у него на пороге.

— Гад усатый, — проговорила она, и от Краева не укрылся её взгляд, мгновенно обшаривший помещение. — Я тебя, значит, зову-зову, а ты здесь… — Её взгляд задержался на экране компьютера. — …У всяких социально опасных личностей в гостях развлекаешься?

Олег понял, что Бог есть. Его автобусная соратница была ему рада, в точности как и он ей. И точно так же не хотела, не умела или не решалась этого показать.

— Краев, — сказал он, постаравшись, чтобы это прозвучало наподобие бессмертного «Бонд. Джеймс Бонд…» — Олег Петрович Краев, потомственный петербуржец. Нахожусь… — он чуть не ляпнул «здесь у вас», но вовремя сообразил, что местная жительница вряд ли бы заселилась в гостиницу, — …в творческой командировке.

— С целью провести семинар «Боевые искусства в спецназе», — усмехнулась гостья и подала маленькую, неожиданно сильную и жёсткую руку. — Оксана Викторовна Варенцова, родом из глубинки. Которой глубже не бывает… — Неожиданно запнулась, на миг задумалась, ещё раз посмотрела на ноутбук и вдруг покраснела: — Краев? Олег Петрович?.. А не вы ли… книгу написали? О Беловодье? «Дверь, к которой потерян ключ»?..

Он воздел палец, дескать, айн момент, вытянул из-под стола сумку, успел мысленно ужаснуться при мысли о мятой нестираной майке, которая вполне могла лежать на самом верху, вытащил один из двух экземпляров, взятых с собой… «Дорогой Оксане Викторовне с самыми добрыми пожеланиями»… Ужас, кошмар, непростительная казёнщина. Куда денешься, подписывание книг выливалось для него в творческие муки покруче тех, что требовала сама книга. Особенно когда хотелось написать человеку что-нибудь такое… особенное…

— Ух ты, — бережно, словно живое существо, приняла книгу Оксана. И, не удержавшись, заглянула внутрь, словно проверяя, на месте ли знакомые строчки. — Вот уж никогда бы не подумала. Особенно сегодня в автобусе…

Краев пожал плечами, поправил очки. Автобусную тему явно надо было закрыть.

— Ага, — сказал он. — Сплошная теория относительности. В Афганистане я стрелял в людей и считался воином-интернационалистом. А здесь могут срок навесить за вооружённого зэка. Всё относительно, смотря кому что надо… Сами-то вы, Оксана, чем занимаетесь? Чует моя душенька, не гладью вышиваете…

— Так, работа с клиентами, — дёрнула плечом Варенцова. Взяла на руки кота и кивнула на компьютерный экран, испещрённый строчками. — Новый роман? Неужели в Пещёрке действие происходит?..

Краев хмыкнул:

— А вы чему удивляетесь?.. Мне с моей тематикой за деталями не на Невский ездить… Вы вот, например, знаете, что здесь, где-то за болотами, по слухам, есть монастырь?..

«По слухам». Оксана мысленно просканировала карту района и подумала о спутниковой съёмке, вроде бы не оставляющей нынче места никаким слухам.

Краев верно истолковал сомнение, промелькнувшее у неё на лице.

— Только не надо мне рассказывать про спутник, с которого всё якобы видно. Вы вот пробовали электронную карту нацелить на дом Билла Гейтса? Да увеличить как следует?.. Я пробовал. Программа сама собой выключается. Вот и здесь вроде того… Нам его не показывают, а он есть. Очень древний. Как положено, возведённый на месте языческого капища, а значит, на месте силы. Кем возведён, когда, а главное, зачем?.. — Тут Краев спохватился и смущённо махнул рукой. — Увлёкся. Извините за словоблудие… Слушайте, а давайте чаю попьём? У меня «Баунти» есть. Только вот заварку забыл…

— А я как раз заваркой запаслась, а на конфеты ума не хватило, — рассмеялась Оксана. — В общем, вы берёте райское наслаждение, я беру кота, и ко мне!

Мысленно она уже разворачивала четвертушку палтуса, дожидавшуюся в холодильнике полулюкса. Это была самая лучшая четвертушка. Та, где божественные хрящики. Их следовало употреблять со сгущенкой, но за неимением таковой и «Баунти» должен был подойти…

Бронированная дверь с деликатным лязганьем пропустила их в полулюкс.

— Мой личный бункер, — фыркнула Варенцова. Спустила Тишку с рук и отправилась наполнять чайник.

Настала очередь Краева осматриваться и делать надлежащие выводы. Чистые полы, на мебели ни пылинки. И в окнах стеклопакеты… Ну да, бункер и есть. Взгляд Краева остановился на дверной щели неплотно прикрытого шкафа, тем более что Тишка, явно недоисследовавший хозяйское обиталище, как раз подошёл именно туда. Одно движение цепкой лапы, и дверца, скрипнув, отошла. Хм… Новенькая, тщательно отглаженная подполковничья парадка. С нарукавным ромбом василькового цвета. Щит, меч, орёл, и можно даже не читать надпись «ФСБ». «А погоны-то у нас кастрированные, экс-полковничьи, с дыркой посередине…»

— Такие вот пироги с котятами, — поймала его взгляд Варенцова. — Завтра еду к начальству, официально представляться… — Она заварила чай, вытащила, словно драгоценность, остатки палтуса. — Ну, всё готово, вперёд!

— А я по званию сержант запаса. Старший, — запоздало отозвался Краев. И, безнадёжно чувствуя себя идиотом, пропел: — «По аллеям тенистого парка с пионером гуляла вдова…»

— Вот именно, вдова, — кивнула Оксана. — Муж с дочкой погибли… уже давно… Ну давайте, присоединяйтесь.

— Эх, — посмотрел ей в глаза Краев, покраснел, отхлебнул горячего жасминового чая. — Я такой дурак. Простите, не хотел.

И тут же, словно в наказание за бестактность, на него начала медленно наползать боль. Некоторое время он пил чай, учился есть палтус со сладкой конфетой и даже о чём-то разговаривал, чувствуя, как из правого виска медленно распространяется нехорошая тяжесть, как из этой тяжести словно бы начинают выпирать острые грани… Буравчики, ножи, зубчатые бутылочные донышки, направленные в мозг… Он как раз придумывал достойный повод откланяться, когда Варенцова заметила его расширившиеся зрачки.

— Что, голова? — понимающе спросила она. — Анальгину дать?

— Не… спасибо… — Краев встал, схватился за край стола, как-то нашёл в себе силы криво улыбнуться. — Вы… не беспокойтесь… всё хорошо…

Света белого не видя, он бодро дошёл до железной двери, вывалился в коридор… До третьей по счёту двери было далеко, точно до Марса. Кто-то говорил ему, что в таком состоянии он был похож на мертвецки пьяного… Не Рубен ли? Почему-то очень важно было вспомнить, кто именно. Он уже понимал, что до своего номера не дойдёт, но организм на автопилоте доковылял до нужной двери. Закрыв её за собой, Краев стёк на пол, точно бесформенная амёба, и решил остаться лежать, но что-то в нём по-прежнему не сдавалось, он приподнялся, в несколько приёмов добрался до своей сумки, выпил зелья, потом выпустил точно в вену одноразовый шприц…

— Спасибо… Тома-джан… — сипло поблагодарил он супругу Рубена, так здорово умевшую делать уколы, и, задыхаясь, окончательно свернулся калачиком на полу. Он знал, что однажды придёт срок и гусевское снадобье уже не подействует. Он давно положил себе этот срок как окончательный и теперь с полным равнодушием прислушивался к себе, ожидая: подействует?.. Или пора стартовать по тропиночке в лес, без лишнего багажа?..

…Подействовало. Не так чтобы скоро, но всё-таки боль начала отступать. Краев даже вспомнил про свой дар, некогда полученный в кяризах Афгана, и кощунственно вознамерился при случае направить его на Оксану… Это была его последняя мысль. Краев то ли отключился, то ли заснул — не суть важно, главное, поплыл по мягким волнам, успев осознать это и благодарно подумать, что гусевское лекарство посулило ему ещё некоторую отсрочку. Жаль было бы отправиться на прогулку в лес именно теперь — так и не успев поговорить ни о чём… с Оксаной…

Наутро, едва только Краев вылез из душа и задумался, продолжить ли брошенную вчера на полуслове работу или, может, сперва сообразить насчёт завтрака, как в дверь постучали, и на пороге возникла гэбистка Оксана во всем великолепии парадной формы. В руке она держала пластиковый мешочек, у ног отчаянно зевал явившийся своим ходом Тихон. Краев понял его без слов: «Спать дайте, гады, дайте спать!»

— Доброе утро, Олег, — улыбнулась Оксана. — Вы уж будьте так добры, присмотрите за этим чудовищем, а то совестно в номере запирать. Вы ведь с ним, помню, поладили… Тут ему на завтрак «Васька» с тунцом, а на обед — с курочкой… ну а к ужину, будем надеяться, я и сама появлюсь. Наружу запросится — просто дверь откроете или окно, дальше он разберётся. Ну всё…

Снова улыбнулась, кивнула и ушла по коридору. Она была умная женщина и не стала спрашивать Краева о самочувствии, но он заметил, какие тревожные поначалу были у неё глаза. Может, всерьёз подумывала номер вскрывать, если вдруг он не отзовётся. И как потом тревога в глазах уступила место радостному облегчению: живой!

Краев проводил её взглядом и, даже не напрягая свой дар, вдруг увидел её одновременно как бы в двух ипостасях. Вот она, грозная и прекрасная, с расчётливой яростью даёт сокрушительный отпор автобусному террористу. И она же — в летней майке и каких-то легкомысленных шортиках — босиком бежит по берегу озера, по белому песку между сушей и водой, прекрасная, солнечная, счастливая…

«Муж с дочкой погибли, — вспомнилось ему. — Уже давно…»

Потом он обратил внимание, что мешочек в его руках никак не соответствовал по объёму и весу двум баночкам кошачьего корма. Олег заглянул внутрь… И точно. Харч в мешочке оказался не только для кота. Там ещё присутствовала банка ряженки местного производства, несколько пакетиков чайной заварки и толстенный бутерброд — между двумя ломтями чёрного хлеба добротные куски жареной курицы, очищенные от костей. Краеву сразу захотелось есть.

— Хорошо быть котом у такой хозяйки, — задумчиво сказал он Тихону и стал собирать неожиданный завтрак, ему и себе. С одной стороны, утренняя прогулка по Пещёрке (которую он было запланировал) ему бы вовсе не помешала, с другой… приятно всё же, когда о тебе так вот заботятся. Почти в постель, можно сказать, несут… И за компьютер, так и простоявший со вчерашнего включённым, без промедления можно засесть…

— Да, брат, — с определённым цинизмом сказал Краев коту. — Для писателя крайний срок — жизненно необходимая штука. Продуктивность работы взлетает на недосягаемую высоту…

Заварив крепкий чай, он неторопливо, со вкусом съел Оксанин бутерброд. Тихон между тем расправился с баночкой «Васьки», несыто походил было вокруг краевских ног, потом уселся и принялся за умывание. «Вот бы пожить немного котом, — собирая крошки, подумал Олег. — Аж завидно иногда…»

Передвинув поудобнее ноутбук, он нырнул в текст и ушёл на самое дно. Время для него остановилось… Он не сразу обратил внимание на мяуканье Тишки и вышел из творческой нирваны, только когда рыжий квартирант начал натурально выражаться матом и всерьёз собрался драть когтями дверь.

— Сейчас, сейчас, — запоздало сообразил Краев. Выпустил, как было велено, кота в коридор, потом всё-таки усомнился и решил пойти следом. Мало ли, всё же кот… маленький зверёк… беспомощный, по большому-то счёту… один-одинёшенек, а город чужой… Злые люди, машины… собаки опять-таки…

Он оказался непростительно тяжёл на подъём. Краев едва успел завязать левую кроссовку, когда в коридоре рявкнуло, громыхнуло, раздались голоса. Причём с явственной доминантой страшного кошачьего рыка.

«Что за чёрт?» — Краев подхватил упавшие с носа очки и как был, с кроссовкой в руках, пулей вылетел в коридор. Было ясно, что кого-то надо спасать, но вот кого? Тишку — или от Тишки?..

Сначала ему показалось, что он узрел привидение. В коридорных сумерках стоял тот прапорщик из Афгана. Господи, как же его звали-то?.. Ваня. Ну конечно. Ваня Наливайко… Всё такой же огромный, широкоплечий и в камуфляжных штанах. Он старался — и не без успеха — перегородить собой коридор, удерживая хлеставшего хвостом Тишку от непосредственного контакта с непроглядно-чёрной тенью, топтавшейся у него за спиной. Белыми у этой тени были только проточина посередине широченного лба, да пятно на груди, да короткие «носочки» на передних лапищах. Не допустить друг до друга котяру и кобелину Наливайко помогал некто бородатый, очень быстрый, вёрткий и… определённо знакомый. Краев поправил съехавшие очки…

— Колян, — вырвалось у него.

— Привет, — отозвался Колька Борода. — Монстра этого не поможешь убрать? А то собачку на улицу не вывести…

— А ну-ка фу! — грозно выдал Краев первое, что явилось на ум. — Тихон, зараза, хватит! — И добавил в порыве вдохновения: — Оксане нажалуюсь!

Хотите верьте, хотите нет, но это подействовало. Кот рявкнул в последний раз, больше для порядка, с достоинством повернулся и проследовал к лестнице.

— Итак, она звалась Оксаной, — задумчиво проговорил Борода.

Краев почему-то сразу почувствовал, что начинает краснеть, словно его в чём уличили. Хорошо, освещение в коридоре было действительно скудное.

— Котов воспитывать надо, — мрачно прогудел великан, и наваждение рассеялось. У прапорщика Вани был тенор для партии кузнеца Вакулы, а здесь присутствовал бас. Краев сощурился и увидел, что «привидение» годилось им с Колькой в отцы. — А то как на собак бочку катить, так все горазды…

Краев едва не начал открещиваться от Тишки, но мгновенно почувствовал себя предателем и сказал совсем другое:

— Извините, пожалуйста. Мы больше не будем…

— Не сердитесь, профессор, — встал на его сторону Борода. — В натуре, на своих! Это же Олег Краев, кореш мой. Ну, привет, брат.

Великан хмыкнул и выпустил из-за спины собачку, которой не давали мирно прогуляться на улицу. Невозмутимый среднеазиат шагнул к Краеву, с интересом обнюхал подставленную ладонь… Пока Олег силился сообразить, чем больше пахло от его руки, котом или курицей, и каковы могли быть последствия, пёс облизнулся, вздохнул и выразительно посмотрел на хозяина. Ну что, мол, гулять-то пойдём?..

— Познакомься, Олег, это профессор Наливайко, Василий Петрович, — с явной гордостью представил своего спутника Коля Борода.

Услышав фамилию, Краеву полагалось бы выронить кроссовку, но он почему-то даже не вздрогнул. Наверное, оттого, что великан просто оказался именно тем, кем должен был оказаться. Вот ведь шуточки шутила война. Там, «за речкой», Олег знал прапорщика Наливайко всего-то минуты. А запомнил, оказывается, до гробовой доски.

Борода уже указывал Василию Петровичу на Краева:

— А это Олег, натуральный живой писатель, вот.

Профессор посмотрел на Краева без интереса.

— Извините, — сказал он. — Не имел чести читать.

— А я вот и ваши работы, и про вас очень даже читал, — обрадовался Краев. — Вы с тем деятелем из Принстона, Мак-Гирсом, по-моему, все основы физики переворачиваете, только это не все ещё осознали… В Интернете было недавно, вроде бы Мак-Гирс опытную установку достраивал… Вы не в курсе, как он, закончил?

— Закончил, — сразу помрачнел Наливайко. — Только лучше бы не заканчивал… Впрочем, об этом… история больно тёмная… — И глянул на Краева с пробудившимся интересом: — А вы сами-то о чём?..

Он не договорил: дверь по соседству открылась, и в коридоре возникла ещё одна борода. На сей раз — рыжая. Её полуголый обладатель был крепок и мускулист и держался соответственно.

— Что за шум, а драки нет? — поинтересовался он зловеще. — Будете продолжать орать, драка будет… — В окна его номера било солнце, коридорное освещение наверняка показалось ему потёмками, но вдруг он решительно изменил тон. — Сержант, ты?.. Во мир-то тесен…

Последняя фраза получилась фальшивой.

— Старлей… — Краев протянул ему руку, крепко пожал и внёс свою лепту во всеобщее представление друг дружке: — Это сослуживец мой. Вместе воевали… в Афгане. Это — Коля Борода, а это — Василий Петрович Наливайко, профессор.

Профессор погладил по голове усевшегося кобеля:

— А это — Шерхан.

— Наливайко? Василий Петрович? — тихо переспросил Песцов. Он пристально глядел на великана, и Краев увидел, как он дёрнул горлом, словно глотая всё ещё коловшийся ком. — Ваня Наливайко… Старший прапорщик… Так похож был на вас… Ну просто один в один… Мы в Афгане вместе…

— Ванька? — Даже при ублюдочной лампочке было заметно, как побледнел Наливайко. Вытащив из кармана портмоне, он достал маленький фотоснимок. — Вот… Мой единственный сын… Как он погиб?

Со снимка улыбался скуластый, наголо бритый парень, которому в самый раз пришлись бы шаровары, сабля и оселедец гоголевского Тараса.

— Как герой. И это не слова, — выговорил Песцов. — Мы попали в засаду, духи били в упор. Из всей группы выжили двое, я, — он снова дёрнул горлом, — и он, — он кивнул на Олега, — Такие вот дела.

— Эх, — глухо охнул Наливайко. — Без погребения… В чужой земле…

— Он, батя, сразу в рай ушёл, прямо на небо, — сказал Краев. — Машина с боеприпасом была. Трёхтонка. Да что мы тут-то стоим, как сироты какие! Пошли ко мне. Помянем тех, кто не вернулся…

— Да нам бы… в общем… ехать надо, — начал неуверенно Наливайко, но Коля Борода решительно постановил:

— Иди, Василий Петрович, иди и даже не думай. Сам в лучшем виде затарюсь. Ну всё, ребята, пока. Посидел бы с вами, да никак, живые сожрут живьём.

— А теперь, ребята, давайте за вас, — налил по второй Василий Петрович, — За то, что живыми остались, за то, что целыми пришли. За то, что есть с кем Ваньку моего помянуть…

Атмосфера в номере царила самая братская. Четвёртая стопочка на столе стояла отдельно, накрытая кусочком хлеба, и казалось, что младший Наливайко сидел где-то рядом, улыбался, слушал их разговор. Одна беда, видеть его мог разве только Шерхан, безмятежно разлёгшийся на линолеуме. Зря ли говорят, что собаки легко видят незримое. Особенно такие вот «четырёхглазые», с рыжими подпалинками бровей.

— Так ты, Олег, значит, писатель, — уточнил Василий Петрович. — И в каком же жанре работаешь?

— Ну… — задумался Краев. Мысль о необходимости жанрового самоопределения до сих пор его как-то не посещала. — Знаете, — сказал он наконец, — по-моему, в литературе, как и у вас в науке, всё самое интересное происходит на стыке направлений. Вы небось, чуть что, и физику готовы припрячь, и химию, и биологию, лишь бы до истины докопаться. Вот и я не о законах жанра думаю, а о том, чтобы читателя за уши не оттащить было. И под это дело ему всякого-разного познавательного сообщить. И про физику, и про химию, и про историю…

— Ох, только про историю нашу лучше не надо бы, — поморщился Наливайко. — Сплошное враньё, а против ветра писать — только начни, в один миг заклюют… Мы вот копаем в местной Долине Смерти… а ты думал, здесь такой нет? Есть, а как же… Короче, насмотрелись, слёзы на глазах. Никто не забыт, ничто не забыто… мать их… Как подумаешь, так даже и хорошо, что Ванька не в землю ушёл, а сразу на небо… Не то вот так же лежал бы, пока государство памятники ставит и слёзы крокодиловы льёт…

— Да нет, Василий Петрович, — помолчав, отозвался Краев. — Экскурсы в прошлое у меня запланированы, но в гораздо более давнее. По преданию, в здешних болотах есть остров, а на нём — святой монастырь. Действительно святой. И не потому, что монастырь, а потому, что место уж очень особенное. Я ведь из-за него сюда и приехал. Библиотеки перекопал, с этнографами говорил… Только разговоры — это одно…

— А ты давай-ка к нам, — внезапно воодушевился Наливайко. И даже пристукнул кулаком по столу, совсем не сильно, чтобы не расшибить хилую гостиничную мебель, но стало очевидно, что кулачищи у немолодого профессора были пудовые. — Мы ж на тех самых болотах как раз и сидим! Люди крутятся опять-таки всякие разные, они тебе что хочешь найдут. Кстати, про друга детства моего слыхал, про Мотю Колыму? Что, не слыхал?.. Ну, Олег, ты даёшь! Да его на каждой пересылке любая собака знает… Не, Шерхан, это не про тебя… Давай, в общем, приезжай… Ладно, ребята. Пойду, в самом деле, Ханька выведу… Спасибо ещё раз за Ваньку моего…

— Ты мою бабу видел? — спросил Песцов Краева, когда за профессором закрылась дверь. — Она на тебя положила глаз, так что смотри, поосторожнее. Такое может…

— Хм, поздравляю, — не понял его Краев. — Только за меня не бойся. И за неё. Как положила, так и…

— Да не про койку речь, сержант, — как-то грустно усмехнулся Песцов. — Уж доподлинно не знаю, кто она, но ты мне поверь… Волшебница, телепат, экстрасенс… Да ещё и с яйцами баба. С такими, что замочит и не моргнёт. Ну так вот. Ей до зарезу нужна какая-то древняя хреновина, которая у тебя есть.

Олег сразу понял, что речь шла о пресловутом нагубнике. Он успел даже представить жеманную красавицу в виде затянутой в чёрное «расхитительницы гробниц», крадущейся в ночи к нему в номер, но промолчал, ожидая продолжения. И продолжение не задержалось.

— Только вся закавыка в том, — продолжал Песцов, — что хреновину эту нельзя ни украсть, ни купить, ни отнять. Можно только получить в виде презента. Чуешь, какая фигня? А я в ней участвовать не желаю…

— Чую, — посмотрел ему в глаза Краев. — Слушай, а совсем послать твою любезную никак не получится? Такие у нее яйца большие?

В глубине души он аплодировал старлею: «Молодец, не гнилой…»

— Да при чём тут яйца, — усмехнулся Песцов. — Отношения у нас, понимаешь. Любовь-морковь. И потом, — он сделал паузу, — я ведь в розыске. Федеральном. Если бы не она, точно бы замели. — Краев непонимающе смотрел на него, и он удивился: — Ты что, блин, сержант, телевизор не смотришь?

— Не-а, не смотрю. — Краев поймал себя на том, что прикидывает, как бы незаметно посмотреть на часы. Оказывается, он с нетерпением ожидал возвращения Оксаны. «Да уж… Этого ещё только не хватало. Да и ей…»

— Так я к чему, сержант, веду, — продолжал Песцов. — Бьянка говорит, у тебя с башкой что-то хреново, кабы совсем не накрыться где-то через полгода. Так вот ты и поставь ей условие, мол, давай, милая, бартер: я тебе хреновину, а ты мне стопроцентное излечение мозгов. И не сомневайся, сержант, не только согласится, но и сумеет. Я бы тебе порассказал, что она у меня на глазах проделывала, так всё равно не поверишь. Хотя сам вроде фантастику сочиняешь.

Говорят, нет ничего хуже, чем у самого края поманить человека надеждой. Несбыточной…

— Ты хочешь сказать, старлей, что она сможет убрать мою опухоль? — развеселился Краев. — Неоперабельную? И метастазы на раз-два повыдергает?.. А не многовато для одной Пещёрки, что и нас с тобой вместе свело, так ещё и хилеры филиппинские… с нашими киллерами под ручку…

— Значит, в чудеса не верим, сказки нам побоку? Так, так, материалист ты наш, — едко усмехнулся Песцов. — А вспомни, как мы водички хлебнули из ручейка, там, под землёй, в кяризах, в Афгане, мать его? Так вот, я с тех пор от пули ухожу легко, в стене дырку пальцем делаю — показать? Да, думаю, и ты, сержант, не лаптем щи хлебаешь, иначе бы с каких фигов заказывали тебя?.. Не конкуренты же, графоманы, им такие деньги во сне не приснятся… Короче, вляпались мы с тобой в одно дерьмо, и потому держаться нам лучше вместе, не то пропадём. Ты мне жизнь в Афгане спас, а я к долгам не привык. Так что…

Он не договорил. В дверь деловито постучали, и тут же с лёгким щелчком раскрылся запертый вроде бы замок.

— Можно? — В номер вошла Бьянка. — Пардон, что нарушаю ваше строгое мужское общество, но, дорогой, — тут она влажно глянула на Песцова, — пора и честь знать. У нас медовый месяц, а я вся в небрежении… — И вздохнула: — Что к золотой свадьбе-то будет?

— Познакомься, милая, это Олег, — показал Песцов на Краева. — Мы служили вместе.

— Ах да, как же, как же, наслышана, — Бьянка подошла, улыбнулась, протянула холёную руку, — Очень, очень приятно. Эльвира.

Краев не удержался от мысли, что имя «Эльвира», пускай и фальшивое, очень ей подходило. Да уж, не Маша-Наташа.

— Мне тоже, — соврал он и повернулся к Песцову. — Ну что, брат, ступай. Ещё поговорим.

— Непременно, — усмехнулась Бьянка. — Поговорить действительно ещё придётся. Нам всем…

Когда за ними закрылась дверь, Краев задумался, начал машинально искать сигареты, потом вспомнил про кота и в запоздалом ужасе устремился на улицу.

В райцентре бушевало торопливое северное лето. Краев тут же вдохнул тополиную пушинку, закашлялся и начал судорожно оглядываться. Ну скажите вот, люди добрые, где, под каким кустом, на какой помойке искать гада Тихона?.. Стоило представить расстроенное лицо Оксаны, вообразить её отчаяние и беспокойство — и Олег ощутил готовность повторить вчерашний марш-бросок, только бы разыскать хвостатого проходимца. Как ни крути, сволочь Тишка, похоже, был у неё единственным по-настоящему близким существом.

«Ну и сразу надо было его на шлейку сажать, — зло подумал Краев, сам не зная, к кому обращается, к безответственной котовладелице или к себе самому. — Где я его теперь ей найду? А и найду, хрен поймаю, если сам в руки не дастся. Это же не кот, а тигр саблезубый…»

С горя Краев зашёл в магазин, на двери которого красовалось жёлто-зелёное воззвание какой-то «Церкви Трясины Судьбы», оглядел прилавки и купил — нет, не шлейку, а чёрный хлеб, полукопчёную местную колбасу и коробку томатного сока. А стоило выйти, как по ушам резанул истошный кошачий вой, причем на два голоса. Ещё секунда, и из кустов опрометью вылетел большой белый кот — уши прижаты, морда в крови. За ним молча несся разъярённый Тихон. Пасть презрительно оскалена, злющие глаза так и горят… Он без особого труда догнал оппонента, вцепился в холку, повалил… Прохожие оглядывались, кивали, делали комментарии.

Перейдя в партер, зверюги сплелись в клубок, облаком полетела в стороны белая шерсть, и Краев даже задумался, какого рода пушинку ему довелось только что проглотить. Не требовалось быть знатоком кошачьей иерархии, чтобы понять: происходила смена городской власти. Всё кончилось очень быстро. Белые, отчаянно хромая, убрались на помойку, а красные, то бишь рыжий узурпатор, принялись аннексировать новые территории. Тихон решительно пометил поребрик у магазина, нагло задрал хвост и с видом завоевателя направился к гостинице, рыжий и целеустремлённый, как непобедимый Чингисхан. Краев послушно двинулся следом, жалея, что не купил в магазине поганцу что-нибудь персонально вкусное. Ну ничего, от колбаски небось не откажется…


Варенцова. Официальное представление

Как же она ненавидела эти туфли-лодочки, надеваемые с парадной формой!.. То ли дело кроссовки, берцы или сапоги, в них хоть двигаться по-людски можно. А лодочки — тьфу, паркеты только топтать… Увы, тот, кто разрабатывал эту самую парадную форму, явно имел свои взгляды на женское обаяние, а вот о том, что женщине в ней не в витрине манекеном стоять, думал менее всего. Мозгов, наверное, не хватило.

…Видавшая виды «Нива» с безупречной пунктуальностью подкатила к входу в гостиницу.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — Варенцова уселась, захлопнула дверь, расстегнула тяжёлый парадный китель. — А жарко сегодня! Как бы нам в грозу не попасть…

Китель был действительно тяжёлый — от наград, причём далеко не юбилейных. С некоторых пор они казались Оксане веригами.

— Я вот смотрю на вас и думаю, — поздоровавшись, проговорил Забелин, и она поняла, что «вериги» от его внимания не ускользнули. — Не моё дело, конечно, но что же надо было сотворить такого, чтобы из полковников да на капитанскую должность, да в наши болота?.. Неужели Смольный хотели взорвать?

— Не-а, Сосновоборскую АЭС. Новогодней петардой, — кривовато улыбнулась Варенцова. — На самом деле всё как у всех: горячность, невыдержанность и дурные гены. Как водится, вначале сделала, потом подумала. Нет бы наоборот…

Забелин кивнул, объехал пьяненького велосипедиста, вихлявшего но дороге, и философски проговорил:

— Это он с утра пораньше так набрался или со вчерашнего ещё не отошел?

«Нива» между тем проскочила знакомую бензоколонку, свёрнутый набекрень указатель…

— Ну вот, Оксана Викторовна, это всё зона нашей ответственности, вернее, зоны. Верстах в пяти на запад — «Трёха», «Прокурорка», малехо на восток «Девятка», потом «Строгач»…

— «Ведь там — сплошные лагеря, а в них — убийцы…» — вполголоса поддержала Оксана.

— Именно. Чуток южнее «Двойка», с ней рядом «Чирик» общего режима, при нём колония-поселение. И всё, аут. Дальше цивилизация кончается и начинается топь. В тайге, говорят, медведь прокурор, а что там в болотах деется, один Господь знает. А может, и вовсе чёрт…

Странно, но, произнося последнюю фразу, Забелин понизил голос, и Варенцова сразу вспомнила об иконах.

— Я смотрела по карте, болота действительно гигантские, пол-Европы утопить можно, — сказала она. — Но… вообще-то ведь есть, наверное, гати… какие-то дороги, проверенные места… Вертолёты, опять же, экранопланы всякие… И зимой небось замерзает…

— Наши бы желания да соответствовали нашим возможностям, — усмехнулся Забелин. — У вертолётчиков лётный час знаете сколько стоит? А потом не так тут всё просто, взял и полетел. Года два тому назад пробовали некоторые — на Ка-пятидесятом, с ума сойти. Так их «Акула» и нырнула с концами, никаких следов не нашли, хотя искали с собаками, а псари были из Москвы. Чёрная история, в общем. Что же касается зимы, то болота эти Морозко не по зубам — никогда не замерзают. Фашисты в Отечественную как уж рвались, причём именно о зиме — и с танками, и с самолётами, и с пушками, и со спецкомандами… И где сейчас все эти танки и пушки? На дне… Это я к тому, что, конечно, кто-то знает тропинки. Но кто знает, тот много не говорит… Опа!..

Грейдер в этом месте делал крутой поворот, и Забелину пришлось затормозить так, что Оксану ощутимо мотнуло вперёд, а когда она вскинула глаза, то вмиг приросла к сиденью. На нустынной дороге перед машиной стоял дикий кабан.

Оксана непроизвольно вцепилась в ремень безопасности и поймала себя на том, что прикидывает: перевернёт это чудище полуторатонную «Ниву» или не перевернёт?..

Светлая, точно выбеленная солнцем щетина, маленькие глазки, громадные загнутые клыки… Если бы за поворотом обнаружился террорист с базукой в руках, Варенцова испугалась бы меньше. Она обратила внимание на движение Забелина, только когда рядом хлопнула дверца. Оказывается, её начальник успел выбраться из машины и уже шёл навстречу кабану, точно Дерсу Узала — к тигру, встреченному в дальневосточной тайге. Подсознательно она ждала от начальника шаманско-охотничьих увещеваний в адрес опасного зверя, но ситуация разрешилась гораздо прозаичней и проще.

Остановившись на расстоянии, которое Оксана про себя квалифицировала как критическое, Забелин вдруг погрозил вепрю пальцем и принялся за что-то строго ему выговаривать. Даже назидательно указал себе за плечо, туда, где в «Ниве» сидела безмолвная пассажирка… Что именно он говорил, Оксана слышала плоховато — стёкла в машине были подняты из-за пыли, — но вид у кабана сделался определённо пристыженный. Вот он подался вперёд, ткнулся розовым, неожиданно трогательным пятачком Забелину в руку — и, развернувшись, исчез в придорожных кустах.

— Ну, Николай Ильич… ну вы и даёте, — сказала Оксана вернувшемуся подполковнику и услышала в собственном голосе дрожь. Её распирало жгучее любопытство, но Забелин только хмыкнул — дескать, ерунда! — и не стал ничего объяснять.

«Кто знает, тот много не говорит…» — эхом отдалось у неё в голове…

Сверток к обители госбезопасности оказался самый что ни есть неприметный, то-то Оксана вчера его и проскочила, совершенно не заметив. Но за поворотом обнаружился шлагбаум, а за ним — полоска идеального асфальта, выводившая к маленькому, очень чистому городку.

Местное УФСБ размещалось в старинной, сразу чувствуется, буржуйской усадьбе: эркер, лепнина, балконы, на крыльце — традиционные львы с мячиками под лапой.

«Так вот куда их спёрли из парка Победы… — не удержалась Оксана. — А может, учитывая старину, их как раз отсюда национализировали?..»

Зато внутри всё было просто и деловито. Вахта, турникет, прапорщик с васильковым околышем, мраморная лестница. Длинный коридор, по ходу которого Оксана успела со свежей силой возненавидеть свои туфли. Дверь, предбанник с молодцеватым капитаном и, наконец, святая святых — кабинет главнокомандующего. Просторный, на удивление здорово отреставрированный. Что в этой комнате было в буржуйские времена, оставалось только гадать. Может, спиритические сеансы устраивали, может, нюхали кокаин…

— Здравия желаю, товарищ полковник, — щелкнула проклятыми лодочками Варенцова. — Представляюсь по случаю вступления в должность…

Хотела было уточнить — капитанскую, но не стала, никто не виноват в том, что она выпорола судью, а сейчас тихо радуется кондиционеру. В тяжеленном кителе и чёрных, в крупную сетку чулках. А что ещё прикажете к дурацким лодочкам надевать?..

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался с прибывшими Зеленцов, сдержанно кивнул, глянул Варенцовой на погоны, вздохнул. — Что ж, с прибытием. Осматривайтесь, обживайтесь, включайтесь в работу, а мы, — посмотрел он на Забелина, — всегда поможем, поддержим, подсобим. Верно, Николай Ильич?

— Так точно, товарищ полковник, — поддержал Забелин. — У нас тут принято в случае чего руку протягивать, а не ногу подставлять. Коллектив проверенный, дружный…

Зеленцов кивнул и вдруг как-то по-фронтовому спросил:

— Вы кушали уже? У нас сегодня в столовой ботвинья. Без раковых шеек, конечно, но со льдом. Рекомендую.

Полковник, чувствуется, был дядька без особой харизмы, зато надёжный. Достаточно умный, чтобы сидеть на попе ровно и ждать первой генеральской звезды, держась подальше от подробностей и коллизий. Ну, прислали экс-полковницу трудиться капитаном, значит, быть по сему. Посмотрим, как будет пахать, а всё прочее — не наше дело.

— Спасибо, Михаил Фомич, мы, пожалуй, у Колякина пообедаем, — вежливо отказался Забелин. — Во-первых, по пути, а во-вторых…

— Ну само собой, где уж нам тягаться с Колякиным, — улыбнулся Зеленцов и отпустил подчинённых. — Ладно, товарищи, ступайте, пополняйте калории. Завидую…

Вот так. Два часа в лодочках ради двух минут у начальства.

— Колякин, Колякин, что-то очень знакомое, ~ задумалась Оксана, идя обратно по длинному коридору. — Уж не тот ли это эмвэдэшник из автобуса? Зэки, по-моему, души в нём не чают…

— Он самый, — ухмыльнулся Забелин. — Колякин — замначальника «Трёхи», а по совместительству — великий хозяйственник. Такие свинарники у себя в зоне завёл — любо-дорого посмотреть. Беркширская порода, слышали про такую? Хряков племенных продаёт аж за границу, тушёнку делает, кур коптит, зэки расконвойные у него шастают по лесам да не только грибы с ягодами, ещё и чагу берёзовую для больницы промышляют. Онкологическое отделение у нас, знаете, сильное…

«Ага, — мысленно кивнула Оксана. — В Сыктывкаре и прочих местах, куда якобы ничего не долетало с Новой Земли, тоже, говорят… сильные…»


Варенцова. «Вечерний звон»

Майорское заведение, называвшееся «Вечерний звон», стояло чуть в сторонке от трассы, но подъездная дорожка с грейдера туда вела опять же культурная, отменно заасфальтированная и даже обставленная по сторонам фонариками на солнечных батарейках. Сам ресторанчик оказался мастерски стилизован под лагерный барак. Унылое непотребство было продумано до самых мелочей, даже обишрную парковку заботливо обнесли колючкой. Кстати, тачек на парковке, невзирая на дневное время, стояло предостаточно, да каких!

— Сливки общества, — вылезая из «Нивы», прокомментировал Забелин. — Вон «Лексус» зама по строительству, вон «Мерс» нашего местного финансового бога, вон сотый «Крюзер» Паши Долгоноса, а напротив него — «Мазда» Севы Тянитолкая. Кое-кто у нас тут, смотрю, ностальгией страдает…

Варенцова уже рассматривала надпись на фасаде, крупную, с подсветкой: «Эх, дайте в детство обратный билет — я сполна уплатил за свободу».

Каторжанский колорит внутри оказался и вовсе ядрёным. Прели в будённовках и шинелях с «разговорами» стилизованные под чоновцев вышибалы, халдеи прикидывались офицерами НКВД, из динамиков мягко наплывал задушевный баритон: «Владимирский централ, зла немерено…»

Забелина здесь явно знали, большинство посетителей при виде его отворачивались, некоторые, впрочем, кивали. На Варенцову же принялись пялиться во все глаза, да так, что она в тысячный раз прокляла чёртовы чулки и не менее чёртовы туфли. На боевые ордена, что характерно, ни одна сволочь не посмотрела.

— Добрый день, Николай Ильич, целую ручки, товарищ подполковник, — подскочил мэтр в чине комиссара госбезопасности, отдал полупоклон. — Куда прикажете? В общий режим, в ПКТ, в одиночку?

— В одиночку, погутарить надо, — коротко велел ему Забелин и тут же был препровождён с Варенцовой в кабинет.

На вопрос, где «сам», мэтр ответил уклончиво, дескать, с утра пораньше уехамши, толком не позавтракамши, по особо важным, надо думать, делам. Когда будут, не сказали. Но будут точно…

— Ладно, мы подождём, — кивнул Забелин. — Квасу принеси, любезный, дама пить хочет.

Квас принесли трёх видов. Брусничный, с можжевельником и ещё с хреном. Кто говорит, что в жару лучше всего пить горячий зелёный чай, тот ни разу не пробовал подобных нектаров. За квасом последовали грибочки «Групповой побег», салат из свежих помидоров с мёдом «Гоп-стоп», сборная овощная закуска «Ваши не пляшут» и сложный рыбно-заливной набор «С мухой». К моменту, когда появилась «Похлёбка по-каторжански», Оксана всерьёз задумалась о своей физической форме. Кросс с привычным отягощением ей тут устроить ещё ни разу не удалось, зато — сплошные застолья.

Калякин появился, когда доедали «Амнистию» — томлёную с грибами парную поросятину.

— Жутко извиняюсь, — оценивающе глянул он. — К начальству вызывали, к высокому, к генералу, на ковёр. Врагу не пожелаешь. Вернее, как раз и пожелаешь — врагу-то…

Он, конечно, признал Оксану ещё с порога, и на красной физиономии читалось напряжение пополам с изумлением. Как он полагал — тщательно скрываемым.

— Знакомьтесь, майор, это подполковник Варенцова, — сказал Забелин. — Отныне будете под её крылом… Дай Бог, чтоб не под колпаком.

— А… ну как же, как же… — изобразил радость Колякин. — Я ещё вчера в автобусе понял, что товарищ Варенцова из наших… Как вы, товарищ подполковник, зэка-то того! И в дых, и в печень, и в нюх… И котик у вас замечательный… Прямо волкодав, только кошачьей породы…

Воркуя таким образом, он успел долить Оксане кваску, подложить ещё кусок свининки Забелину и доверительно — чай, все старшие офицеры, —  приступить к рассказу о своей беде.

— Товарищ генерал-то прямо рвут и мечут, мечут и рвут. Негра этого им непременно поймай. Не поймаешь, говорит, чёрного, так вот я тебе, то есть мне, как есть и устрою чёрную жизнь. Закрою всё — кабак, свиноферму, коптильню, и самого, то есть опять же меня, лет на десять… Хватит нам, говорит, чеченцев с китайцами, негров по лесам только и не хватало…

— А что за такой негр там особенный? — со вкусом разжевал хрящик Забелин. — В «корках»-то что сказано?

— Сейчас, минуточку, момент. — Колякин вытащил блокнотик, перелистнул. — Зовут Мгиви, фамилии как таковой нет, родовое имя Батунга-Бурум, сын главного вождя племени атси, республики Серебряный Берег. Год рождения неизвестен, поскольку это родовая тайна, охраняемая духами. В шестьдесят пятом прибыл на учёбу в институт имени Патриса Лумумбы и в том же году получил срок по статье двести шесть — хулиганство. В мае шестьдесят седьмого вышел по УДО, а уже в январе следующего года опять сел. За нанесение тяжких телесных. Избил лопатой гражданина США, вероятно, на почве расовых антагонизмов. В восьмидесятом вышел по амнистии, женился, правда неудачно, а в восемьдесят втором снова сел, на сей раз за избиение сожителя жены… Итак, — Колякин вздохнул, — на зоне у этого Мгиви Бурума словно мёдом намазано. Причём зоны именно наши, смотрите, в девяносто восьмом году его было депортировали на родину, так ведь нет, вернулся, сволочь, обворовал ларёк и опять сел… Впрочем, на зоне он жил всегда неплохо, в почёте, в авторитете, в довольстве, а всё благодаря виртуозной, видимо, шулерской игре в карты. Про него говорили, будто он мысли читает…

Варенцова старательно поддевала вилкой скользкий грибок. Грибок не давался, а вилку она терпеть не могла, во всех случаях предпочитая ей ложку. Да кто вообще сказал, будто есть с помощью вилки, этого позднего западного заимствования, совершенно не подходящего к блюдам русской кухни, «культурно», а пользоваться исконной ложкой — «некультурно»?

— Сколько же лет этому Мгиви? — спросила она, плюнув в отчаянии на «культуру» и загоняя грибок в ловушку с помощью куска хлеба. — По идее, должно быть не менее шестидесяти, а на вид не дашь тридцати. Прямо реклама ходячая наших зон. Как оздоровительного курорта…

— Ну, это не факт, — рассудительно заметил Забелин. — Может, тут что-то из той же серии, как все японцы европейцу на одно лицо. И наоборот… Родственники у этого негра за границей где-нибудь есть?

— А как же, родни хоть отбавляй. — Колякин кивнул. — Что любопытно — очень нехилой. Папа Мгиви — помощник президента республики, дед — министр культуры, дядя по матери — шеф госбезопасности. Кстати, есть ещё братец-близнец по имени Мгави, так вот его дед-колдун, тот, который теперь министр культуры, проклял, отлучил от дома, лишил родового имени и выгнал из страны. Ещё давно, говорят. Так что пришлось бедняге искать приют у папы Дювалье на Гаити. Вроде бы в тонтон-макутах служил. А после двухтысячного следы вообще затерялись…

— Дед-колдун, министр культуры, — проговорила Варенцова, прислушиваясь к вкусу снетка, восхитительно таявшего во рту. Здешние магазины на предмет рыбы она обследовать ещё не успела, а из Питера небось вкусненького не скоро пришлют… — Мгиви, если я поняла, у нас вроде как в дедушку удался. Зэки в автобусе какие-то его подвиги перечисляли. Экстрасенсорные. Глаза кому-то вроде отвёл…

Честно говоря, ей было глубоко плевать на беглого негра. Хотелось снять чёртовы лодочки, явственно сулившие в самом скором времени варикоз, отмочить гудящие ноги в ванне и залечь на диван. И чтоб Тихон к боку прижался…

А ещё, вот что странно, ей очень хотелось увидеть Краева. «Наверное, — усмехнулась она про себя, — акклиматизация никак не пройдёт. На чужой сторонушке рад своей воронушке…»

— Отвёл или нет, но побег очень странный. — Колякин помрачнел. — Утром, прямо через вахту. Причём охрана не видела и не помнит. А караульный на вышке показал, будто наблюдал здоровущих чёрных крыс, топавших правильной колонной. Пять хвостов… к вахте… И потом вот ещё что интересно. — Колякин снял фуражку, повертел, зачем-то заглянул внутрь, надел, старательно совместил линию носа и кокарды. — Существует агентурная разработка, из которой следует, что Мгиви при разговоре с корешем, вором в законе Мотей Колымой, однажды сказал примерно следующее: на мне, мол, страшное заклятие висит, должен я отсидеть двадцать лет на самых жестоких зонах. Тогда заклятие спадёт и мне откроется тайна всех тайн. Правда, во время разговора они глушили брагу, которую бодяжат в огнетушителе из карамели…

— Да, похоже, выпито было изрядно, — глянул на часы Забелин. — Вот и нам бы чайку на дорожку да и в путь. Волков ноги кормят.

Тут Оксана прониклась к нему почти родственным чувством, поняв, что ему до блудного сына Африки тоже было конкретно фиолетово. Своих забот полон рот…

— Чайку? Сделаем мигом. — Майор исчез и тут же возвратился в сопровождении официанта, державшего электрический самовар. Сам Колякин нёс явно увесистый, оранжевого пластика пакет. — Вот, для котика вашего, — с чувством сказал он. — Печёночка телячья. Парная…

— Спасибо, — не побрезговала искренним подарком Оксана…


Варенцова. Не буди лихо…

Когда принесли счёт, платить по которому, учитывая съеденное и выпитое, оказалось легко, приятно и даже смешно, Колякин вовсе показался ей вполне достойным человеком, отличным командиром, надёжей и опорой конвойной службы. Такому не грех помочь, ободрить, поддержать по мере сил словом и делом.

— Да, майор, думаю, мы сработаемся, — сказала на прощание Варенцова, с одобрением кивнула и в сопровождении Забелина вышла на свежий воздух. И сразу услышала визг тормозов — это лихо, с понтом, по-пацански остановилось возле входа авто. Плевать, что корейское и, по сути, бюджетное, зато сразу чувствуется — от правильных пацанов: с тонированными в ноль стёклами, с погремушками обвеса, с нестандартными покрышками, с великолепием литья. На капоте скалил зубы недовольный жизнью тигр — не аэрографированный, всего лишь плёночный, но зато страшный — аж жуть.[2] В целом машина напоминала дешёвый леденец, завёрнутый в яркий фантик.

— Земеля, отвали, мы ненадолго, — веско послал водитель сунувшегося было парковщика. Вылез из машины, лихо подмигнул попутчику, разминающему ноги на газоне.

— Ну, корень, и Ташкент. Сейчас мы с тобой пивка холодненького…

Оба, что водитель, что пассажир, были прикинуты в чёрную кожу, жара там, не жара. Не столько крутые, как на понтах, не столько блатные, как голодные.

«Ну и шелупонь», — скривилась Оксана, гадливо прищурила глаза и направилась было к забелинской «Ниве», но тут «шелупонь» заинтересовалась бомжом, тихо пробиравшимся через стоянку.

— А ну-ка, чмошник, стоять, — ощерился рулевой. — Живо озадачился, упёрся рогом и протёр все стёкла моей ласточки. Если хочешь оставаться таким же красивым и здоровым… Ну всё, в пахоту, время пошло!

Оксана невольно вспомнила совсем другого бомжа, ошивавшегося во дворе её питерского дома (напомним, сугубо ведомственного). Тот при виде подъехавшего автомобиля немедленно бросался протирать номера, думая таким образом заработать на пиво; беда была в том, что номера при «протирке» грязным рукавом нещадно царапались. Соответственно, контингент, состоявший из офицеров «компетентных органов», шарахался, ругался и спешил сунуть дворовому террористу десятку, только чтобы он близко к машине не подходил.

Здесь, похоже, ситуация складывалась принципиально иная.

— А чего их тереть-то, милай, — поднял голову бомж, и его интонации вдруг показались Оксане смутно знакомыми. — Чёрного кобеля не отмоешь добела. Все одно в машине у тебя будет темно, как в жопе у мавра. Не ведаешь, милый, куда рулишь…

— Что? — Рулевой страшно выругался и схватил бомжа за ватник на груди. — А ну, козёл, живо в пахоту! Ты, пидор, гребень, парашник, ложкомойник, дятел, сука, грёбаный чушок…[3]

Оксана, даром что была в форме, даже не вспомнила о присутствии рядом своего прямого начальства. Ну забывала она в таких случаях спрашивать разрешения — ругайте, наказывайте, подошла и с ходу вмазала носком туфли-лодочки водителю по ноге. Чуть пониже икры, аккурат в нервный узел. Тут же приласкала ладонью в почку, двинула коленом в бедро и от всей души, с каким-то зверским наслаждением засадила кулаком в печень. И кто говорит, будто женщина неспособна отправить мужчину в аут по причине невозможности нанести достаточно сильный удар, тот просто не стоял никогда под подобным ударом. «Правильный пацан» охнул, захрипел, ёкнул внутренними органами и, забыв про бомжа, начал укладываться на землю.

Однако упасть ему не дали. Сильные руки (на сей раз — мужские) схватили за воротник, и громкий голос рявкнул:

— Фамилия?

Это вмешался в происходившее подполковник Забелин. Тоже не постеснявшийся ни формы, ни присутствия подчинённой.

— Сучков мне фамилия, — всхлипнул рулевой, — а ему, — он указал на стоявшего столбом пассажира, — Засухин. Дяденька… — умоляюще посмотрел он на Забелина. — Тётенька… — Это уже относилось к Варенцовой. — Простите! Отпустите! Я к братану на свиданку еду, весь на нервяке, вот и не совладал с натурой, не сдюжил, каюсь… Простите, дяденька, ошибка вышла…

Да, прав был классик: битие определяет сознание. А если при этом присутствует ещё и васильковый цвет, воспитательный процесс поднимается на небывалую высоту. Наивному Макаренко и не снилось…

— Документы! — велел Забелин. Взял, посмотрел, с неохотой вернул. — Так, значит, говоришь, к брату? На свиданку?

И Оксана начала понимать, отчего его так кротко слушался встреченный давеча вепрь.

— Так точно, дяденька, к брату, — часто закивал рулевой. — К молочному. К Федьке… Он теперь на расконвое, за хорошее поведение. Дяденька, отпусти, мы детдомовские, с Припяти. Без папы-мамы росли. Недоедали. Недопивали…

Он сиротски всхлипнул, дёрнул головой, а будучи отпущен с миром — поковылял к машине, держась за печень и подволакивая ногу, но со всей возможной скоростью. Вот они с пассажиром забились в салон, хлопнули дверцы, вгрызлись в дорогу колёса…

— Клоуны, — посмотрел им вслед Забелин, кашлянул и повернулся к бомжу: — Ну что, цел? Жить будешь?

«Мама дорогая, — мысленно ахнула Оксана. Это был он! Тот самый бомж, что лет пять назад одарил её книгой Краева про Беловодье. — Господи, как он сюда-то попал? Или… или он всегда тут и жил, а „попала“ как раз таки я?..»

— Да что мне станется, — усмехнулся тот, почёсывая скулу. — А вот за державу обидно. Ездють тут всякие, хватают за грудя, оскорбляют честных граждан уголовными словами… А ведь сами-то убогие и не видят ни зги…[4] — Тут он солнечно улыбнулся Варенцовой. — А тебе, желанная, за заботу да за участие низкий поклон.

Что-то в его манере было от скомороха. Ни за что не разберёшь, где дурачится, где всерьёз говорит.

— Тебе вообще-то куда? — спросил Забелин и глянул на часы. — А то можем и подвезти…

Оксана поняла, что эти двое были знакомы. И знакомы хорошо.

— Спасибо, мне недалече… — начал потихоньку пятиться бомж. — Ты сам-то не забудь смотри: скоро грянет. Так что не стой под стрелой…

— Кто это, товарищ подполковник? — подходя к «Ниве», самым невинным тоном спросила Варенцова. — Весьма колоритная личность!

— Колоритная, да ещё какая… — Забелин вытащил ключи и принялся ковырять упрямый замок. — Это наша достопримечательность, странник Никита, местный блаженный. — «Нива» наконец открылась, и Забелин запустил мотор. — Ходит себе потихоньку, да и ладно. Мужик не вредный… А погодка-то и впрямь к дождю! Не зря с утра парило…

Оксана поняла, что подполковник недоговаривал. Может, это была ещё одна загадка, с которой ей предстояло разобраться самой.

— А кто он вообще-то? — тактично надавила она. — Документы у него какие-нибудь есть? Может, он немецкий шпион? Или английский?

— Да нет, он скорее из Моссада, — рассмеялся Забелин. — Если серьёзно, то он вроде бы бывший партизан, то ли тяжело раненный, то ли контуженный… Теперь вот и лечит, и заклинает, и предсказывает судьбу. Здорово, кстати, предсказывает. Сам я, впрочем, не сталкивался…

«Ну точно темнит, — решила Оксана. — Или, может, у меня форма допуска не та?»

«Нива» между тем вырулила с парковки, миновала асфальт и покатила по грейдеру. Оксана помимо воли снова залюбовалась на могучие ели.

— «Нет безобразья в природе…» — глядя в окно, тихо процитировала она Некрасова и добавила: — Кроме человека… Ого! Николай Ильич, вот это да!..

Справа от дороги раскорячилась перелетевшая кювет иномарка с наглухо затонированными стёклами. Грозный тигр на капоте сморщился в жалкой гримасе — машина, упорхнувшая с крутого гравийного поворота, влепилась в необъятную сосну и, похоже, не нанесла ей особого ущерба. Господин Сучков с пассажиром находились тут же. Оба размахивали руками, как видно делясь впечатлениями. Обтрюханные, окровавленные, облёванные, но живые. Если считать «згу» тропинкой, получалось, что блаженный был прав: её-то они и не разглядели.

— Вот так, не буди лихо, пока оно тихо, — вытащил мобильник Забелин, принялся набирать «скорую» и дорожных ментов. — Да и вообще думать надо, прежде чем мести языком. А то — парашник, ложкомойник, гребень… Ишь, разбежались!

Варенцова не ответила —  и так всё было ясно. С блаженным Никитой не стоило портить отношения. Да она, в общем, и не собиралась…

На дальних подступах к городу по обочинам вдруг судорожно затрепетали ели, небо резко потемнело, и разом, словно из ведра, пошёл дождь — по крыше «Нивы» забарабанило, словно горохом. По грейдеру шустро покатились мутные ручейки.

— Ну вот, как всегда вовремя… — Забелин аккуратно затормозил, постаравшись спрятаться под деревья. Хотел уже было заглушить двигатель, но потом будто вспомнил о чём-то, огляделся, передвинул машину на десяток метров вперёд, окончательно выключил зажигание и нарочито бодро подмигнул: — Ну, Оксана Викторовна, держитесь, сейчас начнётся.

В негромком голосе слышалось определённое беспокойство и что-то типа чувства гордости — мол, знай наших.

И тогда действительно началось. Ураган «Катрина»,[5] немножко недоработавши за океаном, явно решил отыграться на скромной российской Пещёрке. Тучи легли «Ниве» на самую крышу, ветер ударил по машине водяными бичами, и жутко, на всю вселенную разразился гром. Раз, другой, третий… Пятый, десятый…

— Ну даёт Илья-пророк… — непроизвольно втянул голову в плечи Забелин, сглотнул и сделал какое-то движение рукой, словно хотел перекреститься, но постеснялся. — А, Оксана Викторовна?

— Ага, даёт, — кивнула Оксана, не отрывая глаз от сполохов в небе. Гроза ей всю жизнь мало того что нравилась — ещё и снилась временами, и это были очень светлые сны. — Николай Ильич, а они правда в одно место бьют или мне кажется?..

Исполинские огненные разряды в самом деле с завидным постоянством расчерчивали небо где-то на западе.

— А чёрт его знает, — пожал плечами Забелин. — Я же вам говорил про болота. У нас тут и не такое бывает…

В это время позади машины глухо охнуло, затрещало, застонало и начало рушиться. Оксана обернулась и увидела, как падает огромная ель, вывернутая с корнями. Словно силясь удержаться, обречённое дерево обняло лапами давно отключённый столб электропередачи… Вес оказался непомерным для убогого человеческого изделия — подались бетонные опоры, лопнула проржавевшая проволока… И всё вместе рухнуло наземь.

Точно туда, где Забелин первоначально остановил было «Ниву»…

В такие моменты глаз почему-то выхватывает самые незначительные детали, и Оксана увидела табличку, привинченную к столбу. «Не влезай — убьет», — гласила надпись, ещё различимая среди рыжих потёков. Чуть выше были нарисованы череп и молния, очень похожая на изломанную стрелу. Уж не на ту ли самую, под которую блаженный советовал не вставать…

Ещё минута — и гроза стремительно унеслась. Выглянуло солнце, на северо-восточном краю неба встала широкая, поразительно яркая радуга. Причём Варенцова могла бы поклясться, что одним концом она упиралась в землю именно там, куда ещё минуту назад хлестали молнии.

«Нива» послушно завелась и покатила по грейдеру…


Варенцова. Принц на белом коне

Непосредственные служебные реалии скорее порадовали, нежели огорчили. Отдел располагался в здании УВД, то есть в двух шагах от гостиницы, парни-опера были вроде без претензий, в основном молодёжь, кое-кто в звании прапорщика. Оксану познакомили с народом, дали ключ от сейфа, показали письменный стол, и майор Быстров, заместитель Забелина, начал вводить Варенцову в курс дела. Вот тут её ждало огорчение. Быстров путался в трёх ёлках, перескакивал с одного на другое, влезал в подробности, не обрисовав целого. Наверное, он был честным и хорошим работником, но вот что касается изложения своих мыслей, этим талантом Господь его явно обнёс. Послушав майора минут пять, Оксана неожиданно почувствовала, что хочет видеть Краева. И не просто хочет, а очень и очень!

«Вот уж у кого и с полётом мысли всё нормально, и со словарным запасом…»

Нахмурившись, она честно попыталась вникнуть в ахинею Быстрова, прекрасно понимая, что с гораздо большим успехом разберётся во всём сама, чуть погодя. Краев… Болота, гроза, Илья-пророк, Беловодье… Сколько лет в её жизни всё было хорошо, спокойно и тихо, привычно-размеренно, а тут… В провинциальной гостинице, на старости лет!

Оксана мысленно обозвала себя дурой. И, обрадовавшись завершению первого рабочего дня, отправилась через площадь — в свой бронированный полулюкс.

Холодный душ, жёсткая махровая простыня… «Господи, хорошо-то как! Особенно если к зиме и тёплую подадут…» Уже в домашних бесформенных джинсах и (наконец-то!) тапках на резиновом ходу Оксана двинулась к Краеву. Естественно, уверяя себя в душе, что идёт исключительно забирать Тишку.

В краевском номере царила гармония. Тихон, набегавшийся и сытый, безбожно дрых, хозяин же, явно взяв пример с Солженицына,[6] варил картошку в мундире. А на столе, помимо покупного «оливье», хлеба и колбасы, красовалась пластиковая баночка с сельдью «матье». Удивительно, но при виде селёдки у Оксаны пошла слюна. Это после колякинского-то обеда. Прощай, талия…

— Привет, ребята, — поздоровалась Оксана. — Что празднуем?

— Ну… это так, скромный товарищеский ужин, — отозвался Краев, и она вдруг поняла, что он ждал её, что он тоже был очень ей рад. — Кто тут у нас с боевой вахты вернулся? Кто весь день родину защищал?

— Да уж, не щадя живота… — рассмеялась Оксана, невольно погладив место, где полагалось находиться желудку. Глаза вдруг самым натуральным образом защипало. Кто, когда в последний раз готовил ей ужин?

Краев тоже почему то кашлянул, отвернулся, ткнул в картофелину спичкой и принялся опорожнять электрочайник, в котором всё и варилось.

— Прошу. Горячая.

— Угу. — Варенцова сразу потянулась к селёдке, после чего ткнула вилкой в сторону кота — Ну а мой обормот как? Не скучал?

— Думаю, что нет. Некогда ему было, — отозвался Краев. — Весь в делах! Построил всех местных котов, переметил весь райцентр, сожрал обе ваши баночки, а колбасу чуть с руками не оторвал… Теперь вот спит, блаженное существо. Никакого тебе социума с моралью, ханжеством, предрассудками… Сплошная искренность и целесообразность. Хочет есть — ест, хочет спать — спит…

Сказал и почувствовал, как слева за ухом начала возникать слишком хорошо знакомая тяжесть. «Господи, второй день подряд!.. — мысленно возопил он. И сразу невольно усовестился: — Спасибо, что хоть в поезде не развезло…»

— Да, хорошо быть кисою, хорошо собакою. Где хочу, пописаю, где хочу, покакаю. — Оксана не удержалась и поддела ещё кусок селёдки. — Олег, а можно вас насчёт Тихона и завтра напрячь? Вы с ним вроде поладили, а в обед я обязательно забегу…

Как же ей было спокойно, уютно и хорошо. Может, первый раз за все последние годы. Вот так сидеть в домашних тапочках и болтать с этим умным и хорошим человеком, носившим такое славное имя: Олег… Снова чувствовать глубоко внутри робкую дрожь вроде бы давно похороненной струнки… И холера-то с ним, с выпоротым судьёй, а заодно и со звёздочкой, слетевшей с погон. Кажется, они привели её именно туда, куда было надо. Если правда, что за всё нужно платить, за эту встречу с неё взяли очень по-божески… Так ей. по крайней мере, казалось…

Краев улыбнулся криво, через силу, уже чувствуя, как перспектива товарищеского ужина катится в тартарары.

— Завтра, — выговорил он, — меня с утра везут в лес. Отец noгибшего сослуживца пригласил… Хотите, ключ от номера оставлю? Пускай Тихон базируется… дорожку он знает… чтобы вам в бункерной двери лазейку для кота автогеном не вырезать…

Последние слова он договаривал уже с закрытыми глазами. А когда, спохватившись, разлепил веки, то встретил пристальный взгляд Варенцовой.

— Опять болит? — негромко спросила она.

— Да, есть немножко, — сознался Краев и тихо сел на пол. — Там… в тумбочке… контейнер. Один шприц… и две капсулы, жёлтые…

Шприц оказался в руке у Оксаны без всякой задержки, непонятно каким волшебством. Восприятие во время приступов выделывало занятные штуки, включаясь, кажется, на одну секунду из каждых пяти. Краев потянулся за шприцем, но рука была холодная, мокрая и неуклюжая. Оксана сама задрала ему рукав, нащупала вену…

— Тебе, может, врача? — скачала она, вытаскивая иглу. — «Скорую»? Я сегодня слышала, у них тут в больнице специалисты очень хорошие…

Краев близко увидел её глаза и вдруг понял, какой женщиной была суровая подполковница. Может, сегодняшний приступ был ему ниспослан нарочно затем, чтобы он это уразумел. Он выбил зубами дробь по кромке чашки, заливая гусевское снадобье, и стал ждать если не облегчения, то по крайней мере спасительного забьггья.

Оксана сидела рядом с ним на полу, обнимая, поддерживая, невыразимым образом отгоняя прочь боль. В какой-то момент она даже примерилась, а не получится ли уложить его на кровать, но Олег был покрупней, чем она, а безвольное тело становится чудовищно неподъёмным, уж ей ли было не знать. Дотянувшись, она стащила с кровати старый клетчатый плед и закутала Краева.

Почти сразу к ним присоединился Тихон. Зевая во все клыки, кот потоптался у Краева на ногах, потом полез выше, покрутился, ища единственно верное место, и наконец устаканился в немыслимой позиции — тёплой урчащей меховой подушкой у Олега под левым виском.

Оксана приткнулась к нему головой с другой стороны, чувствуя, что вот-вот разревётся. Так вот, значит, ради чего Олег припас левый револьвер с бумажкой на стволе. Чтобы уйти по собственной воле, а не тогда, когда прикажет болезнь. И не вмешаться, и не помочь, и не остановить… Только-только померещившегося ей принца на белом коне…


Песцов. Все в лес!

— Значит, говоришь, по капельке? В тесной мужской компании? — Бьянка усмехнулась и положила ногу на ногу так, что куцый халатик явил взгляду кружева от Диора. — Ну и чем же закусывали?

Туалет её был роскошен, вызывающе утончён и являл собой ярчайший контраст по сравнению с гостиничными реалиями. Особенно с постельным бельём.

— Рукавом занюхивали, — буркнул Песцов. — «Кристалл» закусывать нельзя, весь букет испортишь. Ты, Бьяна, понимаешь, это ж батя того прапора… который за рулём сидел… Ваньки… Так вот, очередь из калаша ему врезала метров с полста. Ты, Бьяна, понимаешь — из калаша?

— Ну? — Бьянка потянулась, хмыкнула и поиграла полой своего халатика. — Понимаю.

— А ничего ты, Бьяна, не понимаешь, — начал злиться Песцов. — На нём броник был, экспериментальный, с металлокерамическими вставками. Дерьмо ещё то. Одну пулю та вставка держит, а если больше — хрусть. На острые, твёрдые, как металл, фракции. И всё, кончился Ванька. А потом все кончились. Кроме меня и сержанта. И мне бы капец пришёл, если б не он. Даром что писатель — мужик…

Песцов зарычал и вытер глаза.

— Знаешь, Сёма, за что я тебя вообще-то люблю? — неожиданно рассмеялась Бьянка. — За то, что дурак. Сколько жизнь тебя била, а ничего ведь не вбила. Вернее, не выбила. Всё-то тебе подавай любить, дружить, доверять, локоть чувствовать… Причём в смысле опереться, а не под рёбра в самый нужный момент… Ну признайся, рассказал ведь этому своему Краеву, что у него есть вещица, за которую я теоретически ему помогла бы с башкой? А? Рассказал?

— Ну допустим, — хмуро посмотрел на неё Песцов. — Потому что он мне — свой. И чтобы загибался на моих глазах, не хочу… Короче, поможешь? Хреновину он тебе, кстати, точно отдаст. Она ему, как я понял, особо-то не нужна.

— Тогда пусть не тянет, а то ему недолго осталось, — зевнула Бьянка. — И, между прочим, неоперабельную опухоль убрать — дело даже для меня не самое простое. И не самое быстрое. Да, кстати, — деньги вперёд. «Утром деньги — вечером стулья». И никак иначе. Ферштейн?

Песцов закатил глаза к потолку.

— И почему все красивые бабы стервы?.. — вырвалось у него. Немного подумав, он злорадно добавил: — Давай-ка одевайся и дуй в лабаз, надо прикупить экипировку и харч. Завтра поутру в лес едем. Краев тоже едет, там вот и договоритесь!


 Матвей Иосифович Фраерман. Долина Смерти

— Мы сдали того фраера войскам энкавэдэ… — Матвей Иосифович Фраерман оторвался от чтения, покусал губу и взялся за рычажок настольной лампы — «made in China», с динамкой внутри. — С тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде.

Прогресс есть прогресс. Лёгкое движение руки — и да будет свет. Не лучина, не свеча, даже не «летучая мышь»… К этим бы технологиям да побольше ясности в голове. Интересно, сам-то автор над написанным хоть немного задумывался? Перечитывал ли, что получилось? Или действовал в убеждении, что схавают и ни одного вопроса не зададут?.. (И ведь хавали, что интересно, ещё не такое — про колхозы, про отсутствие социальной базы для наркомании, про неготовность к войне…)

Матвей Иосифович ещё раз посмотрел на год издания и вздохнул. При минимальных умственных затратах оказывалось, что книга выставляла наших беспросветными дураками, а фрицев — полными идиотами. Ибо как ещё объяснить жуткую, в сотни тысяч погибших, битву за обладание узеньким полуостровом среди незамерзающих топей? Ну, с нашими (особенно в части бесполезных потерь) теоретически ещё возможно, но вот что касается немцев, так это навряд ли. «Высшая раса» своих молодых производителей на тот момент ещё берегла…

— Там девочки танцуют голые, там дамы в соболях… — Матвей Иосифович бережно развернул карту-трёхвёрстку выпуска тридцать девятого года, достал циркуль-измеритель и с видом заправского полководца — а что, не Боги там в штабах горшки обжигали! — начал прикидывать по ветхому подлиннику, насколько реально было пресловутое «второе кольцо». — Лакеи носят вина там, а воры носят фрак…

Хоть тресни, ни стратегических необходимостей, ни просто видимых причин нащупать не удавалось. Не Прохоровка, не Сталинград — то-то в мемуарах и учебниках о здешнем сражении разве что мимоходом, подробно же — лишь в специальной, местами не до конца рассекреченной литературе… И тем не менее у Пещёрки наши с немцами сошлись воистину насмерть. Не отступали ни на шаг, бросались в рукопашную, чуть не зубами рвали друг другу глотки, порождая очередную Долину Смерти на русской земле. И ведь погибали и заживо уходили в болота далеко не штрафники с заградотрядами за спиной: элитные части НКВД схлестнулись — не фиг собачий — со спецформированиями СС. Как видно, был интерес, да не простой, а козырный. Вот только какой?..

— Возьми ты эти франки и жемчуга стакан… — Фраерман положил циркуль, снова вздохнул и налил из термоса холодного, как он любил, брусничного морса. — За это ты отдай мне секретного завода план… — Поднялся и неспешно заходил кругом раскладного стола, благо размеры палатки позволяли не пригибать головы. — Там девочки танцуют голые, там воры в соболях… Тьфу…

«Тьфу» не в плане морса и подавно не в плане девочек — по поводу собственных мыслительных способностей, явно запылившихся и заржавевших. Что-то таилось совсем рядом, лежало наверняка на поверхности, а ухватить себя не давало. «И на что тебе, дед, было тому „Мессеру“ хвост обрубать? Что за важный объект он в последующие пять минут мог разбомбить?.. Там же топи кругом — Луну застелить хватит… А если не топи, то ЧТО?..»

Ответа не было…

Эта неделя вообще выдалась исключительной. Вначале явился Чёрный Болт, сделавший ноги с зоны, потом кореш Васька приволок сослуживцев своего Ваньки, один из которых при бабе, а это, согласно примете, хуже некуда, гораздо хуже, чем на корабле. И, видимо для равновесия, следующая неделя обещала быть ещё круче. Придётся ехать ещё за одной бабой. Да какой!.. Матвею Иосифовичу предстояло встречать полномочного представителя «Немецкой службы по оповещению близких родственников павших бывшего немецкого Вермахта» доктора фрау Киндерманн. Без неё, без этой фрау, оказывается, теперь нельзя копать фашистских солдат. «Ага, разбери-ка в раскопе, по пояс в грязи, чьи там кости, наши или немецкие. И если фрау поблизости не видать, так что, обратно положь?..»

Матвей Иосифович был вообще-то совсем не против женщин, даже наоборот. Но не здесь. Не в Долине. А уж если баба красивая, вот как эта Эльвира… Ох!

Фраерман допил морс, убрал карту и взялся за рацию.

— Третий, это первый… Доложи по гостям.

— Пахан, докладываю, — без паузы, будто специально ждал, отозвался Кондрат Приблуда, «поддужный» Фраермана, ответственный за порядок. — После чаю выгуливались все втроём минут двадцать шесть. Базарили без понта, глазели на уток. Затем писатель отлил и пошёл к Василию Петровичу, а рыжий с изенбровкой выкупались и двинули к себе в палатку. Сожительствовать, наверно.

— Слушай, Кондрат, — нахмурился внук героя войны, — ты кончай меня паханом крестить, дети ведь слышат.

— Да ни хрена они, па… Матвей Иосифович, не слышат, — усмехнулся Приблуда. — На охвате они, в коллективе, у костра. Борода Коля и им так по ушам ездит…

— Я тебе, Кондратий, сказал, ты меня услышал, — буркнул Фраерман. — Что там на ужин-то? Гречка с тушёнкой, говоришь?.. Свистни-ка баландёру, чтобы порцайку мне подогнал…


Монако, 1909. День первый 

Это милое Монте-Карло очень похоже на разбойничий вертеп…

Л. П. Чехов

Солнце медленно опускалось за горизонт, тёплый весенний вечер был тих и приятен. Над безмятежным ласковым морем вились чайки, что-то бормотал прибой, о просоленные бока судов лениво тёрлась сонная волна… Пахло ветром, водорослями, вспененным форштевнями морем. Наверное, это и был запах странствий и приключений, будоражащий кровь, ударяющий в голову, точно вино…

Однако крепкому бородатому человеку, стоявшему на пирсе, явно было не до романтики. Довольно долго он хмуро смотрел на чаек, на волну, на солнце, медленно тонувшее в море. Потом невесело хмыкнул, поправил запонку с бриллиантом и медленно двинулся вдоль берега. Сильные ноги, обутые в шевро, ступали уверенно и свободно, щегольская, тонкой работы трость ставила на песке точки. Не спеша человек миновал порт, снова глянул па море и принялся подыматься в гору — но не по дороге, он предпочёл ей тропу, проложенную в зарослях гариги.[7] Здесь пахло уже по-другому — дроком, можжевельником, разогретой скалой, но тоже так волнующе, что голова могла закружиться… Могла. При других обстоятельствах.

Чему прикажете радоваться?.. Во-первых, по халатности служителя издохла белая мурена в Океанариуме, во-вторых, развод с женой, а в-третьих, эта гадостная история в Казино. Некрасивая, хуже не придумаешь, отдающая вовсе не романтичным пиратством.

Не далее как третьего дня один русский ушёл из Казино буквально без штанов. Ничего вроде особенного, сколько их таких проигрывается в пух и прах, и русских, и французов, и англичан. Да только этот русский был морской офицер и просадил ни много ни мало — корабельную кассу. И вместо того чтобы пустить себе пулю в лоб, вывел свою посудину на рейд и направил орудия на Казино. А посудина, чёрт побери, была очень даже нешуточная — крейсер какого-то там ранга «Аврора»… Так что пришлось денежки вернуть. Взлетать на небо, пусть даже и прямиком в рай, как-то совершенно не тянет…

Человек усмехнулся. Вот уже седьмой десяток на носу, а хочется жить, жить, жить. И жить хорошо…

Так, занятый невесёлыми мыслями, бородач одолел склон, прошёл бульварами, где секретничали над головой пальмы, и оказался у здания, украшенного нарядными башенками. Здесь, несмотря на светлое ещё время, ярко горели огни. С рёвом подъезжали машины, нервно, в каком-то странном исступлении спешили возбуждённые люди. Их влекли к себе массивные двери, возле которых стояли плечистые швейцары.

«Надеюсь, сегодня русских пиратов с пушками больше не будет. — Мужчина вздохнул, подождал, пока перед ним распахнут двери, и с достоинством вошёл внутрь, ступая по сахарно-белому мрамору. — Ну, что тут у нас?»

При его появлении в вестибюле мгновенно воцарилась тишина. Смолкли все разговоры, дамы с улыбками приосанились, кавалеры сделались ниже ростом, лакеи встали навытяжку, кое-кто опустил глаза.

— Князь, князь Альберт, Его Светлейшее Высочество… — поползло по Казино.

Да, вошедший был действительно князем и правителем этих мест. Он происходил из рода Гримальди, одного из самых древних в Европе. Голубая кровь удачно сочеталась в нём с трезвым взглядом на мир: князь Альберт учредил конституцию, поддерживал науку, построил Океанографический музей. И не было бы у него в жизни печалей, если бы не этот русский, не мурена да не бывшая жена…

…Войдя в Казино, князь огляделся, отдал лакею шляпу и трость и со скучающим видом, стараясь привлекать к себе поменьше внимания, направился в игорный зал. Там всё было как всегда. Роскошь, позолота, изысканные картины по стенам. И ощутимо плотная, отзывающаяся в каждой клетке аура неудержимого азарта. Бешено вращались жернова рулетки, груды разменных фишек притягивали взор, шарик скакал по лункам, натягивая нервы играющих.

— Делайте ваши ставки, дамы и господа, — манили крупье.

В европейском воздухе витали флюиды близкой войны, и люди играли так, словно ожидали назавтра Страшного суда. Плевать, после нас хоть потоп!..

И вдруг среди этого разгула алчности, азарта, желания обмануть судьбу князь увидел Её…

Пронзительно рыжеволосую, ослепительно красивую, в шикарном снежно-белом костюме с отделкой из меха чёрной обезьяны.

Как разительно выделялась она в этой возбужденной толпе. Как восхитительно назначала свои собственные правила игры…

Незнакомка смотрела не на колесо рулетки, а на темную панель, облагороженную творением бессмертного Джорджоне. Наклоняла головку, меняла ракурс, переступала стройными, с тонкими щиколотками ногами. Божественно-мраморное лицо отражало трепет возвышенного духа. Какие деньги, какие ставки, какое, к черту, зеро! Её волновали перспектива, полутона, объём…

«Чёрт меня побери, — не то изумился, не то восхитился князь, тронул уже начавшую седеть бороду и стал подбираться поближе. — О, какая женщина!»

В чём в чём, а в женщинах он по-настоящему знал полк. Были в его жизни и этуали, и эспри, и развесёлые служаночки, и светские дамы в мехах, и балерины в трико. Блондинки, шатенки, брюнетки, басма и хна… Но вот такой, действительно похожей на Богиню, он поистине ещё не встречал.

— Сударыня, у вас прекрасный вкус, — галантно сократил дистанцию князь. — Этот Джорджоне великолепен. Какая цельность, какая глубина пропорций! А выразительность и гармония контуров…

— Равно как и мягкая прозрачность светотени, — живо подхватила незнакомка. — А теплота и свежесть цветовых пятен…

Голос у неё был низкий и мелодичный. От таких вот и кружатся мужские головы.

— М-м-м, прошу извинить меня, что начал разговор инкогнито, — продолжил наступление князь. — Честь имею представиться…

— Да полноте, Ваше Высочество, — учтиво присела незнакомка. — Кто в Монако не знает князя Альберта? Кейс, — улыбнулась она и протянула изящную руку в тонкой перчатке. — Хелли. Кейс Хелли. Мисс Кейс Хелли.

Перчатка была снежно-белой, без единой складочки. И благоухала, как майский сад.

— Очень, очень приятно, — взял эту божественную руку князь, трепетно приложился губами. Кровь начинала беспокоиться и бродить в жилах. — Рад видеть в этом омуте азарта натуру столь артистичную… Любезнейшая мисс Хелли, мне кажется, игра вам скучна? Или я глубоко не прав?

Вздохнул, улыбнулся и заглянул ей в глаза. Бездонные, похожие на омуты. И поразился их редкому, иссиня-изумрудному цвету. Цвету вздыбленной морской волны…

— И правы и не правы, дорогой князь, — рассмеялась мисс Хелли. Зубки у неё были жемчужные. — Эти игры, Ваше Высочество, не для меня, ставки не те. Деньги — это всего лишь деньги, а их в избытке оставил мне, — она вдруг всхлипнула, — мой покойный отец. То ли было во дни прошедших эпох… Аве, Цезарь, моритури те салютант![8] Вот это игры, вот это ставки! О, — посмотрела она на часы, — прошу прощения, князь, мне пора. Режим…

В её глазах (О! Ему не почудилось!..) мелькнуло сожаление, алые губы дрогнули в улыбке — очень, очень многообещающей. Чувствовалось, что уходить ей не хотелось.

— Позволено ли мне будет хотя бы проводить вас? — огорчился князь. — Мы могли бы поговорить о Джорджоне. И ещё о Тициане, его лучшем ученике.

— Не в этот раз, князь, не в этот раз, — учтиво наклонила голову мисс Хелли. — И потом, идти мне совсем недалеко, я остановилась в отеле «Де Пари», номер тридцать третий. Благодарю вас, Ваше Светлейшее Высочество, ещё раз прошу меня извинить.

Снова сделала книксен, грустно улыбнулась и с невесомой грацией нимфы поплыла к дверям… Необыкновенно стройная, приковывающая взгляды, в изящнейшем и очень смелом костюме, с юбкой всего лишь до колен.

Такой она и приснилась ночью князю — прекрасной, как лучшие античные статуи.


Мгиви Бурум. Танец с картами

Тропинка перевалила горушку, сделала петлю, и Фраерман вышел к речке. Ленивой торфяной Чёрной речке, каких в болотистой Ленинградской области — через одну. На противоположном берегу притулилась деревня Глуховка, убогое обиталище нескольких древних старух. По обоим берегам над густым кустарником возносились могучие ели, наверняка помнившие, как падал в бездонную трясину истребитель Фраермана-деда. В хвойных лапах путались ленивые струйки сизого дыма. Маленький костерок был разложен не для тепла, больше от насекомых. У маленькой заводи сидел негр, неподвижный, как изваяние. Держал в руках удочку, смотрел на поплавок…

«Комарью всё равно: белое, чёрное… главное, внутри было бы красное». Фраерман сплюнул, усмехнулся и подошёл.

— Ну что, Гиви? Клюёт?

Попробовал бы кто другой назвать его так, типа на грузинский манер, небось сразу бы пожалел. Этому другому Мгиви живо бы объяснил, что буква «М» в начале его имени очень даже произносится, и вообще, думать надо, прежде чем кого ни попадя «чёрными» называть.

— Ни хрена, Мотя, не клюёт, — пожаловался негр. — Видимо, судьба моя такая, глушить динамитом. — Вытащил из воды крючок, обиженно плюнул на червя, безнадёжно закинул, помолчал, протянул спутниковую трубку. — Спасибо, Мотя, пригодилась… Ну ты, блин, смотри, хоть бы головастик какой, может, я не так сижу? Не то держу?

— Что в Африке-то нового слышно? — Фраерман присел рядом. — Дома зима небось? И всё равно жарче, чем здесь?

Это было что-то вроде семейной шутки, потому что их знакомство началось в местах, по сравнению с которыми пещёрские болота были курортом вроде острова Бали. На зоне строгого режима у самого Оймякона, лес не валили. Там добывали вольфрам. И работали все поголовно, даже воры-карманники. Когда стоит мороз, как на безвоздушной Луне, без калорий и жирности пропадёшь. А уж если недоглядишь и простынешь… С заключённым Мотей Колымой так и произошло. Двустороннее воспаление лёгких, причём с осложнением. Лепила на больничке махнул рукой, эка невидаль, одним зэком меньше. Мгиви пришёл навестить умирающего приятеля. Принёс с собой верёвочку и долго вертел её в пальцах, а потом завязал хитрым узлом. Что-то пошептал вывороченными губами… «Вот она хворь твоя, — сказал он и отправил рукоделие в печку. — Видишь, Мотя, сгорела твоя болезнь, золой-пеплом рассыпалась. Вставай, иди вольфрам стране давай».

И Матвей Иосифович поднялся, пошёл. И до сих пор идёт. И на лёгкие не жалуется… Правда, вольфрама больше отчизне не даёт…

— Жарче, — усмехнулся Мгиви. — В прямом смысле и не только. — Вытащил удочку, снял червя и закинул в воду. Заводь, как по волшебству, забурлила, несчастного мученика тотчас проглотил кто-то увесистый. — Дома перемены вроде бы к лучшему. Отец стал президентом. Деда поставил премьер-министром, дядю Экинангу — главнокомандующим копейщиков, а для Маньялибо, племянника вчера справили заклание чёрного тельца…

Мгиви вздохнул, потупился, сплюнул в воду. Странная штука ностальгия.

— Чёрного тельца? — заинтересовался Фраерман. — Это что, такой ритуал?

— Вчера Маньялибо стал мужчиной, — важно кивнул негр. — В хижину вождя входит чёрный бык. Собираются гости, бьют тамтамы, мужчины начинают резать мясо особыми ножами-толлами… Они пьют пиво, балу и судаби и взывают к предкам танцем с боевыми дубинами и ассегаями… Потом входят женщины, чтобы мы веселились и свирепели, созерцая их красоту…

— Домой тянет небось? — спросил Фраерман.

Мгиви отвёл глаза.

— Ещё как тянет, кореш, — ответил он тихо. — Глаза закрою, вот он баобаб, наш семейный, древний, десяти воинам не обхватить… Глаза открою — осинник, в котором Иуда ваш удавился. Знаешь, снится, что я один плыву посреди моря… плыву к своему Серебряному Берегу, а его и за горизонтом не видно. Это потому, что у меня здесь ещё остались дела. Помнишь, Мотя, я тебе рассказывался о заклятии? Ну, там, на строгаче, в Эдучанке?

— Да, да, да, что-то было. — Матвей Иосифович сразу вспомнил нары, горечь чифиря и убийственную брагу из облезлого огнетушителя. — Закусывали вроде салом… и дыней сушёной…

— Ох, Мотя, Мотя, — покачал головой Мгиви. — Я тебе про заклятие, а ты мне про сало… Так вот, срок этого заклятия прошёл.

— Ага, — по-настоящему включился Фраерман. — Теперь тебе это… откроется… тайна всех тайн. Помнишь, у Высоцкого? «Тот, кто выжил в катаклизьме, пребывает в пессимизьме, их вчера в стеклянной призьме…»

— Как говорит мой один нехороший знакомый, мелочёвкой, Мотя, не занимаюсь, — сморщился Мгиви. Глянул на костёр и вдруг сделался похож на учителя умственно отсталых детей. — Смотри. — Он точно из воздуха извлёк колоду карт, мгновенно (и очень красиво) перетасовал, вытащил одну. — Пиковый туз, круче некуда, фартовый но определению, замочит враз. Однако, — и он с хрустом достал даму червей, — какая-то там шлюшка, если, конечно, козырная, его бьёт. А ведь я, Мотя, и по-другому мог сдать… — Он швырнул даму сюрикеном в огонь, причём у Фраермана необъяснимо пробежал по спине холодок, а в руках Мгиви объявился усатый трефовый валет. — Новый расклад, Мотя. Козыри крести. И всё, ваши не пляшут… А помнишь, песня была? «Всё наше общество — колода карт, которую давно не тасовали. Тузы на тронах королей сидят, за них шестёрки проголосовали…» Говорят, жизнь игра. А ты вот знаешь, какая именно? Кто сдаёт? Как бросить карты? А ты — домой…

С этими словами Мгиви подошёл к реке, протянул к воде обе руки, и мгновенно стало понятно, что в крови у него сидело сорок поколений танцоров, начинавших плясать раньше, чем ходить.

Забрось шло сеть вправо —
Ничего?
Ничего. Хум-хум.
Забрось её влево —
Ничего?
Ничего. Хум-хум.
Тогда забрось за корму пироги
И тяни внимательно и осторожно,
Я поведу пирогу вперёд —
Ничего?
В сеть настоящего
Поймано одно только прошлое.
Хум-хум-хум…

Танцевал Мгиви недолго. Поверхность речки покрылась рябью, дрогнула, заволновалась, будто ударил дождь, и вдруг представила на обозрение легионы рыб — щук, плотвиц, окуней. Живых, но неподвижных и безвольных, будто впавших в коллективный транс. Иди и бери любую.

— Они не поняли и не запомнят, — сказал Мгиви, движением руки отправляя рыб восвояси. — А мы, Мотя, когда с нами захотят так же? А мы?..


Краев. Теория эволюции

— А, это вы, молодой человек? — обрадовался Наливайко, сделал выдох и, не выпуская из руки гирю-двухпудовку, указал вошедшему на скамейку. — Извините, это у меня как молитва. Чтобы тело и душа были молоды. Были мо-ло-ды. Были молоды-ы-ы-ы…

Краев сел и подумал: «Если бы у меня был единственный сын и погиб… а потом и жена… я бы сам, наверно, в землю зарылся. А Василий Петрович живёт вот, науку двигает, кому-то пользу приносит… Молодец…»

Скамейка была универсальная, раскладная, на все случаи жизни — от медитации и приятного чтения до огородных работ. Китайская научная мысль не дремала.

Краев невольно увлёкся, наблюдая за тем, как опальный профессор управлялся с железом. Велика притягательная сила красивой работы! Казалось, в руках Наливайко порхали не гири-двухпудовки, а их бутафорские подобия из дешёвого цирка. Отставив их наконец, Наливайко вытер мокрым полотенцем лицо и уселся на скамейке напротив.

— Книжечку вашу прочитал, — сурово сообщил он Олегу. — Должен сказать, пребываю в неком удивлении. Есть, есть очень даже дельные мысли… Признаюсь честно, не ожидал. Вы, извиняюсь, по образованию кто будете?

Отношение Наливайко к патлатому хозяину скандального кота из прохладно-настороженного успело стать едва ли не отеческим. Мало того, что оказался Ванькиным сослуживцем, бывшим с ним в последний час, так ещё и автор, несомненно, талантливый. Это на фоне-то всеобщей нынешней графомании, когда напропалую тащат один у другого, из Интернета, из художественных книг, и называют получившееся познавательной литературой.

— Спасибо на добром слове, — улыбнулся Краев. — А по образованию-то… Ну… незаконченное высшее у меня. Техническое…

Он вдруг поймал себя на том, что название института помнил, а вот что преподавали — хоть тресни. Неужели сплошной марксизм-ленинизм?..

— А я думал, вы историк, — искренне удивился Наливайко. — Ну там, антрополог, этнограф… Знаете, об эффекте ускорения исторического времени я бы с удовольствием поподробней с вами побеседовал. Мы ведь с Мак-Гирсом примерно тем же занимались, только с другой стороны.

А ещё бедного Мак-Гирса кто-то отправил с верхнего этажа на копья решетки. И Олежка этот без лекарства из палатки ни шагу. Такие вот случайные совпадения.

— Ну, это не моя теория, — смутился Краев. — На самом деле всё очевидно. Нашей планете четыре с хвостиком миллиарда лет, так? А прямоходящие пралюди возникли четыре с половиной миллиона лет назад, то есть по сравнению с миллиардами — почти вчера. Ещё через три миллиона лет появились и пошли в ход первые орудия труда. Это называют Палеолитической революцией. Дальше, всего-то тридцать тысяч лет назад ещё одна революция, Верхнепалеолитическая, — наши предки кроманьонцы вытесняют с исторической арены неандертальцев. Придумывается так называемая охотничья автоматика — луки со стрелами, ловушки, ловчие ямы… Десять тысяч лег назад случился экологический кризис. Люди съели мамонтов и шерстистых носорогов, в результате чего едва не вымерли сами. Тогда и случилась знаменитая Неолитическая революция — вместо хищнического истребления окружающей среды наши предки занялись земледелием… Этот момент, как пишут авторитеты, и положил, собственно, начало истории. Три тысячи лет до нашей эры — Городская революция, начало Древнего мира. Потом начало железного века, а там и так называемая революция Осевого времени — возникли первые мировые религии. Это где-то с тысячного по трёхсотый год до нашей эры. Сократ, Будда, Конфуций, Пифагор… Железное оружие гораздо качественнее и дешевле бронзового, убойность несравнимая, — ясное дело, человечеству понадобились культурные регуляторы в виде гуманистических философий. Ну и большие империи в качестве мировых жандармов. Едем дальше, пятисотые—шестисотые годы нашей эры — гибель Древнего мира, начало Средневековья… Василий Петрович, я вам ещё не надоел?

— Всё сжимается, — кивнул Наливайко. — Взлетает к экстремуму.

— Вот именно, — кивнул Краев. — Чем дальше мы продвигаемся по шкале в будущее, тем плотнее сжимаются витки времени. Сама эволюция идёт в устойчивом направлении, как говорят, векторно, но движется революционно — скачками. Кризис, потом скачок, кризис — скачок. И каждый даёт качественное усложнение системы. То пар появляется, то компьютеры с Интернетом… Так вот, частота скачков увеличивается в геометрической прогрессии. А если свести и математически обработать данные из разных наук, от геологии до обычной и бактериальной палеонтологии, плюс археология и история, выясняется, что точки кризисов очень точно ложатся на так называемый гладкий автомодельный аттрактор. То есть и биологическая эволюция, и эволюция социальная имеют одни глубинные корни, одинаковые механизмы.

— И сразу возникает вопрос, где же сходится наша последовательность, — проговорил Наливайко. — Где математический предел на временной оси, когда частота революционных вспышек стремится к бесконечности, а период между ними — к нулю?

 — «Сингулярность истории», — сказал Краев. — Как в центре чёрной дыры. Историческая спираль свернётся в точку, можно даже вычислить, где именно… Для всей планетной истории — и биосферной, и социальной — уже вычислили год. Две тысячи четвёртый… Ага, он уже миновал, а мы ничего особенного не заметили?

— Разброс, — кивнул Наливайко.

— Именно, — скачал Краев. — Если взять человеческую историю, предельная точка выпадает на две тысячи двадцать седьмой. А если обособить ту часть кривой, которая относится к Новой эре, получается две тысячи двенадцатый. Тот самый, на котором завершаются календари майя… Вот она, сингулярность, у нас прямо под носом. Формально мы сейчас вблизи точки, где скорость истории должна стать бесконечной… На практике это будет скорее всего означать переход в совершенно другой рукав истории. Какой — пока невозможно даже предполагать. Лишь бы наша история не оказалась… хм, безрукавкой…

— Две тысячи двенадцатый… — потёр лоб Наливайко. — Знаете, что я вам скажу? Умирая, сэр Эндрю… профессор Мак-Гирс… завещал преданному слуге передать мне: «две тысячи двенадцать». А ведь целью его эксперимента было моделирование «траектории истории», основываясь на теории Теслы о нулевой точке эфира как шарнире вероятной альтернативности. Я же говорю — мы с бедным сэром Эндрю подошли к той же проблеме, только с другого конца. И с аналогичным результатом. Дай-то Бог, чтобы ошибочным… Безрукавка…

— Мы-то ладно, у нас компьютеры и экспериментальные установки, но вот откуда майя было об этом известно? Дай-ка Бог памяти… — Краев напрягся, стиснул кулаки и мрачно проговорил: — Они указывали день — второй Ахау третьего Канхина, что соответствует двадцать третьему декабря две тысячи двенадцатого, и пройдет он под знаком Бога Солнца Девятого владыки ночи. Луне будет восемь дней, и она будет третьей из шести…

— Эко вы сгустили краски, молодой человек, — невольно поёжился Наливайко. — Аж мороз по коже! Вас послушать, полный абзац, безнадёга, все кутаемся в простыни и ползём на Южное кладбище… А ведь точка сингулярности-то является одновременно и точкой бифуркации, после неё возможны разные траектории развития. С летальным вариантом всё ясно: кризисов у нас выше крыши, и каждый на заглядение. Генетический, экологический, ресурсный, кризис внутренней технологической неустойчивости… А вот как там с вариантом выживания? По-прежнему полный мрак, как у майя?

— Вечер добрый, — заглянул в палатку Коля Борода. — Не помешал?

Похоже, он был в прекрасном настроении и желал поделиться.

— Заходи, Коленька, — обрадовался Наливайко. — Ну-ка, расскажи, говорят, там твои что-то интересное откопали?

— Угу, — с гордостью кивнул Колян. — Кладбище нашли офицерское, войска СС. Кинжалы, парабеллумы, амуниция, одежонка, мелочовка, кресты… Почва там тяжёлая, глинистая, а значит, всё в целости и сохранности. Тела правда, тоже… но в целом — неплохая прибавка для бюджета.

Он перехватил взгляд Василия Петровича и, кажется, собрался встать в защитную позицию. Дескать, хорошо рассуждать о борьбе за чистую идею, но в реальном мире это не очень прокатывает. Экипировка, снаряжение, транспорт, бензин, жратва… не говоря уже о взятках чиновникам. Вот уж у кого никто не забыт и ничто не забыто. Вероятно, Коля ещё собирался поведать человеку старшего поколения, что они с коллегами не имели никакого отношения к мародёрам, которые торгуют жетонами-«смертниками», организуют пункты по приёму цветных металлов и без зазрения совести толкают бандитам оружие. А также к уродам, которые добывают тол, нанимая для этого за гроши гастарбайтеров…

Много чего мог бы сказать Коля Борода, но не довелось. Мимо палатки, насвистывая нечто фольклорное, прошёл по своим делам Мгиви, и Коля тотчас забыл, о чём собирался порассуждать.

— У, ненавижу… — тяжело выдохнул он. — Гниды черножопые. Тварь…

Не желая международных скандалов, он произнёс это вполголоса, как бы про себя. Но чувствовалось, что это был не просто дежурный выхлоп гражданина, «не любящего» чёрных, жёлтых, носатых, каких-то ещё. Это было нечто гораздо более глубокое, то, что раньше называли криком души. Только в данном случае крик больше напоминал рык. Задавленный и от этого ещё более страшный.

— Коля… — медленно выпрямился Наливайко.

Надо было что-то сказать, но что именно? Василий Петрович не был бы профессором, если бы не умел мгновенно перебрать и, прикинув последствия, отбросить множество вариантов. Как в научном исследовании, так и в подобной жизненной ситуации. «Знаете, Коля, а кровь-то на разрезе у всех красная»? Боже, как пошло. Свести всё к шутке? Глупей не придумаешь. И обидней к тому же.

Коля Борода весьма правильно истолковал его чувства.

— Я, Василий Петрович, тоже когда-то интернационалистом был, — проговорил он с тяжелым вздохом. — Теоретиком… Знаете выражение, что очень легко любить всё человечество, а поди-ка ты возлюби данного конкретного… Чикатило… Я ж вырос на том, что все должны за свободу негров бороться. И в Африку, на Серебряный Берег, добровольцем поехал… А потом мы тех четверых наших нашли… недоеденных… Эти атси их… живьём зажарили, сволочи… Их сами же негры на всём побережье так и называют — дети гиены. И Мгиви этот, тварь, мало того что атси, так ещё и из клана вождей. Татуировку на шее видели? Убил бы шилу, да Матвея Иосифовича обижать неохота…

«Жизнь… — вздохнул про себя Наливайко. — Тебе вот гнида черножопая, а Мотю на зоне спас. Ну и за кем, спрашивается, правда? И есть ли ока?.. А может, мы очень даже и заслужили в двенадцатом году сгинуть?..»


Мгиви и Бьянка. Встреча на мостике

Песцов лежал в палатке и думал. Причём, что было ему не особенно свойственно, почти об абстрактном — сиречь о таком, что никогда раньше не влияло на его непосредственное благополучие, а посему и пребывало «где-то там». Сугубо за гранью его каждодневных раздумий. Ибо являлось проблемой безусловно существующей, но по прикладному своему значению было сопоставимо с исчислением количества чертей, способных уместиться на булавочном острие.

Он считал себя (и вполне справедливо) человеком битым и тёртым, уж смерть-то видел неоднократно, причём в самых разных видах, да что там — и сам от неё уворачивался, и причинял. Скажи ему кто совсем недавно, что его, Семёна Песцова, поразит в самую душу увиденное на местах боёв, происходивших мало не при динозаврах шестьдесят с хвостом лет назад?..

Ну, в общем-то, потрясла его не мешанина старых костей, оскаленных черепов в касках и истлевших рук, сжимавших оружие… Это ещё можно было бы пережить, если бы не наплывавшие в сознание известные с детства слова. «Никто не забыт и ничто не забыто». А также что-то там такое о немеркнущем величии подвига и вся прочая лапша, которую родное государство седьмой десяток лет вешает нам на уши. То самое государство, которое периодически лопается от нефтедолларов и запускает ракеты на Марс, но так и не сподобилось собрать безымянные останки тех, кто отдал за свою страну жизнь. Протянуть газ к Вечному огню, отгрохать посреди города очередной аляпистый монумент — вот и вся вечная память. А то, что множество квадратных километров густо нашпиговано оружием, боеприпасами, осколками снарядов и мин, но главное, человеческими останками… Безвестными, забытыми, скорбно превращающимися в тлен… Это ему, государству, тьфу. На это у нашего богоспасаемого отечества нету ни времени, ни финансов…

— Индюк тоже думал да в суп попал, — надулась обиженная его невниманием Бьянка. — Что-то больно умный ты стал, Песцов. Надо бы у тебя проверить национальность…

— Иди лучше Краеву башку полечи, — мрачно отозвался Семён. — Совсем парень плох, неужели сама не видишь?

Бьянка зевнула. Кто сказал, будто красивая женщина зевает, точно котёнок, тот никогда в глаза не видал живого котёнка. Иначе знал бы, как суживаются в щёлки его глаза, а маленькая пасть ощеривает вполне страшноватые зубы…

— А не могу, — прищурилась Бьянка. — Фаза луны не та… Да ничего, не беспокойся, жить твой Краев будет.

— Ох, и почему же все красивые бабы стервы? — задал свой риторический вопрос Песцов, только Бьянка отвечать не стала. Резко поднялась, одёрнула свитерок и выбралась из палатки.

Солнце по-северному задумчиво парило над горизонтом, в безветренной тишине пробовали голоса вечерние птицы. Природа, казалось, медитировала. Благолепие портили только комары — злющие, породистые, гудящей стеной. Однако Бьянку кровососы не беспокоили: собираясь сюда, она употребила натощак жареного скорпиона, и месяц с тех пор ещё не прошёл.

Посмотрев на часы, Бьянка недовольно мотнула головой. Ещё полчаса времени, которое следовало убить. Желательно, не убившись при этом самой.

Бьянка не отказалась бы от хорошего моциона, но взрывчатки и оружия, схороненного непосредственно под ногами, вполне хватило бы на новую Отечественную войну. Да не на одну.

Она прошла через лагерь, брезгливо отворачиваясь от здешних реалий. Дымный костёр, сортир, палатки, сопливые акселераты… Будь у неё выбор, Бьянка предпочла бы антураж поэлегантнее, да только кто ж её спрашивал?..

Тропа тянулась по старой насыпи, проложенной через болото. Время превратило насыпь в пунктир, почти затянутый мхом, но пройти, не замочив ног, было ещё возможно.

В самых топких местах были проложены деревянные мостки, причём достаточно прочные, сработанные не далее как в прошлом году. Там, где болото давало исток чёрной торфяной речке, был устроен даже мостик — самый настоящий, с перильцами.

И на этом мосту, опираясь тощим задом на перильца, стоял и курил Мгиви. Комары его, кстати, тоже не трогали.

— Слушай, сиделец, валил бы ты отсюда — лениво шуганула его Бьянка. — Не путайся под ногами, у меня здесь рандеву.

— А у меня тоже здесь рандеву, — невозмутимо отозвался негр. — Так что я не под ногами путаюсь, а с тобой в одной команде играю.

— Да я с тобой на одном поле не сяду, — фыркнула Бьянка. Да, немало воды утекло с тех пор, как он галантно перенимал у неё корзину с кукурузой, убеждая поберечь прекрасные руки. — Кстати, радостная весть: сюда едет твой братец. Говорят, скоро прибудет…

Мгиви сплюнул и мрачно оттопырил губу.

— Готов взаимно порадовать, — сказал он. — На днях явится ваша лучшая подруга, Белая Бритва.

Бьянка на миг потеряла самообладание.

— Откуда знаешь? Иудей сказал?

— Запомни, ты, десятка! Он не иудей, он вор! — окрысился негр. — И к тому же кореш мой. Фильтруй базар, подруга, мне глубоко плевать, что ты козырной масти. Не мети метлой…

— Ах, ну да, я и забыла, что здесь у нас почётный зэк. Каторжанин в натуре, — смиряя бешенство, промурлыкала Бьянка. — Ладно, проехали, пусть будет не иудей, а вор… Скажи-ка лучше, ты не хочешь уйти? Как говорится, с добрым попутчиком дорога короче…

— С попутчицей, ты хочешь сказать? — искоса посмотрел на неё негр. — Нет уж, уволь. Я свой бонус набрал и валить не собираюсь. По крайней мере пока. Ещё всем покажу.

— Думаешь всё-таки добыть Клинок Зарницы? — начала было Бьянка, но что-то заметила и не стала продолжать, лишь фальшиво улыбнулась. — Ну да, начальство не опаздывает, оно задерживается…

Прямо по болоту, бережно ступая прохорями с кочки на кочку, шёл гуманоид в нательном ватнике, милицейских штанах и мятом картузе. Глядя на его повадку, на одухотворённый лик, хотелось поклониться и истово произнести: «Спаси. Не выдай. Сохрани». Казалось, это апостол Павел спустился на выходные вниз, но то ли с прикидом не рассчитал, то ли, приняв во внимание северные реалии, вместо улавливания человеков двинулся за морошкой.

— Поздраву ли, ребятушки? — закричал он ещё издали. — Ох, нынче не комар — аспид с крыльями… Ну что, избавить вас? Охранить?

— Благодарствуем, Уважаемый Наставник, — хором ответили Бьянка и негр. — Не стоит беспокоиться, премного благодарны.

— Э, шалишь. Беспокоиться, оно никогда не лишне… — усмехнулся новоприбывший. — Давеча Сам по телефону лично звонил. Сказал, прибывают, но пока задерживаются. Так что…

Его рука вывела в воздухе стремительный, не сразу растаявший росчерк, и с неба дождём посыпались мёртвые комары. Река мгновенно забурлила; на дармовую изобильную пищу накинулись рыбы. А на рыб — неведомо откуда налетевшие птицы. Происходило это, по птичьему обыкновению, со скандалом и дракой — пух, крики, перья, помёт… Прикрываясь руками от неожиданного бедствия, Мгиви и Бьянка не сразу заметили, как из-за густого ракитника показалась лодка — небольшая, надувная, ватрушкой, с электрическим мотором, питавшимся от мощного аккумулятора. Правивший ею несчастный был вынужден натянуть строгий пиджак на голову, что сделало его похожим на правоверного иудея, собравшегося молиться.

Когда же лодочка причалила, путешественник вернул пиджак в подобающее положение и… ах, будь тут поблизости подполковник Варенцова, она точно бы схватилась за ствол: Панафидин, а ну стоять, руки в гору, гад!.. В отличие от неё, трое на мосту ни за что хвататься не стали, а этак дружно поклонились:

— С прибытием, Ваше Чёрное Величество!

А «Уважаемый Наставник» ещё и почтительно поинтересовался:

— Как добрались, Ваше Чёрное Величество? С приятностью ли? В согласии ли с натурой?

— А то сами не видите! Сплошь в согласии, — буркнул Панафидин и с отвращением оглядел некогда элегантный пиджак. — Да какое я вам теперь Чёрное Величество… Забыли, партнёры, что я битый король?

Тем не менее выказанное почтение заставило его приосаниться.

— Король, Ваше Чёрное Величество, он и в Африке король, —  дипломатично пробормотал негр, а Бьянка заметила не без восхищения:

— Похоже, ваш план сработал. Ну тот, по внедрению и искоренению…

— Да уж. — Панафидин кивнул. — Внедрено успешно, а искоренять будем чуть позже. На следующей неделе я должен встречать десант: тройку, шестёрку и твоего, — он посмотрел на Мгиви, — братца. Который, между прочим, опасен, очень опасен… Придётся наверняка повозиться. Мало что бонус, так ещё и школа, отличная школа Чёрной Мамбы. Я и то еле удержался, чтоб её на месте не ликвидировать…

— А это правда, Ваше Величество, будто именно она лишила невинности Бэби-Дока? — живо заинтересовалась Бьянка. — Причём так, что он после этого на других женщин уже и не смотрит?

— Да ну, чушь. По мне, после этой чёрной вонючей коровы в джунгли к гамадрилам побежишь обниматься. — Панафидин сплюнул, снова критически оглядел свой пиджак и признался: — Я тоже думал, и какая же в ней изюминка? Только-то и знает, что сидеть на полу нагишом, в дурацкой шляпе, да гадать на будущее по внутренностям козла. Или завалится спать на могиле своего дяди, с которым она пребывает якобы в духовном родстве… Да ещё завалится не одна… Ну как есть — чёрная масть. Хм… — Он наконец оставил в покое загубленный пиджак и внезапно посмотрел на негра с видом Архимеда, готового закричать «Эврика». — А ведь это мысль! Давай-ка мы братца твоего по принципу: и примешь ты смерть от коня своего… Хунган ты или нет?

— А то. Ещё и бокор, — воодушевился негр. — Только вначале пускай скажет, куда флейту дел.

— Скажет, у нас не забалуешь, — успокоил его Панафидин и глянул на часы. — Так, всё, время. Шеф вызывает на ковер…

— Ну вот, ребятушки, мы теперича опять одна семья, а стало быть, должны друг другу содействовать, — сделал вывод «апостол» и повернулся к Мгиви. — Ты, значится, решил сыграть на флейте, брат? — И, не дожидаясь ответа, кивнул Бьянке: — Сестра, мы как, поможем брату с нагубником?

Та пожала плечиками:

— Отчего же… Только вначале пусть добрый дядя отдаст сестре то, что обещал. А потом уже делает с нагубником что хочет.

— Ты слышал, брат? Деньги против стульев, — усмехнулся Наставник. — Так что давай мы с тобой на баш. Нагубник против Пуговицы. Ну что?

— Лады, — мрачно сплюнул негр. — И когда?

— Как только, брат, так сразу, — заверил обладатель ватника. — А тебе, сестрица, я дам знать, тянуть не буду. Ну всё, ребятушки. Да смотрите, вместе держитесь, не ссорьтесь по пустякам… Мало что сюда братец твой едет, — погрозил он пальцем негру, — так ещё и знакомица твоя. — Палец переместился на Бьянку. — Да не одна, с полюбовничком. Помнишь небось Белую-то Бритву с ейным Брадобреем?

— Ещё и с Брадобреем… — сморщилась Бьянка.

Ещё некоторое время они стояли втроём на мосту. И по крайней мере двоим из троих держаться одной командой ну страсть как не хотелось. Да только кто же их спрашивал?..


Чёрная Мамба. Black magic woman

Здесь не было ни огней Бродвея, ни роскоши Пятой авеню, ни завораживающей исторической ауры и оазисной красоты Централ-парка. Были грязь, разруха, крысы, вонь и давно брошенные дома, пялившиеся пустыми окнами в ночь. Ветер гнал по мостовой бумажный сор, матерно перекликались проститутки, пели речитативом свой нехитрый рэп успевшие вмазаться тинейджеры:

Всё, на хрен, ниггер, снова мы в хлам.
Пойдём дадим по жбану белым жлобам.
Давай, давай, настраивайся на мою волну.
Я, блин, не серфингист, я просто люблю траву…

Ох, забытое Богом, вернее, проклятое Им место! Остановись, добрый человек, плюнь три раза и обойди стороной!..

Добрые люди, как водится в подобных местах, пребывали в сокрушительном меньшинстве. Грязная площадь у старой церкви была полна машин. Однако привлекал эту публику не храм Божий (к слову сказать, давно закрытый), а мрачный приземистый дом, похожий на затонувший корабль. В стене его была устроена стальная дверь, ведущая в полуподвал, а на фасаде блистала преувеличенными формами неоновая дива и ярко полыхала вывеска: «Black magic woman».[9]

Это был популярный, известный на всю округу оазис вкуса, стиля и колорита, место, куда многих тянуло подсознательно, неудержимо, прямо-таки на генном уровне. Зря ли современные методы анализа ДНК позволяют практически точно определить, к какому племени принадлежали далёкие африканские предки! Ну а как распорядиться подаренным наукой наследием, каждый решал сам. Кто-то начал копить деньги на поездку в родную деревню прапрадеда, кто-то обзавёлся даишки[10] и засел учить суахили… А кто-то повадился ходить в «Black magic woman». чтобы без особых усилий ощутить себя наследником королей-людоедов.

Чего только стоили одни названия здешних блюд! «Томлёные ладони девственницы», «Копчёный окорок шкипера», «Консоме из дамских пальчиков», «Печень миссионера а-ля азанде».[11] А антураж, а атмосфера а ностальгические тона, а рокотание тамтамов, так отзывающееся в душе!

«Человеческое мясо, человеческое мясо, человеческое мясо…» — словно бы из глубины джунглей выговаривали они.

Официанты здесь носили мучи,[12] борфирму[13] продавали как милый сувенир, на стенах были изображены молимо,[14] аборо-мангу, аборо-кикпа и ужасные адандара,[15] коварнейшие из всех существ. И хотя даже меню мелким шрифтом предупреждало, что всё игра и «человечина» ещё недавно хрюкала или кукарекала, — всё же, всё же, всё же… как будоражил кровь нёсшийся со сцены напев!

Сожравший ближнего своего может не бояться агирэа,[16]
Злых духов может не бояться сожравший,
Да, да, не бояться, не бояться,
Да, да, сожравший ближнего, ближнего своего…

Поговаривали, будто в глубине полуподвала существовал небольшой зал для VIP-персон, и уж там все игрушки заканчивались. Впрочем, подобные разговоры если и происходили, то очень тихо и сугубо в кругу своих. Если беспочвенные сплетни, не приведи Бог, дойдут до ушей хозяйки заведения, последствия могут быть непредсказуемые. Человечина в ресторане была фальшивая, а вот хозяйка — самая настоящая обеама, женщина, владеющая силой обеах.[17]

У неё было очень подходящее имя. Кого-то зовут Рози, кого-то Руби, а вот её — Мамба, как змею в джунглях. Мамба Блэк. Только фамилия как-то сама собой переползла вперёд, и получилось — Чёрная Мамба. Если вдуматься, очень закономерно.

Чёрная Мамба была рачительной и умелой хозяйкой. Арендаторы и поставщики не могли на неё надышаться, заведение процветало, клиенты, отобедав, заказывали столики на следующий уик-энд, а разные там комиссии и проверки, единожды сунувшись, исчезали неизвестно куда.

Другая на её месте выправила бы себе какие следует зубы, завела манто из русских соболей и молодого любовника (и плевать на то, что Мамбу за её внешность называли ещё Чёрной Коровой) да уехала куда-нибудь на Багамы, но только не Мамба.

Что ей делать там, на Багамах? Кверху пузом валяться? Прожигать жизнь?..

Не-ет, она предпочитала каждодневно изводить официантов, третировать мэтра и докучать поварам. Здесь ей было удобно.

Могучая и беспощадная Мамба не гналась за внешней роскошью и успехом. Она вообще редко покидала этот дом, похожий на обросший илом «Титаник», потому что здесь была её крепость. Крепость, чьи стены за долгие годы напитались томами колдовской силы и отзывались Мамбе, как скрипка.

Особенно это относилось к её кабинету, в котором хозяйка сегодня как заперлась с самого утра, гак и не показывалась наружу. Персонал на цыпочках пробегал мимо закрытой двери, безотчётно стараясь миновать её как можно скорей, но внутри кабинета на самом деле ничего уж такого особенного не происходило. Там никого не скармливали змеям и не сжигали живьём. Чёрная Мамба просто давала последний инструктаж, рукой мастера наносила заключительный штрих.

Сегодня она отправляла в дальнюю дорогу козырного Мгави. А с ним — шваль, мелкую разменную карту: Узкоглазого и Белую Козу. Белый Картак, которому нынче нравилось называть себя Панафидиным, уже прибыл на место, сообщил, что внедрился и прогнозирует успех. «Пусть, пусть прогнозирует, — усмехалась про себя Мамба. — Личного времени на перспективу ему немного осталось…»

Она осушила стакан и строго посмотрела на азиата, вытиравшего со лба пот.

— Ну что, прочёл? Запомнил?

Тот заблаговременно входил в образ чукчи. То есть парился в меховой кухлянке, натянув на голову капюшон. На туго затянутом ремне висели нож, кисет и колотушка для снега. Он очень гордился своей придумкой. Русские ищут человека азиатской внешности? Бог в помощь! Пусть попробуют узнать террориста Мирзоева в этом персонаже анекдотов про чукчу…

Впрочем, попытки «войти в образ» покамест не продвигались дальше идиотского костюма и неумеренного употребления слова «однако». Мамбу это бесило, но волю чувствам она не давала, потому что мысленно давно уже махнула на Узкоглазого рукой.

— Читай дальше, дурак. — Она раздула ноздри, фыркнула по-звериному и повернулась к Мгави. — А ты, котёнок гиены,[18] не вздумай блевануть мне на ковёр! А ну, марш в сортир!

Ее главный козырь из последних сил сдерживал рвотные спазмы. Таково было побочное действие дедовского средства, принятого утром. Средство работало хоть и верно, но медленно и вдобавок негладко. Кожа Мгави меняла цвет неравномерно, лицо пошло такими пятнами, что жутко было смотреть. Ну как есть котёнок гиены, к тому же ещё и больной. Мгави отчаянно мутило, до кругов перед глазами и зубовного скрипа…

— Терпи, Чёрный Буйвол, — усмехнулась Мамба и посмотрела на стену, где над алтарём расположилась целая галерея портретов. — Не правда ли, господа?

Господа ей не ответили, по крайней мере вслух. Отец Костей[19] курил свою сигару, Мартин Лютер Кинг думал думу об эмансипации негров всех стран, а надежда и опора заирской нации генерал Мобуту Сесе Секо,[20] видимо, просто предавался приятному пищеварению. Ну что ж, молчание — знак согласия.

— Теперь ты! — Мамба ожгла взглядом Облегчёнку, рассеянно листавшую Библию. — Хватит, всё равно ничего не поймёшь, я тебе на словах всё растолкую. Если только у тебя ещё не все мозги отсохли…

Взгляд и голос обеамы дышал беспредельным презрением. Вот ведь Белая Коза. Ни прибавить, ни убавить. Дивный образец своей расы. Безнравственность, отсутствие манер, непроходимая глупость… а внешность! Словно про неё были эти стихи, написанные талантливой чёрной рукой:

Лицо, ещё словно посыпанное белой золой —
Позеленевшее, как у трупа,
Страшное, будто маска
Колдуна, танцующего в полночь;
Губы — точно их в кровь разбили;
Волосы — прямые, как прутья;
Кожа в опалинах, как у лисицы,
Которой факел под хвост воткнули,
Чтобы из норы её выгнать…[21]

— Иду, уважаемая старшая партнёрша, иду. — Облегчёнка осторожно положила на стол Библию, встала с кресла и приблизилась к Мамбе, мерившей её взглядом. — Слушаю вас.

Одета она была в этаком развратно-сексуально-академическом стиле. Вроде бы строгий деловой костюм, но — с микроскопической юбкой. Вроде бы галстук — и тут же просвечивающая блузка, не скрывающая отсутствия нижнего белья. Вроде бы собранные в скромный пучок волосы, неброские очки — и пряные французские духи, способные даже мертвеца заставить выскочить из гроба.

— И повторяю, — приказала ей Мамба. Сощурилась и властно повела рукой. — И запоминаю! — Голос её зазвенел силой, обрёл полёт и превратился в песню: — Я люблю Иисуса! Я люблю Иисуса! Все струны моей души поют гимн Иисусу!

— Да, да, все струны моей души, — слегка раскачиваясь, сипло повторила Облегчёнка. Со стороны она была похожа на послушную заводную куклу. — Иисуса я люблю, Иисуса я люблю! Гимн поют все струны моей души…

— Танцует от радости мое сердце. — Бёдра Мамбы мощно задвигались, обещая далеко не молитвенный экстаз. — Славься, Сын Божий, славься! Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Славься на все четыре стороны света…

— Аллилуйя. — Облегчёнка тоже пустилась в пляс, бёдра ее выделывали явно не танцевальные движения. — Слава Твоя над трясинами и болотными топями… Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

— Ну вот и ладно, — совсем другим тоном произнесла Мамба, и её рука отдала новый приказ. — Закрой рот, сконцентрируйся и продолжай в том же духе. Давай, давай, давай, шевели ногами. Вот так, вот так, вот так… — Посмотрела на самозабвенную пантомиму Облегчёнки, удовлетворённо хмыкнула и снова обратила своё грозное внимание на азиата. — А ты, бездарь, может, тоже в пляс хочешь? Брюхо порастрясти?..

В это время в кабинет вернулся страдалец Мгави. Вернее, ввалился, цвет его лица вызывал мысли о зелено-буром камуфляже. Дедовское средство было снадобьем не для слабаков.

— Всё ещё негр, — недовольно покачала головой Мамба, указала ему на диван и покосилась на Облегчёнку, извивавшуюся в углу. — А ну, голос!

Голос раздался немедленно, будто обеама нажала некую кнопку. Слова всё так же пребывали в резком контрасте с вакхическими откровениями танца:

— Иисус! Иисус! Мы любим Тебя, Сын Божий! Любим! Отныне и во веки веков! Аллилуйя, Сын Божий, аллилуйя! Отныне и во веки веков!

— Всё, заткнись, — брезгливым жестом «выключила» её Мамба. — Готова. Завтра отбываешь. Катись… — Облегчёнка, приплясывая, вышла, и хозяйка кабинета вплотную занялась Мгави. — Ну что, котёнок гиены, хреново тебе? Пора тебя поправлять… Я тут супчик сварила. Хороший супчик, густой, как дядя учил. С печенью, с сердцем, с мозговой косточкой…

Мгави прислушался к себе — и вдруг облизнулся.

— Да, да, Чёрная Корова, — сказал он, и в устах потомка Чёрного Буйвола прозвище толстухи прозвучало как комплимент. — Ты всегда знаешь, что мне нужно. С печенью, с мозговой косточкой…

В это время зазвонил телефон.

— Чёрт, — ругнулась настроившаяся на трапезу Мамба, взяла мобильник, секунду послушала и почему-то перешла на иврит. — А-а, генерал, шалом, шалом… Как? Ага. Сколько? Ясно. Кого, кого прислать?.. Давай по буквам, связь говно… Марокко, Уганда… А-а, мурру! Без проблем. Фото подгонишь? Уже отправил? Так-так… — Спрятала мобильник, подошла к столу, турнула из-под лампы пригревшуюся паму.[22] — А ну, брысь под диван, да спрячь зубы — вырву!

Включила ноутбук, получила почту, распечатала письмо, открыла вложенный файл…

На экране возникло фото красивой, хотя и неулыбчивой белой женщины в форме подполковника Российской ФСБ. Краткая подпись гласила: «О. В. Варенец».


Варенцова. Пропавшая грамота

Утром, когда Варенцова принимала душ, к ней, дёрнув лапой дверь, наведался Тихон.

— Привет, баловник, — обрадовалась Оксана. — Спинку потереть?

Многие коты любят наблюдать за хозяйским омовением, но сами всячески избегают воды. В отличие от большинства, потомок камышовых охотно плавал в ванне и норовил забраться под душ. Сами понимаете, дельта Нила, камыши, то бишь папирусы, ну и гуси, опять-таки водоплавающие…

Оксана даже огляделась в поисках затычки и задумалась о температуре воды, но кот под душ не пошёл — против всяких ожиданий, целеустремлённо нырнул под ванну и взялся скрести когтями. Понятное дело, Оксане мигом полезли в голову очень нехорошие мысли. Как была, голая и мокрая, она выскочила из ванны и крепко схватила рыжий извивающийся хвост.

— Ты что же это, гад, делаешь?..

Тихон истошно взвыл, но на хозяйскую руку не покусился, а ещё через секунду Оксана поняла, что перед котом придётся извиниться. Он и в мыслях не держал устраивать под ванной несанкционированный сортир. Тишка цепко держал в когтях добычу: общую тетрадь. Пыльную, грязную, мятую, обтрюханную… Оксана повертела её в руках. Гостиничный санузел — определённо не то место, куда может случайно завалиться тетрадка постояльца. Ну, разве что он вздумал подражать Дарье Донцовой и начал с того, что устроил себе «рабочий кабинет» прямо на унитазе.[23]

— Котяшка, не сердись… — погладила питомца Оксана и, не обращая внимания на лужу, потихоньку расплывавшуюся под ногами, заглянула в тетрадь.

Та сразу же разочаровала её. Вместо толстого вороха исписанных листов между затрёпанными обложками обнаружился всего один. И на нём чёрным гелем значилось: «19 октября. Предмет достал. Путь к терминалу узнал. Сегодня ухожу. Прощай, чёртов мир. Дьявол тебя трижды побери. Уверен, что ничего не потеряю».

Ещё присутствовала закладка —  прошлогодний календарь, стилизованный под карту Таро. Нарисован на ней был клоун в дурацком колпаке и разноцветных лохмотьях, шагающий по краю пропасти. По оккультной науке он, кажется, без обиняков назывался безумцем или дураком. С такого станется в счастливом неведении шагнуть непосредственно в пустоту. «А с другой стороны, кто его знает, сейчас возьмёт, да взлетит. Зря ли говорят — дуракам счастье…»

В этот день, будучи на службе, она выбрала момент и в лоб спросила своё прямое начальство:

— Николай Ильич, а кто до меня жил в моём номере?

— Хм, — как-то очень странно глянул на неё Забелин, и она поняла, что вроде бы простой вопрос ему не понравился. Однако — чекист как-никак — полковник виду не подал и ответил коротко: — Старший оперуполномоченный Сизов.

Он явно считал тему закрытой, но Оксана сделала вид, будто не поняла.

— И где он сейчас? — спросила она — Небось на повышение пошёл?

— Да нет, — Забелин помрачнел, — скорее на понижение. Пошёл на охоту и не вернулся. Болота же, их знать надо… Каждый год несколько человек… приезжие в основном…

Оксана вытащила найденную тетрадь.

— Николай Ильич, вы помните его почерк? — И пояснила: — Котик мой сегодня из-под ванны добыл.

— Та-ак… — Забелин взял, прочёл, покачал головой. — А мы вот хоть и с собакой искали, а не нашли. Надо было, видно, с котами… Я так и думал, что Сизов наш — туда…

— Куда? — нарочито вялым тоном, скрывая жгучий интерес, спросила Варенцова. — В болото?

— Вы, может, слышали, Оксана Викторовна, что у космонавтов, находящихся долго на орбите, иногда происходят труднообъяснимые вещи, — негромко отозвался Забелин. — Официально они об этом не распространяются, предпочитают не выносить сор из избы. Чтоб самим остаться в избе… Так же вот и у нас. Надеюсь, я понятно излагаю?

— Вполне, — улыбнулась Варенцова. — Чего уж не понять. В каждой избушке свои погремушки. Только ведь, Николай Ильич, и я теперь в этой избушке живу.

— У нас такие разговоры всё больше шёпотом… — разом понизил голос Забелин. — И в узком кругу. Будто бы чёрт знает где, в самой крепи болот, есть некое место. Место, откуда можно попасть в другой мир. Лучший, чем этот. Небось слышали про Беловодье, Китеж и так далее — этакую параллельную Русь? В общем, вроде бы есть и дверь, и дорога, и даже знающие, которые могут по ней провести. Только просто так они не проведут, им плату давай… какие-то там предметы силы, которые добыть очень нелегко… Примерно как в сказке: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

У Оксаны слегка закружилась голова, она сразу вспомнила Краева.

— Ну а сами-то вы, Николай Ильич, в это верите? — тихо спросила она. — А то ведь кто ищет…

— Тот всегда находит ба-альшое приключение на свою попу, — усмехнулся Забелин. На Варенцову он смотрел испытующе. — Все, кто знает, — верят. А все, кто верит, — ищут. И ваш покорный слуга, и глава администрации, и майор Колякин, и вор Тянитолкай… И вы, когда поверите, тоже будете искать. Ту самую дверь. Чтобы хлопнуть и уйти. Потому что она существует. Сто процентов, что существует… Не случайно же здесь крутятся эти умники в чёрном… — На другом конце коридора послышались шаги, и Забелин умолк буквально на полуслове, а потом разом сменил тон на деловито-командный. — Я вас, товарищ подполковник, больше не задерживаю. Можете быть свободны. А тетрадочку попрошу оставить…

«Ну вот. Ещё один день как в песок…»

Оксана убрала в сейф секретные бумаги, поплевала на печать, чтобы не приставал пластилин, сдала ключи и отправилась в магазин.

«Беловодье, — думала она, в упор и совершенно незряче разглядывая пивной набор из плавников и обрезков разовой сёмги. — Дверь. Господи, да я бы прямо сейчас. С Тишкой под мышкой. Хоть куда- нибудь. Отсюда подальше. Даже не очень важно куда… Главное — подальше…»

В таких пораженческих настроениях она умудрилась дойти до самой гостиницы и, только протянув руку к двери, обнаружила, что на этой самой руке болталась совершенно пустая сумка, предназначенная для покупок. Ругнувшись про себя, Оксана вернулась в магазин, купила сёмужный набор и вполне закономерно добавила к нему бутылочку тёмного «Козла» — судя по цене, настоящего чешского. Что ещё требуется одинокой женщине на ужин?..

Номер, из которого нельзя было пойти в гости к Краеву, показался ей чужим, казённым и полностью непригодным для жизни.

— Ничего. Это всегда так, — по давней привычке вслух выговорила Оксана. — Новая работа, акклиматизация, опять-таки критические дни на носу… Ничего, сейчас мы это дело дедовским способом… — Накормленный Тихон дрых в кресле, и она машинально почесала ему горлышко. — Сперва чуток отдохнём, потом наденем комбез и вдарим пробегом по бездорожью… вёрст этак с десяток… Посмотрим достопримечательности, а заодно и негатив у нас выйдет потом. Котик, ты со мной?

Тишка лениво приоткрыл один глаз, словно желая сказать ей: «А как же! Куда ты без меня? Да и отягощение требуется небось?..» Но внезапно вся лень подевалась неизвестно куда, кот пружинисто вскочил на все четыре лапы, и в этот же миг постучали в дверь. Решительно, очень по-хозяйски, так, что даже дюймовая броня глухо возмутилась — бум, бум, бум!

«Господи, кого же это к нам принесло? — удивилась Оксана, быстро подошла к двери, хмуро глянула в глазок… и оторопела. Увидела своего давнего знакомца, не поймёшь, апостола или бомжа. Всё в том же ватнике, картузе, прохорях и ментовских, с красным лампасом, штанах. — Чур, чур меня…»

Вслух она спросила со всей решительностью:

— Кто там?

— Обслуживание номеров, — бодро отозвались из-за двери. — Это ведь номер полулюкс госпожи Варенец?

«Госпожи Варенец?»

Двигаясь как во сне, Оксана отдала засов, отперла замок, скинула цепочку:

— Заходите. Какими судьбами?

— О! Воистину судьбами… — Бомж вошёл, слегка поклонился, кинул взгляд по сторонам. — Книжечку-то мою дарёную, вижу, до сих пор не покинули. В тумбочке справа на верхней полочке лежит… — Подмигнул, снял с плеча гигантскую — на авианосце палубу драить —  швабру, заелозил по полу. — Не кочегары мы, не плотники, но сожалений горьких нет. А мы…

Он замолчал.

— И кто же вы? — тихо спросила Варенцова. Книга Краева действительно лежала там, где сказал блаженный Никита. И дверца тумбочки была плотно закрыта. Воображение успело нарисовать Оксане вора-форточника с наклонностями бесплотного духа, потом секретную службу и крохотные камеры по всем углам, потом…

— А это, милейшая Оксана Викторовна, как посмотреть. Всё зависит от точки отсчёта. От системы координат. Для кого-то я ангел-хранитель, для кого-то — ничтожный бомж, для кого-то — любящий супруг… А лично для вас, уважаемая, я исполнитель желаний. Тех самых, невысказанных, затаённых…

Оксана почему-то совершенно не удивилась. Просто отметила про себя, что странноватые события последних дней, кажется, обретали логическое завершение.

— Можно загадывать? — без малейшей издёвки спросила она. — У вас как — три желания? Или?..

— Одно-единственное, — поднял палец блаженный. — И за плату. Котик у вас сильно смышлёный…

«Тишку тебе? А ху-ху не хо-хо?» — мысленно возмутилась Оксана

— …однажды вам монетку принёс.

— Монетку? — Варенцова пристально сощурилась на неожиданного посетителя, будто впервые увидела. — Значит, любое?..

…Есть хорошая книжка польского писателя Сапковского, называется «Ведьмак». По этой книге сделали вроде бы неплохой фильм, и в нём есть такой эпизод. Ведьмак спасает от расправы маленького дракона, и тогда взрослый дракон — очень могущественное существо — принимает человеческий облик, является к нему и в благодарность предлагает просить всё, что тот захочет. Ведьмак ничего не говорит, лишь молча смотрит на него, и человек-дракон спустя некоторое время тяжко вздыхает: «Я могу почти все. Но вот этого — прости, не могу…»

— Эх, Оксана Викторовна… — скорбно опустил глаза блаженный Никита. — Они слишком далеко… Не в моей компетенции. Желайте чего-нибудь пореальней, ну там, президента в мужья. Или гоните меня в шею, я не обижусь…

— Тогда, — вытерла мокрые глаза Оксана, — сделай так, чтобы писатель Краев полностью выздоровел. Чтобы эта раковая опухоль… без следа… и чтобы никогда больше…

— Тю, девка, ты чего? — Брови бомжа взлетели под картуз. — У самой-то с головкой всё ли в порядке? Он те кто?.. Брат, сват? Вы ж с ним даже не целовались ни разу! И вообще, Краев твой — тот ещё элемент, с бонусом… слишком много знает… Нет, даже не проси, не буду, не стану. Другое желание давай.

 — Не будешь, так и не надо, колхоз — дело добровольное, — оскалила зубы Оксана. — Небось монетка не залежится. Не ты, мил человек, первый, не ты последний. Нынче исполнителей желаний куда ни плюнь…

И ткнула пальцем куда-то вверх. Правду люди говорят: хороший блеф страшнее пистолета.

— Ну, ты это, желанная, того, не серчай, — пошёл на попятную Никита. — Ежели тебе так уж надо, мы это, мы того… сделаем. Поправим башку писателю твоему. Только денежки вперёд. Без предоплаты нынче никак…

— Легко. — Оксана вытащила монету, взвесила на руке, подкинула, отдала. И добавила без угрозы, просто констатируя факт: — Обманешь — найду.

— Тю, девка, да ты чё, у нас всё на доверии, — вроде бы обиделся блаженный. — Я же что, я себе разве враг? Об имидже своём не думаю?.. Нет уж, что обещаю, то делаю…

Он бодро отсалютовал шваброй, подмигнул коту и стремительно вывернулся в коридор. Такую грязь оставил на полу, любо-дорого посмотреть…

Оксана задумчиво заперла железную дверь…

В ореоле мистики и чертовщины к ней в первый раз за много лет постучалась надежда.


Египет. Привратники

Багровое солнце село, на Каир опустилась ночь. Воздух, нагретый за день, был полон запахов мускуса, бензина, кофе с кардамоном, жаркого дыхания пустыни. Отражались в нильских водах огни «Рамзеса» и «Семирамиды», оглушительно ревели автомобильные гудки, играла музыка в старинной кофейне «Фишани». Эта кофейня помнит ещё Наполеона Бонапарта, а расположена она на рынке Хан-аль-Халили, точный возраст которого не известен вообще никому.

В этот вечер беспечные каирцы гуляли с наследниками, общались с друзьями, ходили по магазинам, угощались голубями, фаршированными кашей, покуривали шиши[24] — ну в общем-то невинно, набивая его сушеным яблоневым листом с медовыми добавками. Тонко беседовали, радовались жизни, пили чай каркаде, поминали Всевышнего — «иль хамдуль илла».[25] Как говорят совсем в другой части света: дай-то нам Боже, чтоб и дальше было так гоже.

И никто не обратил внимания на троих желтокожих, вышедших из дверей фешенебельного «Найл Хилтон». То ли китайцы, то ли корейцы, кто их разберёт. Один, что постарше, — с козлиной бородкой, остальные — гладко выбритые, зато с волосами до плеч. И все трое — в одинаковых мешковатых плащах.

Родня? Сослуживцы? Друзья?

Скорее всего, отец семейства и взрослые сыновья. Если так, то сыновья старику удались. Крепкие, широкоплечие, двигаются словно барсы. Спокойные, вежливые… и только в глубине глаз мерцают очень опасные искорки. Случись что — порвут. Не подведут любимого папашу…

Азиаты прошлись по набережной, вдохнули запахи ночной реки и, окончательно убедившись, что никому не интересны, остановили чёрно-белое каирское такси. Хлопнули дверцы, тихо охнули сиденья…

Водитель, узнав маршрут, несколько удивился. А впрочем — ладно, за три стофунтовые[26] он отвезёт кого угодно хоть на край света. Хотят эти неверные экзотики на ночь глядя — они её получат. В самом полном объёме.

Хрипло заревел мотор, щёлкнул крестовиной кардан. Старенький, видевший виды «Фиат» тронулся с места. Поехали — по сумасшедшим каирским мостовым, в плотном, несмотря на ночное время, потоке, мимо прохожих, расцвеченных витрин, незапамятно древних фасадов…

Водитель мастерски вписывался в уличные турбулентности, пассажиры молчали, томик Корана, устроенный на торпеде, мерно елозил в такт движению. Из допотопной магнитолы нескончаемо струилась щемящая песня, и было ясно без перевода, что поют о любви:

Хабиби, хабиби, хабиби…[27]

Небо над ночным Каиром было необыкновенно ясным, призрачно таинственным, в яркой россыпи звёзд. К полной луне тянулись шпили минаретов, у горизонта росла Цитадель, выстроенная самим Салах эт-Дином[28] на вершине горы Муккатам. К её подножию и вела дорога, по которой ехало такси.

Мимо квартала Хан эль-Халили, минуя знаменитую средневековую мечеть Аль-Асхар с её богословским университетом… Путь лежал в Город Мёртвых — бесчисленное скопище надгробий, склепов и могил времён Фатимидов и мамлюков. Город Мёртвых был очень обширен и пользовался, как любое кладбище, весьма дурной репутацией.

И, как водится, до этой репутации не было дела не только природе, но и некоторым людям. В дремучих зарослях акаций и пальм угадывались остовы мечетей и мавзолеев, звонко перекликались беспечные ночные птицы… Под деревьями кое-где горели костры, и отсветы пламени играли на человеческих лицах, мрачных, осунувшихся, не располагающих к знакомству. На лицах этих словно было написано: мёртвые, они без претензий, могут и потесниться. В воздухе, ощутимо плотном, висели запахи земли, прели и готовившейся на огне кошары — жуткой смеси бобов, фасоли, чечевицы и один Аллах ведает чего. Да уж, эстакузы, гебны и кебабов из мяса молодого козлёнка здесь не ели.[29]

В целом Город Мёртвых, он же каирский «бомжестан», определённо был местом не для туристских прогулок, и, остановив машину, таксист взглянул на пассажиров с соболезнованием:

— We arrived. It's here.[30]

«Вот ведь любители ночных приключений, помогай им Аллах…»

— Thank you. — Честно получив плату, он по традиции облобызал крупную купюру, улыбнулся — салям! — в спину вышедшим пассажирам и, пребывая в безоблачном настроении, развернул верный «Фиатик». Столько денег за один раз он не зарабатывал давно.[31]

Он уже выехал на оживлённые улицы и влился в транспортный поток, когда его сперва накрыло необъяснимой тоской, а потом кто-то начал загонять в сердце длинную зазубренную иглу. Докрасна раскалённую. А может, наоборот, ледяную…

Таксист схватился за грудь, хрипло закричал и попытался надавить на тормоз. «О, Аллах…»

Это была его последняя мысль. Ноги уже не послушались его, дыхание сбилось, а в глазах разом померкли все краски мира. Яд, которым была пропитана купюра, действовал очень быстро. И ещё быстрей испарялся, не оставляя следов. Чёрно-белое такси превратилось в неуправляемый болид и лоб в лоб сошлось с огромной фурой, вылетевшей навстречу. Какой Город Мертвых, какие пассажиры, какое приключение на их жёлтые задницы… «Папаша с сыновьями» хорошо знали, как заметать за собой следы.

А троица азиатов тем временем шагала Городом Мёртвых. Старший, козлобородый, хорошо знал путь. Скоро заросшая аллейка вывела их к старинной мечети, взятой в плен разросшимися кустами. У подножия мечети стоял мавзолей — массивный, высеченный из некогда белого, потемневшего от времени камня.

Это было настоящее произведение искусства. Прекрасные пропорции, филигранная резьба, тончайшая пена мраморных кружев… Усыпальница казалась призрачным видением, порождённым красноречием Шахерезады… Очарование сказки разрушала мерзкая вонь из заболоченного пруда, сплошь поросшего лотосами. В его мутных водах отражалось пламя костра, а на берегу сидели шестеро в белых чалмах.

Они не курили, не ели фуль,[32] не пили чай с эйшем,[33] не вели разговоров о всяких пустяках. Шестеро молча смотрели в сторону мечети, вслушиваясь в темноту, ловя каждый звук… Как и полагается бдительным часовым, ждущим врага.

Только козлобородый со спутниками и не думали маскироваться. Нагло распахнув плащи и держа руки в карманах, вышли они из мрака аллейки…

— Хэвва! — вскочил один из караульщиков, в руке мгновенно блеснул клинок. — Хэвва-а-а!

Это было, без сомнения, настоящее оружейное чудо, такие мечи в старину называли «ганифитишами»: чёрный с отливом дамаск, сетчатый белый узор, смертоносная заточка…[34]

Козлобородый не остановился, даже не замедлил шагов. Сунув руку под плащ, он выхватил свой собственный меч, подобно поясу обвивавший тело, и взмахнул им — молча и деловито. Это был «удар монашеского плаща» — сверху наискось, справа налево и от ключицы до печени. Раздался звук, будто вскрыли жестянку, чмокнула плоть, и караульщик упал на землю, рассечённый точно по канону — практически надвое. Рядом упал разрубленный ганифитиш. Хвалёный крупноячеистый дамасский булат оказался бессилен перед мечом азиата. Ни шума, ни звона, ни высеченных искр, вообще ничего.

— Хэвва! Хэвва! Хэвва! — вскочили часовые, устремились вперёд, завертели над чалмами сверкающие клинки. — Хэвва!

Но для мечей азиатов не существовало преград. Они с поражающей лёгкостью проходили и металл, и человеческую плоть. Минута, другая — и всё было кончено, цветы в водоёме окрасились кровью.

— Тай! Тай! — Козлобородый оглядел поле боя, о чалму убитого вытер меч и очень осторожно приблизился к мавзолею.

Он шёл походкой победителя, знающего, что на самом деле бой только начался.

Вход закрывала древняя, украшенная чеканкой дверь. Усыпальница, казалось, общалась с вечностью: изнутри не доносилось ни звука.

 Хорошенько прислушавшись, козлобородый сделал знак, и один из «сыновей» шагнул к двери. Его клинок молнией рассёк плотный воздух… Засов, массивные петли, калёный язычок замка — всё распалось, точно ломтики сыра. Сейчас же в руке второго «сына» загорелся фонарь, и его нога стремительно впечаталась в дверь.

Внутри мавзолей был величествен и великолепен. Гранитное надгробие в центре, бронзовое, дивной работы ограждение, синие, жёлтые, ярко-красные каменные цветы, распустившиеся на стенах… Впечатление торжественности и призрачности бытия не нарушала даже деревянная лежанка вроде пляжного топчана, убого притулившаяся в углу.

В целом усыпальница навевала мысль о прихожей, за которой открывается дорога если не в лучший мир, то уж явно — в иной…

А ещё внутри этой прихожей имелись привратники. Сгорбленный, седой как лунь старик и парнишка в очках, явно не боец. Один держал наперевес палку, другой — медный ножичек для разрезания бумаги… Жалкая и смешная картина, но козлобородый и «сыновья» прошли слишком долгий путь, чтобы хоть с чем-то считаться. Миг — и парень беспомощно распростёрся на полу. Жалобно звякнул нож, отлетела в угол палка.

— Слово! — на давно забытом языке проговорил козлобородый, и страшное остриё меча поплыло к старику. — Отдай мне Слово, и твой любимый ученик умрёт быстро. Не отдашь — и его предсмертные крики не дадут тебе покоя даже после смерти…

Он сделал едва заметный знак, и один из его спутников начал состругивать парню ухо.

Кто сказал, будто очень острое лезвие режет без боли?.. Раздался крик на пределе рвущихся связок.

Великолепная акустика мавзолея подхватила его, тысячекратно размножила…

— Прекрати, — хрипло выдохнул старик. Всхлипнул, погасил в глазах ненависть. — Пусть будет так. Убейте его быстро, и я скажу Слово.

— Тай! — одобрил козлобородый, палач кивнул, лезвие опустилось парню на шею. По мраморному полу, быстро застывая, растеклась липкая лужа.

— А теперь, — козлобородый посмотрел на старика, — говори.

Его меч подрагивал в воздухе, словно разъярённая металлическая кобра, готовая к броску…

И тут старик расхохотался. Громко и ненавидяще, глядя в лицо козлобородому страшно блестящими глазами. Говорят, слово может убивать, а уж смех… Потом лицо старца исказила судорога, а с побелевших губ сорвалось жуткое:

— Мамира кабири барит китир сохн! Будь ты проклят…

— А-а вот, значит, как, — протянул козлобородый, хмыкнул и вдруг сделался презрительно спокоен. — Ну что ж…

Звонкая стремительная змея, наделённая собственной жизнью, ужалила старика прямо в сердце. Вырвался последний стон, мягко подогнулись ноги, начали разглаживаться черты…

Козлобородый присел рядом с телом, повернул его поудобней, примерился — и одним движением руки загнал точно в основание черепа вытащенный откуда-то гвоздь.

Гвоздь был внушительный, кроваво-ржавый, очень напоминающий железнодорожный костыль. Был он, видимо, не простой, потому что тело старика вздрогнуло. Раздался громкий хрип, зубы мертвеца судорожно клацнули, и покойник начал вставать, словно его тянула вверх мощная невидимая рука. Вот она вздёрнула старика на ноги, тряхнула так, что открылись глаза, и козлобородый, не теряя ни минуты, заглянул в их мутнеющую глубину.

— Слово! Отдай мне Слово! Слово открой и покажи проход! Я повелеваю, покажи!

Голос, отточенный не хуже клинка, бил по ушам и связывал волю.

— Да, господин, да, — захрипел мертвец, вздрогнул и трудно пошагал вперёд. — Да, господин, да.

Со стороны он напоминал персонажа третьеразрядного «ужастика» о живых мертвецах. Беда только, всё происходило не в заэкранном пространстве, а наяву.

Вот он дошаркал до гробницы, встал и дотронулся до ажурной мраморной розы.

— Альз! Альз! Альз!

Глухо щёлкнула секретная пружина, заработал невидимый механизм, и мраморная глыба с низким гулом отошла, открывая вход в чернеющую неизвестность. Вниз вела узкая каменная лестница, из бездонного прямоугольного провала тянуло запахом тысячелетий…

Козлобородый не спеша подошёл, двумя пальцами извлёк чмокнувший гвоздь. Спрятал, не вытирая, переступил окончательно обмякшее тело и первый начал спускаться в развёрстую преисподнюю.

— Тай! Тай!

«Сыновья» не мешкая последовали за ним, их фонари напоминали морские прожектора, бьющие до горизонта. Шагали молча, след в след, напряжённо вслушиваясь в темноту…

Узкая крутая лестница скоро закончилась, воздух сделался парным, точно в бане, и впереди открылась просторная галерея, проложенная, если верить рисункам на стенах, ещё во времена фараонов.

Это, несомненно, была часть какого-то древнего захоронения наподобие Серапеума.[35] Восковые краски, неподвластные тысячелетиям, поражали воображение. Вот Его Величество Царь Правогласный — грозный, исполинского роста, в двойной короне Повелителя Обоих Миров,[36] окружённый дрессированными львами и прирученными грифами, выступает на врага во главе победоносного войска. Вот, сопровождаемый ручными бабуинами, он отыскивает корень мандрагоры — символ счастья, жизни и чудесного врачевания. А вот он спускает любимца, солнечно-рыжего камышового кота, на гусей дельты Нила, и это не просто охотничья сцена, ведь гуси суть образы поверженных врагов, быстротечно улетающего времени и даже злокозненных принципов косности материи. А вот…

 …Тут послышалось злобное шипение, какой-то жуткий похоронный свист — и сверху, из трещин потолка, на головы людям посыпались змеи. Наводящие ужас египетские кобры, черношеи, рингхальсы,[37] гадюки всех мастей. Гибкие разноцветные тела, острые бороздчатые зубы…

Но козлобородый с «сыновьями» не боялись ядовитых укусов.

— Тай! Тай!

Они отмахивались от гадов, сбрасывали их с плеч, отшвыривали ногами… и неуклонно продвигались вперёд. Как знать, уж не причастились ли они таинственного Змеиного камня, сделавшего страшные зубы для них не опаснее комариных жал?..

Сопровождаемые ядовитой капелью, они свернули налево и шли коридором, пока не увидели перед собою тупик.

Змей здесь тоже хватало, к тому же действовали они не каждая сама но себе, а прямо-таки в боевых порядках. В высоких стойках, с грозным шипением, с широко разверстыми пастями…

— Тай! — взмахнул мечом козлобородый.

— Тай! — отозвались ничего не боявшиеся «сыновья».

Они не сводили глаз с глухого конца коридора, где проход загораживала каменная стена. Полированный базальт чёрным зеркалом вспыхивал в лучах фонарей, а по бокам стояли разноцветные столбы. Справа — кроваво-красный, увенчанный знаком Солнца, слева — иссиня-чёрный, поддерживающий символ луны.

 Один в один как «Врата в Неизъяснимое»[38] на картах Таро.

Змеиные рати между тем вдруг начали отступать, рассеиваться, прятаться в щели и трещины, причём так поспешно, что трое людей инстинктивно завертели головами, ожидая появления новых, гораздо более страшных врагов. И долго ждать не пришлось.

— Зурра! Зурра! — Один из «сыновей» резко прянул в сторону и попытался достать мечом толстую чёрную змею, вставшую на хвост. — Зурра!

Какое там. По телу гадины прошла волна, пасть судорожно распахнулась — и изжелта-малиновый, светящийся плевок угодил азиату точно в подбородок. Вспыхнуло, грохнуло, разлетелось дымом и искрами… По древним фрескам потекли кровавые брызги, а в воздухе запахло грозовыми разрядами. Зурра же снова поднималась на хвост — по её телу, снизу вверх, медленно катился чёрный шар, неуклонно приближавшийся к горлу.

 — Тай! Тай! — бросился вперед козлобородый, он знал, что успеет зарубить гадину… Но в последний момент рука безвольно опустила клинок — он увидел зурр. Сразу трёх, выползавших из-за красной колонны. И ещё трёх — из-за чёрной.

И тогда козлобородый рассмеялся, громко, очень искренне, как человек, которому нечего терять. Примерно как тот старик, там, наверху, в гробнице. А потом он резко оборвал свой смех, оглянулся на уцелевшего «сына» и сунул руку на грудь, укрытую панцирем из пластида.

— Тай!

— Тай! — отозвался всё понявший напарник, кивнул и тоже бросил руку под плащ, к тумблеру взрывателя. — Тай!

Зурры, раскачиваясь, начали подниматься…


Песцов. Утро вечера мудренее

Спал Песцов чутко. Ощутив в комнате постороннего, он тихо-тихо нащупал ствол, приоткрыл глаза и сразу расслабился — увидел Бьянку.

— Ты?

— Нет, тень отца Гамлета, — усмехнулась та и вытащила из рюкзачка длинную, стройных очертаний коробку. — Вставай, лежебока, поговорить надо. И без пол-литры тут не обойтись.

Бутылка в коробке, вульгарно названная пол-литрой, на самом деле была 0,75, зелёная, под цвет известного змия.

— О-хо-хо-хо-хо, нет мне покоя. — Песцов встал, зевнул, зажёг «летучую мышь», оценивающе посмотрел на этикетку. — Ишь ты, «Отард», да ещё и «Наполеон». И по какому же случаю праздник?

— Да в принципе радоваться особо нечему. — Бьянка достала стаканы, остатки шоколадки и банан. — Помнишь тот наш разговор тет-а-тет? Ну, что жизнь — игра?

— Да что-то было… — Песцов раскупорил коньяк. — Битые фигуры, игроки, хозяева и эти… которые без мыла на любой уровень. М-м-м, а пахнет неплохо…

— А теперь слушай сюда. Вернее, дальше, — пригубила «Отарда» Бьянка. — Представь, игра не клеится. Правила дают сбой, и игроки принимают меры, вводят новые фигуры, называемые корректорами. Их задача — вернуть игру в прежнее русло, благо все они читтеры, то есть фигуры, обладающие бонусами. Как ты изящно выразился — без мыла куда угодно проходят. Одни читают мысли, другие видят на расстоянии, третьи проникают сквозь стены, четвёртые по воде, аки посуху… В целом делают то, что принято называть паранормальным… Вот тут и начинается самое интересное. Многие корректоры, прикинув, что к чему, отстёгивают поводки и начинают вести свою собственную игру. Решают личные вопросы, сбиваются в тусовки по интересам… Собственно, основной интерес у всех один — насобирать предметов силы, пройти с их помощью в терминал и свалить на высший уровень. Всё, Сёма, как в компьютерной игре.

— Ну да, — поморщился Песцов. — А к чему ты, Бьяна, мне всё это толкуешь?

— А к тому, — помрачнела она, — что отношения между корректорами весьма непростые. Одни ещё пляшут под дудку игроков, другие делают свою игру, третьи просто хотят свинтить, четвёртые упиваются сиюминутным могуществом. А если в переводе на язык здешних осин — сюда прибывает одна сука с хахалем, и мне надо экстренно делать ноги, потому что мы с ней в одном болоте не уживёмся. Вот я и предлагаю тебе… уйти.

— Куда? — тупо осведомился Песцов, хотя ответ напрашивался сам собой.

— На новый уровень, — терпеливо пояснила Бьянка. — Предметов силы у меня хватит…

— Значит, всё же не хочешь… как в море корабли? — невольно улыбнулся Песцов. — Слушай, а может, всё-таки повоюем? Знаешь, что-то надоело мне от всякой тени шарахаться. Давай-ка лучше надерём задницу этой твоей суке? Вместе с хахалем, а?

— Твоими бы устами… — Бьянка отпила «Отарда» и сморщилась. — Не так все просто. К тому же я имею думать, что терпение игроков уже на исходе…

— То есть, если по-компьютерному, грядёт великий «Reset», — начал понимать Песцов. — Ну и что будет? Кнопку нажмут?..

Бьянка разломила банан.

— Нажмут, — уверенно проговорила она. — Благо кнопок в достатке. Всякие там «Харпы», «Суры», лазеры, тектоническое оружие… Между прочим, достаточно всего-то помухлевать с магнитным полем, сместить полюса… и привет. Конец света. Который, кстати, не раз уже происходил… Ну что, Сёма, пойдёшь со мной? На новый уровень?

— Нет, не пойду, — поставил стакан Песцов. — Сказал же ведь, надоело шугаться. Посмотрим ещё, у кого какой будет конец. А за приглашение спасибо…

Перед глазами у него стояла полянка в лесу, на которой, где ни копни — кости, тлен, беда, металл, человеческие останки. Безвестные, изуродованные, простреленные черепа. Пустые, но заглядывающие в душу глазницы. Тысячи и тысячи погибших. Погибших во имя чего? Во имя чьей-то там игры? Нет уж. На хрен такие игрушки. А самих игроков…

— Ладно, было предложено, — улыбнулась Бьянка. Прикончила банан и посмотрела на Песцова с ненаигранным сожалением. — Что ж, давай допьём — и на боковую. Утро вечера мудренее…

А сама в лучших традициях Лукреции Борджиа высыпала что-то из перстня в его стакан, да так ловко, что Песцов и не заметил.


 Краев. «И только небо тебя поманит…»

Так уж получалось, что все судьбоносные события в лесном лагере происходили на том самом мостике через Чёрную речку. Наверное, всё-таки не особенно ошибались древние, полагавшие, что по рекам проходят границы между мирами. И правда, по сю сторону всё было достаточно будничным и знакомым. Болото, тонкие раскопы, тёмные ельники… По ту сторону берег был крутым, обрывистым и песчаным, то есть странным вдвойне. Во-первых, откуда бы взяться песчаным обрывам среди сплошных трясин. А во-вторых и в-главных, берег-то был восточный. Это при том, что в Северном полушарии у всех порядочных рек именно восточные берега всегда низменные и пологие, и благодарить за это стоит не прихоть географов, а столь фундаментальную силу, как земное вращение. А здесь — сплошное шиворот-навыворот. И ещё над обрывом гвардейским строем стояли могучие сосны, хоть Шишкин с мольбертом располагайся напротив. Подумаешь немножко и поверишь — другой мир. Между прочим, безбашенные акселераты из числа Колиных подопечных на ту сторону не совались ни разу, хотя никто им не запрещал. Надо полагать, необъяснимым образом просто в голову не приходило…

Краев сощурился на залитый солнцем сливочно-желтоватый обрыв и тускло подумал, что и сам до сих пор не удосужился побывать на том берегу. Почему, интересно бы знать?..

Песцов протянул руку, вытянул из пальцев у Краева листок бумаги, ещё раз прочитал, вздохнул и порвал на клочки. Двое мужчин стояли точно посередине мостика, ровно там, где должна была пролегать гипотетическая граница между мирами. Прозрачно-чёрная вода внизу бежала на удивление быстро, с журчанием обтекая коряги.

— Вот такие, брат, дела, — мрачно проговорил Семён. — Прости. Получается, я тебя кинул. На, держи. Устал я что-то…

Он вытащил «гюрзу», резко дослал патрон, рукояткой вперед протянул оружие Краеву. Лицо у него было не просто белое — аж с зеленью. Смесь снотворного с коньяком он ещё как-то мог выдержать, но вот измену и то, что Бьянка мало что ушла, так ещё и опоила его, как последнего лоха…

А главное, кинула Краева. Лишила надежды. Той самой, которая умирает последней.

— Брось, Семён, — отстранился от «гюрзы» Краев. — Убери. Ты что, в самом деле ей верил? Ну и дурак… Впрочем, мы с тобой по жизни оба дураки…

В смысле внешнего вида они с Песцовым нынче были два сапога пара. Олег ещё с утра ощутил приближение приступа и загодя «вмазался» чудотворным лекарством. И… кажется, наступил тот самый день: снадобье отказывалось помогать. Ну, то есть боль явилась не в полном объёме, он по крайней мере стоял тут и разговаривал, вместо того чтобы беспомощно блевать за кустом, корчась на четвереньках… Но сознание беспомощно ворочалось под придавившей его бетонной плитой, и где-то вдалеке звонил колокол, сообщая размеренно и печально: всё. Всё. ВСЁ…

Песцов мрачно молчал. Речка под ними играла белыми бумажными клочками, почему-то не торопясь уносить их вниз по течению. Казалось, журчащие завихрения силились сложить воедино прощальную записку из пятнадцати букв: «Как в море корабли». И почему все красивые бабы такие стервы?..

— Ладно, брат, — сказал наконец Краев, — Не бери в голову. Прорвёмся. Что там на ужин-то обещали?

Голос прозвучал спокойно, ему удалась даже улыбка. Песцов удивлённо посмотрел на него, и Краев повторил:

— Не боись, прорвёмся, старлей. Лучше посидим после ужина, покумекаем, как дальше воевать станем.

Песцов постоял с ним ещё немного, потом буркнул что-то вроде «Ну, до вечера» и ушёл в лагерь, где больше не было ядовитой и непредсказуемой Бьянки. Олег проводил его глазами и вытащил сотовый телефон. Раскрыл и включил, раза этак с третьего попав пальцем по крохотной кнопке…

— Знаю, знаю… — сквозь зубы пробормотал он, когда телефончик честно предупредил его об отсутствии сети. Действительно, на болотах не брал даже «Мегафон», вроде бы местный чемпион по охвату! Однако аппарат у Краева, любившего технические игрушки, был очень продвинутый. Появится сеть — и сообщения, которые будут сейчас введены, отправятся по назначению. А стало быть, те, кому они предназначены, их рано или поздно получат.

«Рубен, спасибо за всё!»

Ну не мог он избавиться от дурацкой привычки начинать SMS с имени адресата. Хотя и так было вроде бы ясно, к кому он обращался.

«Оксана, милая, прости и прощай».

Когда его голова бралась за своё, перво-наперво ему отказывала способность сосредоточивать взгляд на разной мелкоте вроде буковок на телефонном дисплее. У него и сейчас немедленно потекли из глаз слёзы, а сверло в голове заметно прибавило оборотов, но это, собственно, уже не имело значения.

«Не дрейфь, старлей, прорвёмся!»

Вот такой призыв стоять до конца, исходящий, по сути, от дезертира. Чувствуя, как меркнет, затмевается обморочной пеленой весёлый солнечный день, Краев вытащил наган и приставил дуло к пульсирующему виску. Вот оно и настало, то, ради чего всё затевалось.

Он с последним сожалением подумал про недописанный роман, который теперь наверняка так и канет впустую. Ладно, зато сейчас прямо и выясним, есть ли на самом деле загробная жизнь…

«Ну, Аллах акбар», — усмехнулся он и с решимостью фанатика надавил на спуск.

И — ничего не произошло…

Услышав пустой щелчок, Краев обиженно выругался. Снова надавил на крючок…

Результат был прежний.

Впечатал ударник в капсюль третий раз… Опять ничего!

Надежнейшее изделие бельгийского виртуоза категорически отказывалось функционировать. Зато прозвучал голос, какой вполне подошёл бы древнему скомороху:

— Ишь, расщёлкался тут, разошёлся, ворошиловский стрелок… Кто тебе дал, паря, право распоряжаться-то не своим? Ты жизню свою что, купил? Выменял? Выкрал? Так чего ж самовольничаешь?

— Самовольничаю?..

Возвращаться к обычной реальности оказалось неожиданно трудно. Краев повернулся, с усилием сфокусировал зрение и увидел балагура-мужичка, спускавшегося по тропинке с обрыва. Мужичка вроде поддатенького, в ватнике и начищенных до блеска сапогах. Лицо у него было доброе, бесхитростное, определённо располагающее. Этакий мудрец от станка и сохи, явившийся вправить мозги незадачливому самоубийце.

— А то, — со спокойным достоинством проговорил мужичок. — Пуля ведь дура, мозг холодец, а дыру в башке соплёй не заткнёшь. — И вдруг спросил: — Ну что, болезный, башка-то здорово достаёт?

— Зверски, — почему-то честно, как на духу, сознался Краев. Обдумал собственную откровенность и спросил: — А ты вообще-то кто?

— Хрен в пальто, — заразительно улыбнулся тот. Щёлкнул каблуками и представился: — Никита я, болезный. Блаженный Никита. Всем страждущим помогающий, муки их усмиряющий, на путь истинный скорбных направляющий… Нукось, давай игрушку сюда… — Он неторопливо подошёл, с лёгкостью вынул наган из руки у оторопевшего Краева и направил дуло в небо, на миг став похожим на хрестоматийный памятник политруку, поднимающему в атаку бойцов. — Лучше в белый свет, чем в копеечку!

Выстрелил пять раз подряд, будто бы давая кому-то старт. Кашлянул от порохового смрада, с плеском бросил наган в реку.

— Плыви, плыви, железяка хренова, — сплюнул он, и речка, словно послушавшись, мигом заволокла оружие торфяной мутью. Никита же снова кашлянул, протёр глаза и очень серьёзно кивнул Краеву: — Жить хочешь? Айда за мной. И времени не теряй, у тебя его, паря, не очень много осталось…

Подмигнул, развернулся и направился обратно на свою сторону. Несколько секунд Олег тупо смотрел ему в спину, потом двинулся следом. А что, не в речку же за наганом теперь нырять? С тайной надеждой если не найти, так хоть потонуть?..

Шагал он как зомби, перед глазами всё гуще плыла серая пелена, в голове не было ни мысли. Внутри черепа плескалась боль, и на её волнах одинокой льдиной качалось непонимание. Что же это за наган такой презентовал ему Коля Борода? С патронами заговорёнными? Или дело было вовсе не в нагане и не в патронах? Но тогда в чём?..

Впрочем, он даже и об этом думать внятно уже не мог.

Все остатки сил уходили на то, чтобы очередной раз оторвать от земли правую ногу… поднять. Переставить… А теперь — левую…

Невыносимо медленно они поднялись на обрыв, одолели вкривь и вкось расчерченную сосновыми корнями лесную тропинку — и вышли к деревне Глуховке. Той самой, в которую даже на «Ниве» не мог довезти бабку Ерофеевну сын автобусного водителя… Покосившиеся избушки, в которых доживали век брошенные старухи, убогость, нищета… И небось чадящая лучина по вечерам, ибо электрических столбов в округе решительно не наблюдалось…

— Сюда, паря, — потянул Никита Краева в бузину, среди которой кособочилась замшелая сараюшка. — Заходь, седай на пол. Закрой ладонями глаза.

В ноздри шибанул густой мышиный дух, зашуршало на полу сено… Хлопнула закрываемая дверь. Стерва-боль гадиной завинтилась в мозгу, перейдя, кажется, все мыслимые пределы…

— Ну всё, болезный. Хорош рассиживаться, выходим, — почти сразу раздался в темноте голос Никиты.

Краев отнял ладони, замычал, кое-как разлепил глаза, поднялся, медленно вышел из сараюшки, сощурился на солнечный свет…

И от изумления забыл даже про боль. Кажется, теми же остались только деревья близко подступившего леса. Громадные, мощные, кряжистые, способные припомнить не только Великую Отечественную, но и… ох, страшно даже подумать что. Слева, где полагалось быть топям, поблёскивало огромное озеро, из него в просторную реку бежала искрящаяся протока, а на горушке виднелся крепкий, добротный, посеребрённый временем деревянный забор. Над ним вился дым, долетал запах гари и слышался размеренный тяжёлый звон, словно кувалдой по рельсу.

Уж не тот ли самый колокол, который то ли слышал, то ли не слышал Краев, стоя на судьбоносном мосту…

Он рад был бы спрятаться от слишком громкого звука, но заторопившийся Никита поймал его за руку и потащил прямо туда. Пришлось в очередной раз стиснуть зубы и ковылять, ковылять… А впрочем, его вели не к воротам в заборе, а несколько в сторону туда, где стена леса распахивалась к озёрному берегу. Там, у самой воды, притулилась избушка-не избушка — сруб «в лапу», с крышей из дёрна и крохотным узким оконцем, задвинутым особой дощечкой. Баня! Что ни есть натуральная, со вкусом и размахом протопленная по-чёрному… Даже в предбаннике едва живому Краеву тотчас показалось, что он всё-таки застрелился и, как положено самоубийце, угодил прямёхонько в ад. Только не на сковородку, а скорее в кастрюлю. Верней, в скороварку.

— Распрягайся и заходи. Внутри — лягай сразу, — дал последнюю «овцу»[39] блаженный Никита и выскочил на свежий воздух, а Краев, наконец-то оставленный в покое, с трудом поборол искушение лечь прямо здесь, свернуться зародышем и умереть. На автопилоте скинул с себя барахло, вслепую нащупал низкую дверь… упал на полок…

Ему было даже не особенно интересно, что ждало его дальше. Ну, появятся сейчас черти, подумаешь, эка важность. Ну, сожрут его, сварят, изжарят, четвертуют, смелют на фарш… Плевать, уже совсем не страшно, скорей бы только всё кончилось.

А потом в парном скороварочном полумраке он вдруг увидел Оксану. «Ох! Трусы-то надо было оставить…» — мелькнула идиотская мысль. Гэбэшница Оксана стояла босая и простоволосая, в короткой рубахе по колено. Да не в развратной какой импортной комбинашке — рубаха, прилипшая к телу, была из домотканой холстины, до изумления целомудренная и строгая.

«Глюки, — очень тихо подумал Краев. — Если это ад, то откуда она здесь взялась?..»

Он глупо улыбнулся и всё-таки собрался всерьёз помереть, но тут наваждение подошло вплотную, уставилось в глаза и, не обращая внимания на его беспомощную наготу, положило на лоб не по-женски сильную руку… А потом Оксана принялась мять, ощупывать, выглаживать, простукивать больную голову, будто проверяя на спелость арбуз. Казалось, её пальцы залезали внутрь, бережно касались мозга, что-то там выискивали… а найдя — выковыривали, выдирали, выкручивали без всякой пощады.

И всё это молча, сосредоточенно, страшно, с гримасой жуткого напряжения на губах…

А уж больно-то как…

«Привет, Оксана», — хотел было он сказать в момент просветления, но губы не подчинились. Тело больше не принадлежало ему, чужая незримая воля держала его, как в сетях. Краев мог только думать и наблюдать — да и то еле-еле.

В какой-то момент он увидел вдруг у Оксаны на груди родинку и сумел даже обрадоваться. Хотя от боли толком не понимал, как ещё жив.

— Сядь! — точно хлыстом стегнул повелительный окрик.

Краев с хрустом сжал зубы, подчинился, близко увидел её лицо и понял, что это была всё-таки не Оксана. Вернее, Оксана, но… в некоторой другой ипостаси. Такой она могла бы стать, живи она не в душной цивилизации, а лет этак тысячу с лишком назад. Не подполковник Варенцова, а ведьма, лесная воительница, жрица древних Богов. Необузданная, естественная и невыразимо прекрасная…

И всё равно — такая знакомая и родная…

— Замри! — последовала новая команда, чужие пальцы отпустили измученный мозг… и на несчастную голову Краева стали намазывать какую-то слизь. Обжигающе горячую, неописуемо вонючую.

Щедро, от души — деревянной лопаточкой из глиняного горшка. Слизь пенилась, пузырилась, исходила вонью и… быстро застывала, как гипс.

Когда незатронутыми остались только глаза, Оксана перестала намазывать и низким распевным голосом завела:

Во чистом поли-и-и лежит камниш-ш-шо…
На камниш-ше том рыжий котиш-ш-шо…
Котиш-шо вот с таким большущим зубиш-ш-шом…
Вот с таким железным когтиш-ш-шом…
Он кусат Олегов мозог и прикусыва-а-ат…
Злую болесть из него выцарапыва-а-ат…
Чтобы не болел, не щемил, не дави-и-ил…
Ни в костях, ни в суставах, ни в белам теле…
Сгинь, хворь, зараза, немощь, болесть-болезнь!
Ты повыйди, повысыпи из костей, из мозог,
из могучих жил!
Не ной, не боли, навсегда заживи!!!

Под эту дивную музыку колтун на голове у Краева окончательно схватился. Череп стиснуло с неистовой силой, стало понятно, как чувствовали себя жертвы отцов-инквизиторов, когда им зажимали головы в специально разработанные тиски.

— Выходь, — без передыху направили его вон из баньки, босого, в чем мама родила, заставили взглянуть на дно колодца. — А ну, на колени!

Так называемый колодец представлял собой глубокую яму с жижей на дне. Причем, судя по чавкающей грязи под коленями, вырыли ямину совсем недавно.

«Сейчас башку рубить будут…» — с беспредельным облегчением решил Олег, однако вместо ножа по шее ему приложились опять же по голове — чем-то тупым, зато весьма с душой. Так, что бетонная короста хрустнула, как яичная скорлупа, и кусками осыпалась в жижу на дно колодца. Осыпалась, кстати, вместе с волосами — да фиг-то с ними, слава Богу, что не с ушами…

«…А хотя бы и с ушами», — изумлённо осознал он спустя ещё миг. Ибо дело определённо того стоило. Боль ушла, и чувствовалось — насовсем. Краев робко прислушался к себе, начиная понимать, что всё же не умер, и не решаясь как следует поверить проснувшемуся желанию жить.

— На дне хворь твоя, — ожгла его взглядом Оксана. — Ладнее закопаешь — счастливей проживёшь. Уразумел?

То ли улыбнулась, то ли оскалилась, вымотанная тяжёлой работой… Повернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа, крепкая, широкобёдрая, мать, возлюбленная, жена… Не какая-нибудь бледная немочь с подиума, жертва голодного обморока. Настоящая женщина…

— Спасибо, — просипел Краев уже ей в спину и так и не понял, услышала ли она. Наверное, не ждала благодарности…

Лопаты, кстати, никто ему не дал. Осмотревшись, Олег понял, что так было надо по правилам древнего культа, и, не поднимаясь с колен, принялся закапывать свою болезнь прямо ладонями. На него ещё накатывала тошнотворная слабость, но она не имела никакого значения. Сейчас он был готов с удовольствием затрамбовывать «злокачественную неоперабельную» не то что в мягкий грунт — валунами её заваливать, проклятую, чтобы не вернулась… Засыпал с горкой, долго топтал ногами, поискал осиновый кол, не нашёл и приволок с озёрного берега увесистый, еле-еле поднять, валунок…

Он как раз устанавливал его на «могиле», когда из лесу появился блаженный. С просветлением на одухотворённом лице и с пластиковыми пакетами в обеих руках.

— Ну что, никак управился, паря? — деловито спросил он у голого и грязного Краева и похвалил: — Молодец. А я, вишь, боровичков подсобрал, что, думаю, зря время терять… Ну всё, хватай одёжку, домой пора. А то, смотри, кое-кто нам не рад…

Краев сощурился против солнца и на другом берегу озера увидел троих всадников. Всадники в полной мере соответствовали домотканой рубахе здешней ипостаси Оксаны — в бронях, с копьями, при щитах и мечах… и, что характерно, ничуть не походили на ряженых ролевиков.

Спустя несколько секунд Краев осознал, что вполне отчётливо различает их без всяких очков — это на таком-то расстоянии? Ну, чудеса…

Впрочем, со вкусом поудивляться было некогда. Олег кинулся сперва в предбанник, потом, на ходу впрыгивая в одежду, — следом за блаженным, успевшим уйти довольно далеко вперёд. Вместе они нырнули в мышиную полутьму знакомой сараюшки, а когда снова вышли на свежий воздух, окружающий мир вернулся к прежнему состоянию. Родная вонючая бузина, привычная российская разруха…

— А скажи мне, Никита, — вздохнул полной грудью Краев, — ведь мы с тобой… мы были с тобой сейчас…

Писатель, писатель, а слов форменным образом не хватало.

— Э, мил человек, больно прыткий ты, — усмехнулся блаженный. — Привык в своих книжках-то мечтать. Никуда мы с тобой особо не уходили, так, одним глазком за край заглянули. На-кось, боровичков возьми… — И Никита щедро отдал ему один пакет. — С лучком пожаришь, с картохой. Теперь можешь и под водочку… «Кристалл» только не пей. Гадость, по себе знаю.

— Спасибо, — взял подарок Краев, и горло вдруг перехватило. — За всё… спасибо тебе…

— Это ты не ко мне, — хитро подмигнул блаженный и отдал сотовый телефон, про который Олег успел прочно забыть. — Это ты ей вот скажи. Сотри, дурень, пока в самом деле не улетело, испугается же… Эх, скинуть бы мне годков пятьсот!.. Ну, желанный, стал быть, пока. Чую, скоро ещё свидимся. Бывай.

И, не переходя мост, он стал забирать вправо, в обход, куда-то но своему берегу. Тому самому, обрывистому, песчаному, пропитанному медово-сливочным солнцем.

— Бывай, — в спину ему уже сказал Олег. В два шага пересёк мост, расправил плечи и… для начала действительно стёр «посмертные» сообщения, а потом не удержался, позвонил Оксане. И, невзирая на бьющее в глаза отсутствие сетевого покрытия, услышал её голос. Один в один как тот, в истомном мареве бани…


Варенцова. «…Синим взмахом её крыла»

На службе Оксану ждал сюрприз: экстренный звонок из лесного гнездилища ФСБ. С категорическим приказом немедленно явиться пред светлы очи аж самого начальника УФСБ.

— Оксана Викторовна, я подвезу, — тяжело вздохнул Забелин. — У меня и у самого там кое-какие дела…

На самом деле он, наверное, думал: вот чёрт дал подчинённую, с такой, пожалуй, соскучишься. Небось не каждого опера вызывают напрямую к Самому. С такой подчинённой лучше ехать лично, держать ушки на макушке и быть полностью в курсе…

Пока «Нива» вперевалочку одолевала грейдер, нашлось время для разговора о служебных делах.

— Новый компромат. — поделился Николай Ильич. — Свеженький, тёпленький, только что получили.

— На Колякина, — немедленно угадала Оксана.

— На него, родимого, — кивнул Забелин. — У нашего комбинатора, помимо кабака, курятника, свинарника и лесопилки, имеется ещё, оказывается, серпентарий. Да не аквариум с тремя ящерицами, а целая ферма по заготовке змеиного яда. Естественно, под командованием расконвойного заключённого по фамилии…

«Неужели Нигматуллин», — подумала Оксана и опять угадала.

— Нигматуллин, — сказал Забелин. — Ренат Вильямович. Колякин заготавливает яд и опять же через Нигматуллина сбывает его за конвертируемую валюту. Ну ладно, сбывает, тут всё понятно, но сам яд! Он, похоже, не гадюк доит, а кобр. Это в наших-то северных краях! Откуда, по-вашему, Нигматуллин берёт столько кобр, чтобы получать от них яд в промышленных количествах? Вот вопрос так вопрос. Кобры-то, как известно, у нас в неволе практически не размножаются…

— В промышленных количествах — это сколько? — хмуро спросила Оксана.

Забелин медленно объехал очередную яму.

— Арифметика простая, — пояснил он затем. — Ферма Колякина дает на-гора граммов четыреста яду. Притом что за сезон от кобры в лучшем случае можно надоить где-то два грамма. Сухой — в пять раз легче жидкого. То есть у них, получается, в работе примерно тысяча кобр. Во гадючник?..

— Энтузиаст вроде Рената Вильямовича ещё не то развести может, — задумчиво проговорила Варенцова. — Да-да, знаю я его, представьте, пересекались когда-то… Меня вот что удивляет: как они реализуют всё это добро? На внутреннем рынке навряд ли, да и цена смешная. А за кордоном наша продукция успехом не пользуется. Доразбавлялись в своё время…

— Да, — кивнул Забелин. — А ведь сбывают со свистом, по моим сведениям — отрывают с руками. Значит, есть в здешней отраве какая-то изюминка… Не тот человек наш Колякин, чтобы из-за копеек башку подставлять. Эх, вот бы кого в губернаторы, прости, Господи, душу грешную…

Так, за разговорами, они миновали проезд со шлагбаумом и часовым и притормозили возле буржуйского, с лепниной на фасаде, вычурного особняка. Оксана ещё снаружи увидела, что на парковке, по идее предназначенной для автомобилей, стоял вертолет Ка-50, называемый ещё в народе «Чёрной акулой». Действительно, радикально чёрный, да ещё и без опознавательных знаков. Тотальное, стало быть, инкогнито.

«Так, так, так…» — вспомнила былое Варенцова. Петергоф, хмырь из управления «Z»…

Она уже не удивилась, а насторожилась, увидав в кабинете у Зеленцова того самого хмыря. Правда, без достопамятной чёрной шляпы — в скромном генерал-полковничьем прикиде от медицинских войск. Обстановка же в кабинете была ещё та. Зеленцов тихо сидел на отшибе, с самого краю своего собственного стола, а хмырь грел задом начальственное кресло, аппетитно курил трубку и ёрзал мышью ноутбука. Не очень большого, но некоторым образом чувствовалось — чудовищно мощного.

— Разрешите? — нейтрально обратившись к портрету президента, притопнула каблуками ненавистных лодочек Оксана. — Здравия желаю.

— Здравствуйте, подполковник, — ответил, не вставая, «человек в чёрном». — Прошу садиться. А вы, полковник, — глянул он на Зеленцова и тот мгновенно вскочил, — принесите-ка нам чаю. Цейлонского, со сливками. И не ранее, чем через полчаса.

— Есть… цейлонского… не раньше, чем через полчаса…

Зеленцов исчез, а высокое начальство гипнотизирующе уставилось на Варенцову.

— Вам нравится работать на капитанской должности?

— Нет, не нравится, — призналась та. — Совсем не нравится, товарищ генерал-полковник.

— Я так и думал, — довольно хмыкнул тот. — Кстати, можете обращаться ко мне «Максим Максимович»… Скажите, вы узнаете этого человека?

— Да, Максим Максимович, это Федот Панафидин, — взглянула на экран ноутбука Варенцова. — Матёрый вербовщик, международный террорист. Сорвался однажды у меня с крючка.

А сама, близко косясь на генеральскую щёку, подумала: «Отличная всё же маска у тебя, хмырь. Фантомас от зависти сдохнет…»

— Очень хорошо, — одобрил Максим Максимович и щёлкнул клавишей, меняя изображение. — Ну а этот? Тоже знаком?

— Это объявленный в розыск беглый заключённый Мгиви Балу ига-Бурум, — без запинки, как на экзамене, выдала Оксана — Закоренелый рецидивист, имеет высокопоставленных родственников в африканской республике Серебряный Берег.

— Отлично, — снова одобрил хмырь, двинул мышью и вывел на экран трио: девушку-рублёвушку, чукчу в национальном костюме и светловолосого рубаху-парня, по-есенински улыбавшегося в объектив. — Ну а из этих персонажей кого-нибудь узнаёте?

— Ну-ка, ну-ка… — присмотрелась к чукче Оксана. — Так это же… Мирзоев. Доверенный курьер Панафидина. Тоже, гад, с крючка у меня ушёл…

— Ну, положим, он не гад. И совсем не Мирзоев, — довольно проговорил генерал. — Это наш человек. Хотя очень может быть, что двойной агент… или даже тройной… Впрочем, сейчас это не важно. Важно вот что… — Новый щелчок клавиш, и по лицу рубахи-парня расползся чёрный пигмент. — Ну как?

— Здорово, — искренне восхитилась Варенцовa. — Форменный Мгиви, наш беглый зэк. Хотя… представляется более вероятным, что это его брат. Беглый Палач от Папы Дювалье… Только бледность что-то напала…

— А вы ничего, соображаете, — взаимно восхитился Максим Максимович. — Это действительно Мгави, единоутробный брат Мгиви. Принял, подлец, специальное средство, маскирует внешность под европейца… А ещё у них в компании, — показал он трубкой в застенчивую «рублёвушку», — некая аморальная особа по кличке Облегчёнка. Мы установили её. — Тут генерал позволил себе самодовольно хмыкнуть. — Это Вера Дмитриевна Степанюк, секретарша некоего Песцова, опять-таки пребывающего во всесоюзном розыске. Мы уже два раза упускали его. Неплохая компания подобралась, а?

— Извините, Максим Максимович, — нахмурилась Оксана. — А зачем вы, собственно, мне всё это рассказываете? Хотелось бы знать…

— Терпение, терпение, ещё раз терпение, — воздел палец генерал. — Я ничего не делаю просто так… Продолжим. — И он снова пробежался пальцами по клавишам. — Прошу знакомиться, новые лица.

Лица были в количестве двух рож, мужской и женской. Женщина — блондинка этакого скандинавского типа, отмеченная шрамом от уха до скулы. Мужчина — породистый ариец, настоящий тевтон, какими любили изображать их гитлеровские художники. Подбородок кирпичом, стальные глаза… Глаза, кстати, вернее, взгляд у мужчины и женщины был одинаковый. Цепкий, оценивающий, сверлящий самую душу.

«Ну что за душечки, — мысленно усмехнулась Оксана. — Взять, что ли, с обоими семьями подружиться?..»

— Доктор Эльза Киндерманн, полномочный представитель «Немецкой службы по оповещению близких родственников погибших солдат Вермахта», — указал на белокурую ротвейлершу Максим Максимович. — А это её родной братец Отто, технический секретарь. А теперь внимание, — стукнул он по клавишам. — Что мы видим?

Неизвестно, что видел он, а перед Варенцовой на экране опять предстали Эльза и Отто. Только теперь сестричка была в мундире штурмбанфюрера СС, а братец, также затянутый в чёрное, носил в петлицах дубовые листья.

— Штандартенфюрер СС Эрик фон Кройц, первый заместитель Сиверса, — веско прокомментировал Максим Максимович. — А это Хильда, его жена, начальник Отдела древностей. Программа близнецов определила почти со стопроцентной вероятностью сходство Эрика с Отто и Хильды с Эльзой, они, похоже, с тех пор совсем не состарились. Почему — это отдельный вопрос. Главная проблема в другом. Всех — и Панафидина, и бывших эсэсовцев, и беглого негра, и шкуру Облегчёнку интересует наш регион. Да-да, скромная российская Пещёрка… А конкретнее, район болот, где ведёт раскопки поисковый отряд под руководством некоего Фраермана… к слову сказать, вора в законе. И это неспроста. Вероятно, они знают что-то, что ускользнуло от нас…

— Вы имеете в виду, Максим Максимович, — улыбнулась Оксана, — они знают то, что известно вам понаслышке, а хотелось бы, вероятно, узнать в деталях?

Да, чёрт возьми, именно это я и имел в виду, — сдержанно кивнул «Фантомас». — Вы, милочка, схватываете на лету, мы в вас, видимо, не ошиблись, а посему… — Он вытащил из-под стола кейс, щёлкнул номерными замками, не спеша открыл. — Сюрприз. — Распечатал папку с грифом: «Совершенно секретно», положил на стол. — Приятный.

Это был приказ о присвоении Варенцовой звания полковника. Когда она посмотрела, кем подписан приказ, то ясно услышала потрескивание мостов, горевших у неё за спиной. Там, в кремлёвской вышине, билеты выдают только в одну сторону…

— Значит, меня приняли, — улыбнулась она, — в таинственное управление «Z»?

— Да, приняли, поздравляю, — кивнул Максим Максимович. — Стажёром. С двухмесячным испытательным сроком.

— Полковника и стажёром? — действительно удивилась Варенцова. — И чем же вы там таким занимаетесь?

— Терпение, терпение, ещё раз терпение, — очень серьёзно повторил генерал. — Узнаете помаленьку. А пока у вас будет свой информационно-дозированный фронт работ. Вы на нас посмотрите, а мы на вас. Ну всё, завтра ровно в девять утра ждите звонка.

Вскочил, как на резинках, сунул в рот трубку, подхватил кейс и ноутбук и этак с ухмылкой зашагал к выходу… Только затихли его шаги, как в дверь деликатно постучали.

— Разрешите?

Это был полковник Зеленцов, в руках он держал поднос.

— Разрешаю, — засмеялась Варенцова, скрашивая неловкость.

А сама подумала, что хорошее, впрочем, как и плохое, всегда идет косяком. Вчера вроде бы полегчало Краеву, сегодня вот подфартило ей. Может, синяя эта, птица удачи, — вовсе и не такая уж пернатая дрянь?

А впрочем, подальше от начальства, поближе к кухне… Эту мудрость тоже никто пока ещё не отменял…


Мирзоев. Мастер гаданий

Здесь царила гармония. В просторном дворике, отгороженном стеной с разбитой поверху клумбой, был устроен «естественный» сад,[40] олицетворяющий единство стихий. Как водится, с могучими соснами, чьи корни вгрызались в песчаную почву, с бурлящими потоками, с благоуханием цветов, горбатыми мостиками и каменными горками. Извечного здесь хватало — и дерева, и огня, и земли, и металла. Гармония Великого Предела была полной, где инь, где ян — одна целесообразность.[41] А ещё мир, спокойствие, задумчивость и благодать…

Впрочем, на площадке у маленького водопада можно было наблюдать, какой ценой достигалась гармония. Здесь пахло потом и кровью, звенела сталь и слышались удары по дереву и по живой плоти. Не менее десятка крепких мускулистых людей бились на шестах, упражнялись с мечами, оттачивали рукопашные приёмы. Причём в полный контакт — порез не порез, синяк не синяк, ушиб не ушиб…

Руководил процессом гибкий седой человек в синей дабе.[42] При взгляде на него сами собой вспоминались слова Конфуция: «Помыслы благородного мужа — как голубизна небес и блеск солнца: не заметить их невозможно. Таланты благородного мужа — как яшма в скале и жемчужина в морской пучине: разглядеть их не просто».

Насчёт яшмы и жемчуга судить не берёмся, но таланты седого были налицо. Сосредоточение духа позволяло ему делать три вещи сразу: руководить тренировкой, наслаждаться гармонией и забавляться с очковой коброй. Рука человека провоцировала рептилию на атаку, но в решающий момент перед носом кобры неизменно возникал веер. Раскрытый. Деревянный… Змея, впрочем, тоже соображала, что к чему, и зубы берегла — вполсилы тыкалась носом,[43] в поблёскивающих близоруких глазах[44] читалось единственное желание — ах, чтоб ты зазевался!..

Однако какое там. Седой был настоящим лао-шифу и просто не мог оплошать. Да ещё перед лицом своих любимых шисюнов.

Наконец кобра выдохлась и стала неинтересна. Наставник воинов резко ударил в гонг, стоявший на маленьком столике, и в воздухе повис трепещущий звон.

Из дому тотчас выбежал скуластый мальчишка, и седой указал ему на кобру.

Юнец стремглав исчез, чтобы через минуту вернуться с приятелем. Недоросли принесли тазик с водой, кое-что из посуды и здоровенную банку со змеиным вином — рисовой водкой, в которой плавали рептилии. Мальчуганы сноровисто вымыли кобру в тазу, растянули её и особым ножичком взрезали брюхо, да так ловко, что сердце, выскочившее на тарелочку, ещё продолжало биться. Затем рептилия была обезглавлена, кровь — выпущена в стакан и смешана со змеиным вином. В строгой пропорции, благотворной для пищеварения и здоровья. Последним в эликсир было опущено сердце.

Лао-шифу благосклонно взял поднесённый напиток, пригубил, со вкусом разжевал…

Дивное снадобье несло в себе единство трех сил, инь и ян, весь квартет стихий и массу питательных сутей. Именно то, что требуется посвященному…

…И тут прибежал третий мальчуган с важным донесением. Устным, в двух словах, шёпотом на ухо.

Пришлось благородному мужу прервать наслаждение ради безотлагательных дел и, оставив тренировочную площадку, направиться в дом.

В доме, как и в саду, царило триединство сил. Ширмы, шкафчики и спинки стульев покрывали росписи и инкрустации, на столах, в особых поддонах, росли карликовые деревья, вдоль стен, облагороженных панелями, стояли вазы и горшки с цветами. Решётчатые, затянутые бумагой окна мягко фильтровали солнечные лучи, упорядочивали их в невиданные узоры и окрашивали в тёплые изысканные тона. Казалось, из окон изливалось топлёное молоко, приправленное мёдом.

В доме лао-шифу ждал гость.

Потный, в какой-то накидке из звериных шкур. Он сидел на полу, с наслаждением скрёб под мышкой и что-то рассказывал по-русски Шоусиню,[45] глиняному, пузатому и улыбающемуся.

— Ну здравствуй, — вежливо рассмеялся седой, подошёл и, не чванясь, крепко обнялся с гостем. — Здравствуй, драгоценный племянник. С возвращением тебя. Сразу скажу, что твоя информация полностью подтвердилась — «блондинчик» у нас под колпаком. Наши лучшие региональные братья крепко сели ему на хвост и скоро выпотрошат без остатка. Отличная работа!

Говоря так, он сощурился, притопнул ногой и с такой силой ударил кулаком о ладонь, что в хрустальном аквариуме заволновались золотые рыбки.

— Нелегко тебе, видать, пришлось в России, племянник… — критически осмотрев гостя, продолжал грозный лао-шифу. Достал из шкафчика бутыль, вместительные чашки и принялся разливать пахучую сине-зелёную жидкость. — Выпей вина тётушки Кхе, оно поможет тебе вернуться к гармонии…

Строго говоря, его племянник, в котором проницательный читатель наверняка узнал «чукчу» Мирзоева, в России не перетрудился. Без всяких приключений добрался до места встречи, немного пропутешествовал вместе с Мгави (убедительно белым и русоволосым), а затем сделал «кидняк». Глухой ночью сошёл на станции Большие Попадали, прихватив у попутчика портмоне, да и был таков.

Посмотрим теперь, далеко ли продвинется Чёрный Буйвол без денег и документов!

А дальше всё было делом техники. Граница, окно, доверенные братья… и вот наконец — дом любимого дяди. Ну, может быть, не слишком любимого, но зато очень, очень, очень уважаемого…

Мирзоев откинул с головы капюшон и заулыбался. Но телу растекалось живительное тепло, замешанное на змеиной премудрости.

 — Ну вот и хорошо. — Седой убрал бутылку в шкаф и сделался очень серьёзен. — Веселиться, драгоценный племянник, будем после. А сейчас нас ждут великие дела. Да, да, я не оговорился. — Тут он посмотрел Мирзоеву в глаза, и взгляд его сделался как сабля дао. — Наши братья, чей подвиг останется в веках, взорвали каирский Терминал.

— Что? Каирский Терминал? — изумился Мирзоев. — Что это вы такое говорите, дядюшка? Так, значит, теперь остался только один?..

— Да, драгоценный племянник, — веско кивнул седой, и страшная улыбка проползла по его лицу. — Теперь остался единственный Проход в этих русских болотах. И стоять у его дверей будем мы, только мы. Не будет ни белых собак, ни чёрных обезьян, ни красных шакалов. Будем мы, только мы, чья кожа цветом напоминает золото… В общем, на сборы у тебя три часа. Мойся, медитируй, учи легенду, укрепляй своё ци…[46] Вылетаешь вместе со мной, эконом-классом. Работать будем по запасному варианту.

— Дядюшка, — Мирзоев перестал улыбаться, — мне не следует больше искушать судьбу, мне нельзя опять к русским. Вы, наверное, запамятовали, что я у них в федеральном розыске. А их суды!..

— Забудь, мальчик мой, всё это ерунда и пыль на ветру, — отмахнулся седой. — Трижды я гадал на тебя, сын мой. Я использовал систему пяти движений инь-ян-коловращений, десяти стволов и двенадцати ветвей.[47] И каждый раз у меня получалось одно и то же. Во второй месяц лета мэн-цю, когда Северный ковш будет указывать на звезду со знаком Шэнь, а Небо и Земля придут в согласие с фигурой Дуй-гуа, тебя ждут замечательные свершения. Из мировых стихий это будет время металла, из домашней живности — чёрного петуха, из злаков — проса, из плодов — персика, из цветов — снежно-белого, из запахов — козлиной вони. День, час и способ ты определишь сам, как подскажут тебе сердце, интуиция, душа-хунь и дух-шэнь. И да будет с теми белыми собаками, чёрными обезьянами и красными шакалами то же, что с этими глупыми рыбами…

По-юношески вскочив, он встал в позицию, простёр руки к аквариуму и пустил в ход свою ци:

— Тя-а-а-а-а!

Воздух в комнате пришёл в движение. Дрогнули лапы карликовой сосны, изящный нефритовый светильник упал со стены и разлетелся на части. Над аквариумом поднялся пар, вода запузырилась, рыбки дружно выпрыгнули в воздух и забились на полу.

— Как скажете, дядюшка. — Мирзоев отвернулся от рыб и поёжился, неведомым образом замёрзнув в меховой шубе. — Вы, без сомнения, великий мастер гадания. Я готов ехать прямо сейчас…


Фраерман. Гордиев узел

Ехать встречать фашистов было решено смешанным составом — для солидности. В состав вошли: блудный сын избранного народа Мотя Колыма, дальний потомок кривичей Коля Борода и гарный хлопец с Полтавщины Никанор Приблуда. В последний момент кадры укрепили потомственным петербуржцем Василием Петровичем Наливайко и чистопородным туркменом, алабасом Шерханом. Это из-за того, что, согласно информации из Совета отрядов, фашисты (начальница, заместитель и охранник-шофёр) везли с собой какого-то непередаваемо жуткого кобеля немецкой овчарки. Как выразился Борода, «с родословной аж из Освенцима». Вот Шерхана и погрузили в машину — на случай, если разразится Курская битва.

— Сергей Степаныч, ты уж будь добр, посмотри, чтобы не было ЧП, — попросил на завтраке Песцова Фраерман. — Детки у нас, сам знаешь, трудные, а болота, они подростковых комплексов не понимают.

Конечно, Колыма давно уже понял, что Песцов никакой не «Сергей Степанович, инженер в отпуске», а тот самый уж-ж-жасный террорист, которого то и дело в фас и в профиль показывают по ящику. Однако виду не показывал, поддерживал игру, причём со всем нашим каторжанским уважением. Это как же надо нагадить властям, чтобы оказаться на телеэкране! Да, да, именно властям, и при этом немаленьким. Ибо на обычных насильников, растлителей и убийц (которые портят жизнь простым смертным) никто эфирное время небось тратить не станет…

— Не беспокойтесь, Матвей Иосифович, езжайте смело, — кивнул Песцов. — Порядок обеспечим. Гвардейский.

После показа трудным детям, как вообще-то правильно метать нож, авторитет его в подрастающих массах был безграничен.

До поездки ещё оставалось время, и Фраерман по традиции направился в деревню Глуховку, спросить у старух, не надо ли чего привезти. В деревню вообще-то полагалось бы наезжать автолавке, но автолавка ещё в Перестройку по вине пьяного водителя утонула в болоте. На новую средств, естественно, не нашлось, да и дорога с тех пор успела сделаться непроходимой даже для «Нивы»…

Матвей Иосифович привычно зашагал к речке, но вид «судьбоносного» мостика заставил его недоумённо остановиться.

— А это ещё что за такое?

Всё кругом — кусты на берегу, сам мостик, кроны ближних деревьев — будто поседели. Ни дать ни взять, дохнула заблудившаяся зима. А что? В Ленобласти и весны в феврале можно дождаться, и снегопада в июле.

— Дерьмо, пахан, — определил Никанор. — Гуано, птичий помет. Его ещё за деньги на удобрение отдают. По «Дискавери» показывали…

Когда снится говно, это, говорят, хорошая примета, к деньгам. А вот когда поездка начинается с хруста под ногами высохшего гуано, интересно, это к чему?..


В деревне у Матвея Иосифовича окончательно испортилось настроение. Вот так: портилось настроение и возникало желание хоть как-нибудь, хоть по мелочи, а помочь, — не у представителей районной администрации, а у вора-законника, антисоциального, по определению, элемента. Деревня Глуховка умирала тихо… Одичавшие, заросшие сорняком сады-огороды, покосившиеся, а то и вовсе рухнувшие заборы, прохудившиеся крыши, слепые заколоченные избы… А ведь в каждой заколочено чьё-то прошлое, чьи-то радости, надежды, мечты, тревоги, будни, праздники и печали… Скорбное место. Как лесная гарь с обугленными деревьями, как ржавый корабль на берегу, как одинокая, заросшая бурьяном могила. Ни скрипа калиток, ни лая собак, ни мычания коров… Неестественная тишина — жуткая, могильная…

Впрочем, со стороны халупы старухи Ерофеевны тянуло печным дымком. Так и есть, бабушка-божий одуванчик готовила что-то в большом чугунке. Но не в русской печи, спасительнице от зимнего холода, — по летнему времени на железной, блокадного вида буржуйке под навесом во дворе. Вились мухи, щурился долгожитель-кот, пахло неожиданно вкусно… Хозяйка суетилась вокруг, охая и кряхтя. Сколько помнил её Фраерман, старуха обитала здесь одна. Мужика в доме Матвей Иосифович уже не застал.

— Здорово, Ерофеевна, — крикнул он от калитки. — Кашу варишь? Бог в помощь!

Старуха была туговата на ухо, оттого и кричал.

— А, это ты, кормилец? Со своими? — пронзительно отозвалась она. — Спаси Христос на добром слове, заходьте, желанные, как раз каша поспела. Перловочка вот, с лучком, с нутряным салом… Пойду только Ниловну покличу!

 Ниловна — это соседка, обитавшая через три двора, такая же древняя и одинокая. Раньше у неё был дед, Митрофан Кузьмич. Фраерман про себя окрестил его «химиком». Да не за отсидку на «химии», а за то, что любил порассуждать, как «изовражилась земля, а не то ведь шпыгуют и шпыгуют её энтой химией всякой». Про политику, про войну, показывал свои два ордена солдатских, вечной «славы»… А в прошлом году ушёл. Молча, уронив топор, которым колол дрова. И всё, остался в Глуховке один-единственный мужик, да и того никогда никто не видал. Как говорили бабки, кузнец был из тех, кто «с чёртом на одной стропилине сидит». Ну и фиг с ним.

— Не, Ерофеевна, спасибо, торопимся, — проорал Фраерман. — Ехать надо. Чего из города-то привезти? Мука есть ещё?

Тётю Фаню, мамину сестру, такое же вот старичьё укрыло и спасло в оккупацию. Поэтому Матвей Иосифович регулярно и безвозмездно таскал в Глуховку сахар, муку, тушёнку, крупу. Коробками и мешками. Для кошелька — тьфу, а вот для души…

— Есть, есть, всё вдосталь, спаси Христос, кормилец, — вдруг истово, в пояс, словно барину, поклонилась Ерофеевна. — Ты вот кашки бы, кормилец, лучше откушал. Добрая кашка нынче получилась…

«Господи, не приведи за грехи такой вот старости», — отвёл глаза Фраерман…

Мощный «Хаммер» едва одолел четверть заросшей дороги, когда впереди на обочине возник человек, крепкий, бородатый, весьма смахивавший на цыгана. Правда, в руке он держал не уздечку, а какую-то хитрую штуковину из металлического прута.

— Э, да ведь это же кузнец, — вслух удивился Фраерман, опознав персонажа, мельком увиденного когда-то сугубо на другом берегу. — И чёрта ли ему здесь?

Никто из сидевших в машине не ответил ему. Матвей Иосифович оглянулся… Коля, Никанор, профессор Наливайко и даже Шерхан погрузились в странное оцепенение. Застывшие тела, неподвижные взгляды… Фраерман хотел уже схватиться за руль, но двигатель «Хаммера» необъяснимо затих, джип проплыл но кочкам ещё несколько метров и остановился аккурат вровень с бородачом. Действуя как бы помимо собственной воли, Матвей Иосифович открыл дверь, спрыгнул и подошёл. И, подойдя, тихо удивился. Сколько же лет этому кузнецу? «На вид моложе меня…»

— Здравствуй, сосед, — между тем сказал тот и дёрнул чёрной бородищей. — В город никак?

Голос у него был густой, звучный, с отчётливо иронической интонацией. Так уверенный в себе учитель разговаривает со злостным недоумком.

— Здравствуй, сосед, — вместо того чтобы послать (как вроде следовало бы по логике вещей), отозвался Фраерман. — Да, в город.

— Стало быть, немчуру будешь встречать? — В голосе кузнеца, даром что негромком, послышалась дамасская сталь. — Фашистку и недобитка ейного?

Вот так, вроде бы живёт в лесу бирюк бирюком, со стороны кажется, атомной войны не заметит, а на деле осведомлённость — КГБ отдыхает.

— Да, стало быть, встречать, — движимый неведомой силой, с готовностью доложил Фраерман. — Её самую, фашистку. С недобитком.

Та самая неведомая сила заставляла его быть добрым и корректным.

— Ну так и передай ей, только смотри, слово в слово: «Худой мир лучше доброй ссоры. Помни, сука, скоро две тыщи двенадцатый», — раздельно проговорил кузнец. И протянул замысловатую железяку: — Это тоже передай, а на словах прибавь: «Будешь рыпаться, тебе хвост прищемят и так же завяжут. А потом выдерут. С корнем…» Ты уж, сосед, смотри не перепутай, целиком на тебя полагаюсь…

Железяка была ещё та. Прут в палец толщиной, завязанный замысловатым узлом. Таким манером мягкую верёвочку завязать — и то бросишь посреди дела. А тут чуть ли не ломик.

— Прищемят, завяжут, а потом выдерут. С корнем, — запоминая, послушно повторил Фраерман. Уважительно покачал фиговину на руке и решительно полез в джип. — Всё исполню в точности.

— Ты Никанору-то своему скажи, чтоб не сильно гнал, к полудню дождь соберётся, — раздалось ему в спину. — А ты мне живой нужон.

…Охнул, словно вынырнув из сна, Коля Борода, глухо зарычал Шерхан… Лапнул руль очухавшийся Никанор, завертел головой Наливайко. Двигатель послушно заурчал, шины вгрызлись в колею. Поехали.

Пропала за поворотом чёрная борода, и только железяка холодила Матвею Иосифовичу колено, свидетельствуя, что ему не приснилось. «Гордиев узел, — невольно думалось Колыме. — Да из какой же стали должен быть клинок, чтобы его разрубить…»


Песцов. «Все бабы стервы!»

С океана дул утренний бриз. Он дышал тёплой солью, гнал через лагуну мелкую волну и трепал волосы Бьянки, мчавшейся по белому коралловому песку. Она бежала топлес, в несуществующих бикини, и лишь самый последний ханжа не замер бы в восхищении при виде этого поющего, сверкающего, летящего тела. Маленькие, как у подростка, ступни оставляли цепочку узких следов, а бёдра танцевали куда изощрённей, чем требовали законы биомеханики для обычного бега. И, ах, как же отчаянно гнался за нею Песцов!.. Но почему-то его ноги по щиколотку увязали в том самом песке, над которым она пролетала, едва прикасаясь. Ветер бил в лицо, но не наполнял лёгких, морская соль лезла в горло. Вот под ногу попалось что-то колючее, Песцов рухнул в прибой и, глядя, как Бьянка исчезает среди пальм, истошно заорал на всю лагуну:

«Ну, погоди!..»

Семён судорожно рванулся, вынырнул из сна, разлепил глаза и… увидел Бьянку.

Хоть и не топлес в бикини, а совсем даже в джинсах — всё равно в полумраке палатки она выглядела сногсшибательно.

— Ну что, милый? — осведомилась она самым обыденным тоном, как будто, такую мать, ничего не случилось. — Никак кошмары замучили?

— Так. — Не здороваясь, Песцов сел, нахмурился, стал искать сигареты. — Вернулась, значит?

Коралловая лагуна отодвинулась во тьму подсознания, зато на смену ей в голове у Песцова зазвучал голос Высоцкого: «Я женщин не бил до семнадцати лет, в семнадцать ударил впервые. Теперь на меня просто удержу нет…» И что прикажете делать, если руки так и чешутся вмазать, а сердце так и скачет от сумасшедшей радости — вернулась, вернулась…

— Да, Сёма, вернулась. — Бьянка села у него в ногах и приластилась, как кошечка. — Потому что не могу без тебя. Ну, и обстоятельства изменились. К лучшему. Клянусь, я была тебе верна…

— Всё одно, изменщица ты, — мрачно констатировал Песцов. — Клофелинщица несчастная. Спасибо, не обнесла…

Бьянка взяла его за руку.

— Я, Сёма, тебя расстраивать не хотела. Думала, вжик — и всё… Ну да, погорячилась, виновата. Готова искупить. Можешь наказать меня. Прямо сейчас…

В её глазах медленно разгорались огни, плескалась тропическая лагуна.

— Говоришь, была верна? — Песцов хмыкнул, отнял руку, закурил и спросил как бы между прочим: — А чего, собственно, с концами-то не свалила? Глядишь, и начала бы новую жизнь. Благо идиотов вроде меня на свете как грязи…

Бьянка грустно вздохнула:

— Э-э, Сема, если бы всё было так просто… Уходя, теряешь всё. Здесь у тебя и бонус, и предметы силы, и связи, и возможности. А там — там надо начинать всё с нуля… Ну ладно тебе, Сёма, не дуйся. Я же всё сделала, что обещала, Краева этого твоего обиходила в лучшем виде…

— Что? — Песцов даже вздрогнул. — Краева? В лучшем виде? Так его вроде уже…

— Ну да, — промурлыкала Бьянка. — Сегодня к обеду должен быть как огурчик. Считай, с новенькими мозгами… Сёма, ты куда?

Песцов рванулся из палатки, точно вепрь, мало не оборвав капроновые растяжки. Выскочил наружу и заорал так, что его слышали не только ёлки, но, наверное, и пальмы, склонившиеся над той самой лагуной:

— Ну почему, блин, все красивые бабы такие стервы?..

Ёлки ничего не ответили. Они это слышали далеко уже не в первый раз. И видит Бог, не в последний…


Монако, 1909. День второй

Сегодня с самого рассвета князь пребывал в каком-то двойственном состоянии. Внешне он оставался прежним, рачительным и невозмутимым, однако внутри… Удивительно, но сейчас ему было не до Национального совета, не до введения квот и даже не до детища всей его жизни — Океанографического музея.

Все его мысли были о Ней.

О Кейс Хелли, стройной рыжеволосой незнакомке, остановившейся в отеле[48] «Де Пари», номер тридцать третий. О Кейс, волнующей, непонятной, прекрасной, предпочитающей игру страстей игре полутонов. Наконец, осознав, что с этим надо что-то делать, князь для начала послал в номер «33» пару дюжин роз, сопроводив букет запиской: «Готов продолжить разговоры о Джорджоне. Там же, в то же время.»

Сразу успокоился, собрал в кулак волю и принялся ждать. Какой, к чёрту, Океанариум, Национальный совет и какие-то там квоты…

Когда облака вспыхнули закатным огнём, он со вкусом оделся, расчесал бороду и, взглянув на себя в зеркало, остался доволен. Статен, красив? Да, пожалуй. И ещё далеко не стар. Ну да, седина в бороду, а бес…

Не желая привлекать излишнего внимания, он не стал брать машину и отправился на другой конец своего княжества пешком — благо идти было недалеко. Всё томление сегодняшнего дня, всё стремительное коловращение мыслей выплеснулось в энергичном движении — ноги быстро несли князя вперёд. Точно юноша, едва ли не вприпрыжку спустился он с Монакской скалы, миновал территорию порта и зашагал к району Золотой мши, где находилось Казино.

Он был взволнован, словно мальчишка, спешащий на своё первое свидание.

Внутри храма удачи всё было по-прежнему. Шумно, суетно и многолюдно. «А может, и правда скоро конец света?» — невольно подумалось князю. Он быстро прошёл «Зал Ренессанса», огляделся в «Европе», заглянул в «Медсен», в оба «Туж», не забыл и граций.[49] Рыжеволосой незнакомки Кейс Хелли не было нигде.

Были только роскошь, позолота, инкрустации, бездушный хрусталь и толпы алчущих, чёрт бы их побрал. Право же, этот мир точно катился прямиком в преисподнюю…

«Ладно, довольно глупостей, я становлюсь смешон», — взял себя в руки князь. Закурил сигару и с улыбкой человека, ничем не обременённого, вышел на воздух.

В объятия весеннего вечера, расцвеченного морем огней. Сказочно благоухали клумбы, звонко пел фонтан, радовали глаз искусно расположенные лужайки, заросли, «естественные» водоёмы…

Однако на этом гармония кончалась.

Из дверей соседнего кабаре доносились синкопы, способные поднять покойника. Это давал представление джаз-банд, новинка, выписанная из Америки. Весёлые негры били в барабаны, дули в хрипящие трубы, рвали струны контрабаса… Видимо, Америке показалось мало чуть не догола раздеть старушку Европу. Она ещё и заставляла её плясать свои бешеные фокстроты.

«Господи, и эту какофонию называют искусством». Князь расстроился вконец, выбросил сигару в пруд и зашагал к морю. Ему хотелось побыть одному. Прочь, прочь!.. Как же он устал от людей, этих алчных, завистливых, лживых созданий… То ли дело — общество тварей морских. Таких красивых, грациозных, столь сообразных естеству…

Сразу же вспомнив о невинной страдалице мурене, князь нахмурился, засопел и… неожиданно замер. Напрягся всем телом и не поверил глазам — увидел Её.

Рыжеволосую богиню Кейс Хелли, желанную и влекущую.

В шляпке «кекуок»,[50] джемпере «джерси» и узкой юбке до колена. В жёлтых, сводящих с ума высоких шнурованных ботинках, так подчёркивающих красоту пленительно стройных ног… Уперев точёные пальцы в античное совершенство бёдер, она стояла на краю обрыва и смотрела не отрываясь в чёрные сумерки над морем.

Наверное, у неё на затылке были глаза. Она повернулась навстречу и расцвела:

— Добрый вечер, князь! Ваши розы просто великолепны. За них можно отдать всё, кроме неба Италии…

Духи у неё были пряные, с горчинкой. Отточенная стрела, поражающая самую суть мужского естества.

— Осторожнее, Кейс, — протянул ей руку князь. — Это скверное место, «площадка самоубийц».

А сам снова, и очень некстати, вспомнил того русского хулигана с «Авроры». Ну нет бы, как положено нормальному цивилизованному человеку, выйти да и головой вниз с обрыва. Tax ведь нет, сразу за калибр…

— Ах вот оно что, — усмехнулась Кейс и взяла протянутую руку. — Зато какой прекрасный вид! Скалы, море, шапки бурунов… Кстати, князь, вы ужинали?

Князь Альберт улыбнулся и покачал головой.

— Я тоже нет, — засмеялась она. — Давайте отведаем чего-нибудь экзотического, легкоусвояемого, с массой фосфора и белка?

«Боже правый, какая женщина, — в который раз мысленно ахнул князь, — как она умна и начитанна…» Вслух он спросил:

— Куда бы вы хотели пойти?

— Не знаю, только, прошу вас, помните о своём реноме. Отважусь предположить, что навряд ли вам стоит появляться в зале «Де Пари» в обществе незнакомых женщин… Злые языки страшнее пистолета…

«Да, вот это женщина. Красива, умна, глубоко порядочна…»

— Душевно благодарен за заботу о моём реноме, — поклонился князь, мгновение подумал и подал даме руку. — Идёмте же! Да здравствует фосфор!

Идти было недалеко, в порт. Там в полуподвале за массивной дверью была устроена таверна с искусно стилизованной атрибутикой зловещего пиратского притона. Бочки, канаты, изрезанные дубовые столы, обрывки парусины, страшные портреты по стенам… Однако голодным туристам не следовало опасаться пьяных дебошей. Обстановка в «притоне» была тихая, мирная, чинная. А как тут кормили!..

Князь устроил спутницу за столом.

— Я возьму, пожалуй, буйабес. Очень советую, не пожалеете. — Он сделал знак гарсону, и тот подлетел стрелой, даром что был в ботфортах на высоких каблуках. — Два буйабеса по-провански, много хлеба и… — он посмотрел па даму, та кивнула, — бутылку белого анжуйского…

— Момент, — поклонился гарсон и как на крыльях полетел в сторону кухни.

— Самое время для правильного буйабеса, — глянула по сторонам Кейс. — Только, князь, не будет ли тяжеловато на ночь?[51]

Народу в таверне было относительно мало. Морские волки, видимо, не захаживали сюда, а туристы предпочитали шикарные рестораны и казино.

— Этот буйабес, уверяю вас, можно есть не только на ночь, но и посреди ночи. Причём даже брачной, — усмехнулся князь и указал на гарсона, уже возвращавшегося с подносом. — Амброзия, пища богов. Кстати, Кейс, вам говорили, что вы похожи на Диану?

На подносе стояли необъятные миски с бульоном, щедро сдобренным томатами и анисом, огромное блюдо с варёной тёмной и белой рыбой, глубокие плошки с пикантным соусом «руй» и баррикады чесночного хлеба.[52] Казалось, съесть это всё обыкновенному человеку не под силу.

— Я полагаю, — потянула носом Кейс, — плоха та брачная ночь, во время которой служат не Эроту, а Мамоне…[53] Или я, — глянула она с улыбкой на князя, — снова глубоко не права?

— Благодарю. — Князь жестом отпустил гарсона, лично разлил вино и возвратил улыбку Кейс. — Конечно же, вы правы, ибо трижды не прав тот, кто спорит с женщиной… За вас! За вашу красоту, за нашу встречу!

Белое анжуйское было выдержанным и терпким, хрустальные бокалы — вместительными, рифлёными и прохладными.

И надо ли говорить, что буйабес был действительно выше всяких похвал.

Постепенно с гастрономической темы разговор перешёл к более серьёзным вещам, и вот тут оказалось, что мисс Хелли, помимо прочих достоинств, обладала, оказывается, ещё одним редкостным даром.

Она умела слушать.

Её глаза светились неподдельным интересом, пониманием, состраданием… О, это было именно то, чего так не хватало князю. Чтобы искренне, глаза в глаза, без фальши, по душам… Как он изголодался по такому общению!

Вначале он поведал Кейс про страдалицу мурену. Затем живописал историю в Казино. Анжуйское подталкивало его рассказать и про бывшую супругу со всеми её скандальными выходками, но из соображений галантности князь всё-таки промолчал.

— А знаете, с чего началась история рода Гримальди? — спросил он. — Наш клан зародился аж в тринадцатом веке, когда мой предок Франсуа воевал с генуэзцами и всё пытался взять крепость Монако, но ратное счастье было не на его стороне. И тогда Франсуа помолился Богу, переоделся смиренным францисканцем и направил свои стопы в мятежную твердыню. Подошёл к воротам, именем Господа постучал… И когда ротозеи-стражники открыли, «святой отец» перерезал им глотки. А тут и его войска подоспели… С тех пор на гербе Монако изображаются братья-францисканцы в сандалиях, в скромных рясах — и с мечами в руках. Кроткие аки агнцы, но, когда требуется, — свирепые аки скимены!

— Поучительная история, — задумчиво кивнула Кейс. — А почему славный Франсуа Гримальди так стремился овладеть твердыней Монако? И что ему в ней? Других фортеций было мало? Где и стены пониже, и рвы поуже, и ворота послабее…

Слушая князя, она с аппетитом отдавала должное буйабесу. Правитель Монако с умилением наблюдал за тем, как она ела. Ничто человеческое ей не было чуждо, и она абсолютно этого не стеснялась. «Вот оно, совершенство. Ей просто нет нужды манерничать и жеманиться. Она естественна во всех своих проявлениях и оттого так прекрасна…»

— Вы зрите в корень, — улыбнулся князь и таинственно понизил голос. — Мой славный предок стремился завоевать именно эту крепость, невзирая ни на какие препоны. Видите ли, существует древнее пророчество, согласно которому именно здесь, на горе Монако, династия Гримальди обретёт некое сокровище… — «И, кажется, уже обрела», — добавил он про себя, но тут ему померещилась на лице внимательной слушательницы скептическая улыбка, и князь напустил на себя строгость. — Э-э, милая Кейс, да вы, похоже, не верите? А зря, эта земля дышит незапамятной древностью. Кто здесь только не жил! И лигуры,[54] и финикийцы, и греки, и карфагеняне, и римляне, и арабы… Легенды предписывают основание Монако самому Гераклу, которого финикийцы называли Мелькартом. Здесь стоял грандиозный храм, посвященный ему. Именно отсюда, от этих берегов, уходили корабли Юлия Цезаря, отправлявшегося на битву с коварным Помпеем. Именно здесь пролегала «Виа Юлия» — путь, который в течение пятисот лет был одной из главных дорог римской державы. Я уже не говорю про арабов, христиан и поздние времена… — Князь взял кусочек хлеба, обмакнул в соус. — Тайны здешней земли только ждут нашего деятельного любопытства… Эй, гарсон, ещё хлеба, сыра, лангустов и салат. И ещё бутылочку анжуйского.

В приятной компании за лангустом и разговором время летело быстро. Они даже не заметили, как остались в зале одни. За окнами в щелях жалюзи уже царила ночь.

— Гарсон, счёт, — распорядился князь, дал на чай, но в меру, и посмотрел на спутницу, подкрашивавшую губы. — Как жаль, что всё хорошее заканчивается, — проговорил он. — И так быстро.

«А может, это ещё не конец? — внятно слышалось в его голосе. — Ночь-то ведь только начинается…»

— Благодарю вас, князь, всё было замечательно вкусно, — повременила с ответом Кейс. — Я впитала столько фосфора, что начну светиться! — Встала, улыбнулась, поправила свою танцевальную шляпку. — Давно мне, Ваше Высочество, не было так хорошо.

Что она имела в виду — кухню или приятное общение, — было пока не ясно.

На улице тоже было хорошо. Не жарко, не холодно, безветренно, безлюдно и совсем не темно. На небе висела полная луна, вокруг неё сверкали яркие звёзды, море было расцвечено сигналами судов, вдоль набережной горели фонари… Густо пахло морем, водорослями, солёной волной…

— Какая ночь… — Кейс улыбнулась и взяла князя под руку, тем самым вознеся его до небес. — Никого! Город словно вымер. Вероятно, не спят лишь разбойники… Но рядом с вами, Ваше Светлейшее Высочество, бояться мне поистине нечего!

При этом она вздохнула, замедлила шаг и на мгновение прижалась к спутнику плечом, дав почувствовать нежное тепло и пьянящий запах духов. Женщины, как известно, любят ушами, мужчины… нет, не глазами. Вот и у князя тотчас вздрогнули ноздри…

— Милая Кейс, у нас здесь нет разбойников, зато отличная полиция, — вступился он за репутацию своих владений. — Во всём же остальном вы не ошиблись. Ваш покорный слуга из рода Гримальди, а мы, монегаски, умеем за себя постоять!

С этими словами он отстранился и вытянул из трости клинок. Отсалютовал, выписал в воздухе восьмёрку, изобразил «парад», сделал длинный стремительный выпад… А дальше клинок запел невидимому противнику сущую песнь смерти: терции, кварты, сексты и квинты[55] всё стремительнее сменяли друг дружку…

Наконец князь перевёл дух, спрятал клинок и с торжеством повернулся к даме.

— Мы маленький народ, а потому вынуждены воевать не числом, а умением. Каждый настоящий монегаск — воин.

Сказал без рисовки, с простой гордостью, которая не нуждается в пышных словах.[56]

— О, Ваше Высочество, у меня нет слов! — восхитилась Кейс. Извлекла кружевной платочек и промокнула князю испарину на лбу, снова опьянив его ароматом духов. — На рыцарском турнире я бросила бы этот платок вам…[57]

— О, с какой бы радостью я его поднял, — чистосердечно ответил князь. Взял свою спутницу под руку, и они двинулись дальше, удаляясь от Лa-Кондомина и Монте-Карло.[58]

Шли недолго. Монакские просторы не чета Сибири или Китаю — вот оно Казино, вот они фонтаны, вот он фасад отеля «Де Пари»… Похоже, романтический вечер близился к концу. Но не такой был человек князь, чтобы идти на поводу у судьбы.

— О, смотрите, Кейс, какие звёзды, — осторожно взял он спутницу за талию. — Вот это — ковш Большой Медведицы, вон там — Полярная звезда, восточнее — Вега и Денеб… А там, где моя рука, это Альтаир. Говорят, он покровительствует всем влюблённым… Видите его, Кейс, видите?

Голос его дрожал, глаза горели, на лице читалась сумасшедшая надежда — ну как ему сейчас улыбнутся, позовут па чашечку чая, а там, а там… Ну бывают же на свете чудеса???

Увы, не в этот раз.

— Благодарю вас, князь, за дивный вечер, — скромно улыбнулась Кейс, вежливо кивнула и подала изящную руку в перчатке. Какой чай, какие чудеса… Только упоительный, дурманящий сознание аромат духов, идущий от перчатки…

Князь не показал вида.

— Не стоит благодарности, Кейс, — проговорил он с поклоном. — Для вас — что угодно. Этот вечер мы можем повторить, когда пожелаете. Стоит вам только слово сказать.

Почему-то ему вспомнился старый, ещё студенческий анекдот. Про то, что в Париже, конечно, есть порядочные женщины, но стоят они о-очень дорого… Князь отогнал эту мысль как сугубо недостойную.

— Я подумаю, — пообещала Кейс и уже на ступенях быстро обернулась, сверкнув жемчужной улыбкой. — И дам знать!

В ярком свете фонарей она действительно похожа была на Диану-охотницу…


Звонов. Кадры решают всё!

— Ну, помогай нам Аллах…  — Главный пещёрский милиционер подполковник Звонов вздохнул, со скрежетом распахнул сейф и осторожно извлёк с верхней полки открытую бутылку водки…

Только не надо сразу думать про него нехорошее. Он был настоящим стражем порядка, а настоящие стражи порядка до обеда не пьют. Звонов опять вздохнул и вытащил уже с нижней полки початую пачку ваты. Нет, что вы, не на закуску, конечно!.. Выдрав порядочный клок, он смочил пухлый тампон водкой и принялся водить им по экрану компьютерного монитора. Запах алкоголя дурманил и манил, но Звонов оставался твёрд, как скала. Механическая кукушка из ходиков на стене совсем недавно прокуковала одиннадцать раз. Подполковник по привычке прикинул, сколько остаётся до обеда. В минутах, а потом и в секундах. Получилось ужас как много.

Экран монитора между тем сделался чище операционного поля, а в воздухе кабинета стало опасно зажигать спички. «Хорош», — решил подполковник.

— Ну, помогай нам Аллах… — повторил он, включая компьютер. Впечатал до упора кнопку монитора, затаил дыхание и стал ждать, беззвучно что-то шепча… Показались цифры с сугубо не нашими буквами, потом возникло большое «X», корневое в слове «похерить», заиграла песня… и подполковник мучительно вздрогнул, словно от удара током: — О, Господи, опять…

Вокруг монументального икса в темноте экрана плавала ярко-красная надпись: «Самый главный фан женских попок и ножек. Чтобы не быть им, пошли CMC „SOS“ по такому-то номеру». Как показала жизнь, номер в надписи значился левый, лживый, обманный. Сколько подполковник ни посылал, надпись никуда не исчезала. Только наливалась себе красным, делаясь жирнее и ярче день ото дня…

Эта печальная история могла послужить блистательной иллюстрацией к бессмертному принципу: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Всё началось ещё в декабре, когда в пещёркинской цитадели законности и правопорядка появился вышеуказанный компьютер. В качестве министерского подарка, выписанного к профессиональному празднику. В этом заключалось «хотели как лучше»: пусть, значит, руководители местечковых УВД без помех выходят в Интернет, создают базы данных, совещаются с коллегами, подключаются к Интерполу… ну и вообще держат руку на пульсе. Ладно, привезли, поставили, запустили. А дальше началось родимое «как всегда», то бишь в полный рост выступил человеческий фактор. В Интернете оказалось слишком много всякого интересного. По крайней мере, с «Devochki.ru» и «Blondinochka.org» подполковник Звонов установил связь сразу. За ними последовали «Madmembers.com», «Secretvideo.su», «Bigmoshonka.ru», это не считая многочасовых странствий по сайтам рисованных комиксов на ту же актуальную тему… Пока наконец не произошло то, что должно неизбежно произойти, если высунув язык бегать но борделям, забыв дома презервативы. На экране появилась та самая надпись. Наглая, мерзкая, ярко-красная. И, точно СПИД, никакими средствами не выводимая.

По агентурным каналам Звонов вскоре узнал, что возникла она от компьютерного микроба. Средство борьбы предписывалось понятное и логичное. Микроб, он ведь боится чего? Правильно. То есть если регулярно протирать экран водкой, зараза со временем рассосётся. Главное, водки не жалеть, да не абы какой, а чтоб непременно заводской закатки… Подполковник давно перестал вести счёт вхолостую загубленным бутылкам, но проклятая надпись даже не думала выцветать. Видимо, пора было переходить к радикальным хирургическим мерам. А именно, доставать где-то новый монитор…

— Ладно, ещё пожалеете, гады, — погрозил Звонов неизвестно кому кулаком, вырубил компьютер и, дабы проветрить атмосферу в кабинете, подошёл к зарешеченному окну. Отодвинул занавеску, глянул сквозь немытое стекло… и остатки настроения окончательно рухнули в тартарары. — Ну, так твою не растак и не разэтак!.. Да сколько же вас на мою голову?..

Всё видимое пространство под окном было раскрашено двумя цветами — зелёным и жёлтым. Это бродили, торговали, охмуряли, гадали, зазывали, требовали «на храм» адепты Церкви Трясины Судьбы.

Собственно, ничего принципиально нового подполковник Звонов за окном не увидел. Пещёрка есть Пещёрка: начальник отдела давно привык деликатно урезонивать то кришнаитов, то вудуистов, то какое-нибудь Братство (Белое, Алое, Серо-буро-малиновое, нужное подчеркнуть, хорошо хоть пока ещё не Голубое…). Нынешнее религиозно озабоченное нашествие отличалось разве только масштабом, да ещё, скажем так, мастью руководящих персон. Пророки, духовидцы, учителя Трясины Судьбы были как на подбор мордастые, узкоглазые, желтокожие. И действовали весьма в духе современной южноазиатской культуры: слаженно, решительно и с невероятным напором. В Пещерке смиренные служители данного конкретного культа вели себя точно армия прагматичных захватчиков, направляемая опытным полководцем. Что характерно, всё у этой орды было в общем-то законно. И бумаги, и разрешение, и лицензии, и печать, и счета в заокеанских банках, не говоря уже о российских…

Прибыли они в Пещёрку дней десять назад, но Звонову уже казалось, что Церковь Трясины Судьбы была здесь всегда. И пребудет до скончания времени. Куда там торговым вьетнамцам, китайцам, афганцам со всеми их пресловутыми национальными мафиями!.. Кустари! Жалкие безобидные недоучки!..

Трясинники обосновывались в Пещёрке по всем правилам науки. Мощно облагодетельствовали бюджет, дали субсидию больнице, накормили с пикетами убогих и детей, выдали главе и его заму подобающие презенты… А потом заангажировали зал во Дворце культуры, тьфу, в Доме творчества, понаклеили афишек на заборах и столбах… и бесплатно познакомили широкие массы, не сильно обременённые официальной медпомощью, с гениальным целителем Сунь Чаем. Этот последний благословил собравшихся, оперативно поставил на ноги нескольких скорбевших и с помощью синхронного переводчика объяснил жителям райцентра всю суть вещей.

Подполковник Звонов как-то привык считать, что вначале было Слово… Ан нет!

— Давным-давно, — поведал целитель, — в мире не было совсем ничего. Только Вселенская Трясина и Священный Первопредок Куй Дал, воссевший на болотную кочку. Так он сидел долго, много тысяч лет, предаваясь неизъяснимой медитации. Затем отхлебнул из трясины, усвоил, изверг и сотворил из исторгнутого весь видимый мир. Затем снова отхлебнул и снова изверг… Так появились животные, растения, люди…

«Ну да, — согласился, помнится, подполковник. — Весь мир — дерьмо…»

— Истина пребывает в болоте!..

«А я думал, в вине…»

— И тем, кто примет трясинную купель, Куй Дал в Своем милосердии откроет все мыслимые блага…

«Э, э, ребята, вы мне тут только в Сусаниных играть не начните!» — забеспокоился Звонов…

Час спустя на званом ужине в ресторации, где среди прочих присутствовали глава администрации и его зам, целитель поведал:

— Мы были в Пантанале, посещали болота Седд, пристально изучали Полесье, Майами и Томскую область, но глубоко уверены, что такой трясины, как у вас, нет нигде.[59] Если бы лучезарный Куй Дал решил начать всё сызнова, он со стопроцентной вероятностью выбрал бы вашу топь. Так что мы здесь — надолго. И пришли с миром…

Возвышенный философ наверняка оперировал чисто духовными категориями, не беря в усмотрение столь низменную материю, как рыночный бизнес.

На следующий же день трясинники рангом пониже устроили в этой сфере блицкриг, с боем оккупировав на летнем пещёрском базарчике лучшие места. Дабы торговать амулетами, эликсирами, неведомого происхождения лечебными травами и заговорёнными изображениями Первопредка. Паша Долгонос и Сева Тянитолкай, курировавшие рыночную торговлю, отреагировали сразу. Забили стрелку и… так получили по рогам, что, видимо, в ближайшем будущем не будут курировать ничего.

«Вот-вот, так оно и начинается. — Звонов отвернулся от окна, вздохнул, с ненавистью глянул на ходики. — Вначале иконки да ладанки, потом тяжёлые наркотики. Попутно бандитизм, поножовщина, растление малолетних и проституция. Вот и вся восточная утончённость…»

Часы показывали одиннадцать тридцать три. Стало быть, до обеденного времени оставалось двадцать семь минут. Одна тысяча шестьсот двадцать секунд.

Плюнув на принципы, подполковник схватил бутылку, жадно глотнул, закусил домашним бутербродом… Что поделаешь, ну не было у него избы с русской печкой и супруги-пирожницы, как у «старшего брата» Забелина. Он жил в одной из немногих пещёрских пятиэтажек, его жена работала в школе учительницей, и вершиной её кулинарного мастерства был картофельный суп с горбушей из жестяной баночки. Впрочем, Звонову такой суп нравился…

 «Нет, с этим надо что-то делать, — твёрдо решил он, покосившись ещё раз на зелёно-жёлтый разлив под окном. — И делать немедленно. Только вот кому? Сергеев пьет, Синягин болеет, у Кузнецова, говорят, жена к другому ушла… Где взять кадры, которые должны решать всё? Какой дурак будет нынче подставлять башку за нашу-то символическую зарплату?.. Ясен пень, надо срочно что-то делать, но что?»

Решить исконный русский вопрос помогло исконное же русское средство. Глотнув во второй раз из заветной бутылки, подполковник исполнился внезапного вдохновения, вытащил фломастер (все собирался очки заказать, но без конца откладывал на потом, а зрение понемногу садилось) и принялся набрасывать черновик депеши. Потому что помнил как «Отче наш» древнюю милицейскую мудрость: чем больше бумаги, тем стерильнее зад.

Тем паче что у нас в России всё делается через это место…


Козодоев. Новый австралиец

— Да, Вован, просрал ты карьеру… — Командир батальона Храпов скорбно пошуршал бумажками на столе, потом кинул быстрый взгляд на Козодоева. — Жидко и обильно, да… Сегодня на постановке задачи так и было сказано — говнюкам у нас не место. Место их у параши, то есть в народном хозяйстве. В общем, Вован, ты ж не маленький, понимаешь, наверное: здесь тебе не жить.

На Козодоева он смотрел по-доброму, с пониманием и сочувствием — вот ведь не повезло человеку.

Скрутило брюхо в неправильном месте и в неподходящее время. То есть именно там и тогда, когда этот пидор в лампасах ехал со своей дачи домой. Сам Храпов наложил бы в штаны, бодро отдал бы честь и был бы таков, а этот, вишь, не стал. Гордый. За что теперь и страдает.[60]

— Да понимаю я, Василь Фокич, понимаю… — Козодоев тоскливо вздохнул. — Только легче что-то не делается. Ведь сколько лет верой и правдой… согласно уставу… Эх…

А про себя подумал: «Вот так, Василь Фокич, и никак иначе. А ведь было время, и на „Ваську“ отзывался, и копеечку занимал, и из одного горла пил. Пока не окончил этот свой ликбез. Теперь вот и при большой звезде,[61] и при собственном кабинете. А перспективы — аж дух захватывает… Да, знание — сила…»

— Э, брат, ишь чего захотел. Справедливости тебе подавай… — усмехнулся Храпов, но тут же помрачнел, покачал лобастой круглой головой. Зачем-то встал, обошёл страдальца кругом, остановился напротив. — Ты, Вован, только мне тут не раскисай, — проговорил он негромко. — Есть у меня кореш в кадрах, курирует Ленобласть, я ему как раз до обеда звонил. В общем, есть должность на периферии, в дыре, но офицерская, в службе профилактики. Вроде какой-то там участковый, вилка — капитан-майор. Фиг ли тут особо думать, давай, Вован, едь. Встанешь на должность, перекантуешься с полгода, ну а получишь звёзды,[62] и всё, пошло-поехало. Давай, давай, у тебя вроде не семеро по лавкам… Ты ж ведь не женился по второму разу-то? Всё холостякуешь?

Последнюю фразу Храпов произнёс с плохо скрываемой завистью. Ну то есть кабинет, кресло, перспективы — они, конечно, да, но… Но.

Козодоев кивнул и почувствовал себя английским уголовником, выпускаемым в Австралии с зыбким шансом уцелеть между крокодилами и пустыней и начать новую жизнь. Скорее всего, в этой жизни помимо прочего больше не будет Люськи, его нынешней подруги… «Нашёл декабристку!» — скажет она ему. Вот и вся Люська с её вечными бигуди, холодными макаронами и несвежим запахом, запутавшимся в простынях…

Вслух Козодоев проговорил: — Ладно, Василий Фокич, рахмат… С прицепом… Офицерские должности, они на дороге не валяются. Когда отбывать-то в дыру?


Ленинградский фронт, 1942. «Жид Порхатый»

«…Засим, любимая моя, прощаюсь. Береги себя и нашего сына Иоську, целую вас крепко-крепко тысячу раз. Твой муж до могилы Фима».

Ефим Фраерман поставил точку, осторожно подул, хотел было перечитать написанное, но не успел, в дверь постучали:

— Разрешите? Товарищ капитан, вас к комполка, срочно.

— Понял, иду. — Жестом отпустив посыльного, Фраерман вздохнул, бережно сложил письмо и, надев пилотку — лихо, набекрень, — вышел наружу.

Там светило солнышко, пахло сеном, клевером, вольным ветерком. Зато в землянке у комполка было сизо от табачного дыма — наигустейшего, стеной от пола до потолка. Это при том, что ни сам полковник, ни майор-особист не позволяли себе курить. Смолил «Казбек» (да как смолил! Паровоз позавидует…) некий штатский в габардине и толстых роговых очках. То есть без погон было ясно, кто самый главный начальник.

— Разрешите? — Фраерман вошёл, глянул, быстро отдал честь. — Командир первой эскадрильи капитан…

— Знаем, знаем, — перебит штатский и прихлопнул ладонью стопку бумаг. — Ефим Абрамович Фраерман, пятнадцатого года рождения, из семьи служителей культа. Детдом, интернат, комсомол, Осоавиахим, военная авиационная школа… Два ордена, три медали, двадцать восемь побед.[63] Жена Фаина Лазаревна, из интеллигентов, и четырёхлетний сын Иосиф. Так?

Взгляд из-под роговых очков был пронизывающим, как бурав, и тяжёлым, как молот. Выдержать его было нелегко.

— Так, — не отвёл глаз Фраерман, а сам невольно похолодел. Похоже, дело-то было серьёзно. Очень серьёзно… «Откуда штатский знает про отца? Я ни в каких анкетах о нём не писал…»

— Ну вот и ладно, — одобрил штатский. Молча закурил очередную папиросину и, веско посмотрев на комполка, выпустил колечком дым. — Товарищ полковник, зачитайте приказ.

— Есть. — Тот поднялся, взялся за бумагу, принялся размеренно читать.

Командиру первой эскадрильи 11-го гвардейского ИАПа[64] капитану Фраерману предписывалось сегодня в районе полуночи по сигналу трёх ракет (белой, зелёной и красной) выдвинуться на свободную охоту в квадрат 13-Б и при появлении в этом квадрате какой-либо цели уничтожить её. Любой ценой.

У Фраермана немного отлегло от сердца. Собственно, ничего уж такого особенного, приказ как приказ. Не очень только понятно, к чему подобная помпа, шуршание страниц и люди в габардине, смолящие «Казбек». Отлично знающие то, чего обычный человек знать бы не должен… Как пить дать — не к добру!

— Распишитесь, — буркнул комполка и мрачно шмыгнул вечно простуженным носом.

Фраерман поставил росчерк, резко вскинул руку к виску:

— Разрешите идти?

«Ну да, из семьи служителя культа. Из семьи, которую именем революции. Шашками. Под самый корень…»

Сука-память сразу отбросила его на четверть века назад. И показала всё в красном цвете. Орущие рты. Кумач на папахах. Дымящиеся пятна на крыльце, потеки, липко тянущиеся по стенам. Лужи, реки, озёра, багровые океаны… И тела отца, матери, братьев и сестёр, равнодушно укрываемые снегом. Словно саваном. Белым на красное, холодным на тёплое. Сука-память. И никак не забыть.

— Нет, вы. капитан, останьтесь, — выпустил косматое кольцо штатский, — а вас, товарищи старшие офицеры, я больше не задерживаю. Свободны… — Он проводил глазами комполка с особистом, кашлянул, помолчал. — В общем, так, капитан, — проговорил он затем. — Задание, которое вам доверено, взято на контроль лично товарищем Кагановичем. Я уполномочен довести, что в случае успешного выполнения звезда Героя Советского Союза вам обеспечена. Плюс повышение в звании до подполковника и назначение на должность командира авиаполка. Вы меня поняли? Вопросы?

Тут он снял очки, и стало видно, что глаза у него как у хищника. Сильного, матёрого, видевшего на своём веку всякое.

Хищник застыл в ожидании, и Фраерман бодро отозвался:

— Вопросов нет, мне всё ясно. Приложу все силы, чтобы оправдать оказанное высокое доверие.

«А в скверную историю, похоже, я вляпался, — безнадёжно подумал он про себя. — Это что же такое у нас нужно сотворить, чтоб тебе дали и звезду, и подполковника, и должность комполка? Какую гадость?..»

В сорок первом он делал по два вылета в день, ходил на своём дохлом «Ишаке»[65] на «Мессеров» в лобовую — и ничего, только сердце норовило выскочить изо рта, а тут… «Что-то уж больно всё сладко, как бы в итоге горького не нахлебаться…»

— Ну, надеюсь, капитан, у вас слова не расходятся с делом. — Штатский надел очки, сунул окурок в банку и важно протянул хваткую короткопалую руку. — Вы уж не разочаруйте меня. И, главное, не разочаруйте товарища Кагановича.

Пальцы у него были на ощупь какие-то неживые, словно шланги охлаждения. Казалось, это не рука человека, а щупальца какой-то машины. Безжалостной, бездумной, бездушной… Но очень здорово исполняющей то, к чему предназначена.

— Сделаю всё, что в моих силах, — отнял ладонь Фраерман и с облегчением вскинул руку к голове. — Разрешите идти? Готовиться к полёту?

— Идите, — кивнул штатский, скривился непонятно отчего, полез в карман и вытащил банку монпансье. — И не забудьте про личный контроль товарища Кагановича!

Легкомысленная жестянка весёлой сине-белой раскраски странно контрастировала с суровой требовательностью голоса. Так и тянет предположить, что в коробочке не конфеты, а яд.

Фраерман развернулся налево кругом и, выходя из землянки на свет, незаметно вытер руку о штаны. «Чтоб ты подавился. Вместе с товарищем твоим, Кагановичем. Сюда бы вас с „худыми“[66] в вертикаль…» Сплюнул, выругался про себя, вытащил «Первомайский»[67] и, без вкуса закурив, двинулся на край аэродрома. Там, на опушке леса, под прикрытием густых ёлок, была устроена стоянка самолётов его полка. Сейчас она выглядела осиротевшей — вторая и третья эскадрильи находились на задании. И ещё бабушка надвое сказала, все ли к вечеру заполнятся места. На войне, чёрт бы её побрал, как на войне, — скверно.

Зато вот «Яша» Фраермана был на своем козырном месте и в лучшем виде — под берёзой. Туг же присутствовал и авиамеханик, соплеменник Ефима по имени Гад[68] Соломон. Щуплый, сутулый, в замасленном комбезе, поди догадайся, что на самом деле орденоносец и майор. И чёрта ли ему здесь?

Чёрта Фраерман помянул отнюдь неспроста. Всё, что касалось «Яши» и Гада, было сплошная мистика, загадка и пережиток. Того самого культа. Как хочешь, так и понимай, а факт не отменишь.

Получил «Яшу» Ефим в самом конце зимы, новеньким, сияющим, только с завода. Истребитель был что надо, скоростной, манёвренный, вооружённый до зубов,[69] способный потягаться на равных с обнаглевшими «Мессершмиттами». Это тебе не норовистый «Ишак» и не четырёхкрылая, похожая на мокрую курицу «Чайка»…[70]

Истребитель прибыл не сам по себе, а в сопровождении личного, можно сказать, авиамеханика Гада. Да не какого-нибудь старшины и даже не майора инженерно-авиационной службы, а инженера-майора.[71] Это при всём при том, что инженер полка имел четыре звёздочки при одном просвете.[72] А тут целый майор, да ещё какой: строгий, при ордене Ленина, стриженный под полубокс и с горбатым носом. Одно слово — орёл!

— Фима, послушайте сюда, — с ходу заявил он Фраерману. — Это вам не дирижабль, это таки кошерный моноплан, построенный на деньги синагоги. Так что летайте, Фима, не налево, а направо, и вперёд, к победе над врагом, а не назад.

Практически сразу начались чудеса. «Яша» летал действительно кошерно и вперёд к победе. Его чудесным образом не брали ни авиапушки, ни зенитки, ни пулемёты. Зато «Мессеры» немецких асов падали при встрече с ним, как по волшебству. За неполные четыре месяца Фраерман угробил девятнадцать фрицев и получил от своих прозвище, само собой за глаза, «Жид Порхатый». Не «пархатый», как вы наверняка подумали, а от слова «порхать». Его наградили, произвели в капитаны и пропечатали в газете, где назвали сталинским соколом с красными крыльями, вырывающим печень у циклопа фашизма…[73] А вскоре начали обнаруживаться вещи ну просто невероятные.

В укромных, недоступных постороннему глазу местах «Яши» Фраерман стал находить странные знаки. Нарисованные красным, на диво таинственные, чем-то очень похожие на памятные ему с детства буквы в Талмуде. А затем однажды глубокой ночью Ефим подсмотрел, как Гад Соломон, сменив майорскую фуражку на кипу,[74] кружился вокруг «Яши», вроде бы приплясывая, истово раскачиваясь и нараспев произнося то ли заклинания, то ли проклятия, то ли молитвы…

На прямой вопрос, что бы это все значило, товарищ инженер-майор не ответил. И начал суриком при свете трех свечей подкрашивать на киле у «Яши» алые звёздочки, символизировавшие число побед. Звёздочки, что характерно, были шестиконечные, библейские, называемые ещё звёздами Давида…

Больше Фраерман вопросов не задавал. Может быть, оттого, что в строгой бархатной ермолке Соломон был так похож на его раввина папу. Эх, сука-память… Красное, белое…

…Майор стоял на крыле истребителя и копался в кабине, чем-то похожий на страуса, зарывшегося головой в песок. Фраерман знал, что на самом деле страусы так не делают. Он подошёл, кашлянул и обратился к тощему Соломонову заду:

— Гад Израилевич, шалом. Ну как он там?

— Фима, ты ещё спрашиваешь! — Авиамеханик спустился на землю и принялся оттирать бензином что-то красное с рук. — Чтобы я так жил. Все заряжено в лучшем виде. С песнями полетишь. Хава нагила, хава нагила, хава…[75]

От него пахло бензином, краской и одеколоном «Шипр». И похож он сейчас был не на страуса, а на подвыпившего клезмера.[76]

— Да, хава неранена, хава неранена…[77] — в тон подтянул Фраерман, однако долго веселиться не стал, полез лично осматривать стати «Яши». Проверил, совмещена ли риска на коке и винте, имеется ли люфт в рулях и элеронах, не сдулись ли пневматики резин колес шасси, закрыты ли — и правильно ли закрыты — замки капотов. Не забыл про киль, про костыль, про рули, про уровень топлива в бензобаке — проконтролировал его со знанием дела, визуально, отвинтив гермокрышку горловины. Снял защитный чехольчик с трубки Питто,[78] похлопал самолёт по капоту, словно верного боевого коня, хотел было забраться в кабину, но тут Гад Соломон прекратил петь.

— Фима, — сказал он, — ты что, уже не понимаешь по-русски? Всё здесь заряжено в лучшем виде. Довольно головных болей, пойдём-ка лучше поедим. Наши прислали посылку — второму фронту и не снилось. Как ты насчет мацы, сгущёнки с шоколадом и биробиджанской кошерной тушенки? А? Да под полётные сто грамм? Времени до полуночи у нас вагон…

«Откуда он знает? — мысленно изумился Ефим. — Про полночь?..»

А впрочем, не так уж это было и интересно.

— Маца, — выговорил он мечтательно. — Сгущёнка..


Варенцова. Туманный день

Ночью Оксана спала плохо. Любая поза оказывалась неудобной, простыня норовила собраться складками и жгутами, а в голову лезли сплошь тёмные, беспокоящие мысли. О пресловутом управлении «Z», о пещёрских болотах и о том, а не опаснее ли этих самых болот будут подковёрные интриги начальства… Оксана ворочалась, занималась аутотренингом, вздыхала, шугала ни в чём не повинного Тишку, вставала глотнуть воды, дважды включала телевизор, работавший от спутниковой тарелки… И с тихим ужасом косилась на стрелки часов, подползавшие всё ближе ко времени непременной побудки.

Её сморило, когда было уже совсем светло, — калачиком в кресле перед экраном, вполголоса (чтобы не потревожить соседей) бубнившим о тайнах экстрасенсорики. Быть может, эта-то передача и навеяла Оксане весьма странный сон, которому по её личному опыту вроде неоткуда было взяться. Она увидела себя в бане — маленькой, тесной, едва освещённой и очень жарко натопленной. И перед ней, доверчиво зажмурившись, в чём мама родила лежал на палке Олег Краев. И в её власти было остановить, выкорчевать, вышвырнуть сгусток чужеродной тьмы, поселившийся у него в голове. Звенящая сила стекалась к ней со всех сторон — из высей небесных, из каменных земных жил, из текучих вод, из лесной зелени, из огненного банного жара. Стекалась и наполняла необоримой мощью древние заклятия, которые она истово произносила… Она? Или, может, её отражение, обитавшее в некоем мистическом зазеркалье?..

Будильник, пронзительно заоравший ровно в восемь часов, не дал ей досмотреть, чем же кончилось дело.

Ещё несколько мгновений она явственно обоняла запах мази, пузырившейся в глиняном горшке, и радовалась её вони, как радуются горечи спасительного лекарства… Потом зазеркалье выпустило её из объятий, и сновидческая реальность померкла, уступив место звукам и краскам нового дня.

— Во сны начали сниться, — прихлопнув будильник, вслух проговорила Оксана. И посмотрела себе под ноги, словно желая прямо сквозь пол и первый этаж увидеть геомагнитную аномалию, вроде бы способную объяснить подобные сны.

От сидения в кресле колени одеревенели и затекли. Морщась, Оксана осторожно размяла суставы, поднялась, потрепала по ушам Тихона, растянувшегося во всю длину на хозяйской кровати, и направилась в душ.

Она и не подозревала, насколько прекрасна была в эти мгновения…

«А ведь Олегу, тьфу, тьфу, тьфу, вроде действительно полегчало, — думала она, вертясь под холодноватыми струями. — Как это он третьего дня но телефону сказал? Живой, мол. Благодаря тебе… Значит, не пропала даром монетка, бомж-кудесник не кинул, не обманул…»

Несмотря на то, что практически бессонная ночь поселила в затылке и висках противную тяжесть, ей впервые за очень долгое время хотелось веселиться и петь. А вот на службу настраиваться — не хотелось совсем.

Однако, что поделаешь, точно в девять ноль-ноль, как и предупреждал Максим Максимович, ей позвонили на сотовый.

— Стажёр Варенец?[79] — осведомился мужской голос. — Выдвигайтесь из укрытия и держите курс на север. Место встречи через семьсот тридцать метров, ориентир — вывеска «Баня». С нами свяжутся, связь по паролю. Пароль: «Говорят, грачи уже прилетели?» Отзыв: «Да, уже прилетели, но пока не все». Поняли? Повторите. Очень хорошо. Пока всё, отбой.

Голос был тихий, до невозможности осторожный… и отчётливо противный.

— Есть, — отключилась Варенцова. Хмуро задраила бронированную дверь и вышла из гостиницы на центральную площадь.

«Ага, вот вам и аномальная энергетика. Вот откуда беспокойные ночи и странные сны…»

Над землёй густо плавало белое молоко. Да-а, Стивен Кинг явно знал, что творил, напуская в одной из своих книг на Америку непроглядный туман. Мгла, подсвеченная косым утренним солнцем, кутала здания, лавки и кусты, сообщая привычным предметам ауру таинственной непростоты. Оксана огляделась. Видно было едва на десять шагов, дальше всё тонуло во влажной колеблющейся кисее. Сон, вроде бы отступивший за грань дневного сознания, властно толкнулся в реальность. А что, если там, за пеленой, вступало в свои права то самое зазеркалье? И, обогнув угол гостиницы, шагнёшь не на главную площадь райцентра Пещёрка, а прямо в…

— Мама, — тихо послышалось справа.

Этот голосок!..

Оксана крутанулась на месте…

…И успела увидеть две белые светящиеся фигуры, маленькую и большую. Держась за руки, они быстро истаивали в тумане…

Оксана ахнула и дёрнулась было к ним, но бежать было уже не к кому. Всё развеялось. Да и туман вроде начал понемногу редеть…

Она была вынуждена немного постоять у двери, хватая ртом воздух и не зная, как унять бешено зашедшееся сердце. Постепенно начали возвращаться обычные городские звуки. Они свидетельствовали о непоколебимой вещественности Пещёрки, и Оксана глянула на часы. Пора было выдвигаться.

«Ну что, пошла я в баню…»

К сожалению, не в ту, целительную, привидевшуюся во сне.

Шпионские страсти с конспирацией, избитые игры в пароли и ответы ужасно смешили бы её, не будь всё на самом деле так грустно. Господи, и это они называют работой?.. Деревенский детектив пополам с анекдотами про Штирлица. Неужели могущественное управление «Z» не могло придумать для «стажёра Варенец» более полезного применения? А может, они так проверяли её? На чувство юмора, на вшивость, на психологическую устойчивость к идиотизму?..

Взяв верный азимут, Оксана миновала торговые ряды и скоро оказалась у здания, украшенного вывеской «Горбаня». Туман здесь отдавал гарью, вениками и неухоженными удобствами.

«А теперь ещё связник часа на два опоздает. Для полного счастья…»

Не опоздал. Зашуршали шины, затопали шаги — и перед Оксаной возник странный человек. В кожанке, танковом шлеме и защитных, густо закопчённых очках. Явно обладатель того самого противного голоса по телефону.

Хрипло и тяжело дыша, человек катил ярко-красный мотоцикл «ИЖ-Юпитер» с коляской. Трудно, что называется, на зубах, но на редкость целеустремлённо.

— Говорят, грачи прилетели? — Он остановил заскрипевший драндулет, с надеждой глянул на Оксану. — Грачи прилетели, говорят?

— Да, говорят, прилетели, — давясь от внутреннего смеха, ответила она. — Но пока не все.

Она чувствовала себя неуклюжей дебютанткой в любительском спектакле о «рыцарях плаща и кинжала». Ну да, сугубо периферийного театра. В котором полагают, что без тумана и запахов дерьма секретным службам никак.

— Ну, слава Богу, здравствуйте, стажёр. — Странный человек кивнул, перевёл дыхание, вытащил грязно-белую шахтёрскую каску. — Надевайте давайте и садитесь в люльку. Можете обращаться ко мне «Пётр Петрович». И обязательно, стажёр, опустите забрало, это не просьба, это приказ.

Забрало было сделано из оргстекла и по всей площади старательно ошкурено наждаком. Что превращало каску в подобие мешка, натягиваемого на голову заложнику. Чтобы не догадался, бедолага, куда его везут.

— Есть, — нахлобучила каску Варенцова, втиснулась в коляску, опустила забрало. Пётр Петрович лягнул ногой, «Юпитер» затарахтел, рыгнул синим дымом… поехали. Кстати, весьма уверенно, невзирая на туман, пещёрские дороги и закопчённые (то ли солнечное затмение наблюдать, то ли чтоб Джеймс Бонд не догадался) очки. «Абориген? — задумалась Оксана. — Или просто не первый год тут живёшь? Тогда от кого прячешься, тут же все с первого взгляда друг дружку должны узнавать, очки там, не очки…»

Скоро миновали сквер, больницу, кладбище, ЛЗС… Промелькнула лесная дорога, уводившая куда-то в сторону от основной трассы, но зато осенённая указателем, утверждавшим, что истинная Пещёрка с серебряными избами, русскими печками и сарафанами до пят вообще-то пребывала именно там…

Почему-то эта дорога ощутимо тревожила Оксанино любопытство. «Когда-нибудь, — подумала Варенцова, — когда-нибудь я точно там побываю. Вот поставлю дела более-менее в колею — и обязательно съезжу…»

Матированное забрало было, как выражаются в народе, от честного человека. Оксане даже не требовалось специально подглядывать, она и так отлично видела, где они ехали. И от неё не укрылось, что, едва мотоцикл выкатился за обиженный судьбой и злыми машинами указатель, как молочный кисель закончился, будто ножом обрезанный. Вокруг засиял летний день — с солнцем на небе, с пением птиц, со свежим дыханием леса… Впрочем, для Оксаны более актуальны были пластмассовый намордник во весь фейс, рёв двигателя, вонючие выхлопы.

В какой-то момент, когда на неё начала уже нападать зевота, Пётр Петрович свернул налево и покатил по грунтовке, чтобы через несколько минут остановиться среди кустов лещины, за которыми высилась исполинских размеров берёза. «Хороший ориентир», — подумала Варенцова.

— Ну вот, товарищ стажёр, прибыли. Теперь можете снять шлем, — смилостивился Пётр Петрович, быстро посмотрел на часы и взялся приковывать «Юпитер» к берёзе. На кой вроде, в лесной-то глуши? «Да нет, тут он, пожалуй что прав. Не повредит. В России живём…»

Без грозного танкового шлема и защитных очков её спутник выглядел, мягко выражаясь, не очень. Бегающий взгляд, дёрганая физиономия… Клоун тряпичный. Отними у него ксиву и власть, и останется пародия на человека.

«Хорош, — отвела взгляд Оксана. — Похоже, напуган до смерти. Интересно, чем? Напуган и оттого, видимо, пьёт. Когда не играет в конспирашки. Ой, мама… начальничек…»

Утешало только то, что стажировка — это не навсегда. Быть может, очень даже скоро доведётся узнать, чего так боится «тряпичный клоун». И даже самой слегка его напугать.

А Пётр Петрович замкнул цепь внушительным замком с рельефным изображением оскаленного бульдога и приглашающе махнул рукой:

— Товарищ стажёр! За мной.

Оксана двинулась за ним сквозь кусты. Насколько ей было известно, к августу энцефалитные клещи уже утрачивали активность. Зато оставалось не так долго ждать, пока полетят лосиные вши…

В это время в небе загрохотало — судя по звуку, приближался вертолёт. А именно Ми-8, винтокрылый ветеран.[80] Басовитый раскатистый звук быстро нарастал, сотрясая утреннее небо. Вот рёв достиг максимума, локализовался где-то рядом и сошёл на нет — похоже, вертолёт приземлился.

— Чёрт, — скупо выругался Пётр Петрович, снова посмотрел на часы и перевёл взгляд на Оксану, потянувшуюся к малине. — Вперёд, вперед, товарищ стажёр, нельзя от графика отставать.

Минут через пять они вышли на полянку, посередине которой действительно стоял трудяга Ми-8. Судя по всему, прилетевший непосредственно за ними.

— За мной… — первым взошёл на борт Пётр Петрович.

Две тысячи лошадиных сил дружно закрутили винт, дрогнули деревья, взмахнули ветками, поплыли вниз. Вертолёт уверенно набрал высоту — и Варенцова, глянувшая в иллюминатор, непроизвольно ахнула:

— Ох и ни фига же себе! Это как же понимать?..

Она увидела, что туман, висевший над болотами непроницаемым покрывалом, имел очень чёткую границу, словно, расползаясь, натыкался на невидимую препону. Только в одном месте ни дать ни взять имелась прореха, и сквозь неё просачивался длинный отросток. Серое туманное щупальце, дотягивавшееся аж до самой Пещёрки…

Пётр Петрович тоже покосился в иллюминатор, потом — хмуро — на Оксану, и промолчал. Ничего, дескать, стажёр Варенец, со временем, Бог даст, всё сами поймёте. Или не даст. Или даст, но ума — или времени — не хватит понять…

Сам-то он, естественно, понимал всё, на сей счёт никаких сомнений возникать не могло.

…Летели недолго. Скоро вертолёт снова примял колёсами траву, ещё не просохшую от росы. Полянка была один в один как та, с которой взлетали: такая же уютная, укромная, укрытая от посторонних глаз. Только вокруг росли не берёзы, а замшелые ёлки, с лапами до земли. К одной из них при помощи цепи и замка с уже знакомым бульдогом были пристёгнуты два велосипеда.

— Прошу. — Пётр Петрович убрал цепь в дорожную сумку. — Горный. Восемнадцать скоростей, амортизированная вилка.

Последний раз Оксана каталась на велосипеде лет, верно, двадцать назад, когда навороченных горных байков не было и в помине. Ну и что? Велосипед, он и есть велосипед — два колеса, две педали… А брюки Оксана всегда надевала такие, чтобы не лопнули в шагу, даже если сесть на шпагат. Она устроилась в седле, быстро разобралась, как переключаются скорости, и поехала за куратором.

Она была морально готова к тому, что «велопробег по бездорожью и разгильдяйству» кончится в точке старта и вертолёт доставит их туда, откуда забрал… Но нет. Лесная тропинка вывела их с Петром Петровичем к излучине реки, где на берегу стояло звероводческое хозяйство. Правильные ряды сараюшек-«шедов», склад, кормобаза, разделочный пункт, горы ободранных, облепленных мухами тушек, предоставленных естественному разложению…[81] На первый взгляд — ничего особенного. Второй и последующие взгляды начинали выявлять много всякого интересного. Оказывается, ферма была обнесена высокой, из колючей проволоки, оградой, оборудована КПП и от этого напоминала зону не только для братьев наших меньших. Периметр, судя но изоляторам, находился под высоким напряжением, и это помимо прожекторов и систем наблюдения. «Если сюда паршивых стажёров на вертолётах доставляют, то на чём, интересно, командование привозят? — подумала Варенцова. — Как пить дать, на „Буранах“…[82]»

А что, она не слишком удивилась бы, если бы поблизости обнаружился небольшой космодром.

— Ну вот и прибыли. — Пётр Петрович слез с велосипеда и показал малиновую книжку крепкому парню в синей спецовке. — Девушка со мной. Пропустить без досмотра.

В этот момент он был воистину великолепен. Грозен, несуетлив, исполнен достоинства. Ну точно лакей в богатом особняке. Или, выражаясь более современно, зарвавшийся гардеробщик. Варенцовой не на шутку захотелось дать ему в морду.

Вынужденно отложив это на потом, она покатила свой велосипед через хоздвор, по бетону, мимо навеса со шкурками. Пётр Петрович направлялся к кормобазе — мощному приземистому зданию красно-кровавого кирпича. Внутри жарко гудело пламя в огромной, во всю стену, печи; шумели, закипая, вмазанные, страшные, вечность не чищенные котлы. Без всякого сомнения, именно в таких в аду варятся грешники. Здесь, по счастью, никто не собирался варить согрешивших (по крайней мере — конкретно сейчас. В целом — как знать, как знать…), зато присутствовал натуральный живой чёрт. В кедах, бандане и розовых спортивных трусах. Он подкладывал дрова, весело щурился на огонь и азартно орудовал исполинской, метра два, кочергой, явно украденной на металлургическом комбинате.

— Спасибо, майор, вы свободны, — отпустил его Пётр Петрович, верней, выставил, потому что возня с кипятком и огнём явно нравилась «чёрту». — Ну вот, — запирая на болт входную дверь, с облегчением оглянулся на Варенцову куратор. — Теперь мы можем и поговорить. О главном. Но не забудем: оперативная работа ошибок не прощает, конспирация складывается из мелочей, а излишней осторожности, как известно, не бывает…

Оксана с секундным опозданием поняла, что он не прикалывался, как она было подумала, а был совершенно серьёзен.

Мелочи, из которых должна была складываться их с Петром Петровичем конспирация, оказались резиновыми сапогами, брезентовыми рукавицами и резиновым же фартуком до земли.

— Ваша спецодежда, стажёр… Вперёд!

Сам он с профессиональной быстротой облачился в зелёный ОЗК,[83] превратившись из гардеробщика в крокодила Гену из мультика.

Что до Оксаны, она себя почувствовала скорее прозектором в морге. Только с той разницей, что в морге вообще-то холодно, а здесь…

Между тем Пётр Петрович вытащил калькулятор и исписанный блокнот. Сверяясь с записями, они с Оксаной начали сыпать в воду кукурузную муку, промороженную рыбу, очистки овощей, витаминные добавки и ещё что-то из безымянных ведёрок — наверняка жутко разрушительное для организма, зато позволяющее в краткий срок до забоя отрастить богатый и дорогостоящий мех.

— Ладно, теперь пусть доходит. — Пётр Петрович последний раз заглянул в блокнот, помешал варево лопатой, затянулся, швырнул окурок в котёл и направился к кладовке для припасов. — А мы пока…

Как, похоже, всё на этой «ферме», кладовочка была ещё та. Клацнул могучий замок, щёлкнул, как выстрелил, рубильник, брякнули металлом по металлу ключи… Дверь начала открываться с тяжеловесным скрипом, достойным швейцарского деньгохранилища (впрочем, там-то многотонные двери наверняка открывались бесшумно). Оксану разбирало понятное любопытство, но, понимая, что внутренность «сейфа» никуда от неё не ускользнёт, она улучила момент заглянуть в кураторский блокнотик. И заинтересовали её не рецепты «вкусной и здоровой пищи» для пленных зверьков, а почерк.

Где она видела эти выпуклые дуги, говорящие о стремлении к материальному? Эти хоть и жирные, но прерывистые линии, говорящие… Постой, постой… Ну конечно. Гостиница, полулюкс, ванная… добытый Тихоном дневник.

«Так, так, так… Выходит, оперуполномоченный Сизов не сгинул, не утоп, не рванул в антимир, а но-простому сменил окрас? Исчез, растворился, втёр кому-то очки, махнул на прощание хвостиком. Дескать, поминайте как звали, а впрочем, звали-то его наверняка не Сизовым. Хорошо, но зачем тогда нужен дневник, улика, схороненная в удобствах? Да так схороненная, чтобы рано или поздно непременно нашли? Деза?.. Поднимай выше, это ход конём, завлекуха, тонкий намёк на толстые обстоятельства. Мол, дверка эта есть, и я в неё ушёл. Ищите. Если не меня, то дверь. Вернее, приключений на свою задницу. Ну, спасибо, родной…»

Между тем дверь в кладовку скрипнула снова. Показался Пётр Петрович — в левой руке он нёс папку, правой вытирал рот. Рот был тонкогубый, безвольный, растягивающийся в довольной ухмылке, папка — внушительная, красная, с суровым грифом: «Совершенно секретно. Хранить вечно».

— Ну-с, товарищ стажёр, давайте-ка покончим с формальностями. — Куратор подошёл к разделочному столу, смёл на пол ошмётки, положил папку и неожиданно бодро подмигнул. — Читайте внимательно, подписывайте, где надо. Вот ручка.

После визита в кладовую он резко переменился. Как-то разом подобрел, сделался проще, в глазах появилось нечто человеческое. Он даже вроде бы стал выше ростом — скинул, видимо, с плеч бремя субординации.

— Есть читать внимательно. — Варенцова подошла, вытерла руки, развязала бантик завязок. — И подписывать, где надо.

В папке был белоснежный, похрустывающий, как стобаксовая купюра, лист бумаги. На нём имелся герб, всё тот же суровый гриф и с десяток пунктов, где Варенцовой грозили, если вдруг что не так, снять с плеч погоны вместе с головой. Документ был составлен с умом и по идее создателей должен был пробирать до нутра. И пробирал, наверное, но только не Варенцову. «Ну снимут, дальше-то что? Большая потеря…»

Не дрогнув, поставила она подпись (а если бы предполагалось, что дрогнет, навряд ли бы её сюда пригласили), вернула папочку Петру Петровичу, и тот понёс страшный документ назад в кладовку. Оттуда он возвратился не скоро. И опять — вытирая рот. Зачем-то подмигнул Оксане, покашлял, важно подошёл к котлу, помешал, взял пробу, сплюнул на пол, сказал: «Несолёно» — и начал секретный разговор.

Само собой, начал тактично, издалека тщательно дозируя служебную информацию. После двух визитов в кладовую дозировать ему явно сделалось трудновато, но он не сдавался.

Из его речи Оксана вскоре узнала, что в мире, оказывается, полным-полно всякой сволочи. («В самом деле? — вежливо кивала Оксана. — Кто бы мог подумать, вот ужас-то».) «Алькайда», Бен Ладен, ваххабиты… И так далее, на каждую букву алфавита по несколько штук, всех сразу и не упомнишь. Однако главное зло, сказывается, не в них. Есть нечто существенно худшее. И откуда растут ноги у этого существенно худшего, до сих пор выяснить не удалось.

Поначалу всерьёз грешили на инопланетян, но версия не прокатила. Тут, как выяснилось, думать надо было не о том, как вперёд всех инопланетные технологии к рукам себе прибрать, а о том, как всем вместе спасаться. Так что Кремль и Капитолий, посовещавшись, пожали ручки и учредили интернационал. Наши, ваши — теперь все свои, потому что люди. Максим вот Максимович, к примеру, американец, даром что по-русски — хоть диктором на центральное телевидение. И не простой американец, служил генералом при знаменитом Ангаре-51.[84] Майор-истопник приехал из Англии, а сам Пётр Петрович происходил из-под Пскова.

(«Тьфу на тебя, — подумала Варенцова. — Тоже мне, выискался скобарь. Не такими Петрами Петровичами Псков веками стоял…»)

— Ну вот, значит, так, товарищ стажёр, в таком разрезе, — закругляясь, сказал он. — Мы псковские, мы прорвёмся… — И принюхался к запахам из кормового котла: — Ну и шибает! Готово, наверное…

Сноровисто взялся за гигантский ковш, крякнул и принялся наливать варево в мятые и замызганные вёдра. Наполнив десяток, их поставили на тележку и под колёсный скрип вывезли к шедам — остывать на ветерке.

Оксана заглянула в клетки и подумала, что сюда следовало бы возить любительниц норковых шуб. На экскурсию. Норки сидели снулые, мелкие, с изгрызенными лапами и хвостами,[85] кое-где в клетках лежали мёртвые, недавно родившиеся щенки. Их почему-то не съели.[86] Не дай Бог, если в самом управлении «Z» дела обстояли похоже…

«Не с тех здесь шкуру дерут, — сделала вывод Оксана и снова захотела врезать Петру Петровичу в бубен, от всей души. — Ну, чему радуешься, гад? Что, шоу нравится? Цирк, блин, зверей дедушки Дурова?»

Однако Пётр Петрович вдруг погасил ухмылку, замер и как был — в ОЗК, в крагах, при огромном разливательном ковше — вытянулся во фрунт: увидел Максима Максимовича. Тот, появившись из недр разделочного цеха, баловался под русским солнышком родной американской сигарой. Надраенные берцы поскрипывали, погоны лучились золотом, сильные наманикюренные пальцы цепко держали бурую свежевыделанную шкурку…

— Здравствуйте, товарищи. — Он по-простому подошел, оскалился в голливудской улыбке, доброжелательно глянул на Варенцову. — Ну, как вам, товарищ стажёр, наша придумка? Те, кто пока ещё непричастен, со спутников увидят только одно… — Рука с сигарой указала на гору смердящих тушек. — Мёртвого осла уши, ведь так здесь говорят. — И, не дожидаясь Оксаниного мнения, повернулся к её куратору: — А у вас как дела?

Что именно он имел в виду — то ли инструктаж Варенцовой, то ли кормление зверей, то ли нечто уже совсем запредельно секретное, Оксана так и не поняла.

— Идут, Максим Максимович, идут, — ответил Пётр Петрович и взял ковш на караул. — В самом что ни есть мажорном ключе…

— Ну и ладно. — Максим Максимович милостиво кивнул, выпустил клубочком якобы ароматный дым и удалился в сторону пристани, где был ошвартован «Силайн».[87] Маленькая бурая шкурка подрагивала в такт его шагам, казалось, в руке у генерала в агонии бился зверёк…

«Странно, на идиота вроде не похож, — посмотрела ему вслед Варенцова. — Значит, я в самом деле пока ещё не всё поняла…»

Качнула головой и потянула тележку с вёдрами дальше.

Почему-то её бесконечно раздражала мысль о том, что она оказалась под началом у бывшего американского генерала. Даже Пётр Петрович со всеми его прибабахами раздражал меньше. Может, оттого, что, будучи своим, казался худо-бедно понятным. По крайней мере, в морду двинуть ему она уже запланировала. Эка важность, особенно после того, как она выпорола «куликовкой» судью. Спец по НЛО из штата Вирджиния был, как ни крути, совсем другой коленкор…

Вёдра между тем опустели, солнце заметно передвинулось на небосводе, и Пётр Петрович посмотрел на часы:

— Ого, время, пора и нам подхарчиться. Товарищ стажер, обед.

Столовая, замаскированная под погреб, располагалась под землёй и внутри была разгорожена на кабинки-кабинеты. Наверное, опять-таки ради пресловутой конспирации и секретности.

Меню на первый взгляд впечатляло: борщ, плов, селёдка, блинчики, тефтели, зразы, рагу, витаминный салат. В качестве американских влияний присутствовали жареная индейка, гамбургеры, чизбургеры и порридж по-ноттингемски. Оксана принюхалась к запахам, сочившимся из кухни, и подумала, что Максим Максимович здесь навряд ли питался. Хотя как знать…

— Зразы. Из нутрятины, — пододвинул тарелку Пётр Петрович. — Очень даже рекомендую. Вот прошлый раз были из бобра… Мой вам совет, товарищ стажёр, никогда не имейте дело с бобрами…

Варенцовой после кормокухни есть не хотелось совсем. Она не смогла устоять только перед селёдкой под шубой, приятно удивилась качеству и добавила полпорции окрошки. Пётр Петрович без конца заглядывал в её тарелку, и Оксана снова озлилась. «Только попробуй мне высказаться, что, мол, девушка на диете. Точно нос сплющу…»

Но Пётр Петрович, на счастье своё, промолчал, и минут через двадцать, снова облачившись в резину, Оксана уже мыла матчасть. То есть котлы, вёдра, мясорубку, фаршемешалку и костедробилку. Что до куратора, он отправился за многопудовую дверь — работать с документацией.

«Странно, — рассуждала за работой Оксана. — Человек чего-то больше боится, чем потери погон, ведь за пьянство на службе нигде по головке не гладят. Или терять нечего? Или он настолько ценный кадр, что ему прощается всё? Чёрт их тут знает, и этом управлении „Z“. Что им на самом деле нужно? Действительно пытаются бороться с чем-то глобальным или каждый сам по себе в этой мутной воде рыбку хочет поймать?..»

Часа через полтора под аккомпанемент металлического скрипа появился куратор. Хмурый, с покрасневшим носом. Хоть и говорят, что Бог любит троицу, но третий визит в кладовую на Петра Петровича повлиял до крайности негативно.

— А, стажёр, ты, — изрёк он, словно ожидал увидеть на Оксанином месте кого-то другого. Потом махнул рукой, едва ли не всхлипнул и очень проникновенно добавил: — Влипли мы с тобой, стажёр, ой влипли… Обратной дороги нет… Не будет нам пощады ни от тех, ни от этих. Попали мы, стажёр, в жернова…

Зря ли говорят, что у трезвого на уме, у пьяного — на языке. Варенцова заинтересованно ждала продолжения, но его так и не последовало. До самого конца рабочего дня Пётр Петрович оставался тих и неразговорчив.

Наконец оба сняли сапоги, избавились от удушливых защитных костюмов и покатили велосипеды малой скоростью к КПП. По пути встретили майора в бандане — тот, выставленный с кормокухни, без дела не сидел: забирал из клеток павших зверьков, видимо, чтобы не пропали зря шкурки.

Пётр Петрович с отвращением сплюнул.

— Палач, убийца, страшный человек… — шепнул он Оксане. Глянул на часы и показал малиновую книжку охраннику: — Девушка со мной. Пропустить без досмотра.

Велосипед едва повиновался ему — Пётр Петрович ехал по сложной кривой, не всегда совпадавшей с тропинкой, так что путь до знакомой полянки был отмечен ругательствами и приземлениями. Наконец удалось приковать байки цепью к стволу и — слава тебе, Господи! — подняться на борт. Потом была другая поляна, красный «Юпитер» с коляской, каска с забралом, выбоины шоссе…

Кривоватая вывеска «Горбаня» показалась Оксане родным причалом.

— Ну вот, товарищ стажёр, пока всё. — Пётр Петрович выглядел смертельно серьёзным. — Поздравляю с боевым крещением. Думаю, мы сработаемся… Завтра в девять ноль-ноль вам будет звонок, встреча по паролю, пароль всё тот же: «Говорят, грачи прилетели». Не забудьте отзыв. Ну, до связи.

Быстро оглядевшись по сторонам, он вжал голову в плечи и под рёв мотора исчез в туче сизого выхлопа.

«Вот клоун, — передёрнуло Оксану. — А я дура…»

Больше всего ей сейчас хотелось под душ, смыть ароматы зверофермы. А по большому счёту — сбежать. Стремительно и без оглядки, куда глаза глядят. Подальше от всяких там Максимов Максимычей с Петрами Петровичами. От норок с обгрызенными лапами — хотя уж чего-чего она вроде бы в жизни своей не видала…

Сколько раз за минувшие годы её посещало подобное желание? Прав всё же был мудрец Соломон: «И это пройдёт…»

Выйдя на площадь, Оксана сразу увидела давнего своего знакомца — бомжа Никиту. Тот, даром что блаженный, вовсю торговал.

Да не чем-нибудь, а вяленой рыбой!

— А вота щука зубаста! А вота плотвичка глазаста! Гайдар с Чубайсом поели, потом кишкою скорбели. А вота щука зубаста…

Увидев Оксану, он заулыбался ей, как родной.

— Возьми лещика, душа-девица. Икряной, зкологический, без глиста. Вкус — во рту тает…

Глаза у Никиты были добрые, лик — евангельски светел, и уже рыба казалась добытой не иначе как в море Галилейском.

— Спасибо, денежек нет, — улыбнулась в ответ Варенцова. — Была одна монетка стоящая, да и та тю-тю…

— А ты возьми так, — одарил ее лещом Никита. Кашлянул и вдруг перестал улыбаться. — Ты, девка, это… того… Поглядывай нынче по сторонам. Сон у меня намедни был скверный, а сны у меня, желанная, все вещие. Так что, как говорится, на Бога-то надейся, а сама, девка, держи ушки топориком…

— Ага, и хвост пистолетом, — в тон отозвалась Оксана, нахмурилась, мотнула головой. — Спасибо за леща и за ласку. И за сон в руку. Учту.

Посмотрела в мудрые, синие, как небо, глаза, благодарно кивнула и пошла к себе.

Тихон валялся на кровати — рыжий, усатый, размерами с диванную подушку. При виде хозяйки он вытянул лапищи, пару раз показал и спрятал здоровенные когти.

«Ещё расту, — вспомнив наклейку на чьей-то „Оке“, умилилась Оксана. — А так я — тигр!»[88]

— Будешь хорошим мальчиком, — сказала она вслух, — дам леща. Настоящего, с икрой. Экологического, говорят.

«Ну, если экологического…» Тихон встал, потянулся, вывернулся в зевке, продемонстрировав вполне внушительные клыки. Мягко спрыгнул с кровати, подошёл, хотел потереться в ногах, но принюхался и брезгливо потряс лапой. «Фи, и где ты только шаталась!» И всё-таки потёрся, отчего Оксанино сердце окатило тёплой волной. Она знала что меньший брат её не бросит. Ни при каких обстоятельствах…

Она открыла форточку и скоро уже стояла под душем. Казалось, холодная вода смывала грязь не только с тела, но и с души. Постепенно полковнику Варенцовой расхотелось куда-либо бежать, все проблемы стали казаться так или иначе разрешимыми, все жизненные тяготы и безобразия утратили ауру окончательности и безнадёги. Сейчас она поужинает (ах, лещ, экологический, икряной…), немного отдохнёт, а потом отправится с Тихоном на променад. Вёрст этак на восемь. Ну а уж потом — на закладочку — почитает Краева, дарёный роман. Да… Краев… Олег. — «Боженька, ну присмотрел бы Ты за здешней сотовой связью, ну что Тебе стоит, а?.»

Шум, внезапно поднявшийся за дверью, прервал цепочку мирных и приятных, в общем-то, размышлений. Началось с того, что по стеклу заскрежетало железо, а потом внутри номера шумно захлопали крылья. И одновременно подал голос Тихон. Да как подал! Это был не мяв, не ор, не шипение, даже не рык, а нечто гораздо более грозное! Это был клич исконной, поистине генетической ненависти, сдобренный бешеным вызовом и непреклонным намерением, если придётся, закрыть собой амбразуру!

Оксана с её замедленным человеческим восприятием едва успела вздрогнуть и повернуться, когда дверь зримо содрогнулась от увесистого удара с той стороны. Вот теперь Оксана услышала шипение. Оно не имело ничего общего с коротким кошачьим «Ххха». Это был непрерывный, пульсирующий звук, от которого мокрое тело сразу покрылось пупырышками. Долю секунды спустя дверь затрещала, как будто снаружи в неё вбивали гвозди. Варенцова увидела, как вспучилась краска и в щели лопнувшей фанеры просунулись чёрные когти. Какая-то тварь сжимала небольшую, но страшно сильную лапу, проделывая в двери дыру…

Другие когти шарахнули внизу по линолеуму — это выпрыгнул Тихон. Шипение оборвалось резким взвизгом, и лапа исчезла. Зато внутри номера опять захлопали крылья и зазвучал боевой клич ведущего смертную битву кота…

Ох, не зря великий Миямото Мусаши, принимая ванну, клал свой меч на её край…[89]

Ситуация здорово отдавала фильмом «Чужой», где героям оставалось надеяться только на бластеры и скорость реакции, да ещё на вмешательство Хищника — тоже не на шутку опасного, но хоть не лишённого понятий о воинской чести…

Что ж, благородный Хищник в данном случае имелся, а вот бластер… эх…

Сколько женщин (да чего уж там — и мужчин тоже) на месте Оксаны с визгом забилось бы в уголок, прикрываясь хилой пластиковой занавеской? Выскочив из ванны, Варенцова свернула жгутом махровое полотенце, пинком распахнула дверь и вылетела наружу.

По номеру, яростно молотя чёрными крыльями, металась пернатая тварь. У неё были лапы ящерицы и тело змеи, толстое, сильное, плотное, сплющенное на конце для лучшего управления полётом. В шипящей пасти виднелись непропорционально крупные зубы и сновал длинный, зловещий раздвоенный язык. Тварь то взвивалась под потолок, то пикировала, выставляя жуткие когти.

Ей навстречу раз за разом взвивалась рыжая молния — завывающий Тишка бесстрашно держал оборону, не подпуская убийцу к двери, за которой скрылась хозяйка. Свирепый, со вздыбленной шерстью, потомок фараонских любимцев действительно напоминал летучий огненный шар. Он сыпал искрами, оставляя плазменный след (Оксана могла бы в этом поклясться), когти со свистом рассекали воздух и разили врага. По грифельно-серой шкуре страшилища уже в нескольких местах растекались зеленовато-жёлтые пятна..

Заметив свою основную цель, тварь оставила Тихона и сделала мгновенное пике на Оксану. Жуткие лапы и зубастая пасть, несущиеся прямо в лицо. Круглые глаза, в которых светилась жёсткая программа: «Найти и убить!»

Оксана полоснула навстречу тугим махровым жгутом, точно самурайской катаной, с хладнокровной яростью и непередаваемой силой: — Ах ты др-р-рянь…

Удар отшвырнул летучую гадину, но не сбил. Всего на секунду-две она закувыркалась в воздухе, хлопая крыльями, ища равновесие для новой атаки… Этого оказалось достаточно. Тихон на сто процентов использовал подвернувшийся шанс, взвившись под потолок в мгновенном и снайперски точном прыжке.

Обратно на пол они приземлились ожившей фреской из египетской усыпальницы.

Поверженное порождение ночи с беспомощно разинутой пастью и быстро тускнеющими глазами.

И священный солнечный кот, впившийся во вражий затылок…

— Тишенька, Тиша! — Оксана первым долгом подхватила выпустившего добычу кота. — Маленький, ты цел?

О да, Тихон ни в коей мере не посрамил пресветлого Ра, победившего в кошачьем образе змея Ими-Ухенеф под деревом ишед в Гелиополе. Аккуратно вывернувшись из заботливых рук, он вспрыгнул на стол и принялся яростно умываться, не забывая поглядывать на форточку. А ну как оттуда ещё что прилетит?..

— Так, — по давней привычке вслух проговорила Оксана. — Вот скотина, хорошую книжку не дала почитать…

Взяв карандаш, как была, голая и мокрая, она склонилась над незваной гостьей, потыкала, повертела… Встала, выругалась про себя, принялась вытираться.

Тварь была ещё та. Мощная, мускулистая, с длинными бороздчатыми клыками. Если надавить карандашиком на темя, где по идее полагалось быть железам с ядом, бороздки смачивала густая зеленоватая жидкость. Явно не майская роса и не святая водичка. «Тишенька… Если бы не твои когти и стальная хватка…»

Оксана уже понимала, что ей не дали не только книжку почитать, но и леща дегустировать. А вот моцион, пожалуй, всё же произойдет. Она достала из сумки телефон и набрала номер Забелина. А кому ещё прикажете звонить в такой-то вот ситуации? Связь с куратором односторонняя, да и тьфу на него, на куратора этого, номер базы стажёру не полагается, милиция с пожарными правильно не поймут… Вот и остаётся Забелин, тем паче что официально он всё ещё её начальник.

— Да, Оксана Викторовна, привет, — сказал Забелин без всякого удивления, как будто ждал звонка. — Соскучились никак?

— Да понимаете… нужно поговорить, — созналась Варенцова. — Посоветоваться. А кроме вас, мне…

— Ну так в чём вопрос, — усмехнулся Забелин. — Приходите в гости, прямо сейчас, как раз к ужину подгадаете. Дорогу найдёте?

«Обижаешь, начальник», — невольно улыбнулась Варенцова.

— Котика обязательно с собой захватите, — совершенно неожиданно сказал вдруг Забелин. — Ну ладно, ждем.

«Котика?..» Оксана чуть не перезвонила ему, но по зрелом размышлении воздержалась. Глупо, в самом-то деле, было бы напоминать начальнику о его собственных дворовых собаках. Пригласил Тихона в гости, сам пусть вспомнит и позаботится. А не позаботится, опять его проблема. Ветеринарная…

На самом деле гораздо интереснее была причина, сподвигнувшая Забелина персонально пригласить к себе Тишку. Самолично попотчевать захотел победителя автобусных террористов? Или?..

Вот то-то, что «или». Может, Николай Ильич опять знал нечто такое, о чём она начинала только смутно догадываться?

Оксана покачала головой и стала собираться не «на минуточку поболтать», а на случай, близкий к экстремальному выживанию. Что надо взять с собой, имея в виду, что за время её отсутствия в номере может приключиться, скажем, пожар?

Правильно: документы, роман Краева, крошку-нетбук,[90] верную «куликовку» — это к вопросу о самурайском мече на краю фуро…[91] Поверх всего в рюкзачок было бережно помещено самое невосполнимое и драгоценное — подрёмывающий Тихон.

Убитую гадину, замотанную штук в пять мусорных пакетов, Оксана несла в отдельном мешочке…

На площади успела почти затихнуть рыночная суета. Оксана невольно огляделась в поисках блаженного, но его нигде не было видно.

«Вот такие у нас в России бомжи, — усмехнулась она про себя. — Всё знают, всё понимают, всё видят наперёд. Поэтому нас и не победить. Интересно, в курсе Никита, откуда у гадюк крылья растут?..»

Забелинскую калитку, как и в первый раз, отворили гостье мальчишки, но пса, к некоторому облегчению Оксаны («Не забыл!»), с ними не было. Варенцова вошла во двор…

…И сразу почувствовала дыхание казана, столь же безошибочно узнаваемое, сколь и (да простит нас читатель!) трудно поддающееся словесному описанию. Запахи горящего дерева, лёгкого дыма, добротно разогретого металла плюс ароматы мяса, жира и овощей, тихонько булькающих на дне чугунного кратера…

Океана улыбнулась и поняла, что больше сегодня ничего скверного и опасного с нею не произойдёт. Просто не имеет права произойти. Кто ж ему, скверному и опасному, позволит приблизиться, когда в доме — государыня печь, а во дворе — благодатный казан?..

У костра с шумовкой в руке бдел хозяин дома. Его супруга, сидя под навесом, трепетно сливала воду с предварительно замоченного риса — красноватого, словно кирпичной пылью подкрашенного…[92] А общее руководство процессом осуществлял чекистский майор Быстров. Да, да, тот самый, запомнившийся Варенцовой неспособностью как следует выражать свои мысли.

— Оксана Викторовна, привет, — на правах старшего сказал он, сдержанно кивнул и внезапно широко улыбнулся. — Вы как раз вовремя, сейчас рис будем закладывать. Не в службу, а в дружбу, чайничек с кипятком из дому не принесете?

От него пахло пряностями, перцем и чесноком.

— Чайничек? — Оксана покосилась на казан и окончательно почувствовала себя среди своих. Ведь прошлый раз её допустили только к еде, а на сей раз — и к готовке. — Сейчас принесу. Только вот котика из мешка выпущу…

«Ох, Быстров, Быстров! То ли ты у нас артист, гениально умеющий прикинуться дурачком, то ли просто сегодня ты человек на своём месте? Может, человечество в тебе великого повара потеряло?..»

— А они с Пушком нашим не того? — оторвалась от риса хозяйка дома. — Он как у вас, не кастрированный? Не раздерутся?

Оксана быстро обшарила глазами двор и заметила на поленнице большого белого кота.

— Не должны, — вмешался Забелин. — Если не ошибаюсь, они между собой всё уже выяснили. Оксана Викторовна, выпускайте!

Тихон с достоинством выбрался из рюкзачка, не спеша потянулся, поднял огненный хвост и направился к поленнице, где базировался Пушок. Тому хватило одного взгляда на новоприбывшего: белый кот, прижав уши, покинул лежанку и покорно устроился на земле. Съехал, что называется, без базара. Плохой мир лучше доброй ссоры!

Оксана устроила мешок с убитой гадиной под скамейку, сбегала в дом за большим чайником и стала смотреть, как сквозь рис, покрывший свирепые перчики и чеснок, всплывает благородный, буроватый, маслянистый расплав. Зрелище завораживало.

— Николай Ильич, подбросить бы пару поленьев, огонь должен быть — ух! — Быстрову не стоялось на месте, он вглядывался в завитки пара над казаном, точно полководец, озирающий поле сражения сквозь пороховой дым. Оглянувшись, он пояснил для Оксаны: — Вода должна выкипать очень активно, чтобы жир быстро опускался вниз. Обволакивая по пути каждую рисинку…

Да, сейчас он ничем не напоминал убогого периферийного майора ФСБ, который никогда не выйдет в полковники.

— Ну а мы пока чуть-чуть разомнёмся, — указал Николай Ильич на столик по соседству. — Оксана Викторовна, подтягивайтесь.

На столике стояла большая тарелка с зеленью, лавашом, влажным белым сыром и курдючными шкварками.

— Вы, Оксана, как насчет водочки? — улыбнулась Марьяна. Подошла к стоящей под навесом «Бирюсе» и вытащила запотевшую бутылочку. — Холодненькая, на березовых почках. Все стрессы и неприятности — как рукой…

Варенцова на самом деле водку не особенно уважала. И саму по себе, и ещё, наверное, оттого, что слишком часто приходилось пить её на поминках. «Ну, если от стресса…» Она шагнула было к столу, но вдруг заметила кое-что, отчего едва не споткнулась. На летней кухне не наблюдалось ни лампочки, ни выключателя. К навесу не тянулись из дома никакие провода. Зато стояла работающая на всю катушку «Бирюса»… От чего она, спрашивается, питалась? От аккумулятора? От подземного кабеля? От духа святого?..

Как бы то ни было, маленькая рюмочка пошла хорошо. Действительно холодненькая и на берёзовых почках. Со стороны желудка распространилось сперва тепло, а потом и необъяснимая уверенность: всё будет хорошо. Оксана взяла шкварку, и золотистый комочек без следа растаял прямо во рту. Быстров шумовкой осторожно отодвинул от стенки казана слой набухшего риса, заглядывая в самый низ. Убедился, что вся вода выкипела, и, собрав рис горкой, накрыл казан чистым тазиком, а поверх тазика — крышкой. Схватил кочергу и быстро выгреб из-под котла все дрова, оставив лишь деликатную горку углей да прокалённую землю…

— Так о чем, Оксана Викторовна, вы поговорить-то хотели? — наконец спросил Забелин. — Или случилось чего?

Серые глаза смотрели доброжелательно, крепкое лицо было безмятежно. «Что у него в мозгах? Что у него в душе? Один Бог знает. Или, может быть, чёрт?..»

— Скажем так, пыталось случиться, — ответила Варенцова. — Если б не Тишка… Вы извините, зрелище не очень застольное…

Нагнувшись, она вытащила и развернула пакет, демонстрируя крылатую вражину.

Она так и не отважилась непосредственно прикоснуться к ядовитой гадине и держала её сквозь полиэтилен, ощущая странное одеревенение змеиного тела. Которому вроде не полагалось ещё так-то окоченеть… Или полагалось?

Впрочем, это было не важно. Оксана ждала от Забелина и его друзей какой угодно реакции, вплоть до истерики и испуга, но только не того, что последовало.

Собравшиеся за столом рассматривали Тишкин трофей, как солдаты на фронте рассматривают новый образец неприятельского оружия. Автомат, пушку, вертолёт — но не летающую тарелку.

Николай Ильич сунул в рот ещё шкварку, взял зелени, отломил лаваша…

— Ценят они вас, Оксана Викторовна, уважают, — проговорил он с улыбкой, только в маленьких умных глазах затлели искорки гнева. — Хорошая мурра. Первый сорт…

Оксана вдруг не на шутку обиделась. Кому, значит, чуть абзац не пришёл, а кому хаханьки? Она почувствовала себя дурой в компании шулеров, ведущих непонятные игры. Вначале этот мудель Пётр Петрович со своей конспирацией и зверофермой, теперь вот дока Николай Ильич, со знанием дела рассуждающий о каких-то муррах… Оксана напряглась, как перед прыжком, и мрачно спросила:

— Ну и кто же это меня так любит и уважает? Просветили бы темноту!

— О ваших поклонниках, Оксана Викторовна, разговор будет отдельный, — воздел шумовку Быстров. — Что же касается вашей добычи, извольте. Природа её такова, что мы плов не успеем доесть, как она рассыплется в порошок. Чтобы никаких следов… Кстати, от её укуса образуется тромб, и как следствие — остановка сердца. Маленькую ранку где-нибудь в волосах ещё не всякий врач и найдёт. А уж магию заподозрить…

— Магию?.. — подавляя желание плюхнуть летучую мерзость прямо на стол, переспросила Оксана. — А не хватит мне сказки Венского леса на ночь глядя толкать?

И тут Быстров неожиданно расхохотался, громко, раскатисто, держась руками за стол. Следом, деликатно отвернувшись, засмеялась Марьяна. Забелин зачем-то погрозил Оксане пальцем и тоже захохотал.

— Чья бы корова, Оксана Викторовна, мычала… Вашу блаженной памяти прабабушку как на деревне-то звали? А бабуля ваша, партийная кличка Чертоглазка, чем на всю округу известна была? А Любовь Силантьевна, мама ваша, у всех соседских детей зубную боль не снимала ли? Да вы и сами, Оксана Викторовна, в детстве…

— Играла в дочки-матери на папины деньги, — угрюмо перебила Варенцова. Тяжело вздохнула и спросила в лоб: — Откуда вы об этом знаете? С прабабушкой были лично знакомы?..

Естественно, она никогда не писала в анкетах о том, что в роду у неё, так уж получилось, все женщины были ведьмы. Знахарки, целительницы, ведуньи. А значит, и сама она была отчасти ведьма — потомственная, природная, генетически предрасположенная ко всякой чертовщине. Вот в управлении кадров бы удивились!.. Только всё наследное ведовство осталось где-то невообразимо далеко, за перипетиями службы, за частоколом лет, в Богом забытой дыре…

А периферийный майор Быстров, ну надо же, в курсе.

— Да уж, Оксана Викторовна, не из ваших анкет, — усмехнулся тот. — У каждого живущего всё написано на лице и руках. Надо только уметь читать…

Варенцова никогда не считала хиромантию беспочвенным бредом. Она вполне допускала, что характер, поступки и обстоятельства создают свою летопись у нас на ладонях, и человек с намётанным глазом вполне способен в ней разобраться. Однако всё имеет пределы. Прозвище бабушки, к примеру, в эти пределы не пролезало никак.

А Быстров продолжал:

— Впрочем, мы отвлеклись. Так вот, мурра… Суть в том, что вас теперь в покое не оставят. И если не принять контрмер, то в конце концов неизбежно убьют. А нам бы этого очень не хотелось. Более того, мы категорически против…

— «Мы» и «они» — это кто? — угрюмо и недоверчиво осведомилась Оксана и перевела взгляд на Забелина. — Нельзя ли поконкретней?

«Все там будем. Иной раз и самой жить не хочется. Но чтобы вот так, по чьей-то злой воле?! Да ещё непонятно по чьей? Сама вперёд убью…»

— Хороший вопрос, — неожиданно для неё ответила Марьяна, и сразу стало ясно, что на самом деле командует парадом здесь она. — Представьте, Оксана, что весь наш мир — казино. Кто-то играет на одном столе, кто-то на другом… И вот на вашем, Оксана, столе — сплошное непотребство: шулера, негодяи, никаких законов и правил. А раз так, происходит свара и драка. Причём такая, что вот-вот вмешается секьюрити. Да не местная, беззубая, прикормленная в казино, а настоящая, хваткая, которая уже стоит за дверями… Чего доброго, всё заведение прикроют. А оно нам надо? — Марьяна улыбнулась, белозубо, но совсем не весело. — Вот мы по мере сил и присматриваем, чтобы всё ваше оставалось при вас, не летело со стола и не портило игру другим. А то ведь вам плевать, что казино-то на всех одно. Да вам вообще давно на всё плевать… — Последнюю фразу она произнесла с горечью, качнула головой, но неожиданно сменила гнев на милость. — Только вы, Оксана Викторовна, не такая, как все, чем-то вы похожи на нас. Уверена, мы друг друга поймём.

Она говорила так, словно всё видела наперёд. Оксана вдруг подумала: а что, возможно, так оно на самом деле и было.

— Надеюсь, — буркнула она вслух и вновь посмотрела на Забелина. — Николай Ильич, а насчёт Сизова для начала не вразумите? Он, оказывается, жив-здоров, но зачем тогда записку дурацкую под ванной оставил? Марьяна вот говорит, я пойму…

В самом деле, хватит уже быть дурой в этой странной игре. «Знать бы ещё, во что играешь, с кем и по каким правилам. И каковы ставки…»

Забелин помрачнел и нахмурился.

— Сизов трус, предатель, гад и кончит нехорошо. А записка — капкан на вас, Оксана Викторовна. Персональный. На тетрадку был навешен магический замок, так что для простого смертного она не существовала. Но вы её обнаружили и даже прочли, повесив себе тем самым на спину мишень. Теперь они попытаются всеми средствами избавиться от вас. Что, собственно, мы нынче и наблюдаем…

— Объясните всё-таки, что за «они»? И чем я им помешала? — в который раз сделала заход Варенцова, но безрезультатно. Забелин промолчал, и чувствовалось, что говорить он не намерен.

— Оксана, милая, поймите, — нарушила паузу Марьяна. — У нас совсем другая игра, другие правила, другие ставки. Так что не на все свои вопросы вы сумеете найти у нас ответы. Мы можем дать наводку, подсказать, в самом экстренном случае — помочь… Но только в самом экстренном, когда дело касается жизни… Как тогда в Москве, во время отвальной… Ты меня понимаешь, подруга?

И тут Оксана внезапно поняла, что слышит голос Людмилы, твёрдый, хорошо поставленный голос настоящего завуча. На миг она абсолютно въяве увидела короткую причёску, знакомое, а-ля Мэрилин Монро, лицо Пашиной жены… но краткий миг кончился, и Людмила ушла — перед ней опять сидела Марьяна, вполне длинноволосая, грустно улыбающаяся, сосредоточенная и чужая.

— Так это… это, значит… это ты звонила мне тогда? — осипшим голосом спросила Оксана. Куда-то разом подевались все годы, отделившие её от того страшного вечера. Взрыв, разнёсший квартиру, рёв вулкана, отнимавшего у неё мужа и дочь, ужас, мрак, отчаяние, рассветы без надежды. Постылая, одинокая, безрадостная жизнь. — Ну, спасибо, выручила. Не дала пропасть…

Она выговорила это внешне спокойно. Не закусила губу, не разревелась. Сашку с Глебом слезами не вернёшь, тем паче, что слёз уже не осталось, все давно кончились. «Ладно, холера с вами, игра так игра. Только уж играем по-крупному, идём до конца! Жизнь копейка, судьба индейка! Вот только хорошо бы сперва Краева повидать. Заглянуть в глаза, сказать хоть два слова…»

— Спасти твоих было нельзя, — тяжело вздохнула Марьяна и посмотрела Варенцовой в самую душу. — Правила, о которых я говорю, они как законы природы, не мы их придумали, не нам и отменять. Прости и пойми. Если сможешь… — Резко поднялась, заложила за ухо непослушную прядь и скомандовала совсем другим тоном: — Эй, сильный пол, кто-нибудь! Внизу в холодильнике окорёнок с ливером — вытащите, пусть погреется. Только сами не съешьте, это котам!

— Есть, мэм, — отозвался за весь сильный пол Забелин и страшно загремел крышкой казана. — Эй, коты, а чем это таким вы у нас заняты?!

Оглянулись все, кроме Варенцовой, прятавшей слёзы. Тайком утерев глаза, повернула голову и она. Оказывается, Пушок успел перемигнуться с Тихоном, и оба безобразника с невинным видом по большой дуге подбирались к двери парника.

— Ну ты смотри, спелись, поганцы, — восхитилась Марьяна. — Опять за огурцами! И твой туда же! Добро бы сорвали и съели, а то ведь понадкусывают и бросит. Брысь, пакостники!

На последних словах она резко повысила голос, и дверь в теплицу закрылась, словно захлопнутая незримой рукой. Ну да ветер…

— Так, всё должно быть готово. — Быстров поднял крышку казана, ловко поддел тазик и отшатнулся от обжигающих струй пара. — Эх!.. Николай Ильич, блюдо готовь!..

И принялся бережно размешивать плов.

Блюдо, увенчанное перчиком и обложенное чесночинами, на вытянутых мужских руках проплыло к столу, Марьяна, спохватившись, торопливо раздала тарелки и ложки… Кто называет плов «тяжёлой» едой и берётся утверждать, будто его вредно есть на ночь, тот просто никогда не пробовал настоящего плова…

Другое дело, что и вкушать его необходимо, скажем так, с полной отдачей. Как, впрочем, и любую добрую пищу. С незамутнённой душой, преисполненной благодарности и любви… К сожалению, с душевной гармонией у Оксаны было нынче туго.

Опасностями и угрозами её давно уже было не запугать, но хоть знать бы, кому она встала поперёк дороги? Откуда дует ветер, принёсший эту чёртову мурру? Может, отзвуки давнего взрыва, унёсшего Глеба и Сашку?.. Да нет, не похоже. Здесь пахнет не Чечнёй. Но тогда чем? Магией?.. Господи, в двадцать первом веке живём. Вон и плов почти съеден, у котла дно видать, а мурра как лежала, так и лежит, прахом не рассыпается.

«Надо её в холодильник, а завтра обязательно Нигматуллину показать. Уж он-то всякого насмотрелся. Определит небось, что за редкие виды у нас в Пещёрке по гостиничным номерам шастают. Вот попьём чаю, и сразу Колягину позвоню. Он мне содействие обещал? Обещал. А сейчас, пока ещё светло, зверюгу сфотографирую. Может, сразу MMSом ему для Нигматуллина и зашлю…»

Выбравшись из-за стола, Оксана подошла к скамеечке, под которой покоилась мурра, и заново развернула мусорные мешки. В телефоне у неё было аж пять мегапикселей и неплохой объектив, позволявший, помимо прочего, съёмку с близкого расстояния. Щёлкнув несколько раз, Оксана положила рядом с головой мурры для масштаба спичечную коробку, поднесла аппаратик к самым мешкам… и вдруг услышала непонятный звук. Такой, будто пошёл трещинами молодой неокрепший ледок. Оксана непроизвольно отшатнулась и увидела —  это пошла трещинами одеревеневшая мурра. Ещё миг, и тело твари развалилось на бесформенные куски, а те, в свою очередь, прямо на глазах рассыпались в мельчайшую пыль. Считанные секунды на земле смутно угадывались очертания только что лежавшего здесь существа, потом ветер подхватил невесомый тлен и развеял его над грядками с кабачками.

Прятать в холодильник сделалось нечего. Как и было обещано.

Руки начали ощутимо дрожать. Оксана торопливо вызвала только что сделанные фотографии на просмотр, прокрутила телефонную память в одну сторону, в другую…

И выругалась вполголоса. Хвалёная цейсовская оптика схватила все краски и контуры — травку, цветочки, пакет, коробок, серые доски скамейки… Мурры на снимках не было. Вместо неё красовалась заготовка для кружка мягкой игрушки — связанный узлом старый чулок с криво пришитыми пуговками вместо глаз.

— Это что ж делается-то, а? — вслух пожаловалась Варенцова и обратилась к единственному существу, способному понять её до конца: — Тишка! Тишенька! Получается, какая-то тряпка нам дверь когтями разворотила?..

Рациональная часть её, та, где ум и интеллект, новые правила игры не принимала. «Пришла, называется, посоветоваться. Если ещё и окажется, что в номере на двери ванной все дыры чудесным образом заросли — умом впору рехнуться…»

— Так ведь сказано же было, Оксана Викторовна, тут магия, — рассмеялся Быстров. — Экая же вы у нас недоверчивая… Сейчас небось зарисовочку сделаете по памяти и будете Колякину звонить? На предмет консультации у Нигматуллина? Признайтесь, ведь собирались? Собирались?

Оксане захотелось его удавить. Своими руками. Немедленно. Остановило лишь чёткое понимание, что и это намерение от него вряд ли укрылось.

— Ну да, — сказала она. — Собиралась. И сделаю. А потом позвоню.

Сознавать, что тебя читают, словно открытую книгу, — удовольствие весьма ниже среднего. Зря ли никакому ребёнку не нравится слышать от матери: «Я тебя знаю лучше, чем ты сам себя знаешь!»

Правда, Оксане было некогда размышлять о психологических нюансах. Годы службы не прошли даром — в голове крутилась мысль о безопасности отечества. «Это что же получается? В местной ФСБ засели колдуны с другого стола, а в управлении „Z“ — дебилы и алконавты. Во главе с американским генералом, специалистом по зелёным человечкам. Который тоже наверняка какие-то свои цели преследует. Постой, постой, уж не с его ли подачи и не по его ли указке…»

— Да вы, Оксана Викторовна, не в курсе, — покачал головой Быстров. — Сегодня на Нигматуллина ориентировочка пришла. Он, оказывается, тот ещё герпетолог. Слово «Рифаи» вам что-нибудь говорит? Вижу, что говорит… Так вот, по этому поводу Нигматуллина разыскивают ЦРУ, Интерпол, англичане и евреи. А теперь, как выясняется, ещё и свои. Что-то он там узнал или упёр, на редкость важное… А когда в «Рифаи» разнюхали, сделал ход конём — рванул в «нашу Рашу», раскрутился по мелочи да и затерялся в океане лагерей. Правда, с концами не вышло затеряться даже у нас. Что-то всё же спугнуло его, и вчера он исчез. Как, куда, зачем и почему — один Бог знает. Колякин его уже ищет с собаками, все дороги перекрыл, розыскная рота в мыле, только без толку. Потому что, похоже, Нигматуллин никуда не уходил, а пытается отсидеться в Ареале, благо никто за ним туда не сунется. Ну и ладно, пускай себе сидит. Безумству храбрых…

«В Ареале?.. Это что ещё за Ареал?..»

— Туман сегодня с вертолёта наблюдали? — вопросом на вопрос ответил Быстров. — Ага, вижу, наблюдали. Так вот, под ним и находится этот самый Ареал, площадью на данный момент в половину Европы. Скажу так: если бы не мы, он был бы неизмеримо больше. Но и нам его глобально изолировать пока не удаётся. Вернее, уже…

Он не договорил. Со стороны свинарника раздался жуткий рёв, заставивший Оксану подпрыгнуть и в который раз пожалеть о не выложенном рядом мече. Страшно было даже представить, что за зверь мог производить такой звук. Львиный рык в Африке она слышала только по телевизору. Так вот, было очень похоже.

— Васечка кушать хочет, — поднялась Марьяна. — Пойду покормлю маленького.

Взглянула на Оксану, наверняка с лёгкостью считала её тоску по хорошему гранатомёту и неожиданно озорно хихикнула.

— Ночных кошмаров не боитесь? Тогда пошли, Васечку покажу.

Оксана заинтересованно последовала за ней…

— Атас, — только и выговорила она, осторожно заглянув в дверь. Помолчала и добавила, — Ну, здравствуй. Вот, оказывается, где ты живёшь.

Сказать, что Васечка впечатлял, значит ничего не сказать. Мурра по сравнению с ним была безобидным мотыльком, а древнегреческий Минотавр — беленьким пушистым котёнком. В свинарнике квартировал не какой-нибудь беконно-розовый домашний отъевшийся боров, а самый настоящий дикий кабан. Да какой!.. Под двадцать пудов, поджарый, свирепый, с громадными загнутыми клыками и маленькими, отчётливо разумными глазками. Светло-рыжая щетина, недобрый оценивающий взгляд, копыта сорок пятого размера и тело, напоминающее стенобитный таран… Да что говорить, перед Оксаной стоял её знакомец с лесной дороги. Тот самый, о котором она тихо гадала, перевернёт он «Ниву» или не перевернёт.

Марьяна протянула к нему руку, и требовательный рык немедленно прекратился. Васечка ткнулся ловким пятачком в хозяйскую руку, в глазах погасли красноватые огоньки, зато обнаружились длинные девичьи ресницы, а страшная пасть растянулась в самой настоящей улыбке.

— Сейчас, маленький, сейчас, умница моя, — заворковала Марьяна — Комбикорм нынче вку-у-усный…

«Понятно теперь», — подумала Оксана.

Хотя на самом-то деле всё стало только ещё непонятней.

Она вернулась к мужикам. Забелин чистил казан, и тот, кто полагает, будто отмыть от бараньего жира двадцатилитровую громадину на тагане есть нечто между сизифовым трудом и откровенным самоубийством, тот просто никогда этим не занимался. Надо всего лишь налить водички в ещё горячий котёл и пройтись щёточкой, а потом той же щёточкой лихо выплескать «за борт». Раз, другой — и чугунный кратер не только полностью чист, но и обсушен. Напоследок Забелин ласково погладил край казана:

— Ну, спасибо, дружок, уважил так уважил. Сейчас маслицем смажу…

В голосе его не слышалось и намёка на шутку, он был совершенно серьёзен.

— Ишь как вы с ним, Николай Ильич, — уже почти не удивилась Варенцова. — Как с живым.

— А он и есть живой, — словно ребёнку-несмышлёнышу улыбнулся Забелин. И вдруг подмигнул: — Вы какому-нибудь самураю скажите, что у него меч не живой. Или шофёру, который со своим грузовиком по имени-отчеству здоровается… Всё живое, и этот котёл, и щебёнка, и холодильник, и колодезная вода. Просто у каждого своя жизнь и своё место в мире. Это надо понимать, принимать и уважать… а не доказывать с пеной у рта, кто есть венец мироздания. И ещё действительно — учиться, учиться и учиться. А не распинать на радость неучам своих учителей на крестах…

Как следует обдумать услышанное Оксане не позволили кошачьи вопли, донёсшиеся из-за дома. Судя но многоголосию, рыжий и белый сообща отстаивали двор от постороннего посягательства. И, похоже, без дамского общества дело не обошлось.

— 'Гиша, Тиша, — особо не надеясь, позвала Варенцова. — Иди сюда, обормот!

Ну надо же, Тишкина хитрая рыжая морда немедленно высунулась из-за угла.

— Не беспокойтесь за него, Оксана Викторовна, — улыбнулся Забелин. — У нас тут чужие особо не ходят. Обратили внимание — ни мух, ни мошек, ни комаров?

«Вот теперь обратила. Это при том, что рядом свинарник. Ультразвуком их здесь, что ли, на корню глушат? Или опять магией?..»

Быстров поставил сушиться последнюю тарелку, вытер руки.

— Ну что, братцы, я, пожалуй, пойду, а то супруга не поймёт. — Он пожал руку Забелину, крепко, по-мужски, стиснул Оксане ладонь и направился к свинарнику. — Васенька, пламенный привет! Как морковочка? Понравилась? Следующий раз ещё принесу…

Оксана присела на скамью, заново, надеясь непонятно на что, просмотрела фотографии в телефоне. И почувствовала, как мокрым одеялом наваливается на плечи усталость. «Мурры… холодильники без шнура… туман на пол-Европы… подполковники-колдуны, беседующие с казанами, и хряки разумней всякого шимпанзе… Нет, нет, хватит, всё к чёрту. Скорей назад в номер, сменить постельное бельё и спать, спать, спать… Чтобы больше никакой мистики, чтобы Тихон мурлыкал возле щеки… чтобы приснился улыбающийся Краев. Как он там, всё ли у него…»

— Нельзя вам, Оксана Викторовна, в гостиницу, — тихо сказала подошедшая сзади Марьяна. — Оставайтесь у нас, дом большой, места хватит. Сейчас ещё попьём чайку да и на боковую. Утро вечера мудренее…

— В гостинице вы вряд ли доживёте до утра, — совершенно будничным тоном и оттого с путающей вескостью поддержал супругу Забелин. — Мурра у них далеко не последнее средство в арсенале, не справилась — такое пришлют, что даже ваш котик может не совладать. Зурру, например. А здесь, ещё раз повторю, чужая муха не пролетит.

Оксана прислушалась к себе и поняла, что уже прикидывает, с каким запасом времени нужно будет выходить на завтрашнюю встречу возле городской бани.

— Спасибо, — сказала она и попробовала улыбнуться. — Опять-таки Тишка пускай оттянется на природе. Небось заслужил…

Комнатка на втором этаже оказалась маленькой и уютной, с балконом. Шкаф, этажерка, древняя тахта, выцветшие занавески в горошек… Оксана погладила бревенчатую стену, и волна неожиданной ностальгии заставила снова смахнуть с глаз дурацкую влагу. Потом она обратила внимание на иконы. Оксана ещё помнила, где полагалось быть красному углу,[93] — так вот, они висели в противоположном. Это во-первых. А во-вторых… Чем-то они неуловимо отличались от тех, которые предписывает богомазам церковный канон. Спроси — чем, Оксана не взялась бы внятно ответить. Но это был совершенно точно другой Николай-угодник. Другая Богородица…

Оксана не сфальшивила душой и не стала креститься. Лишь с уважением поклонилась… Кому? Иконам? А может, душе, обитавшей в этих стенах? Душе, защите и покровительству которой она решила довериться?..

Подушка благоухала ромашкой и дикими травами. Снаружи в какофонии кошачьих голосов отчётливо угадывалась интонация Тихона. В свинарнике сыто и благостно похрюкивал Васечка. «На новом месте приснись жених невесте, — успела подумать Оксана. — Олег…»


Мгави Бурум. Пересадка

Прямой электрички из Санкт-Петербурга до Пещёрки не было. Нужно было пересаживаться на станции Волховстрой, но кто-то мудрый распорядился сделать так, чтобы последняя пещёрская электричка уходила оттуда минут за пятнадцать до прибытия питерской. Мгави вышел на перрон и понял, что придётся где-то коротать ночь.

«Бардак не хуже, чем в Порт-о-Пренсе,[94] — сказал он себе, сплюнул сквозь зубы и, разминая ноги после трёхчасового стояния в вагоне, направился в зал ожидания. — Только моря нет…»

Внутри было скучно. Хныкал ребёнок-грудничок на руках у юной цыганки, спали друг у дружки на плече двое пьянчужек, на полу у стенки, уткнувшись носом в хвост, свернулся пес — лохматый и чёрный, как ночь. Счастье его, что не родился он на Гаити.

«Словно электрический стул. — Мгави устроился на деревянном, крайне неудобном сиденье, вытащил из кармана „бомж-пакет“, с хрустом принялся жевать. — Легкий ужин, такую мать, леопард меня задери.»

Радоваться и без того было особенно нечему. Дела в этой чёртовой России с самого начала пошли из рук вон плохо. Во-первых, где-то потерялась, не доехала до места встречи Белая Коза. А во-вторых, этот желторожий брюхан, эта узкоглазая вонючка, этот потный бабуин оказался предателем! Ренегатом! Он хоть и доехал до места встречи, но лучше бы тоже сгинул неведомо где. Из-за него Мгави остался без денег и документов, не говоря уже о вещах.

Эй-е, Мамба, Чёрная Мамба, жирная корова, уверенная в собственной непогрешимости! Ты засиделась в своём подвале, Чёрная Мамба, ты стала ошибаться, и это выйдет тебе боком. Только-то и знаешь: Мгави, сделай то, Мгави, сделай это, Мгави, иди сюда, Мгави, ступай туда…

Да если бы не была ты нужна Мгави, видел бы он тебя в гробу и в белой шляпке… Но теперь — всё. Потому что он узрел Путь, он уже едет в нужную сторону и будет там через каких-то десять часов. А в икру его ноги вживлён камень. Кристалл. Это очень непростой камень. Его можно с лёгкостью сменять на нагубник к флейте. К священной флейте, заимствованной у деда. Затем — узнать Мелодию судьбы. Ну а уж после этого — устроить концерт. Вызвать, например, Нагов из Махаталы и дать им конкретное поручение. Для них, говорят, нерешаемых проблем нет.[95] Эй-е, вот уж будет весело так весело… И ненаглядному дедушке, и дорогому братцу, и любимой родне, и драгоценной Чёрной Мамбе. А также разным желтокожим собакам, белым обезьянам и красным шакалам…

Русоволосая голова преображённого Мгави постепенно поникла на грудь. Ему снился Порт-о-Пренс, грязный, зачуханный и смрадный. По улицам гоняли пыль бензиново-угарные «тап-тапы»,[96] между домов сновали наглые крысы, тускло светились вонючие лампы, заправленные нефтью… Из заведений слышался визгливый резкий аромат клирина,[97] воздух был напоён похотью, жарой, запахом пьянящего буа-кошона.

Эй-е, старое доброе время, в какую невозвратную даль ты ушло?.. Ещё вовсю перемалывал отступников Форт-Димант,[98] болота под Ибо-Бич были забиты трупами, а из репродукторов пульсировала зажигательная меринга под названием «Папа Док на всю жизнь». Где всё это, в какой дали?.. Дом жути[99] на площади Дес-Министрос, наводящий ужас «Оборотень»,[100] надёжные соратницы из грозной «Фиет-Лало»…[101] А нежнейшее манго, тающее во рту, а убийственный ром-пунш, а бордели улицы Карефур, а красотки с площади Святого Петра, стоящие всего-то десять гурдов…[102] Какими ветрами вас унесло?

Мгави даже застонал во сне. Он как бы со стороны увидел себя в былой красе тонтон-макутовского наряда: чёрный, не первой свежести костюм, чёрные с позолоченными дужками очки, чёрная же фетровая шляпа… Справа — «магнум» сорок пятого калибра, слева — липкий но долгу службы мачете, а по центру чуть ниже пиджака…

Однако всласть поностальгировать ему не дали. Что-то с силой приложило Мгави в грудь — резко, расчётливо, больно. Словно древко дедовского ассегая.

— Такую твою мать, — выругался Мгави, разлепил глаза и осёкся. — А, здрасте вам…

Перед ним стоял местный тонтон-макут. Только не чёрный, а розовощёкий и рыжеусый. Мгави вспомнил свою нынешнюю внешность и с тихим ужасом подумал: «Неужели и я теперь так выгляжу?..» А рядом с тонтон-макутом злорадно скалила экскаваторные зубы плотная — руки в боки — баба в белом переднике. Такую не взяли бы ни за какие деньги и в третьесортный дом на улице Карефур.

— Он это, Петечка, он, он, — повторяла она, многозначительно ухмылялась и посматривала снизу вверх на рыжеусого. — Он это, он, точно он. Он, он, ворюга!

Чувствовалось, что она с карателем Петечкой на дружеской ноге.

— Сейчас разберёмся, — гневно раздул ноздри тот, задышал и снова познакомил Мгави с «демократкой».[103] — А ну, документ покажь!

Говоря так, он грозно распушил усы, страшно нахмурил брови и не забыл гордо покоситься на бабу — мол, ну как я, хорош?

— Да нечего мне показывать, украли. — Мгави всхлипнул, потёр ладонью ушиб и изобразил вселенское горе. — Всё, всё унесли, и паспорт, и ИНН, и «Визу», и «Мастер-кард». А также полис, права и фотографию жены. Ваше высокоблагородие, господин отличник милиции, не надо меня больше под дых. Я хороший. И у меня панкреатит…

Конечно, он бы мог отвести им обоим глаза, заставить убежать с криками ужаса, вынудить заблудиться в этом маленьком зале и до утра искать выход. Но не стал. Каждое магическое действие оставляет в мире тонких энергий свой след. Такой же внятный и чёткий, как отпечаток пальца или капля крови, полная ДНК. А то, что за ним уже шли, для Мгави не подлежало сомнению. Иных последствий предательство желтобрюхого иметь не могло.

— Полис и права? «Визу» и «Мастер-кард»? Хм. — Тонтон-макут опустил резиновый жезл и задумался. Человек на вокзальной скамейке знал умные слова и был неплохо одет, то есть в целом на вокзального проходимца не очень тянул. Баба, однако, затараторила с новой силой:

— Да он это, Петечка, он! Украл тогда два ящика коньяку, три упаковки «Хольстена» и пять килограммов окорочков! — Запнулась на мгновение, видимо сообразив, что столько напраслины на одного человека возвести не позволял простой здравый смысл, но тут же поправилась: — И у него ещё сообщник был. Чернявый такой, жилистый, на морду — лицо кавказской национальности! А вдруг они каких террористов кормили?

— Террористов? — Петечка явно вспомнил о близости Волховской ГЭС и глянул на Мгави уже по-другому. — А ну, пошли! И молись своему Богу!

Ладно, пошли. Через зал, вдоль по платформе и наконец — в белую дверь с надписью «Милиция». Шагнув через порог, Мгави по одну сторону увидел прозрачную стену с красными буквами: «Дежурная часть», по другую — решётчатый куток. Рядом виднелась ещё дверь с надписью охрой по фанере: «Оперуполномоченные. Вход запрещён». Народу во всех отсеках было немного, и все спали. И помдеж в кресле за пультом, и вихрастый сержант на стуле за столом, и какой-то россиянин, угодивший за решётку, и, кажется, даже гарант Конституции в рамочке на стене. Что делалось за глухой дверью, у оперуполномоченных, видно не было.

— Палыч, не спи, замёрзнешь, — разбудил Петечка помдежа. — Вот клиент, принимай.

А сам с завистью покосился на сержанта, расплющившего щёку о стол. Эх, и везёт же некоторым…

— А? — Помдеж разлепил один глаз, с ненавистью посмотрел на Петечку. — Клиент?

— Клиент, Василий Палыч, да ещё какой, — встряла баба. — Он у меня два места «Аиста» упёр и три упаковки «Хольстена». А подельник у него — чистый террорист…

— А, Людмила Батьковна, ты, — подобрел помдеж. Подумал ещё немного и открыл второй глаз. — Значит, говоришь, два места «Аиста»? И подельник террорист? Интересно, очень интересно… — Сонный взгляд ощупал Мгави, помдеж постепенно выпрямился в кресле, и хриплый голос ударил как хлыстом: — Фамилия! Документы! А ну, живо у меня!

— Стой, стрелять буду! — рявкнул потревоженный вихрастый, вскочил и, ничего ещё не понимая, схватился за кобуру.

Бабища же вдруг заторопилась, попятилась, часто закивала головой:

— Ну, я пойду, пойду, не буду мешать. Соскучитесь, заходите, дорожка знакомая…

И бочком, бочком убралась из оплота правопорядка.

— Штемберг, Борис Мокеевич Штемберг, — вспомнил Мгави данные своей легенды. — А документов нет, увели. В электричке, вместе с бумажником. На перроне хватился… Я уже вот докладывал. — И он, словно старому знакомому, улыбнулся Петечке. —  Да, товарищ начальник?

— Гусь свинье не товарищ, — рассердился тот. — Понял, урка? Или объяснить?..

— Значит, говорите, Борис Мокеевич? — оценивающе посмотрел на Мгави помдеж. — Да ещё Штемберг?.. Хм. Ладно, вот прибудет уполномоченный, пусть он с вами и разбирается… — Кондрат Фокич, а Кондрат Фокич, — закричал он куда-то в направлении двери. — Шлыков не говорил, когда вернётся с задания? А то тут для него сюрприз…

Повисла недолгая пауза, затем из недр оплота донеслось:

— Ну ты, Палыч, как маленький. С этих заданий раньше утра не возвращаются. Кому не спится в ночь глухую…

— Ясно, — хмыкнул помдеж, завистливо вздохнул и посмотрел на яростно зевающего сержанта. — Славон, ты рот-то закрой… А потом закрой этого Штемберга. Пусть посидит в тигрятнике до утра.

Вот это в планы Мгави совсем не входило. До утра может многое произойти. Например, кто-нибудь приберёт к рукам нагубник. Или вообще возьмёт Мгави тёпленьким, запертым в вонючей тесной клетке. Эй-е, кто же тогда, спрашивается, будет развлекать музыкой нагов?

— Вынимай всё из карманов и ложи на стол, — мрачно распорядился вихрастый. Посмотрел, потом ловко обыскал Мгави. — Так, молодец. Теперь марш в клетку. Давай, давай, шевелись…

На Востоке говорят, что шакал, загнанный в угол, становится тигром. А Мгави по своей тотемной сути был отнюдь не шакал. Его предки атси возводили свой род к чёрному буйволу.[104]

Раз — и вихрастый Слава, скрючившись, упал на колени. Страшный проникающий удар повредил ему внутренние органы. Два — и рыжеусый Петечка спланировал головой на пол, лицо его как бы съехало на сторону, из носа хлынула кровь. Три — помдеж лапнул было кобуру, напрягся, потянулся к «Макарову», но стремительный выпад ноги впечатал его в стену… Это было тайное боевое искусство гудаби, от которого произошла всем известная капоэйра.[105] Мгави, действительно в эти минуты похожий на бешеного быка, фыркнул, топнул, тряхнул головой…

— Что за бардак?.. — высунулся на шум Кондрат Фокич, заспанный, в мундире капитана. Ему показалось, что посреди дежурной части стоял Минотавр. Вот он повернулся, глянул налитыми кровью глазами… что-то мелькнуло — и Кондрата Фокича накрыла кромешная темнота.

— У, шакалы, — с отвращением сплюнул Мгави. — Гамадрилы, павианы… — Пройдясь — на войне, как на войне! — по карманам побеждённых, он направился к «тигрятнику» и, повинуясь чувству солидарности, рванул задвижку. — Выходи, камрад, ты свободен.

— Не, не, не, не, — вжался в угол клетки россиянин. — Не надо! Я лучше здесь!..

— Пёс, белая вонючка, — непонятно выразился освободитель и скрылся за дверью.


Варенцова. Билет в детство

Ей снилось детство. Далёкое и не очень-то счастливое. Наверное, это запах трав из подушки проник в подсознание, перенеся Оксану сквозь пространство и время. Она явственно ощутила свежее дыхание рассветного ветерка, тяжесть оттянувшей руку корзинки… Услышала голос бабушки, ласковый, добрый, полный заботы:

— Ты постой-ка, Окся, постой… Давай малость передохнём. Хоть своя ноша и не тянет, а тише едешь, будешь дальше. Ишь как мы рыжичков-то с тобой… Хороший рыжик нынче, крепкий, настоящий горловой…[106]

Они стояли на опушке леса под могучей густой елью. Над травой волнами стлался готовый подняться туман, пробовали голоса птицы, рядом мягкими волнами уходило во мглу большое хлебное поле. Там по колено в тумане расхаживали аисты, степенные, голенастые. Ох, с каким бы удовольствием погоняла их Окся!.. Ан никак. Ну, во-первых, устала, а во-вторых, бабуля заругает. Будет ругать и приговаривать, мол, живую тварь обижать без причины — самое распоследнее дело. И грибочку поклонись с благодарностью и уважением, и птице Божией почёт окажи. «И по совести оно так-то, а коль совести нет, запомни — как аукнется, так потом и откликнется…»

— Ну что, девонька, пойдём? — пожевала губами бабуля.

Окся улыбнулась ей в ответ. И тут они одновременно увидели в поле женщину, медленно шедшую между полос. Женщина была боса, простоволоса и одета весьма странно — в одну лишь белую исподнюю рубаху, разорванную на груди. И вела она себя тоже чудно, непонятно, неуловимо зловеще. С силой пригибала к земле колоски, словно бы отлучая их от неба, от солнца…

— Ой, бабуля, а это кто? — невольно понизила голос Оксана. — Чего это она?..

— Это, Окся, плохая тётя, — зорко и пристально глядя на незнакомку, отозвалась бабуля. — Очень плохая. Ей что рожь погубить, что у коров молоко отнять — всё едино, лишь бы властью потешиться…

«Плохая тётя» прозвучало у неё как «конкурирующая фирма».

— И у нашей Зорьки отберёт? — не на шутку забеспокоилась Оксана. — Навсегда?

Ей до слёз стало жаль Зорьку, добрую, ласковую, величавую, со звёздочкой на лбу. А каким вкусным было парное Зорькино молоко!..

— Не отберёт, — заверила бабуля. Сплюнула, нахмурилась, начала пальцами плести что-то в воздухе. — Мы ей сейчас подложим свинью. Ты, деточка, здесь постой, нечего тебе пока на это смотреть… — Тут бабуля улыбнулась так, как никогда при Оксане раньше не улыбалась, — страшно и жёстко. Оставив оторопевшую внучку, она пошла за ель странной раскачивающейся походкой, словно уже приступая к какому-то непонятному танцу. Скоро оттуда послышался треск сучьев, сопровождаемый размеренным топотом, слишком тяжеловесным для сухонькой бабки, и негромкое, но жуткое уханье. Словно где-то проснулся не ко времени разбуженный филин…

По счастью, продолжалось это недолго. Старуха вышла из-за ели, и Оксана с облегчением увидела свою прежнюю бабулю. В руке она держала сухую ветку.

— Ну всё, девонька, сделано дело, пошли-ка, милая, домой. Иди, иди, не оглядывайся…

Как это — не оглядывайся? Оксана тут же обернулась через плечо. И увидела, как из подлеска выскочил громадный дикий секач и, свирепо урча, кинулся к женщине. Удар подбросил её, только мелькнули босые ноги и влажно-белый подол, а когда барахтающееся тело ударилось оземь, кабан, не марая клыков, пустил в ход копыта. Длинная рубашка стала быстро покрываться пятнами грязи и крови…

— Не надо, не надо! — закричала женщина и, не пытаясь подняться, сжалась в комок на земле, спасая грудь и живот. — Прости!.. Отпусти!.. Не буду больше!.. Зарок дам…

— Ага, как же, каялась ворона навоз клевать. — Бабушка остановилась, сплюнула, покачала головой. — Эту песню мы уже слышали. Не-ет, чёрного кобеля не отмоешь добела, а горбатую ведьму, видать, могила исправит…

И бросив под ноги ветку, она принялась топтать её, что-то бормоча себе под нос.

Кабан откликнулся страшным рёвом. С поля улетали последние аисты.

— Не надо, ба! Не надо, пожалей её!.. — внезапно разревелась Оксана. Схватила бабушку за рукав… и тут же забыла про слёзы, изумленно распахнула глаза: — Ой…

Вместо женщины в расхристанной рубахе под Васиными копытами корчился куратор Пётр Петрович — в танковом шлеме, крагах и законченных очках. Голова его бешено моталась, руки судорожно хватали чернозём, он напоминал куклу-марионетку, которую сдуру дёргают за все нитки разом. Смотреть на него было жалко и противно, хотелось не то убежать, не то помочь мстителю-кабану.

— И его, и его тоже прости… — порывисто закричала Оксана, крепче схватила бабушку за рукав, вздрогнула и проснулась.

Мерно постукивали ходики, в комнате было светло, на ногах безмятежно спал нагулявшийся Тихон, за окном разгоралось солнце нового летнего дня. Лес с рыжиками, туман, поле, аисты, секач-терминатор… Некоторое время Оксана смотрела в потолок, силясь понять, хотелось ей туда или не хотелось.

Часы показывали без двадцати семь — вроде рановато для завтрака. Варенцова прислушалась и поняла, что хозяева были уже на ногах. Она оделась и выглянула на балкон.

Небо было ясным, грядки и трава искрились росой.

«И кто только его выдумал, этот город? — неуважительно подумала Оксана о царственном Питере. — Как там вообще жить можно?.. Вот возьму и насовсем сюда перееду. По соседству домик куплю…»

Вчерашняя мистическая бредятина с потусторонними кознями и чтением мыслей плавала в том же подпространстве, что и бабушка, топчущая ногами сухую ветвь. Проснёшься — и скоро забудешь, особенно если никому не рассказывать…

Пока она силилась очистить свою личную реальность от ирреального, внизу во дворе появился Васечка. Сверху он напоминал атомную бомбу, какой её изображали на плакатах «Империализму — нет!». И обводами, и несомненной разрушительной мощью. Хрюкнув что-то приветственное Забелину, катившему через двор тачку, кабан неспешно приблизился к свинарнику, рылом открыл дверь и с достоинством вошёл.

Вот и рассуждай тут, что действительно приснилось, а что нет.

Оксана вздрогнула на утреннем ветерке, вернулась в комнату, подхватила на руки сонного Тишку, зарылась носом в родную рыжую шёрстку.

В это время в дверь постучали, и на пороге появилась Марьяна.

— Доброе утро, Оксана Викторовна, а я будить вас, завтрак через полчаса. Не опаздывайте, а то яишенка опадёт.

— Спасибо, Марьяна, спасибо, — кивнула, улыбаясь, Варенцова. — Не опоздаю.

Яишенка была какую ещё надо суметь сготовить: омлет в три пальца толщиной. С луком, ветчиной, зеленью и жареными молодыми помидорами. А ещё… ещё на столе стояла плошка с рыжиками. С отборными, горловыми, вкуснейшими рыжиками из далёкого Оксаниного детства. Приготовленными, как порох, при посредстве селитры.[107] Случайно?.. Или пора было напрочь отвыкать от веры в случайности?..

— Да не торопитесь вы, Оксана Викторовна, — заметив, как она поглядывала на стенные часы, усмехнулась Марьяна. — Лучше ещё пирожок скушайте. Пётр Петрович сегодня не позвонит, не до вас ему.

Зелёные глаза женщины сверкнули презрительным торжеством.

— Ага, не до вас, — веско подтвердил Забелин. — Было принято решение подложить ему свинью. — Кашлянул, хмыкнул, помолчал, выдержал Оксанин взгляд. — И теперь всем легче. И в первую очередь ему самому. После того как тебе дадут сыворотку страха, делается легче принять решение и уйти…

— Сыворотку страха? — вяло переспросила Варенцова. «А что, если есть сыворотка правды, почему не быть и такой? Наука умеет много гитик.»[108]

Стыдно сказать, но Петра Петровича ей было совершенно не жалко. Жалко было другого — что не довелось самой заехать ему в морду. А потом и Максиму Максимовичу. Да так, чтобы морда — сразу вдрызг.

— Фармакология тут ни при чём, — налила себе заварки Марьяна. — Дело в душе, в человеческой сути. В наших душах всегда присутствует страх, он полезен и даже жизненно необходим. Вопрос только в том, насколько человек может его контролировать. Все чего-то боятся, только ведут себя очень по-разному, один как герой, другой — как мокрица.

Оксана кивнула. Ей ли было не знать!

— Так вот, — Марьяна со вкусом отпила чаю, — сыворотка страха существует, конечно, не для героев. Она, скажем так, вытаскивает наружу сущность мокрицы. В смысле, делает смутные фобии реальными и ощутимыми. На животе у человека вырастает прозрачный пузырь, в котором плавает червячок. Жрёт, растёт, норовит прогрызть дырку вовнутрь… И прогрызёт, если человек не будет во всём слушаться тех, кто ему сыворотку приготовил.

— И, по сути, нет большой разницы, воображаемый этот червячок или настоящий, — примирила Варенцова реальное с ирреальным. — И все-таки, кто это «они»? Нельзя ли поподробней?

В сухом остатке услышанное означало: бить морду Петру Петровичу стало неактуально. Ушёл себе и ушёл. А вот Максиму бы Максимовичу…

— Подробней нельзя, — сказал на полном серьёзе Забелин. — Слишком много информации сразу — плохо, играть неинтересно. И потом, главное вы уже знаете. Ни под каким видом не входить и не брать ничего из вашего номера. — Он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. — Могу подвезти вас до площади. В ногах правды нет. Ещё успеете их по колено стоптать…

Дождавшись, пока он уйдёт раскочегаривать «Ниву», Марьяна вытащила из уха серёжку:

— Вот, Оксана Викторовна, цепляйте. Мало ли что в жизни бывает, вдруг пригодится…

Серёжка была невзрачная, с блёклым камушком. Брось такую на улице, не всякий и нагнётся поднять.

— Ой, а у меня уши не проколоты, — смутилась Варенцова.

Серёжка была, ясен пень, не простая. «Небось потрёшь её и… И что будет? Васечка на выручку прибежит?..» Почему-то она стеснялась спросить.

— Дырявить вас, Оксана Викторовна, в наши планы вовсе не входит… — Марьяна подошла, с улыбкой поднесла руку и чёрт его знает как вдела серёжку в ухо. Ни боли, ни крови.

— Ну, Маря, ты даёшь, — непроизвольно вырвалось у Оксаны. — Спасибо.

— Счастливо тебе, Окся, в добрый путь, — откликнулась та. — Иди собирайся.

Это не заняло особого времени. «Нищему собраться — только подпоясаться». Оксана подхватила свой рюкзачок, проверила, на месте ли «куликовка», водворила сверху ленивого разоспавшегося кота… Поклонилась на прощание — то ли иконам, то ли самой избе…

— Ну, счастливо оставаться, Оксана Викторовна, — остановился у площади Забелин. — И вообще — счастливо…

Варенцовой вдруг показалось, что ему было стыдно. С другого стола, не с другого — а всё одно вот так уезжать… Мужик как-никак. Однополчанин к тому же.

— Спасибо на добром слове, — поблагодарила Оксана и, смиряя гордость, спросила: — Посоветуйте хотя бы, что мне теперь делать?

— Как что? — справился с собой Забелин. — Играть! Но — тонко, без суеты. Важен не разум, а интуиция. Не голова, а сердце. Вот и вся премудрость…

Оставшись одна, Оксана зачем-то посмотрела на часы и нашла глазами свой балкон на фасаде гостиницы. «Такой лещ пропал. Жирный. Экологический. Икряной. Его теперь, наверное, мурры жрут. С теми, которые ещё хуже… Ну, пусть подавятся…»

Было без пяти минут девять.

«А ну как всё окажется розыгрышем, и сейчас позвонит мудель Пётр Петрович, и я выпущу кота и поеду на мотоцикле куда-нибудь на городскую помойку. В матированном забрале, задом наперёд и вниз головой. А вечером вернусь к себе в номер и съем этого леща. С костями и чешуёй… Ну?! Отсчёт пошёл…»

Минута.

Сорок пять секунд.

Тридцать.

Пятнадцать.

Ноль.

Телефон не зазвонил. Ни в девять ноль-ноль, ни в девять ноль пять, ни даже в половине десятого. Оксана стала подозревать, что Забелин и в особенности Марьяна отнюдь не шутили. И свинья, то есть Васечка, Петру Петровичу была подложена по полной программе.

«А некоторые ещё говорят, будто на периферии скучно служить…»

На мгновение ей захотелось подняться в краевский номер, забраться с Тихоном под одеяло и лежать неподвижно без эмоций и мыслей, наплевав на реальное с ирреальным.

Пока не явятся те, которые «ещё хуже».

«Вот только Тишеньку жалко. Он же меня защищать будет…»

Миг слабости не прошёл незамеченным высшими сферами. Оксана оглянулась и поняла, что ей был ниспослан ответ: узрела блаженного Никиту. Тот шёл мрачный, угрюмый, лишённый обычного благолепия, — сизый нос, в сумке позванивает бутылочное стекло…

— Ты вот что, желанная. И не думай, — начал он, даже не поздоровавшись. — В эту свою отель ни ногой! Это я тебе как ветеран рум-сервиса говорю. Ни ногой! Всё там, — он указал на гостиницу, — теперь проклято для тебя. Кой-кто постарался…

— Спасибо, Никита, — кивнула Варенцова. — Я вообще-то в курсе. В общем и целом. Мне эти ваши, —  она замялась, не зная, как выразиться, — игроки с другого стола ещё вчера рассказали…

«Вот так, — констатировала она про себя. — Вчера вёлся разговор только про номер, сегодня про всю гостиницу. А завтра что, на Марс велят улетать?»

— Запомни, девка, для нас с тобой они не очень-то наши, — веско сказал Никита. — У нас своя компания, у них — своя. Та ещё шайка-лейка…

«Ага, — мысленно кивнула Оксана, — только вчера они меня приняли и защитили, а ты туманными намёками ограничился…»

— Ну в общем, раз ты знаешь, я пошёл, — поднял сумку Никита. — Поминали вчера с начальством друзей боевых… то ромом, то водкой…

— А вот скажи, уважаемый, — прищурилась Варенцова. — Твой-то в чём интерес? Чего ради ты мне помогаешь?

Она ждала новых рассуждений о козырях, шулерах и готовой ополчиться секьюрити, но услышала совершенно другое.

— Э, девонька, вот ты о чём… — как-то затуманился Никита, и голос его неожиданно дрогнул. — На дочку ты мою сильно машешь… Мамай, собака, взял её тогда в полон, недоглядел я, каюсь, недоглядел. А ты на неё — как сестра… Что, лещика-то моего так и не попробовала? Не горюй, ещё один есть, последний, так и быть, желанная, поделюсь.

С этими словами он достал крупного вяленого леща, примерился, крякнул и с лёгкостью фокусника разорвал рыбину надвое.

— На-кось, держи.

Лещ был поделен идеально, словно раскроен лазером. Зеркально-чистый срез проходил точно посередине хребта. В брюхе поблёскивала половинка икряного мешочка.

— Спасибо. — Уставшая удивляться Оксана благодарно приняла лакомство. — Большое.


Варенцова. «Ваши все там»

Потом она сидела на лавочке и прислушивалась то к сердцу, то к разуму, то к внутреннему голосу. Все они хором твердили одно: «Краев». И то правда, к кому ей теперь идти? Больше не к кому. Только вот куда?..

Сотовый механическим голосом объявлял аппарат вызываемого абонента выключенным или временно недоступным. Гостиница нынче справок не давала по причине проклятости. «Язык до Киева доведёт», — в конце концов решила Оксана и переступила порог маленького кафе.

Называлось оно уютно, вкусно и даже как-то доверчиво «Морошка». И румяные ягодки на вывеске были нарисованы с явным знанием дела.

Рыжая полненькая девушка, хозяйничавшая в кафе, показалась Оксане некоторым образом похожей на ту самую морошку, круглую добрую звёздочку на пути странника по болотам. Она удивительно быстро поставила перед Варенцовой кофе, да не какой-нибудь пахнущий нефтяными цистернами растворимый, а самый настоящий, ароматный, крепкий и животворный, от которого Оксана ощутила весёлое и злое желание не просто выжить, но и «всем показать».

Тихон, разбуженный запахами съестного, высунул рыжую морду из рюкзачка, и Светочка восхитилась:

— Ой, это кто там у вас, котик? Можно, я сметанки ему принесу?..

Естественно, она знала, где дислоцировался поисковый отряд.

— Это вам по трассе надо идти. Как автозаправку минуете, сразу налево свернёте и дальше просёлком. Так и придёте. — И добавила, кладя рядом с кофейной чашечкой большую конфету от щедрот заведения: — Ваши все там.

Прозвучало это довольно загадочно. По крайней мере, допускало интересные толкования. Оксана хотела было спросить, что именно Светочка имела в виду, но прикусила язык.

От заправочной станции просматривался пещёрский указатель, свёрнутый уж не тем ли ночным таранным ударом, давшим название гостинице. Оксана сощурилась против солнца и поняла: сбылась мечта идиотки. Просёлок, куда направила её осведомлённая Светочка, оказался тот самый, который она всё собиралась обследовать на досуге.

Совпадение? Женская интуиция? Магические флюиды?..

Тихон завозился в мешке, требовательно мявкнул, ткнулся лбом в хозяйскую спину. Имей, дескать, совесть, выпусти по делам!

— Давай, малыш, беги.

Оксана расстегнула молнию, проводила взглядом кота, исчезнувшего в высокой траве за домиком АЗС, и присела на заботливо установленную кем-то лавочку. Солнце проливалось наземь нежарким, удивительно приятным теплом, от которого Оксану начато даже чуть-чуть клонить в сон. Она прикрыла глаза и попробовала представить, что уже переехала в Пещёрку жить насовсем, что сидит у себя на участке, принимая заслуженный роздых после всяких утренних дел. Накормлены гуси, уложено подходить в корзинку хлебное тесто, вымыт и выгулян проказник Васечка-младший. Сейчас она чуток отдохнёт, а потом сварит вкусного кофе и отнесёт уткнувшемуся в компьютер Олегу…

Вернувшийся Тишка вспрыгнул на колени и начал топтаться, щекоча пушистым хвостом Оксанину шею. Варенцова тряхнула головой, поднялась, водворила кота в рюкзачок и средним шагом двинулась дальше.

Карты пещёрских окрестностей у неё под рукой не имелось, да и Бог-то с ней, с картой: просёлок там всё равно не значился, Оксана уже проверяла. Что поделаешь, из наших общедоступных карт заслуживают доверия только те, что сделаны для спортивного ориентирования. Остальные составлены по принципу «пойдёшь — не вернёшься». На них асфальтированными числятся дороги, куда асфальт завезут хорошо если при следующем президенте, если у него там будет дача. Зато вместо одного-единственного тракта, обозначенного в лесу, можно запросто обнаружить штук шесть. Кому-то явно лень было откорректировать продукцию выпуска тридцать седьмого года, когда карта должна была не столько помогать рыболову и грибнику, сколько вводить в заблуждение вражеского агента, буде он начнёт по ней ориентироваться.

В этом смысле красиво оформленный атлас Пещёрского края пребывал вне конкуренции. Оксана в первый же день купила его в ларьке и пролистала во время обеденного перерыва. В нём было под сотню страниц, неотличимых одна от другой, — сплошь голубые штрихи с далеко не повсюду проставленной глубиной. О существовании деревни Глуховки, куда волокла свои корзины престарелая Ерофеевна, создатели атласа вовсе не подозревали. Мало того, напрочь отсутствовал и подробный план самого районного центра. Так, пятнышко два на два сантиметра на узеньком зелёном язычке посреди заштрихованного пространства. Да и его умудрились засунуть в стык страниц, проклеенных по торцу.

Необъяснимо…

Или, может быть, как раз так и весьма объяснимо?..

Одним словом, Оксана морально готовилась к марш-броску километров этак на сорок, да всё непролазными хлябями, но идти оказалось совсем недалеко. Сперва лесная дорога почтительно огибала здоровенные сосны, потом местность заметно пошла вниз, вместо песка появились глинистые колеи, а по сторонам поднялись могучие ели, такие густые, что под ними уже не росло ничего, кроме бархатного изумрудного мха.

Оксана только успела вздохнуть об оставшихся в Питере резиновых сапогах, когда впереди заблестел торфяной ручей, пересекавший дорогу. Варенцова перешла мостик, сложенный из смолёных шпал, — на удивление крепкий, явно рассчитанный на машины, — и дорога снова полезла вверх. Было похоже, что составители атласа намухлевали ещё и с масштабом. Если руководствоваться заявленной шириной зелёного язычка, путнице давно полагалось бы утонуть «с ручками». На практике же болота не было и в помине.

А потом лес не то чтобы расступился — так, легонько подвинулся, давая местечко доброму и уважительному соседу, — и Оксана вышла к деревне.

Она даже остановилась, потому что у неё захватило дух. Вот оно, древнее серебро изб, срубленных так, чтобы — внукам и правнукам на добро. Крепко и поистине ладно, то есть с чистым сердцем и в нерушимом ладу с небом, солнцем, лесом, землёй, зыбучими водами. Детский смех, столетний старик, плетущий корзину, босоногая девушка в домотканой рубахе и клетчатой понёве, надетой не ради этнографического мероприятия, а просто потому, что лучшей одежды, чем эта, выработанная веками, еще не придумано и никогда придумано не будет…

Указатель, осенявший просёлок косым подбитым крылом, не соврал. Перед Оксаной была истинная Пещёрка.

Она шла единственной улицей, жадно вбирая глазами густые зелёные палисадники и дымки надворных печей. С ней здоровались, как с доброй знакомой, она улыбалась и кивала в ответ и, только миновав последнюю избу, спохватилась: небось надо было спросить, где тут стоят лагерем поисковики… Ну да не возвращаться же. Дорога дальше идёт, зря ли Светочка говорила, небось выведет…

И вывела. Непонятно только куда. Оставив за поворотом деревню, Варенцова наконец увидела перед собой обещанное болото. Оно распахнулось перед ней сразу и во весь горизонт, обширное и величественное, как океан. Моховые кочки с торчащими скелетиками деревьев быстро уступали место чёрным разливам, подёрнутым белёсой мглой испарений. Ближе к горизонту залегала сплошная топь. Она блестела под полуденным солнцем, как тусклая ртуть.

Накатанные, со следами колёс дорожные колеи с разбегу ныряли в трясину и исчезали.

— Ну и?.. — вслух спросила Оксана. — Дальше-то, я вас спрашиваю, куда?..

Некоторое время она недоумённо стояла, обшаривая взглядом берег, но ни взгляду, ни здравой логике зацепиться было решительно не за что. Потом она села на тёплый пригорок, выпустила кота и застыла, обхватив руками колени.

С мохового болота наплывал запах багульника. Над разводьями завивались воздушные волокна, унизанные невесомыми бисеринками влаги. Из них ткались то силуэты деревьев, то прозрачные тени высоких зубчатых стен, то даже подобия старинных аэропланов… Болотная фата-моргана жила своей равнодушной и загадочной жизнью, не принимая в расчёт маленькое человеческое существо, потерянно сидевшее у его края.

Но потом по воде пробежала лёгкая рябь, туман сделался гуще, и навстречу Оксане поплыли две светящиеся фигуры. Они шагали через топь, держась за руки, — маленькая и большая…

Она сразу узнала их. Она не могла их не узнать.

Оксана вскочила на ноги, чтобы бежать к ним, чтобы быть с ними там, где они теперь находились… Вздрогнула и проснулась.

Она сидела на скамеечке у заправки «Лукойл», в ногах тёрся Тихон, которого судорожное движение хозяйки согнало с колен, а на заправку заруливал «янки-танк».

Эту громадину мог оценить по достоинству лишь настоящий знаток. «Хаммер Н1» отличался от своего военного собрата лишь отсутствием брони. Такой же мощный, неподъёмный, приземистый и до жути прожорливый.[109]

Естественно, к нему сразу бросился парнишка-заправщик. И тут Тихон вдруг насторожился, а потом распушил хвост и ровной походкой двинулся к джипу. Оксана присмотрелась и увидела, как за тонированным стеклом шевельнулась громадная тень. В машине сидела собака, и, похоже, очень серьёзная.

В это время из «Хаммера» выскочил бородатый россиянин, потянулся к заправочному пистолету, но оглянулся, увидел кота и вдруг обрадовался:

— Тихон, привет! Ну что, зверюга, опять Ханьку морду бить идёшь?

— Тихон, стоять! — прибавила шагу Оксана и на ходу распахнула рюкзачок. — А ну, живо на место! Имей совесть!

Говорят, совести у котов нет. Возможно, это относилось и к Тишке, но хозяйка была в авторитете. И рука у неё, когда она говорила таким вот тоном, становилась ох и тяжёлой. Рыжий убивец остановился, взвесил возможные варианты — и мягко, с этакой презрительной грацией, запрыгнул в подставленный рюкзачок.

— Вот это да, — восхитился бородач.

Одно из стёкол джипа поползло вниз. Человек, сидевший внутри, внешностью и манерами был форменный Остап Бендер, разве что несколько постаревший.

— Хороший кот, рыжий, к деньгам, — похвалил он и обворожительно улыбнулся Оксане. — Самой обаятельной фее безопасности наш пламенный революционный привет… И что же это центровое гэбэ-чека поделывает в здешних провинциях?

Варенцова скользнула взглядом чуть дальше и увидела в машине крупного пожилого дядьку. И огромную среднеазиатскую овчарку, выглядывавшую у него из-за плеча. В памяти тут же щёлкнуло реле: ну как же, заминированный уазик и взрывное устройство, оказавшееся в итоге куском хозяйственного мыла. Вспомнила Оксана и «товарища Бендера», вместе с Наливайко стоявшего тогда во дворе.

«Ну-ка, ну-ка…» Память у неё тоже была профессиональная, хранившая отменную галерею разных выдающихся личностей.

— И вам здрасте, Матвей свет Иосифович, — не боясь ошибиться, ответила Варенцова. — А не подскажет уважаемое собрание, как бы мне Олега Краева отыскать?

— Батюшки-светы, — изобразил испуг Фраерман. — Да неужто и он совсем не тот, за кого мы его держим?

— К сожалению, это так, — с самым каменным лицом кивнула Оксана. — После общения с ним мой кот вместо нормального «мяу» порывается говорить «мью-мью».[110] Дело ясное — английский шпион…

«Тишенька, — с нежностью думала она о притихшем в рюкзачке безобразнике. — Интересно, бывают ангелы-хранители не с лебедиными крыльями, а с когтями и в шерсти? В лоснящейся такой, огненно-рыжей?»

— Мы сдали того фраера войскам энкавэдэ… — хмыкнул Фраерман. — Как же не помочь родной контрразведке, да ещё в лице та-акой дамы… У вас время есть? Уйма? Вот и ладно. Сейчас встретим кой-кого, а затем, Бог даст, вернёмся на базу. — Он расправил плечи и лихо поклонился: — Разрешите представиться: командир поискового отряда «Ночной таран». Это, — кивнул он на бородатого, — заместитель мой, Николай… э… для своих — Коля Борода. С Василием Петровичем вы уже знакомы…

— Имела честь быть представленной, — улыбнулась Варенцова. — Спасибо большое.

Телефон Фраермана вдруг выдал «Вечерний звон», весьма похожий на похоронный.

— Так… — Матвей Иосифович глянул на дисплей и нажал кнопку соединения. — Да, Акакий Акакиевич, привет. Что? Как? Где? Кто? Во сколько? Ну и?.. Лады. — Медленно спрятал сотовый, фыркнул, глянул на Колю Бороду. — Слыхал?

— Ну да, — пожал плечами тот. — Очередное ЦУ?

— Очередное ЧП, — глянул на свой «Ролекс» Фраерман. — Немцы, мать их, до места сбора не доехали, встали. У них какая-то там дорожная проблема. Более точной информации нет, зона покрытия живёт как хочет, спасибо и на том, что вообще вышли на связь. Ладно, будут знать, какие тут яйки и млеко… Ну добро, поехали!

Варенцова загружалась в «Хаммер» медленно и осторожно.

— Шерхан, свои, — строго предупредил кобеля Наливайко. Тот обиженно сделал домиком рыжие брови — дескать, что, у кого-то сомнения?.. — и потянулся обнюхать новую пассажирку.

— Вякнешь — кастрирую, — предупредила Оксана притихшего в рюкзачке кота. Тишка в ответ чихнул.

Собачья морда оказалась щекотной и тёплой.

— Отстань от тёти, — вмешался Василий Петрович, но влажный нос уже ткнулся в Оксанину щёку, а когда азиат вполне дружески лизнул её в ухо, Варенцова неожиданно для себя расхохоталась. Она начинала постепенно осознавать, до какой степени ей повезло.

Она ехала к Краеву.

Да как — с полным комфортом…

Оксана обняла устроенный на коленях рюкзачок, где сидел её мохнатый ангел-хранитель, откинулась к подголовнику — и сама не заметила, как задремала.

Разбудила её перемена в характере движения. Джип начал плавно притормаживать, а потом встал совсем. Оксана оторвала голову от уютного подголовника:  поперёк дороги раскинулся «ёж» — гибкая лента с металлическими шипами. Чуть подальше виднелась колючая проволока и нависал шлагбаум, увенчанный надписью на фанерке: «Стоять! Буду стрелять!»

Рядом на обочине громоздился военный грузовик, выглядевший совершенно в своей стихии, и красавец внедорожник «Х5» от «БМВ», который, напротив, хотелось как можно скорей переставить куда-нибудь на паркет и протереть бархатной тряпочкой. Поблизости, покуривая, причём настоящую сигару, прохаживался бравый вэвээсник с автоматом наперевес. Он стерёг трех злодеев-задержанных. Они опирались ладонями на капот, широко расставив ноги и низко опустив головы — так, чтобы взгляды в землю. Судя по причёске и калибру зада один из негодяев был женщиной. А четвёртым персонажем этой жуткой истории была собака — немецкая овчарка, метавшаяся в запертом джипе.

— Господи, Боже ты мой, — тихо простонал Фраерман. — Так это ж наши немцы. Влипли в Сталинградский котёл…

— Ага, точно, всё сходится, — злорадно подтвердил Коля Борода. — Джип, как у них, опять же, баба, ну и кобель. Ух ты, большеротый какой… Василь Петрович, — неожиданно обернулся он к Наливайко. — А что будет, если он на Ханю наскочит?

— Наскочит, я его сам задушу, — буркнул Наливайко. — Тут ему не Освенцим!

— Самая гнусная порода, — с чувством поддержал Никанор. — Сколько людей нормальных из-за таких вот тварей по лагерям да зонам…

— Ну всё, хорош разговоры разговаривать, — приоткрыл дверь Фраерман, и в это время к заграждению быстро подъехал УАЗ. Только не синий, как у Наливайко, а зеленый, с раскачивающейся антенной и с пропуском за стеклом. Лязгнула дверца, и появился человек в форме конвойного майора. Часовой у джипа сразу выплюнул сигару, а из кабины грузовика выскочили двое, и один, прапорщик, хрипло закричал:

— Смирно! Товарищ майор, за время моего дежурства…

— Разрешите-ка мне… — Оксана сунула рюкзак с котом в руки Фраерману. — Рыжий к деньгам, смотрите, чтоб не покусал. Я быстро.

Спрыгнула с подножки «Хаммера» и спокойно подошла к главнокомандующему.

— День добрый, майор.

Всё очень доброжелательно, но насчёт того, кто здесь будет принимать все решения, двух мнений быть уже не могло.

— Здравствуйте, товарищ подполковник, вы уже здесь? — оглянулся Колякин. «Нет, меня здесь нету, — невольно подумалось Варенцовой. — И, кстати, полковник!» А майор продолжал: — Вот это оперативность, нам бы такую… — И сурово уставился на прапорщика: — Да не тарахти ты так, Сердюков! Давай излагай толком. Товарищ подполковник тоже должны быть в курсе, у нас от ихнего ведомства секретов нет.

Если Оксана что-нибудь понимала, Колякин судорожно соображал — где стукач? Кто на особистов работает? Сердюков? Замкомвзвода? Водитель? Радист? Рядовые конвойцы? Писарюга-штабист?.. А может, это вообще засада, подстава, внегласка, капкан? На предмет проверки бдительности и боеготовности?..

— Значит, так, — вытер вспотевший лоб прапорщик — Где-то с час назад стою с Абрикосовым, смотрю — едут. Ну, как положено, стопорю и по уставу говорю: «Машину к осмотру». Может, они в багажнике беглого Нигматуллина везут, мне почём знать? Они в ответ: «Бу-бу-бу-бу», вроде и по-нашему, а с акцентом. Стало быть, вдвойне надо проверить. «А ну, — говорю, из машины вылазь!» И вынимаю для убедительности «Макарова», а они… Как начали руки гнуть и двигать ими, точно Чумак с Кашпировским! Тоже мне, блин, баба Нюра с внучком Денисом…[111] Ну, в общем, задержали мы их, взяли под охрану, джип досмотрели, компромата не нашли. Беглого Нигматуллина — тоже… Разрешите идти нести службу дальше?

— Неси, — жестом отпустил прапорщика майор, насупился, посмотрел, как Сердюков с Абрикосовым по новой раскуривают сигары. — Такие-то вот у нас, Оксана Викторовна, нынче пирожки. С котятами… Сперва негр свинтил, теперь ещё и этот… Ну что за напасть? Утром товарищ генерал-майор мне так и сказали — я, мол, тебе устрою, Колякин, веселье на всю оставшуюся жизнь. Ты у меня отчалишь в народное хозяйство каким пришёл, с голой жопой. Ни пенсии, ни льгот, ни свинарников с курятниками и прочими безобразиями… — Колякин аж всхлипнул. — Так прямо и сказали — безобразиями… А небось как свининку под водочку… да всем кагалом… Это ещё не считая Нового года, Первого мая и Пасхи, про всякие там дни рождения я вовсе молчу…

— Да, ситуация, — мягко перебила Варенцова. — А вот как всё же, по-вашему, почему сбежал Нигматуллин? Ему ведь, сколько я знаю, у вас совсем неплохо жилось? Даже вроде змеиной фермой командовал, кобр доил.

При упоминании о змеиной ферме Колякин вконец загрустил.

 — Господи, Оксана Викторовна, ну есть хоть что-нибудь в природе, о чём вы не в курсе?.. Да, командовал фермой, да, выдавал яд на-гора, да, толкал его по своим каналам… А почему убёг? — Он задумался, вздохнул, почесал голову. — А Бог его знает. Всё вроде у него было — и «ноги»,[112] и уважение, и почет. Только чует мое сердце, кто-то или что-то спугнуло его, и теперь он отсиживается в болотах. Знает отлично, сукин сын, что за ним следом никто не сунется.

— Не сунется? Это почему же? — с самым честным видом спросила Оксана. — Такие топи опасные?

— Ещё какие опасные, — помрачнел Колякин. — Даже зимой, а сейчас лето. Только дело, по большому счету, совсем в другом… Там, на болотах, — он внезапно понизил голос, — чёрт знает что творится. Скверно там, Оксана Викторовна. Сплошная чертовщина. Всё не так, как здесь. И вообще всё не так…

— А поконкретней нельзя? — хмуро поинтересовалась Варенцова. — «Чёрт знает что» и «всё не так» — это, знаете ли, не доводы.

— Доводы… — вздохнул Колякин. — Я вам вот что скажу. Зэки у меня на болотах давно уже добывают один гриб. Подземный, невзрачный такой, на картошку смахивает. Жарят его, варят, делают икру. Бывает, и свиньям скармливают, хотя и не часто. А тут прибыл по этапу специалист один, бывший шеф-повар, взял этот гриб на зуб и чуть в обморок не упал. Это же, говорит, белый трюфель, самый дорогой в мире харч. А вы его свиньям в корыто![113] Или вот взять того же самого Нигматуллина… — сморщился, как от горького, Колякин. — Где он брал этих своих змей, у которых яд похлеще, чем у кобры?.. И, что ещё интереснее, куда он перед побегом их всех подевал? В кочегарке, где был устроен гадючник, нашли только залежи хвороста. Вот и не верь после этого в Моисея.[114] Кстати, не так давно на болотах видели дракона. Огромного, толщиной с мусорный пухто. Об авдошках я уже и не говорю…

— Об авдошках? — с интересом переспросила Оксана. — А шо це такэ?

Ей по-прежнему упорно мерещился розыгрыш. Не помогала даже память о сражении с муррой. «Ведь взрослые же люди, с погонами на плечах, и на полном серьёзе — драконы, мистика, какие-то там авдошки! Это я спятила? Или весь мир на голову встал?..»

— Авдошки, Оксана Викторовна, это такие существа на двух ногах, — понизив голос, объяснил Колякин. — Ну там, вроде снежного человека. Очень падки, извините, до наших женщин. Лично знаю одну особу, которая от них аборт делала. Топи после этого, знаете ли, не самое страшное.

Между прочим, эти свои страшилки Колякин выдавал едва ли не с гордостью. Дескать, знай наших!

— Вспомните, майор, а вы не слышали слово такое: «Ареал»? — поинтересовалась Варенцова. — Ну может быть, случайно где-нибудь, краем уха, невзначай?

— Конечно слышал, — отозвался Колякин, — Еще и видел. По спутниковому про гиббонов рассказывали, потом ещё передача была про теорию Дарвина. Только и слышно было: «ареал, ареал».

— Понятно, — кивнула Варенцова. — В общем, этих самых, — ткнула она в сторону задержанных, — я забираю. В плане же аттестации, рекомендации или моего личного, если будет на то потребность, мнения говорю со всей ответственностью: у меня от вас, майор, только положительные эмоции. Готова опять-таки, если будет на то нужда, зафиксировать сей факт на бумаге.

— Спасибо, товарищ подполковник, только дай-то Бог, чтобы та нужда не настала… — Колякин, кажется, еле удержался, чтобы не перекреститься. — А этих, конечно, забирайте. Баба с возу, кобыле легче… Ещё раз спасибо, от всего сердца! — И велел часовому: — Воин, сдай задержанных. Всё, свободен.

— Ну, счастливо оставаться, — улыбнулась Варенцова, посмотрела на часы и неспешной походкой подошла к освобождённым. — Добрый день, дамы и господа. Я полковник секретной службы Оксана Варенцова. Приношу вам искренние извинения. Произошла досадная случайность, но инцидент уже исчерпан. Садитесь, пожалуйста в вашу машину и следуйте за джипом «Хаммер», в нем находится руководство поискового отряда «Ночной таран». Благодарю вас за понимание и терпение…

Эту речь Оксана произнесла на хорошем немецком. А пока говорила, смотрела и анализировала. Что доктор Эльза Киндерманн, что её технический секретарь Отто полностью соответствовали своим фотографиям в ноутбуке Максима Максимыча. Раздобревшая Снежная Королева и при ней слегка закабаневший Зигфрид. Породистые нордические рожи, цепкие, оценивающие взгляды — в общем, ничего особенно интересного. Если не считать того, что у «Зигфрида» под левым глазом наливался внушительный синяк. А вот кто впечатлял, так это охранник-шофёр. Юркий, подвижный, плешиво-плюгавый, чем-то смахивающий на хорька, готового забраться в курятник. Нос перебит, в пасти сплошные фиксы, пальцы в синих разводах наколок. Один в один как у фраермановского Никанора…

— Чихать я хотел на ваши извинения, — с ходу нагрубил даме «Зигфрид», сплюнул и принялся массировать фингал. — Цум тойфель! Как был бардак в России, так и остался. Эти русские швайн курят мои сигары! Мы будем жаловаться нашему консулу!

— Да да, и немедленно, — живо подхватила «королева», бритвенно сощурила глаз и как-то очень нехорошо двинулась к Варенцовой. — А вас, красотка из секретной службы, я сейчас…

Оксана услышала, как в «Хаммере» страшно и яростно, в точности как давеча под дверью ванной, закричал Тихон. На его крик отозвалось нечто вроде далёкого грома, это зарычал могучий Шерхан. В чём именно заключалась опасность, которой была заряжена белокурая немка, Варенцова не взялась бы сформулировать, но на всякий случай подобралась, готовясь к отпору… Однако тут фрау Киндерманн заметила серёжку, презентованную Марьяной, и точно налетела на стену. Резко округлила глаза и напрочь забыла все свои намерения, связанные с Оксаной.

— О, катцендрейк, о, кошачье дерьмо! Ладно, поехали.

Вот только сразу стартовать не получилось. Стоило шофёру приоткрыть дверцу «БМВ», как наружу пулей вылетел овчар. Едва отбежав на два шага, пёс присел в характерной позе, отставив приподнятый хвост… Видимо, животное слишком разволновалось, пока рвалось на помощь хозяевам из закрытой машины. Из кобеля лилось нескончаемо и полужидко, причём, как скоро выяснилось, процесс начался ещё внутри «БМВ». Водитель, ругаясь на чём свет стоит, полез наводить марафет…

— Чтоб я сдох, — заворожённо глядя на овчара, проговорил Коля Борода — Это ж дауфман![115] Я о них только в книжках читал…

Выражение его лица можно было приблизительно описать как «инфернальное восхищение». Человек сподобился лицезреть нечто отвратительное и ужасное, но и в своём роде совершенное.

— Звучит как диагноз, — задумчиво проговорил Фраерман.

Коле послышалась в словах шефа насмешка, и он торопливо принялся рассказывать, как накануне Второй мировой немецкие военные кинологи, работавшие в Висбадене, по прямому приказу из рейхсканцелярии озадачились выведением особо свирепой породы. И вывели, взяв за основу немецких овчарок. И назвали по своему начальнику Дауфману. И передали эсэсовцам. И те были в жутком восторге от того, с каким рвением дауфманы грызли несчастных зэков Освенцима, Майданека и Дахау. Потом на Нюрнбергском процессе им это припомнили, но было уже поздно. Дауфманы вовсю использовались как производители, активно передавая родительской породе свою отравленную генетику…

— Ну вот вы мне скажите, на кого он похож? На кого, а? — тыча пальцем за окошко, где неиссякаемо трудился кобель, вопрошал Борода.

— На гиену, — первой отозвалась Варенцова.

В машине воцарилось ошарашенное молчание. Действительно, пёс, необычайно крупный и мощный для немца, имел могучую переднюю часть при очень скошенном крупе. Теперь, после Оксаниных слов, стало заметно, что его пропорции несколько отличались от обычных овчарочьих. Широкие челюсти, предназначенные смыкаться в чудовищной хватке. Необъятная шея, туго набитая мышцами, чтобы эти самые челюсти имели силу дробить буйволиные кости. Кругловатые уши вместо привычных остроконечных «локаторов»… И пускай наука твердит о физической невозможности скрещивания гиены с собакой, как знать, чем в действительности занимались перед войной немецкие биологи? Если уж фашистские учёные вперёд всех построили дальнобойные ракеты и реактивные истребители и вплотную подобрались к атомной бомбе…

 — Жуть, — снова за всех высказалась Оксана. — Интересно, у него все прививки сделаны? Не дай Бог, укусит кого…

— Укусит — я его сам в болоте утоплю, — мрачно пообещал Борода. — И прививками интересоваться не буду.

— Надеюсь, до смертоубийств не дойдёт, — сказал Фраерман. — Оксана Викторовна, вы не возражаете, если ваш котик ещё тут у меня посидит?

Странно, но Тихон, извлечённый из рюкзачка, кусать его и не думал. Наоборот, он уютно расположился у Матвея Иосифовича на коленях и знай себе умывался, наверное, намывал деньги. Пальцы вора, украшенные изумрудами и сапфирами, почёсывали ему то грудку, то горлышко. Кот не возражал — они оба были одной крови. Оба быстрые, хищные, опасные — и каждый любил гулять сам по себе.

— Да на здоровье, — кивнула Варенцова и откинулась на спинку кресла. Ей снова захотелось спать.

Уже сквозь дрёму она ощутила, как машины наконец тронулись. Головным степенно двигался «Хаммер», «БМВ», кое-как отчищенный от собачьей оплошности, ехал позади. На фоне брутального «янки-танка» он выглядел гламурным до отвращения.

Довольно скоро Фраерман негромко сказал:

— Вот здесь, Никанор, стопори, есть у меня к фашистам разговор.

— Какие с ними могут быть разговоры, они же конкретно запомоенные, — надавил на тормоз водитель. Фраерман сделал вывод, что парень не помнил ни о встрече с кузнецом, ни о его просьбе, ни о странной своей летаргии. — Я же говорю, педерасты, ни хрена дистанции не держат!

Оксана открыла глаза и посмотрела в окошко. За пыльными кустами начинался подболоченный, довольно гиблого вида осинник. Ничего подобного в её сновидческом путешествии в «истинную Пещёрку» не фигурировало. Значит, это была совсем другая дорога.

Фраерман вернул ей кота, и Тихон, оказавшись на родных коленях, немедленно боднул хозяйку головой в подбородок. То ли извинялся за временную «измену» (ой, вряд ли), то ли требовал ласки…

Матвей же Иосифович спрыгнул на щебень и не спеша зашагал к немецкой машине.

— День добрый, — улыбнулся он гостям. — Я командир отряда Фраерман. Рад приветствовать вас на русской земле.

От него не укрылось, как отреагировали на его фамилию специалисты по эсэсовским костям. Видно, не только кобель у них вёл свой род из Освенцима.

— Герр Фраерман, — ответили они хором, пряча антисемитские огни, вспыхнувшие в нордических взглядах. — Очень, очень, очень приятно.

— Итак, вы, стало быть, будете уважаемая фрау Киндерманн? — ещё вежливей улыбнулся Матвей Иосифович. Краем глаза он следил за оставшейся в машине овчаркой, но дауфман и не думал бросаться на подошедшего к хозяевам постороннего человека. — Мне велено вам кое-что передать, — продолжал Фраерман. — Вначале на словах… — И, отбросив ненужную дипломатию, он с прямотой поручика Ржевского выдал всё от и до, как просили. И про суку, и про двенадцатый год, и про то, что лучше не рыпаться, а то хвост прищемят, завяжут, а потом выдерут к чертям собачьим с корнем…

После чего извлёк из-за спины сюрприз.

И вот тут немцы, сперва потерявшие дар речи от возмущения, скисли бесповоротно. Разом опустили глаза, молча покивали головами и с каким-то жутким благоговением приняли диковинную железяку. Матвей Иосифович вообще-то наполовину ждал, что её с немецкими матюгами закинут в кусты, однако новых для себя выражений послушать ему не довелось. Отто зачем-то повесил железяку на пояс, отчего брюки начали неудержимо съезжать, но, по-видимому, иначе было нельзя. Руки у «Зигфрида» зримо дрожали…

— Ну вот и ладно, дело сделано, — сказал Фраерман и пошёл обратно к «Хаммеру». — Трогай, Никанор.

«Интересно всё же, почему Максим Максимович был так откровенен со мной? — думала между тем Варенцова. — Всё рассказал, всех показал на экране своего ноутбука… И Панафидина, и Мирзоева, и братцев-ниггеров, и арийскую чету. Зачем? Показать, насколько крут? Проследить мою реакцию? А может, просто полагал, что я уже не воспользуюсь полученной информацией? Просто не успею? Хм. Уж не он ли, гад востроносый, мурру на меня натравил?.. Надо будет на досуге прикинуть хрен к носу…»

В это время в небе над крышами машин сперва заворчало, а после и загремело. Опять собиралась гроза. И опять — стремительно, из ниоткуда, прямо на глазах. Только что было ясно, и вдруг сгрудились тучи, небо от края до края прорезали сполохи зарниц. И тут же пошёл дождь. Нет, не так! Он извергся, ударил Ниагарой, то, что по-английски называется «вилами рукоятками вверх». По крыше и лобовому стеклу ударили струи, наводившие на мысли о пределах прочности автомобиля. По счастью, «Хаммер» оказался отменно крепким, и единственное, чего добилась стихия, это разбудила Тихона.

Кот равнодушно глянул на сверкание молний, смачно зевнул и требовательно подал голос:

— Мя-а-а-са!

Первая реакция Оксаны была — ах ты гад, ещё внеочередную кормёжку тебе? Да в кожаном интерьере, на который крошку обронишь, потом век не расплатишься?..

Однако не дремала и совесть, так что перед умственным взором тотчас пронеслись все Тишкины геройства — и битва с муррой, и недавняя попытка защитить её от зловещих поползновений фашистки.

Оксана пошарила в рюкзачке, вытащила баночку, подцепила кольцо, с чмоканьем открыла. И принялась кормить боевого товарища по-походному, с руки, чтобы действительно не намусорил в богатом салоне. Рыжее пушистое рыльце тыкалось ей в ладонь, даруя Варенцовой одно из приятнейших ощущений, отмеренных нам в этой жизни. Кто не кормил вот так любимого кота, тому не понять. Оксана поймала себя на том, что улыбается. В мире определенно не всё было так плохо…

Сзади, в багажном отсеке, коротко вздохнул Шерхан. Оксана рассиропилась окончательно, вытащила вторую баночку и протянула Наливайко.

— Может, дадите от нас своему малышу? Он у вас кошачий корм ест?

— Ещё как, — улыбнулся профессор. Вытряхнул «Ваську» на ладонь и протянул азиату: — На вот тебе от Тихона. На брудершафт.

Джип тем временем проплыл по оврагу, легко форсировал косогор и, рассекая плотную водяную завесу, с рыком выкатился на берег Чёрной речки. С этого места можно было разглядеть Глуховку. Странное дело, но там грозы не было. Над деревней висело нечто вроде «глаза бури». По периметру деревни полыхали молнии, а на единственной поросшей лебедой улочке светило солнце, чирикали воробьи и, наверное, гудели в поисках нектара пчёлы…

— Ну дела, — удивился Фраерман и покосился на Никанора. — Ну что там немцы, не отстали? Едут ещё?

— А куда им деться из нашей-то колеи? — усмехнулся тот. — Вон тянутся малой скоростью. Как есть фашисты — слепят дальним.

— Это они, Никанор, со страху, — ответил Фраерман. — Терпи, казак, уже, считай, приехали. К праздничному обеду в честь дорогих гостей…

— В гробу я видел этих гостей, — буркнул Никанор. — В белых тапках. Дед мой, Савелий Петрович, был «автоматчиком»,[116] прошёл всю войну. Где-то под Берлином лежит… Мне с этими пидорами за один стол в падлу садиться. Вот.

В это время оказалось, что «око бури» захватывало кусочек берега, противоположного глуховскому. «Хаммер» внезапно выкатился из дождя, попав на совершенно сухой кусочек дороги.

Фраерман даже не особенно удивился, заметив стоявшую возле дороги ничуть не вымокшую старуху.

— Здорово, Ерофеевна! — громко окликнул Матвей Иосифович, высунувшись в окно. — К мостику подвезти?

— А ты, смотрю, встретил своих гостей забугорных… — одобрила Ерофеевна, изобразила неглубокий скрипучий поклон — и вдруг заулыбалась, обрадовалась: увидела Варенцову. — Здравствуй, девонька, здравствуй, желанная! — Дотянулась в окошко, ласково тронула иссохшим пальцем за плечо. — Как живешь-можешь-то? Никто не забижает?

Оксане вдруг показалось, что это её собственная бабушка вернулась из невозвратного далека и разговаривает с нею душевно, как некогда в детстве.

— Здравствуйте, бабуленька, — обрадовалась она. — За заботу спасибо. А обижать — нет, никто не обижает…

— Ну вот и ладно, желанная, вот и ладно, — закивала Ерофеевна. Потом заглянула Варенцовой в глаза, — Я вот тебе боты-чоботы принесла. Хорошие боты-чоботы, проверенные, на строчёной стельке. У нас тут от хляби-сырости деться некуда, болота кругом…

— Доннерветтер! — донеслось со стороны «БМВ». Похоже, Отто был недоволен задержкой. — Цум тойфель! Катцендрейк!

— О, швайн, руссиш швайн… — вполголоса поддержала соратника доктор Киндерманн, однако свою мысль до конца выразить не успела.

С другой стороны «Хаммера» из ольховых кустов вышел кузнец.

— Ну, спасибо, сосед, уважил, удружил, — с чувством поблагодарил бородач Фраермана. Мельком глянул на Отто, державшегося за пояс штанов, хмыкнул, кивнул, повернулся идти и… напоролся на разгневанную Ерофеевну.

— Ты! Ты чего припёрся сюда? — странно и очень нехорошо улыбнулась она. — Почто Черту переступил? Мне что, Ниловну кликнуть и сделать как тогда?

Говорила она ласково, тихо, с какой-то жуткой доброжелательностью, но на всех, кто слышат, напала какая-то безотчётная тревога.

— Не надо Ниловну, не надо, — побледнел кузнец. — Каюсь, промашка случилась, виноват, больше не повторится…

— А знаешь, почему я терплю тебя, сосед? — снова улыбнулась Ерофеевна, причём ещё более страшно. — Не знаешь, так я тебе скажу. Тебя убрать, так на твоё место другая харя сразу объявится, ещё более, чем твоя, на жопу похожая… Ну всё, антихрист, изыди, утомил!

Кузнеца точно ветром сдуло. Старуха же, сразу подобрев, повернулась к Оксане.

— Вишь, боится, уважает, — сказала она — Помнит, как мы с Ниловной-то ему тогда бородёнку ополовинили, точно Давидка-иудей неугодным.[117] Тот ведь чуть что — кого под пилы, кого под молотилы, чтоб неповадно было по пустякам баловать… Только здесь у нас свои Палестины, да и мы, чай, не Давидки. Чтобы кого под молотилы, да ни в жисть… — Старуха осуждающе покачала головой и вынула руку из-за спины. — Вот, девонька, котомочка тебе, а в ней те самые боты-чоботы, проверенные, на стельке строчёной… Носи, желанная, на здоровье.

Объёмистая грязная котомка здорово напоминала солдатский сидор, вытащенный из какого-нибудь местного раскопа. А верёвка, коей была завязана горловина, сразу вызывала мысли о виселице.

— Спасибо, — не погнушалась подарочком Оксана, положила под ноги. — Здоровья нам, бабушка.

Старуха кивнула ей с явным одобрением и переключилась на Фраермана.

— Ты, кормилец, зайди уж погодя, кашку-то забери. Хорошая кашка, томлёная, с нутряным салом. Для тебя сварена, уважь старуху, не забудь…

— Да чтоб мне сдохнуть, Ерофеевна, — с чувством отозвался Фраерман. — Век воли…

Люди ненаблюдательные и тупые воровских корон, как правило, не удостаиваются. Матвей Иосифович был к тому же человеком реальным и практичным, а потому даже в мыслях не держал отказаться. Магия там или не магия, а с Ерофеевной, видит Бог, лучше жить дружно. Да и вообще — не обижать же старуху…

К самому лагерю автомобильного подъезда не было, машины пришлось оставить на маленьком сухом пятачке, которым кончалась дорога. Оттуда предстояло пройти ещё метров сто по каменистой гриве и опять-таки через мостик на другой берег безымянной речушки, впадавшей в Чёрную.

Ответственный представитель фрау Эльза взяла на поводок овчара, технический секретарь Отто не отрывал рук от штанов, так что все баулы тащил водитель-хорёк. Естественно, он сразу отстал.

— Эх ты, Кемска волость… — пожалели его Коля и Наливайко и взяли по чемодану.

Пока шли, к Варенцовой этак бочком пристроилась фрау Эльза.

— Милочка, — мурлыкнула она практически без акцента, — вы не хотели бы немного заработать? Мне хочется увезти домой несколько сувениров из новой России на память о наших сегодняшних приключениях. Не продадите ли мне эту серёжку, эти боттен, мешок или верёвку?

— Не продаётся, — мотнула головой Оксана, а Тихон завозился и зашипел в рюкзачке.

— Мне хотелось бы загладить нашу маленькую размолвку, — продолжала дородная немка. — Мои возможности позволяют сделать мои извинения очень весомыми. Называйте вашу цену, прошу вас, не стесняйтесь.

— Да я не стесняюсь, — косясь на дауфмана, нюхавшего траву, буркнула Оксана. Некоторая неловкость мешалась со смутным ощущением подвоха.

— Сколько вы хотите нулей? — совсем тихо спросила фрау Эльза. — Шесть, семь, восемь, десять? Ещё раз повторяю, мои возможности это вполне позволяют. В каком банке открыть вам счета? В Париже, в Швейцарии, в Нидерландах, в Нью-Йорке, в Монако, в Афинах, в Каире, в Катманду?.. Можете не отвечать сразу, милая, но прошу вас, подумайте.

Оксана вскинула глаза… Зрачки немки расширились, подбородок окаменел, породистое лицо побледнело, на ухоженной коже багрово-кровавой полосой выделялся шрам… Такие вот Снежные Королевы с повадками еврейских менял. Аура опасности, исходившей от фрау Эльзы, стала физически ощутимой.

«О Господи, опять, — мысленно застонала Варенцова. — Да отвяжись ты, стерва! Рассыпься! Сгори синим огнём!..»

Какие, к хренам, банки в Цюрихе, счета в Монако?.. Она хотела видеть Краева, держать его за руку, говорить с ним на земные, до оторопи реальные темы… а её бессовестно отвлекали.

Тихон справился с молнией рюкзачка и высунулся наружу.

— Пш-ш-ш-ш-ёл, — гремучей змеёй зашипел он то ли на дауфмана, то ли на его хозяйку и выпростал одну лапу. — Кровь пущ-щ-щ-щу!

Кисточки у него на ушах встали дыбом, клыки жутко оскалились, в зеленых глазищах загорелись сатанинские огоньки. Оксана торопливо спустила лямку с плеча и перехватила кота, пока не дошло до беды.

Доктор Киндерманн хотела ещё что-то сказать, возможно, она намеревалась перейти от уговоров к запугиванию… За неё всё решил её четвероногий питомец. Овчар явно не поверил в способность Оксаны действительно удержать страшилище, лезущее из рюкзачка. Потомок лагерных псов окончательно понял, что здесь ему не Освенцим и закусывать беспомощными заключёнными не получится,[118] того и гляди самому по морде дадут. Назад, к обжитому джипу, дорога была отрезана — там молча и грозно вышагивал чёрный, как туча, Шерхан. И дауфман, поджав хвост, рванул по тропе вперёд, утаскивая с собой хозяйку, вцепившуюся в поводок.

— Ты у меня ещё пожалеешь, — только и успела бросить фрау Эльза. — Стоять, Зигги! Фусс! Платц!!![119]

Так вот кто у них был Зигфридом.

— Как мне страшно, прямо вся дрожу, — хмыкнула Варенцова, ускорила шаг и двинулась по мостику через ручей. Щелястому, узкому и древнему. Единственному ещё не сожжённому…


 Монако, 1909. День третий

— Да, князь, у вас тут чистый парадиз. — Кейс посмотрела на море роз, источающих чудное благоухание, блаженный вздох приподнял высокую, изысканной формы грудь, и мисс Хелли неожиданно тонко улыбнулась. — А мы с вами в этих эдемских кущах, словно Адам с Евой. Где же яблоня?..

Блистательная, в белоснежном платье, она была похожа не на Еву — на ангела в огненно-золотом ореоле волос.

— И змея тоже не видно, — в тон ей улыбнулся князь и молодцевато подал руку. — Прошу! Одними разговорами сыт не будешь.

Они, наверное, уже с час гуляли по парку, зелёной стеной обступавшему княжеский дворец. Весело звенели фонтаны, деревья шелестели листвой, бесчисленные розарии, клумбы и цветники превращали воздух в нектар. И впрямь — как в раю!

— Видит Бог, Ваше Высочество, наше с вами знакомство дурно отразится на моей талии. — Кейс взяла князя под руку. — Моллюски прошлый раз были столь же великолепны, сколь и бессчётны. Что грозит моей фигуре сегодня?

Прошлый раз был не далее как вчера. Князь лично готовил моллюсков, готовил по-старомонегасски — в морской воде, прямо в раковинах.

— Наш монегасский рацион за семь столетий ещё никому не повредил, —  усмехнулся князь. — Мы, слава Богу, не какие-нибудь там французы с их лягушачьими лапками, излишествами и пьянством. Простая и здоровая пища, причём в меру, вот наш девиз! Есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть, вот наше кредо. На том стоим вот уже семь веков!

Они миновали фонтан, обогнули клумбу, и узкая тенистая аллейка привела их к порогу беседки. Вокруг густо стояли подстриженные кусты, за ними чуть в стороне дымила печкой кухня. Место было очень уютное, укромное, хорошо спрятанное от посторонних глаз.

— Прошу! — кивнул князь, приосанился и повёл свою спутницу внутрь, к накрытому на две персоны столу.

Там всё было просто и без излишеств. Конечно, никаких лягушачьих лапок. А главное — никаких дворецких, прислуги, лишних глаз. Можно говорить о чём хочешь, как хочешь — и плевать на утомительный этикет.

— Так… — Князь достал шампанское из серебряного ведёрка со льдом, опытной рукой снял мюзле и мастерски, так, что не раздалось ни звука, открыл. — Кейс, ваш бокал! — Налил, поднял свой и провозгласил тост: — За самую привлекательную и обаятельную из женщин, которых я встречал! За вас, милая моя!

Он ничуть не кривил душой, ибо его восторженное поклонение лишь крепло день ото дня. Мисс Кейс Хелли была красива, умна, не нуждалась — это сразу чувствовалось — в деньгах, а главное, держалась как настоящая королева. За неполную неделю знакомства они побывали в Океанариуме, осматривали Ботанический сад, катались на «ЛасточкеМисс».[120] Хелли была спутницей, о которой наследник рода Гримальди мог только мечтать.

— Благодарю вас, князь, — кивнула она и благодарно улыбнулась со влажным блеском в глазах. — Мне особенно приятно, что этот тост подняли вы…

Закуски были простенькими по-деревенски (фаршированные яйца, заливное в формочках, овощи под соусом, курица с орехами…), ничего особенного. Всё как бы подчёркивало, что за этим столом главным была беседа. С Кейс можно было поистине говорить о чём угодно, и князь отводил душу. Он рассказывал ей о кишечных паразитах у своих питомцев в океанариуме, о препарировании земноводных, и она не морщила носик. Он что-то объяснял об остойчивости судов, о «Ласточке»,[121] о рельефах морского дна — и она не отворачивалась со скучающим видом, более того, выказывала осведомлённость, рассуждала о кораблях греков и финикийцев.

— Князь, да вы не только воин, вы ещё и настоящий учёный муж! — говорила она.

Наконец с закусками и разговорами было покончено, да и бутылочка шампанского опустела.

— Думаю, самое время для горячего, — сделал вывод князь и нажал электрическую кнопку, связанную с кухней. — Будет натуральный бифштекс с жареным картофелем, наше любимое монегасское кушанье.

— Ах, князь, вы так цените свою историю, так любите свой народ. — Кейс дружески похлопала князя по руке… и вдруг как-то сразу поскучнела и смолкла, непроизвольно сжав кулаки. В беседку вошла служанка, нёсшая большой поднос.

Это была крупная блондинка, немка или датчанка, в белом фартуке и опрятном чепце. Самое странное, что при виде Кейс она тоже насупилась, сдвинула светлые брови, на скулах выкатились желваки. Она собрала грязную посуду и, не поднимая глаз, убралась.

Сейчас же в беседке появился шеф-повар, лично доставивший накрытое серебряными крышками жаркое. На крышках сверкали чеканкой княжеские гербы. На столе возник салат и густая подливка с укропом и сельдереем, а также бутылочка благородного красного. Шеф наполнил бокалы, пожелал приятного аппетита и торжественно удалился. Князь смотрел ему в спину с нескрываемым благоговением.

— Если позволительно уподобить еду музыке, это, вне сомнения, Вивальди, — сказал он с предвкушающим вздохом.

Видимо, толстенный, неописуемо нежный бифштекс в самом деле составлял его любимое лакомство. Князь взялся за вилку и нож и даже не заметил, что сотрапезнице стало совершенно не до еды. И не помогло даже выдержанное, действительно благородное вино.

— Полагаю, вегетарианцы во многом правы, но всё-таки на свете нет ничего вкуснее куска говядины, зажаренного по нашему монегасскому рецепту… — Окончательно отрешившись от этикета, князь корочкой хлеба собрал застывший в тарелке соус, трепетно прожевал… и неожиданно поморщился, словно хватил лишку, — увидел на пороге своего личного секретаря. — О, чёрт, — непроизвольно вырвалось у него, — как же я мог забыть! Дорогая, тысячу извинений, мне нужно срочно сделать звонок… этим, — он показал куда-то наверх, — лягушатникам.[122] Не скучайте, я буквально на десять минут.

Промокнул салфеткой усы, кивнул ей, как другу, который, конечно же, всё поймёт и простит, и исчез, сопровождаемый секретарём.

Кейс осталась в беседке одна…

Почти сразу за ветками мелькнул белый чепец, послышались тяжеловатые шаги, и появилась давешняя служанка. Правда, с первого взгляда узнать её было трудно. Глаза тевтонки метали молнии, лицо побледнело от ярости, перекошенный рот, казалось, так и распирали ругательства.

— Ты что здесь делаешь, сука? — осведомилась она с порога, и её глаза превратились в щёлки, напоминавшие о лезвии опасной бритвы. — Ты что здесь забыла, тварь?

По всему чувствовалось — они с Кейс были отлично знакомы.

— То же, что и вы, любезная Гретхен. То же самое, — мурлыкнула гостья князя, кивнула и пригубила бокал. — Отличное вино… Я вам оставлю по старой дружбе, хотите? Допьёте потом… у себя на кухне.

— Не заговаривай мне зубы, дешёвка, — рассвирепела Гретхен. — Ты знаешь, что это принадлежит мне! И принадлежало всегда! Если бы не этот проклятый Цезарь…

— Зря вы так, Гретхен, о Юлии. Редкого обаяния был мужчинка. Даром что наполовину…[123] — Кейс, толком не отпив, поставила бокал. — А потом, вам не кажется, что мы делим шкуру неубитого медведя? Никто ведь ничего ещё не нашёл. Да и найдут ли?

Только блеск в глазах да раздувшиеся ноздри говорили о том, чего стоила ей это внешняя невозмутимость.

— Не каркай, стерва, не каркай, — по-змеиному зашипела служанка. — Всё своё я возьму! Возьму сполна! И никто не посмеет помешать мне. Слышала, дешёвка? Не посмеет!

С этими словами она притопнула — вроде не сильно, но так, что содрогнулась беседка, и властно повела рукой, причём из её горла вырвался рычащий, рокочущий звук. Сейчас же, словно под действием магнита, вилки и ножи на столе пришли в движение. Тонко завибрировали и подняли острия, направляемые строго в одну точку — в левый глаз Кейс. Чем-то они напоминали металлических гадов, вставших на хвосты и собирающихся укусить.

А ещё говорят, что серебро не подвержено магнетизму…

Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения Кейс.

— Тварь. — Она начертала рукой в воздухе некий знак, и вилки с ножами вновь стали ручными, зато массивная ёмкость с пикантной подливой, наоборот, словно взбесилась. Миг — и фарфоровый болид влепился Гретхен в живот. Тевтонка со стоном согнулась, красный соус залил белый фартук, потом скатерть и наконец стёк на пол, а соусница с грохотом разлетелась на куски. — Я тебе покажу дешёвку, тварь!

Пинок в зад вышвырнул Гретхен из беседки, женщина поскользнулась, кое-как встала и ретировалась в кусты. Словно белый флаг капитуляции, мелькнул за ветками её чепец…

Спустя едва ли минуту в беседку вернулся князь, мрачный и рассерженный после разговора с французами. Его взору предстали мерзкие пятна соуса на одежде бедной Кейс. Они покатались ему зловещими отметинами крови на белоснежно-непорочных ангельских крыльях.

— Господи, моя дорогая, что случилось? — застыл на пороге князь. — Ты цела? Ты не ранена?..

А сам подумал: похоже, романтическое окончание вечера, любовный эндшпиль отменяется. Господи, да что же это за день сегодня такой? Одни неудачи…

— Ваше Высочество, ваша благородная доброта оказалась простёрта над людьми низкими и недостойными, — не поднимая глаз, ответила Кейс, и он с ужасом увидел слёзы у неё на ресницах. — Кто бы мог подумать, какие злобные исключения встречаются среди добропорядочных немок… Вы не распорядитесь, чтобы мне заказали такси?

Итак, худшие опасения князя подтвердились. Никакого романтического финала!

— Сейчас же велю управляющему уволить бесстыдницу, — рассвирепел он. — И впредь никого не брать без должных рекомендаций! Хотя обстоятельства порой бывают сильнее нас… — Он поймал удивлённый взгляд Кейс, вздохнул, угрюмо пожал плечами и объяснил: — Во всём виновата трагическая случайность… Прежняя служанка Сара вчера вечером упала с обрыва. Старая добрая Сара… Пришлось экстренно брать немку… — Он снова посмотрел на лужу соуса на полу. — Сейчас, дорогая, вам подадут авто. А счёт за платье пришлите мне. За всё будет заплачено сполна.

Через несколько минут Кейс села в лимузин и уехала в отель «Де Пари».

Там она заперлась в номере, вытащила верную наваху[124] и принялась править её на ремне…


Варенцова. Вот такой праздник

— Ну?.. — Песцов смотрел на Бьянку форменным зверем, — Как?

— Кверху каком. — Бьянка подошла, коротко вздохнула, села на скамеечку, устроенную возле палатки. — Не берётся наш африканский колдун, шугается, как чёрт от ладана. Чего я только ни предлагала ему… разве что кроме неба Италии… Нет и нет. Не хочет. — Бьянка немного подумала. — А скорее всего, просто не может. Говорит, не проси, не возьмусь ни за какие коврижки. Случай-де исключительный. Не в его компетенции.

Они сидели у своей палатки, под замшелой елью, раскинувшей ветки шатром. Гроза отгремела и укатилась за горизонт, а вот душевные тучи разогнать было некому. Краев как вернулся тогда из Глуховки, так пластом и лежал, даже не открывая глаз, а Мгиви ни в какую не брался помочь ему. По его словам, медицина была здесь бессильна, а оглядки на тонкий план — смехотворны. Потомок великих шаманов предлагал уповать на волю случая и на вмешательство высших сил. Что ж это делается-то, братцы?..

— Так, — вконец помрачнел Песцов, подумал, хмуро посмотрел на часы. — Ну и что теперь?

Стрелки показывали начало пятого. Теоретически пора переться на праздничный обед. По поводу прибытия зарубежных гостей, чтоб они все попухли. Какой, к чёрту, обед, когда кусок в горло не полезет? И солнце это ещё, светит прямо в глаза, слезиться их заставляет…

— Не знаю, Сёма, не знаю, — опустила голову Бьянка. — Ну не знаю я. Прости, если можешь.

Вздохнула тяжело и очень искренне — так сыграть не смогла бы даже она.

— Да что извиняться-то… — Песцов кашлянул и волевым порядком повернул тему разговора. — Ну а Оксана эта из автобуса тебе как? И чего ей здесь?

Уж чего-чего он только ни повидал, но солярочная духота салона и красивая женщина, дерущаяся, как Ван Дамм, только не в кино, а взаправду, — такое быстро не позабудешь.

— Я же говорю, дурак ты, Сёма, — неожиданно вспылила Бьянка. — И не по арканам — по жизни! Чего, чего… Амур у них с Краевым, вот чего. До гроба причём. Два сапога пара… — И добавила, словно это должно было разом всё прояснить: — Она ведь полукровка.

Видимо, на физиономии Песцова отпечаталось полное недоумение, и Бьянка начала втолковывать, точно малому ребенку:

— Да не в пятом пункте тут дело. Она, чтобы ты знал, дама с природным бонусом, только нераскрытым. Раскроет — мало не покажется… — И в свою очередь перескочила совсем на другое: — Слушай, а может, ну его совсем, этот обед? Лучше я тушёнку из баночки холодную поем, только чтобы рожу Гретхен не видеть…

— Гретхен? — вяло удивился Песцов. — Она разве не Эльза?

Вообще-то ему было глубоко наплевать, Гретхен, Эльза, Магда или кто там ещё. Он думал о Краеве.

— Да у неё каких имён только не было, — отмахнулась Бьянка. — Суть в том, что стерва она ещё та. Пробу ставить негде… Ну так что, как насчет тушёнки-то? Можно, кстати, и разогреть…


— Что-то, Мгиви, не пойму я тебя. — Матвей Иосифович закурил, описал круг по просторной палатке и остановился против Мгиви — тот, развалившись в удобном складном кресле, изучал свежий «Плейбой». — Ну неужели, так-растак, действительно ничего сделать нельзя? А, экстрасенс в законе?

«Куда ни плюнь, в кудесника или оккультиста попадёшь, а как хорошего человека вылечить — дулю…»

— Ты, Мотя, действительно не догоняешь. — Мгиви тяжело вздохнул и с сожалением оторвал глаза от стройных бёдер «мисс февраль». — В натуре. У человека было три коррекции. Понимаешь ты, что это значит? — Он вскочил и тоже прошёлся, только в другую сторону. — Три раза была переиначена его Судьба. Три раза переписаны Страницы Жизни. Три раза перевязаны узлы на Нити Бытия… Что будет теперь с этим Олегом, знают только Там. — Мгиви ткнул пальцем в матерчатый потолок. — Может, всё будет хорошо, а может, хуже некуда. Мой дед, прежде чем стать Главным Колдуном, чуть не умер — потерял все зубы, ногти и волосы. Про память я уже и не говорю… Зато теперь — баобаб! Слон, буйвол, леопард… Плюнет на темечко, и уши отвалятся!

— И уши отвалятся? — Фраерман хмыкнул было, но сразу сделался серьёзен. — Три коррекции, говоришь?

В его устах это прозвучало как «три ходки».

— Знаешь, Мотя, — негр снова вздохнул, — у нас говорят так: если засохло бутылочное дерево, ищите женщину. Если макака упала с ветки, ищите двух женщин. Если мамба ужалила себя в хвост, ищите трёх женщин. Так что и здесь не без них…

— Да кстати, о бабах, — поднял палец Фраерман. — Ты гэбистку эту, Оксану, видел? Ну и как она тебе? Что скажешь?

«Всё зло от баб, — говорил его вид. — Только куда же без них?..»

— Ну, во-первых, она уже не в гэбэ. — Мгиви снова уселся в кресло, развернул журнал. — Во-вторых, все её матери были Главные Колдуньи. А в-третьих, в ухе у неё Оберег Хранителей. Так что я бы от неё держался подальше… — И он мечтательно щелкнул пальцем по нежной ляжке «мисс февраль». — Вот бы с кем… посидеть в одиночке…

Волоокая мисс была темнокожей.

— Значит, коррекции, хранители, обереги, колдуны… а Краев пусть загибается. — Фраерман с чувством выругался и глянул на будильник. — Ладно, проехали. Пошли жрать, а то дорогие гости с голоду помирают. Смокинг можешь не надевать…

— Мне эти твои фашисты… — оскалился Мгиви. — Их счастье, что они приехали к тебе. С ними не за одним столом сидеть, их резать надо. Строгать на куски!

Всё же иногда чувствовалось, что вырос он в джунглях.

— За что ты их так? — удивился Фраерман. — Они что тебе, в щи насрали? Так там каша будет. От Ерофеевны. С нутряным салом…

— Да при чём здесь каша? — возмутился негр. — Помнишь страшное заклятие, которое висело на мне двадцать лет? Так вот, чёртовы фашисты приехали забрать то, что принадлежит мне. Выстраданное, заслуженное, моё по праву. По праву знания, воли и крови!

Последние слова он произнёс с ненаигранным пафосом, гордо расправив грудь. Чудны дела Твои, Господи: в эти мгновения из внешней оболочки невзрачного Мгиви словно бы выглянуло совсем другое существо, исполненное величия и могущества.

— Ну как знаешь, — отчаявшись что-либо понять, отмахнулся Фраерман. Взял рацию и вызвал Кондрата Приблуду. — Третий, это первый, доложи по фрицам… Что, уже рассаживаются? Ладно, сейчас буду. А ты подгони-ка баландера ко мне… все по классу А… Ландорики,[125] балагас,[126] чайковского пусть замутят… Нет, каши не надо. И бухалова тоже. У нас и без него весело…

Прозвучало это с нескрываемой горечью. Мгиви не ответил. Он всё ещё стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, сквозь стену палатки. Матвею Иосифовичу оставалось только догадываться, что он там видел…


В палатке Краева было тихо, точно в покойницкой. В общем-то, хозяин дома больше всего именно покойника и напоминал. Тихон свернулся у его шеи, Варенцова, сидя на скамеечке, пыталась и не могла проглотить застрявший в горле липкий комок.

«Вот так. А ведь думала, что еду на праздник…»

Это она поначалу старалась что-то делать, кричала то о «Скорой помощи» и врачах, то о Николае Ильиче и Марьяне… а потом не то чтобы успокоилась — унялась. Краев лежал исхудалый и страшный, с лысым шишковатым черепом, сухими пергаментными губами и… этими оттопыренными ушами…

Варенцова всхлипнула и не удержалась, заревела. Судорожно, беззвучно, взахлёб… «Нет, нет, нет, всё будет хорошо! — Вытерев глаза, она всё-таки проглотила удушливый ком и что было сил стиснула кулаки. — Он справится, справится, справится…»

Как она жалела сейчас, что не умеет молиться. И одновременно — о том, что могло случиться и не случилось с нею однажды ясным июньским вечером, верно, лет тридцать пять назад…

— Пойдём-ка, девонька, я тебе фокус-покус покажу, — сказала после ужина бабуля. — Пойдём, милая, пойдём, будет интересней, чем в цирке.

Говоря так, она сняла со стены дедовскую берданку, зарядила и повесила на плечо.

— Интересней, чем в цирке? — удивилась Окся. В цирке она никогда ещё не бывала и знала только понаслышке, что это нечто волшебное, сказочное, интереснее не бывает. — Ой, бабуленька миленькая, пошли скорей!

Их дом стоял на самом краю деревни, на отшибе, узкая скрипучая калитка в изгороди выводила прямо в лес.

— Ну всё, хорош, пришли. — Бабушка сняла с головы платок, ловко повязала на стволе берёзки и, крепко взяв Оксю за руку, отвела в сторонку. — Давай, девонька, учись стрелять. Не бойся, не жмурь глаза. Целься прямо в платок!

Показала, как правильно брать ружьё, взвела курки и приказала неожиданно твёрдо и громко:

— Стреляй!

Бах!..

Окся выстрелила, приклад больно ударил её в плечо, деревце вздрогнуло, платок разлетелся рваными лоскутками.

— Представление начинается! — голосом ярмарочного зазывалы воскликнула бабушка. Собрала клочья платка и, напустив на себя непонятный, загадочный и таинственный вид, убрала в карман. Потом трижды прошептала: — Фокус-покус…

Поводила над карманам руками — и с улыбкой вытащила совершенно целый платок. Один в один как тот, расстрелянный на берёзе.

— Ой, бабуля, — взвизгнула Окся и даже забыла про боль в ушибленном плече. — Фокус-покус! Фокус-покус! Фокус-покус! Ура, ура!

Она так и дрожала от невольного испуга и возбуждения. Небось не каждый день случается видеть настоящие фокусы-покусы.

— Ну, выстрелить ты, похоже, сумеешь, — снова улыбнулась бабуля, перезарядила ружьё и повела Оксю к баньке, находившейся неподалеку. — Будет тебе сейчас, девонька, ещё один фокус-покус, может, самый главный во всей твоей жизни… Бери ружьё, заходи в предбанник и смотри в дальний угол. Как только появится что, сразу стреляй, поняла?

— Поняла, бабуль, поняла.

Окся взяла берданку, медленно вошла и, вся дрожа, прицелилась в угол. Она чувствовала себя как на арене цирка. Играет музыка, горят прожектора…

Неожиданно в углу замелькали золотые искорки, полыхнуло радужное разноцветье и появилась человеческая фигура. Перед Оксей стояла женщина неописуемой красоты. Вся как бы лучащаяся изнутри светом доброты, понимания и любви…

— Ой, красивая какая, — Окся опустила берданку, замерла, прошептала истово, с благоговением: — Я тебя тоже люблю…

И вздрогнула от резкого стука двери — в баню фурией влетела бабушка.

— Дура, ты почему не стреляла?

На лице старухи читался не гнев — куда хуже: глубокое и окончательное разочарование.

— Что? — в недоумении посмотрела на неё Окся. Хлопнула глазами и снова взглянула в угол. Там уже никого не было.

— Я говорю, не стреляла почему? — Бабушка забрала у неё ружьё, вздохнула прерывисто и тяжело. — Эх ты… дура.

— Бабуленька, ну как же в неё стрелять, — зашмыгала носом Окся. — Она такая красивая. И ещё такая добрая…

Губы у неё дрожали, на шее часто билась жилка, она была готова расплакаться. Ей было и перед бабушкой стыдно, и до слёз жалко добрую красавицу, в которую надо было стрелять. Нет бы показался в углу кто другой… гадкий и страшный… Уж ему она не спустила бы!

— Добрая! Красивая! Тьфу… — Бабушка безнадёжно плюнула, взяла Оксю за руку и повела домой. — И-и, да толку-то от неё… Намаешься ты с ней, ох, намаешься… А я ведь тебе дело в руки давала, дело. Только теперь всё, поезд ушёл…

Много позже Варенцова узнала, что для обретения «чёрного знания», которое, видимо, собиралась преподать ей бабушка, нужно было «насмерть убить Бога в себе», а Он каждому является по-разному. Ей вот, например, — в образе бесконечно прекрасной и доброй женщины. Уж верно, тому, кто сумел бы выстрелить в подобное существо, все бесовские науки оказались бы нипочём…

И сейчас, сидя рядом с почти бездыханным Олегом, Оксана жалела, что не продала тогда дьяволу душу. Уж он бы точно помог… За известную плату…

Но, как сказала бабуля, поезд ушёл. И билет на него взять не получится. Даже такой — в одну сторону.

А Краев тем временем, пребывая где-то невообразимо далеко, не думал ни о Боге, ни о чёрте, ни о реке времен.

Он играл.

Странная была это игра, ни на что не похожая. Этакий гибрид таврелей, сянцы, сеги и ледниковых шахмат.[127] Да ещё и трёхмерный, не ограниченный плоскостью доски, — фигуры двигались по ячейкам насквозь просвечивающего куба. В основном куб был бесцветен, но временами начинал пульсировать радужными цветами, и тогда приходилось ходить вслепую, по памяти, что, впрочем, особого значения не имело, ибо правила игры непредсказуемо изменялись.

Красный «адъютант ши»[128] превращался вдруг в белого слона, черный конь «ма»[129] - становился золотым «генералом»,[130] а всесильный «ферзеконь хельги» неожиданно оказывался пешкой. Поди-ка разберись без пол-литра!

И всё равно Краев не опускал рук, он играл и играл, причём ход от хода всё лучше. Может, потому, что даже не пробовал уповать на логику и расчёт. Его вела вера в удачу, помноженная на интуицию. Плевать, что правил, по сути, нет и играешь хрен знает с кем. Где наша не пропадала! Вперёд, только вперёд!..

Кстати сказать, партнёр Краеву попался не менее странный, нежели сама эта игра, — невидимый, молчаливый, двигающий фигуры без физической помощи рук. При этом он ещё и норовил заглянуть Краеву в душу, что-то почувствовать, понять…

«И чёрта ли ему там, — ощущая незримые щупальца, думал Олег. — Нет бы лучше сказал, какие ставки в игре…»

А дело между тем шло по нарастающей. Сражались фигуры, пульсировали цвета… Пока наконец в аквариуме куба не остались два короля.

Ничья!

Громкий, похожий на звук землетрясения голос так и возвестил:

— НИЧЬЯ!

 Он был настолько силён, что Краев вздрогнул, крепко закрыл глаза и куда-то полетел. Он проваливался вниз, стремительно вниз, быстрее скорости света…

А когда полёт закончился и он разлепил ресницы, то вздрогнул опять: увидел страшное. Ярко-зелёные глазищи, длинные острые клыки, розовую оскаленную пасть.

Когда прошёл мгновенный испуг, Краев обрадовался.

— Тихон, ты, — шепнул он. Всхлипнул и неожиданно пустил слезу. Скупую мужскую и до невозможности искреннюю…


— Оксана Викторовна, момент, — сказал за завтраком Фраерман и протянул увесистую жестянку. — Это Олегу. Из запасов тарабарского короля.

Увесистая жестянка была холодной, синюю с серебром крышку украшало изображение осетра.

— Спасибо, Матвей Иосифович, — поблагодарила Оксана и пожаловалась: — Только он не ест пока. Пьёт — и всё.

Порядки в лагере поисковиков её поначалу шокировали. Туда-сюда разгуливал беглый негр, парадом командовал коронованный вор, а в своём автобусном попутчике по имени Сергей она узнала террориста Песцова. Того самого, великого и ужасного, показанного по ящику и в профиль и в фас…

Оксана с изумлением обнаружила, как мало её всё это трогало.

Гораздо главнее было то, как относилась здешняя публика к выздоравливающему Краеву. Народ натурально благоговел! Ну там, Песцов с Фраерманом и Наливайко — дело ясное, кореша. Но что заставляет, например, фрау Киндерманн прогибаться чуть не до земли? Дружеские чувства?.. Европейский гуманизм?.. Ой, мама, не смешите. Но тогда что?..

«Ладно, разберёмся». Варенцова допила чай, вымыла миску с ложкой и пошла кормить Олега икрой. Всё, хватит загибаться, пора начинать жить!

У палатки её ждал сюрприз. Тихон приволок здоровенную гадюку, метра наверное, полтора. Не иначе гостинчик выздоравливающему принёс. Особо питательный и целебный. И как только допёр?

— Нет бы куропаток каких наловил, я бы их в сметане пожарила, — разворчалась Оксана, забирая у него рептилию, тяжёлую и толстую, как колбаса. — Тоже мне, охотник на мурр!

«Ну и что с ней прикажете делать? Сварить, изжарить, вырезать ремень? Раз уж загубили живность, так не в болото же её кидать…»

— Правильно мыслишь, желанная, в хозяйстве пригодится, — услышала она знакомый голос. Обернулась и увидела бомжа Никиту. Блаженный шествовал к палатке с самым радостным видом. Встал, щёлкнул каблуками, снял картуз, чинно, прямо по-кавалергардски, отдал полупоклон. — Ну, здорово, красавица. Как там болящий-то наш? Идёт на поправку?

Интересно, в Пажеский корпус бомжей брали? Или во времена Пажеского корпуса он не был бомжом?..

— Твоими молитвами, — благодарно улыбнулась Оксана. — Сам-то ты, Никита, как поживаешь?

Спросила больше для порядка. Блаженный выглядел бравым молодцом: прохоря надраены, галифе наглажены, ватник как влитой, взгляд хрустальный. Прямо хоть за благословением подходи.

— Живём, милая, хлеб жуём. — Никита весело кивнул и вытащил из-за пазухи свёрток. — А это вот Олегу твоему, вовнутрь принимать. Для поправки здоровья.

— Спасибо большое. — Оксана приняла, развернула и задохнулась. — Ох и ни фига же себе!

Она держала в руках исполинский корень женьшеня — длиной в полруки, диаметром сантиметров десять и весом, должно быть, добрых пол кило. А главное — отмеченный семью причудливыми листочками. Сказочное сокровище, созревавшее в земле не одну сотню лет…[131] Уж в этом-то она разбиралась. Подарок блаженного практически не имел цены.

— И вот ещё… — Блаженный подмигнул и вытащил из-за пазухи бутылку водки «Кристалл». —Его любимая. Корень настрогаешь, в водочку забросишь и пару дён дашь настояться. Замечательная штуковина, я тебе доложу… Сатрап этот китайский, как бишь его, — Никита задумался, вздохнул, почесал под картузом, — а-а, Цинь Хуан, он её вёдрами пил. Зато и стену построил, да и по женской части… хм…[132] В общем, шинкуй давай, не пожалеешь.

— Господи, Никита, — опомнилась Варенцова. — Это же… Это же стоит как половина Пещёрки! Или как вся!

На самом деле она не могла себе представить даже примерную сумму. Такие количества нулей укладывались в голове только у фрау Киндерманн.

— Бери, говорю, и шинкуй давай, — отмахнулся блаженный. — Нам для хорошего человека ничего не жалко. И потом, этого добра там, — он махнул рукой куда-то в сторону болот, — полным-полно, надо только места знать. Главное сейчас, чтобы Олег Петрович были живы-здоровы. И нас не забывали в доброте своей… Ну, милая, счастливо, пошёл я, дела…

Сделал ручкой, попятился в кусты и был таков. Растворился, как леший.

— Слышал, Тихон? Главное, чтобы Олег Петрович были живы-здоровы…

К Оксане постепенно возвращалось чувство юмора, она взглянула на себя как бы со стороны и чуть не расхохоталась: ну, хороша! В одной руке убиенная змеюка, в другой — бесценный женьшень. Ничего себе жизнь дезертирская?..

…А в следующий миг она во всей полноте ощутила себя полковником ФСБ, рука метнулась к несуществующему пээсэсу,[133] а в горле замер, едва не родившись, крик: «Лежать! Лицом на землю!»

Она увидела Федота Панафидина. Да, да, того самого гада Панафидина, который уже столько раз от неё уходил. Изменника, с поразительной сноровкой дурачившего компетентные органы…

Однако сейчас, похоже, они стояли на нейтральной территории, над которой реял белый флаг перемирия.

— Позвольте ручку, — раскланялся Панафидин. Оксана руку не дала, и Федот, не обидевшись, всем видом изобразил заботу. — Как там Олег Петрович, поправляется? Говорят, уже в сознании? С ним можно переговорить? Кратенько?..

Негодяй был одет с тонким вкусом. Чёрный костюм, черная шляпа, черный просторный макинтош… белый галстук за три тысячи долларов. И ещё чёрные лаковые туфли. Самое то по здешним хлябям, да после недавних дождей.

— Кратенько? — борясь с диким желанием взять Панафидина за горло, переспросила Оксана. — Не сейчас. Он спит.

«А вот бы тебя коленом в пах, на выдохе, чтобы скрючился и затих. И сразу — с концентрацией — в печень! За всё хорошее оптом…»

— Ну конечно, конечно, пускай отдыхает. — Панафидин кивнул, щёлкнул замками и достал из кейса пакет. — Это мумиё, лучшее, иранское, тройной очистки. Прошу вас давать его Олегу Петровичу трижды в день перорально, разведённым, — тут он вытащил бутылку «Хеннесси Парадайо»,[134] — вот в этом. А на словах прошу передать мои самые искренние пожелания, заверения и извинения. Как говорится, ничего личного, я просто выполнял свою работу… Зато теперь мы с Олегом Петровичем по одну, я подчёркиваю, по одну сторону баррикад.

Он учтиво приподнял чёрную шляпу, кивнул Оксане и с достоинством двинулся прочь. Доктор Киндерманн, попавшаяся навстречу, охнула, замерла, сделала книксен. Глаза цвета нержавеющих бритв светились субординацией…

«А Панафидин-то… ого-го», — сделала вывод Оксана и, нагруженная подарками, нырнула в палатку.

— Ну, как дела, симулянт? Не спишь? Тогда принимай дары. Поклонников у тебя здесь…

Краев поднял глаза. Он сидел на спальном мешке, поджав ноги, и что-то рисовал на бумажке.

— Во морковка, — восхитился он женьшенем, прищурился и ручкой почесал за левым ухом. — На вид — столько не живут, а по сути, — он почесал за правым ухом, — совсем ещё зелёная, не старше пяти лет… — Отложил корень и протянул Оксане рисунок. — Ты только посмотри, как все просто, оказывается.

На бумажке были весьма коряво обозначены ряды прямоугольников, всего пятьдесят шесть штук.

— Это Таро, — принялся объяснять Краев. — Так называемые Младшие арканы. Вроде бы фигня, ничего особенного, четыре масти, два цвета, четырнадцать ступеней… Кто-нибудь фыркнет — ментальный наркотик, азартная развлекуха…

— Ты бы поел, — сказала Оксана.

— Погоди, — отмахнулся Олег. — Если по мастям, получается вот что: кубки — трефы — стихия Воды… и гуанин, азотистое основание ДНК. Пентакли — пики — стихия Земли… и нуклеотид аденин. Жезлы — черви — стихия Огня и тимин. Мечи — бубны — стихия Воздуха и цитозин… А ещё это четыре времени года, четыре стороны света и четыре типа человеческого темперамента. Стройная получается картина?

«Вот за это я тебя и люблю», — подумала Оксана.

— Едем дальше, — увлечённо продолжал Краев. — Если по цветам, вырисовывается следующее: кубки — трефы — Вода — гуанин и пентакли — пики — Земля — аденин — чёрные; жезлы — черви — Огонь — тимин и мечи — бубны — Воздух — цитозин — красные. Аденин и гуанин — пуриновые основания, тимин и цитозин — пиримидиновые, аденин соединяется с тимином, гуанин с цитозином. Аденин и гуанин — два углеродно-азотных кольца, тимин и цитозин — одно. То есть два цвета карт — это две спирали ДНК, которая у всех живых существ состоит из четырёх мастей нуклеотидов. Кроме того, два цвета символизируют общую дуальность Вселенной…

— Не говоря уже о двоичном компьютерном коде, — с самым серьёзным видом кивнула Варенцова, хотя мысли у неё заняты были совсем другим. — А ещё есть красное, которое пьют по-чёрному, и чёрная икра, которая из красных рыб. Кстати, об икре, — Она тряхнула в руке баночку из стратегических «запасов тарабарского короля». — Давай, как в том кино, зернистую ложкой? А на второе — жареную гадюку с местными трюфелями…

— Икру? Ложкой? Обязательно, — улыбнулся Краев, но улыбка получилась рассеянная и далёкая. — Смотри, что мы ещё имеем. — Шариковая ручка проделала в многострадальной бумажке очередную дыру. — Четырнадцать ступеней карт Малых арканов: от тузов и двоек до валетов, дам, рыцарей и королей. Как тебе понравится, если я скажу, что здесь зашифрована вся история биологической эволюции? — Видимо, у Оксаны здорово вытянулась физиономия, потому что он расхохотался: — Нет, нет, чердак ещё хотя и побаливает, но шифером не шуршит… Всё на самом деле просто, как дважды два..

— Это ты к новой книге теоретическую базу подводишь? — спросила Оксана.

— Ну да, а ты у меня вроде подопытного кролика. Скажешь, если я вдруг в занудство впаду?

— А то как же, — пообещала Оксана, хотя на самом деле готова была слушать любую белиберду. Лишь бы только он говорил, а не лежал неподвижно и тихо, как… как…

— Вот первая ступень, — начал объяснять Краев. — Тузы. Это пока ещё биохимическая эволюция, жизни как таковой пока нет, она начнётся с двоек, вместе с возможностью передавать наследственную информацию. На этом уровне появляются коацерватные капли, имеющие мембрану и автономные химические процессы, формируются полимеры, РНК и четыре основных вида нуклеотидов.

— Теперь буду глупо хихикать, когда какого-нибудь воротилу «тузом» назовут, — пообещала Оксана. И невольно подумала, придётся ли ей ещё когда присутствовать при обсуждении криминальных тузов. — Капля… какая?

— Коацерватная. Дальше двойки, это одноклеточные. Бактерии строят основание эволюционной и пищевой пирамиды. Они и сейчас составляют большую часть земной биомассы. Размножение делением, образование первой ДНК, полное отсутствие иерархии…

— Хорошо, наверное, быть умным? — Оксана положила гадюку на кусок доски, примерилась ножом. Вообще-то следовало бы пойти на речку, но покидать Краева не хотелось. — Ты вообще-то по образованию у нас кто?

— А при чём тут образование? — удивился Олег. — Книг вон полная публичка, что кому надо, всё можно вычитать. Про Интернет я уже вовсе молчу… Так вот, тройки обозначают простейшие многоклеточные организмы. Планктон, водоросли. Кишечнополостные черви. Размножение делением, почкованием, а также при помощи спор, как у грибов. Кстати, ты знаешь, что грибы не относят ни к растениям, ни к животным?

Четвёрки у нас — это растения, протонервная система, появление осязания. Первый выход из океана на сушу. Тут кончается бесполое царство и начинается размножение опылением. 

Пятёрки — водные беспозвоночные, актинии, медузы, морские ежи, голотурии. Активное перемещение в среде, хищничество, появление конечностей и половых органов. Кроме осязания возникают пока ещё не глаза и уши — рецепторы, реагирующие на запах и свет. Половое размножение во всей красе.

Шестёрки — насекомые и водные беспозвоночные. Всякие там крабы, раки, омары и осьминоги с кальмарами. Они обзаводятся полноценным зрением и слухом, так что с этой стадии присутствуют все пять знакомых нам чувств. Второй выход на сушу, её активное заселение, развитая нервная система, конечности, активное перемещение в пространстве. Строительство жилищ. Первая социальная организация — муравьи, пчёлы, термиты. У осьминогов — зачатки разумной деятельности. Размножение половое, партеногенез и яйцерождение…

Семёрки — рыбы. Сначала хрящевые — акулы, затем костистые. Это первые позвоночные. У них уже развитая нервная система, есть зачатки головного мозга, полноценные органы чувств и даже примитивная социальная организация — косяки. Мы потомки первых рыб, выбравшихся из океана. За двоякодышащими рыбами последовали земноводные, обладавшие лёгкими. Состоялся первый лягушачий концерт, то есть пошла активная коммуникативная деятельность…

— Ага, — сказала Оксана. — А потом появился человек и снова полез в болото. Где, кстати, и останется, если есть не будет.

— Твоя гадюка, — Краев ткнул ручкой в сторону змеи, которую разделывала Варенцова — соответствует восьмёрке. Здесь же и птицы, прямые потомки рептилий. Некоторые даже называют их современными динозаврами. У восьмёрок — только половое размножение. Появление древней коры головного мозга. Птицы общаются уже вовсю, имеют развитую социальную организацию, узнают друг друга. Появляются моногамные семьи, строятся гнёзда, откладываются яйца. Даже зачатки инструментальной деятельности возникают.

Девятки — млекопитающие, то бишь звери. Переходный этап — утконос и ехидна. Дети вылупляются из яиц, но сосут молоко. Появляется новая кора головного мозга — неокортекс. Соответственно, социальная организация становится многоуровневой и сложной. Потомство активно воспитывают и обучают, строят жилища, полным ходом идёт инструментальная деятельность, бобры, выдры, еноты, кошки, псовые активно используют передние конечности. Среди высших млекопитающих появляются любители поболтать — общение ради общения. Тут возникает и игра как средство обучения и коммуникации. Высшее развитие интеллекта в животном мире — слоны, псовые, приматы, дельфины…

— А коты? — поинтересовалась Оксана.

— Коты… — улыбнулся Олег. — Коты вообще отдельная песня. Некоторые, не будем указывать пальцем… Тихон, не зазнавайся! — вообще далеко обогнали некоторых людей… Так вот, кто там у нас дальше?

— Десятки.

— Это ныне существующие человекообразные обезьяны и все вымершие гоминиды…

— То самое переходное звено?

— То самое. С зачатками абстрактного мышления, прогностическими способностями… Активное использование орудий труда. Зачатки языка. Социальная иерархия в таком вот разрезе. — Краев потянулся, положил истерзанную бумажку. — Слушай, там морсика брусничного от Иосифовича не осталось?

— Есть чуток. — Оксана вытерла руки тряпкой и вытащила из угла большую канистру. — Ну а дальше-то что? Человек разумный вроде один, а ступеней осталось четыре?

Краев поставил кружку, благодарно кивнул.

— Если в двух словах, это о том, может ли кухарка управлять государством…


В палатке у Песцова попахивало мыльной оперой. Происходившее отдавало Италией, Сицилией, Кавказом — в общем, чем-то южным и темпераментным. Только красочные выражения были исконно русского толка.

— Вот, блин, бабы, — мрачно бурчал Песцов. — Сперва напортачат, чуть человека в гроб не загонят, а ты потом ещё иди за них извиняйся!

— Сёма, я тебя умоляю, — повторяла Бьянка, и в голосе женщины слышалась не очень-то свойственная ей кротость. — Песцов, ну пожалуйста, Песцов! Скажи, что каюсь, переживаю и готова искупить. Дать всё, кроме неба Италии… Даже вернуть ту маленькую штучку, которую он мне дал… Только чтобы понял, простил и не держал зла. Песцов, ну пожалуйста, вы же с ним кореша…

Они сидели в тесноте палатки полураздетые. Внутри было накурено, пахло духами, на полу остывал чайник и сиротливо белели пластиковые тарелочки с остатками каши. Бьянка была женщиной умной и знала, что серьезные разговоры следует затевать на сытый желудок.

— Ну ладно, ладно, поговорю… — наконец сдался Песцов. — Только объясни мне, дураку, что, блин, вообще случилось в природе? Краев миллиард в наследство получил? Его в Госдуму избрали? Его дядя по такой-то матери подружился семьями с Абрамовичем?.. Почему все ваши, — последнее слово он выговорил с нажимом, — вьются вокруг Олега, как мухи? Им там что, мёдом намазано?

Сегодня он был просто не способен долго сердиться. Даже не выбегал из палатки с традиционным вопросом о том, почему красивые бабы сплошь стервы. У него был праздник: Краев сдюжил. Выкарабкался, выжил, не сдался. Показал кукиш дубовому макинтошу. И когда он оклемается окончательно, ох и выпьют же они водки… Коляну Бороде уже заказан ящик «Кристалла», и на огне будет что-нибудь жариться, и они с Краевым, Наливайко, Фраерманом и Бородой будут попивать водочку и говорить, говорить до самого утра…

— Сёма! — Бьянка бросилась ему на шею, взвизгнула и принялась целовать. — Я всегда знала, что ты на самом деле хороший… А что касается Краева, как бы это тебе объяснить, ты ведь у нас в карты не играешь… Ну, в общем, он теперь по жизни Джокер. — Она с ловкостью профессионального шулера извлекла откуда-то колоду карт, и они стремительно затарахтели, тасуясь. — Джокер — это Шут, Дурак, Безумный… Нулевой аркан Таро. Это карта, которая может принимать любое достоинство. Понимаешь, Сёма, любое. Ну, к примеру, есть где-то недостроенный стрит, — она стремительно, почти не глядя, выдернула из колоды даму, валета, десятку и короля, — и стоит только кликнуть в компанию Джокера, как всё, финита, стрит делается полным. А ведь кто-то где-то строит и флэш-рояль…[135] Теперь ты, надеюсь, понимаешь, почему все так хотят с твоим Олегом дружить? Но это ещё не всё… — Карты в её руках вновь зашуршали. — Оксана эта его тоже по жизни баба не простая — с конкретным бонусом, легко тянет на даму пик. То есть действовать они будут, если что, не сами по себе, а парой. И совсем уже будет здорово, если у них появятся дети…

Последнюю фразу она произнесла с какой-то странной, даже мечтательной интонацией.

— Дети?.. — задумался Песцов. — Джокер, стрит, флэш-рояль… Я таких и слов-то не знаю. По-простому объяснить можешь?

Он действительно никогда не играл в карты, не верил в лотереи, презирал тотализаторы — надеялся только на себя. Бог, он, конечно, не фраер и правду видит, риск — благородное дело, а судьба — индейка и любит смелых, но… лучше всё своё брать самому. Не уповая на удачу, которая может и кончиться в самый неподходящий момент.

— Если по-простому, — Бьянка собрала карты, — Джокер по жизни — это тот, кому везёт. Решительно, бесповоротно и постоянно. Счастливчик, который проходит по минному полю, не подорвавшись, и всегда берёт тот кусок пирога, в котором запечена денежка. За таких людей испокон веку принято было держаться… думаешь, зря? А если хорошенько подумать?.. Ты вот, Песцов, до Джокера недотягиваешь, но по жизни козырной масти…

— И на том спасибо, что не голубой. — Песцов поднялся и натянул рубашку. — Ладно, пойду схожу к нашему везунчику. Отнесу твои извинения.

«А заодно и прикинем, чем будем закусывать целый ящик „Кристалла“…»


Мгави. Ловчая яма

Судя по всему, электрички и автобусы для него теперь были табу. Мгави задумался о частнике, который — не обязательно добровольно — поможет ему одолеть хотя бы часть расстояния, оставшегося до Пещёрки… Однако, ещё не успев покинуть перрон, Чёрный Буйвол вдруг замер и насторожился: донёсшееся эфирное эхо сообщило ему об астральной стреле. Эй-е, даже не о стреле, а о целом дротике! Короткое метательное копьё летело ему прямо в грудь. В самое сердце…

«Ар! Ар!» Мгави вовремя зачерпнул из озера своей «ньямы» и поставил астральный щит, так что дротик отскочил прочь и стремительным бумерангом вернулся к метнувшему. Одному из четверых желтолицых и узкоглазых, чего-то дожидавшихся на платформе напротив. Кто сказал тебе, недопечённая глина, будто Буйвол безропотно даст себя заколоть?.. Невидимый дротик с мерзким чмоканьем вошёл своему хозяину в грудь — на всю длину зазубренного неизвлекаемого наконечника.

«Ар! Ар!» Мгави заставил свой щит расплыться густым туманом и под его прикрытием понёсся прочь. Вдоль по перрону, вниз по ступенькам, через привокзальную площадь…

На его пути призывно подмигивал огоньками круглосуточный магазин. Он, похоже, был популярен в народе — дверь хлопала то и дело. Пассажиры, ждавшие электричку, подходили пешком, жители Волхова подъезжали на велосипедах. Мгави предпочёл бы автомобиль или мотоцикл, но привередничать было некогда. Мгави легко вышиб волховчанина из седла, мигом вскочил сам и надавил на педали…

И, уже отъехав, оглянулся на преследователей, злобных, запыхавшихся, только-только выбегавших на площадь.

Счёт пока что был один-ноль в его пользу.

Велосипед был старенький «Спорт», передачи на нём переключались ублюдочными рычажками, требовавшими каждый раз подкручивания барашков, однако устаревшая конструкция была на удивление хорошо смазана и проворно неслась по асфальту. Освоившись, Мгави поднажал, выбрался на шоссе и покатил к северу — туда, где через мост на другую сторону Волхова тянулась трасса, позволявшая добраться по крайней мере до Тихвина.

Перво-наперво ему требовалось оторваться от погони. Потом можно будет сориентироваться — и действовать наверняка. Как угодно — подлостью, хитростыо, увёртливостью, коварством. Кто забывает, что война есть путь обмана, тот обречён. Открытый бой сейчас ни к чему. Чёрный Буйвол слишком умён, чтобы всякий раз бешено кидаться на врагов. Обойти по кривой тропе и взять на рога, затоптать копытами, внезапно вырвавшись из тростников, — вот это да…

Спустя некоторое время неестественно светлую северную ночь за спиной Мгави прорезал надрывный рёв мотоцикла. Это приближался древний «Чезет», нёсший на себе сразу трёх седоков. Мгави пустил в ход «второе зрение» и увидел своих желтокожих преследователей. Вернее, их тотемные сути. Первый оказался Шакалом, второй происходил от Гориллы… Третий, примостившийся на багажнике, был самым опасным — в его душе обитала Чёрная Гадюка.[136] Умный Буйвол отнюдь не собирался подставлять ему для укуса свои благородные ноги.

«Ар. — Мгави съехал на обочину, сконцентрировался и опять глотнул из озера своей „ньямы“. — Ар-р-р…»

В сознании его явственно, объёмно, во всех деталях возникла огромная чашка с жиром. Густым, кипящим жиром, тщательно вытопленным из исполинской человеческой почки… Вот невидимая рука резко наклонила чашку, содержимое выплеснулось на асфальт и растеклось, на глазах превращаясь в смертельный каток…

Вылетевший из-за поворота «Чезет», страшно заревев, кувырнулся на бок, сбросил седоков и заскользил по дороге, вращаясь и высекая искры. Гадюке не повезло, его голова встретилась с асфальтом и не выдержала удара. Тело ещё судорожно дёргалось, но Мгави уже понимал, что счёт опять изменился. Увы, их по-прежнему оставалось двое на одного. Шакал с Гориллой отделались ушибами и содранной кожей и уже поднялись на ноги. Один держал нож, другой — металлический, слона убить можно, блестящий хлыст. Мгави вполне представлял себе, какие это были бойцы.

«Эй-е…» Мгави хотел рвануть за кювет, но вовремя разглядел, как в лесу блестела вода. Зато впереди, у обочины шоссе, замаячила «площадка отдыха».

Правду сказать, российская ипостась этой самой площадки имела такое же отношение к привычным Мгави реалиям, как сама эта дорога — к какому-нибудь германскому автобану. Ни машин, ни мангалов, ни круглосуточной автомойки, ни походных биотуалетов, ни ресторана или хотя бы вагончика с гамбургерами и пиццей… Лужи, грязь, два переполненных бачка да ржавые останки сгоревших «Жигулей».

Однако и здесь теплилась жизнь.

На импровизированной скамеечке сидели двое весьма потасканных местных. Они жгли костёр, закусывали какой-то едой, разложенной на мятой газетке, и чинно вели разговор — неспешный и задушевный. Естественно, по очереди прикладываясь к бутылке. Пластиковой, необъятной, ядовито-оранжевой…

Мгави зафиксировал их для себя как полностью безобидных и на время забыл об их существовании.

Быстро нагнувшись, он поднял кирпич, выдернул из бачка какую-то железяку и, укрывшись за скелетом автомобиля, обратился в слух. Когда же вражеский топот приблизился вплотную — более не медля, по-буйволиному бешено ринулся в атаку. Вот так мы, склоняя рога, вылетаем из тростников! Миг, и кирпич расплющил морду Шакалу.

— Ар-р-р… — Мгави метнулся было к Горилле, но тот оказался достоин своего тотемного знака. Он с лёгкостью уклонился от железяки, кнут грозно свистнул в ударе… Хвала всем Богам и особенно Барону Субботе, что вскользь. Попал бы точнее, и не выдержали бы даже сросшиеся панцирные рога.

— Ар! — Мгави поймал нужный ритм, и всё лишнее в этом мире для него исчезло. Время, пространство, чувства, добро и зло — прочь, прочь! Остался только Чёрный Буйвол, идущий в сокрушительную атаку.

Раз! И он достал супостата копытом. Два — взял Гориллу на рога. Три — швырнул наземь, точно смятую тряпку, и растоптал.

Это было даже не боевое искусство гудаби. Это была первобытная, необузданная стихия.

Смотреть на то, что осталось, впоследствии было страшно даже многое повидавшим милиционерам…

Чёрный Буйвол медленно вернулся к обычному человеческому восприятию и вдруг почувствовал, насколько устал. Так бывает всегда, когда воин без остатка выплеснет себя в битве — и победит, ибо по-другому нельзя.

Хотелось лечь и уснуть…

— Эй, паря, — услышал он вдруг. — Выпить хочешь? Давай вали к нам.

Один из двоих россиян, так и не поднявшихся со скамеечки, приветливо махал Мгави рукой. Его приятель крепко прижимал к груди заветную оранжевую бутыль. Только что завершённый бой был стремительным и быстротечным; успели ли эти люди вообще хоть что-то понять?

«Выпить», — повторил про себя Мгави. Встрепенулся и, не задумываясь, махнул в ответ:

— О, конечно же хочу. Валю немедленно.

Мамба, чёрная дура-корова, перед поездкой в Россию наговорила ему вполне достаточно чепухи, но в одном она была несомненно права: никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах ни один русский не станет отказываться от водки. Это аксиома, данность, закон, настолько глубинный, что его невозможно нарушить.

— Ну ты, паря, здоров мужик, — уважительно встретил Мгави второй россиянин, тот, чья очередь была держать на коленях бутыль. — Как ты этих косорылых-то упаковал!.. Гастарбайтеры, мать их. Куда теперь ни сунешься, везде они. А нам — от ворот поворот. Ненавижу. — Излив таким образом свою ненависть, он тут же подобрел и протянул Мгави руку. — Ну, здоровы будем… Гавриил я. По батюшке Евстигнеевич…

— Штемберг, — пожал эту руку Мгави. — Борис Мокеевич Штемберг.

— Да хоть Кацман Абрам Абрамович, — заржал первый россиянин. — Главное, чтобы человек был хороший. Не черножопый и не косорылый… Чтобы звучал гордо. — Он кивнул, поморщился и перевёл взгляд на бутылку. — Гавря, стакан Абраму Абрамовичу… тьфу, Борису Мокеевичу… Штрафную!

Сейчас же на свет Божий появился стакан, называемый в народе «полторастиком». Из бутыли полилась пенная струйка — но не оранжевая, а бледно-синяя. Или так казалось по контрасту с цветом бутыли? Да с поправкой на предрассветные сумерки?..

— Клавка двойным гоном гонит, натурпродукт, Божья слеза, — с чувством прокомментировал Гавриил. — Ну а колер, это уже от нас, мы к нему антифриз помаленьку мешаем для здоровья и для букета… Пей, Боря Мокеич, не боись, это тебе не палёная из опилок… Нектар!

Действительно, напиток оказался бескомпромиссным, брутально крепким, а что касается букета, так Мгави на своём веку чего только не пил.

— Ну что, Мокеич, пошло? Упало? Зацепило? — осведомился первый россиянин. — На-ка вот, закуси «братской могилой».[137] Или вот возьми капустки похрумкай. Ну? Что я говорил — вещь!

— Да уж, — кое-как отдышался Мгави, сплюнул и залез пальцами в початую жестянку с мелкой рыбёшкой. — Вещь… И упало, и зацепило…

Ром, что подавали в кабаках на Тортуге, казался ему теперь минеральной водичкой.

— А не то, — сплюнул Гавря. — А помнишь, Геныч, застой? Как «коловорот» пили?

— «Коловорот»? — удивился Мгави.

В голове начинало шуметь, по жилам разбегалось пульсирующее тепло, и настроение быстро пошло вверх. «А может, не так всё и плохо в этой долбаной России? Если в ней живут такие люди, как Гавря, Клавка и этот, как его… Геныч?»

— А то сам будто не помнишь, — подмигнул Гавря. — Берёшь клей БФ, опускаешь в него сверло с намотанной ветошью — и на полную скорость… Вж-ж-ж! — он звучно проглотил слюну, — и вся гадость на тряпке, а в таре, — он снова сглотнул, — остаётся «шило». Не медицинский спирт, конечно, но очень даже и ничего…

Мгави потянулся к капусте.

— К слову сказать, — вмешался Геныч, — я на эту капусту особо налегать не советую. Не знаю как сейчас, а раньше её квасили в бетонных бункерах — дом поместится. Ходишь, значит, по этой капусте с лопатой, ходишь… то хабарик бросишь, то сморкнёшься, то, извиняюсь, по малой нужде…

В это время со стороны шоссе грохнуло, ухнуло, заскрежетало, ударило железом в железо. Мощно, впечатляюще и похоронно. Так, что замолкли птицы, уже репетировавшие встречу дневного светила.

Мгави почему-то стало смешно. То-то будет хлопот дорожной полиции с абсолютно трезвым водителем бетоновоза, необъяснимо улетевшего с чистого и сухого шоссе… По идее, надо было бы сконцентрироваться и убрать астральную смазку. А с другой стороны, чего ради затевать лишнюю трату сил? Он здесь наследил уже сверх всякой меры, — что убирай одну из второстепенных отметин, что не убирай…

— Ни хрена ездить не умеют, — сделался суров Геныч. — Напокупали прав. Всякие там черножопые и косорылые. А русскому человеку в России теперь не пройти, не проехать…

— Во-во, — огорчился Гавря. — Приходим мы, значит, давеча, как всегда, на железку, вагоны поразгружать. А нам — с разбегу об телегу! Там, говорят, без вас уже разгружают. Всем Китаем. А может, Камбоджей. Один хрен, все на одну рожу… Давай, что ли, Мокеич, повторим! Хороший ты человек…

— Да нет, пойду я, пожалуй…

Мгави покачал головой, поднялся и, не прощаясь, зашагал прочь. Куда? Он и сам не знал, вернее, забыл. Надо было двигаться вперёд, вот и всё, что он пока ещё помнил.

На него вдруг напала необоримая сонливость, смешанная с усталостью и помноженная на равнодушие. Он даже не оглянулся, когда позади снова загрохотало. Ну да, хороший жир, отлично скользит… Много, много жира…

Тут его вывернуло наизнанку, до судорог, до желчи, после чего стремительно накатила дурнота и ватным одеялом навалилась слабость. Такая, что ни рук, ни ног, ни мыслей — совсем ничего.

Чёрный Буйвол неотвратимо валился на дно ловчей ямы. Прямо на заострённые колья…


Краев. Меч-кладенец

— Открываю! — Краев почесал за ухом, весело подмигнул и выложил пять пиковых карт, от десятки до туза. — Флэш-рояль, господа. Ваши уже не пляшут.

Сказал очень буднично, без всякого торжества словно подразумевая — а как может быть иначе? Это ведь как школьнику драться с отборной шпаной…[138]

— Бог ты мой, опять, — почему-то обрадовавшись, покачал головой Фраерман. — Не знай я вас, Олег, точно бы взялся за подсвечник. Как тот автор-сочинитель «пернатого романса».[139]

Сам Матвей Иосифович в карты играл отменно. И чтобы его вот так, легко, играючи, как заезжего гуся…

— В самом деле выглядит впечатляюще, — подтвердил Наливайко. — А с точки зрения теории вероятности — вообще антинаучный бред. Какая-то, точно не помню, миллиардная процента и вот вам она уже седьмой раз подряд. Просто чудеса какие-то, а, Оксана Викторовна?

— Не мешало бы в рукаве посмотреть, — пряча улыбку, проворчала Варенцова. — Ну что, Олег, будешь признаваться или запираться? Давай, давай, колись, мы всё простим…

Они сидели после ужина у Фраермана, баловались панафидинским «Хеннесси» и… сказать, что они играли в карты, значит соврать. Какая игра, если всё везение доставалось одному человеку. Собственно, играли не на интерес, просто ради общения, но когда всё уже настолько в одни ворота…

— Господа, игра не клеится, — тоном пушкинского Сильвио подвёл итог Матвей Иосифович и глянул на карты с отвращением. — Как насчёт чаю? Китайского? С вишнёвым конфитюром?

Карты картами, а прерывать приятное общение он не собирался. Во-первых, до отбоя было ещё далеко, а во-вторых, был у него к Краеву очень важный разговор. Важный и, если повезёт, с долгоиграющими последствиями.

— Олег, ты тогда не успел рассказать мне о «коде да Винчи» в карточных картинках, — вспомнила Варенцова.

— Код Краева, — прогудел Наливайко.

— Ну там дамы, валеты, короли? — напомнила Оксана. — Давай уж, не томи, пока колода под рукой.

— О, это мысль, — обрадовался Краев. — Никто не против? Я, наверно, зануда, но, может, станет немножко яснее, почему кому-то везёт в этой жизни, а кому-то не очень… Как, нет возражений?

— Сделай милость, Олег Петрович, начинай, — улыбнулся Наливайко, Фраерман кивнул, и Краев положил на стол бубнового валета.

— Правильнее называть их пажами. Это первая, низшая ступень человеческой иерархии: слуги. В индийской традиции — шудры. Ими становятся все, кто первый раз родился в человеческом теле. Это наёмная сила, батраки, обслуживающие других. В Древнем мире — рабы и плебс. Ближе к нашим реалиям — те, кто не имеет собственности и подчинённых и добывает себе пропитание физическим трудом. В соцстранах их было до восьмидесяти процентов, потому что шудрами легко манипулировать, ведь они слуги по природе…

— Вот вам и весь миф о руководящей роли рабочего класса, желательно неквалифицированного, — задумчиво поговорил Наливайко.

— Внутренней иерархии шудры не имеют, потому их и называют «массы». Разделение на четыре масти даёт, опять же в индийской традиции, разбиение на следующие варны: чандалы, вумстохи, собственно шудры и гугуощи. Изначально чандалы — «неприкасаемые» — рождались от связей брахманов и шудрянок, но постепенно так стали называть все антисоциальные элементы. В современном обществе это преступники, бомжи, алкоголики, наркоманы… Чандалами в Древней Индии были предки цыган, которых впоследствии оттуда изгнали…

— Антинаучная теория, — сказал Наливайко. — Сплошной национализм.

Краев пожал плечами.

— Пусть, — сказал он, — бросит в меня камень тот, кто при виде цыганок в электричке не хватается за кошелёк… Вумстохи — это все перворожденные, те, кто в первый раз родился человеком, в ряде современных государств их до девяноста процентов. Собственно шудры, как я уже говорил, это просто наёмные работники без собственности. Гугуощи — мелкие фермеры, ремесленники, розничные торговцы, короче, все, кто имеет своё небольшое дело, прорабы, бригадиры, мастера… Это переходная варна к вайшьям. К слову сказать, государства тоже могут относиться к той или иной варне. Например, наш Советский Союз, государство рабочих и крестьян, было классическим шудрянским государством. А поскольку шудры ни при каких условиях не могут, не умеют и не должны управлять государством, союз нерушимый и пришёл в упадок по историческим меркам мгновенно… Ладно, едем дальше. — Краев обвёл глазами заинтересованных слушателей и вытащил пиковую даму. — Следующая ступень — вайшьи. В современном мире это банкиры, коммерсанты, промышленники, собственники, а также интеллигенция — врачи, учителя, адвокаты, научные работники. Вайшьи в основном добывают пропитание благодаря образованию и уму. Все они, как правило, дважды рождённые, в нормальном социуме их должно быть процентов сорок населения. При социализме их намеренно уничтожают, у нас их было пять процентов, не более. Хотя коммерцией занимаются в основном мужчины, в картах Таро эта варна представлена дамой. Причина? Вайшьи подчиняются рыцарям, то есть кшатриям, но в то же время командуют пажами — шудрами. После буржуазных революций большинство государств в Европе стало управляться вайшьями, которые сместили кшатриев…

— Слышал я в данной связи что-то такое о масонах… — проговорил заинтересованно слушавший Наливайко.

— И почему-то все посмотрели на меня, — хмыкнул Фраерман.

— Следующая ступень, которая в современных картах, увы, не представлена, это рыцари. Кшатрии. Главы государств, высшие и средние государственные чиновники, губернаторы, сенаторы, генералитет, высшее и среднее офицерство, судьи, прокуроры, государственные аудиторы, дипломатический корпус… В любом нормальном обществе их где-то процентов пять. По четырём мастям получаются четыре ветви власти: исполнительная во главе с президентом или премьер-министром; армия и флот, полиция, прокуратура, спецслужбы; законодательная власть; суды с прокуратурой и арбитражем. Классическим кшатрийским государством была Древняя Спарта. В ней вообще был перекос, присутствовали только шудры — рабы-илоты и кшатрии — воинская аристократия. Из-за этого перекоса Спарта и проиграла в конечном счёте Афинам. Почти все государства средневековой Европы были кшатрийскими, управлялись рыцарями, большей частью самодержавно и без учёта мнений других варн. Вот они в итоге с властью и распростились.

— Ага, — сказал Фраерман. — И нечего на жидомасонов бочку катить.

— Дальше, — Краев вытащил трефового короля, — идут цари, то есть брахманы. Великие учителя, философы, маги, оккультисты, писатели, поэты, йоги — словом, те, кто мыслит самостоятельно, открывает законы природы, основывает новые научные направления, раскрывает эзотерические истины, творит новые реальности… Хотя в цивилизациях, которые существовали на Земле последние три тысячи лет, царями всегда были кшатрии, но по природным законам и законам иерархии царём должен быть брахман как высший по статусу, а кшатрий — состоять у него в подчинении. Жрецы монотеистических религий брахманами не являются, они шудры, ибо так себя и называют — рабы Божьи. Брахманами были Гомер, Аристотель, другие великие греки, Вергилий, Аполлоний Тианский, Леонардо да Винчи, Ньютон, Пушкин, Нильс Бор, Резерфорд, Пётр Капица… Всего брахманов за пять тысяч лет родилось около миллиона. По четырём мастям: брахманы-цари; великие ученые, философы, писатели, поэты, композиторы; маги, йоги, эзотерики, волхвы, учителя; истинные целители, врачеватели с большой буквы. Брахманических государств в наше время не существует. В древности к ним можно было причислить Египет, Этрурию, Тибет… А теперь самое интересное. — Краев подмигнул, потёр ладонью лоб и внутренне порадовался, — он-то боялся, что получится скучно, но нет, слушали его на редкость внимательно. — Каждая игра моделирует какие-либо жизненные процессы, и карточные игры — не исключение. Вначале идет перетасовка, потом раздача — и вы получаете на руки некую комбинацию карт. В чём тут смысл? А смысл очень простой. Перетасовка карт — это извечная игра природы, комбинирующая элементы бытия. Ваши гены, то есть карты, которые вы получили после раздачи, — это генетический набор, полученный вами при рождении. Это ваша реинкарнационная история, поскольку большинство людей, проживающих на Земле, прошли долгий путь эволюции. То есть ваша комбинация — это ваши эволюционные и кармические наработки. И они имеют решающее значение при розыгрыше. В преферансе, например, вам может прийти сильная масть во главе с тузом. Если у вас на руках туз, значит, вы прошли все стадии эволюции, стали могущественным брахманом и можете вести игру по своим правилам, диктовать условия, назначать козыри, брать взятки. Дальше начинается торговля за право вести игру и прикуп. Здесь побеждает тот, кто имеет самую сильную карту, то есть лучшие стартовые условия — генетические данные, эволюционный статус, врождённый интеллект, имущественное и социальное положение… В борьбе за прикуп всегда побеждает самый смелый и рискованный, природа поощряет борцов. Однако если вы блефуете и со слабой картой боретесь за прикуп, то можете очень крупно проиграть, как это часто и случается в жизни. Если же у вас вправду сильная карта, вы берёте прикуп и сносите материнские карты. Прикуп — это знание и опыт, которые вы можете приобрести в жизни, снос — всё то, что вам мешает, всё вредное и ненужное, например скверные черты характера. Совсем избавиться от них человек не в состоянии, но превозмочь, не дать развиться — вполне… Далее вы назначаете козыри и вес игры. Назначение козырей — это та область жизни, в которой вы наиболее компетентны, где вы можете проявить себя и достичь наибольших успехов. Далее вы берёте взятки, в преферансе — максимум десять. Взятки — это все жизненные приобретения, опыт, знания, деньги, социальное положение, любовь… Если вы играете, вы господин в жизни, остальные вистуют против вас, стараясь урвать свой кусок. Так вокруг могущественного человека вьётся рой прихлебателей, готовых предать, как только появится более сильный игрок. А вот когда у всех игроков на руках гнилая карта, тут начинаются распасы. Это очень распространённая ситуация в жизни — люди с плохими генетическими характеристиками и негативной кармой собираются вместе и начинают друг друга давить и топить, скидывая ближнему свою негативную карму, как это происходит в тюремной камере или в «придонном слое» населения. На этом построена самая плебейская карточная игра, называемая «Дурак». В ней нужно не брать взятки, наоборот, игроки скидывают соперникам кучу хлама, весь негатив, который встречается в жизни… Вот так. — Краев замолчал и с улыбкой вытащил из колоды туза. Снова улыбнулся — немного виновато — и вытащил второго. — Ну, в общем, каждый получает то, что заслужил…

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, — негромко заметил Фраерман. — Так вот и поймёшь глубину народного слова.

Варенцова задумалась о жизненных заслугах человека, ненавязчиво достающего из колоды одного туза за другим, Наливайко собрался было что-то сказать, но не успел. На улице раздался собачий рык. Жуткий, хриплый — последнее предупреждение перед боем.

— Это что за… — Василий Петрович бросил карты и устремился к выходу из палатки. Он узнал голос Шерхана. Могучий алабай не читал книжек, где утверждалось, что среднеазиатской овчарке «не нужен» хозяин, он безотлучно следовал за профессором и всегда лежал носом под дверью, за которой тот скрылся. Посторонних при этом Шерхан игнорировал. Коля Борода, поначалу опасливо сторонившийся волкодава, неделю спустя начал через него перешагивать. Шерхан и сейчас должен был находиться непосредственно за порогом палатки.

И, видно, там происходило нечто совершенно экстраординарное, чтобы вот так вывести его из себя…

Грозное собачье соло между тем сменилось дуэтом, чуть позже кто-то отчаянно завизжал, и наконец сюиту дополнило ужасающее шипение.

Вздрогнувшая Оксана успела подумать, не объявилась ли в лагере ещё одна мурра, но сразу поняла, что ошиблась. Это шипела не мурра, а её победитель.

— Тишенька, маленький, — ахнула полковник Варенцова и вылетела наружу следом за профессором Наливайко. А там, возле входа, уже причитал женский голос:

— Майн готт! О, майн готт!

— Понеслась душа в рай. — Фраерман поднялся, выглянул наружу, успокаивающе кивнул. — И смех и грех… Разберутся. — Матвей Иосифович вернулся к столу, внимательно посмотрел на Краева. — Вот что, Олег, раз уж мы остались с тобой с глазу на глаз… Есть разговор один, приватного свойства. Не возражаешь?

Краев пожал плечами.

— Какие возражения…

— Есть одна тема, — Фраерман вытащил потёртую кожаную папку. — Если поможешь, то козырная.

В папке лежала замусоленная, готовая рассыпаться карта. В самом центре зияла рваная, будто выгрызенная, дыра. Рядом проглядывала надпись по-немецки: «Pescherka».

— Вот где-то здесь, — ткнул в пустое место пальцем Фраерман, — немецкий склад. Если найдём, всю оставшуюся жизнь работать будет не надо. Одна незадача, уже четвёртый год болото перелопачиваем, и всё впустую. Масштабы, сам понимаешь, российские.

Да, судя по масштабу карты, дыра занимала площадь мегаполиса. Краев некоторое время молчал.

— Хотите, чтобы я зажмурился, пальцем ткнул и попал? — спросил он затем. Коротко вздохнул, нахмурился, потёр лоб, — Вообще-то попытка не пытка, хотя не знаю… Не записаться бы вместо бабы Ванги в Сусанины…

— А ты попробуй, — улыбнулся Фраерман. — Мгиви вон говорит, ты теперь великий колдун, чего только не можешь.

Вообще говоря, Матвей Иосифович был не вполне откровенен. В интересах дела он предпочёл умолчать о неудаче самого Мгиви. Не далее как третьего дня наследник чёрных шаманов долго сидел над этой же картой и медитировал на дыру. После чего чистосердечно признался: никак. Заперто, сказал, не пускают. Магических замков понавешано. Да всё таких, что лучше и не соваться.

— Ладно, если что, потом не обижайтесь, — тронул карту Краев, медленно закрыл глаза и внезапно вздрогнул — в его сознание отчетливо, с пугающей ясностью вломился вой авиабомб. Перед внутренним взором блеснуло пламя, под ногами мучительно содрогнулась земля, в ноздри ударил запах дыма, гари, окалины, смерти, беды… А потом время ускорило свой бег — словно в компьютерном кино, выросла трава, поднялись к небу кроны деревьев… Природа зализывала язвы, хотя и не бесследно. Некоторые шрамы остались.

— Есть, вижу, — прошептал Краев, выдохнул и с натугой разлепил глаза. — Только, Матвей Иосифович, не склад это… Землянка вроде, блиндаж. Внутри что-то очень ценное, редкое, никакими деньгами не измеряемое… Такое, чему вообще цены нет… Э, да это же меч! Клинок какой-то… Дальше всё как в тумане, не вижу…

— Меч? — сделал стойку Фраерман, его ноздри затрепетали. — Место показать сможешь?

Ох и напоминал же он в этот момент ястреба, высматривающего с высоты добычу.

— Да без проблем, — вяло пожал плечами Краев. — Отсюда на север у излучины реки лесистая горушка. Блиндаж там. Спинным мозгом чую… Кто тут что-то говорил про китайский чай?

Он вдруг почувствовал, что здорово устал. «Проклятые рудники…» Мелко дрожали ноги, кружилась голова, перед глазами плавали радужные круги. Вот тебе и с лёгкостью, вот тебе и без проблем. За всё надо платить. А уж за бесценный меч-кладенец… Господи, и что же они так орут там на улице, да всё по-немецки… Каждое слово как молотом по голове. Причём сплошь площадная брань, а ведь это язык Канта, Моцарта Бисмарка, Гёте…

…А снаружи произошло вот что. Шерхан действительно возлежал на солнышке у палатки Фраермана, причём в самом мирном и незлобивом расположении духа. А что? Тепло, сытно и, главное, любимый хозяин неподалёку. Опять же за кошками можно понаблюдать… (По другую сторону от входа, под брезентовой стеной, большим рыжим клубком свернулось ещё одно создание, не знавшее, что ему полагалось любить не хозяйку, а исключительно дом, где они с нею живут.) Жизнь удалась, Шерхан совсем было разомлел от тихого счастья, когда его насторожил близившийся топот, потом довольно несимпатичный голос, призывавший какого-то Зигги… и наконец из-за соседней палатки вылетел дауфман.

«Орднунг! Орднунг! Юде… то есть катце, знай своё место!»

Кобель рванул прямо к Тихону, видимо предвкушая потеху в духе эсэсовских предков…[140] Однако случился облом. Кто первый придумал эту чушь, будто очень большая собака физически неспособна к мгновенным движениям?.. Шерхан покинул точку пространства, где мирно грелся на солнышке, и материализовался на дороге у Зигги без какой-либо ощутимой задержки. Дауфман налетел на него, как на скалу.

Вскочивший Тихон и не подумал панически взбираться на дерево. Было бы от кого! Наследник священных солнечных котов очень даже мог за себя постоять, но испытать его на прочность Зигги не довелось. Перед дауфманом возвышался новый противник, громадный, величественный и грозный. «Какой, какой новый порядок? Арийский? Шалишь, здесь тебе не Дахау…»

«А х-хху-ху не х-ххо-хо?» — поддержал кот.

Предки Шерхана считали зазорным шарахаться от следа гиены,[141] Зигги понял это и был уже готов отступить. Но к месту событий, размахивая поводком и проклиная всё сущее, спешила фрау Эльза, и дауфман не выдержал — сорвался. Он сделал выпад, рассчитывая нырнуть Шерхану под брюхо и сомкнуть челюсти в калечащей хватке снизу… Но почему-то наткнулся на выставленное плечо азиата. И больше сделать он ничего уже не успел. Его швырнули, как тряпочного, на землю, страшная пасть взяла в тиски его горло и начала выдавливать жизнь. Сперва у Зигги опорожнились вонючие железы около хвоста, потом раскупорился кишечник…

В этот момент из палатки выскочил Наливайко и, понимая, что даже с его силой тут ничего сделать нельзя, приказным голосом заорал:

 - Фу!

Эту команду Шерхан блистательно освоил ещё глупым щенком, когда его отучали подбирать на улице всякую гадость. Рефлекс не подвёл — гадость была выплюнута, освобождённый дауфман кинулся спасаться, не разбирая дороги…

…И, как в таких случаях всегда почему-то бывает, влетел прямо в ноги хозяйке. Любой собачник вам подтвердит, что при подобном раскладе сшибить человека способен даже маленький пудель, а Зигги весил пуда четыре. Фрау Киндерманн успела увидеть жидкую лужу свеженьких нечистот, в которую неотвратимо валилась, — вот тут-то и раздались матюги, достойные мюнхенских пивных и коричневых штурмовиков.

Оксана подхватила на руки Тихона.

— Кисонька, маленький, ты цел?..

Из-за речки, со стороны Глуховки, наползал вечерний туман…


 Монако, 1909. День последний

— Нет, что ни говори, а Моцарт бесподобен. — Князь, откинувшись на спинку кресла, полузакрыл глаза, причмокнул и качнул головой. — Уникален, божественен, по-настоящему гениален. Сколько в нём пластики, романтизма, неповторимого шарма. Душа поёт…

В раскрытое окно дворца неслись пленительные звуки «Маленькой ночной серенады». Это честно отрабатывали свои франки нанятые князем музыканты.

— Как говорится, князь, о вкусах не спорят, но для меня Вольфганг Амадей слишком обтекаем и слащав, — улыбнулась Кейс. — То ли дело бунтарь Вагнер! Вот где энергия, вот где размах. Душа летит сквозь грозу на крыльях валькирий…

Они только что отужинали в Мраморном зале и сейчас под звуки дивной музыки пили кофе в кабинете у князя. Его Высочество постарался сделать этот вечер насыщенным и ярким: вначале экскурсия по дворцу — фрески, бесценные гобелены, позолота, хрусталь, затем изысканный ужин с русской икрой, теперь вот кофе по-арабски, с коньяком, а в заключение ещё обещан какой-то сюрприз. Интересно, чем обычно удивляют своих дам князья?

— Душа летит сквозь грозу… Сколько в вас поэзии, Кейс! — Князь поставил на блюдечко золочёную чашку, кажется, начиналась заключительная часть программы. — Помните, я вам рассказывал о древнем пророчестве, касающемся нашей семьи? — Он выдержал эффектную паузу, наслаждаясь недоумением на лице Кейс. — Ну, о некоем сокровище, спрятанном в монакской земле. Так вот, — снова прервался он, взял свою чашечку с блюдца, бодрым глотком допил. — Сегодня во время ремонта в Океанариуме в руки мне попался деревянный ларец, он находился в недрах скалы в этаком подобии тайника.[142] Причём ларец сей был настолько древен, что рассыпался у меня на глазах в пыль, явив на свей Божий вот это… — Князь поднялся, подошёл к стене, где висел портрет Франсуа Гримальди, и нажал на край золочёной рамы. — Сейчас, сейчас…

Отец-основатель клана выглядел грозно. При щите, при мече, в кольчужном наголовье… Он хмуро отодвинулся в сторонку, обнажив дверцу сейфа, вмурованного в стену. Глухо лязгнул ключ, клацнула пружина, заскрипели мощные петли.

— Вот, извольте видеть! — Князь вытащил что-то, напоминающее бутылочное донце. — Неужели перед нами то самое сокровище? Нет, право, какой-то курьёзитет. Сувенир из Святой земли, доставленный крестоносцами?

Донце было массивным, полупрозрачным, по виду — зелёного стекла. Брось такое на улице, точно никто и не нагнётся поднять.

— А может, влюблённый спрятал осколок, которым порезала ножку его любимая девушка. — Кейс покачала стекляшку на руке, небрежно вернула. — Так это и есть ваш обещанный сюрприз, князь?

Она вежливо улыбалась, только изумрудные глаза искрились подначкой.

— Терпение, милая моя, терпение, — улыбнулся князь, кивнул и вытащил из сейфа диадему, выполненную в виде короны. — Вот, прошу примерить. Уверен, будет как раз.

Диадема была ажурной, золотой, с бриллиантами, сапфирами и изумрудами. Вот это да! Не какая-нибудь бутылка, разбитая тысячу лет назад.

— Ой, какая прелесть! — восхитилась Кейс, разглядывая себя в каминном зеркале. — Только сдаётся мне, что… — И совсем тихо добавила: — Поправьте меня, Ваше Высочество, если я ошибаюсь, и к тому же глубоко…

Взгляд ее затуманился, голос дрожал, выдавая какую-то внутреннюю борьбу.

— Да, дорогая моя, вы, как всегда, правы, — тоже очень тихо и очень торжественно проговорил князь. — Это корона княгинь Монако. Предлагаю её вам вместе с моей рукой и сердцем. Прошу вас стать моей женой и матерью моих детей… — Не в силах более сдерживаться, князь порывисто заключил девушку в объятия. — Ах, Кейс, Кейс, будьте же моей!

Ни одну женщину он ещё столь сильно не желал.

— Князь, милый князь, ну не теряйте же голову, — мягко отстранилась Кейс. — Вы ведь не считаете меня безнравственной? Легкомысленной? Нет? Тогда дайте мне время подумать, всё это так неожиданно и так серьёзно… А пока, — она многообещающе глянула на князя, — давайте поднимем бокалы. За любовь, за наши чувства, за нас…

Князь Альберт отметил про себя, что корону с головы она не сняла. И он расценил это как добрый знак. Знак того, что всё только начинается.

— О, да, да, — встрепенулся князь и потянулся за бутылкой. — За вас!

— Ах, Ваше Высочество, — улыбнулась Кейс, незаметно надавливая на камешек своего перстня. — Вам просто невозможно отказать. А мы, бедные женщины, так слабы…

— И в этом ваша сила. — Князь наполнил бокалы, трепетно поднял свой, млея от страсти, коснулся руки Кейс. — За тебя, счастье моё!

Торопливо проглотил вино, чтобы тут же, полузакрыв глаза, страстно потянуться губами к таким желанным губам и… безвольно откинулся в кресле. Средство из перстня Кейс уложило его наповал. Не навсегда, но надолго.

— Спокойной ночи, Ваше Высочество. — Кейс хладнокровно допила, отвернулась от сладко храпевшего князя и вновь посмотрела в зеркало. — А что, хороша, и впрямь королева… — Поколола сама себе язык и направившись к сейфу, откуда вытащила «стекляшку», найденную в скальном тайнике. — Так, значит, курьёзитет?

Она поднесла его к свече, и комнату наполнило разноцветное сияние. Мгновение оно слепило глаза электрическим светом, потом побледнело, выцвело, превратилось в радужную карусель и наконец остановилось, разбросав в воздухе буквы, цифры, каббалистические надписи, ни на что не похожие письмена. Вот тебе и стекляшка.

«В яблочко», — криво улыбнулась Кейс. Погасила радужную иллюминацию и стала собираться. Всё ценное из сейфа — в сумочку, сумочку — через плечо, ну а дальше — вниз с балкона по шёлковой простыне, благо спускаться было невысоко, да и зануды музыканты уже убрались. Вместе со своим Моцартом.

«Хорошо хоть не розы…» Она приземлилась в ломкие тюльпаны, на мгновение замерла, вслушиваясь в ночь… И без всякой спешки, гуляющей походкой пошла сонным парком меж деревьев и кустов. Вокруг стояла тишина, только пробовали голоса шальные птицы. Славный город Монако во главе со своим князем мирно почивал у неё за спиной.

Кейс благополучно перелезла через ограду, ступила на древние камни мостовой… и неожиданно рассмеялась, правда, беззвучно. Она только сейчас заметила, что так и шагает в короне монакских княгинь. «Эй, подданные, ау?..»

Однако для веселья не было времени. Кейс убрала корону в сумку и ускорила шаг. «Десятка, даже козырная, никогда не будет королевой. Увы, но это факт. А факты вещь упрямая…»

Путь женщины лежал в порт, к укромному причалу, где вот уже три дня стояла наготове паровая яхта. Оставалось совсем немного, но без последнего приключения не обошлось. Стоило Кейс шагнуть на причал, как откуда-то вывернулись двое — дама и кавалер.

Дама была не кто иная, как уволенная служанка Гретхен, а в кавалере князь Альберт, появись он некоторым чудом здесь на причале, сразу узнал бы раздолбая-служителя, загубившего несчастную мурену.

За него-то Кейс перво-наперво и взялась.

— Только сунься, гад, — крикнула она и рукой нарисовала страшный знак. — Я тебе такой эгильет[143] затяну, уже никто не развяжет. Придётся рубить, как гордиев узел. Под самый корень!

Гретхен, видимо, отлично знавшая, что Кейс слов на ветер не бросает, жутко побледнела и поспешно ответила:

— Ладно, ладно, тварь, пусть всё будет между нами! Только ты и я, и пусть сталь нас рассудит!

В ней ничего не осталось от служанки, смиренно убиравшей посуду. Куда только подевались чепец, белый передник, чёрные башмаки и розовые ленты! Бриджи, сюртучок, сапоги со шпорами, шёлковая, с кружевами, распахнутая рубашка! Женщина выглядела совершеннейшей наездницей, а в руках держала хлыст и нож-кошкодёр.[144] Клинок длиной в полруки был весь изъеден глубокими кавернами. Такие отметины бывают от смертельного яда.

— Ну что, сука? — щёлкнула, как выстрелила, Гретхен хлыстом. — Тебе говорили, что это белое платье очень смахивает на саван? В нём тебя и зароют…

Мощная, самоуверенная, она ничуть не сомневалась в победе.

— Ты же сказала, пусть рассудит сталь. — Едко усмехнувшись, Кейс выхватили наваху, мигом раскрыла, встала в позицию. — Зачем тогда щёлкаешь своей хлопушкой? Мух бьёшь?

Стояла она грамотно, на испанский манер, — левая рука впереди, на уровне пупка, правая, вооружённая, у правого же бедра. Весь её расчёт был на единственный удар. Какое может быть фехтование против отравленного тесака?

Гретхен выругалась и с неожиданной яростью отбросила хлыст.

— Чтобы покончить с тобой, мне хватит и моего ножа!

Кейс сдернула с плеча сумочку и взяла её в свободную руку наподобие щита.

— Скушай, милая, сменила бы ты любовника, — посоветовала она. — Нынешний, похоже, и без эгильета тебя в чёрном теле держит.

Удар был силён и попал точно в цель.

— Сука, тварь! — заревела Гретхен, выставила нож и бросилась вперёд. — Сдохни, мать твою, сдохни!!!

Она сделала неплохой выпад, кошкодёр шёл точно в солнечное сплетение, но Кейс была слишком увёртлива и быстра. Сумка перехватила отравленный клинок, тело изогнулось дугой, и отточенная наваха рассекла лицо Гретхен от уха до скулы, царапнув по кости. Рёв, кровища, болевой шок…

…И снова — пинок под зад. Мощный, акцентированный, от всей души. Дебелая немка улетела с края пирса не ласточкой — коровой. Плеск, крик, барахтанье… потом тишина. Только бормотание волн, крики чаек и ленивый шёпот ветерка.

— Умойся, дура. — Кейс швырнула следом изъеденный оспинами клинок, подхватила с пирса своё добро…

…И внезапно рассмеялась, только смех отдавал горечью. Сумочка оказалась пропорота, и из прорехи торчала та самая диадема. Изрядно покорёженная, снятая и уже мало напоминающая корону. Вот так-то. Очередной знак судьбы — никогда десятке не быть королевой. То есть стать можно, но быть — никогда…

— Ну и плевать, нам и так хорошо, — вслух проговорила Кейс. Решительно мотнула головой и направилась по пирсу к своей яхте. На корме и на носу кораблика блестели буквы, латинские, крупные, золотом: «Bianka».

Утро нового дня князь Монакский встретил с чудовищной головной болью. Он сидел в зашторенной комнате, тычась лбом в холодное мокрое полотенце, и ни о чём не хотел думать, но думалось всё равно. Господи, с какой же дурой он связался… Ей предлагали руку, сердце и престол, а она сбежала с какой-то парой миллионов. Вот ведь куриная голова, дешёвка, горе-авантюристка.

«Нет, нет, всё что ни делается, всё к лучшему. — Князь медленно пил крепкий чай с сахаром и лимоном и горько сожалел о таком близком, желанном, несбывшемся и манящем. — Было бы гораздо хуже, если бы я в самом деле женился на ней, на этой дуре, дешёвке, воровке, авантюристке…»

Официального хода делу он решил не давать. Великий князь Монако обязан быть безгрешен и безупречен. Однако же и сидеть спустя рукава со своим горем он не намеревался. Князь Альберт подумывал бросить международный клич: «Полицейские всех стран, соединяйтесь!»

Да, да, пусть все Шерлоки Холмсы и Наты Пинкертоны съедутся для начала сюда, в Монако, и, проникшись глобальной идеей, договорятся объединить усилия. Чтобы никакого больше авантюризма и воровства в международном масштабе. Чтобы границы задерживали преступников, а не правосудие.[145] Чтобы никаких больше обворожительных дур, ворующих короны империи… О-о-о Боже, до чего всё-таки обворожительных…

Крепкий чай действовал, голову понемногу отпускало. О какой-то несчастной стекляшке в виде бутылочного донца князь и думать забыл.


Андрей Лукич Колякин. Сон в руку

Генерал был совсем как в реальной жизни — краснолицый, плешивый, с гневно выкаченными глазами.

— Шиш тебе, Колякин, а не ферма! Хрен тебе, а не племенные быки! Кукиш тебе с маслом, а не повышенная жирность! — грозно кричал он и с силой бил о стол мосластым кулаком. — Ты у меня, Колякин, в народное хозяйство пойдёшь. Будешь жить там на одну, блин, зарплату. Которую, так твою растак, по полгода не платят… — И вдруг добавил, точно благородный индейский вождь из детского фильма: — Хау. Я всё сказал!

«Ох ты, Господи, Боже ты мой, ох ты Приснодева и святые угодники, ох, такую твою мать…» — Майор Колякин вздрогнул, заворочался, разлепил глаза и вынырнул из кошмара.

Рядом тихонько посапывала жена, её сдобное тело дышало родным теплом, за приоткрытой дверью безмятежно спали две дошкольницы-дочки.

«Ох и жуткотища же, — перекрестился майор. — За что караешь, Господи? За какие грехи? И ведь каждую ночь… — С минуту он лежал неподвижно, прислушиваясь к пульсации сердца, затем сделал над собой усилие, приподнялся на локте, взглянул на часы. — Ох, нет мне покою, работаю, как сволочь,[146] на износ. И всё, всё коту под хвост. Эх, жизнь…»

Зелёные, как тоска, цифры на часах показывали около семи. А это значит, нужно собираться, одеваться, тихо-тихо завтракать и двигать служить отечеству. С приятной перспективой быть выгнанным на гной, в народное хозяйство. На одну зарплату.

Жена с вечера испекла его любимые булочки, но бедный Колякин не почувствовал вкуса. Кое-как выхлебал полкружки чаю и выбрался из квартиры. На улице вовсю светило солнце, ворковали голуби. Природа, поглощённая своими делами, не замечала его горя и не сочувствовала ему.

«Господи, что за грязь! Господи, что за вонь! — Отворачиваясь, майор миновал помойку. Всё, всё сегодня было против него, всё только ранило и расстраивало. — Вот дерьмо! Ну и жизнь!»

Его «четвёрка» стояла за невывезенным пухто, возле трансформаторной будки, и это было ещё одной раной в сердце майора. Что толку с новенького «Мерседеса», если ездить на нём всё равно было нельзя? Ну, то есть можно, конечно, но не здесь, а где-нибудь по лесным дорогам, подальше от «добрых» глаз начальников и сослуживцев… А ещё лучше по поверхности Луны, по её обратной стороне. Или вообще по марсианским пескам…

— Ну что, чудовище, поехали…

Майор сел в «Жигули», успевшие за ночь добротно пропитаться запахами помойки, не сразу, но завёл — и с рёвом покатил со двора.

Как всегда по утрам, он держал путь в подсобное хозяйство. Должно же, действительно, в жизни быть хоть что-то хорошее?.. Зона могла встретить его любым количеством неприятностей, от мелких до средних и вполне крупных, но на ферме порядок всегда был гвардейский. Сытая и довольная скотина, просторные загоны, чистые хлевы… и даже трезвые скотники.

А чему удивляться? Работа на ферме составляла розовую мечту каждого зэка. Того, кто поставил бы под сомнение дальнейшее существование этой мечты, за колючим периметром очень, очень не поняли бы.

— Такую твою мать. — Майор выматерился для порядка, ибо придраться было решительно не к чему, и для начала заглянул к молодым хрячкам. Колякин не был ни мусульманином, ни иудеем и свинину исправно вкушал, но, в отличие от большинства обывателей, не понаслышке знал, откуда берётся аппетитный бекон. Симпатичные розовые поросята рождаются заведомыми смертниками, а чтобы мясо было вкусным и нежным и ничем не воняло, их ещё и кастрируют. Проза фермерской жизни не сделала майора вегетарианцем, но в душе, изрядно зачерствевшей на службе, всё же проснулась некая сентиментальная струнка. Движимый чувством истинной мужской солидарности, Колякин набрал полные руки моркови и двинулся вдоль загонов, раздавая будущим мученикам лакомство.

— Эх, ребяты, ребяты, — вздыхал он, гладя родные, тянущиеся к нему пятачки. — Вы поймите, ребяты, уж так оно получается…

Видевший эту картину блатняк, свинарь расконвойный Сучков, подозрительно шмыгнул носом. У него в перспективе были всего-то два года, а если повезёт, то и условно-досрочное. Поэтому за своё место он держался зубами.

— Ну ладно, ладно, — справился с катарсисом майор и подозвал Сучкова к себе. — Ты давай мне, блин, освещай обстановку. Что новенького?

— Слушаюсь, гражданин начальник, — утёр нос Сучков. Оглянулся по сторонам и… принялся стучать. А вы что думали? За красивые глаза вас отправят на этот остров блаженства? Да на расконвой? Да подальше от строя и режима?..

— Так, так, так — Колякин послушал, подумал, покивал головой и неожиданно резко, словно на допросе, спросил: — Ну а с Карменситой что? Долго ты собираешься мне толкать это фуфло? Ох, Сучков, Сучков, видимо, соскучился ты по зоне, там таких, как ты, только и ждут. С нетерпением…

Несчастный свинарь съёжился, испуганно забормотал что-то невнятное…

Карменсита была элитной хавроньей, красавицей-медалисткой. Свиноматкой беркширской породы, призванной умножать эту породу среди пещёрских осин. Надо ли объяснять, какие трепетные надежды возлагал на неё майор!.. Так вот, недавно Карменсита разрешилась долгожданной дюжиной поросят.

Большущих, голосистых, здоровеньких и… полосатых.

Сразу стало ясно, что у свиней тоже имеют место дворняги. А когда первое потрясение миновало, встал жгучий вопрос: если тут потрудился не беркшир Роланд, тоже рекордсмен и медалист, тогда… КТО?

Кто посягнул на святое, кто испортил элитные гены? А с ними и всю малину Колякину?

Свинарь Сучков вначале отнекивался и молчал, играя в глухонемого партизана, однако, будучи припёрт к стенке, выдал такую историю!..

По его словам, в роковую ночь словно из-под земли появился чудовищный кабан «вот с такими клыками». Производитель Роланд и расконвойный Сучков попросту застыли от ужаса и ничего не посмели противопоставить ему. Зато красавица Карменсита была мгновенно покорена брутальным обаянием секача, увлечена, обольщена и…

— Гражданин начальник! Товарищ майор! Андрей Лукич! — неожиданно всхлипнул Сучков и, словно на духу, истово ударил себя в грудь рукой. — Век мне воли не видать, не фуфло это, падлой позорной буду. Этот хряк, в натуре, вот с таким вот рылом, сегодня ночью опять приходил…

— Как это приходил? — аж присел Колякин. — Ну и?

Сердце его часто и тревожно забилось. Он хорошо знал Сучкова и понимал: выдумать историю про обольстителя-вепря тот бы просто не смог, фантазии не хватило бы. Ко всему прочему, майор сам видел следы, и от вида этих следов его бросило в пот.

Так неужели опять?..

А кто бы только знал, сколько стоила эта Карменсита… Вместе с малахольным Роландом… Рогоносцем несчастным…

— И прямиком в загон к Карменсите, — всхлипнул Сучков, подтверждая худшие колякинские подозрения. — А нам с Роландом… не вру, гражданин начальник, ей-Богу не вру! — сказал на человеческом языке, по-русски и через губу:[147]«Я кабан Василий, родом из Эриманфских вепрей,[148] так что всем дышать ровно и стоять прямо. Кто дёрнется, очень пожалеет — подложу свинью…» Ну мы и стояли — вы бы, гражданин начальник, только видели, какие у этого Василия клыки. А копыта!.. Затопчет и не вспотеет…

Вот тут Колякин окончательно понял, что невероятная история от начала до конца была правдой. Правильно выговорить «Эриманфский вепрь» могут только специалисты по греческим мифам, а уж у Сучкова в лексиконе такому словосочетанию и взяться-то было неоткуда.

Майор оглянулся на лес, залитый утренним солнцем. В сотне метров за полосой елей, прикрывавших ферму от зимних снежных заносов, начинались болота. Там лежали с последней войны снаряды и мины, там росли трюфели и географически невозможный женьшень, там ползали в зреющей морошке то ли африканские, то ли индийские кобры. Там прапорщик Сердюков на той неделе видел собственными глазами, как падал с неба фашистский самолёт. Стопроцентно настоящий: жирные чёрные кресты, бешеный рёв моторов, тающий дымный след, торфяной фонтан взрыва… Всё реальное, как в кино. Это вам не зелёные чёртики с перепою. И не зелёные человечки из космоса.

— Что ж, — решился майор. — Будем выводить новую породу.

Жизнь в здешних краях давно научила его: если факт нельзя было отменить, его следовало использовать. Так было и с трюфелями, и со змеями Нигматуллина. Колякин даже задумался, какое название дать новой породе — «эриманфская» или «пещёрская», а может, даже «колякинская»… Решение выкристаллизоваться не успело — в кармане у майора зазвонил телефон.


Мгави Бурум. Буйвола тащат на живодёрню

 — Чёрт. — Колякин вытащил «Нокию». Неужели неприятность на зоне, словно ему мало было Карменситы с её ухажёром? — Да да, привет… Ну что тебе? А?.. Что? Где? Когда? Ну, бляха-муха, вот-это да!

Сигнал был от старлея Балалайкина, его заместителя. Только что прошёл звонок от коллег из райотдела; те, похоже, взяли беглого негра. Причём взяли даже не тёпленьким, а натурально горячим, с температурой сорок один. Беглый рецидивист, совершенно никакой, обнаружился в пещёрской больнице. Говорят, подобрали где-то на грейдере.

«Боженька! Спасибо!..» — возликовал Колякин, но в эфир отозвался сурово:

— Слушай меня, Балалайкин, внимательно. Бери автозак, отделение бойцов и дуй живо в больницу. Я буду ждать тебя там. Да, личное дело этого негра смотри не забудь, надо будет сверить дактилоскопию… Ты понял меня, старлей? Понял?.. Действуй. Давай.

Мигом позабыв о Сучкове и новой породе свиней, он метнулся к «четвёрке», запустил мотор и, не жалея подвески, в облаке пыли полетел обратно в Пещёрку. «Господи, только бы это был он. Ну сделай, Боженька… помоги…»

Некоторым чудом скрипучий тарантас одолел все горбы и ухабы, форсировал лужи и, ёкая железными селезёнками, благополучно финишировал у больницы. Колякин бросил машину у самых дверей и без промедления метнулся в регистратуру.

— Где тут у вас негр?..

Сражённый горячкой беглец лежал на втором этаже в коридоре, возле стены, под красочным плакатом: «Нет твёрдому шанкру». У койки уже стояла милиция, присутствовал и доктор, не выспавшийся после ночной смены.

«Ого, сам подпол Звонов пожаловал, любит, сволочь, свиную бастурму…»

Майор приложил пальцы к козырьку:

— Здравия желаю!

— Ну что, Андрей Лукич, с тебя причитается, — пожал ему руку Звонов. — Ведь удружили мы тебе, а?

Колякин посмотрел на лежавшего, и тревога стала медленно отпускать. По всему выходило, что это должен был быть беглый Мгиви Бурум. Жёлтых и раскосых в Пещёрке нынче было полно, а вот негров — ни одного. Ну не заносило их сюда никакими ветрами, кроме уголовно-процессуальных.

— За нами, Влас Кузьмич, не заржавеет. Как только, так сразу, — нейтрально отшутился майор, снова посмотрел на задержанного и сделался сосредоточен и суров. Да, перед ним был, без сомнения, Мгиви Бурум, но что-то царапало. — Сейчас прибудут мои, будем сличать у него пальчики и морду лица…

— У Худюкова вон глаз как алмаз, — расплылся в улыбке Звонов и кивнул на лейтенанта в очках. — Сличит тебе за милую душу кого хочешь.

— Я ж и говорю, Влас Кузьмич, за нами не заржавеет. — Майор извлёк из кармана баночку жевательных конфеток. — Вот, побалуйтесь, товарищ подполковник, мятные. Свежее дыхание облегчает понимание… А негра-то как ваши взяли, случайно или по наводке? Или сам засветился?

 — Мужик какой-то сознательный на «Газели» привёз, — встряхнул баночку Звонов. — Ты, Андрей Лукич, вон у доктора спроси, он как раз в ночь дежурил. А конфетки эти твои, извини, одно баловство. Только слюни до колена. То ли раньше делали, «Коровка», «Мишки на севере», «Грильяж»… А помнишь, была такая конфета — «Гулливер»? С обойму величиной? Вот это была конфета так конфета, съешь такую, и всё, пломбы на полку. Мечта…

Врач, которому нашествие милиции помешало уйти спать, посмотрел на майора с ненавистью, однако историю изложил — явно в сотый раз. Увы, правдоподобней от многочисленных повторений она не стала.

В начале третьего ночи грузовая «Газель» доставила в больницу пострадавшего. Водитель, достойный наследник северного менталитета с его нерушимыми понятиями о помощи на дороге, даже после недавнего нападения на автобус не смог проехать мимо бездыханного человека на обочине грейдера. Правда подошёл он к нему с монтировкой в руке, но та не понадобилась. Человек лежал без движения, никаких документов при нём не нашлось. Зато из толстогубого рта шёл сильный запах алкоголя. Ну, дело ясное, перепил. Бывает…

В больнице человеку промыли желудок, назначили капельницу. Зашла было речь об искусственной почке, но решили обойтись без неё. А где-то уже часам к четырём начались чудеса. Кожные покровы пострадавшего начали стремительно темнеть. Доктора всполошились, задумались об интоксикации, но волосы больного, исходно русые, тоже начали темнеть буквально на глазах. Да ещё и завиваться мелкими кольцами. Это уже не объяснялось влиянием тосола или антифриза, выпитого больным в поисках кайфа. Ещё через час перед изумлёнными медиками лежал натуральный негр.

Что самое занятное, негр бредил по-русски, всё звал какого-то чёрного буйвола.

Это уже пахло совсем плохо, и врач, более не мешкая, дал знать в милицию, а уж там-то фотографии беглого зэка-африканца висели даже в туалете.

Вот так всё и получилось…

— Ладно, доктор, спасибо. — Колякин бросил в рот конфетку, угостил доктора, и в это время с топотом появилась гвардия под началом Балалайкина. Все грозные, в шлемах, в бронежилетах и при «Калашниковых», только мрачный Сердюков в фуражке и с пистолетом. Ну не прапорское это дело, таскать тяжести поутру.

Налегке был и Балалайкин. В руках он держал особой важности папку.

— Смирно! — рявкнул он так, что гвардейцы вытянулись струной, — Товарищ майор, розыскная группа по вашему приказанию…

— Вольно, — отдал честь майор. — Приказываю взять задержанного под охрану. Старший лейтенант, папку!

Оттеснив милицию, гвардия встала у койки. Балалайкин развязал тесёмки, извлекая личное дело заключённого. Началась процедура сличения.

— Похож. Очень похож, — глянул на фотографию Колякин. — Эй, поверните-ка мне его в фас… А теперь в профиль…

— Он, товарищ майор, он это, — глянул из-за его плеча Балалайкин. — Я его, гада, сразу признал…

— Разрешите? — блеснул очками лейтенант Худюков. — Так, линия носа… подбородка… овал лица. Я бы оценил сходство процента на девяносто три. С известной долей субъективизма, конечно…

Майор взялся за дактилоскопическую карту.

— Эй, пальчики его сюда, пусть «сыграет на рояле».[149]

— Ага… полонез Огинского… — Балалайкин размотал скотч, придвинулся к койке. — Сердюков, подсоби.

Вдвоем они прижали пальцы негра к липкой ленте, бережно растянули её и осторожно показали начальству.

— Ну-ка, — прищурился тот. — Первый петлевой… здесь «дельта», а здесь «улитка». Здесь право, здесь лево… Нормальный ход. — Он выдержал паузу, зачем-то потёр нос и свирепо упёрся взглядом в негра, словно тот мог его слышать. — Ну что, гад, добегался? Теперь всё! Хана!

Негр не ответил…

— Вам бы, товарищ майор, в МУРе работать, — уважительно проговорил Балалайкин.

— Да куда ж я, Вадик, из родных мест, — позволил себе расслабиться майор и тут же командным голосом приказал: — Ну всё, давайте-ка его в машину. Долечиваться будет у нас.

«А именно — в БУРе…»[150]

— В какую ещё машину? — проснулся врач. — Он же нетранспортабельный! Вы его живого не довезёте!

Всё тот же менталитет не позволил ему промолчать, хоть он и понимал, что спорить тут без толку. Когда это жизнь человека у нас хоть что-нибудь стоила? А уж человека осуждённого — и подавно…

— Да ладно вам, доктор, тут недалеко, — вполне по-человечески отозвался майор, нахмурился и сделал знак зевающему Сердюкову. — Рот закрой и капельницу возьми. Смотри, чтобы не выскочила.

— Есть. — Тот снял капельницу с гвоздя, негра перекантовали на носилки и, словно раненого с поля боя, вчетвером понесли к выходу. Пятым шёл мрачный Сердюков, нести в вытянутой кверху руке пластиковую ёмкость с физраствором было тяжело и неловко.

И только негр ничего не замечал, он был очень, очень далеко. Себя он чувствовал чёрным буйволом, которого тащат на живодёрню…


Ленинградский фронт, 1942. Хава нагила

— Эх-ма… — Фраерман залез в кабину, сел, сунул ноги на педали под ремни. «Ну и вонь. Видно, Гад недаром лапы бензином тёр…»

Гад Соломон действительно красной краски не пожалел. Всё внутри кабины было в жуткой абракадабре знаков. Магия не магия — воняло не каббалой, а конкретно суриком.

«Ладно, поц, я тебе покажу кошер, — беззлобно ругнулся Фраерман, отрегулировал сиденье под высоту прицела и принялся застёгивать ремни. — И сгущёнку с шоколадом, и мацу. Все твои художества, так растак. Да тут никаким бензином не ототрёшься…»

Привычно открыл краник бензобака, подсоединил к разъёмам ларингофоны и телефоны и стал накачивать топливо в систему — пора было пускать и прогревать мотор. Теперь — подключить к процессу бортовой баллон, тумблером подать питание с аккумулятора и громко крикнуть Гаду Соломону:

— От винта!

Услышав ответное: «Есть от винта», открыть воздушный вентиль самопуска и снова громко крикнуть Соломону:

— Воздух!

— Есть! — отозвался тот. Быстро сел на корточки и принялся крутить кран мобильного аэродромного баллона. — Ща, будет вам воздух…

Винт пришёл в движение, сделал оборот, Фраерман, не мешкая, нажал вибратор, подождал немного, повернул магнето и удовлетворённо крякнул, услышав ровный гул. Сотня дюжин лошадей под капотом его «Яши» ожила, встрепенулась, забила копытами. Пора было брать этот табун в надёжные руки.

«Хава нагила, хава нагила… — Фраерман оценивающе посмотрел на приборы, плюнул сквозь зубы на измятую траву, подержался, проверяя, за ручку управления и взглянул на авиачасы. — Уж Герман близится, а полночи всё нет… Ну где они, эти хреновы ракеты?»

Он был хмур, сосредоточен, спокоен и в меру зол, как всегда перед вылетом. Давление масла в норме, температура воды тоже, истребитель надёжен, ухожен, снаряжён… Теперь все зависит от него, Жида Порхатого. От его умения, силы, сноровки и воли. И дай-то Бог, чтобы ещё немножечко помогли эти вот письмена, нацарапанные, как курица лапой, Соломоном. Плевать, что вонючие, лишь бы выручили в нужный момент…

Двигатель как раз полностью прогрелся, когда, перекрывая его шум, подал голос Соломон:

— Фима, ты это видишь? Похоже, это светит тебе.

В небо, с шипением разгораясь, веером взмыли три ракеты — белая, зеленая, красная. Часы показывали ровно полночь.

— Убрать колодки! — рявкнул Фраерман и сказал в рацию: — «Лето», это девятый. Разрешите выруливать на взлёт?

— Девятый, взлёт разрешаю, — ответили с КП полка, и неожиданно регламент нарушила совсем не лётная и совсем не к месту ремарка: — И не забудьте, девятый: товарищ Каганович…

Такую мать, от этого штатского в очках никуда не денешься даже в эфире.

«А не пошёл бы ты… вместе с твоим Кагановичем!» — мысленно послал его Фраерман, по связи же отозвался нейтрально, сугубо по уставу. И начал выруливать на взлёт.

При этом он зарядил пулемёт и пушку, привычно щёлкнул тумблером вооружения — и разом собрал в кулак все силы и волю. Шуточки кончились — впереди ждал бой.

«Ну, с Богом… — Фраерман потянул вперёд рычаг нормального газа, одновременно отклоняя ручку управления от себя. — Тьфу, тьфу, тьфу, к чёрту…»

Повинуясь его воле, машина оторвалась от земли, под рёв мотора набрала положенную скорость[151] и, спрятав шасси, большой серой птицей устремилась в небо.

Кинув взгляд на компас, Фраерман снял предохранители с гашеток, посмотрел, как освещается прицел, поднял глаза и вдруг восхищённо улыбнулся: «А ночь-то! Ночь-то какая…»

Самолет пробил низкие облака и с бодрым рёвом пожирал пространство. Справа висела в бледном ореоле Луна, под крыльями раскинулась белая, как вата, пена, и всё это в волшебном сиянии летней северной прозрачной ночи…

Вот только вместо ангелов с арфами и бородатого деда на облачке Фраерман увидел впереди на белом фоне муху. Она держала тот же курс, что и он. Аккурат в тот же самый, означенный в приказе квадрат…

«Ага. — Ефим закрыл высотный корректор, включил вторую скорость нагнетателя и на форсаже, сколько было в моторе сил, рванулся в погоню. — Так… Сейчас мы будем посмотреть, что это за насекомое…»

Муха превратилась в бабочку, а потом — в невзрачную птаху. Фраерман наддал ещё и изумлённо выругался: ох и ни хрена же себе, птичка Божия! Над смутно розовеющими облаками плыл МЕ-323 — огромный транспортник, способный нести в своем чреве роту солдат.[152] «Странно только, почему такая дура и без прикрытия? Идеальная ведь низкоскоростная мишень…» Впрочем, не такая уж идеальная. Вон сколько понатыкано стволов. Если что, мало не покажется — авиационный пулемет MG-15 в умелых руках к веселью не располагает. И даже в не очень умелых…

«Ладно, сволочь, будет тебе сейчас привет от тёти Хаи…» — усмехнулся Фраерман. И пошёл резко вниз — занырнуть в мёртвую зону, под брюхо супостату. Привычно взял ручку управления на себя, плавно сбросил газ… и неожиданно услышал голос в телефонах — далёкий, будто с того света:

— Девятый, это «Лето»! Девятый, это «Лето». Доложите обстановку.

— «Лето», это девятый. Вошёл в квадрат, вижу цель, — доложил Фраерман.

Услышали ли его?.. Эфир неожиданно заполнили хрипы и свисты, а потом разразилась тишина, дай-то Бог, чтобы не могильная. И одновременно случилось нечто совсем уже удивительное — огромная туша транспортника начала светиться. Самолётище от носа до хвоста окутался призрачным голубоватым сиянием, от вида которого у Ефима, прямо скажем, пробежал по спине холодок. Огни святого Эльма? Или нечто ещё более интересное?..

В сером небе под Луной ни дать ни взять плыла исполинская крестообразная гнилушка.

Фраерман зарычал, оскалил зубы и положил палец на гашетку. «Ну всё… ку-ку…» Силуэт «Мессершмитта» стремительно близился, с жуткой неотвратимостью заполняя собой прицел. Вот сейчас пулемётные трассы дымными скальпелями взрежут бледно-голубое брюхо, без пощады вывернут наизнанку, не разбирая живое от неживого…

«На, гад, получай!» — утопил гашетку Фраерман…

Удивился, выругался, перезарядил оружие, опять надавил на спуск.

Ничего не происходило. Совсем ничего. Ни привычного таканья, ни огненных трасс, ни разлетающихся в стороны дымных шмотьев обшивки. Ни надёжная пушка ШВАК, ни проверенные временем пулемёты ШКАС почему-то не желали стрелять!

А светящаяся многотонная громада всё ближе, ближе, ближе…

— Чёрт. — Фраерман резко вынырнул из-под «Мессера», лихо заложил вираж, на форсаже пристроился в хвост. — Ну?..

И опять — ничего.

Ни длинных трасс, ни дымных разрывов, ни жадных оранжевых языков… Зато по фюзеляжу и крыльям «Яши» побежали пульсирующие огни. Миг — и он окутался розовым сиянием, таким же ярким, как голубой ореол «Мессера». Видно, не даром Гад Соломон рисовал где ни попадя свои странные знаки…

«Дьявол…» Перестав насиловать гашетки, Фраерман мастерски вышел из атаки и на миг — больше время не позволяло — сделал паузу, прокачал сложившуюся обстановку. Вот он, заданный квадрат, вот она, искомая цель… Ну а вот она — система вооружения. Вернее, вот оно её отсутствие как таковой. Плюс мистическая хрень, о которой по возвращении лучше вовсе не заикаться. Ибо такого красному соколу и в горячечном бреду видеть не полагается.

Фраерман выругался и включил радио на передачу.

— «Лето», это девятый. «Лето», это девятый. Нахожусь в квадрате, вижу цель, иду на таран. «Лето», как поняли меня?

— Девятый, девятый, вас… — сквозь визг и шипение пробилось в эфире, затем всё заполнил сиплый свист, раздалось какое-то рычание, и связь снова благополучно оборвалась, как отрубленная топором. Вот так. Ни связи, ни оружия, ни поддержки. Только светящаяся махина и категорический приказ: любой ценой. «Понятное дело какой…»

Фраерман плавно прибавил ходу, до боли закусил губу и, удивляясь в душе, почему в него не стреляют, начал заходить «Мессеру» в хвост.

Таранить врага он решил «рубанием», то есть посредством лопастей вращающегося винта. Так есть шанс выжить. Или дотянуть до своих с покорёженным пропеллером, или, на худой конец, выброситься с парашютом.[153] Хотя внизу мало что оккупированная территория, так ещё и болота. Худо-бедно проходимые только лютой зимой.

Облачная полоса внизу между тем неожиданно кончилась, и стало видно, что с земли аккурат по курсу в небо поднимался пульсирующий световой столб. К нему-то гигантским мотыльком на огонь и летел вражеский транспортник, но это новое чудо Фраерман отметил лишь краем сознания. Ему предстояло сейчас уравнять скорости с «Мессершмиттом», подняться над ним и, приблизившись почти вплотную, рубануть винтом по его хвостовому оперению. И хорошо бы ещё рассчитать своё положение так, чтоб осколки вражеской машины причинили «Яше» как можно меньше вреда…

— Господи, благослови! — Фраерман плавно зашёл слева и начал потихоньку сокращать дистанцию. — А не благословишь, — добавил он сквозь зубы, — так жди в гости…

Он ждал треска, вибрации, ужасающего удара.[154] Действительность оказалась ещё страшней. Только лопасти «Яши» коснулись хвоста «Мессершмитта», как раздался чудовищный звук — между самолётами словно молния проскочила. Оглушило громом, хлестнуло световой волной и так вмазало невидимой кувалдой, что Фраерман потерял сознание. Ему показалось, что на него обрушилось небо.

 Когда он очнулся, самолёты падали. «Яша» — с достоинством, оставаясь на крыле, «Мессер» — в истерике, неизящно кувыркаясь. Вокруг разливался мерцающий свет, обманный, неестественный, какой бывает только во сне. И действительно, Ефим словно во сне увидел купола парашютов, крылатую махину без хвоста, а на земле, откуда собственно, и шёл свет, — какое-то строение, похожее на крепость. Ветер относил парашютистов на восток, «Яшу» тащило куда-то к югу, «Мессер» же валился прямо на крепость. Другого места ему, фашисту, было, конечно, не найти.

«Ну всё, кости за борт», — спохватился Фраерман. Взялся за подвижную створку, дёрнул… и внутренне похолодел. Заело! Механизм аварийного сброса фонаря тоже отказался срабатывать… Земля, деревья, болото и кусты поднимались к небу с бешеной скоростью. В это время раздался взрыв, ярким сполохом блеснуло пламя — «Мессеру» пришёл конец. И разом наступила обычная полутьма северной ночи. Пульсирующий свет потух без следа.

Фима выхватил табельный ТТ, клацнул стволом об оргстекло кабины, резко, с бешеной силой надавил на спуск… Раз, другой, третий, четвёртый…

А потом глухо ухнуло, скорбно содрогнулись болота, пробежала рябь по далёким окнам во мху, и Фраерман увидел отца. Всё такого же, как в далёком детстве, мудрого, доброго, в бархатной ермолке…

— Здравствуй, сынок, — улыбнулся отец. — Ну вот и свиделись. Ты ещё не забыл вкус настоящей мацы?


— Ты меня ждёшь… — Гад Соломон оставил педали, слез с велосипеда и не без театральности отправил его в кювет. — А сама с лейтенантом живёшь…

Позади остался траур аэродрома, куда уже, видит Бог, не вернётся Ефим Фраерман. Позади — чахлый лес с петляющей тропой и добрый километр шоссе. Здесь, у перепутья трёх дорог, Соломона ждал автомобиль. И не какая-нибудь там «Эмка», а семиместный «ЗИС» с толстым бронированным стеклом, отделяющим водителя от пассажиров.[155]

— И у детской кроватки тайком… — сплюнул Соломон, подошёл к машине, и сейчас же из неё вылез пассажир в штатском, очкастый, затянутый в модный габардин.

— Доброй ночи, уважаемый партнёр, с благополучным завершением… — Замер, вытянулся, вроде бы отдал честь и жестом матёрого швейцара распахнул дверцу. — Прошу.

Изнутри потянуло роскошью, негой, комфортом, запахами кожи и папирос «Казбек».

— Да ладно тебе, не мельтеши. Привык там со всякими-то Кагановичами, — криво усмехнулся Соломон. Сел в машину, подождал, пока залезет штатский. — Алло, водитель, поехали… — И принялся специальной ручкой поднимать блиндированное зеркальное стекло. — Хоть и говорит один мой добрый знакомый: то, что знают двое, знает и свинья, но тем не менее…

Рявкнул мотор, завертелись колеса, закружилась в свете фар мошкара… Дорога была скверная, но подвеска работала до того мягко, что ехать было легко и даже приятно.

— Хорошо, не качает, — похвалил Гад, кивнул и, вытащив из кармана зеркальце, озадачил штатского: — На, держи. Да смотри не урони, а то быть беде.

Показал самому себе язык и, запустив пальцы глубоко в ворот, принялся снимать с себя лицо. Заодно со скальпом, точно противогаз. Миг — и от горбоносого Гада Соломона осталась только мятая маска из странного материала вроде резины. Под нею обнаружился серый невзрачный человек, встретишь такого на улице, отвернёшься и мимо пройдёшь — ну совершенно неинтересен. И потом никогда в жизни не вспомнишь, где его видел, с кем, почему… Ошибка мироздания, человек из толпы.

Впрочем, окажись сейчас в машине Оксана Варенец, она бы невзрачного узнала сразу, прошипела бы изумленно: «Панафидин, сволочь, ты…» — и без промедления учинила бы над ним что-нибудь нехорошее. Вот только до рождения Оксаны Варенец оставались ещё годы и годы. Да и невзрачный человек звался ещё вовсе не Панафидиным.

— С еврейским вопросом пока что всё, — усмехнулся будущий Федот и убрал маску Гада Соломона подальше. — Что-то я уже устал от пятого пункта.

Штатский вытащил «Казбек», вопросительно покосился на бывшего еврея.

— Уважаемый старший партнёр… Вы как, не возражаете?

— Возражаю, и категорически, — сурово отрезал тот, нахмурился и почесал пальцем висок.

— Чувствую, уважаемый партнёр, игра затевается серьёзная. — Штатский покладисто убрал курево, только в глазах промелькнула злость. — Очень, очень большая игра.

Сказано это было тоном человека, очень хорошо знающего, о чём идёт речь.

 — Да уж, и без ничьих. — Невзрачный вытащил из бара коньяк, щедро, не церемонясь, налил себе одному. — Ну, за помин души инженер-майора Соломона… — Выпил, крякнул, зажевал орешками, вытер тонкие губы рукавом. — Ох и хозяйственный мужик был… Впрочем, очень даже может быть, мы его ещё и реанимируем. По всей науке. Настанет время…

Лётчика, отправленного на смерть, ему и в голову не пришло помянуть.

Мощно порыкивал мотор, мягко работала подвеска, за шторками зисовского окна дружно бежали назад деревья. Всё глубже и глубже уходили в бездну «Яша» и Фима Фраерман…


Примечания


1

«Иудейская смола» — старинное название асфальта. Дело в том, что это вещество с древнейших времен добывали в Иудее, где самородный асфальт существовал в виде обширных озёр.

(обратно)


2

Аэрография — удовольствие дорогое, пленка значительно дешевле.

(обратно)


3

Смертельные зэковские оскорбления.

(обратно)


4

Слово «зга» авторитеты языковедения толкуют по-разному. Это и «тьма», и «тропинка», и «кроха, капля, малость чего-либо».

(обратно)


5

Имеется в виду катастрофическое наводнение в Новом Орлеане.

(обратно)


6

Говорят, Александр Игаевич, не желая беспокоить домашних, иногда сам себе варил подкрепиться непосредственно в кабинете.

(обратно)


7

Кустарник, произрастающий на склонах.

(обратно)


8

Ave Caesar, morituri te salutant — «Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя». Подобным образом римского императора приветствовали гладиаторы, отправляющиеся на арену.

(обратно)


9

«Чёрная колдунья», название песни К. Сантаны.

(обратно)


10

Даишки — мужская рубашка в «африканском» стиле, с круглым вырезом и короткими рукавами.

(обратно)


11

Азанде, или иначе ммм-ядем — африканское племя, прославившееся своими каннибальскими традициями. Самыми лакомыми кусочками считались ладони, пальцы рук и ног, а также мясо моряков, так как они «насквозь пропитаны солью» Обычно за такого «солёного» человека давали пару «несолёных» женщин.

(обратно)


12

Муча — набедренная повязка

(обратно)


13

Борфирма — магический амулет, делающий владельца всесильным. Для его изготовления нужны человеческая печень, почка и кусочек кожи со лба.

(обратно)


14

Молимо — таинственный зверь, облик которого настолько страшен, что женщины и дети не должны видеть его и обязаны по перво