Гай Юлий Орловский - Ричард Длинные Руки — граф

Ричард Длинные Руки — граф 1608K, 345 с. (Ричард Длинные Руки-10)   (скачать) - Гай Юлий Орловский

Гай Юлий Орловский
Ричард Длинные Руки — граф

Вера состоит в том, что мы верим тому, чего не видим; а наградой за веру является возможность увидеть то, во что мы верим.

АВГУСТИН Аврелий


Часть 1


Глава 1

Массивные кедры опутаны толстыми мясистыми лианами, крайний север и тропики с силой сшиблись в этом саду, даже могучие дубы трещат в смертельной хватке «душителей деревьев». Земля усеяна ошметками содранной коры. Сок, что поднимается от корней по капиллярам внешнего слоя, останавливается, выбрызгивается в трещины, а верхняя часть дерева, не получая влаги, засыхает.

Дупло дуба на уровне моих колен, темное и широкое, а когда я выехал на поляну, в недрах дерева загорелся мерцающий свет, словно затрепыхалась в паутине шаровая молния. Я с дрожью в теле осторожно подал Зайчика вперед, но не прямо, а по широкой опасливой дуге. Сгусток белого огня, размером с кулак, подрагивает в дупле, будто подвешенный на незримой нити. Оранжево-красный свет озаряет дерево изнутри, показалось, что вижу что-то удивительное, но цапну сдуру, а там как рванет — шаровая молния превращает в щепки любые деревья в радиусе десяти шагов.

В темноте над дуплом пару раз блеснули янтарные глаза, но когда я начал всматриваться, ослепленный ярким светом из дупла, там то ли опустились веки из плотной коры, то ли мне почудилось, но глаз не увидел, хотя осталось недоброе чувство, что наблюдает нечто сильное и враждебное.

— Бобик, — сказал я громко и сам ощутил, насколько человеческий голос звучит глупо и кощунственно в этом строгом храме неведомых богов, — ты не уходи далеко, лапушка…

Пес взбрыкнул весело, уши торчком, глаза горят восторгом, словно вернулся в родной садик, где бегал щеночком, подпрыгнул, чтобы лизнуть мне руку, и тут же ломанулся в кусты с таким треском, будто пронесся бизон.

Зайчик все порывался вскачь, я придерживал, глаза настороженно обшаривают этот Зачарованный лес. Сверхогромные реликтовые деревья, гигантские папоротники, в то же время рядом с ними деревья, выпавшие как будто из сорокового тысячелетия. Или даже из стомиллионного, ведь деревья эволюционируют медленно, но за сто миллионов лет доэволюционировались бы до вот таких железных красавцев.

Возможно, это был заповедник. Возможно, чей-то сад. Возможно, это все выросло на месте какой-то катастрофы.

Я щелкнул пальцами, точно рассчитав место, Красный Демон возник моментально. Пахнуло таким ярким пурпурным огнем, а не привычно багровым, что я в замешательстве повертел головой, только сейчас заметив, что в самом деле сумрачно, как перед дождем.

— А эти места тебе знакомы? — спросил я. — Ну посмотри, посмотри…

Красный Демон не реагировал, только едва заметно опускается и приподнимается, хотя вроде бы и не дышит вовсе. Зайчик посмотрел на него гневно, топнул копытом. Демон не среагировал, я снова щелкнул, Демон исчез.

— Ладно, — сказал я в пространство, — когда-то же отыщем к нему ключик?

Мимо поплыли чудовищно толстые стволы, одни голые, другие укрыты зеленым мхом до вершин, в ноздри ударил запах гнили, муравьиных куч, древесного сока. Листья то привычные, знакомые, то вычурные, словно не природа творила, а безумный дизайнер из тех идиотов, что так видят. Иногда блестят крупные капли росы, хотя вроде бы роса должна выпадать ночью, а исчезать утром.

Я засмотрелся на крупных муравьев, стоят неподвижно и поводят сяжками, бдят за стадом муравьиных коров. По соседнему листу ползет огромная яркая гусеница, ползет важно и величаво, полностью осознает свою уникальность… и вдруг заспешила, поползла с такой скоростью, словно ее тыкают в зад иглой. Взобравшись на голую веточку, застыла, на моих глазах оранжевые шерстинки разом опали, жирная кожа высохла, начала темнеть, пока не превратилась в блестящую коричневую крупнокалиберную пулю размером с указательный палец.

Я смотрел в удивлении, но не успел отвести взгляд, надо же ехать дальше, как вдруг по металлическим стенкам пробежали извилистые трещины, будто по стене замка при сильном землетрясении. Сухо щелкнуло, затем еще и еще. Трещин стало больше, видно, как весь кокон сперва стал похожим на черепаший панцирь, а потом пластины отделились одна от другой, начали приподниматься, изнутри нечто рвалось наружу. Один кусок вывалился, за ним сразу выпятился мохнатый бок, высунулись длинные когтистые лапы.

Спустя минуту весь кокон развалился на части, уже не блестящий, а жалкий и сморщенный. Помятая бабочка вылезла совсем ошалелая, моргая от ослепительного для нее света, торопливо расправляет и сушит пока все еще свернутые, как мокрое белье, крылья. Крылья изумительной расцветки, таких дивных тонов, что природе самой не додуматься, как бы ее ни восхваляли антиглобалисты, здесь руку и талант приложили умелые дизайнеры homo sapiens.

Наконец крылья стали сухими и упругими, растопырились под солнцем, улавливая его мощь. Бабочка замерла, впитывая и запасая энергию для первого полета.

Я вздохнул, послал Зайчика вперед.

— Природа полна чудес, — объяснил я ему. — Но если будем щелкать хлебалом на всякую диковинку, никогда не доберемся до цели. Жизнь такова: либо — либо.

Из-под корней выглядывают мелкие зверьки, я сперва принял их за мышей, потом за гигантских мокриц. Под копытом Зайчика корень треснул, существо в панике ринулось прочь, волоча раздавленный зад, меня передернуло от омерзения.

Что за идиот экспериментировал с деревьями и лесными обитателями? То ли из тех безобидных идиотов, кто находит причудливый сучок и пытается сделать из него произведение искусства, то ли сумасшедший, пытавшийся создать новый вид искусства, меняя генокод лесных обитателей. Я еще понимаю создание разных крохотных фей, явно сотворенных из светлячков и фосфоресцирующих бабочек. Трудно ли, если знаешь, как менять генокод, но на кой хрен эти нелепые создания, что на чудовищ не тянут, а для милых зверьков слишком противненькие…

Впрочем, подумал я зло, еще есть такое понятие, как вкус. У некоторых вообще такой извращенный, что кошек заводят! Почему не мокриц, это не такой уж и сдвиг в психике, если сравнивать с кошатниками…

На громадной поляне торчат дольмены, как мне показалось издали, когда увидел поверх зеленых вершин странно скошенные коричневые колонны, но деревья раздвинулись, я выехал на поляну и придержал Зайчика.

Земля накрыта огромным скалистым плато, странно знакомым, а пять колонн… Дрожь пробежала по телу, мозг отказывался поверить, что это наполовину засыпанная ладонь с растопыренными пальцами. Загнутые кверху фаланги казались мне издали толстыми наклоненными колоннами, но теперь, вблизи, различаю даже четко вырезанные капиллярные линии.

Пес пронесся вперед, с разбегу запрыгнул на ладонь. Ветер сдувает листья с блестящего камня, отчетливо видны нестертые временем линии жизни и судьбы, на огромных пальцах множество черточек и линий, характерных для человека, уже пожившего и повидавшего. Гигантская ладонь, размером с теннисный корт, выглядит живой, так и кажется, что вот-вот сожмется…

— Бобик, — крикнул я предостерегающе, — ты бди!

Пес помахал хвостом, мол, за собой смотри, а я любого загрызу, пусть выкапывается. А если не загрызу, так напугаю, снова зароется уже с головой и ушами. Я пытался представить себе размеры всей фигуры, мозги скрипят и буксуют на месте, это что-то настолько циклопическое, что я просто не знаю, не понимаю, не верю, этого не может быть, потому что… да, потому.

Кажется, Гунтер рассказывал о погребенных городах и о том, как выкопали огромную яму, чтобы вытащить одну статую, а оказалось, что она установлена на крыше какого-то здания, наверняка многоэтажного. Так вот здесь эта статуя, даже если прямо на земле, будет повыше самых-самых небоскребов. В то, что нанесло земли, не поверю, не миллионы же лет промелькнуло, вот даже Геркуланум и Помпею быстренько откопали! Здесь какой-то могущественный колдун, как скажут, саму землю заставил двигаться, как морские волны: горы опускал, морское дно поднимал, так что глубоководные рыбы, никогда не поднимавшиеся к поверхности, оказывались пугающе близко к звездам. Может быть, некоторые виды и прижились в высокогорных озерах…

Издалека донесся сухой треск раскалываемого дерева. Зеленая верхушка за пару сот шагов от меня качнулась, пошла в сторону. Немного погодя дрогнуло под ногами, докатилось щелканье переламываемых веток. Я цыкнул на Пса, тот показывал всем видом, что вот сейчас ринется туда и всех разорвет на части, а ноги принесет для анализа.

Деревья медленно расступались. Пес насторожился, да и я услышал частый перестук топоров. Зайчик не спорил, когда я соскочил на землю и забросил поводья на луку седла, Пес по моему знаку пошел сзади.

Массивные стволы нехотя уходят в стороны, внезапно высовывают корни из-под земли, а то и вовсе из-под мха, нога проваливается, и можно от неожиданности либо вскрикнуть, либо выматериться. В далеком просвете вроде бы мелькнул силуэт, стук топоров все громче. Я крался все тише, всякий раз мимикрировал под те деревья, к которым прижимался, изображая безобразные наросты, только бы не вздумали наковырять из меня чаги.

Открылась не поляна, а обширная вырубка. Десятка два пней, деревья ко мне комлями, ветки в стороне громадной кучей, поляна чуть не подметена, а на той стороне двое усердно тюкают топорами. Еще один мерно взмахивает широким лезвием на длинной ручке, передвигаясь вдоль недавно сваленной лиственницы, мышцы играют, ветви отсекаются с одного удара.

Пес толкнул в бок, в глазах азарт и жадное нетерпение. Ты бери, мол, крайнего, я — всех остальных. Ладно, ты всех остальных, а мне оставь хоть крайнего.

— Нет, — шепнул я настойчиво, — ты — тихая ласковая собачка, запомнил?.. Людей не трогай, ты у меня не бультерьер какой, а что-то вроде пуделя. Ну, пусть таксы…

Он фыркнул с негодованием, я почему-то вспомнил Дженифер — с чего бы? Мужики замедлили удары, один крикнул:

— Джон!.. Посматривай!

Сучкоруб оглянулся.

— Вы ж в другую сторону валите!

— В другую, — согласился дровосек. — Но наклон, того…

Дерево затрещало, медленно наклонилось и величаво пошло падать, как я понял, в нужную сторону. Ветки обламываются с треском. Деревья недовольно шумели, некоторые старались поддержать падающее, но ветки прогибаются, тяжелый ствол проламывался все ниже и ниже, пока не ударился о землю, подпрыгнул и наконец застыл, как поверженный рыцарь в турнирных доспехах.

Я понаблюдал немного, пальцы поглаживают Пса, он едва не захрюкал от счастья. Пахнет свежими щепками, древесным соком. Над кучей веток вьются бабочки и стрекозы, а муравьи и жуки жадно пьют стекающий сок, хотя при случае хватают и увлекшихся стрекоз.

— Все ясно, — сказал я, — что ничего не ясно. Отползаем, доложимся Зайчику, а там будем в три головы принимать решение.

Пес, к моему удивлению, в самом деле послушно отполз, я не знал, что он умеет и так, к тому же сразу поймет и послушается.

Огромные мрачные деревья медленно выступают из сумрака, приближаются, угрожающе опустив ветви. Именно опустив, а не растопырив, у таких гигантов и ветви начинаются на немыслимой высоте, а снизу так же хищно тянутся толстые корни, вспучивают коричневый мох. Сильно пахнет гнилью, хотя упавших деревьев не так уж и много, муравьи исчезли, им нужен свет, зато под конскими копытами множество мокриц, сколопендр, уховерток, огромных улиток без раковин…

Пахнуло свежестью, ноздри уловили ароматы цветов, и лес моментально сменился веселым березняком, листья ярко-оранжевые, солнечного цвета и ярко-красные всех мыслимых и немыслимых оттенков. Я ошалело оглянулся, но нет, не перенесло, за спиной угрюмые деревья, там мрачно и сыро, выскочил припозднившийся Пес, его сразу охватило жаркое пламя солнечного света. Сквозь редкую листву на землю падают прямые лучи, греют кожу. Со всех сторон птичий щебет, крики, беличье стрекотанье, под ногами мягкая травка, а на множество цветов слетаются бабочки, стрекозы, жуки, шмели, пчелы.

Зайчик подбодрился, пошел веселее, словно этот мир ему роднее, а не те жуткие и мрачные дороги ада, по каким скакал при прошлом хозяине. Пес вообще гонялся даже за птицами, рот до ушей, глаза блестят, длинный язык на сторону, потом исчез надолго, а вернулся, облизывая перепачканный желтком нос.

Впереди блестело, а затем и заблистало во всю мощь, словно на земле вольготно расположилась скала из чистого золота. Деревья не расступаются, парочка гигантов шумит листвой на самой верхушке этой удивительной скалы, еще несколько торчат среди желтых и оранжевых камней. Пес обежал вокруг, исчез, донесся его возбужденный лай как будто из глубин земли.

Зайчик остановился перед широкой темной расщелиной. Лай повторился, из темноты вылетели ополоумевшие зайцы, за ними выметнулся Пес и остановился очень довольный: здорово я их напугал?

— Здорово, — согласился. — Это как раз то, что нам нужно. Сиди-сиди, не зайцев пугать нужно! Расщелина нужна. Не до зарезу, конечно… но вполне, вполне.

Я соскочил на землю, заглянул, скала из какого-то необычайно яркого песчаника солнечного цвета, внутри то ли вымыло, то ли так выветрилось, но пещера удобная, просторная, чистая и сухая. Под дальней стеной груда огромных камней. Я прошелся, пощупал стены, свистнул Зайчику, но Пес примчался первым, с готовностью плюхнулся на толстый зад и поерзал, показывая, с каким нетерпением готов слушать мои мудрые откровения.

Я скинул перевязь с мечом, пояс, затем шлем и доспехи. Зайчик косился огненным глазом, когда я снял с него мешок и вытащил старую потрепанную одежду простолюдина. Пес подошел, обнюхал и посмотрел на меня с сомнением.

— Уже не узнаешь? — укорил я. — Тебе нужны регалии? Стыдишься такого оборванного?

Пес отвел взгляд, а Зайчик насмешливо ржанул. Я поднял пару самых массивных камней, земля мягкая, Пес и конь с недоумением наблюдали, как я выкопал яму, сложил туда доспехи, меч, молот и лук, тщательно укрыл самим мешком, засыпал землей и снова затащил камни на прежнее место.

— Я ненадолго отлучусь, — объяснил я. — Вы у меня умные и храбрые, но зря в драку не лезьте, лучше убежать, чтобы потом вернуться. Вы мне нужны живые, а не два трупа в окружении сотен поверженных врагов. Поняли, да? А теперь дайте я вас расцелую обоих…

Пес тут же бросился лизаться в ответ, я стоически выдержал его признания в любви, затем обнял Зайчика за голову и поцеловал в замшевые ноздри. Он не фыркнул, как я ожидал, лишь печально вздохнул.

Они так и остались неподвижными на входе в грот. Я еще дважды оглядывался, махал рукой, но едва Пес делал движение броситься ко мне, я показывал кулак.

Деревья сперва проплывали мимо, затем начали проскакивать: я все ускорял шаг, пока не перешел на бег. Без тяжелых доспехов, тяжелого молота на поясе, меча в ножнах я чувствую себя просто бабочкой. И хотя сердце колотится чаще, а дыхание стало горячим, как у дракона, я заставил мышцы ног сокращаться в том же темпе.

Снова побежали навстречу березки, тропка пошла вниз, в тени белокожие стволы выглядят синими, словно озябшими, зато листья горят таким победным пурпуром, что даже такая бесчувственная скотина, как я, раскрывает рот от восторга. Затем снова земля подо мною пошла вверх, пламя солнечного жара бушует здесь не только в кронах деревьев, но и на верхушках кустарника.

Впереди открылась милая поляна с низкорослой травой, я на бегу ухватился за ствол березки, чтобы остановиться. Посреди полянки очерчен круг, в нем спиной ко мне нагая женская фигура со вскинутыми к небу руками. Во мне, как просыпающийся зверек, шелохнулась тревога, а когда всмотрелся, неясное ощущение близкой беды переросло в уверенность.

Роскошные каштановые волосы свободно ложатся на спину и на плечи, чуть закрывая левое и ниспадая сбоку, руки она медленно опустила и теперь, судя по торчащим локтям, держит то ли в ритуальной мольбе у груди, то ли прикрывает обнаженные полушария.

Очень медленно повернулась, глядя перед собой невидящими глазами. На мой взгляд, выглядит чистой и невинной, беззащитной в своей наготе, смотрит перед собой с вымученной улыбкой. Фигура стройная, с длинными ногами и плоским животом, но женственная, настолько женственная, что я машинально похлопал по тому месту, где на поясе висел молот, не отыскал, но все равно готов быть ринуться на помощь, ее явно надо спасать, как вдруг взгляд поймал у ее лодыжек полосатого кота. Толстый откормленный кот медленно ходит по кругу, прижимаясь к ее обнаженным ногам, уши торчком, глаза поблескивают желтым.

Пальцы сразу разжались, я перевел дыхание. Во что бы там ни влипла эта ведьма, это ее проблемы. А что ведьма, видно по кошке. Ни одна ведьма не заведет собаку, те ненавидят нечисть, сразу вступают бой. Даже на хозяина начинают рычать, если тот приступает к нечестивым ритуалам. У ведьм всегда коты, да еще изредка совы и летучие мыши. Но сперва коты, это как бы первая степень приобщения к нечестивости.

Блеснул серебряный свет, с неба упал узкий луч, как прожектором выхватил ее фигуру и обрисовал на земле круг диаметром метров пять. Женщина вскрикнула, ее тело выгнулось, растопыренные ладони заскользили по телу, пробуждая эрогенные зоны, а у настоящей ведьмы они везде, это только у бизнесвуменш в двух-трех местах да у секретарш в четырех. По верхушкам деревьев пронесся тревожный ветер, затрещало, ветки заколыхались, принимая и сбрасывая падающие сучки.

Под землей прокатился гул. Меня качнуло, я снова ухватился за березку. На поляне в трех шагах от ведьмы поднялась зеленым горбом земля, блеснуло синим, земля охала, а из дыры поднялся огромный демон в полтора человеческих роста, широкий, с выпуклой грудью и длинными руками. Женщина оцепенела, а демон сделал шаг в ее сторону, ухватил за талию и с такой силой рванул к себе, что ведьму едва не расплющило о его твердую грудь.

Женщина слабо закричала. Демон шагнул к яме, но заметил меня, остановился. Мышцы напряглись, голова ушла в плечи, шея вздулась и стала вдвое толще. Грубым голосом прорычал:

— Что, спаситель?

Женщина взвизгнула и взглянула на меня с надеждой. Я ответил скромно:

— Да, меня так иногда называют, хотя с прописной буквы — не обязательно, я скромный. Но эту тащи, разрешаю.

Он взревел хрипло, как миносский бык:

— Ах, разрешаешь!.. Да я тебя одним пальцем в землю по уши!

— Не вобьешь, — ответил я сочувствующе. — Тебе указано забрать, если дура ошибется… вот ты воспользовался женской ошибкой, что есть вообще-то нехорошо. Они и так дуры, и если пользоваться, то нам вообще умнеть незачем. Я кое-что знаю о вас, несчастные!

— Почему несчастные?

— У вас нет свободы воли, — объяснил я, чувствуя себя просветителем вроде Кирилла и Мефодия. — Так что тащи, тащи. Она кошек любит, разве этого мало?

Женщина завизжала, простерла ко мне белые нежные руки. Демон поморщился, грубо свернул ей шею. Крик оборвался, в лесу стало тихо, мы услышали, как нежно и возвышенно поют птицы. Демон топнул ногой, земля разверзлась шире, вырвался столб багрового огня с черным дымом, окутал обоих и тут же рассеялся.

Серебристый свет с той же силой лился с полминуты на выжженное пятно посреди поляны, затем печально померк, луч исчез, внизу снова сумрачно, а солнце освещает только верхушки деревьев. Я посмотрел по сторонам. Кота не видать, слинял, гад. Это не собака, та будет драться с любым демоном, а кот продолжит умываться, даже если рядом хозяина режут на части.


Глава 2

Я засек, из какой точки бьют лучи по листьям, повернулся, грудь поднялась, набирая воздуха в запас, мышцы ног напряглись. Только что не принял низкий старт, а так понесся между деревьями, как марафонец или лось по весне, тогда они особенно… умные, прут не глядя. Хотя нет, я поумнее, за дорогой слежу.

Деревья потемнели, пошла приземистая пихта, елочки, затем и вовсе что-то растопыренное, болезненное. Мне показалось, что у меня что-то со зрением, мир какой-то нечеткий, хотя выбежал на открытое пространство. В испуге поднял голову, небо затянуто синей пеленой, сквозь нее, как через плотную материю, бледно сияет безжизненное солнце. Может, и не солнце, а огромная луна, больно мертвенный источник света, дорога вывела к болоту и повела по его краю, словно рядом со вкопанным в землю исполинским резервуаром с ядовитыми отходами, ни волн, никакого движения, только иногда медленно вздувается пузырь, продавливается к поверхности и с чмоканьем лопается.

Я охнул и едва не упал, когда один из пузырей раздулся до размеров крупного арбуза, медленно оторвался от сине-зеленой глади и начал тяжело подниматься к небу, похожий не на мыльный пузырь, а на чугунное ядро.

Впереди на краю болота проступили сквозь полумрак два странных столба, я вижу только темные силуэты в три-пять шагов в ширину и по сотне метров ввысь, а еще вдали смутно проступает сквозь мглу нечто жуткое: тоже вроде бы такой же столб, но с хищно торчащими в стороны ветками, если это ветки, а на голове так и вообще…

Дыхание мое внезапно сбилось: впереди на крупном обломке дерева, что нависает над темной водой, сидит девочка лет семи-восьми, короткое платьице, всклокоченные волосы. Я перешел на шаг, девочка выглядит совсем жалобной, с поджатыми ногами, обхватила колени и, положив на них руки, опустила и голову. Я запоздало сообразил, что она услышала мое шумное приближение издали, могла бы скрыться, если бы пожелала.

Я сказал издали как можно дружелюбнее:

— Не бойся, я друг!

Она серьезно смотрела большими детскими глазами, их почему-то зовут доверчивыми и такими же наделяют всех щенков, оленят, телят и даже птенцов.

— Правда? — спросила она тонким голоском, однако я не услышал ни удивления, ни страха.

— Правда-правда, — заверил я и пояснил: — Взрослые сильные мужчины вообще не воюют с маленькими женщинами. Даже если они злые и очень нехорошие. А я вообще-то хороший.

Она не поднималась, сидит в той же позе, только голову чуть повернула. Скомканные, как пакля, волосы падают на плечи, я все старался посмотреть, какие у нее уши, но шапка волос укрывает надежнее маминого платка.

— А что ты здесь делаешь? — спросила она тонким голоском.

Я смотрел в ее огромные детские глаза, доверчивые и кроткие, вслушивался в тонкий голосок, детский и беззащитный, холодок опасности прокатывается по телу все сильнее, проникает острыми иголочками под кожу.

— Да просто иду через лес, — объяснил я теплым голосом, но с холодеющими внутренностями. — Мне в лесу ничего не нужно. Ничего! Я просто хочу выйти на ту сторону.

— На ту, — проговорила она. — Там такие же?

— Да, — торопливо сказал я. — Там люди. Я иду к ним. Тебе не холодно?

— Холодно? — переспросила она. — Это как?.. А, поняла. Нет, мне не холодно.

— Это хорошо, — сказал я. — Тебе одной не страшно? Может быть, чем-нибудь помочь? У тебя голова не болит?

Она взглянула по-детски лукаво, однако страх держал мой загривок холодными лапами, я раздвигаю губы с таким усилием, что трещат лицевые мускулы.

— Голова? — переспросила она задумчиво. — Нет, как будто не болит… А ты такое странное спрашиваешь…

— Почему?

— Не знаю, — ответила она. — Никто никогда не спрашивал. А ты спрашиваешь.

— Потому что я добрый, — заверил я. — И хороший. Ты тоже хорошая… Ладно, если тебе ничего не нужно, я пошел дальше. У меня много дел.

Она посмотрела на меня по-детски большими и очень не по-детски серьезными глазами. Зрачок, как теперь я рассмотрел, — вертикальная щель. Даже не пытаюсь представить, каким она меня видит, улыбнулся еще пошире, сказал, пятясь и снова улыбаясь:

— Ладно, отдыхай. Я пошел…

Она как будто хотела что-то сказать, холодок растекался по груди, а это значит, что мне грозит опасность. Но то ли от самой девчушки, то ли от того, кто затаился за ближайшим кустом, и если я подойду к ней ближе, протяну руку…

Я попятился дальше, отступил за дерево, там развернулся и без всякого стыда помчался, как горная черкесская лань.

Пошли сосны: ровные, прямые, с ветками на самых верхушках. Дорожка понеслась вниз и тут же выскочила на ровную местность, сплошь усеянную свежими пнями. Срубленные и освобожденные от веток стволы лежат ровной горкой, как поленница, но зачем-то прикрыты ветками…

Сердце от быстрого бега поднялось к горлу, я оглянулся, за спиной никого, перешел на шаг. Перед глазами всплыла картина спиленных деревьев. Что-то с ними не то. Обычно спиленное дерево тут же увозят. В село, в деревню или в господскую усадьбу. Есть еще углежоги, так эти сразу распиливают и рубят на короткие обрубки, загружают в ямы, где жгут без доступа воздуха, чтобы получить древесный уголь.

Здесь же очищенные от веток и вершинок деревья лежат ровными рядами. Такое ощущение, что нарочито подбирали одинаковой толщины, совсем уж абсурд. И еще вроде бы каждый десяток стволов лежит отдельно. Во всяком случае, между этими десятками промежуток. Небольшой, но заметно, что здесь десять, а вот рядом — тоже десять. И дальше еще десяток.

В сторонке послышался треск, качнулись верхушки. Я поспешно остановился, сосредоточился и начал озирать зеленую стену впереди и по бокам бараньим взглядом, так это выглядит, если смотреть со стороны, но вообще-то я старался вызвать чувство прекогнии. Жаль, не умею пользоваться на ходу. Нужно обязательно остановиться и вот так всматриваться с интенсивностью лазера, только тогда наступает странное чувство приближения опасности.

Зеленые кусты раздвинулись, я вздрогнул и замер: с той стороны на поляну быстро выскользнул грациозный ярко-красный зверь с блестящей чешуей, похожий на диковинную рыбу. Ростом с быка, пасть как у динозавра, что и понятно: это ж рыбы породили динозавров, острые зубы блестят хищно, пасть распахивается все шире, шире…

Я застыл, зверь одним прыжком окажется на мне раньше, чем успею ухватиться за рукоять меча… кстати сказать, оставил вместе с молотом, луком и доспехами там, в расщелине, под охраной Пса и Зайчика. Пасть у чудовища такова, что перекусит одним движением, как стебелек… Зверь уставился узкими щелочками глаз, морда похожа и на змеиную, если можно вообразить змею таких размеров, и на динозаврью, и даже на птичью, вот даже хохолок… нет, это роговой шип.

Я старался даже не дышать, почему зверь не нападает, и, странное дело, нет напряжения и страха. Зверь всхрапнул, начал выдвигаться из зарослей, шея длинная и толстая, голова достигла уже середины поляны, когда, подминая кусты, показались передние лапы, толстые, с сухими жилами под чешуйчатой кожей. Чудовище прошло мимо, я тупо смотрел на блистающий алмазными чешуйками бок. После бесконечного ожидания показались и задние ноги, а потом долго тянулся массивный хвост, покрытый броней и усаженный сверху шипами. На кончике поблескивает металлом настоящая булава размером с баранью голову, ею ящер в состоянии переламывать одним ударом деревья, а не то что сбивать с ног человека.

Кусты сомкнулись за чудовищем, я перевел дух, ноги не удержали, я опустил зад на корягу. Сердце колотится еще громче, чем когда увидел это чудовище, какое-то оно у меня эстонское. На поляне трава медленно поднимает помятые стебли, однако следы не исчезли, начали заполняться водой.

Судя по следам, ящер все-таки хищный, вон отпечаток когтей. Да и зубы, насколько успел рассмотреть, зубы хищника, а не травоядного, хотя в нашем случае даже травоядный мог бы броситься, как бык, козел или баран. Хотя не бросился, ну и ладно, но дар не сработал или…

Прикосновение холодной иглы справа к шее заставило быстро повернуть голову. На соседнем дереве шагах в пяти быстро сдвинулись ветви, я успел увидеть оскаленную мордочку некрупного зверька вроде куницы или мелкой рыси, зеленые листья покачиваются, холодное прикосновение исчезло.

— Сработало, — прошептал я. Сердце застучало чаще. — Сработало!

Я поднялся, ноги налились силой, готовы по-дурному подпрыгивать, я торопливо пошел через лес, время от времени поднимая голову к солнцу за редкими ветвями. Сработало! А ящер и не думал на меня нападать, потому предчувствие опасности, щедрый дар герцога Гельмольда, и не среагировало на эту зверяшку.

Совсем близко к тропке нависает ветками красиво изогнутое дерево. Я пригнулся, намереваясь проскочить на ходу, по ветке бегут муравьи и умело перебираются на другое дерево, где ветви сцепились сучьями. Я невольно засмотрелся, когда среди шустрых муравьев и припавших к трещине с вытекающим соком мелких бабочек и жучков показался очень крупный муравей, с фалангу моего пальца, ярко-желтый, сверкающий металлом, а спина переливается рубиновым цветом. Не веря глазам своим, подставил руку, муравей набежал на преграду, быстро вскарабкался на ладонь и остановился, чуть приподнявшись на всех шести лапах и шевеля сяжками.

Спина в самом деле целиком из чистейшего рубина, сквозь пурпур камня я смутно вижу прожилки на моей ладони, остальное тело блестит чистейшим золотом, хотя умом понимаю: настоящее золото — слишком мягкий металл, а в этом муравье чувствуется несокрушимость. Голова — настоящее произведение ювелирного искусства: блестящая, умело составленная из пяти пластин, причем одна на самом темечке, из нее выходят сяжки, сделанные с дивным изяществом и красотой, хотя я сразу заметил стилизацию — у всех муравьев они заканчиваются эдакими метелочками, а здесь все просто — прямые такие тугие спиральки, очень эффектные, с драгоценными камешками на кончиках, тоже рубинами.

Глаза муравья крупные, хотя и не чересчур, все-таки он не пчела и не стрекоза, горят красными огоньками, все тот же рубин, и еще три крохотных рубина на стебельке, что соединяет спину с золотым брюшком. Вообще вся голова, как только сейчас рассмотрел, это сплошной драгоценный камень, а золотые пластины хоть и покрывают его со всех сторон, но оставляют места по бокам для раздутых щек. Все верно, у муравьев в самом деле есть щеки, иногда весьма оттопыренные, да и вообще эта живая брошка сделана настолько точно, что я, с некоторой натугой порывшись в памяти, назвал бы его кампонотусом.

— Я тебя возьму с собой, — сказал я вслух и медленно, вдруг да у него сохранились рецепторы. — Не знаю, кто тебя потерял и как давно это было… но ты слишком драгоценная безделушка, чтобы оставить в лесу… Ты можешь замереть? Не двигаться?

Муравей настороженно шевелил сяжками, я потрогал его пальцем. Была бы коробочка, нет проблем, но если заверну в платок, то переломаю ему все шесть лап и сяжки. Ладно, попробую в листья, толстые и мясистые, как у лопуха, это что-то вроде ваты или пенопласта.

Деревья становятся беднее на листья, все больше засохших, словно шелкопряд пожрал зелень, да и ветки обломал, хотя на такую высоту и огр не дотянется. Даже трава беднее, суше, будто в степи под палящим солнцем. От деревьев тонкие тени падают мне навстречу, низко опущенные ветви пытаются ухватить за штаны.

Я шел без тропки, уши на макушке, ловлю шорох крыльев, крики мелких птиц, по коре дерева сухо стучат острые коготки белок, в траве иногда шелестят жабы, пожирая кузнечиков, что свадебными песнями пытаются подозвать молоденьких самочек. Ну, это знакомо, на такой зов редко приходит именно тот, кого ждешь, на кого надеешься и кому веришь…

Ноздри уловили запах зверя. Я некоторое время шел бездумно, пока не сообразил, что зверь не простой лесной, а лесостепоподмостный, и хотя здесь нет близко моста, но деревьев хватает. Тонкая струйка запаха тянется вон с той стороны, а там, судя по запахам дорожной пыли, перемолотой колесами в невесомую суспензию, схоронились в кустах несколько крепких мужчин.

Закрыв глаза, чтобы не мешали, я сосредоточился, мир стал зыбким, задвигался, все размывается, переплетается, странно и непривычно видеть то, что за деревьями, и не видеть в трех шагах, где голая проплешина, запахи просто плывут тонкими или широкими потоками. Шагах в полусотне в кустах расположилось не меньше десятка мужчин, я всмотрелся, вернее, внюхался, одиннадцать человек, все вооружены, но я только чувствую присутствие железа, однако оно не дает запахов, могущих оформиться в меч, топор или булаву.

Картинка есть, я медленно отступил и, стараясь не делать лишнего шума, пошел по широкой дуге, обходя опасных ребят. Хотя со мной ничего ценного, но вдруг да закурить попросят, лучше от греха подальше обойти, я же интеллигент, пусть эту зеленую братву местные ноттингемские шерифы вылавливают да вешают. Когда такое касается меня лично, то я хоть и убежденный гуманист, но за смертную казнь на месте.

Вообще-то здесь я, пожалуй, впервые в полной мере применю прием, придуманный еще на Каталаунском турнире. В смысле, что победа достанется легче, если в самом начале спора или драки показать слабому, что ты много сильнее, чем есть, а сильному — что много слабее. Проще говоря, опытный игрок не станет показывать сильную карту.

Конечно, это не совсем по-рыцарски, но я еще тот рыцарь. В смысле продвинутый рыцарь, что в первую очередь — не дурак. Рыцарственность показываю, когда у меня все четыре туза в руках, да еще и четыре в рукаве. А если их нет, как вот сейчас, то я знаю и другое правило: когда не помогает волчья шкура — надевай лисью.

Далеко впереди за деревьями блеснула водная гладь. Пахнуло свежестью, влагой, деревья остались за спиной, а передо мной распахнулось широкое чистое озеро со спокойной водой. Посреди озера — зеленый остров с небедными деревнями, ветряными мельницами и одной водяной, а на невысоком холме — замок.

Озеро не выглядит глубоким, так бы и пошел к замку вброд, закатав штаны до колен. По идеально ровной поверхности скользят, как по зеркалу, где отражается синее небо с белыми облачками, белые гуси. Или лебеди, кто разберет этих пернатых, я не ихтиолог, мне бы выучить, насколько джилль отличается от пинты, пинта от кварты, а кварта от галлона. Ну, что такое баррель — знаю, кто этого не знает? Даже помню, сколько стоило на прошлых торгах.

Под каждым гусем плывет перевернутый гусь антимира, и когда верхний изгибает длинную шею и сует голову в воду, нижний тоже сует навстречу, происходит аннигиляция, по воде скользит одна толстая задница в перьях.

Островок, понятно, приподнят в середке, так что светлая среди зелени дорога ведет к нему через самое широкое место острова. Тоже понятно, чтобы к гостям успели присмотреться и, если понадобится, пристреляться. Замок красиво отражается в темной поверхности, изображение даже не колеблется, абсолютно зеркальное отражение.

Я шел, держа взглядом этот мостик, трава шелестит в ногах, цепляется за мои стоптанные башмаки из сыромятной кожи. Настороженный слух уловил далекий перестук копыт, я пошарил взглядом, из-за высоких кустов вынырнуло на миг нечто пламенное, я не сразу сообразил, что это женские волосы. Еще через минуту дорожка там приподнялась, а кусты опустились, я увидел идущую мелкой неторопливой рысью лошадку, а на ней всадницу в голубом.

Женщина едет, явно заблудившись. В длинном богатом платье, на особом женском седле, когда сидят боком, ноги справа. Из-под длинного голубого платья видны только изящные носики сапожек из оранжевой кожи. На голове головной убор в виде непременной остроконечной пирамиды, когда со штыря красиво ниспадает серебристая ткань, закрывая затылок, плечи и всю спину.

Красные, как пламя, волосы легко треплет встречный ветерок, зеленая накидка прикрывает покатые плечи, руки в тонких коричневых перчатках небрежно держат украшенный желтыми висюльками широкий повод. Уздечка и вся конская сбруя в нефункциональных украшениях. Стремя слишком массивное и украшенное серебром, что тоже ни к чему, если бы на коне сидел мужчина.

Дорога сделала поворот, следуя изгибам леса, на всадницу упала тень от высоких деревьев. Я не успел разглядеть ее лицо, как из кустов выбежали одетые в лохмотья люди, загородили дорогу. Женщина натянула повод, испуганный конь поднялся на дыбы, попятился, однако шагах в десяти сзади из кустов выскочило еще человек пять, сразу ощетинились длинными самодельными копьями с обугленными для крепости, заостренными концами.

Всадница испуганно оглядывалась, ее окружили со всех сторон, блестят обнаженные плечи, отовсюду в ее сторону смотрит частокол острий. Один из мужчин закричал весело:

— Попалась, птичка!.. Слезай по-хорошему!

Женщина вскрикнула испуганно:

— Что вы хотите?

Мужчина захохотал, оглянулся на своих соратников, те тоже захохотали.

— Что мы хотим? Слезай, все увидишь. И все почувствуешь. Слезай-слезай, все равно снимем. Но если силой, то одежку порвем… и будешь ходить по лесу голенькой.

Она заговорила жалобно:

— Я не хочу!.. Отпустите меня!

Они все приближались, хотя не сдвигались с места, наконец я сообразил, что это я подхожу все ближе и ближе, стараясь держаться за деревьями, но сердце мое уже толкается в ребра мощно, кровь разогревается до кипения, кулаки сжаты, я их поспешно разжал и напомнил себе строго, что это не мое дело, у меня своя задача, вообще я здесь не санитар леса…

Вожак, что говорил от имени банды, подошел к всаднице и протянул руку к ее изящному сапожку. В моем мозгу мгновенно пронеслось все, что будет потом, когда ее сдернут с коня, я заорал и выбежал на дорогу.

Все оглянулись от неожиданности, я крикнул во весь голос:

— Леди, бегите!.. Пришпорьте лошадь!


Глава 3

У нее в самом деле был шанс прорваться через цепь, в то время как эти остолопы таращились на меня, но она тоже растерялась, смотрит ошалело. Я набежал, торопливо замедляя бег, ближайший замахнулся на меня копьем, я перехватил и с легкостью выдернул из его не таких уж и могучих рук. Еще двое повернули в мою сторону копья, я начал отбиваться, одного сразу же ткнул в живот, мужик охнул и согнулся, второго я после двух выпадов шарахнул по голове, он вскрикнул и упал, раскинув руки. Еще двое повернули в мою сторону копья, я отбивался достаточно умело за счет того, что поворачиваюсь быстрее, а эти тугодумы еще не приспособились к изменившейся ситуации.

Женщина на коне слегка попятилась, но я видел ее только периферийным зрением, едва успевая отражать удары, один наконец догадался отшвырнуть копье и выхватил короткий меч. Я едва успел увернуться, одной рукой перехватил его за кисть, сдавил, послышался болезненный вскрик, меч выпал.

Я ухитрился подхватить в воздухе, пригнулся, избегая богатырского удара шестом, вытянул руку и ткнул острым железом в живот удальца, который не желает пахать землю, а предпочел быстрый заработок. Он взвизгнул поросячьим голосом, я поспешно отпрыгнул, закричал женщине бешено:

— Да удирай же… дура!

Сам я готовился взять руки в ноги, они у меня длинные, этих коротконогих обставлю легко. Правда, у них луки, кто-то да сумеет всадить стрелу в спину убегающему, но никакая стрела не убивает сразу, а моя регенерация уже изготовилась…

Уже все они, оставив женщину, бросились на дурака, посмевшего встать у них на пути, я отбивался яростно, вертелся во все стороны, два-три раза вроде бы ожгло, но я рубил и колол… как вдруг полыхнул лиловый свет, в ушах раздался треск, шипение, словно на раскаленные угли костра выплеснули ведро воды.

Я ударил шестом в озверевшее лицо, что застыло передо мной как-то странно. Древко вошло, как в гнилую тыкву, легко и без привычного сопротивления. И одновременно я ощутил, что все, кто со мной дрался, остановились, опустили руки, их тела начали опускаться на укорачивающихся ногах.

Всадница тронула коня и медленно пустила его шагом ко мне. Я все еще стою, пригнувшись и с выставленными перед собой мечом и колом. Над головой прозвучал удивленный голос всадницы, мне почудилась скрытая насмешка:

— Кто ты, отважный?

Я поклонился, ответил хрипло, все еще не восстановив дыхание:

— Человек, ваша милость. Я увидел, как разбойники напали на вашу милость, а долг каждого мужчины — защищать женщину. А за красивую женщину мужчина вообще должен умереть, но не позволить ее обидеть.

Легкая улыбка коснулась полных сочных губ. Лицо показалось мне совершенным, настолько совершенным, что таких лиц просто не может быть, такие только в анимации. Идеально чистая кожа, прекрасно вылепленный лучшими дизайнерами нос, удивительно прекрасные зеленые глаза, обрамленные длинными загнутыми ресницами… Настолько зеленые, ярко-зеленые, словно подсвеченные изнутри, что я снова подумал о неправдоподобности: таких удивительных глаз просто не может быть, они только в мечтах художников, что выкладываются в компьютерных спецэффектах.

— Брось эти палки, — посоветовала она чуточку брезгливо. — Они уже никогда никого не ограбят…

На месте каждого из разбойников расплывалась куча тяжелой серой слизи, в ней утопает их одежда. Лужи сомкнулись краями и слились, однако, несмотря на плотность состава, в землю просачиваются со скоростью бензина.

Я проговорил с тупым удивлением:

— Это вы их так?.. Простите, леди, я думал, что вы красивая… а вы, оказывается, волшебница…

Она отмахнулась. Ее кукольное лицо было безмятежным, но глаза изучали меня строго и придирчиво.

— Кто ты? Я знаю всех крестьян своих деревень. Ты не из моих людей.

Я поклонился, а если надо — поклонюсь еще, женщинам совсем не трудно кланяться, а красивым — так и вовсе каждый из нас кланяется с удовольствием и подсознательной надеждой.

— Ваша милость… Вы будете смеяться, но я…

Она выжидала, но я переступал с ноги на ногу, мялся, разводил руками в великом смущении, глупо открывал и закрывал рот, снова разводил руками и вперял взор в землю.

— Что с тобой случилось?

— Я… заблудился, — ответил я наконец. Было видно, что выдавливаю это стыдное для мужчины признание с великим трудом, готов провалиться сквозь землю, сгореть от жгучего позора, умереть на месте. — Не знаю, как это получилось… но я пошел проверить силки… я всегда ставлю на зайцев и курдлей…

Она переспросила:

— Курдлей? Это что?

Я посмотрел на нее с недоверием.

— Ваша милость шутит? Курдли, они и есть курдли. Житья от них нет, все огороды перепортили.

Она покачала головой.

— Как эти курдли выглядят?

Я пожал плечами.

— Обыкновенно. Как все курдли. Толстые, жирные, с короткими хвостами, шесть ног, в пасти клыки…

Она перебила:

— Шесть ног?.. Ты ничего не путаешь?

Я сказал обидчиво:

— Ваша милость, я уже и забыл, когда кружку пива выпил! А вина не видел уже год. Конечно же, у всех курдлаков по шесть ног. Они ночами приходят на огороды и роют кукры и тепелы. А это ж наша основная еда!.. Если не будет урожая кукров, зимой что есть?

Она всматривалась в мое лицо, затем спросила внезапно:

— Как ты заблудился?

— Да вот, — пробормотал я, — самому совестно…

— Как? — потребовала она.

— Шел я, — сказал я виновато, — шел, а потом подумал, что неплохо бы поставить оставшийся у меня силок в ту часть леса за ручьем, куда никто из наших не заходил. Только перебрался через ручей, на одном камне поскользнулся, упал в воду, там ее по колено, ударился головой и локтем… а когда поднялся, то лес совсем другой! У нас по обе стороны ручья дубовая роща, да такая, что каждый дуб можно обнять только впятером, а иной и семеро не обхватят, а здесь деревья жидкие, трава жухлая, все какое-то мелкое…

Я умолк и только виновато разводил руками, переступал с ноги на ногу, поглядывал виновато, что вот заблудился, дурак, у женщины спрашиваю дорогу. Она пристально рассматривала меня, наконец обронила:

— Да и сам ты… не мелкий. Неужели правда, что в этом лесу есть вход в скрытое королевство? Умные всю жизнь тратят, чтобы попасть в него или из него, а вот простаку достаточно лишь шарахнуться головой… Вот что, парень, тебя как там звали?

— Дик, ваша милость, — ответил я смиренно. В последний момент успел подумать, что надо бы имя другое, чтобы никаких ассоциаций с Ричардом, но уже слово вырвалось, женщина кивнула и сказала властно:

— Здесь у тебя нет хозяина, так что будешь служить мне. Ты показал себя достойно, бросившись на помощь, хотя на меня напал целый отряд…

Я спросил с недоумением врожденного челядина, у которого служение господам в крови, в костях:

— А как же иначе, госпожа? Разве можно иначе?

Она сказала серьезно:

— Ты прав. Иначе нельзя. Теперь следуй за мной, Дик!

Лошадка легко развернулась к лесу задом, всадница тронула поводья, сперва мы двигались грунью, затем женщина перевела на рысь, я побежал рядом со стременем. Женщина посматривала искоса, я бегу достаточно легко, это не мечом махать, бегать умел всегда.

Дорожка идет вдоль леса, потом зачем-то сворачивает под сень деревьев. Ярко-красные ветви роняют сочные мясистые листья на землю, копыта лошади и мои подошвы топчут ее без привычного шелеста, это придет потом, когда высохнут, пожухнут, а сейчас небо синее-синее, в озере та же опрокинутая синева, только еще гуще, а весь берег ярко-красный с небольшими вкраплениями золотого и оранжевого.

За поворотом показались трое всадников, удерживают коней друг подле друга, тревожно смотрят в нашу сторону. Вперед чуть выдвинулся крупный массивный мужик на таком же крупном коне, в матовых доспехах, но без шлема, широкомордый. Я успел рассмотреть вислые монгольские усы и монгольскую бородку: все тонкое и жидкое, хотя лицо при всей широкомордости еще и довольно удлиненное за счет массивной нижней челюсти, а в глазах никакой раскосости. Но из-за этих усов облик дик и странен, я поймал себя на том, что с каждым шагом всматриваюсь в него с тревожным ожиданием, предчувствуя неприятности. Лицо не столько надменное, сколько отрешенное и даже невозмутимое, хотя могучий подбородок и крутые скулы говорят о силе характера, нижняя губа слегка выпячена вперед, из-за чего жидкую полоску бороды начинаешь рассматривать в первую очередь.

Едва мы показались из-за деревьев, все поспешно разобрали поводья и пустили коней шагом. Один вырвался вперед на быстром тонконогом коне, сам крупный и массивный, как молодой медведь, в простой полотняной рубашке и таких же простых портках, разве что сапоги добротные, крикнул с беспокойством:

— Ваша милость, когда-нибудь ваши заклинания вас подведут!.. Умоляю, в следующий раз берите нас с собой.

Она поморщилась.

— Раймон, при виде тебя разбойники затаились бы, как мыши. И снова грабили бы моих крестьян. А так я выманила даже тех, кто должен был сидеть в кустах. Сейчас их уже едят черви, а путь вдоль озера снова чист. Торговцы могут без страха двигаться по моим владениям.

Подъехали оставшиеся двое, широкомордый в доспехах неотрывно держал меня в перекрестье подозрительного взгляда.

— Ваша милость, — проговорил он густым сильным голосом, — это с вами кто?

Все трое рассматривали меня с тем превосходством, с каким любой конный смотрит на пешего, но вражды на их лицах нет, только широкомордый в постоянной настороженности, глаза цепкие, взгляд острый, такой сам не промахнется и мой промах сразу уловит.

Она помедлила с ответом.

— Винченц, это… это один из моих крестьян. Увидел, что на меня набросились разбойники, схватил шест и бросился на помощь. За такую верность я возьму его к себе. Мне нужны верные слуги.

Широкомордый, она назвала его Винченцем, слегка поклонился.

— Ваша милость, мы все ваши верные слуги! Не ошибитесь, не разбойник ли это?

Она засмеялась:

— Он сам набросился на разбойников. И многих побил, хотя с виду такой неуклюжий.

Раймон предположил:

— А вдруг он из другой шайки?

На его простодушной роже я видел подлинную заботу, простой деревенский парень, преданный госпоже, искренне о ней заботится и старается оградить от всяких неприятностей.

Она засмеялась:

— Все узнаем. Пока не чую в нем враждебности, а я, вы знаете, могу ее ощутить издали… За мной!

Она пустила лошадку вперед, та пошла красивой рысью, гордо потряхивая огненной гривой, такой же роскошной, как у хозяйки. Трое ее подручных или слуг следовали сзади, я бежал между ними, под ногами прогибаются мягкие, еще живые, пурпурные листья. Всадники переговариваются степенно, на меня поглядывают с ленивым любопытством, как на человека, с которым придется есть из одного котла и спать в одной комнате. Винченц чуть пришпорил коня и догнал хозяйку, остальные едут на прежней дистанции: оба из тех слуг или служащих, которые вообще-то работу знают и дело делают, но никогда не суются вперед батька, не выказывают инициативы, знают — наказуема, пусть этот дурачок Винченц суетится, раньше горб и грыжу наживет, а мы обойдемся без орденов.

— Ваша милость, — сказал он, — вы велели докладывать о крепости Валленштейна, если что узнаем… но через лес никто напрямик не ездит, а в обход это же несколько дней! Сейчас узнали от крестьян, что прибыл рыцарь на огромном черном коне, сам огромный и страшный, перебил отряд младшего Касселя по дороге, а затем еще и отогнал с потерями идиотов, что пытались штурмовать ворота. Самое странное, что назвался сыном герцога Готфрида!.. Правда, незаконнорожденным. Говорят, очень похож.

Она слушала с непроницаемым лицом, я горбился и старался выглядеть ростом поменьше.

— И его приняли? — спросил Раймон наивно.

Я напрягал слух, чтобы за стуком копыт и фырканьем коней не пропустить ни слова, услышал насмешливый смешок Винченца.

— Герцогиня? — переспросил он. — Со скрежетом зубовным.

Он замолчал, посматривал на хозяйку. Когда ей наскучило тянуть паузу, проговорила нехотя:

— Знаю. Признаться, сама удивилась… очень. Уж я-то герцога знала! Я не уверена, что это в самом деле сын герцога. По словам одного из моих… друзей в том замке, это здоровенный малый, способный драться сразу с тремя рыцарями или десятком простолюдинов, уверенный в себе, наглый и безмерно тупой, какими и могут быть очень сильные мужчины.

Винченц кисло улыбнулся, плюгавые его хозяйкой как бы автоматически зачисляются в умные, внимательно следил за повелительницей.

— Он нам опасен?

Она покачала головой:

— Как воин — нет. В мой замок ему не ворваться, здесь слишком сильные заклятия, испепелят целое войско подобных героев. Я уже встречала таких здоровяков. Рождаются всегда в глуши, а потом внезапно выходят завоевывать власть и богатства. Иногда удается… Но я человек осторожный, предпочитаю обезопасить себя со всех сторон.

Винченц подобрался, спросил искательно, всем своим видом показывая готовность броситься на указанную ему цель:

— Что нужно сделать?

Она отмахнулась.

— Пока ничего. Будем присматриваться. В моих старых книгах есть запись о герое Стройнегарде. Он вышел из скал, так сказано, хотя, конечно, это позднейшая мифологема, наверное — из племени горцев, спустился в долину и обнаружил, что нет ему равных противников. После чего завоевал двадцать королевств… явное преувеличение, старые переписчики любили добавлять подвиги, и погиб в поединке с простейшим деревенским колдуном. Не хотелось бы думать, что этот незаконнорожденный — такое же чудовище, каким был Стройнегард… с другой стороны, Стройнегард был абсолютно беззащитен перед магией, что утешительно.

Винченц кивал, глаза внимательные, все запомнил, поинтересовался осторожно:

— Ваша милость, тогда, может быть, вы скажете, что это за женщина гостит у герцогини?

— Леди Бабетта? — переспросила леди Элинор. Она покачала головой. — Если вдруг доведется встретиться, то лучше держись от нее подальше.

Винченц подобрался, как пес при виде добычи.

— Что с ней особенное?

— Не знаю, — ответила она с настороженностью в голосе. — Она приехала к герцогине погостить, верно?.. Наскучили придворные хлыщи, вот и развлекается с деревенскими увальнями, возомнившими себя галантными рыцарями. Если это так, то почему вежливо отказалась заехать в гости и ко мне?

Раймон сказал вопросительно:

— Хранит верность подруге?

Леди Элинор отмахнулась:

— Да какие они подруги? Леди Бабетта из высшего круга, она независима, может ездить, куда изволит. Если настолько любопытна и всячески ищет развлечений, она обязательно заглянула бы ко мне. Но что-то ее удерживает.

Винченц спросил туповато:

— Что?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Думаю, она не та, за кого себя выдает. Или та, но что-то у нее в этой поездке есть еще, кроме желания повеселиться и развеяться от столичной скуки. Она наверняка знает, что мой замок защищен больше чарами, чем мечами, и потому предпочитает не рисковать… что я увижу ее такой, какая она есть на самом деле.

Винченц проговорил осторожно:

— А не мог ее интерес быть как-то связан с герцогом?

Леди Элинор поморщилась, произнесла с предельным равнодушием:

— У Валленштейнов самый прочный брак на свете… они оба совершенно равнодушны друг к другу. У них общие интересы, а это скрепляет брак намного крепче, чем такие глупые чувства, как любовь, нежность, забота… В этот брак оба принесли то, что недоставало другому: герцог дал дочке несметно богатого торговца титул, а она принесла ему мешок золота и две тысячи отборных воинов, что сопровождали ее при переезде через три королевства к его замку. Слуги проболтались, что герцог всего трижды восходил на ложе к супруге, а после того, как родилась третья дочь, эти отношения прекратились.

— Но они остались боевыми партнерами, — пробормотал Винченц. — Да, такие браки самые совершенные.

Ее лицо все время оставалось в тени, я запоздало понял, что солнце ни при чем, тень на ее лицо набежала при упоминании, что общие интересы крепче неких глупых чувств.

Деревья, закрывавшие озеро, ушли в сторону, снова открылась темно-синяя гладь с розовыми облаками. Узкий мост к острову виден из-за деревьев уже на расстоянии фарлонга. Мне показалось, что он для одного человека, но когда приблизились, мост вполне, вполне, двое всадников проедут стремя в стремя. Правда, другим стременем каждый будет тереться о довольно хрупкие перила.

Мост на деревянных сваях, забитых в дно, покрыт обычными досками, а перила больше для красоты: сильно поддатые гости по дороге домой наверняка проломят и окажутся в воде.

Леди Элинор въехала на мост, там красиво повернулась в седле. Трое слуг тут же выразили на лицах всевозможнейшее почтение. Винченц спросил искательно:

— Да, леди Элинор?

— Я с новым слугой, его зовут Дик, едем в замок, а вы осмотрите берег хорошенько. Кто-то сообщил, что на озере строят причал. Я этого не потерплю.

Винченц спросил в недоумении:

— Причал?.. Мы бы увидели с острова…

— Могут запрятать в камышах, — ответила она раздраженно, — могли еще как-то укрыть… Ищите!

Она повернулась, сразу забыв о слугах, лошадка легко пошла через мост, доски отвечают сухим стуком. Я бежал рядом с конем волшебницы и время от время чувствовал на себе испытующий взор, постарался придать глупой физиономии выражение восторга: как же, такой огромный мост, да еще через самое широкое место озера, это же чудо какое, да как только его могли сделать, не иначе, как могучим волшебством…

Солнце уже опустилось за верхушки леса, мост еще в густой тени, как и все озеро, только верхняя часть замка страшно горит кипящим золотом, и так же победно блещет отражение в воде. Вода на той стороне озера куда светлее, чем здесь, отсвет горящей башни освещает, как огромным факелом.

Она выпрямилась в седле, лицо стало строгим и надменным.

— В это озеро нельзя входить после захода солнца.

— Понял, — сказал я послушно.

— Ты еще не понял, — сказала она еще строже. — Это не каприз. В озере Водяной Зверь. Его никто не видел, хотя озеро вообще-то мелководное и просматривается насквозь. Но всякий, кто ступал в воду, сразу же лишался ног.

— Только ног? — спросил я.

Она усмехнулась.

— Хороший вопрос. Конечно, лишившись ног, падал в воду, через минуту там оставался один скелет. Кости зверь почему-то оставляет целыми.

— Даже самые мелкие?

Она прищурилась, оглянула меня внимательно.

— Что, ты знаешь о таких зверях?

— Нет, — сказал я поспешно, — просто я подумал, что вдруг это не один большой Зверь, а множество маленьких…

Она помолчала, ответила в задумчивости:

— А что, в этом свежем взгляде со стороны что-то есть… Хотя и мелкие звери были бы видны. Когда светит солнце, на дне можно рассмотреть каждую песчинку… А вот и мой замок!


Глава 4

На возвышении, что явно естественного происхождения, стремится в небо золотистого цвета здание из желто-оранжевого камня. Выглядит так, как будто несколько башен сомкнулись боками и даже наполовину вплавились одна в другую, все разные по высоте, одна, больше похожая на минарет, чем на что-то жилое, вообще высится над другими на треть, в остроконечных шапках, на кончиках развеваются флажки.

В отличие от крепости Валленштейна это в самом деле замок, то есть мощное и хорошо укрепленное здание, не замок, а огромная крепость, заключающая в себе большое отгороженное пространство, это в самом деле одно-единственное здание. Замок, так сказать, первого уровня, еще не разросшийся настолько, чтобы обзаводиться внутренним двором, огражденным стенами и сторожевыми башнями. Хотя если насчет Водяного Зверя верно, то весь этот остров можно рассматривать как территорию замка, а этот мостик легко порубить или сжечь, как только подойдут чужие войска…

Я невольно оглянулся на мостик, вспомнил свой проход в Амальфи. Думаю, что и мостик защищен. Не может быть, чтобы леди волшебница не наложила заклятие на единственный безопасный проход. Вряд ли он пропустит чужих…

Дорога повела прямо к замку, по обе стороны — поля, сады, а за деревьями множество домиков, достаточно ухоженных. Все постройки, поля и сады обрываются, как отрезанные ножом, за три-четыре фарлонга от подножия холма. Дальше до самых стен замка только низкорослая трава и полянки с цветами, но опять же не кусты роз, где может спрятаться лучник, а всякие там лютики и прочие цветики.

Всадница оглянулась.

— Такие замки видел?

— Нет, — ответил я с восторгом. — Какой красивый! Он вправду из золота?

Она польщенно улыбнулась.

— Это камень. Да и солнце уже заходит.

В закатных лучах солнца красные волосы обрели совсем безумный оттенок. Мне чудился там треск, щелканье, проскакивающие искорки вокруг ее остроконечного колпака с флажком, как на башнях ее замка, воздух стал алым, в то время как по ту сторону замка разверзлись огненные бездны, будто там восходит солнце в половину неба.

Тропа наискось поднялась на холм, вершина тщательно выровнена, замок сложен из массивных плит, к нему ведет широкая дорога, с двух сторон роскошные кусты роз, воздух наполнен торопливым вечерним щебетом, птицы старательно ловят стрекоз и бабочек, что присасываются к цветкам.

Я быстро-быстро осматривался, старательно изображая восторг деревенского дурачка, попавшего в страну чудес. Да, внутреннего двора, как в большинстве замков, будь это мой Амальфи, Валленштейнов или множество других, где довелось побывать, здесь нет, что непривычно и удивительно. Здесь одно здание, но не донжон в чистом виде, а донжон, облепленный со всех сторон пристройками, некоторые настолько огромные и мощные, что погребли под собой первоздание. Замок выглядит красиво, как затейливая игрушка, но внутри теперь, что понятно, настоящий хаос, ибо в пристройках строились свои залы, кладовки, оружейные, все оказывалось на разных уровнях, приходилось пробивать стены, прокладывать лестницы: вынужденно кривые, косые.

А двор здесь не внутренний, а внешний — вокруг замка по всей срезанной верхушке холма. Везде только вымощенные красным кирпичом аккуратные дорожки, цветы по обе стороны, несколько клумб с вечноцветущими, как я понял, розами, а также на противоположных концах холма развалины небольшой часовни и какое-то надгробие из темного камня с фигурой женщины со сложенными крыльями. Это единственные места, что в запустении, а так вершина холма сверкает чистотой и всеми красками. Здесь носится множество ярких бабочек, привлеченных цветами, среди них шумно прошмыгивают, как шустрые воробьи, похожие на спелые апельсины, золотые дракончики. То ли ловят бабочек, то ли играют, но все красиво и празднично, как и должно быть, когда единоличная хозяйка замка — женщина.

Дорожка, весело отзываясь цокотом на удары копыт, подвела к главному входу в замок. По обе стороны ворот на вытянутых каменных пьедесталах застыли в ленивых позах лежащие каменные львы, так мне показалось издали, но потом рассмотрел женские фигуры из блестящей меди. Беспорядочно растрепанные гривы придают вид львов, но мои плечи передернулись, когда взглянул на перекошенные морды со злобно оскаленными клыками. Скульптор мастерски передал безумную ярость, все-таки женские лица куда отвратительнее, чем звериные, когда женщина… вот в таком состоянии. Нет, мужчина никогда не может быть таким отвратительным.

Обе фигуры не лежат, подобно царственным львам, львы все-таки наполовину собаки, а собака — это благородство, обе женщины скорчились, прижавшись к земле, готовые к прыжку, потому и дикая ярость, и оскаленные клыки, суженные глаза. Из растрепанных медных грив торчат блестящие уши, отполированные частым прикосновением ладоней, хотя не представляю извращенца, трогающего такую мерзость…

Из ворот здания вышел и остановился, скрестив на груди руки, обнаженный до пояса, если не считать широкой перевязи через плечо, рослый и очень развитый мужчина. Лошадка леди Элинор ступает ровным шагом. Я видел, как этот здоровяк сразу же начал рассматривать меня с угрюмой подозрительностью. А мне незримый голос сразу начал нашептывать о Хаммурапи, Ашшурбанипале, Саргоне и всяких древнеперсах: слишком уж месопотамски-урартский тип, тот же тип лица, иссиня-черные волосы и, главное, борода, выпестованная и подрезанная строго горизонтально. Бороду с волосами на голове соединяют густые и широкие баки, занимая половину щек, при такой густоте и плотности волос они захватывают все пространство. Широкие и густые черные брови срастаются на переносице и уходят к вискам, так что при этом засилье черноты нос и губы выглядывают, как из вот-вот готового сомкнуться черного ночного леса.

Торс его, надо признать, развит, как у бодибильдера. Ниже рассмотреть не могу, слишком много наворотил на себя этих снежно-белых одеяний, что так красиво оттеняют его смуглую кожу, но торс, плечи, шея — хороши, хотя мне, как всякому мужчине, хотелось бы сказать, что не такой уж и здоровяк, а если и здоровяк, то у него икроножные мышцы недоразвиты, бицепсы дутые, метанчику переел и вообще дурак, это же видно, вон как мышцы напрягает, чтобы пыль в глаза…

Мне показалось, что он иронически ухмыльнулся, легко читая мои мысли, всегда понятные другому мужчине. Черные волосы на лбу перехватывает и прижимает синеватая полоска, то ли шелковая, то ли стальная, так что не увидеть высоту его лба, а так волосы почти касаются бровей, густых, плотных, иссиня-черных.

Он принял повод, леди Элинор легко соскочила, небрежно опершись о его блестящее плечо, похожее на обкатанный морем валун.

— Удачно съездили, моя леди? — спросил он сильным мускулистым голосом.

— Да, Адальберт, — ответила она. — Больше наших крестьян не потревожат.

Он покачал головой.

— Ох, леди… Проще все-таки посылать солдат. Иначе зачем они?

— Никто не сделает работу так хорошо, — ответила она, — как я сама. Адальберт, это мой новый слуга. Будет работать во дворе, носить воду, дрова в кухню, принимать мясо, сыр и вино от крестьян. Покажешь ему, куда ссыпать зерно.

Она отправилась в угодливо распахнутые для нее ворота, подбежал еще один, торопливо взял у Адальберта повод лошадки. Адальберт рассматривал меня без приязни, черные глаза непроницаемы, я не успел задействовать дар прекогнии, Адальберт сказал властно:

— Иди за мной. Не отставай, не люблю.

Слуга, что уводил коня, и те двое у дверей проводили меня любопытными взглядами.

В холле сумрак, как показалось после пылающего закатного огня, тут же глаза вычленили широкие снопы красноватого света, что падает наискось из окон, я проморгался и обнаружил, что холл достаточно просторный, что неудивительно: это почти весь первый этаж объединенных башен, в то время как у Валленштейна в каждой из четырех башен холлы почти такие же по размерам, а в северной даже побольше. Направо распахнутая дверь, я прошел за Адальбертом в помещение поменьше, более грубое, с простыми каменными стенами, но с множеством лавок, двумя столами и пылающим камином.

На скамеечке перед огнем сгорбленный старик на табуреточке, он поспешно поднялся при виде Адальберта и торопливо поклонился.

— Маклей, — сказал Адальберт отрывисто, — вот еще один в ваше вонючее логово. Покажешь ему, что и как делать!.. Если что не так — шкуру сдеру.

Он тут же удалился, надменный и брезгливый, старик боязливо смотрел ему в спину, а когда дверь захлопнулась, вздохнул с облегчением.

— Ох и лют он бывает, ох и лют… Тебя как зовут?

— Дик, — ответил я.

— Ты откуда будешь, Дик?

— Из деревни, — ответил я и тут же спросил сам: — А что мне делать здесь? В селе я коровам хвосты крутил, а здесь что-то какое-то безкоровье. Не по себе даже…

Он хмыкнул.

— Здесь еще те коровы! Марманда, Франлия… да и Христина — хоть и телка, но коровище всем коровищам… Но больно хвосты им не покрутишь.

Я сел рядом на широкую лавку.

— Адальберт?

Он кивнул.

— Да, Адальберт иногда их пользует. Он вообще старший в замке.

— Кастелян?

Маклей подумал, пожевал губами, бесцветные глаза заморгали.

— Да вообще-то нет. Я еще помню, был у нас кастелян, но со смертью лорда все как-то изменилось. Кастелян ушел, часть стражи леди Элинор распустила. Да и зачем, если раньше леди Элинор была только жена, а теперь одним взглядом человека может хоть сжечь, хоть превратить в кусок льда?

Я хотел спросить, а в самом ли деле кого сжигала, но вспомнил несчастных, превращенных в слизь, поежился.

— Страшновато у вас.

Он отмахнулся:

— А ничо страшного. Ей только перечить нельзя, не любит. А так делай свое дело, к ней не суйся, под ноги старайся не попадаться. А то у нее бывают дни, когда и просто так может что-то сотворить…

— А говоришь, не страшно!

— Дык всего три дня и перетерпеть. А потом снова месяц райской жизни. Работы мало, потому что у нас знаешь, чем хорошо? Вот смотри на камин! Видишь?

— Вижу, — ответил я настороженно. — Ну и что?

— Огонь видишь?

— Вижу.

— Как думаешь, когда погаснет?

Я прикинул толщину сгораемых поленьев, двинул плечами.

— Через полчаса останутся одни угли, еще через пару часов и тех не увидим под пеплом. Разве что раздуть удастся. А что?

Он с торжеством рассмеялся беззубым ртом. Морщинки собрались вокруг глаз, а по всему лицу, наоборот, почти везде разгладились.

— А вот и нет! Это же замок леди Элинор, дубина. Эти поленья будут гореть до завтрашнего утра. А потом угли еще сутки давать жар. Понял? Хозяйка не может заставить их гореть вечно, но у нее каждое полено горит впятеро дольше, у нее коровы и свиньи всегда дают двойной приплод, саранча никогда не садится на остров, хотя во владениях графа Касселя за последние десять лет все сжирала начисто. Я уж не говорю, что ветки ломятся под тяжестью яблок, где — заметь! — никогда не бывает червивых, а из земли все так и прет, будь это сорная трава или сладкая морковка…

— Здорово, — восхитился я. — А нельзя так, чтобы морковка перла, а сорная трава мерла на корню?

Он хмыкнул.

— Тебе как мед, так и ложку! Так не бывает. Если волшебники могут заставить землю давать вдвое больше, то это всего больше…

— Ну-ну, — сказал я, — знавал я страны, где чародеи, их агрономами называют, еще и не то творят. Где мне тут устроиться? Эта лавка свободная?

— На этой спит Марат, — ответил он. — А на этой Иннокентий. Ложись вот сюда. Или сюда. Ты что умеешь делать?

Я сказал откровенно:

— А ничего. Только копать от забора и до обеда. Я ведь сельский, а в замке какая работа для сельчанина?

Он подумал, почесал затылок.

— В самом деле, хотя бы дрова рубил, так и дрова привозят уже готовые. И бойни у нас нет, коров режут прямо в селах, а сюда везут мясо. Ладно, пока будешь принимать зерно, когда привезут из сел. Говорят, хозяйка велела мельницу поставить подальше от замка, чтобы сюда везли готовую муку, а то скрип ее раздражает.

— Но не всегда, — заметил я с видом знатока, — а только в определенные дни?

Мы похихикали, чувствуя свое полное превосходство, у нас настроение не зависит от физиологии, мы если и дуреем, то просто так, нам причины не надо, у мужчин артистические натуры, можем взорваться и от скрипнувшей двери или недосоленного супа.

Дверь приоткрылась, заглянула молоденькая девушка с круглым личиком, задорно стрельнула в меня бойкими глазками и сказала быстро:

— Это тебя зовут Дик?.. Быстро, тебя изволит видеть госпожа!

Я торопливо вскочил. Девчушка тут же отпрыгнула от двери и поспешила через холл к широкой лестнице наверх. Я заторопился, догадываясь, что промедление бывает чревато, ибо если власть развращает, то власть волшебника развращает просто волшебно. Девчушка торопливо взбегала по ступенькам, у меня перед глазами маячил ее тугой вздернутый зад.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она ответила торопливо, не оглядываясь:

— Мадина. Быстрее!

Мы взбежали на второй этаж, девчушка остановилась.

— Все, мне дальше не позволено. Иди сам. Еще этаж, а там налево.

— Ну, налево, — пробормотал я, — это мы всегда… недаром у мужчин левая симметрия. Ночью увидимся?

— Торопись! — крикнула она.

Мне почудился в ее голосе страх, я на всякий случай поддал ходу, взбежал на третий, свернул налево, сразу открылся зал, уютный и теплый, втрое меньше холла. Стены отделаны ценными породами дерева, светильники дают ровный мягкий свет, но достаточно яркий, чтобы все в зале выглядело празднично. Деревянные панели, закрывающие камень стен, украшены золотыми листьями, умело и со вкусом стилизованными, мебель покрыта резьбой, а ножки стола и кресел настоящие произведения резного искусства.

На массивных и широких пилонах окна из цветного стекла: красного, синего, оранжевого и желтого. В них столько света, что я лишь вблизи сообразил, что совсем не окна, мозаика выложена прямо на камне, а свет идет изнутри самого стекла, из-за чего они кажутся окнами.

В центре мозаики я рассмотрел фигуру бородатого короля с мечом в одной руке и щитом у ног — в другой. Вокруг головы оранжевый круг, что означает святость, я обалдело перевел взгляд на другую картину, там в центре композиции из таких же цветных стекол фигура полуголого или даже голого, с этими цветными стеклами не поймешь, мужика такого же мощного сложения, лысого и с остроконечными ушами.

Эльф или дьявол, мелькнула мысль. Впрочем, для воинствующей церкви нет особой разницы.

Я осторожно пересек зал, пришел в замешательство, что на хозяйском этаже нет ковров, только звериные шкуры. Конечно, хорошо выделанные звериные шкуры, да еще редких пород, стоят подороже, но все-таки шкуры как бы больше подходят мужскому менталитету, а ковры — женскому, если в случае с женщинами можно говорить о менталитете и прочей ерунде, когда они руководствуются гораздо более мощными и безотказными понятиями.

Я осторожно потянул на себя ручку двери. В щели блеснул свет, я осторожно заглянул, оторопел. Прямо на меня идет стройная женщина в длинном красном платье, черные как вороново крыло волосы свободно падают на плечи, но я оторопело уставился на странность в платье: скошенный вырез настолько глубок, что левая грудь целиком открыта, а платье даже не поддерживает ее, грудь и без того держится безукоризненно, лишь слегка подрагивает в такт шагам хозяйки.

Леди Элинор остановилась, резкий голос хлестнул, как хлыстом по голой спине:

— Что встал? Заходи. У меня к тебе вопросы.

Отвернувшись, она быстро прошла к роскошному креслу, там лежит откормленная кошка. Я сделал несколько шагов за хозяйкой вслед и наблюдал, как она с грацией хищного зверя развернулась и, подхватив кошку на руки, села, не делая ни единого лишнего движения.

Я поспешно оторвал взгляд от ее груди, четко очерченной, с коричневым кружком и таким же коричневым комочком в центре.

— Да, ваша милость?

— Расскажи о своем мире, — потребовала она. Пальцы ее перебирали длинную шерсть кошки, та противно замурлыкала. — Подробно.

Я взмолился:

— Ваша милость, я простой деревенский парень, а не барон или волшебник! Это они все знают. Я же ничего не видел дальше околицы… ну разве что ездил рубить деревья — да еще ставил силки на птиц. А так я все в поле, в огородах…

Она не сводила с меня темных расширенных глаз. Красивое породистое лицо серьезно, черные брови сдвинулись к переносице, губы остались пухлыми, но теперь в них чувствуется властность, сила характера. Левая грудь все так же обнажена полностью, однако никакой эротики в поведении волшебницы, это скорее сродни поведению добродетельных римских матрон.

— Ладно, — сказала она нетерпеливо, — рассказывай о деревне. Все. Подробно!

Обязательно провалюсь, если сочиню какую-то сказочную страну, дьявол в деталях, потому я взял за образец обыкновенную деревню и добросовестно и подробно рассказывал все, что госпожа пожелает узнать. Конечно, ей жаждется больше знать о самом свернутом королевстве, но я понятия не имею ни о каком королевстве, для нас, деревенских жителей, наша деревня — весь мир, а из другого являются какие-то вооруженные люди на крупных конях, очень красивых и покрытых цветными попонами, забирают приготовленный для них скот, птицу и подводу с головками сыра, увозят по дороге к замку, где мне довелось побывать только однажды, когда пришлось заменить прихворнувшего возчика Жана.

Глаза леди Элинор блеснули, я понял, что о замке мне придется рассказывать подробнее. А по обустройству деревни ничего особенно нового она не узнала, хотя я нарочито добавил несколько неизвестных здесь новинок, чтобы поверили в существование свернутого королевства, а не начали подозревать во мне лазутчика: пашем, дескать, плугами, а как же иначе, потом боронуем, созревшую пшеницу косим косами, а не серпами, дома покрыты соломой… а что, бывает по-другому?..

Расспрашивала о животных, я попросту добавил диким свиньям по паре ног, чем весьма разочаровал, зато удивил перечнем возделываемых овощей и фруктов. Собственно, я сам не копенгаген, что в какой полосе растет, потому рассказывал о салате из помидоров, кабачков, огурцов, спаржи, не зная точно, что растет в нашей зоне, а что привезли из-за кордона, а потом еще все это поливается оливковым маслом или из виноградных косточек…


Глава 5

Она хлопнула в ладоши, из-за портьеры появился плотного сложения мужчина средних лет, лицо непроницаемое, остановился сбоку от двери в ожидании приказаний. Снова мужчина, отметил я автоматически. Женщин среди прислуги достаточно, но леди Элинор, похоже, чувствует удовольствие, что ей прислуживают именно мужчины. К тому же заметно, что отбирает как самых рослых и крепких, так и с хорошими лицами, их с натяжкой можно бы назвать благородными. Во всяком случае, я не замечаю в них привычной тупости простолюдинов, которым бы кое-как отработать, нажраться да напиться, «чтобы не думать», да завалиться спать. А если удастся затащить за сарай жену соседа — то это уже рай, больше ничего не надо.

— Марат, — сказала она ясным голосом, — подай нам вина и фруктов.

Он в замешательстве взглянул в мою сторону, перевел взгляд на хозяйку.

— На… двоих?

— Да, — бросила она коротко.

Он отступил и растушевался, а по губам леди Элинор скользнула загадочная улыбка. Когда он вернулся и, переставив с подноса на стол две широкие вазы с фруктами, а также кувшин и две чаши, удалился, она сказала насмешливо:

— До чего же тупые, до чего тупые… Все чего-то ждут. А что ты думаешь, зачем это вино и фрукты?

Я сдвинул плечами.

— Вы желаете узнать, чем отличаются наши. А узнать можно, только попробовав…

— Не совсем дурак, — произнесла она с удивлением. — Хотя все и так на поверхности. Ладно, налей себе вина.

Я послушно налил, она поймала мой вопрошающий взгляд, кивнула. Я сделал осторожный глоток, задумался, отпил еще чуть. Она с интересом наблюдала за моим лицом.

— Ну как?

— Наверное, — сказал я осторожно, — это очень хорошее вино.

— Почему так думаешь?

— Вы ж его пьете, — ответил я, удивленный ее непониманием. — А вы разве будете, извиняюсь за выражение, всякое говно пить? Не станете. Как и говно есть не будете… наверное.

Она поморщилась.

— А на твой вкус?

Я сдвинул плечами.

— Я человек маленький. И простой. Я не люблю сухих вин… в смысле когда сахар сброжен до конца. Мне чтоб либо только до половины, либо добавить сахара. Мужчины, хоть и говорят, что любят сухое вино и худых женщин, на самом деле предпочитают вино сладкое, а баб — толстых.

Она поморщилась сильнее.

— Пробуй фрукты!

Я надкусил яблоко, грушу, съел несколько ягод малины и клубники. Леди Элинор внимательно наблюдала за моим лицом, я кривился от кислого яблока, равнодушно съел клубнику, больно водяниста, только малина хороша, хотя и мелковата.

Она выслушала, нахмурилась уязвленно, однако слушала внимательно, когда я рассказывал про несколько сортов черешен, про персики и бананы. Наконец как будто только сейчас заметила, что я все еще стою, милостиво кивнула:

— Вон там стул, можешь сесть. Нет, сюда не тащи, от тебя дурно пахнет. А теперь… ты расскажешь самое важное…

Я послушно сел, но теперь поспешно вскочил, сердце ёкнуло и оборвалось. Я уставился на нее испуганными глазами. Прикидываться не пришлось, пролепетал дрожащим голосом:

— Ч-что?.. Я все сказал.

— Меня интересует замок, — сказала она строго. — Что ты видел, рассказывай.

Я взмолился:

— Я там был только раз!.. Я ничего не помню!

Она сказала загадочно:

— У нас есть средства, чтобы ты вспомнил все.

Пытки, что ли, мелькнуло у меня, а она грациозно поднялась, сбросив кошку на пол, грудь красиво и грациозно колыхнулась, полная и в то же время тугая, мелькнули обнаженные до плеч руки. Леди Элинор подошла к шкафчику, дверки отворились навстречу ее руке, а медная чаша то ли сама прыгнула ей в руки, то ли взяла так молниеносно, я хлопал глазами, она обернулась ко мне строгая и надменная. В другой руке небольшой пузырек из желтого металла, подозреваю, золотой, откупорила, отсчитала несколько капель в чашу. Оттуда взвился легкий дымок, а леди Элинор плеснула в чашу вина из большого кувшина, протянула мне:

— Пей!

Я взмолился:

— Ваша милость, за что?

Она поморщилась:

— Пей, дурак!.. Это не отрава. Я сама пью, когда сил нет.

— Да я не устал, — сказал я поспешно. — Хотите, что-нить сделаю… ну вот тот шкаф перетащу?

Она покачала головой, в зеленых глазах презрение.

— Что за дурак… Пей, я тебе приказываю!

Вздохнув, я взял чашу дрожащими руками, леди Элинор следила неотрывно, чтобы не расплескал, я осторожно прикоснулся губами. Яда нет, уже бы почувствовал, пахнет кагором, прекрасное вино, я осторожно выпил, прислушался, и — притворяться не пришлось — рожа сама начала расплываться в блаженной улыбке. Свежесть прошла по телу, память прояснилась настолько, что если бы не дар Дербента, то сейчас уж точно мог бы вспомнить все детские песенки, прочитанные книжки, как и все неприятные моменты, их память стыдливо засунула в самый дальний угол да еще и привалила тяжелыми мешками ненужных и устаревших сведений…

Леди Элинор наблюдала за моим лицом, я сам видел, как в ее глазах проступило глубокое удовлетворение. Она милостиво кивнула и указала на кресло, что в двух шагах от ее трона.

— Сядь ближе, подкрепи силы. После этого волшебного напитка всегда хочется есть.

Я переступил с ноги на ногу, пробормотал смущенно и даже испуганно:

— Как можно, ваша милость?.. От меня же… пахнет мужчиной.

— От тебя пахнет лесом, — ответила она. — Это хорошо, что и у вас там почитают господ. Но сейчас я, хозяйка этого замка и всех владений, разрешаю сесть… даже приказываю!

Я поспешно плюхнулся в кресло, но прислоняться к спинке не стал, это уже по-господски, примостил зад на краешке и уставился на нее преданными глазами. Впрочем, на красивую женщину всегда можно смотреть преданно, нам это ничего не стоит, сами любим полюбоваться своей преданностью, чтобы потом обвинить этих дур, не оценивших нашу любовь и верность. А когда вот так еще и грудь напоказ, то где бы я ни водил взглядом, все равно спотыкаюсь о нее, даже если смотрю на стену.

Она сказала настойчиво:

— А теперь рассказывай. Приехали вы в замок… Нет, начни с того, что подъезжаете к замку… Нет, выехали из села и увидели вдали замок. Как он выглядит? На что похож?.. Какие к нему ведут дороги?

А вот сейчас получишь, подумал я мстительно. Уж что-что, а на замки и дворцы я насмотрелся, даже внутренности видывал не раз — то когда вручают очередные награды в Георгиевском зале, то когда наш властелин принимает послов, да и открытки с видами Эрмитажа, Версаля и прочих буржуйских спален у каждого с детства. Я рассказывал и рассказывал, она слушала зачарованно, потом вдруг опомнилась, спросила с неясным пока подозрением:

— А ты откуда все это знаешь?.. Ты же только заменил возчика!

Я покачал головой:

— Нет, возчиком у нас дядя Ян, он всегда был возчиком, никто лучше его не знает, как проехать через мост, как говорить с господами, что сторожат ворота, и как обращаться к самому важному господину, он принимает скот, дичь, рыбу и сыр. А мы с Жаком только помогали грузить, а потом все выгружать!.. Так вот тот господин велел сперва перетаскать все сыры на кухню…

В ее глазах что-то мелькнуло, я понял, что потом мне придется очень подробно рассказать об устройстве и дизайне кухни, но сейчас лишь кивнула, понуждая не останавливаться.

— А потом, — объяснил я с прежней деревенской обстоятельностью, — он же велел взять березовые дрова и отнести наверх в господские покои и сложить у камина. Сам он пошел впереди, показывая дорогу. Я набрал столько дров, что почти ничего не видел, зато на обратном пути руки уже свободны… но, ваша милость, если бы не ваше волшебное зелье, я бы ничего не вспомнил!

Она кивнула:

— Прекрасно. Рассказывай дальше.

— Ваша милость, — сказал я искренне, — я еще только проехал под арку ворот, уже решил, что я попал в рай. Я никогда не думал, что можно собрать в одно место столько разных цветов, каменных зверей и людей… а вода, что бьет тонкими струями из-под земли?.. А когда принес сыры на кухню, что и не кухня, а сказочный зал, у меня вообще в голове помутилось от восторга и энтусисазма!.. Я так ошалел, что, когда увидели, сколько я поленьев отнес на третий этаж, мне велели отнести еще в две комнаты, но я уже как будто всех чувств лишился, настолько много на меня свалилось, и почти ничего не видел и не слышал… опомнился только уже в пустой телеге, когда ехали обратно. Дядя Ян смеется, мол, повидал господские хоромы, на всю жизнь рассказывать хватит!.. Но как рассказывать, когда у меня и слов таких нету, чтобы такую красоту описать и весь энтусисазм?

Она надолго задумалась, а я застыл в кресле, почтительный и страшащийся хотя бы одним движением спугнуть господскую мысль. Наконец леди Элинор подняла на меня усталый взгляд. На лице глубокая задумчивость, произнесла с колебанием:

— Ладно, теперь надо подумать, куда определить тебя самого. Вообще-то тебя надо бы в одно из моих сел… ты ведь умеешь…

Она покрутила пальцем в воздухе, затрудняя назвать мой род занятий, я сказал обрадованно:

— Хвостам волы крутить, так это называется!.. Ох, простите, ваша милость, волам хвосты. В смысле лес рубить, канавы копать. Еще я бревна могу возить из леса в деревню, были бы только они добрые…

Она покачала головой.

— У меня есть кому возить дрова и заготавливать хворост. Оставлю-ка я тебя здесь, в замке…

Я поспешно взмолился:

— Ваша милость! Нельзя меня в замок!

— Почему?

— Я ж ничо не знаю, как у благородных и что. Я же всю мебель переломаю…

Она смерила взглядом мой рост и ширину плеч. Легкая улыбка пробежала по ее лицу.

— Да, ты великоват и силен… Если там и другие такие, то ваше королевство процветает… Впрочем, если ни с кем не воевать, не голодать, то люди должны быть сильными и здоровыми. Не тревожься, тебе не нужно будет подниматься выше первого этажа. Здесь убирают обученные слуги, а ты будешь внизу. Там спят кузнецы, кожевник, плотники, каменщик, кухарки, булочник… и остальная челядь, им вход наверх заказан. Зато, если мне что нужно будет спросить, не придется тебя вызывать из села.

Она хлопнула в ладоши. Из-за портьеры снова вышел тот мужик, она его называла Маратом, смиренно склонил голову. Леди Элинор сказала властно:

— Марат, этого парня зовут Дик. С сегодняшнего дня работает во дворе и на кухне. Скажи Адальберту, пусть подыщет ему работу…

— Вы ему это уже говорили, — напомнил я смиренно, — а он поручил Маклею.

— Хорошо, — ответила она нетерпеливо, — иди!

Я пошел за Маратом, а когда он уже переступил порог, я хлопнул себя по лбу, повернулся:

— Ваша милость! А нет ли у вас волшебного средства, чтобы как-то отгонять вот эту мерзость?..

Я осторожно вытащил из кармана завернутого в мягкие листья лопуха муравья. Леди Элинор подобралась, когда я приблизился к ней без зова, все-таки не доверяет, я подал ей муравья на вытянутой далеко вперед ладони. Муравей, очнувшись, вяло пошевелил усиками, затем дрыгнул в воздухе лапами, перевернулся и бодро пробежался по ладони. Я опустил его к столу, муравей перебежал на столешницу, остановился обнюхать и пощупать усиками.

Леди Элинор наблюдала зачарованно, даже кошку перестала гладить, а когда муравей побежал к краю стола, опомнилась, сказала одно шипящее слово, муравей замер, словно его выключили. Она осторожно взяла его двумя пальцами, осмотрела брюшко, рубиновую грудь, глаза ее разгорались восторгом.

— Ты где… такое взял?

Я отмахнулся:

— Да у нас этой гадости видимо-невидимо. Замок хоть водой огражден, а на деревья они нападают часто.

Она спросила, не отрывая глаз от сверкающей драгоценности:

— И чем они вредят? Мед воруют?

— Если бы, — ответил я уныло. — В нашей реке много перловиц, так ребятня их собирает, а потом мясо свиньям, скорлупки — лекарям, а перлы — бабам на украшения. Так вот эти муравьи прямо охотятся за этими перлами! Даже из металла могут выгрызть, а кто у нас умеет в металл огранивать? Девки только одежду украшают да ожерелья делают. Они ж, как и вороны, на блестящие бусины падкие!

Она держала муравья на ладони, любовалась, глаза блестят восторгом, произнесла тихо, не отрывая взгляда от чудесного произведения искусства:

— Ты сам не представляешь… что принес… Ладно, иди!

Я вернулся к раскрытым дверям, где ждал обеспокоенный Марат, на ходу я на всякий случай бормотал обиженно, что как это не представляю, еще как представляю, эти гады все село достали, бабы воем воют, это ж проклятый муравей, везде пролезут, их только колдовством можно извести, а где его взять, мы люди простые…

Марат свел меня вниз, гаркнул пробегающей через холл молодой женщине:

— Хризия!.. Отведи в людскую этого… как тебя?

— Дик, — ответил я покорно, помня, что леди Элинор меня уже называла при нем Диком, и добавил: — Ваша милость.

Он улыбнулся удовлетворенно, приосанился, но посмотрел опасливо наверх, сдулся и сказал тише:

— Мне госпожа доверяет больше всех, но здесь госпожа только леди Элинор, так что ее милостью называть можно только ее. Запомнил?

— Да, — ответил я, — ваша ми… простите, господин Марат.

— Не господин, — поправил он с тем же удовлетворением приближенного холопа, — а просто Марат. Запомнил?

— Запомнил, — ответил я. — Госпо… ох, трудно мне так называть таких важных людей, я ведь из леса, мы в деревне совсем простые… Но я сделаю все, как вы скажете!

Хризия терпеливо ждала, а когда я повернулся к ней, коротко кивнула:

— Иди за мной.

Она пошла впереди, и хотя тонкая ткань при каждом шаге оттопыривается на тугих ягодицах, я зыркал по сторонам, запоминая, как здесь и что, это важнее, чем чья-то задница. Эта Хризия пока ни словом, ни взглядом, ни движением не дала мне понять, что вообще-то не прочь сблизиться чуть теснее, ведь всякой женщине приятно мужское внимание, но она то ли страшится чего-то, то ли в самом деле равнодушна к мужчинам… тут вступают разные догадки, в смысле — занята наукой, искусством, спортом, разве иные могут быть догадки у такого высоконравственного человека?

В людской вместо камина все то же пылающее жерло маленького солнца, огонь так задорно расщелкивает поленья, что уже одни мелкие щепочки, но нет, поленья все еще целые, языки пламени трепещут, мечутся, бросая по стенам причудливые сполохи. У огня все тот же дед Маклей, зябко ежится, греет худые сморщенные руки, похожие на куриные лапы.

Я не успел даже потянуть носом, запахи сами навалились, плотные, мощные, ароматные. В сторонке в закопченном широком котле на медленном огне булькает ароматное варево, густое, как клей. Медленно всплывают белые маслянистые бока грибов, их поворачивает, окунает, а взамен приподнимаются ненадолго другие. Массивная женщина, стоя ко мне спиной, длинной поварешкой зачерпнула, понюхала, вылила обратно.

— Еще чуть-чуть.

Хризия сказала звонко:

— Марманда! Принимай новенького. Накорми, напои… можешь и спать уложить, если у тебя сегодня рядом свободно.

Женщина обернулась, посмотрела на меня оценивающе.

— Здоровый малый… Ипполит, дай ему баранины. Такие здоровяки без мяса сразу руки опускают.

В сторонке в огороженном грубо отесанными камнями месте тлеют багровые угли, а над ними на очищенных от коры прутиках томятся аккуратно нарезанные ломтики мяса, отделенные один от другого толстыми кругляшами лука. Возле них в степенной задумчивости сидит абсолютно лысый мужик, естественно — с бородой, все лысые обзаводятся бородами, время от времени окунает в ведерко длинное гусиное перо и величаво, как засыпающий дирижер, помахивает им над шашлыками.

Капли кислого вина, падая на плавящееся мясо, жадно впитываются и, превратившись в нечто необыкновенное, с силой молота бьют в ноздри. Мужик заметил мое выражение, довольно хмыкнул, а Марманда указала на лавку:

— Садись-садись!.. Никто лучше Ипполита не жарит мясо.

Я сел, сказал умоляюще:

— Готово же… Надо есть, а то подгорит…

Он усмехнулся:

— Огня нет, один сухой жар. Мясо томится, дает сок. Когда коричневеет, это нехорошо.

— А как хорошо?

— Мясо должно быть серым, — объяснил он серьезно. — Значит, все соки еще в нем. А когда коричневое, это уже грубеет. Вот-вот, и станет жестким, как подошва. Хотя бы сверху жестким.

— Да сколько там корочки… зато под нею!

Он покачал головой.

— Еще чуть-чуть. Жди.

Еще дважды сбрызгивал слабым кислым вином, угли зло шипят, на прутиках мясо вздувается кипящими пузырьками, желудок мой обезумел от голода, а полчаса тому так вообще молчал в тряпочку, а сейчас осатанел, скотина, не умеет себя вести, позорит паладина…

Марманда поглядывала в нашу сторону с поблажливой усмешкой женщины, что не понимает этого мальчишества, когда мясо жарят на прутиках, вместо того чтобы на сковородке, но давно смирилась с такой дуростью. Ипполит поднялся, осмотрел прутики, повернул, осмотрел еще раз, проговорил с достоинством:

— Вот теперь готово. Бери, угощайся. И скажи, разве может приготовленное на сковороде мясо сравниться с мясом, зажаренным на прутьях? Над углями?

Я мычал, прутик в моих пальцах сразу остыл, но ломти мяса обжигают губы, словно их выдернули из недр солнца, кипящий сок брызгает и обжигает десны, зубы стискивают сладкую плоть с силой гидравлического пресса, сок выбрызгивается сильнее, язык мечется, как у ящерицы, слизывая все капли, даже подхватывая их на лету.

Хризия ушла незаметно еще до ужина, а мы ели грибную похлебку, очень густую и наваристую, затем снова нежную баранину, запивали слабым вином, в конце концов пришла еще одна женщина, молодая, но дебелая, принесла огромный свежеиспеченный пирог, сдобный, с вишневой начинкой. Запах шибанул в ноздри, еще когда вошла в комнату, а едва нож коснулся треснувшей корочки, я ощутил, что снова бодр и готов начинать все сначала.

Затем Ипполит и дед Маклей играли на лютнях и дудели в медные трубы. Марманда выскочила на середину людской, руки подхватили подол платья, чтобы не наступить и не упасть, и, поднимая игриво выше надобности, пустилась в задорный пляс. Лицо разрумянилось, глаза блестят, как спелые маслины, в низком вырезе платья бурно подпрыгивают мощные шары.

Я откинулся к стене, на лице изобразил довольную улыбку, все мне здесь нравится, все прекрасно, я очень доволен, что попал к таким хорошим людям. Здесь, как уже понял, нет никаких признаков иерархии, как в замке Валленштейнов или вообще в любом замке. Леди Элинор царит в божественной выси, а все остальные — слуги. Как генерал, что разжаловал всех полковников, майоров и капитанов даже не в лейтенанты, а сразу в рядовые. Ну, разве что есть среди слуг сержанты и ефрейторы, но остальные — серая, бездумно выполняющая приказы скотинка.

Не знаю, хорошо это или плохо, из меня такой же хреновый монархист, как и демократ, но, похоже, леди Элинор после смерти мужа, старательно укрепляя свою шаткую власть, убрала всех, кто мог бы, пусть даже не оспаривая власти, как-то пытаться на нее влиять, поправлять, подавать советы. Все верно, у нее нет даже тех, кто мог бы что-то подсказать, посоветовать. Здесь, мне кажется, она перегнула. Даже у самых великих правителей были советники. Без советников шагу не делали Македонский, Аттила, Чингисхан, и славы их это не умалило.


Глава 6

Распахнулась дверь, вошел рослый и широкий парень, один из той тройки, что встречал леди на той стороне озера. Ипполит, не прерывая дудеть, помахал ему, парень улыбнулся широко и чисто, прошел вдоль лавок и сел ко мне напротив. Рубашка на груди распахнута, обнажая широкие выпуклые пластины абсолютно безволосой груди, сам крупный, лицо крупное, плечи и руки крупные, ладони как весла, он с удовольствием снимал с раскаленных углей поджаренное мясо, ничуть не обжигался, ел с удовольствием, часто и невпопад улыбался, лицо жизнерадостное и с таким румянцем, что обычно зовут девичьим, весь широкий, даже нескладный, но вызывающий симпатию даже у мужчин, что ревниво относятся к тем, кто выше или крупнее.

Он и мне улыбнулся несколько раз, я на всякий случай вызвал то ощущение, которое призрачный герцог Гельмольд называет прекогнией, ощутил минутную дурноту, но убедился, что в отношении меня у здоровяка нет никаких плохих или враждебных чувств. Он вообще, кажется, ко всем на свете настроен дружелюбно, всем готов помогать, всех защищать, всем сказать доброе или ободряющее слово.

Марманда, прервав танец, поспешно налила грибной похлебки в глубокую миску, опустила перед ним на стол.

— Раймон, чтоб все съел!

— Да что вы, тетя Марманда, — сказал он, застеснявшись, таким густым басом, словно проревел молодой медведь, — я ж недавно кушал…

— Тебе надо есть больше, — отрезала Марманда и вернулась к пляске.

Я смерил взглядом его могучие плечи, что, как обкатанные океанскими волнами валуны, натягивают рубашку.

— Здоровенный ты медведь, Раймон. Тебе сколько?

— Пятнадцать весен, — ответил он, застеснявшись. — Я что, а вот отец у меня здоровее… А самым здоровым в нашем роду, говорят, был мой прадед. Он огра мог побороть один на один!

— Здорово, — сказал я пораженно, все-таки огр — это огр, — твой прадед был героем.

— Нет, — ответил Раймон честно. — Его взяли в войско тогдашнего барона, и мой дед в первом же бою получил три стрелы в шею. Сам он не успел даже взмахнуть топором.

— Не повезло, — посочувствовал я.

Он отмахнулся.

— Да не его это дело — война. Мы всегда жили в лесу, корчевали деревья.

Дверь распахнулась, весело вбежала, почти подпрыгивая, пухлая молодая девушка, беленькая и сочная, как сдобная пышка. На чистом платье еще и чистейший передничек с вышитыми утятами, полные руки голые от плеч, вырез не слишком низкий, но крупные, как дыньки, груди мощно вздымают платье и грозят вывалиться наружу.

Я с удовольствием рассматривал ее светло-русые кудряшки, не слишком длинные, не короткие, а как раз пушистенькие, пухлые губки, милые ямочки на розовых щечках, на подбородке, локтях и, как догадываюсь, еще на коленках и прочих частях тела, что мне наверняка предстоит увидеть. Она улыбнулась чисто и по-дружески.

— Как тебя зовут?

— Дик, — ответил я. — Просто Дик.

— Располагайся, Дик, — сказала она. — Меня зовут Христина. У нас вон там свободные лавки, можно спать еще в чулане.

Я ответил, не задумываясь:

— Тогда я лучше в чулане.

Она поморщилась.

— Там грязно и тесно, одни мешки с тряпьем да старая мебель. Тебе не понравится. Хотя, впрочем…

Она посмотрела на меня испытующе, розовые щечки заалели ярче, стали красными, а потом и вовсе багровыми, а нежная алость сбежала на подбородок и опустилась на шею. Я поспешно отвел взгляд, увидит по моим глазам, что я уже прочел ее мысли.

— Я взгляну?

— Да-да, — ответила она поспешно.

В задней части людской две двери, я толкнул одну, оглушительно скрипнула, я тут же сказал себе, что обязательно смажу, иначе ночью не выберешься. Переступил порог и сразу же уперся в кучу хлама. Даже трудно понять, чем из одежды были эти тряпки, а то, что Христина назвала старой мебелью, на самом деле жалкие обломки, к тому же настолько трухлявые, что даже в камин бросать бесполезно. А вот здесь, сваленное в кучу, вся эта солидная гора выглядит очень внушительно.

Слой пыли толщиной в два пальца, это хорошо, показатель, что сюда не входили уже несколько лет. Если перенесу доспехи, меч и лук, то их не сопрут и даже не обнаружат. Правда, еще надо суметь пронести, чтобы никто не заметил.

Последним пришел, поел пирога и сразу начал устраиваться на ночь массивный и настолько неуклюжий мужик, что я заподозрил в нем калеку. Лицо почти безбровое, отчего и без того массивные надбровные дуги выглядит некими наплывами тугой плоти, словно на дереве: такие же твердые и непонятные. Эти два наплыва рассекает узкая трещина, что уходит под низко свисающие светлые волосы. Глаза прячутся в щелях, а скулы, углы челюстей, нос, подбородок и даже губы — все выглядит такими же наплывами, словно поверх слишком субтильного лица некто налепил добавочные комья глины, придавая ему суровость и мужественность.

Лицо выглядит не просто некрасивым, но даже уродливым, однако Раймон приветствовал его с искренней сердечностью, Ипполит и Маклей помахали руками, не отрываясь от труб, а Марманда, снова оторвавшись от танца, вылила в свободную миску остатки грибной похлебки и настояла, чтобы новоприбывший, его называли Лавором, обязательно поел.

Когда Марманда, раскрасневшись и распарившись, упала на лавку, Ипполит отнял от губ дудку, вздохнул:

— Ну что, спать будем?

Маклей, не отвечая, зевнул и лег на лавку, подмостив под голову свернутый мешок. Раймон и Лавор улеглись на таких же широких лавках под другой стеной. Даже Ипполит разложил между столом для разделки мяса и грудой поленьев кучу старых одеял и лег, хотя мне показалось, что спать еще рановато, да и не выглядит он сонным, вертится, как уж на сковородке, похлопал ладонью, спросил:

— А Иннокентий где?

— Остался в казарме, — ответил Раймон услужливо.

Ипполит провел ладонью по лысой голове, но вспомнил, что теперь чесать нужно бороду, запустил в нее пальцы, потеребил, чтобы распушить.

— Добежать не успеет?

Раймон сдвинул плечами, вместо него ответил сонным голосом Маклей:

— Зачем, если там же застрянет и Франлия?

— Ну, если Франлия, — пробормотал Ипполит, — хотя и в казарме… У нее вход прямо наружу, а что хорошо для обороны, плохо для… гм… Лучше бы он решился добежать.

Маклей буркнул язвительно:

— Мог бы, но он трус почище тебя.

— Я трус?

— А то нет? — ответил Маклей. — Ты ведь тоже…

Он умолк, но Ипполит, к моему недоумению, не стал спорить, задираться, лишь проворчал что-то под нос и отвернулся к стене. Я сидел за столом, недоумевая, наконец воцарилось молчание, Раймон начал похрапывать, Лавор лежал, уставившись в потолок, наконец и он заснул. Ипполит повернул голову в мою сторону и спросил сонно:

— А ты чего не спишь?

— Да вроде бы рано, — ответил я. — Даже луна еще не взошла. Вон какой красивый закат на полнеба!

— Ложись и спи, — посоветовал он. — Здесь так принято.

Я переспросил:

— Хозяйка так велит?

Он буркнул с неудовольствием:

— Хозяйка ни при чем. Она, может быть, и не против была бы… хотя нет, она не хочет, чтобы ее видели… словом, запрета нет, но никто сам не восхочет столкнуться в коридоре ни с Красной Смертью, ни с Призрачным Волком, ни с Лиловым Туманом…

Я спросил ошарашенно:

— А что еще за Лиловый Туман?

— Есть такой, прямо из стены выплывает… А Красной Смерти или Призрачного Волка не боишься?

— Боюсь, — ответил я, — но с ним хоть понятно, а Туман… бр-р-р… это как в говно вступить. Идешь-идешь, а вдруг…

Лавор сказал сквозь сон тоскливо:

— Да что Туман… я больше всего Ползунов боюсь. Вот это уже ужас так ужас…

— Или Зовунов, — сказал Ипполит. — Хуже них уже ничо и нет. Разве что Ночной Морок?

Я слушал, посматривал то на одного, то на другого. Выходит, на ночь здесь все погружается в сон, никто носа не высовывает за дверь. А по коридорам и залам разгуливают всякие… непонятности. Смертельные непонятности. С другой стороны, все вроде бы приноровились к такому образу жизни, вечером дружно ложатся спать, а утром с первым криком петухов все на ногах. Мелкие неудобства покрываются безбедной и сытной жизнью, хозяйка работой не морит, так чего еще надо людям, что не ломают головы над непонятками?

— Эй, — сказал я. — Лавор, не спи! Скажи, почему все так боятся заходить в озеро?.. Вроде бы самое что ни есть чистое. Утки плавают, лебеди… А гусей так целая стая плескалась!

Он проворчал сонно:

— Водяной Зверь.

— Это я слышал, — возразил я. — А кто-нибудь видел этого Водяного Зверя?

— Никто, — буркнул он и зевнул.

— А почему решили, что он есть?

Он посмотрел на меня, криво усмехнулся.

— А ты попробуй зайти в воду, — предложил он, — после захода солнца.

— Вообще?

Он не понял, переспросил:

— Это как вообще?

— От берега долго тянется мелководье, — пояснил я. — По щиколотку. Шагов десять, не меньше. Да и потом, чтобы зайти до колена, нужно шагов сто. Вода прозрачная, видно не только камешки — песчинки!

Он смотрел на меня почти с жалостью.

— Дурень, — сказал он проникновенно. — Даже на самом что ни есть мелководье он тебя достанет. Этот старый дурень Уэстефорд еще когда-то забавлялся… он это называет изучением тайн природы, клал в воду рядом с берегом кусочек мяса, дожидался, когда сядет солнце.

— И что?

— Сжирало моментально! А там воды на палец. Вот так!.. А теперь спи.

Он повернулся ко мне спиной, через минуту я услышал ровный храп. Я поежился, в мозгу стучат беспокойно молоточки. Если все верно, а с чего бы ему врать, мне ночью через озеро не перейти, не переплыть. Нужно бежать в другую сторону к мостику, а там уж и не знаю, пропустит он или нет. Но лучше через мост, вдруг да чары на меня не подействуют, а вот Водяному Зверю все равно, устойчив я к магии или нет, сожрет и косточек не оставит, если челядь не брешет.

Через час я поднялся, мужчины спят, раскинувшись кто средь одеял на полу, кто на широкой лавке, Ипполит похрапывает на спине, слишком короткие веки создают впечатление, что не спит, а наблюдает за всеми, но глазные яблоки не двигаются, дыхание идет глубокое, ровное, конечности иногда подергиваются. От него такой густой запах вина, что его опасаться стоит меньше, чем Маклея. Тот спит беспокойно, всхрапывает, дергается, постанывает, суставы по-старчески громко трещат и даже постреливают, словно горящие поленья в камине. Раймон и Лавор спят крепко, оба свернулись калачиками, в таких позах можно проспать до утра, ни разу не перевернувшись.

Если кто-то проснется и увидит меня у дверей, то я иду искать отхожее место. Если кто-то наткнется на меня в коридоре — скажу то же самое. Если даже пройду мимо нужного места, я ж могу заблудиться, сколько я в этом замке? И вообще я человек деревенский, в трех соснах могу потеряться, а здесь среди каменных стен и не спится, и вообще страшно.

На цыпочках я добрался до двери, приоткрыл чуть. Сердце колотится, как пойманный воробей, а вслушивался до треска туго натянутых барабанных перепонок, нюх задействовал с такой силой, что вся кровь прихлынула к носу, раздула до безобразия, делая его чуть ли не размером с собачий. В глазах потемнело, затем зрение стало нечетким, зато проступили и начали наливаться причудливыми шероховатыми и ячеистыми красками странные пятна, линии, следы. Вот прямо от моих ног тянется слабая струя приторно-сладкого следа Марманды, вот на дверном косяке горит кисло-едкий аромат пятерни Ипполита, а вот из той двери все еще идет лиловая фигура леди Элинор, вся из множества фигур, переходящих одна в другую так, что растянута на десятки, если не сотни фрагментов.

Я всматривался, если можно так сказать про запаховые образы, до рези в носу. Фигура леди Элинор вся ярче, отчетливее, в то время как остальные сильно потускнели. В черепе шум наполовину стих, и хотя голова все еще кружится и меня подташнивает, будто я на попавшем в бурю корабле, но, видимо, и у собак то же самое: нельзя жить, когда сверхчувствительность на все запахи, они тоже выделяют то, что нужно найти, будь это дикая утка в кустах, наркотики или взрывчатка, а дальше уже по выделенному следу, стараясь не замечать второстепенные.

Тошнота снизилась до приемлемого уровня, я сглотнул липкую слюну, с некоторым содроганием прикрыл за собой дверь и пошел рядом с лиловой фигурой. Будь я псом, смело вошел бы в этот шелковисто-лиловый запах, но я и так знаю слишком много: она ведь, по сути, голая, полупрозрачная одежда едва заметна, да и то лишь потому, что пропитана запахом хозяйки.

От входной двери дует, образы из запахов размылись, изогнулись и, перемешавшись, уплыли широкими струями. Я остановился, всматриваясь, постаравшись слиться со стеной. Хамелеон из меня липовый, любой колдун увидит сразу, но все равно хоть что-то, больше для собственной уверенности.

Сейчас при слабом свете свечей весь холл и стены таинственно темные. Свечи озаряют вокруг себя пространство в размахе длинных рук, там все оранжево-коричневое, остальное тонет в полумраке. Мое тепловое зрение только мешает, выделяя пылающими факелами свечи, а все остальное в темноте, а обычное зрение, приспособившись, уже различает и богатую отделку стен, и причудливые подсвечники, где свечи неимоверно длинные, их хватит не на одну ночь… да и просто красиво, когда вот такие длинные, по пять штук в пучке.

Из холла несколько дверей, только одну, что напротив людской, намереваются заложить кирпичом, а выход сделать снаружи: там огромная пустая комната, казарма для гарнизона, мест на сорок человек, но замок охраняют всего двенадцать ратников. Вроде бы охраняют замок, потому что большинство с молчаливого попустительства предпочитают ночевать в ближайшем селе.

Наверх ведет широкая лестница, парадная такая, так и видишь, как по ней сходят, нет, нисходят короли со свитой… На площадке выше, украшенной портретами в массивных рамах, это уже второй этаж, одинаковая ковровая дорожка ведет вправо и влево. Там явно комнаты для более чистого люда, а покои самой леди Элинор должны быть еще выше.

Я вздрогнул, слева на лестничную площадку вышла женщина, и, хотя старательно прячет лицо под капюшоном длиннополого плаща, видно по грации и возникающим выпуклостям, что это не мужчина. Я безуспешно вжимался в стену: если это леди Элинор, то заметит наверняка, она же волшебница, в панике оглядывался по сторонам, спрятаться негде, а женщина повернулась к лестнице и начала спускаться.

Ее плащ колышется плавно и беззвучно, странно синеватый, как будто сотканный из дыма. Оранжевый свет от ближайшего созвездия подсвечников не отразился, а пронзил насквозь.

При встрече с привидениями надо пугаться, но я перевел дух с некоторым облегчением. Встретиться с любым привидением лучше, чем быть застуканным в первый же день хозяйкой. Женщина медленно спускалась по ступенькам. Я видел, как из-под плаща появляются изящные ноги в дорогих сапожках, переступают с одной ступеньки на другую, вид у женщины скорбный, пребывает в глубокой задумчивости. Прошла мимо, даже не повернув в мою сторону головы.

Я проводил ее взглядом, дождался, когда сердце перестанет метаться по грудной клетке, как попавшая в западню белка, и бросаться на решетку ребер, вздохнул пару раз и начал бесшумно, как и привидение, подниматься по лестнице, держась перил и пригибаясь за ними.

Толстый ковер пружинит под ногами, с каждой ступенькой страх сильнее стискивает внутренности. На предпоследней я остановился, вытянул голову, заглядывая за край. Вправо и влево тянется роскошным туннелем слабо освещенный коридор, ковровая дорожка пролегает строго посредине. Странно, днем ее не было. На стенах портреты, между ними массивные подсвечники на три рожка, это на случай, если какая свеча погаснет, две другие подстрахуют, а в самом конце коридоров темные проемы, там лестницы, что ведут выше, уже поменьше.

Все-таки я дурак, сказал я себе, внезапно протрезвев. Слишком рано мне искать Кристалл Огня. Знаешь, давай не искушать судьбу. Сперва узнай о нем все, что сможешь. А если он не на подоконнике в коридоре, а под подушкой леди Элинор?

Коридор пуст, тих, так и манит пройтись по ковровой дорожке, в другую сторону — ковер такой же, только портреты на стене другие. Я вздохнул, напомнил себе про всех этих Ползунов, Зовунов и призрачных волков, кто знает, когда они выходят на охоту, вдруг вот сейчас собираются, медленно спустился по лестнице…

В холле пусто и тихо, в три зарешеченных окна заглядывает звездное небо, на моих глазах странно посветлело, из черного как сажа стало почти синим, на фоне звезд нечто промелькнуло. Я всмотрелся, через пару мгновений блеснуло, словно далекая зарница. Я подошел к окну, пальцы судорожно вцепились в каменную кладку подоконника. На фоне звезд стремительно носятся, раскинув руки, как крылья, два человека. Я не рассмотрел, во что одеты, но не в привычную мне одежду, будь это простолюдины или знатное сословие, а нечто легкое, спортивное, но не чисто спортивное, а как бы косящее под спортивное, как в цирке. И эти фигуры выделывали сложнейшие фигуры, что, однако, подчиняются законам аэродинамики: никто не зависает в воздухе, а скользят и скользят, словно виндсерфингисты, взлетают к звездам, там переворачиваются и вот уже по незримой волне по наклонной вниз, а второй… это девушка, теперь вижу, волосы хоть и подстрижены, но округлости и вторичные половые признаки…

Я вздохнул, это какой же великолепный воздушный цирк, кто и запечатлел, почему все длится и длится, это же призраки, можно сказать, голография или просто магия, это проще, ну как же все это…

Еще минут десять торчал в расстроенных чувствах, любовался дивной красотой, затем небо померкло, фигуры постепенно размылись, исчезли, только звезды продолжают сиять торжествующе ярко, как на празднике.

И только я начал отворачиваться, пора идти спать, как в синевато-черной ночи что-то проступило, налилось весомостью, через минуту я увидел, как медленно плывет по звездному небу, величаво загребая огромными лапами-ластами, исполинская черепаха. Исполинская не то слово, размером с авианосец… нет, авианосец рядом с нею покажется катером. А то и байдаркой. Панцирь массивный, древний, поцарапанный, в мелких сколах, а сама черепаха в плотной чешуйчатой коже, плывет с натугой, загребает лапами с усилием, ибо на спине три слона, повернувшись друг к другу задницами и смирно опустив широколобые головы, правда, угрожающе выставив клыки, а на спинах у них огромный плоский и светящийся блин… я с трепетом узнал нашу Галактику!

Она медленно поворачивается на слоновьих спинах, блистают отдельные звездные скопления, вспыхивают новые и сверхновые, я с потрясающей ясностью ощутил, что если сумею присмотреться… увы, не сумею, но если бы сумел, я бы разглядел ближе к краю желтенькую такую скромную звездочку, меленькую и не очень яркую, а вокруг нее множество планет, комет, астероидов. Сумел бы присмотреться еще — на третьей от звездочки планете рассмотрел бы очертания океанов, морей и материков и даже, опять же, если бы сумел, мог бы увидеть себя, изумленно задравшего хлебало к небу.

— Все, — сказал я себе дрожащим голосом, — все, хватит… а то еще и не то увидю…


Глава 7

Из-под двери людской пробивается узкая полоска света. Я сделал шаг, уловил какую-то неправильность, посмотрел в другую сторону. На той стороне коридора такая же дверь, оттуда тоже полоска света, только не такая яркая. Я повертел головой, стараясь сообразить, из какой я вышел, с трудом разобрался с правым-левым, потихоньку подкрался к двери, что на противоположной от людской стороне холла.

За дверью как будто бы голоса, но плотная дверь глушит звуки, я тихонько потянул на себя, не заперто. В щель увидел залитую красным огнем переносной лампы тесную комнату, стены из массивных блоков, обострившийся слух поймал два голоса: нежный девичий и другой, мужской, но слишком тонкий, хотя я почему-то не сомневался, что с девушкой разговаривает мужчина. Голоса звучат мирно, негромко, я все больше приоткрывал дверь, в то же время всматриваясь в пол, стены и потолок в поисках магических штучек.

Милая упитанная девушка в сером крестьянском платье до полу и белом переднике поверх него сидит в четверть оборота ко мне на скамеечке перед прялкой, ногой равномерно жмет педаль. Колесо вертится с негромким убаюкивающим жужжанием. А перед нею прямо на полу крохотный человечек размером с откормленного кота, толстенький и в вязаной одежде, даже на голове колпак, будто заботливая бабушка связала, ловко орудуя спицами.

Свет от фонаря на полу показался таким ярким, что я щурился и сдвигал веки. Вся комната и домовой с девушкой как будто охвачены пурпурным огнем, веретено жужжит, как огромный шмель, пахнет свежим сеном, я внезапно ощутил покой, захотелось выйти из тени, сесть рядом с девушкой и положить ей голову на колени.

— …и тогда добрый хозяин не стал преследовать злокозненного гнома Альткера, — услышал я хрипловатый и, несомненно, мужской голос, — и с той поры в замке воцарилось спокойствие.

Девушка перебила живо:

— Уж и спокойствие!.. Ты забыл, что твои родичи вытворяли, когда замком завладел молодой хозяин Гунульф!

— Это другая история, — заявил домовой.

— Почему?

— Тогда владыки замка сами нарушили договор! А мы при всем терпении народ весьма чувствительный…

Она засмеялась:

— Да? Ты выпил уже больше, чем пьет Аль Кей, а у тебя ни в одном глазу! Это ты чувствительный?

— Просто мы крепкий народ, — возразил домовой с чувством собственного достоинства. — Даже крепче вас, людей.

Она засмеялась, возразила, не прерывая работы:

— В тебя столько не влезет!

Трепещущий свет делал ее румяные щечки, и без того пухлые, вообще золотыми и такими сочными, что мне захотелось если не укусить, то хотя бы ущипнуть, давно не видел такого здорового и созревшего лица. Свободное платье хоть и скрывает выпуклости очень развитой фигуры, но перед домовым девушка не очень-то стесняется: при таком глубоком вырезе платье еще и сползло с одного плеча, округлого и сочного, как у душечки, мне отсюда кое-что видно. Хороша, удивительно хороша для любителей таких вот пышненьких и упитанных, с толстыми ляжками и грудью, похожей на две дыни. Христина, вспомнил я ее имя. Христя. Хорошее имя.

Из небольшого окошка, где темно-синее небо, странно четко падает лунный луч, но рассеивается, не коснувшись усыпанного соломой пола. Домовой спросил с некоторой обеспокоенностью:

— А ты не слишком рискуешь, ночуя здесь?

Она покачала головой.

— Знаешь, в людской все сразу засыпают, а я не могу так сразу. Здесь я полночи хоть чем-то занята.

— А хозяйка знает?

— Зачем ей знать такие мелочи? Она — хозяйка всего замка. И всего острова.

До этого я колебался, показываться или нет, но раз уж эта девчушка тоже нарушительница, то я тихонько выдвинулся из тени, кашлянул скромно. Домовой моментально исчез, девушка подпрыгнула, уронив с колен пряжу. Глаза в испуге расширились.

— Кто здесь?.. Кто вы?

Я легонько поклонился.

— Можно на «ты». Ты меня уже видела, я — новый челядин, меня сегодня леди Элинор перевела из леса в замок. А ты, как я помню, Христина. Верно?

Она кивнула, уже с великим облегчением, на лице настороженность, но села, не сводя с меня взгляда.

— Верно… Тебе не сказали, что ночью нельзя по замку?..

Я приблизился, осторожно опустился на скамейку. Фонарь с пола подсвечивает ей лицо, делая румянец на щеках ярче, зато глаза остаются в тени и выглядят огромными и загадочными.

— Да вроде бы нет, — проговорил я с неуверенностью. — Понимаешь, я не слишком умный и памятливый… Может быть, и говорили, да я забыл? Мне надо не просто сказать, а три раза повторить, а то у меня ранний эклер наблюдается. Это когда память изменяет где-то и с кем-то. Так что ты меня не выдавай, а я смолчу про твои ночные бдения с этим… в вязаном колпачке. Где он прячется? Меня можно не бояться, я человек безобидный.

Она смотрела на меня с любопытством и уже с жалостью, как смотрят на тронутых умом.

— А ты откуда?

— Не знаю, — ответил я честно.

— Как это?

— Потерялся я, — объяснил я сокрушенно. — Вот взял и потерялся.

— От своих отстал?

— Наоборот, мои все остались там, а я заблудился и вышел через лес к озеру. Здесь меня взяла леди Элинор и пристроила к кухне.

Ее глаза загорелись любопытством, на толстеньких щечках появились умильные ямочки.

— Так ты жил в лесу?

— Нет, — сказал я терпеливо и добросовестно повторил историю, как я вышел ставить силки на курдлей, но поскользнулся в ручье на камне, я ж такой неуклюжий, такой неуклюжий, упал и ударился головой о камень… камень треснул, ну я когда вылез из воды, то здесь и деревья совсем другие, и почему-то осень, а я упал почти что в талую воду, весна только-только…

Она спросила непонимающе:

— Ты что же, все лето пролежал в ручье? Ну ты и намок, наверное!

Из темного уголка раздался хрипловатый голос:

— Вода его вынесла из свернутого королевства.

Я всмотрелся, но домовой предусмотрительно не отходит далеко от норки, девушка вскрикнула радостно:

— Так ты из свернутого?

Я обиделся:

— Сами вы все свернутые! Я что, мусор, чтобы меня вода уносила? У нас все как у людей.

Гном после паузы сказал нерешительно:

— А еще может быть, тебе перебросило из одной эпохи в другую. Я слышал, что когда шли большие войны, то рвалось что-то такое, что… целые замки и города исчезали, а потом появлялись на сто лет раньше или на сто лет позже. А то и на тысячу. И эти раны еще не заросли целиком. Город уже не провалится, да и замок… но человек или корова может идти-идти, а потом в невидимую щель — р-р-р-аз!.. И выпадывает совсем в другой эпохе.

Девушка спросила ликующе:

— Да? Ты из другой эпохи?

Я проворчал:

— Слова-то какие… вумные! Эпохи, надо же. Я всю жисть в своей деревне, других не знал, вот и вся моя эпоха.

Домовой медленно показался на свету, осторожно сел на скамеечке от меня подальше. Если девушка смотрит больше с любопытством, то этот с явным неодобрением.

— Вот пример, — сказал он со вздохом, — что лошади, коровы и простые люди не замечают перемен.

— Больно вы замечаете, — возразил я, уязвленный.

Он подумал, ответил спокойно:

— Либо ты не совсем дурак, либо нечаянно попал в цель. Да, у вас хоть чародеи замечают… они сами его меняют, а у нас все живут по старым законам. И что ты собираешься делать?

— Выживать, — огрызнулся я. — Что мне еще остается? Скажи, что за страхи такие по замку ходят?

Девушка испуганно умолкла, я видел, как скосила глаза на дальнюю дверь, хорошо ли заперта, а домовой поморщился.

— Замок был мирным и спокойным, но долго ли таким мог пробыть, если все хозяева повадились таскать в него, как вороны блестящие вещи, всякую гадость?.. Да еще не умея пользоваться? Вот и получилось, что высвободились чьи-то души, а чьи-то, наоборот, попали в плен. И сейчас по замку бродит графиня Клер, а ведь она всего лишь попыталась использовать один любовный напиток… оказавшийся совсем не любовным. Правда, и маг Валуаст, что дал ей этот эликсир, не избежал наказания, но графиня вот уже семьсот лет бродит ночами по замку и не может найти способ, как избавиться от мук…

Я зябко передернул плечами. Все так свободно говорят о таких сроках, как сто, триста, семьсот или даже тысяча лет, а я ведь знаю, как изменилось мое «срединное королевство» всего за полста лет. Даже за десять.

— Значит, — спросил я тупо, — если я сейчас попробую вернуться в людскую, меня что-то схватит и сожрет?

Девушка посмотрела серьезными глазами.

— Может быть и хуже.

— Что может быть хуже? — пробормотал я.

Домовой вздохнул, поднялся.

— Ладно, сжалюсь. Пойдем, я покажу короткую дорогу.


Ипполит похрапывал, когда я прокрался и лег на свободную лавку, остальные спят тихо. Я полежал с закрытыми глазами, тщетно стараясь заснуть. Организм, получив возможность не спать по трое суток, тут же сдуру старался воспользоваться, а дальше ему хоть трава не расти, я боролся тщетно, наконец заставил себя расслабиться, тепло пошло по телу, к тому же начал считать до тысячи, но ничего не получилось, заснул на первом же десятке.

Снилась Санегерийя, я спросил ревниво:

— Ты что так редко появляешься?

Она засмеялась:

— Ты не готов. А я не спешу без зова, у меня сейчас есть Светлячок! Какой он чудный. Никогда не думала, что это может быть таким счастьем! Теперь я понимаю…

Я спросил со смесью понятной вины и понятной же гордости:

— Как он?.. В смысле растет?.. Чему-нибудь учится?.. Ты смотри, чтобы он чего дурного не набрался. Дети, они такие чувствительные…

Когда я пробудился, Марманда уже колдует у большого котла, пахнет вкусно, похлебка булькает на медленном огне, наверх всплывают то куски мяса, то листья трав, Христина быстро накрошила зелени и высыпала сверху, что значит — почти готово, можно разливать по мискам.

На завтрак появилась Франлия, села от меня за другую сторону стола, зачем-то подобрав ногу на скамью, так что оказалась ко мне боком, крепкая и загорелая, волосы отливают темной синью, сзади заплетены в толстую, не слишком тугую косу с красной лентой. Квадратный вырез открывает шею и тонкие ключицы, а ниже белеет полоска кожи, не тронутой солнцем.

Я старался не заглядывать в вырез платья, просто отметил, что при всей восточной наружности кожа Франлии белая, как у скандинавки. Она уловила мой взгляд, направленный на ее чуть-чуть выступающие прелести, насмешливо и высокомерно улыбнулась.

Еще у нее, как я отметил сразу, едва она появилась на пороге, удивительно сильно вздернута верхняя губа. Не вся, а только середина, получается такая арка, что я не отрывал взгляда, а когда и отводил глаза в сторону, стоило Франлии защебетать, как снова смотрел на эту удивительную губу. Вообще-то уродство, у любой другой женщины жутковато виднелась бы красная десна, но у Франлии зубы ослепительно белые, крупные, приковывающие внимание.

Как я заметил, ее старались не то чтобы не задевать, но по ее адресу шутили осторожнее, чем, к примеру, подшучивали над Мармандой или Христиной, все-таки Франлия ночует не в людской, а в комнате самого начальника охраны замка Винченца.

В людской, как я заметил, рацион тот же, что и у феодалов: мало хлеба, много разного мяса. Причем мяса дичи больше, чем мяса домашнего скота или птицы. И подают сперва дичь: лосятину, кабанятину, а также кроликов, фазанов, куропаток, журавлей, цапель. А потом подают «птицу»: лебедей, гусей, кур, уток, так как это просто птица, смешивать ее с благородной птицей, пойманной на охоте, — дурной тон.

Любой пир заканчивается свининой, Марманда уже бросает на широкие сковороды толстые ломти бледно-розового мяса. Словом, едим все, исключение только для конины и говядины, их есть считается непристойно: конь — для езды, бык — для работы. На удивление много едят травы, а я считал, что в Средневековье жрали только мясо и сыр. А здесь вон на десерт горы сладких пирожков, в корзинах яблоки, груши, всевозможные ягоды…

Еще на столах разложены ковриги хлеба, куски сыра, я с удивлением узнал по меньшей мере четыре сорта, не хило здесь живут, местные сыроделы от безделья дурью маются, изобретают все новые сорта, а можно бы просто расширять производство, завоевывать рынки…

Я вздохнул, в условиях перманентной гражданской войны, чем является Средневековье, о таком даже мечтать смешно.

Марманда поставила на середину стола огромное блюдо с горячими оладьями, похожими на ломти темного сыра, на поверхности такие же янтарно-желтые ямочки, где еще шипит, испаряясь, масло. Я протянул было руку, она сказала со строгостью:

— Сперва суп! Потом мясо. Оладьи — на потом!

— Здорово у вас кормят, — вздохнул я, — как вы только и работаете после такого завтрака?

Ипполит отмахнулся:

— Да какая тут работа? Так, присматриваем.

— Волшба почти все делает, — объяснил Маклей тоном величайшего превосходства и посмотрел на меня так, словно это он организовал все волшебство по хозяйству. — У нас хозяйка заботливая.

Я молча хлебал горячий наваристый суп, резал и ел мясо, сочное и приготовленное очень умело, все хорошо и все замечательно, только не о вас, ребята, заботится хозяйка, а о себе. Если бы удалось все переложить на волшбу, то вас бы и духу тут не было, а все выполняла бы безропотная и всегда послушная механика, в смысле — волшба. А так даже полено в камине не горит больше двух суток, приходится менять, но не самой же это делать, круги сыра не желают сами перебираться с подвод в кладовые, нужен кто-то типа туповатого Дика из леса, да и вообще много работ, волшба легко бы справилась, да только как ей объяснить, как подступиться…

Поглощая под одобрительным взглядом Марманды оладьи, я снова подумал о Кристалле Огня. Вряд ли он для хозяйственных нужд, больно имя гордое, воинственное. Где такая женщина, как леди Элинор, может его спрятать: на чердаке или, напротив, в подвале?

Ипполит и Маклей первыми отвалились от стола, за ними ушли Раймон и Лавор, все с предельной неспешностью, вяло и с трудом вспоминали, кто что должен делать, куда пойти и зачем туда вообще-то идти. Я подумал, что после такого сытного завтрака не только ужин, но и обед можно отдать врагу, тем более что Марманда, видя мой аппетит, с удовольствием сперва подкладывала оладьи, а потом и вовсе принесла и поставила передо мной тарелку со свернутыми трубочками блинами. Судя по аромату, внутри нежное мясо мелких птичек.

После блинчиков, совсем осоловелый, я потягивал пиво — светлое, слабое, но идет хорошо, вылакал две большие кружки, как вдруг распахнулась дверь, на пороге появился Винченц. Подтянутый, без единой капли жира, он оглядел нас с отвращением узкими монгольскими глазами.

— Снова пьете?.. Эх… Ладно, как тебя, Дик?..

— Дик, — ответил я. — Дик. А что?

— Ничего, а ну-ка встань.

Я покорно поднялся и вышел из-за стола, он оглядел, бесцеремонно щупая мышцы, толкая кулаком в грудь.

— Да, ты еще крепче, — сказал он с хмурым удовлетворением, — чем вчера, когда я на тебя с седла… Вполне для охраны. Из лука стреляешь?

Я замотал головой.

— И в руки никогда не брал!.. У нас оружия не бывает. Это только в замке…

Он поморщился:

— Ну, какое из лука оружие? А зверей в лесу как стрелять?

— Никто не стреляет, — ответил я твердо. — Господа в замке, может быть, не знаю. А у нас всегда хватает мяса и птицы. Зачем стрелять?

— Что за народ, — проворчал он с отвращением. — Ладно, иди со мной.

— Да, конечно, — ответил я угодливо. — Куда скажете.

— Да уж, — проворчал он, — скажу, мало не покажется.

Я покорно шел за ним, плечи у него как будто не из мышц, а вовсе из тугих толстых жил, выступают объемно, кожа натянута так, что вот-вот лопнет, шея шире головы, а голова сидит так плотно, что не свернет даже огр. Солнце только поднялось на восточной стороне неба, навстречу брызнуло оранжевым огнем, как будто в глаза посветили зеркальцами.

В полусотне шагов от стены замка установлен на массивной треноге широкий спил дерева в два обхвата. Красной и синей краской нарисованы круги. Винченц проворчал с непонятным раздражением:

— Это мишень. Посмотрим, насколько ты хорош в стрельбе.

Ему полчаса пришлось повозиться, объясняя мне, как накладывается стрела на тетиву, зачем нужно оттягивать ее к уху. Несколько раз я отпускал тетиву, но стрела оставалась в пальцах, наконец сумел отпустить их вместе. Стрела ушла в небо, а я выронил лук и заорал истошным голосом:

— Ой-ой, мои пальцы!.. Мне перебило пальцы!

Винченц сказал с великим отвращением:

— Когда научишься стрелять, получишь рукавичку.

Я замотал головой:

— Никогда-никогда!.. Так же можно в кого-нибудь попасть! А вдруг в человека? Ему ж больно будет! Нет, это нехорошо. Стыдно вам учить такому!.. Как вы можете? А если вообще такая в глаз попадет?.. Я даже не знаю… хозяйка знает, чему учите? А то я ей пожалуюсь!

Он побагровел, смотрел с бессильной злобой, а я все дул на пальцы, по которым стегнула тетива, правда, натянутая совсем слабо, облизывал, совал пальцы в рот, мычал и стонал от великой боли. А еще больше мучаюсь от того, это видно на моем простодушном лице, что другого мог бы обидеть стрелой еще сильнее, чем свои невинные пальцы этой злобной и несправедливой веревочкой, названной зачем-то тетивой.

— Но ты же, — рявкнул он громовым голосом, — говорят, бросился на помощь нашей хозяйке, хотя ей было смешно, и всех разбросал?

— Но никого не убил, — ответил я твердо. — И даже не покалечил!.. Вредить — грешно. Пара зуботычин или чуть больше — только и всего. Мы вообще люди самые что ни есть мирные. У нас даже мяса не едят, ну не могем даже курицу зарезать! Им же страшно, им же больно!

Его глаза, и без того узкие, как у ящерицы, сузились еще больше.

— А как вы не передохли?

— Молоко пьем, — объяснил я, — сыр едим, яйца… Все, что получаем без крови! Яичница — это вкусно. Некоторые, правда, рыбу едят, потому что у рыб нет крови, но другие и рыб не ловят, им же больно!.. А какие у нас сады… Яблоки — с кулак, груши — с два кулака. Орехов немерено, ягод, грибов…

Он смотрел с великим отвращением.

— Что за люди, что за люди никчемные… Ну а если враг нападет?

— Какой враг? — изумился я. — Во всем мире только один господин, герцог Звездейдер Великий Сороковый. И только один замок. Герцог ни с кем не воюет, с кем ему воевать?.. Мы вообще не знаем, что такое воевать! Только по рассказам древних стариков… да и то, поди, брешут все. Не могут люди убивать друг друга только для того, чтобы отнять что-то. Да если надо им, я и так отдам. Почему не отдать, если людям надо?

Он вздохнул, повел в оружейную, однако я с таким отвращением смотрел на все это железо, им можно порезаться или уколоться, что вздохнул еще тяжелее, махнул рукой и велел убираться, а то не утерпит и прибьет, чтобы породу людскую не портил. По-моему, забоялся не того, что уроню топор на ногу, а что уроню на его ногу.

— Спасибо, — сказал я с поклоном, — спасибо, господин Винченц!

Он удивился.

— За что спасибо?

— А так, — ответил я честно. — На всякий случай. Что не вдарили.

Он отмахнулся.

— Брысь! А то в самом деле не сдержусь…


Маклей нес через двор под мышкой груду полотняных мешков.

— Дик! — закричал он издали. — Подсоби!.. Раньше полные таскал, не замечая, а теперь вот… Что, Винченц хотел приспособить для караульной службы?

— Да, — ответил я, — но мы — мирные люди. Маклей, а что там вон с той стороны такое?..

Распятый скелет я заметил еще вчера, но было не до него, а сейчас обживаюсь, скелет начинает казаться страшноватым… Собственно, от него остались только две руки да грудная клетка и таз с парой бедренных костей, но видно, что руки распятого приколочены к деревянной перекладине гвоздями толщиной в палец. Распят на римском кресте, что и не крест вовсе, а столб с перекладиной вверху, на таких распинали преступников. И пять тысяч рабов из побежденной армии Спартака распяты были именно на таких, а из Т-образной формы превратился на христианских картинках в крест лишь потому, что над головой ставили табличку с именем преступника, а иногда даже перечнем деяний.

— Кто это? — спросил я шепотом.

Маклей огляделся по сторонам, ответил таким же таинственным шепотом:

— Это Муасак. Он был здесь колдуном. Главным колдуном. Говорят, пытался захватить замок и заставить хозяйку служить ему… но хотя он был сильнее, однако леди Элинор — хитрее. Неизвестно, как было, но его кости трещат на солнце, а голова…

Он умолк, опасливо оглянулся. Я поторопил:

— Говори, мы здесь одни.

— В этом замке никто не бывает один, — ответил он дрожащим голосом, — леди Элинор видит всех!..

— Так что с этим колдуном?

Он ответил шепотом:

— Видишь, без головы?

Я посмотрел на безголовый скелет, сдвинул плечами.

— Ног тоже нет. Но голову вороны расклевывают в первую очередь. Они обожают выдалбывать глаза, а потом мозг через глазные дыры.

— Да нет же! Как-то пьяный Винченц проболтался, что голову Муасака хозяйка держит в своих покоях. Голова вроде бы живая!.. Но теперь у нее, у головы, нет прежней власти, хозяйка делает с нею, что захочет.

Я оглянулся на остатки скелета. Руки длинноваты, но вот грудная клетка, на мой взгляд, слишком уж… похожа на костяной панцирь. Из меня хреновый чтогдекогда, но ребер здесь по крайней мере вдвое больше. Насколько помню, между ребрами вполне можно просунуть пальцы, да и не сходятся они вот так, уже и не ребра, а костяные обручи, что пронизывают впереди грудную кость, а на спине — позвоночный столб. Мутант какой-то. Правда, это его не уберегло, но я сам чувствую себя как-то уютнее, когда мутант… гм… обезврежен, чем когда садится с тобой за один стол.

— Слава хозяйке, — сказал я громко и, подняв голову, произнес отчетливо и радостно: — Мы всем довольны!.. Всем довольны!!.. Как хорошо, как радостно здесь жить…

Маклей поскучнел, кивнул и сказал торопливым голосом:

— Да-да, мы всем довольны. Еще бы не быть довольными!


Глава 8

В кладовку заглянул Ипполит, начал придумывать мне занятие. Негоже, когда такой здоровенный слоняется без работы. Я, как толстовец и махатмагандиец, резать скот отказался, даже курам не берусь сворачивать шеи, им же больно, зато охотно взялся разгружать прибывшие из сел телеги, переносил в подвал мешки с зерном и окорока, а на кухню — головки сыра и корзины с яйцами.

Я добросовестно нес огромный круг сыра, из темного зева кладовой навстречу вышел, щурясь, Ипполит, сказал громко и с радостным почтением:

— Доброго здоровья, наш маленький лорд!

Я оглянулся, к нам приближается мальчик лет пяти, краснощекий и сытенький, одетый богато, даже слишком, чересчур тепло, будто уже поздняя осень. Малыш важно кивнул Ипполиту, на меня уставился с понятным интересом маленького человечка к великану.

— Какой громадный!

Я ответил тоненьким голоском:

— Я са-а-а-мый маленький… и самый щу-у-у-пленький в наших краях!

Когда я уложил сыр на место и вышел обратно, он уже ждал меня, сразу же распорядился:

— Стой!.. Телегу разгрузят Ипполит с Маклеем. А ты откуда взялся?

Я посмотрел на Ипполита, тот успокаивающе показал ладонью, чтоб не беспокоился, они разгрузят подводу. Я обернулся к малышу, он смотрит на меня, смешно задрав мордочку, пухленький, розовый, похожий на ангела с рождественских открыток.

— Да как тебе сказать… — ответил я в затруднении. — Мне кажется, оттуда, откуда и все. В смысле меня нашли в капусте. Сорвали такой большой кочан, начали отдирать листы, и вдруг…

Он фыркнул.

— Как всех?

— Ну да, — ответил я и очень честно посмотрел ему в глаза. — Правда, есть и другая гипотеза…

— Какая? — потребовал он.

— Однажды, — сказал я с вдохновением, — когда мой отец и мать сидели у раскрытого окна, мимо пролетал аист со свертком в клюве. Мои родители закричали, позвали его. Аист прилетел, положил сверток на подоконник. В нем, к их удивлению, оказался чудесный ребенок. Им, как ты понимаешь, оказался я.

Он выслушал, подумал, кивнул.

— Все верно, мне о моем рождении рассказывали точно такое же.

— Вот видишь, — сказал я. — Эти аисты везде поспевают.

— Да, — согласился он, — везде… Особенно если учесть, что я родился в середине самой жестокой зимы за последние сто лет. Так как насчет аиста?

— Гм, — сказал я в затруднении, — возможно, это были какие-то особо морозоустойчивые аисты?

— Сомневаюсь, — ответил он безжалостно. — Аисты на зиму куда-то улетают. Все.

Я подумал, спросил в затруднении:

— Полагаю, что и красочный рассказ про капусту тоже не катит?

Он ответил, внимательно глядя мне в глаза снизу вверх:

— Да, по той же причине.

— Гм, — сказал я, — ну, про пестики и тычинки рассказывать не буду…

Он перебил:

— Что такое пестики? Ты сядь, а то я шею сверну.

Я сел, странный какой-то малыш, очень уж правильно строит фразы, да и какое-то мышление у него не совсем, не совсем. Его глаза оказались все равно чуть ниже моих, но уже терпимо. Я вздохнул и рассказал про эти пестики и тычинки, объяснил, что и у бабочек тоже так бывает, а чтобы ребенку было доступнее, проиллюстрировал историю происхождения видов, семьи, частной собственности и государства анекдотами, их у любого в голове в моем «срединном королевстве» больше, чем чего-то полезного, но здесь никто их не знает. Я оснащал примерами, потом из-за спины пахнуло опасностью. Я оглянулся, из замка вышла леди Элинор, лицо грозное, глаза мечут молнии.

Не глядя на меня, сразу же спросила резко:

— Родриго, что случилось?

Он пожал плечами:

— Ничего. Жак боится меня так же, как и остальные слуги. Только и всего.

Она остро взглянула в мою сторону.

— А этот дикарь?

Он усмехнулся:

— Этот дикарь, мама, меня не боится. И не понимает, почему надо бояться. Мы с ним общаемся совсем неплохо. С ним интересно.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— С ним?

— Мне интересно, — повторил ребенок упрямо. — Он рассказывал мне их… легенды. Это интереснее, чем слушать Ипполита или Винченца.

— Может быть, — спросила она с надеждой, — тебе пора учиться у Уэстефорда?

Он энергично помотал головой:

— Ни за что! Меня не интересует его дурацкая магия.

Она снова посмотрела на меня с недоверием.

— А что, этот Дик рассказывает тебе про оружие?

— Нет, мама, — ответил он капризно, — он не рассказывает про оружие, но все равно слушать его интересно!

Ее взгляд перебегал с меня на малыша и обратно, наконец она покачала головой.

— Нет, я не могу доверить, чтобы он рассказывал тебе хоть что-то, чего еще не слышала я. Я тебя очень люблю и не хочу, чтобы с тобой хоть что-то случилось!

— Мама! — сказал он еще капризнее.

Она, не поворачивая головы в мою сторону, произнесла:

— Дик, на кухню.

Я как можно быстрее исчез.

Через часок во двор вышел Адальберт, сощурился от яркого солнца, крикнул:

— Дик! Закончишь на кухне, бегом к леди Элинор!

Я откликнулся:

— Да я могу и не заканчивая…

— Нет-нет, у тебя так хорошо получается.

— Это я умею, — ответил я с гордостью говорящего вьючного животного. — На интересной работе и сны интересные видишь.

— Да? — спросил он. — И что же ты видишь?

Я удивился:

— Конечно, баб, а что еще? Разве бывают другие сны?

Он хохотнул и удалился. Ипполит, он подавал мне мешки с телеги, сказал наставительно:

— Работай, работай, работай с утра до вечера, в конце концов твое рвение заметят, сделают тебя начальником стражи или кастеляном, и ты получишь право работать еще и ночью.

Я сделал вид, что не понял юмора, я ведь туповатый, а если сам что брякну, то не пойму, что сказал умность, продолжал таскать мешки, пока телега не опустела. Ипполит соскочил, вытер вспотевшую лысину, разгладил взмокшую бороду, присел, разминая ноги, будто полдня не слезал с седла.

— Иди к хозяйке, — посоветовал он серьезно. — Даже если не срочно, все равно старайся прийти пораньше.

— Спасибо, — сказал я горячо, — спасибо, что учите меня, неразумного!

Он отмахнулся, смущенный незаслуженной благодарностью:

— Иди-иди.

После яркого солнечного дня в холле, как в склепе, даже нижняя половина лестницы упрятана в таинственный полумрак. Зато верх сверкает в падающих из окон широких, как лучи прожекторов, полосах света. Я начал подниматься по ступенькам, на втором этаже навстречу попалась Хризия. Я заискивающе улыбнулся, она бросила на меня ледяной взгляд и произнесла строго:

— Хозяйка на четвертом этаже.

— А мне, — спросил я, — тоже на четвертый?

Она одарила презрительным взглядом.

— Естественно.

Я остановился и осмотрел ее фигуру бараньим взглядом.

— Естественно… это… я понял правильно?

— Дурак, — фыркнула она. Прошла мимо, оглянулась уже снизу. — Иди на самый верх!

— Подумаешь, естественно, — проворчал я тихонько, но так, чтобы никто не слышал. — Неестественное поведение — вот главное отличие человека от животного! А что естественно, то небезопасно…

Прошлый раз меня поразил третий этаж, но уже лестница на четвертый ввергла в нечто вроде благоговения, а когда поднялся и вступил в этот ярко-теплый желтый свет, остановился, оглушенный, словно из мрачного Средневековья вдруг попал не то в Версаль, не то в Эрмитаж. Я ни там, ни там не бывал, но представляю, что подобная роскошь только там: роскошные окна, в простенках ниши, где на постаментах статуи редкой красоты и тщательной работы, совсем не средневекового уровня, стены в барельефах. Посреди зала в небольшом бассейне, огороженном заборчиком из цветных камней, статуя из зеленой бронзы, снизу ее поливают с десяток тугих струй… настоящий фонтан, это надо же!

Я обошел бассейн, едва дыша: окно до самого полу. И тут я сообразил, что это не окно, а дверь из шести стекол, прочно соединенных в единое целое серебряными полосками и вделанных в створки.

Только бы не рассыпалась, подумал я трусливо, дверь подалась без скрипа, легкая и какая-то не средневековая. Навстречу выбежали две кошки, будто ждали за дверью, зал поменьше, еще богаче, освещен люстрами, а леди Элинор, в темно-красном платье, сидит в задумчивой позе на небольшом стульчике под стеной. На коленях все та же кошка, толстая, как кабан, с длинной шерстью. На стене в больших, словно щиты степняков, кругах синими красками намалеваны дерущиеся фигуры. Ее черные волосы снова покраснели, но не пурпурные, а по цветовой гамме к платью. Шея и плечи голые, там крупные золотые кольца скрепляют половинки ткани, одна спереди, другая сзади, чихнет — все свалится.

И еще изящная золотая цепь свисает с шеи, длинная, до живота. Ни амулета, ни медальона. Волосы тоже без всяких украшений, просто пышная грива темно-рыжих волос. И все то же безукоризненное анимационное лицо.

Я низко поклонился, надо не забывать, что я не рыцарь, а простолюдин. Но и не перебарщивать, я не простой земляной червь, а из такого места, где все обитают в неком патриархальном мире: правитель правит, а сытые и довольные крестьяне ведут достойную жизнь, к своему господину относятся как благодарные и любящие дети, а не какие-то покоренные и запуганные существа…

— Как тебе у нас? — спросила она музыкальным голосом. Пальцы ее сами по себе перебирали кошачью шерсть, чесали противную тварь за ушами, а та жмурилась и скрипела, как несмазанные сапоги. — Осваиваешься?

— Спасибо, ваша милость, — ответил я и подпустил в голос побольше тепла и благодарности. — Если бы не вы, уж и не знаю, что я бы делал!.. Слуги говорят, что я вообще выпал из своего мира, хотя какие-то они дурные… Как это можно выпасть из своего мира? А это тогда что?

Она улыбнулась.

— Ты прав. Это теперь твой мир. Люди как, понравились?

Я ответил с некоторой заминкой, стараясь, чтобы она заметила мою неуклюжую попытку смягчить ситуацию:

— Да люди тоже ничего. Правда, больно злые, раздражительные. Ну а так…

— А ты никогда не раздражаешься?

Я покачал головой:

— Дык не из-за чего. Я всегда всем доволен. Как говорил мудрый дядя Том, что жил в хижине, все к лучшему в этом лучшем из миров. И люди в нем все хорошие, как говорил другой… Если с ними по-доброму, то и они по-доброму…

Она рассматривала меня внимательно. Кошка тоже приподняла голову, взглянула с неудовольствием и злобно прищурилась.

— Странный ты… Но такие люди мне нужны. Незлобивые. А почему здесь злые, как думаешь?

— Наверное, — предположил я, — комета такая над ними прошла. Дурная. А люди изначально добрые. Могут даже строить светлое будущее для всего человечества.

Ее глаза взглянули остро.

— Комета?.. Ах да, про кометы еще не говорили. Сядь вон туда, чтобы от тебя не так сильно пахло, будешь рассказывать.

Я поклонился, развел руками.

— Да что вы, ваша милость, я и постою, не беспокойтесь.

— Сядь, — произнесла она с металлом в голосе. — Кто знает, сколько я изволю расспрашивать.

Я еще раз поклонился.

— Сажусь, ваша милость. Но мы сидеть в присутствии господ не приучены. Нехорошо это.

Она сказала чуть мягче:

— Когда господа велят, надо садиться. Итак, что у вас за кометы такие летают?

— Разные, — ответил я. — Бывает, хвост на полнеба! А другие помельше, послабее. Остальных только господа в замке видят, у них для этого особые зеркала есть.

— Расскажи про эти зеркала! — потребовала она.

Я развел руками.

— Да рази ж я их видел?

— Но ведь слышал что-то?

— Слышал, — признался я и повесил голову, — дядя Ганс, он у господ дослужился до конюхов, пересказывал, как ему жаловалась Глэдис, она убирает в комнатах, что господа смотрят не только на кометы, но и на всякие агромадные камни в небе! Врет, поди, откуда в небе камни, да еще агромадные, но врет так складно, что и дядя Ганс заслушивался, и у нас у всех мороз по коже, когда он пересказывал, какие эти камни огромные. А иные и не камни вовсе, а целые земли, только либо совсем мертвые, либо такими населены, что только во сне привидятся, да и то после плотного ужина прямо перед сном на левом боку…

Она вслушивалась в каждое слово, глаза стали цепкими, потребовала повторить все, что рассказывал этот дядя Ганс, я послушно рассказал о планетной системе, о кометах, астероидах, что такое Луна, все это перемежая своими комментариями, что вон придумают же господа такую блажь, это у них игра такая, наверно, кто больше соврет и не собьется. Упомянул о звездах, что это, мол, не серебряные гвоздики, которыми небо приколочено к некой тверди, а очень яркие светильники, но они так далеко, что чем сильнее зеркало, в которое господа смотрят, тем звезда мельче и слабее…

Я говорил то хмыкая, то всем видом показывая полное недоверие к такой брехне, мол, придумают же такое: земля круглая, да еще и вертится, ведь известно же, что на трех китах! Раньше покоилась на трех слонах, а те стояли на агромадной черепахе, что плавала по морю, но слоны часто чесались, землю шатало, из-за чего на ней часто бывали бури и наводнения, а то и землетрясения, вот господь снял ее со слоновьих спин и возложил на трех китов, что плавают по тому же безбрежному морю почище любой черепахи. А вот когда достигнут края океана, тут и наступит конец света…

Она иногда хмурилась, но не перебивала деревенского увальня, а то собьется и забудет, у этих детей природы мозги совсем тупые и медленные, хотя запоминают хорошо, ведь мозгам больше заняться нечем, как запоминать.

— Вот такие у нас кометы, — закончил я, тут же спохватился: — А че это я? Вроде бы говорил за кометы…

— Это я тебя вопросами сбила, — успокоила она. — Увела в сторону. Все в порядке!.. Значит, господа особенно камнями в небе интересуются?

Я пожал плечами.

— Что господам еще делать? У нас все хорошо, спокойно. Войн не бывает вовсе, а то мне ваши слуги таких страстей порассказывали… Вот и смотрят на эти камни, если они камни, а не брехня какая. Тем более что говорят, будто первые господа спустились как раз с какого-то из этих камней… вроде бы размером поболе самого большого королевства! Вот и смотрят, где их родина. Назад уже не могут почему-то…

Она вскочила, глаза горят лихорадочным огнем, в волнении ломала руки. Платье соскользнуло с одного плеча, почти открыв грудь, небольшую, но четко очерченную, волшебница не замечала или не обращала внимания, я ведь не сеньор, а всего лишь слуга, сделала несколько быстрых шагов вдоль стены, вернулась обратно.

Я непроизвольно встал, наверное, и простолюдины не должны сидеть, когда леди встает, волшебница остановилась напротив меня, в зеленых глазах бушует пламя.

— Ладно! — сказала она торопливо. — Иди в людскую, вели, чтобы приготовили двух коней. Мне мою Осинку, а тебе… пожалуй, подойдет Кленовый Лист. Мне нужно выехать в лес к одному… к одному камню. Раньше меня сопровождал Маклей, но он совсем стар, расхворался… Я по дороге расспрошу еще, а пока сама разберусь, что ты нагородил…

Я сказал виновато:

— Да это все болтовня пьяных слуг вечером у камина! Когда совсем делать нечего, о чем только не говорят. Они говорят даже, что у господ на заднем дворе повозка стоит, что когда-то без всяких лошадей бегала так, что никакими лошадьми не угнаться! А еще раньше, брешут, при самых первых господах, она еще и летать умела… ха-ха, молодая была, наверное.

Она выпрямилась, я видел по ее глазам, как жадно ухватила и эту информацию, словно уже натыкалась в своих книгах на нечто подобное. Я ухмыльнулся про себя, отступил, как перед персидским сатрапом, к ним низзя поворачиваться задом, и вовсе ориентация ни при чем, некультурно так, нащупал за спиной ручку двери, вышел и еще раз искательно поклонился через порог.

Раймон и Лавор вывели из конюшни и оседлали двух коней, деревенщине такое важное дело не доверили, да я и сам не очень-то рвался к этому почетному делу. Лошадка леди Элинор игриво потряхивала гривой, задиралась с крупным и сонным вороным жеребцом, а тот либо терпеливо принимал заигрывания, либо отворачивал морду, когда лошадка начинала хватать его за губы, толстые и отвисшие, как щеки крупного финансового деятеля.

Подошли Винченц и Адальберт, Винченц лично проверил подпруги, осмотрел сбрую. Леди Элинор вышла, одетая совсем по-кошачьи, а я решил, что понимаю, почему этот вечный конфликт между мужчинами и женщинами: мы все-таки больше похожи на псов, а женщины все-таки кошки, кто в большей степени, кто в меньшей, но кошки. А может, этот стиль какой-то древний или суперсовременный, но у меня в мозгу крутится только одна ассоциация с кошками и кошачестью.

Когда волшебница подошла к нам, я засмотрелся не просто ошарашенно, а откровенно уронил нижнюю челюсть. При первой встрече волосы горели ярким пурпуром, вечером она примерила внешность жгучей брюнетки, когда волосы чернее ночи, чернее смертного греха и почти такие же черные, как нарушение рыцарской клятвы, а полчаса тому ее волосы горели пламенем заката. Сейчас волосы отливают цветом спелой пшеницы…

Раймон и Лавор, как и остальные слуги, что остановились поглазеть, удивления не выразили. Странно, не думал, что покрасить волосы удается так быстро, а ведь надо еще перемерить хотя бы десяток платьев, сапог, насмотреться в зеркало с висюльками в ушах то этими, то теми…

Улыбка скользнула по ее полным сочным губам.

— Дик, — напомнила она по-матерински, — я волшебница.

— Вы читаете мысли, — пробормотал я и поклонился, скрывая тревогу.

— Твои мысли написаны на твоем лбу крупными письменами, — ответила она. — Подержи коня… ты хоть ездить умеешь?

— Если не умею, — ответил я, — вы волшебством научите?

Она покачала головой:

— У меня есть куда тратить волшебство. Садись, поехали!

Я взобрался в седло, стараясь делать это медленно и основательно, по-крестьянски, с добротностью людей, которым не приходится вскакивать в седло и галопом мчаться в бой. Жеребец воспринял это как народ в тоталитарном государстве, стоически, только вздохнул.

Она рассматривала меня пристально, как неизвестное крупное насекомое, что может оказаться безобидной бабочкой, но может обернуться и опасным богомолом.

— Кстати, Дик, ты знаешь, что совершенно не чувствуешь магии?

Я смотрел предельно глупо, спросил с удивлением:

— Магии?.. А зачем мне ее чувствовать?.. Я чувствую запах кухни и знаю, когда готов обед. Еще я чувствую, когда тепло или холодно. А магия… как ее вообще можно чувствовать?

Она отмахнулась:

— Неважно. Главное, раз не чувствуешь, то на тебя нельзя магией…

Я всплеснул руками.

— Ваша милость! Да зачем на меня тратить дорогую магию, вы только слово скажите, я для вас в лепешку! Да что там слово, бровкой двиньте, глазки прищурьте, и мне все понятно, тут же брошусь исполнять!

Винченц хохотнул, Адальберт сказал злорадно:

— Он наисполняет! По своему разумению.

Она тоже усмехнулась, сказала уже спокойнее, с задумчивостью в голосе:

— До чего же люди разные… Я встречала людей, что не чувствуют боли… не притворяются, а в самом деле не чувствуют!.. Их жги железом, а они улыбаются и рассказывают что-то веселое…

Винченц сказал почтительно:

— А вы помните старого Колонелия? Вы тогда только приехали после свадьбы, он был при замке кузнецом. Колонелий не только не чувствовал боли, но даже любил, когда его били, жгли или тыкали острым. На этом и погубил себя, слишком уж увлекся, прижигая горящими углями брюхо. Люди спохватились, откуда такой запах горелого мяса, вбежали к нему в кузницу, а он такую дыру пропалил, что кишки полезли наружу! Но умирал в жестоких корчах и еще хохотал от счастья, дурак.

Она кивнула.

— Еще бывают уроды, что совсем не спят… хотя не знаю, это же хорошее уродство? Если только природа не взяла взамен что-то поважнее. Ничего не дается даром, увы. Если получишь мелочь, отнимут куда больше. У этого парня, похоже, отобрали сообразительность.


Глава 9

Я продолжал смотреть на них с тупой почтительностью, в глазах восторг, что со мной общаются такие важные люди. Леди Элинор пустила свою лошадку легкой рысью. Я держался сзади, так вроде бы положено. Если надо, позовет, а вообще-то я не гордый, на женщин чаще всего приятно смотреть как раз сзади. Особенно когда поднимаются по крутой лестнице.

Мы спустились с холма, по обе стороны поля домики, сады. Крестьяне приветствовали ее без страха и боязни, на меня посматривали с вялым любопытством. Навстречу двигалось такое огромное стадо гусей, что пришлось пустить коней по обочине.

Ближе к мостику прямо из низкорослой, словно аккуратно подстриженной зеленой травы поднимаются грубо вытесанные, абсолютно черные, будто обугленные головешки, человеческие головы, вытянутые, непропорциональные, то ли криворукие скульпторы вытесывали, то ли такая стилизация, я покосился на леди Элинор: памятники старины памятниками, но уж больно примитивная хрень, на фиг беречь эти памятники искусства, мало ли что им сколько там много лет, я бы все снес к такой матери…

Она увидела мое лицо, покачала головой.

— Это и есть защитники.

— И как же они защищают?

— Никто не высадится под покровом чар, — объяснила она. — Даже могучие колдуны здесь бессильны.

— Они защищают весь остров? — спросил я.

Она улыбнулась:

— К сожалению, нет. Но всю эту часть вместе с замком. Только на восточную часть их силы недостает, но у нас там ничего важного.

Ее конь понесся к мосту, застучали копыта по дощатому настилу. Мой жеребец следовал несколько настороженно, всхрапывал и тревожно дергал ушами, явно ступает по хлипкому мосту впервые. Ее лошадка промчалась легко и весело, ей нравится перестук собственных копыт, нравится мчаться в сторону зеленого леса.

В яркой синеве застыли два мелких белых облачка, воздух неподвижен, лишь из-под копыт прыскают зеленые кузнечики и разноцветные кобылки, разлетаются, сверкая красными, синими, фиолетовыми крылышками, и мгновенно пропадают, едва падают на землю. Лошадка леди Элинор ухитрилась на скаку сорвать листок с растущего в одиночестве кустарника, дальше ровное зеленое поле, как будто нарочито выглаженное и засаженное низкорослой одинаковой травой.

Леди Элинор вдруг обернулась. Я увидел внимательные глаза под высоко вздернутыми бровями.

— Красиво?

— Да, — поддакнул я. — Осень этим летом удалась на славу…

Она засмеялась звонко и беззаботно, как и положено блондинке.

— Да, интересные люди живут в твоем свернутом королевстве…

Я сказал застенчиво:

— Да ничего оно не свернутое. У вас все такое же. Только волапюков почему-то нет. И курдли по ночам по крышам не скачут.

Кони пошли ноздря в ноздрю, легкий ветерок развевает волосы леди Элинор и треплет конские гривы, так что она не требует, чтобы я держался на таком удалении, где мой дурной запах будет не слышен. Лес с этой стороны напоминает ухоженный парк: такая же ровная зеленая трава, под деревьями ковер желтых и красных листьев, кустов нет совершенно, а деревья одно от другого на церемонном расстоянии, чтобы людям можно было неспешно гулять целыми группами, а не пробираться друг за другом гуськом.

Парк незаметно перешел в лесопарк, а затем деревья сдвинулись, стало темнее, над головой желто-красный полог из веток, шелестят потихоньку. Стволы пошли все массивнее, огромнее, кора погуще, древняя, потрескавшаяся, и наконец мы вступили в настоящий лес, где влажно и сумрачно, сильно пахнет муравьиной кислотой, древесным соком. Под ногами вместо травы и листьев прогибается зеленый мох, толстые корни вспучивают его, приподнимают пугающими буграми, а то и прорывают вовсе, странно похожие на окаменевшие щупальца морских чудовищ.

Наши кони ступают беззвучно, копыта проваливаются в мох, как в мелкое болото. Дорожка превратилась в тропку, пугливо запетляла между исполинскими деревьями. Каждый ствол в три-четыре обхвата, каждый раздут, в наплывах, иные как будто свернуты исполинскими руками на сто восемьдесят градусов, кора растет по спирали, многие усыпаны ступеньками страшноватых грибов красного цвета, каждое третье дерево с черным дуплом.

Часто попадаются трухлявые пни, уже растерявшие кору, коричневые, источенные муравьями, а потом, когда муравьи брезгливо ушли, они стали пристанищем мелким улиткам, слизням, уховерткам и мокрицам.

— Здесь, — произнесла она внезапно. — Мы приехали.

Впереди небольшая поляна, даже не поляна — такое чудовищное дерево, что мрачно высится, кажется, над всем лесом, всегда отвоевывает себе пространство, забирая могучими корнями соки, а ветвями закрывая от солнца чужаков, так что перед ним и со всех сторон мертвая зона, даже мха нет. Все усыпано сухими листьями и мелкими веточками, тоже сухими настолько, что, когда я спрыгнул с коня, под ногами не только сухо захрустело, но и рассыпалось в древесную пыль.

Ствол не просто чудовищно толстый, он еще как будто оседает под немыслимой тяжестью, сильно искривлен в трех местах, так позвоночник изгибается под тяжестью корпуса, но этим и спасается, ибо с прямым уже истерлись бы все позвонки, а это дерево почему, что за сила так изогнула, но оставила жить и даже расти…

Кора в двух местах отслоилась, бугрится среди травы, толстая, как кирпичи из сырой глины, а сама плоть дерева матово блестит, как стекло, как отполированная поверхность кристалла, серая, с металлическим оттенком, даже с виду прочная настолько, что понятно, почему дерево все еще далеко на вершине шумит зелеными ветвями.

Я принял коня леди Элинор, она подошла к дереву, пошаркала ногой. Из-под ее сапожка начала появляться плита из темного гранита. Я спросил:

— Мне прикасаться можно?

— Если не струсишь, — ответила она раздраженно.

Я привязал коней и помог ей сгрести листья и сухие палочки с плиты. Леди Элинор посматривала на меня с удивлением, но помалкивала. Я убрал последние листья, плита как плита, разве что очень грубо и как будто наспех выбито несколько знаков, но не понять даже, буквы это или цифры, нарочито измененные, чтобы могли прочесть только так называемые посвященные.

— Хорошо, — произнесла она сухо. — Отойди подальше… и жди.

Я поклонился.

— Все сделаю, ваша милость. Что еще?

— Только жди, — повторила она. Взглянула на меня, поколебалась, я видел, с какой неохотой добавила: — Если задержусь… ты посмотри за мной. Здесь нет волков, а мелкие зверьки не подойдут, но… так, на всякий случай.

Я смотрел с недоумением, как она легла спиной на плиту, сложила руки на груди. Вытянулась, лицо очень серьезное, глаза начали медленно закрываться. Я спросил робко:

— А как… долго? Если что, вас будить… или как?

— Или как, — ответила она с раздражением. — Я сама проснусь и встану. Просто здесь я получу… пророческий сон.

Веки опустились, черты лица разгладились, она глубоко вздохнула и застыла.

Я терпеливо ждал, для пророческого сна что-то залежалась, да и камень холодный, застудит придатки, будет маяться… хотя вылечиться для нее — раз плюнуть, если ухитряется длить и длить молодость. Да к тому же иммунитет наверняка железный ко всем простудам…

Далекий треск в лесу пустил ток по нервам, я вскочил, напряг слух. В нашу сторону двигается некто огромный, массивный, слышны тяжелые бухающие удары, вершины деревьев вздрагивают, кричат испуганные птицы. Моя рука инстинктивно дернулась к поясу, пальцы скользнули по веревочке, которой подвязана рубаха. Во внутренностях стало пусто и холодно, будто волки уже выдрали требуху.

Я оглянулся на спящую женщину, велела не будить, но если сейчас выйдет что-то жуткое, а оно вон уже близко, то разве что хватать ее на плечо, бросать на коня и драпать во всю мочь…

Между дальними деревьями мелькнул силуэт, я охнул и закусил губу, чудовище вдвое выше меня, шире втрое, огромные руки свисают до колен, а маленькая головка сидит на далеко разнесенных в сторону массивных плечах. Оно двигалось в нашу сторону уверенно, целеустремленно, а когда увидело дерево с каменной плитой у подножия, ускорило шаг.

Я добежал до волшебницы, протянул руки и, узнав гиганта, изумленно воскликнул:

— Трор!.. Рад тебя видеть!

Он вышел на поляну, гигантский, чудовищно сильный, до странности похожий на этот дуб: весь из таких же вздутых наплывов, с блестящими плечами, лохматый и пахнущий сильным хищным зверем. Длинные руки, сами толщиной с бревна, которыми выбивают городские ворота, заканчиваются такими ладонями, что попади в них даже валун с человечью голову, раздавят в песок…

— Маленький огр? — прорычал он, подобно отдаленному грому. — Ты там в замке…

Я приложил палец к губам:

— Ш-ш-ш… Молчи, чтобы она не услышала.

Он взглянул на нее с пренебрежением.

— А это что? Мы сейчас с тобой ее убьем, зажарим и съедим.

— Ты ешь жареное? — спросил я обрадованно. — Хорошо, а вот мне, когда убежал от врагов и скитался, пришлось есть сырое… Когда проголодался, прям живыми ел!.. Нет, ее нельзя убивать и есть, она нужна.

Он проревел:

— Зачем?.. Лучше съесть.

— Нет, — ответил я терпеливо. — Так мы съедим только одну. А когда вот проснется и мы уедем в замок, я могу там съесть много женщин. И мужчин, конечно, но женщины слаще, сам знаешь.

— Знаю, — подтвердил он, посмотрел с сомнением, вздохнул. — Больно сложно. Правда, наш вождь всегда придумывал такое, что мы не могли понять… Если бы его не убили и не съели собственные сыновья, мы бы всю нашу Красную Долину освободили от эльфов и троллей… Да, мудрый был и хитрый. Ты тоже хитрый, да?

— Хитрый, — подтвердил я с готовностью. — Меня потому и послал наш вождь, такой же мудрый, как ваш, к этим людям, чтобы я подготовил все для нашей победы. Ты ж видел, я и тебя выпустил! Но это пустяк, мы сделаем намного больше, когда начнется Великая Битва огров с этими презренными людьми.

Он вздохнул, поскреб в затылке.

— Да, ты — хитрый. И терпеливый. Я бы так не смог.

Леди Элинор вздохнула, медленно открыла глаза. Ноздри ее затрепетали, сразу уловив мощный звериный запах. Не вставая, повернула голову и взглянула в нашу сторону. Я видел, как она смертельно побледнела, завидев нас с огром в трех шагах, попыталась вскочить, но силы возвращаются медленно, болезненно охнула, лицо исказилось.

— Ваша милость, — сказал я успокаивающе, — с вами все в порядке? Вы не против, что мы тут сидим, лясы точим, про баб разговариваем? Но о чем еще мужчинам разговаривать?

Ее брови взлетели на середину лба, глаза округлились, как у испуганной совы, она силилась закричать и не могла. Трор осмотрел ее оценивающе, сказал громыхающим голосом, от него затрещали деревья и взметнулись упавшие листья и ветки:

— Мелковата… Но, может, все-таки съедим?

— Больно худая, — сказал я авторитетно. — Вот служанки у нее… ох!.. сочные, молоденькие, лакомые…

Он вздохнул, посмотрел с завистью, уверенный, что я каждую ночь съедаю по одной, леди Элинор осторожно села, я поднялся, хлопнул его по плечу, мы как раз вровень, когда он сидит на земле.

— Ладно, нам надо ехать. Спасибо за интересную беседу!

Он не поднимался, давая нам кое-как взобраться на испуганных коней, я отвязал их от дерева, и кони вскачь понесли из леса, не слушая команд. Леди Элинор время от времени вздрагивала, молчала и, лишь когда кони вынесли нас из леса, а впереди показалось озеро с освещенным заходящим солнцем ее замком, спросила:

— Что это за чудовище?

— Огр, — ответил я.

— Я вижу, что огр, — сказала она, ошеломленная настолько, что даже не рассердилась. — Почему он… так себя вел?

Я очень удивился:

— Ваша милость, а как же иначе?.. Я сразу же вежливо поздоровался, попросил у него разрешения побыть немного в его лесу, он же хозяин! Сказал ему, какие у него широкие плечи и какой рост, это все мы, мужчины, любим слушать… а потом поговорили о том о сем. Ну, это вам неинтересно, ваша милость.

— Про баб, — вспомнила она, — ну, конечно, это не совсем интересно, хотя, конечно, о женщинах с огром?.. Все-таки не пойму, почему он нас оставил в живых!

— Дык я ж поздоровался, — объяснил я снова с бесконечным терпением, как нужно, когда разговариваешь с женщиной, даже очень знатной, все равно дура, — а еще и спросил разрешения!.. Мы ж, как я понимаю, вторглись без разрешения?

Кони прошли по кромке берега до моста, копыта застучали по дощатому настилу. Леди Элинор ответила с раздражением и одновременно — смятением:

— У кого разрешения?.. В этом лесу отродясь никаких огров не было!.. Неужели и он как-то сумел пройти из вашего свернутого феода?

Я покачал головой:

— Нет. У нас вообще нет огров.

— Тогда как ты сумел с ним так… мирно?

Я спросил с удивлением:

— А как же иначе? Я ж человек мирный. У нас там все мирные. Я со всеми дружу, никого не обидю. А как ты к людям, так и они к тебе. Добрый я, ваша милость!

Она взглянула на меня как-то странно, вздохнула. Кони миновали мост и уже медленно побрели к замку. Мне показалось, что еще вздрагивают от пережитого страха.

— Ты странный человек, — произнесла она. — Теперь видно, насколько жизнь в твоем королевстве отличается от нашей. Иди в людскую, пусть тебя покормят, если сам не догадаешься, а потом поднимись в мои покои. Я хочу порасспросить тебя кое о чем.

Я пробормотал:

— Все, что угодно. Только я так мало знаю…

— Это тебе так кажется, — заверила она. — Для тебя привычны ваши шестилапые курдли, ишь, портят вам огороды, а нам они в диковинку. Потому расскажешь все, что буду спрашивать. Иди!

Ее голос хлестнул, как хлыстом. Мои ноги сами задвигались, я почти побежал через двор, на пороге в людскую подумал смятенно, что эта зараза воспользовалась магией, ну не мог же я послушаться вот так, потом сообразил со стыдом, что в последнее время я красовался на белом коне. Даже король не мог заставить дрожать мои поджилки, а здесь я настолько настроился кланяться и гнуть спину, что мой седалищный нерв тут же включил рабскую струнку! Вон так раба выдавливаешь из себя по капле, а как обратно — так сразу и много!

В людской в камине полыхают долгоиграющие поленья, пахнет чесноком и луком, у очага только Марманда, помешивает длинной поварешкой в котле. Под противоположной от входа стеной кресло с высокой спинкой, вчера я еще не заметил. Человек в синем остроконечном колпаке с расширяющимися полями, в такой же синей мантии сидит неподвижно, опустив на широкие подлокотники высохшие руки, больше похожие на птичьи лапы. Жидкие седые волосы переходят в усы и бороду, все это роскошным покрывалом, как толстый слой снега, ниспадает на грудь и плечи, закрывая их так, что уж и не знаю, есть ли у него плечи или это все роскошная борода.

Брови тоже снежно-белые, кустистые, даже глаза старчески выцветшие, блеклые, а о высоком положении этого человека говорит разве что резной посох в правой руке: дерево вроде бы как дерево, разве что покрыто хорошим лаком, зато в навершии такой огромный рубин, что я не знаю, есть ли короли, имеющие такие в сокровищнице.

Я застыл на пороге, а он величественно кивнул мне с высоты кресла.

— Ты и есть человек… из свернутого королевства?

— Глупости, — ответил я вежливо. — Ничего оно не свернутое. Это здесь все какие-то свернутые, завернутые и перевернутые. Да еще и гэпнутые.

Он усмехнулся.

— Но ведь ты вышел, как объяснил моей хозяйке, и потерялся? А теперь стал гостем в нашем мире?

— Все мы гости на этой планете, — пробормотал я. — Только одним наливают в банкетном зале, а другим — на кухне.

Испугался, что сказал слишком красиво или умно, но старик, видимо, не заметил, такие сами живут среди умностей, для них это привычно, смотрит с интересом.

— Меня зовут Уэстефорд, — сказал он. — Я помогаю нашей хозяйке в составлении различных ингредиентов. Для волшебства. Марманда, обед готов?

Она сказала с хмурым удивлением:

— Неужто отведаете моей стряпни?

Он отмахнулся:

— Мне моя жизнь еще нужна. Корми этого потеряльца, а то он на голодный желудок ничего сказать не сможет.

Я ждал, пока Марманда нальет мне похлебки из баранины, неспешно хлебал горячее, Уэстефорд посматривал на меня со снисходительным любопытством. Мне он не то чтобы не понравился, но уж слишком подчеркивает свое превосходство, как будто нужно подчеркивать и без того заметную разницу между простолюдином низшего ранга и приближенным к хозяйке.

Марманда налила мне в кружку пива, я отпил половину, поднялся.

— Да, я вспомнил!.. Хозяйка велела мне явиться к ней, как только поем.

Уэстефорд нахмурился:

— Что ж ты сразу не сказал?

— О чем? — спросил я с удивлением.

— Что тебе нужно идти к хозяйке!

— Дык вы не спрашивали, — ответил я с достоинством. — Откуда я знаю, о чем вам рассказывать? Может быть, вы просто пришли на меня посмотреть! Я же красивый, да?

Он хмыкнул, не зная, как реагировать на такую дурость.


Глава 10

Я торопливо взбежал на четвертый этаж, постарался немножко захэкаться, чтобы хозяйка видела мою прыть. Уже без священного восторга пробежал через фонтанный зал и вбежал в покои верховной леди. Люстры дают оранжевый свет солнечного спектра, на каминной полке в золотых подсвечниках толстые свечи, от них не столько свет, сколько аромат, в камине полыхают крупные березовые поленья, выжигая в зале влажный воздух.

Спиной ко мне на изящном стуле женщина с зелеными волосами и предельно короткой стрижкой, что называется — под ноль, в белом платье, туго перепоясанная синим ремешком. Волосы даже не блестят, тонкая нежная шея открыта полностью, раковины ушей просвечивают от пламени свечей.

Она оглянулась, я с изумлением узнал леди Элинор. Она с удовольствием всматривалась в мое глупое лицо с вытаращенными глазами.

— Ну, что скажешь?

Я поклонился, развел руками.

— У меня нет слов…

— А все-таки?

Я пробормотал смущенно:

— Я же не знаю, над чем вы работаете, не могу сказать, насколько это важно…

Она повернулась вместе с креслом, на коленях волшебницы снова кошка, но на этот раз — с короткой шерстью, длинная, похожая на мелкую лису с головой рыси.

— Нет, как я выгляжу?

Я вздохнул, приподнял плечи и опустил.

— Ваша милость, нет на свете мужчины, что сказал бы женщине: обрежь волосы! Какие бы ни были длинные, каждый требует: отращивай ишшо! Ну такая у нас натура. Но вы, как волшебница, а не женщина, ориентируетесь не на вкусы всего лишь мужчин, а на… енто… искусство!

Она слегка поморщилась, не понравился заразе намек, что, с мужской точки зрения, она вступила ногой в коровью лепешку, поинтересовалась ядовито:

— Да, мужчины даже не стараются различать женщин. Потому такие важные для нас детали, как брошка справа или брошка слева, для вас вообще не существуют. Вот и приходится либо обрезать волосы, либо… уж не знаю, наверное, нужно попробовать вымазаться дегтем с ног до головы!

Я потоптался, спросил робко:

— Ваша милость, а не будет слишком большой наглостью с моей стороны… если это наглость, то вы простите, мы не местные, могу и ошибиться, что у вас наглость, у нас может оказаться совсем не наглостью, так и наоборот…

Она поморщилась сильнее, энергичная женщина, предпочитает короткие реплики.

— Говори!

— Но ваша милость, — напомнил я, — должна помнить, что я не по наглости, у нас это в порядке вещей…

Она топнула ногой, кошка тревожно вскинула голову и осмотрелась. Завидев меня, сощурилась и показала взглядом, что будь я мышью…

— Говори! — потребовала волшебница.

— Осмелюсь ли спросить, — сказал я робко, — на кого вы стараетесь так… в смысле кого сразить под корень, чтобы и не колыхнулся?.. Нет мужчины, что устоял бы. Так что вы стараетесь вообще для кого-то… ну, нечеловека, наверное…

Она в самом деле побагровела в гневе, но в следующий момент несколько принужденно засмеялась.

— Странные простолюдины в скрытом королевстве!.. Каковы же там хозяева, если вы такие догадливые? Надо поискать к вам тропку… Ты прав, я в самом деле стараюсь войти в дружбу с одним могучим магом. Я не знаю, где он обитает, подозреваю, что далеко на Юге. Но те пейзажи, что у него за окном, ни на что не похожи… Если это Юг, то я его представляла несколько другим. Словом, я хочу ему понравиться, ты угадал. Не для каких-то утех, для этого мне достаточно и конюхов, но само общение с мудрым и могучим человеком наполняет меня восторгом.

Не сгоняя кошки, она дотянулась до стола. Я успел увидеть там шар размером с крупное яблоко, показалось, что мыльный пузырь, настолько легким и прозрачно-цветным выглядит, в глубине плавают снежинки в растворе дегтя.

На ее ладони он переливался нежными красками, волшебница вглядывалась в него с жадной тоской.

— Видишь, — произнесла она, — вот одна из вещиц, что попадается в древних городах. Не скажу, что часто, но уже известны около двадцати подобных. Все они одинаковы. Все показывают одно и то же… Хотя есть сведения, что иногда в этих шарах появляются совсем другие изображения. Страшные, жуткие, пророческие!

Я всматривался, но для меня ассоциации после снежинок в дегте сместились в сторону вида открытого космоса где-то в богатом звездном скоплении. Волшебница внимательно следила за моим лицом.

— Что скажешь?

— Можно мне подержать в руке? — спросил я. — Я не уроню.

Она усмехнулась:

— Его не разбить даже молотом. Иначе бы не уцелели, пролежав века под грудами развалин…

Я бережно взял шар, он казался невесомым и напомнил елочную игрушку, неразукрашенную, с сюрпризом внутри, только и сюрприз непонятен, и как открыть — забыто или потеряно. Всмотрелся, звезд в самом деле многовато, гравитация неминуемо стянула бы все в одну точку, а там бы… Вздрогнул, светящиеся звездочки сдвинулись и медленно устремились к некому центру. Именно медленно устремились, ибо при всей улиточной скорости, едва заметной глазу, я понимал, сколько тысяч километров проходят в каждую секунду и что скорость эта растет не то в арифметической, не то в геометрической, а то и вообще по экспоненте…

— Назад! — вырвалось у меня. — Все взад!

Звездочки остановились и так же медленно поползли обратно. Волшебница с силой вырвала у меня шар, откинулась с ним к спинке кресла. Испуганная кошка соскочила с колен и остановилась неподалеку, хвост трубой, в желтых глазах злоба. В глазах леди Элинор тоже огонь, верхняя губа приподнялась, обнажая острые зубы. Я уставился на нее удивленно, а она быстро переводила взгляд с шара на меня и обратно.

— У тебя… получилось!

— Что? — спросил я тупенько.

— Ты заставил это… слушаться!

Я пробормотал:

— Ну, разве что случайно. А что, это такое важное?

Она вскрикнула:

— Но… как? Как ты сумел? Что это такое?

Я сказал осторожно:

— Благодаря тому, что ваша милость освежили мне память, я припоминаю, что видел такие в замке нашего господина. Это все лишь детские игрушки, ваша милость!.. Дети по ним учатся движению небесных камней. По крайней мере так говорят благородные, хотя по мне это все дурь и сказки. В небе нет камней… вы хотите показать эту штуку тому чародею?

Она подумала, сказала с несвойственной ей нерешительностью:

— Пока не решила. Возможно, его нужно чем-то заинтересовать.

Я подумал, хотел смолчать, но тогда все насмарку, сказал осторожно:

— Ваша милость, я не знаю, как здесь…. но у нас мы ничего не скрывали от господ, ибо хозяева — они как родители. Больше знают, больше понимают, всегда помогут и подскажут. Они от нас тоже не скрывали, что хотят и что им нужно.

Она смотрела на меня с интересом, мне снова почудилось, что тщательно прощупывает мои мысли, я не напрягался, выстраивая защиту, напротив, расслабился и смотрю доверчивым бараньим взглядом, соглашаясь, что она умнее… ха-ха, женщина!.. и что я всерьез прислушиваюсь к ее прям святому для меня мнению.

Я услышал вздох, на лицо набежала тень. Глаза потускнели, она сказала усталым голосом:

— К сожалению, мои самые преданные слуги — Адальберт и Винченц, — хоть и умеют мои желания ловить на лету, а также выполнять, но не годятся для чего-то более сложного. Уэстефорд… усерден, но ограничен и глуповат.

Я увидел блеснувший шанс и сказал быстро:

— Ваша милость, у наших господ есть хороший способ наткнуться на умную мысль! Называется — постучать в дурака.

Она спросила вяло:

— Это как?

— А просто вызываете кого-то из слуг и спрашиваете, как поступить в каком-то случае. Если вам советует женщина — сразу поступаете наоборот, не ошибетесь! Что эти дуры понимают?.. Вот вы, ваша милость, вы ж не женщина, вы меня понимаете!.. А когда вам начнет советовать мужчина, то вы слушаете его дурости и видите, что хоть и чушь, но в этой чуши что-то есть, если погрести обеими лапами, но не как курица, что гребет от себя, а как умный зверь, что гребет к себе… Дурак, ваша милость, ничего умного не подскажет, зато может натолкнуть на умную мысль, ибо он прет совсем не в ту сторону, как умные люди, а истина обычно и лежит вдали от протоптанных дорог!

Она слушала со все большим интересом, долго молчала, я стоял, затаив дыхание. Свет, казалось, начал тускнеть во всем зале, но вспыхнули два светильника на столе. Обозначился прямоугольник двери, леди Элинор грациозно поднялась, под короткую зеленую стрижку ухитрилась скорректировать и фигуру, ставши еще более гибкой и опасно кошачьей.

— Иди за мной, — велела она отрывисто.

Я чувствовал, что она зла на меня за то, что приходится прибегать к моей помощи, пусть и как к дураку, перед коим не то бисер, не то для посыпания горохом, так что я прошел за нею, как чучундр, стараясь держать себя ее тенью, разве что без ярко выраженных вторичных признаков.

Дверь распахнулась сама, я сразу увидел в небольшой комнате скромный стол вплотную к стене, два кресла с высокими спинками, а когда переступили порог — в глаза бросилось большое зеркало в рост человека на боковой стене.

Дыхание мое сбилось, в зеркале отражаются напольные часы в деревянном корпусе, маятник мерно ходит вправо-влево, рядом невысокий стол с грудой невероятно крупных кристаллов: синих, зеленых, пурпурных, желтых — все размером с кастрюлю, явно не выкопанные, а выращенные, четырехугольная чернильница с роскошным гусиным пером и пара красных кувшинов с непривычно вычурным орнаментом из золота.

Все остальное на периферии зрения, у меня только впечатление некой античности, словно там в окна бьют лучи эллинского солнца, все светло, ярко, чисто и насыщено светом, а взгляд мой перебегал с часов на кристаллы и обратно.

Леди Элинор опустилась в кресло, лицо недовольно-брезгливое, все еще сердита на себя и даже чувствует униженной, что показывает один из секретов простолюдину. Я, как летучая мышь, что даже в темноте не заденет ни одну из протянутых нитей, скользнул к стене и встал слева от ее кресла. Если бы можно встать сзади, встал бы, а так только вытянулся и сделал вид, что я тоже мебель.

Она обернулась, круто изогнутые брови взлетели.

— Что спрятался?

— Да я ничо, — пробормотал я.

— Подойди к зеркалу, — велела она.

Я торопливо пригладил волосы.

— Да что мне его пачкать своим видом, ваша милость… Зеркало — это для благородных! Я и в озере на себя посмотрю…

— Подойди! — велела она строже.

— Как скажете, — вздохнул я. — Только недостоин я такой чести — в зеркало смотреться. Да еще в такой раме…

Она насторожилась и не сводила с меня сузившихся глаз, пока я подходил к зеркалу. Сердце мое колотилось, как у трусливого зайца, ноги подгибались.

Огромное, выше моего роста, в овальной массивной раме из темного дерева, покрытого дорогим лаком. Резьба сложная, барельефы в виде схваток, сцен охоты, пиров, разъяренных драконов и вздыбленных львов, темная поверхность зеркала загадочно поблескивает.

Леди сказала нетерпеливо:

— Стой перед ним, не отходи!..

— Щас-щас, — заверил я. — Волосы приглажу… У меня вихры торчат, да? Водой бы смочить малость… Ладно-ладно, в другой раз. И воротник поправлю, так лучше?.. Штаны помятые… может быть, сбегать вниз, пусть Хризия быстренько погладит?

— К зеркалу! — велела она грозно.

— Иду-иду, — заверил я. — Можно только, я боком, а то у меня с этой стороны морды вроде бы прыщ намечается. Чешется, покраснело, даже вроде бы начало дуться…

Она выругалась зло и шагнула в мою сторону, занося руку для хлесткой пощечины. Я набрал в грудь воздуха, собрался и сделал последний шаг, остановился в шаге от блестящей поверхности. Там отразился крепкий высокий парень с немножко бледным вытянутым лицом, тревога в глазах, глуповато приоткрытый рот, одет в старенькую, но чистую одежду простолюдина.

Леди Элинор держалась в сторонке, чтобы видеть мое отражение, но самой не отразиться. Мне показалось, что она разочарована до крайности. Даже сделала шажок ближе, всмотрелась в отражение, потом в меня, стараясь найти какие-то отличия. Я оглядел себя, повернулся и посмотрел на свою спину, выворачивая плечо, словно придерживал подбородком скрипку.

— Да, рубашка прохудилась, — согласился я горестно. — Ничо, Марманда заштопает… Она добрая.

Волшебница покачала головой.

— Странно, очень странно.

— Что? — спросил я. — Да, вроде бы запылилось малость… Но ничо, я могу вытереть… А вот тут сбоку вроде бы слюни. Или не слюни? Нет, все-таки слюни…

— Не прикасайся, — сказала она резко. — Отойди. Ты не понимаешь, это непростое зеркало.

— Как не понимаю? — удивился я. — Как есть понимаю!.. Такое агромадное, оно каких денег стоит! А рама какая? Да одна рама стоит три таких зеркала!

Она поморщилась.

— Ничего не понимаешь. Ладно, отойди.

Я послушно встал на прежнее место. Несколько минут длилось молчание, леди Элинор наконец повернула ко мне голову, темно-фиолетовые глаза выглядят пугающе, как грозовое небо.

— Интересно все-таки, — произнесла она, — где твое свернутое королевство на самом деле. Понятно, выйти можно здесь… как и войти, наверное, но где оно на самом деле?

Мне показалось, что она все-таки ждет ответа, сказал несмело:

— Дык оно ж там, за мелкой речкой!.. Надо только перейти вброд, там влево от большого дуба, сейчас его там нет, а потом прямо по тропке, что тоже пропала…

Она рассматривала меня, красиво откинувшись, фигура отчетливо обрисовывается в этом несредневековом платье. В глазах появились мелкие искорки.

— Скорее всего, — произнесла она задумчиво, — ты варвар… из северных земель… Все слыхали, там очень крупные и сильные люди. Еще рассказывают про вас такие смешные вещи, что вы бываете верны… даже если вам это невыгодно?

Она замолчала, ожидая ответа.

— Что значит невыгодно? — пробормотал я. — Верность… она и есть верность. Нет такого понятия, как выгодно или невыгодно, когда дело касается верности… Это как любовь! Никто же не выходит замуж за другого только потому, что так выгодно?

В ее глазах появилось изумление. Я сообразил, что брякнул совсем уж дикую вещь. Мне почудилось, что сейчас прыснет со смеху, но она лишь сказала с ленивой насмешкой:

— Да, ты совсем дикарь… Но какой наивный, очаровательно глупый!..

Я развел руками.

— Как скажете, ваша милость. Но нам родители говорили, что лучше быть честным и глупым, чем умным и нечестным.

Она призадумалась, сказала медленно:

— Это кому как. И смотря в каком случае. Вот если…

В зеркале коротко блеснуло красным, леди Элинор мгновенно оборвала себя на полуслове. Блеснуло еще раз, затем полыхнуло багровым, словно разверзлась земля до самого ада. Зловещий отсвет пал на стены, леди Элинор напряглась и поспешно отодвинулась в сторону. Уже не зеркало, а почти вход в извергающий лаву вулкан: красные клубы дыма выстреливаются из бездны с безумной скоростью. Я всматривался до рези в глазах, из красного тумана вышел могучего сложения старик с длинной седой бородой, в плаще, будто там дождь, на голове широкополая шляпа такого же багрового цвета, как и бездна, откуда вышел.

Он потер ладони, явно чем-то довольный, коротко взглянул в нашу сторону. Мне показалось, что заметил жадный интерес на моем лице, коротко подмигнул, дружески и подбадривающе, и тут же сдвинулся в сторону, исчез, а зеркало продолжало клубиться красным, багровым, пурпурным.

Я принюхался, вздохнул. Леди Элинор спросила напряженно:

— Что? Что почуял?

— Ничего, — ответил я. — Должно бы пахнуть горелым… Да и температура там, как на пожаре. Но через зеркало ничего не проходит.

Она огрызнулась:

— Это я знаю. Чародея рассмотрел?

— В какой-то мере, — ответил я осторожно. — Я ж не колдун, чтобы зреть сквозь одежду… всякие анатомические подробности.

Сказал и поежился, только сейчас сообразив, что если колдуны могут видеть через одежду, то и для леди Элинор нет секрета, есть у меня пирсинг на интимных местах или все еще нет. Леди Элинор чему-то улыбнулась, но ничего не сказала, мужчин всегда лучше оставлять в неведении, что о них известно, прошла и величественно села в кресло, царственно откинулась на спинку и посмотрела на меня уже серьезно и со строгостью, как на провинившегося холопа.

— Теперь говори, — потребовала она.

— Что, ваша милость?

— Как его заинтересовать настолько, чтобы он общался?

Я подумал, предположил:

— А может… ему неинтересно? Нет-нет, не надо меня в жабу, я имел в виду, что у него борода вон какая!.. В смысле длинная, да еще и седая. А когда такая борода, то таким женщины уже не совсем… интересны. По возрасту, если говорить доступно.

Она смотрела исподлобья.

— Ты в самом деле такой дурак?

Я сказал искренне:

— Да, ваша милость.

— Вижу, — произнесла она сухо и с отвращением. — Какие же бывают тупые! Даже не знаю, что у вас за дыра это ваше скрытое королевство. Или скрытый феод, что точнее. Каждому дураку понятно, что даже слабый колдун в состоянии продлять молодость, средний колдун может остановить возраст и не стареть вовсе…

Я предположил с осторожностью:

— А если этот чародей только под старость стал… могучим? До этого полз-полз со ступеньки на ступеньку, а потом вдруг как взлетел! Такое бывает. Вот, помню, как-то раз…

Она поморщилась.

— Да, ты в самом деле дурак. У меня намного меньше мощи, но я никогда не постарею, если не захочу… а кто захочет? Если бы я овладела магией в старости, я бы за неделю вернула себя к юности! Ты это понимаешь?

Я сокрушенно вздохнул, взглянул на нее, развел руками и опустил голову. В комнату влетела летучая мышь, я растерянно повертел головой, не понимая откуда, ведь окон нет, а такое простое и все объясняющее объяснение, что, мол, магия, и все тут, меня не устраивает, как не устраивало и на Севере, что все в руце божьей, пути его неисповедимы, так что неча допытываться. Захотел, чтобы мышь летала, вот и будет летать.

Леди Элинор внезапно взглянула на меня, глаза сузились, как у кошки, сказала резко:

— Ты что, не согласен?

Я вздрогнул, сказал поспешно:

— Согласен! Ах, леди Элинор, я со всем согласен!

— С чем? — потребовала она.

— Со всем, — ответил я простодушно и посмотрел ей в глаза честными глазами идиота. — Со всем, что скажете.

Она скривилась, будто хлебнула уксуса. Вернулась в кресло, я смотрю преданными глазами, как сиденье подалось под нею, подлокотники раздвинулись, чтобы ее рукам было удобнее. Она посмотрела на меня испытующе.

— По лицу вижу, — произнесла она безапелляционно, — что не согласен. Что я сказала не так?

— Все так, — ответил я преданно.

— Ты не согласен, — произнесла она ровным голосом.

— Я со всем согласен, — повторил я снова, — с чем скажете, с тем и согласен… Хорошо-хорошо, ваша милость!.. Просто я подумал, что чародей все-таки мужчина… если вы заметили. А это в первую очередь значит, что ему по… гм… индифферентно, как говорят наши господа из замка, что значит по… ага, по барабану, как он выглядит!

Ее лицо выразило сильнейшее недоверие, даже абсолютное непонимание. Я сказал торопливо, пока не превратила в лягушку:

— Можно у вас спросить?

Она сказала с нетерпением:

— Не спрашивай разрешения, спрашивай сразу!

Я испугался, замотал головой.

— Как можно, ваша милость! Мы ведь тоже возле замка иной раз терлись, видели обхождение благородных! Они слова прямо не скажут, а все с выпендренами да с вы… гм… выкрутасами, во!.. И раз уж вам отвечаю, благородной госпоже, я не должен поганить ваши благородные чистые уши простонародной речью…

Она рявкнула, как рассвирепевшая львица:

— Я тебя сейчас в жабу!

— Только не в жабу, — взмолился я. — Лучше в лягушку, если можно, но только не в жабу! Я жаб боюсь, от них бородавки… Ваша милость, я хотел спросить, вы сколько раз видели чародея в зеркале?

Она ответила со злостью:

— Раз двадцать, не меньше. А то и тридцать!

— И как он был одет?

Она задумалась на миг, пожала плечами.

— Обыкновенно. Как и сейчас. Серый плащ, багрового цвета шляпа, коричневые сапоги…

— Всегда? — спросил я.

— Всегда, — ответила она, все еще недоумевая. — Ну и что?

Я воскликнул ликующе:

— Ваша милость, он ленится одежду переменить, а вы про морду лица речете!.. Это вы в день пять раз платья меняете, у меня в глазах рябит, у вас туфли на глазах в сапоги перетекают… а это, видать, непростое заклятие, вон вы как тщательно кольца и серьги подбираете, чтобы все соответствовало… Что ж вы свои привычки-то на мужчин переносите? Да мужчина, если он раз в неделю рубашку сменит, уже вроде и не мужчина, а если волосы начнет расчесывать да прыщи высматривать, то у него что-то с ориентацией неладное… да не в пространстве, не в пространстве.


Глава 11

На ее кукольном лице медленно проступило озадаченное выражение, затем без всякого перехода губы изогнулись, лицо стало злобным, как у химеры на соборе Парижской Богоматери.

— Я знаю, — прошипела она, — чувствую, он многое мог бы сделать… для меня! Но эта сволочь обращает на меня не больше внимания, чем…

Она запнулась, подбирая слово, чтоб не слишком оскорбительное, но и показывающее, какая сволочь этот маг в зеркале. Я сказал осторожно:

— Чем вы на своих кошечек?..

— Я их хотя бы кормлю, — возразила она яростно. — И разговариваю!

— Тогда, — сказал я торопливо, — как на дивную и прекрасную картину? Он любуется вами, но разве с картиной разговаривают? Не больше, чем с аквариумными рыбками…

Она спросила настороженно:

— Что за рыбки?

Я сказал виновато:

— Да у господ дома такой небольшой бассейн… а в нем рыбки невиданные, красивые, никогда не думал, что такая красота на свете есть! Все ими любуются, когда видят.

Она отмахнулась, а я сказал себе, что еще раз так проболтаюсь, и вся моя паладинность не спасет меня от пыточного подвала. Без меча, молота и лука я полный нуль, а еще Пес с Зайчиком ждут меня в лесу, даже на свист не прорвутся в подвал, только сгинут. И всему виной будет мой дурной язык.

— Может быть, — предположил я поспешно, — сделать перед зеркалом на глазах мага что-нибудь совсем уж необычное? Даже непристойное?

Она отмахнулась.

— Думаешь, это не приходило в голову? Но если он будет оскорблен или шокирован? Вдруг вовсе прекратит контакт… хотя его и так нет, но вдруг вообще закроет зеркало?

Я подумал, предположил:

— А что, если он вас просто не видит? А когда подходит к зеркалу, то чтобы прыщ рассмотреть, брови причесать…

Она покачала головой.

— Нет, наши взгляды встречались. Пару раз он усмехнулся… убила бы за такую ухмылочку! Как будто увидел деревенскую дурочку, вымазанную в саже и покрытую коростой!

— Это с ним что-то не в порядке, — предположил я. — Есть мужчины, что не женщин любят. Правда, в нашем случае все отпадает, вам нужно, чтобы он заинтересовался именно вами. Что ж, смелее меняйте платья! Попробуйте пирсинг…

Она спросила с вялой злостью:

— Это что?

— О, — сказал я, — ничто так не украшает женщину, как пирсинг! Она сразу превращается в сверкающую драгоценность.

В ее широко расставленных глазах мелькнула заинтересованность.

— Рассказывай!

Я вздохнул и начал рассказывать. Помянул, что женщины всегда стараются выглядеть нарядно, она об этом, наверное, уже слыхала, а если нет, то я ей эту новость выдаю охотно и бесплатно, как своей хозяйке. Для нарядности они умываются почти каждый день, моют волосы, красят их, даже тело раскрашивают, чтоб как у аквариумных рыбок, одеваются как-то не по-человечески, нацепляют кольца, браслеты, бусы, серьги, брошки, ожерелья… а сейчас в замке господ все женщины наперебой вставляют серьги не только в уши, но и в ноздри, брови, щеки, в пупок, вымя и даже, простите, ваша милость, но в самое что ни есть срамное место…

Ее брови поползли вверх, слушала в великом удивлении и только на «срамном месте» нахмурилась, переспросила она в раздражении:

— Срамное? Почему срамное?.. Что за глупости?

— Интимное, — поправился я. — Это и называется пирсингом, когда серьги не только в ухах, но и… не только.

Брови так и остались высоко вздернутыми, некоторое время размышляла, прикидывала, в глазах появилось задумчивое выражение.

— Надо будет попробовать… Куда, говоришь, вставляют первую брошку?

— В пуп, — сказал я авторитетно. — Дело в том, что знатные леди летом иной раз выходят в таких платьях, что и не платья вовсе… Словом, верх как у платья, низ тоже как у платья…

Я путался, мямлил, разводил руками, она начала раздражаться, прикрикнула:

— Что ты мелешь? Если низ как у платья и верх как у платья, то что это, если не платье?

Я промямлил жалко:

— Да я уж и не знаю, что господа учудили… Там на пузе голое место! Да, платье как платье, а пузо совсем голое!.. Это чтобы брошку все видели. Мужчинам это особенно нравится…

Она проворчала, но глаза блеснули заинтересованно:

— Еще бы!

— Не ради брошки, — возразил я. — Кто из мужчин на нее обращает внимание?.. Но если женщина вставляет в пуп бриллиант, то она старается, чтобы живот был красивый, а не как у стельной коровы. И чтоб на боках не висели валики жира. Без пирсинга она все прячет под платьем, а с пирсингом поневоле пузо подтягивает, жир сгоняет, складки убирает, кожу мажет кремами, чтобы стала моложе…

Леди Элинор слушала, как дивную сказку, глаза разгорались, на щеках выступил яркий румянец, а тонкие губы стали полнее, рот чуть приоткрылся, делая из отвратительно умной красивую дурочку.

Вдруг она вздрогнула, глаза расширились, словно только сейчас увидела, что разговаривает, как с человеком, с обыкновенным простолюдином, от которого пахнет коровами и закрученными хвостами.

— Иди!.. — сказала она резко. — Я занята. Когда понадобишься — позову.

Я торопливо и с облегчением поклонился.

— Как скажете, ваша милость. Ваше дело — приказывать, наше — выполнять.

Я отступил, но у дверей меня догнал ее властный окрик:

— Постой!.. Снизу тебе долго бежать, а я не люблю ждать. Особенно — слуг. Скажи Мадине… ты ее узнаешь по вздернутому заду, вы все в первую очередь задницы рассматриваете, или Хризии… ну, эта не так доступна, что я велела перевести тебя в гостевую комнату. Это на третьем этаже.

Я поклонился еще раз, отступил и, перешагнув порог, осторожненько прикрыл дверь. На третьем — это повышение из челядинцев в приближенные слуги, но хорошо это или нет, это зависит от расположения Кристалла Огня. Если он у нее в покоях, то я к нему ближе, а если нет, то из этой соседней комнаты труднее будет выбираться, не вызывая подозрений. К тому же жить всего на этаж ниже означает быть готовым в любой момент предстать перед ее очи для расспросов о моем скрытом королевстве.

Я торопливо сбежал вниз, в холле пусто, только полыхает мартеновской печью огромный камин, вышел во двор, жаркое солнце окатило с головы до ног, в глаза ударил блеск стали, звон, лязг, яростные выкрики — боязливо отступил к дверям и прижался спиной. Под жарким солнцем красиво и мощно сражаются Винченц и Адальберт, за ними жадно наблюдает Раймон, инстинктивно дергаясь, повторяя их удары. Винченц в доспехах, настоящий рыцарь, Адальберт обнажен до пояса, мощные мускулы легко и красиво играют под загорелой кожей, меч порхает в длинной руке, под удары клинка Винченца всякий раз прыгает щит, а своим мечом Адальберт то и дело то легонько стукает Винченца по шлему, то тычет острием под ребра, однажды дал подножку, а пока тот с проклятиями поднимался, нанес пару ритуальных ударов в шею.

Наконец Винченц с градом ругани опустил меч, сбросил шлем. Лицо красное, в каплях пота.

— Ты жульничаешь, — обвинил он.

— Как? — спросил Адальберт с интересом.

— Ты без доспехов! Тебе легче двигаться!

— Сражайся и ты без доспехов, — предложил Адальберт. Глаза его смеялись. — А мечи заменим палками потолще.

Винченц содрогнулся.

— У меня еще с прошлого раза синяки не прошли!.. Нет уж, нет уж. Раймон, прими доспехи.

Раймон бросился помогать снимать железо, Адальберт оглянулся на меня.

— Работа не волк, — сказал он с лицемерным сочувствием, — пристрелить нельзя. А жаль, верно?..

Он сам захохотал, Винченц засмеялся, а Раймон, сложив доспехи горкой, взял меч обеими руками, держа лезвием вверх, слегка согнул колени. Лицо торжественное, просветлевшее, как же, меч в руках, да еще какой меч, мечта любого мужчины. Такая же точно, как у любого ягненка, когда он мечтает обзавестись крепкими рогами и вот наконец обзаводится ими, и теперь уже не беззащитный ягненок, а баран, баран!

Я смотрел на вдохновленное лицо, ощутил угрызение совести, зачем я так грубо, ну не баран он, не баран, а теленок, отрастивший рога, и теперь он сам может бодать других и грозно реветь, сверкая налитыми кровью глазами.

Раймон повертел меч обеими руками, сделал несколько выпадов, а Винченц произнес подбадривающе:

— Давай-давай, привыкай. Скоро и тебе придется обучиться всему. И запомни, ты не убиваешь. Убивает оружие, врученное хозяйкой. Она за все в ответе.

Раймон взмахнул мечом раз-другой, увидел мое лицо.

— Не хочешь попробовать? — спросил он дружелюбно. — Это так здорово!

— Я мирный человек, — ответил я.

— А если придут враги? — спросил Раймон воинственно.

— Кто к нам с мечом придет, — ответил я, — тот в орало и получит.

Он не понял, зато заинтересовался Адальберт, переспросил:

— Как-как ты сказал?

— Кто к нам с мечом придет, — пояснил я, — с тем мы, пожалуй, справимся.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Ого, как ты уверен… А чего тогда опасаешься?

— Колдовства, — признался я честно. — Вот уж чего боюсь так боюсь.

Они даже не переглянулись, а как-то одинаково помрачнели. Гордость не позволяет признаваться, что и сами страшатся колдовства пуще всего на свете, это я могу сказать честно, я ведь простой, а им нельзя, они — воины.

Я обошел их, выказывая всяческое почтение, оружие порождает власть, как сказало само красное солнце, поспешил к распахнутым дверям кладовок. Там крестьяне разворачивают подводы, стараясь подать задом к раскрытым воротам. Маклей уже стаскивал мешки с зерном, я подбежал, присел, Маклей взвалил мне на плечи обволакивающую тяжесть, я заторопился в кладовую.

Ступеньки полустертые, я спустился кое-как, двое в полутьме сняли мешок, один сказал со смешком:

— Ну как тебе у нас?

— Я бы охотнее поработал слугой, — сказал я с натугой, перевел дыхание и закончил: — Народа.

Они не поняли, я разъяснять не стал, но, когда принес второй мешок, один сказал жизнерадостно:

— Работа не волк, верно? Бегает медленно.

Я огрызнулся:

— Как ни работай — всегда найдется козел, что работает меньше, а хозяйка его считает лучшим!

Человек захохотал, глаза проморгались, я узнал Ипполита.

— Утро вечера мудренее, — сказал он, — поэтому утром так не хочется вставать на работу.

— Я люблю свою работу! — возразил я. — Могу часами на нее смотреть.

Пока поднимался наверх, снизу сопровождал дружный хохот. Похоже, взаимоотношения мои с челядью налаживаются.

Маклею я сообщил, что работа облагораживает человека, а безделье делает его счастливым, но тот не понял, уже устал, голова не варит. Подъехали еще две телеги с зерном, возчик не смог подать телегу задом близко ко входу в кладовку, Ипполит привел еще Жака, длинного нескладного челядина, совсем еще молодого, но настолько унылого, будто переживает крушение империи. Вчетвером дело пошло быстрее, Ипполит с Маклеем опускали нам на спины мешки, мы с Жаком носили по ступенькам в подвал с низким потолком и укладывали в штабеля.

Жак кряхтел и горбился под тяжеленными мешками, пыль покрыла волосы и ссыпалась с ушей. Я вспомнил сынка леди Элинор, поинтересовался:

— Жак, у тебя была такая непыльная работенка!

Он повернул вспотевшее лицо.

— Какая?

— Пестовать сына леди Элинор!

Он вздрогнул.

— Лучше ворочать эти мешки!

— Почему?

— А ты видел этого ребенка?

Последнее слово он произнес с нажимом. Я почесал в затылке, признался с неловкостью:

— Да только чуть-чуть. Мне он тоже показался странным. А что с ним?

Он зябко передернул плечами.

— Не знаю и знать не хочу. Вообще от магии я за всю жизнь не видел ничего хорошего. Каждый маг гребет под себя, делает все тайно. А люди должны видеть, кто что делает! Только таким доверяем.

Он остановился на пороге, размахивал руками, но с телеги прикрикнул Ипполит, мол, разотдыхался, Жак присел, вскидывая мешок на спину, пошел мелкими шажками к темному входу в кладовку. Я проводил его взглядом, чувствуя в чем-то его дремучую правоту. Да, люди спокойны только тогда, когда видят, что делают все вокруг. Все операции должны быть прозрачными, тогда нет недоверия и страха. А магия вся на скрытности, словно правительство или Центральный банк.

Телеги разгрузили все-таки быстро, до обеда с Жаком посидели в тени, посплетничали. На крыльцо вышла Марманда и громко сообщила, что похлебка из молодой баранины готова, но если кто отказывается, пусть сообщит, его долю получат собаки. Мы поспешно потянулись в людскую, там прохладно, несмотря на пылающий камин, он всего лишь высушивает вечную сырость каменных стен.

Пока Марманда разливала суп по мискам, Ипполит и Маклей жадно расспрашивали, как и что, зачем меня вызывала хозяйка. Выбалтывать не хотелось, но и отмолчаться нельзя, начнут что-то додумывать. Я осторожно рассказал про зеркало, Марманда сразу оживилась, налила мне еще супу, подсела ближе и начала жарким шепотом рассказывать прямо в ухо:

— Хозяйка всех нас водила к этому зеркалу!.. Оно, знаешь, совсем-совсем не простое! Если к нему подвести козленка, отразится коза или козел. Цыпленка — увидишь курицу. Если поставить перед зеркалом ребенка — там будет тот, каким он вырастет.

Она вся содрогалась от сладкого ужаса, я почувствовал, что надо что-то спросить, слишком подозрительно, что никак не реагирую, поинтересовался:

— А если мужчину? К примеру, Адальберта?

Она поежилась.

— Что видел Адальберт — не знаю, но если посмотрит взрослый мужчина, то увидит либо дряхлого старика, либо…

Она запнулась, я подсказал:

— …могилку?

Она кивнула, поежилась, как при ознобе.

— Да. То место, где будут лежать его кости. Вон Лавор увидел высокие заснеженные горы, так теперь и близко не подходит даже к холмам. Говорит, что никто же не станет тащить его труп на Большой Хребет, чтобы там закопать? Раймон увидел себя постаревшим и в шрамах, а Марат — с одной рукой.

Ипполит вдруг громко и глупо расхохотался, повернулся ко мне.

— А что так страшишься, что в жабу превратят?.. Как будто в лягушку — лучше!

— Лучше, — сказал я с убежденностью ботаника. — То лягушка, а то жаба!

— Да какая разница?

— Большая, — ответил я значительно. — Как вы не понимаете?

— Не понимаю, — подтвердил Ипполит. — Вон и другие не разумеют.

— От жабы до лягушки дальше, чем плотнику до столяра, — пояснил я. — Ну, как бы вам доступно… Ну, знаете, как король женил сыновей, заставляя их стрелять из лука наугад, так вот выстрелил младшенький и пошел свою судьбу искать. Приходит на болото, а там жаба сидит и стрелу его держит. Джон — королевский сын аж взвился: «Ну, совсем обнаглели! Здесь же должна быть лягушка. А это что?! Нет, на это я не согласен. Мне нужна лягушка. Ля-гуш-ка!» Тут жаба говорит ему человеческим голосом: «Ну, чего ты речешь, дурачок. Ты ж понимаешь, что на самом деле я не жаба. Злой волшебник околдовал и улетел на Юг. Но ты можешь меня спасти. Если отыщешь проход в скрытое королевство и перебьешь драконов на входе, слетаешь на Юг и принесешь молодильное яблоко, выиграешь рыцарский турнир против сорока огров, ну и еще там по мелочи, вот тогда… Вот тогда чары спадут и я снова стану той, что тебе нужна, — ля-гуш-кой!»

— И что дальше? — спросила Христина, после того как я замолчал.

Я удивился:

— Как что? Он же герой, все это проделал, после чего жаба благополучно превратилась в лягушку. А он, счастливый, что все получилось, женился на ней, на лягушке.

После обеда все выползли на солнышко, расселись как старые бабы, под стеной замка, прижавшись спинами к нагретому камню. Пошли ленивые и неторопливые перемывания костей отсутствующим, рассказы о чудесах и небесных явлениях, я только начал вслушиваться, как из замка вышел очень юный лорд Родриго, комичный в детском костюмчике, имитирующем взрослый, даже шляпа с пером.

Он выглядел явно довольным, заприметив меня среди дворцовых слуг.

— Дик, — позвал он. — Иди сюда.

Я поднялся, Ипполит напомнил озабоченно:

— Мой лорд, ваша мама не велела вам отдаляться от замка.

Он фыркнул:

— Разве я отдаляюсь? Но если нет внутреннего двора, то где мне играть?.. Дик, в прошлый раз ты рассказывал про этих… как их… ну которые братья Диоскуры…

— А, — сказал я, — это греческое. Хоть что-то греки придумали стоящее. Диоскуры — это…

Мы отошли на десяток шагов, там здоровенная колода, уселись рядышком, у малыша счастливо горят глаза. С ним в самом деле общаться оказалось несложно, не понимаю, чего запаниковал Жак. Тот мусор, которым забиты, по моему мнению, мои мозги, оказался очень кстати: я рассказывал как все эллинские мифы и легенды, так и скандинавские, славянские, индийские, египетские, потом пересказывал о Гильгамеше, о происхождении Рима, о древнем мире Месопотамии, Урарту, Древнего Рима, Эллады, Македонии, мальчишка слушал с горящими глазами, уже понятно, что его не оттащишь от меня и клещами, а у меня, к счастью, в черепе столько складировано всякой ерунды, что на сто лет хватит рассказывать. Вот уж не думал, что вся эта ерунда пригодится. А когда разом перепрыгнул к человеку-невидимке Уэллса и человеку-амфибии Беляева — тоже оказалось совсем неплохо, еще как неплохо, ребенок вцепился в меня и не отпускал.

Впрочем, не такой уж и ребенок: живя в замке и видя, как петух топчет кур, а селезень — уток, он всегда знал тайну зарождения жизни, так что с интересом узнал новость, что и у бабочек так же, и у цветочков с их пестиками и тычинками, и вообще все на свете гребет под себя всех и размножает, это универсальный закон, так что ничего в этом интересного, этим вволю занимаются даже простолюдины, а особи благородного происхождения должны прежде всего думать, как обмануть другого, ограбить, втоптать в грязь, то есть о политике, искусстве, вообще о высоком, а не поддаваться простейшим инстинктам, как тараканы или богомолы.

Похоже, его не волнует пока, что он — сын хозяйки, графенок, а я на самой нижней ступеньке социальной лестницы, только поинтересовался однажды:

— Ты спишь в людской, где и Раймон?

— Да, — ответил я, вспомнив Раймона, этого молодого угрюмого парня, крупного и массивного, как молодой медведь. — Правда, сейчас я перебрался там рядом в кладовку. За дверью не так слышно, как храпит Ипполит.

Можно было не объяснять, но лучше предупредить вопрос, не стоит же рассказывать про Христину. Он не обратил внимания, сказал только:

— Раймон хороший. Мы с ним в детстве часто бегали на озеро драть раков. Это он меня научил вытаскивать их из нор… Но потом мама запретила мне ходить на озеро, боялась, что утону, хотя Раймон следил за мной, как курица за цыпленком. Он старше всего на два года, но заботился обо мне, как будто отец или даже дед за внуком…

— Раймон такой, — согласился я. — Его не надо просить о помощи. Сам всегда подбежит и подставит плечо. А как тебе Винченц, Адальберт?

Он подумал, пожал плечами.

— Винченц помешан на оружии, Адальберт — на своих мускулах. Все не могут выяснить, кто из них лучше дерется на кулаках, кто сильнее в борьбе, а кто лучше владеет оружием.

— А ты как думаешь?

Он ответил важно:

— Адальберт сильнее. Но когда бьются на мечах — Винченц обычно выигрывает.

Из замка вышла Хризия, мужчины сразу же прервали разговоры и уставились на нее жадными глазами. Не обращая на них внимания, она скомандовала:

— Лорд Родриго, вас желает видеть ваша мама, леди Элинор!.. Дик, пойдем, я покажу тебе твою комнатку.

Родриго, судя по его капризному виду, не подчинился бы и приказу мамы, однако я послушно встал, отвесил Хризии легкий поклон.

— Да, госпожа Хризия. Как скажете, госпожа Хризия. Вы живете тоже в той комнате?

— Дурак, — сказала она беззлобно. — Пойдем.

Малыш недолго плелся за нами, а в холле обогнал и понесся вверх по лестнице, взвизгивая и воинственно помахивая деревянным кинжалом.

Хризия отвела меня на третий этаж в самый конец коридора. С одной стороны дверной проем зачем-то замурован красным кирпичом, с другой — металлическая дверь, при ее виде у меня побежали мурашки по коже: больше похоже на тюремную.

— Это твоя, — объяснила она, — днем будешь работать… где укажут, а на ночь постарайся закрываться на все засовы и никуда не выходи.

Она поясняла медленно и старательно, как слабо соображающему. Я кивал с тупым видом, не нужно женщин разочаровывать, рассматривал ее удивительное лицо с высоко вскинутыми бровями и настолько вздернутым носом, что он потянул с собой и верхнюю губу, из-за чего она стала вдвое толще и тоже приподнялась в верхней части. Примерно такая же губа у Франлии, только еще и губки бантиком, вспомнил я старое выражение, бровки домиком, губки напоминают именно этот ярко-красный праздничный бант или цветок, но больше всего — спелые черешни, теплые от солнца и до предела налитые сладким зовущим соком.

Брови вскинуты тоже потому, что некая сила все черты лица приподняла, из-за чего это выражение задиристости и капризности. Эдакая сочная простенькая дурочка, ведь курносые — все капризули, щечки полненькие, тугие, как спелые яблочки, волосы падают на плечи свободными волнами, не испорченные прической.

— Хорошо, — ответил я замедленно, так надо, я же соображаю туго, — а запираться зачем? Неужто здесь воруют?

— Дурак, — сказала она с отвращением.

— Дурак, — согласился я и посмотрел на нее честными глазами, — зато добрый.

— Но все равно… — произнесла она неуверенно.

— И честный, — добавил я. — А ты зачем меня обижаешь?

Она уставилась на меня удивленными глазами, что стали совсем круглыми, как у проснувшейся птички.

— Обижаю? Да ты не просто дурак, а еще и… Я забочусь о тебе! Тебе разве не объяснили?

— Нет, — пробормотал я тупенько, делая вид, что еще ничего не знаю.

— Это старый замок, — сказала она наставительно. — Не такой старый, как у Валленштейнов или Касселей, но зато здесь очень много творилось магии. Так что и сейчас в замке много всякого… Днем оно спит, а ночью выходит. Лучше не попадаться!

— Это нетрудно, — пообещал я. — Ночью я все равно сплю… А ты где спишь?

Она отрезала гневно:

— Это не твое дело!

— Прости, — сказал я поспешно. — Не знал, что наступаю на больную мозоль.

Она отвернулась и быстро пошла по коридору, виляя длинной юбкой, спина прямая, русые волосы заплетены в толстую косу. Я толкнул дверь, открылась тяжело, массивная. Я вошел в тесную комнатку, стены голые, на каменных блоках кое-где мох, толстый слой пыли на столе, на длинной широкой лавке, на полках.

На полках — огромная коллекция фигурок всевозможных чертей. Из дерева, стекла, металла, янтаря и различных смол. Больше всего, конечно, из дерева. Я сам однажды видел у одного умельца нечто подобное: он собирал в лесу всякого рода хитрые сучки, наплывы на деревьях, срезал, а дома только подправит чуть-чуть, и получается фигурка черта. Причем чем меньше он работал ножом, тем выше мастерство. Здесь важнее не вырезать фигурку черта, а рассмотреть ее уже готовую, ножичком же лишь, как говорится, выпустить ее на свободу.

Я смотрел внимательно, брата Кадфаэля эта чертиная коллекция привела бы в неистовство. Он вопил бы о логове дьявола, бросился бы ломать и крушить, а потом долго брызгал бы святой водой. Фигурки делались мастером, я вижу, как идут волоконца, дерево как бы само создавало такое, художник лишь высвобождал, коснувшись острием в одном-двух местах. Вообще-то, если честно, здоровое дерево не создает таких вот болезненных наростов, оно растет прямое, чистое, стройное…

Фигурки из металла отлиты очень тщательно, но литье предполагает массовый выпуск. Значит, спрос есть. Да, это не суровый Север. Здесь свободомыслие, если не сказать крепче.


Глава 12

Я оглянулся на дверь, первое желание отказаться от такой комнаты: мои эстетические и нравственные каноны… во как завернул!.. не уживаются с поклонением или хотя бы даже заигрыванием с дьяволом. Я знаю, как часто начинается с простой фронды, детской жажды показать, продемонстрировать свою независимость, не замечая, что именно с такой демонстрации и начинается падение.

— Потерпим, — сказал я тихо, — сам же вещал, да так возвышенно, сэру Скотту насчет святого в бардаке…

Пришлось спуститься в людскую, где я удивил и повеселил всех, особенно женщин, когда запросил ведро с водой и тряпку побольше. Ладно, хорошо смеется тот, кто стреляет последним. Я глупо улыбался, кивал, но тряпку выбрал побольше, еще больше, и со всем хозяйством отправился наверх, где убрал пыль, а затем и вымыл стол, лавку, пол, а в конце концов и фигурки. Я просто убирал пыль, чтобы не глотать эту гадость, а не воздавал почести изображениям нечисти. Точно так же не топтал на Перевале облик Пречистой Девы, а просто шел по камню, где цветные пятна и линии…

По всем четырем стенам двумя непрерывными линиями цветными изразцами тянется простенький орнамент у пола и на высоте моей поднятой руки. После мокрой тряпки изразцы заиграли, заблистали всеми красками. Под верхней полосой на бледно-серых квадратах выложены картинки, грубо и не очень изящно, но я рассматривал так, словно здесь ключи к Царству Небесному.

Вот изображение чаши, просто чаши, ничего больше, а это неспроста, если учесть, что дальше изображены суровые рыцари в доспехах, лица злые, мечи обнажены, каждый на портрете показывает, что он опасен, лучше не подходи, а здесь чаша… Видимо, чаша Святого Грааля, а если так, то здесь влияние церкви было сильно, очень сильно. А теперь силы Тьмы и сатанизма медленно отвоевывают земли. Пока что их удерживает только Перевал. Армию не провести. Тьма старается создать по ту сторону Перевала пятую колонну и захватывать власть с ее помощью.

Я лег на лавку, забросил ладони за голову. К таинственной кладовке, где среди прочих сокровищ хранится Кристалл Огня — уже мой! — пока не приблизился и даже не знаю, где она, но по крайней мере леди Элинор оставила на время планы по захвату крепости, что уже хорошо. Сейчас наверняка перебирает в подземельях, как скупой Кощей над златом, выбирает то, чем заинтересовать чародея. Явно пытается найти ту грань, чтобы и обратить на себя внимание, и не показывать чужаку, что обладает чем-то действительно ценным настолько, чтобы он восхотел отнять у нее, слабой и беспомощной женщины. Надо бы как-то последить, куда она уходит надолго, чтобы туда же ночью…

В коридоре протопали ноги, кто-то ударил в дверь кулаком и крикнул:

— Дик!.. К хозяйке! Быстро!

— Фигаро здесь, — пробормотал я, — Фигаро там…

В самом деле, с третьего этажа на четвертый подниматься ближе и быстрее, кто бы подумал. Я взбежал, удивляясь, морща лоб над такой загадкой, вбежал в покои хозяйки, и тут челюсть сама отвисла, а дыхание вылетело, словно получил удар под ложечку: леди Элинор изволит в ночной сорочке лежать в постели, точнее, сидеть, положив под спинку огромную зеленую подушку, а в руках у нее не столько толстая, сколько огромная книга, переплет в половину столешницы. Одеяло укрывает до пояса, кровать великанская, есть место для стада жеребцов, во всяком случае справа смирно лежат в готовности еще две подушки, на каждой поместилась бы пара голов. Однако вместо жеребцов в постели разлеглись три кошки: толстые, наглые и настолько откормленные, что я сразу вспомнил, что кошки, которые едят «Вискас», — лучший корм для собак.

Уж не египетские ли ночи меня ждут, мелькнула трусливо-обрадованная мысль. Вообще-то я тверд, как скала, но ежели меня потащат в постель силой, в смысле — укажут розовым пальчиком на место рядом, я ж не посмею отказаться, ого-го, не посмею, еще как не посмею…

Она вскинула ресницы, на миг блеснули изумрудно-зеленые глаза, в этот раз — зеленые, произнесла благосклонно:

— Что я хотела спросить… забыла, вот уж не думала, что забуду с этой книгой… ты не помнишь?.. да куда тебе…

Я сделал скорбную мину и помалкивал, а взглядом старался не выдавать себя, что заметил ее округлые плечи, безукоризненную линию шеи, красиво вылепленные ключицы и впадины между ними. Да и грудь, слегка прикрытая ночной рубашкой, на самом деле видна во всем великолепии. Она, кстати, не меняется при любом преображении — идеальной формы, с алыми кружками и одинаковыми спелыми земляничками в середине кружков. Хотя, конечно, могла бы поэкспериментировать насчет размера, формы, цвета. Надо бы как-то подсказать и ухитриться не получить по морде.

Правда, если получится, то можно и получить. Вон поручик полагал, что дело того стоит.

— Так что же я хотела… — размышляла она вслух, — вылетело из головы… Как ты думаешь, для чего я тебя позвала?

Я поклонился, сказал почти благочестивым голосом:

— Будучи радетельной госпожой, вы каждый миг бытия пользуете, дабы изалкать из источника мудрости. А мудрые, как известно, пьют из всех стаканов… в смысле из чаш и кубков, будь они украшены драгоценностями или просто вылеплены из глины.

Легкая улыбка скользнула по ее пухлым чувственным губам.

— Ты либо дурак, что скорее всего… либо очень даже не дурак. Но откуда взяться не дураку? Значит, дурак, только другого пошиба. Интересного, неведомого.

Я помалкивал, всматривался с осторожностью, в комнате вроде бы магия не гуляет во всю ивановскую, но вообще-то кто знает, здесь ею должен быть пропитан каждый уголок, каждый дюйм, каждая вещь, так что лучше кивать да кланяться, кивать да кланяться. Это королю может показаться зазорным кланяться, особенно если демократ первого поколения, но женщине кланяемся всегда с охотой, всегда понимая свое полнейшее превосходство над этим существом, так почему бы не поклониться, это то же самое, что поклониться рыбке в аквариуме или морской свинке…

Я поклонился и сказал почтительно:

— Вам виднее, ваша милость. Вы такие ученые слова говорите, что мне и подумать больно, сразу голова трещать начинает, словно в пыточные тиски зажали!

Она усмехнулась, одеяло полетело в сторону, я с неподвижным лицом смотрел, как она опустила ноги на пол, легко встала, почти обнаженная в прозрачной сорочке. Я продолжал смотреть прежним бараньим взглядом, а леди Элинор хлопнула в ладоши, тут же появилась Хризия, быстро и умела помогла облачиться в длинное тяжелое платье строгих тонов с множеством золотого шитья.

Леди Элинор оглядела себя в зеркало, кивком отпустила Хризию. Я старался смотреть с восторгом, однако волшебница глянула пристально, словно школьная учительница, голос прозвучал резко, с нескрываемой враждебностью:

— Ну? Что не так?

Я поспешно поклонился.

— Ваша милость, все так, все замечательно!

Она постаралась смягчить голос, объяснила:

— Я зла… но не на тебя. Я злюсь, когда терплю неудачу. Возможно, ты сможешь подсказать, что у меня не так, почему он меня не замечает! Давай, думай!

Я сказал нерешительно:

— Возможно, у них эпоха несколько иная. В этом случае ваш облик выглядит… староватым.

Она вспыхнула.

— Это я старовата?

— Не вы, — вскричал я испуганно, — облик! Облик староват. Имидж. Чародей помнит, что, когда был маленьким, так одевалась его бабушка. В этом случае он вас воспринимает как… нет, не бабушку, но несколько устаревшую… модель. Как одежды, так и поведения.

Она слушала внимательно, с напряжением в лице и всей фигуре, спросила быстро:

— Как? Какие могут быть изменения?

Я сказал осторожно:

— Ну… это я потому сказал, что сам застал, как одевались бабушки, потом как моя мама одевается… совсем иначе!.. А вот те девушки, что пошли водить первые в жизни майские хороводы, они совсем-совсем по-другому…

Она в волнении заходила взад-вперед по комнате, руки заломила, от всей фигуры вспышками пошли волны то безудержного отчаяния, то такой надежды, что мне становилось неловко.

— Так!.. Сделаем так. Хризия и ее девки сядут срочно шить новые платья. Ведь нужно только новые платья? Или еще что? Какие серьги? Кольца, браслеты? Лента на волосы или золотой обруч? Что с волосами: взбивать или заплетать косы?

Я кашлянул, она остановилась, я сказал все так же осторожно:

— Дело в том, что глаза быстро привыкают. Ко всему. Особенно — мужские. У вас очаровательная грудь, леди Элинор, я никогда такой бесподобной не видел, но когда все женщины на свете одинаково обнажают грудь в одинаковых декольте… в смысле вырезах платья, то и такие замечательные сиськи, как у вас, бесподобная леди… только не бейте, могут пройти незамеченными. Это как если в реку набросать много-много щепок и мелких веток, пусть плывут, а с ними запустить огромное бревно, то проплывет незамеченным! Знаю, мы не раз так воровали у соседей, а они у нас в отместку воровали коз… Потом, правда, друг другу возвращали, это у нас такие шуточки.

На ее чистом лбу попытались собраться морщинки, но эластичная кожа не позволила, однако я видел, с каким усилием волшебница старается понять новую концепцию смены эрогенных зон.

— Необычно, — призналась она, — но, похоже, ты прав. Никогда о таком не думала. Но как же… Все потому и ходят в одинаковых платьях, что иначе… неприлично!

— Эх, леди Элинор, — ответил я со вздохом, — но мода ведь меняется… не сама. Находится смелая женщина, что решается одеться иначе, выходит на улицу или в свет, показывается на королевском приеме… и на другой день уже все наперебой начинают шить такие же наряды! И все, что носили еще вчера, объявляется устаревшим, ужасным, старомодным, дурновкусным… Все начинают щеголять друг перед другом отрицанием старой моды, чтобы не оказаться среди этих устаревших…

Она слушала с напряжением, но внимательно.

— Продолжай.

— Однако, — сказал я с лицемерным вздохом, но она сразу насторожилась, — для внедрения новой моды нужно одно важное условие. Без него, увы, ничего не получится. А получится только полный крах, позор, осмеяние.

Она насторожилась еще больше, приподнялась.

— Что за условие?

Я развел руками.

— Женщина, решившая одеться иначе, должна быть… красивой. И лицом, и фигурой. Или очень знатной. Например, если королева решится выйти в необычном платье, то на другой день все придворные дамы появятся в таких же. А через неделю так же оденутся все знатные женщины в ближайших замках.

Ее лицо просветлело, я сумел польстить очень умело, молодец.

— Что ты советуешь? — спросила она в лоб.

Я понурил голову.

— Ваша милость рассердится…

— Не рассержусь, говори!

— Как я уже говорил, наши мужские глаза ну совсем привыкли к виду этих полушарий, что выпячиваются из-за корсажа. Куда ни взглянешь, везде глаз натыкается на них. Это уже как… ну не знаю шо!

— Что нужно? — оборвала она.

— Сменить открытые зоны, — объяснил я. — Сиськи спрятать, а показать то, что было закрыто. А потом, когда все привыкнут, можно поменять взад. Но это будет нескоро, мы, как улитки, — неспешные.

Она смотрела исподлобья, спросила неприятным голосом:

— Показать… что?

— Ноги, — ответил я робко и втянул голову в плечи. — У нас бабушки показывали сиськи, а вот мамы, чтобы привлечь внимание, показывали ноги. Это еще как сработало!

Леди Элинор смотрела с колебанием. Я видел по глазам, что перспектива приоткрыть хотя бы щиколотку кажется дикой, отвратительной, мерзкой. Это же верх неприличия, это возмутительно, таких женщин просто непонятно куда отнести, если даже блудницы ходят в платьях до полу. А тут, чтобы знатная дама да вдруг обнажила ногу…

— И обнажать надо, — вздохнул я, — обнажать много. Хотя бы до колена.

Она вскочила, взвизгнула, глаза метнули зеленую молнию. На противоположной стене зазвенело, посыпались цветные осколки.

— До колена?

— Увы, — ответил я смиренно. — При этом надо выглядеть очень строгой и деловой. Никакого флирта, вы заняты делом, а костюм этот — самое обычное и нормальное дело, только старые и тупые таращат глаза. Вот так!

Она на глазах начала наливаться гневом.

— Я должна делать вид, будто не замечаю, что на мне безобразно короткое платье? Это что ж, настолько я пьяна?

— Ваша милость! — вскричал я умоляюще. — Я, что ли, предлагаю или даже настаиваю вам такое сделать? Упаси… гм… упаси! Просто рассказываю по вашему требованию… попробуй не ответь!.. к каким хитрым уловкам в нашем, как вы говорите, завернутом прибегают женщины, чтобы обратить на себя внимание мужчин. Только и всего. Это у нас! А вы — как хотите.

От нее пошли волны гнева, что горячими потоками перегретого воздуха прокатываются по моей коже. Я глупо и преданно таращил глаза: хорошо быть дураком, хорошо!

Она снова прошлась по комнате взад-вперед, я поворачивался за нею, как стрелка магнита, она хмурила лоб, затем резко остановилась, вперила в меня властный взгляд.

— Сегодня пойдешь со мной к озеру.

Я поклонился, стараясь, чтобы поклон был простолюдинный, без налета светскости, шарма или куртуазности, словом, будто цирковой медведь перед бросающими на арену конфеты.

— Как скажете, леди Элинор. Люблю поплавать.

Она брезгливо поморщилась.

— Никто тебя, дурака, не зовет плавать. Просто мне нужно в воды озера… для своих целей, тебе непонятных. А ты подождешь на берегу.

— Это хорошо, — ответил я, — не люблю лягушек. Когда идем, сейчас?

Она сказала сухо:

— Не «идем», а «иду». А ты сзади, понял?.. Ты не идешь, а сопровождаешь.

— Ползу, что ли? — пробормотал я озадаченно и наморщил лоб. — Ладно, разберусь. Могу и поскакать на одной ноге, если недалеко.

Ее лицо передернулось, но сдержалась, только сказала еще суше:

— Пойдем вечером.

— До захода или после захода солнца? — спросил я деловито. — А то мне уже сказали правило, что ложиться нужно с заходом солнца. Вообще-то лучше с женщиной, но здесь принято ложиться то с петухами, то с курами… Странные здесь какие-то! А вы с петухами или курами?

Она раздраженно дернула плечом.

— Их никто не заставляет ложиться так рано. Могли бы прясть хоть всю ночь. Дурачье страшится встретить Ночных Стражей, но это глупо: те охраняют только верхние этажи, на первом никого не встретишь.

Я спросил испуганно:

— Это чудовища какие-то? Призраки? Я их боюсь еще больше, чем лягушек!.. Почти как жаб. Нет, жаб все-таки боюсь больше.

Она оглядела меня с головы до ног, я замер, не переиграл ли, я хоть и со странностями, будучи завернутым, но не перегнуть бы, не съехать с хрупкого баланса, когда она сохраняет ко мне интерес, но не слишком сильный, что свяжет руки.

— Хорошо, — сказала она суховато, — я забыла, что люди слов не понимают. Пойдем, я что-то покажу.

Она быстро пошла к двери, я почтительно трусил сзади, шаги делал помельче: негоже, если подчиненный шагает шире. А она хоть и женщина, но — генерал, который говорит басом, а я так, подхихешник.

В коридоре пусто, чисто, медные чаши в стенах дают ровный свет, так непохожий на пугливое трепетание свечей. Леди Элинор произнесла строго и надменно:

— Стой здесь, червь. Не двигайся. Ничего не спрашивай.

Ее тело, как мне показалось, начало разогреваться, от него пошел пар, а затем дым. Сквозь синие клубы видел, как вся фигура налилась красным, оранжевым, блеснула белым огнем. От рук, плеч и спины полыхнуло бело-лиловое пламя, странно сжатое в тугую форму огромной шаровой молнии, по взмаху руки волшебницы метнулось впереди и ушло по касательной в обе стены коридора.

Последний лиловый клинок исчез в толще камня уже в самом конце коридора, но не знаю, сумеет ли кто пробежать по такой дорожке смерти хотя бы два шага и не превратиться в пепел.

Волшебница оглянулась, у меня достаточно потрясенное лицо, она перевела дыхание, лицо бледное, на лбу капли пота, даже голос стал хриплым от напряжения:

— Все видел?

— Да, — прошептал я, — это же… это невиданно!

— Коридор защищен, — сказала она раздельно. — Я знаю, что не станешь подниматься сюда без надобности, но на всякий случай знай. И бойся.

— Ваша милость, — возопил я, — да зачем бы я пошел в те места, куда не велено?

Она сказала брюзгливо:

— Однажды здесь превратился в пепел мой верный слуга Чубатый. От Родриго убежал щенок, и Чубатый бросился его разыскивать… Почему-то дурак решил, что щенок мог побежать сюда. От великого ума бросился и… Утром мы нашли горстку золы.

Я сказал наивно:

— А он в самом деле погиб? А то у нас был один, тоже сделал вид, что погиб, даже какого-то бродягу заставил надеть свою одежду, а потом изрубил на куски, но у господ есть такая магия, что все… гм… записывает! Они утром просмотрели все, что и как было, отыскали преступника и казнили лютой смертью.

Она задумалась, сказала с сожалением:

— Такого заклятия не знаю. И никто не знает. Видимо, у вас больше сохранилось магии древних. А хорошо бы в самом деле утром просматривать, кто куда ходил…

Хорошо, подумал я мстительно, что такой магии у тебя нет. Не надо выискивать сенсоры и бить объективы телекамер. Или залеплять грязью. Учтем.

— Иди, — сказала она. — Можешь перекусить, вдруг да задержимся, потом скажи Винченцу, пусть седлает коней.


Глава 13

Я молча недоумевал, зачем кони, если к озеру, но слуги вопросов не задают без острой надобности, себе дороже, тупо смотрел, как Адальберт и Винченц бросились подсаживать хозяйку. Она взлетела в седло легко, коснувшись кончиками пальцев чьей-то головы, но засияли оба, морды счастливые, в глазах энтузиазм и ликование.

Дорожка легко сбежала с холма, пошла почти по прямой мимо домиков и оградок, где хрюкает, блеет, мычит и гогочет хозяйство. Показался мостик, я ожидал, что леди Элинор остановит коня, однако ее лошадка бодро простучала копытцами по дощатому настилу, мой Кленовый Лист послушно шел в арьергарде. Мостик тянется такой спокойный и мирный, не подумал бы, что на нем тяжелое защитное заклятие, словно мощная мина, прикрепленная снизу к настилу.

Приблизился зеленый берег, лошадка хозяйки сбежала на берег. Между озером и лесом широкий зеленый луг. Леди Элинор сразу направила коня к высоким деревьям. Там в тени я рассмотрел на коряге невзрачного человека в сером неприметном плаще, он заприметил нас, поднялся и поклонился издали.

Леди Элинор остановила коня.

— Жди меня здесь, — велела она резко. — Ближе подходить не смей!

— Слушаюсь, — ответил я смиренно.

Она пустила лошадку вперед, человек сделал шаг навстречу, выходя из тени. Солнечный свет пал на лицо, сердце мое подпрыгнуло: Джулиан Дейз! Ни фига себе повороты. Мое сердце сжалось, если у Дейза такое же зрение, как у меня… впрочем, не думаю, что здесь все обвешаны с головы до ног такими же прибамбасами. Он суетливо поклонился леди Элинор, по мне даже не скользнул взглядом, да и кто смотрит на челядь, всяк шпион торопится отбомбиться и поскорее обратно.

Я сделал вид, что даже не смотрю в их сторону, но слух напряг до предела. Послышался стук копыт, фырканье лошади, затем резкий голос леди Элинор:

— Крепость уже в руках Лангедока?

Челядин поклонился снова.

— Нет, ваша милость. Его величество почему-то отбыл очень срочно прямо на рассвете! Говорят, что-то случилось в столице. Переворот или что-то еще…

Она даже отшатнулась в седле, минуту молчала, выпрямившись, как молодое деревцо, спросила неверяще:

— И что же… Отряды Лангедока в крепость не вошли?

— Нет, ваша милость, — сказал кастелян, кланяясь. — Чтобы собрать большое войско, потребуется неделя, если не две. Планировалось, что его величество прикажет открыть ворота для десятка-двух воинов, их пришлют лорд Кассель и Лангедок, а его охрана во главе с лордом Вирландом обеспечит порядок…

Она прервала:

— Проще говоря, не позволит Мартину оказать сопротивление?

— Да, ваша милость. Но его величество отбыл со всеми людьми, а когда двадцать пять рыцарей Касселя и Лангедока приблизились к воротам, те были уже закрыты. На требование отворить сверху велели сложить оружие, как делалось всегда. Когда взбешенный лорд Лангедок ответил бранью, отряд обстреляли, даже бросали камни. Трое ранены.

Я видел только надменно выпрямленную спину, но какими-то фибрами чувствовал, насколько она потрясена новостью. Затем донесся ее свистящий от ненависти голос:

— И что же… все мои усилия коту под хвост? Чего мне стоило сделать так, чтобы король отправился в поездку именно в это время! Я все рассчитала с такой точностью…

Лицо кастеляна стало совсем серым.

— Ваша милость, — прошептал он потрясенно, — так вы и ливень такой… сотворили?

Она помолчала мгновение, потом вздохнула:

— Знаешь, была бы я помоложе, я бы сказала, что да. Но я теперь сильна достаточно, чтобы не врать… Я не вызывала ливень, я просто проследила движение туч, солнца и очень точно могу сказать, когда наступит засуха и пересохнут ручьи, когда будет нашествие саранчи… Это тоже могущество, Джулиан, если уметь им пользоваться.

Он торопливо поклонился.

— Да-да, моя леди. Но какие будут указания теперь? Когда все изменилось?

Она помедлила с ответом.

— Сразу и не скажешь… Постарайся дознаться, что заставило короля вернуться так срочно в столицу. Я сама это узнаю со временем, но ты можешь узнать раньше. В каком состоянии замок? Гарнизон?.. Что слышно о герцоге Валленштейне?

Красная лошадка заслоняла его, из-за чего голос Джулиана иногда падал до шепота, а то и вовсе прерывался:

— Этот внебрачный сын герцога заставил гарнизон подтянуться. Мартин счастлив, гоняет всех, заставляет упражняться… Герцог… простите, ваша милость, но король как раз в замке во время пира получил сообщение, что… простите, моя леди… но было сказано, что герцог погиб.

Она вскрикнула резко:

— Как… погиб? Ведь тот же незаконнорожденный принес сообщение, что герцог захватил власть!

Он развел руками.

— Ваша милость, известно только, что за день до выступления герцога Валленштейна власть захватил герцог Ланкастерский, свергнув короля Барбароссу и, по слухам, убив его самого во время охоты. Затем герцог Валленштейн устроил резню, уничтожив всю верхушку, в том числе и герцога Ланкастерского с его сторонниками. Власть уже была в его руках, но в самый последний момент откуда-то появился король Барбаросса… с толпой сброда вместо рыцарей!.. Увы, весь отряд герцога Готфрида был зверски уничтожен. Наблюдатель видел, как волочили труп герцога…

Мне почудилось, что со стороны леди Элинор донесся глухой стон. Лошадь беспокойно переступила с ноги на ногу. Джулиан застыл со склоненной головой. Затем леди Элинор шевельнулась, ее руки разобрали повод, лошадка бодро взмахнула хвостом и начала поворачиваться. Джулиан крикнул вслед:

— Какие указания мне?

Она оглянулась, голос ее прозвучал безжизненно:

— Наблюдай. Докладывай обо всем, что происходит.

Я поспешно опустил голову и сделал вид, что выискиваю рыбок в прозрачной воде. Застучали копыта, над моей головой громко фыркнуло. Я вскочил, поклонился.

— Ох, леди Элинор, в этой чистой воде должны жить красивые рыбки!.. И такие жирные… Правда, я ни одной не заметил. Повылавливали, что ли?

Она ответила холодно:

— Всякий, кто войдет в воду, будет сожран. Возвращаемся.

Я ахнул:

— Леди, вы же собирались ехать в лес… чародействовать!

Она покачала головой.

— Отменим. Что-то у меня голова разболелась. Молчи, не раздражай меня.

Мы вернулись в молчании, я старался понять, что на нее подействовало больше: то ли крушение амбициозных планов по захвату крепости, то ли известие о гибели герцога. Его она все еще помнит, еще как помнит, видно по бледному изменившемуся лицу.

Во дворе Ипполит и Раймон внимают Уэстефорду, старик довольно бодро размахивает руками, я издали услышал его скрипучий голос, словно рассохшееся дерево раскачивается под ударами ветра. Раймон бросился принять коней, Уэстефорд повернулся, снял шляпу и поклонился почти как лицо благородного сословия.

— Моя прекрасная леди, вы уже пристроили этого дикаря?.. Если нет, давайте его мне.

Она вскинула брови:

— Его? В помощники?

Он усмехнулся, сказал дрябло:

— Еще скажите, ваша милость, в ученики… В слуги. Мне тяжко самому даже дров подкинуть в камин, а эти дурни столько на себя оберегов навешивают, прежде через переступить порог, что поубивал бы…

Она поморщилась, но кивнула.

— Хорошо, бери. По крайней мере, когда понадобится, быстрее прибежит от тебя, чем со двора.

Лицо ее оставалось отрешенным и бесконечно усталым. Слуги уловили наконец ее настроение, притихли, разошлись по делам. Уэстефорд кивнул мне, я послушно отправился за ним, молча прошли через холл, на второй этаж, а там коридорами, переходами, ну кто так строит, кто так строит, перебрались в некую часть замка, расположенную как будто в другой стране, другой эпохе и с другим народом.

Уэстефорд подошел к стене, повел рукой в воздухе, словно протирал тряпкой стекло, проступила дверь, налилась красками: массивная, вся в барельефных драконах, единорогах, львах и тиграх на задних лапах. Прямо из металла двери выдвинулся блестящий, словно мокрый, стержень, изогнулся вниз, будто не вынес собственной тяжести, там кончиком вплавился в поверхность двери, быстро и угодливо покрылся затейливой насечкой, наподобие эфеса меча, чтоб ладонь не скользила.

Я ждал, что колдун возьмется за ручку и потянет на себя, однако он лишь буркнул нечто под нос, дверь распахнулась, будто получила здоровенного пинка. Уэстефорд шагнул через порог и пропал, я шагнул следом и остановился с отвисшей челюстью. На миг почудилось, что вступил в исполинскую елочную игрушку. Или в детский калейдоскоп, где цветные стекляшки постоянно складываются в новые удивительные фигуры, причудливые и загадочные, как некие космические кристаллы.

Весь пол, как цветной витраж, сложен из осколков разноцветного стекла, цвета подобраны только яркие и чистые, пронзительно синий, красный, желтый, лиловый. Нет только черного и белого, зато красный представлен десятком самых разных оттенков: от нежно-алого до темно-багрового, насыщенного, как закат на чистом небе.

Такой же яркий потолок, где в изобилии аллегорические фигуры. Оттуда через стекла бьет солнечный свет, заливая помещение радостно ликующим огнем. Под стенами в три, а кое-где и в четыре ряда громоздятся сундуки и скрыни, тоже яркие и раскрашенные, покрытые лаком, словно палехские игрушки. Одна стена целиком занята широкими полками с металлической посудой, горшками, закопченными тиглями, ретортами, и лишь одна полка с толстыми книгами и свертками пергамента.

— Долго там будешь стоять?

Я вздрогнул, Уэстефорд уже в широком красном, расписанном звездами и кометами балахоне. Даже красный колпак теперь разрисован звездами, полумесяцами и хвостатыми метеорами, колдун сам выглядит как часть интерьера, такой же праздничный и яркий, даже не как елочная игрушка, а как наряженная елка.

— С ума сойти, — выговорил я с трудом. — Это же какая кунсткамера…

Он пробурчал очень довольно:

— Я эту комнату сам обустраивал. Теперь любое заклятие дается втрое легче!.. А стены впитывают магию.

Я спросил настороженно:

— Откуда?

— Отовсюду, — буркнул он. — Такова природа магии.

— Для защиты?

Он отмахнулся.

— Я слаб для защиты. Это дело леди Элинор. Она может закрыть весь замок так, что ни птица сверху, ни крот снизу, ни стрела или камень из катапульты… понял? Ничто не проникнет через воздвигнутую ею стену. Ты стань вон в том углу, я расскажу тебе, что тебе нужно делать. И вообще какие у тебя будут обязанности.

Пока объяснял, как разводить огонь в очаге, как толочь ингредиенты для составов, я слушал с великим почтением на лице и оглядывал украдкой магическую лабораторию. Уэстефорд в отличие от Жофра и даже Вегеция явный сторонник традиционной магии без всяких штучек. Да и возраст, понятно, не позволяет учиться новым трюкам. Не пытаясь создавать ничего нового, он обложился старинными фолиантами и, как трудолюбивый крот, старательно выискивает все, чем можно обрадовать хозяйку.

Вообще-то можно сделать так, чтобы камин горел постоянно, однако присутствие магии может повлиять на состав изготавливаемых снадобий, потому и приходится все делать вручную.

Наконец он выпрямился, взгляд стал строг, лицо сосредоточенное. Руку вытянул ладонью вперед в таком жесте, словно сейчас запоет, однако с ладони сорвался крохотный огненный дракон, размером с воробья, но с длинными пылающими крыльями. Он облетел помещение вдоль стен, касаясь светильников, там вспыхивали огоньки. Дракончик вернулся к хозяину на ладонь, я видел, как он стянул крылышки на спину, маленькое тельце погрузилось в ладонь без остатка.

— Здорово, — произнес я, потому что колдун смотрел на меня в ожидании восторгов, — здорово! Я не думал, что можно вот так… красиво.

Он сказал гордо:

— Добрая понятная магия. Не признаю эти древние светильники, что горят и горят.

— Там обычное масло?

— Древесное, — буркнул он. — Не рыбье же, как у крестьян на побережье. Теперь вот бери тот пестик, я уже засыпал в ступу все, что нужно, растолки так, чтобы не просто крошки, а в порошок. Понял?

— Уразумел, — ответил я важно. — Это я понимаю. Бери больше — кидай дальше. А пока летит — отдыхай вволю!.. Я только такие работы и понимаю. Мы простые, бесхитростные.

— Приступай, — велел он коротко.


Я трудился до ужина, Уэстефорд остался доволен, порошка я натер на полгода вперед, он тут же дал растирать минералы, а на завтра пообещал даже научить смешивать. Не изобрести бы порох, мелькнуло опасливое, а потом вспомнил, что случайно порох не изобретают. Для изобретения пороха нужно другое мировоззрение, это уже прерогатива монахов. Но только христианских, это обязательное условие. Монахи и мудрецы остальных религий если изобретают, то все как в Китае: порох тысячи лет использовали, чтобы начинять им фейерверки и хлопушки, бумагу изобрели фиг знает для чего — те же тысячи лет делали из нее фонарики и воздушных змеев, эллины создали паровую турбину, но похихикали над забавной игрушкой и забыли о ней, а вот когда монах Шварц создал порох, то это уже настоящее изобретение: сразу все замки потеряли значение крепостей и стали архитектурными излишествами для набирающих силу якобинцев, а людей перестали скучно и кроваво убивать поштучно, а пришла гуманная стрельба по квадратам.

Уэстефорд понаблюдал, как я усердно растираю в мелкую пыль кусочки коры и сухие листья трав, сказал важно:

— Трудись, трудись!.. Мудрецы древние и нынешние думают, что при воссоединении разных элементов могут возникать самые волшебные вещества.

— Коли все думают одинаково, — пробормотал я, — значит, никто особенно и не думает.

Он взглянул на меня остро.

— Было бы чем подумать, а уж над чем — всегда найдется.

— Все не так плохо, — заверил я, — как вы думаете, все намного хуже. Я ведь человек простой, мне думать не надобно. Мы, простые, просто знаем, что беден не тот, у кого мало, а кому надо много. И что лучше жить тяжело, чем плохо.

Он задумался, покрутил головой.

— Что-то в этой дурости есть, но что — не пойму. В самом деле, дурак — это просто думающий иначе. По другим законам. Ладно, трудись, не останавливайся.

Да знаю, ответил я молча, только упорный, каждодневный труд может сделать из обезьяны слесаря шестого разряда. Вообще-то труд сделал человека, теперь труд может уйти.

Уэстефорд, как большинство стариков, не умел быстро переходить от темы к теме, он и сейчас, взявшись переливать из колб в реторты, заговорил наставительно:

— Если покажешь себя с лучшей стороны, то я в самом деле возьму тебя в ученики. Но для этого надо постараться.

— Нетрудно показать себя с лучшей стороны, — ответил я рассудительно, — трудно понять — какая же лучшая.

Он коротко усмехнулся:

— Да, в наше время, когда четкие ориентиры теряются, твое дурацкое умозаключение не такое уж и дурацкое.

Снизу донесся медный гул большого котла, Марманда сообщает, что ужин готов. Кто опоздает, тот, конечно, тоже получит свою миску, но в ней может оказаться мяса намного меньше, чем у тех, кто явится вовремя.

Уэстефорд оглянулся, лицо недовольное, сказал ворчливо:

— Беги-беги, а то всю гущу выловят!.. Эх, овладеть бы заклятиями, чтобы создавать еду прямо здесь…

— А это очень трудно? — спросил я почтительно. — Вы ведь такой могучий колдун…

Он поморщился.

— Заклятия эти мне известны. Более того, они — нетрудны. Вон видишь, книга в фиолетовой латуни? Да, бывает и такая латунь… Там это заклятие занимает всего полстраницы. Выучить его вообще-то нетрудно… Но чтобы я учил простое заклятие, как добывать хлеб и мясо, когда за то же время можно познать, как стать властелином всех знаний мира?

Я попятился, отворил дверь и бегом пустился вниз по лестнице. Получить все знания мира разом — это такая же халява, как и джинн из кувшина, золотая рыбка или щука из проруби. Пусть даже знания не сразу, а с некоторым трудом, но все равно халява. За копейку слона не купишь. Старый колдун попался на приманку, как ребенок.

Сытые, распустившие пояса, мы вышли из людской наружу. Облака из оранжевых превратились в лиловые, яркие и зловещие, но сам закат мутный и бледный, едва-едва алый, облака грозно блистают подсвеченными снизу раскаленными до желтизны краями. Впервые я не увидел купола: над алым закатом зеленоватая бездна, что темнеет, уходит в бесконечность.

Хризия вела с прогулки, готовясь укладывать на ночь, господина Родриго, будущего хозяина замка и всех владений. Завидев меня, он вырвал руку из ладони Хризии и подбежал ко мне.

— Привет! А мы бабочек ловили!

— Скоро перестанешь бездельничать, — сообщил я ему дружески. — Вот отдадут тебя в пажи…

— В пажи? — спросил он с недоумением.

Я удивился.

— А как же иначе?.. Сперва паж, потом — оруженосец, рыцарь, баннерный рыцарь, затем пойдешь подниматься по всем ступенькам иерархии, пока не станешь императором и не установишь на всей земле золотой век и справедливые законы. Но без того, чтобы пройти ступеньку пажа, — ну никак. А если бы и можно как-нить фуксом, но это же всю жизнь слышать за спиной, что не то шубу украл, не то маменька у короля для тебя льготы выпросила… А ты как раз в том возрасте, когда из женских рук переходят в мужские, да-да!

Он смотрел настороженно, но и с восторгом в глазах.

— А к кому в пажи?

Я пожал плечами.

— Не знаю, кого твоя мама чтит сильнейшим и благороднейшим рыцарем, свободным от… пороков, что ли? Понимаешь, этот обычай возник из-за того, что родительская нежность не дает сыну даже прищемить пальчик, а ведь в жизни, куда он обязательно когда-то выпорхнет, его будут ждать суровые испытания! Невзирая на лица. Потому лучше отдать сына известному отвагой и благородным поведением рыцарю, чтобы тот готовил к жизни без всякого снисхождения, чем разбаловать самому и в результате — погубить собственного ребенка.

Он подумал, лицо стало очень серьезным.

— Мне вообще-то очень хотелось бы… А чем занимается паж?

— Пажи не скучают, — заверил я. — Паж всегда сопровождает рыцаря на охоту, в путешествиях, в гости, на прогулках, относит важные письма, а также служит за столом….

Он поморщился.

— Как слуга?

— Как человек, — объяснил я, — который должен знать, что слуги делают хорошо, а что плохо, где усердствуют, а где притворяются. Когда-то сам будешь господином, потому должен знать все, что и как делается в замке!.. Еще ты постоянно учишься у взрослых рыцарей держаться с достоинством, отвечать коротко и умно, чистишь его кольчугу и доспехи… правда, это же будешь делать и когда станешь его оруженосцем. Конечно, за конем тоже будешь следить… вернее, за двумя: своим и своего господина. Еще обязательными являются уроки религии, уставы, создавшие нашу цивилизацию. Ты будешь учиться смирять непокорных коней, бегать в тяжелых доспехах, перепрыгивать ограды, бросать дротики и владеть рыцарским копьем. Сперва, конечно, будешь драться с деревянным столбом, потом…

— Потом с рыцарями?

Глаза горят восторгом, но я покачал головой.

— Нет. Вот когда тебя из пажей переведут в оруженосцы, тогда сможешь драться и с рыцарями. Если они того захотят, все-таки они уже рыцари, а ты еще нет. Но и пройти пажескую школу — это очень здорово!

Хризия наконец утащила его почти силой, мы еще долго слышали его протестующие вопли.

С востока уже надвигается торжествующая ночь, там даже огромный диск луны проступает ясно и отчетливо на темно-синем небе. Ипполит, Лавор и Маклей сразу же устроились рядышком на колоде, степенно и неспешно повели беседы о дивном и необычном.

Со стороны озера захлопали крылья, стая лебедей поднялась в воздух, сделала круг над водой, принимая отставших, те взлетали и взлетали, пока в небе не собралась вся стая. Головной лебедь провел перекличку, пересчитал всех и, встав во главе клина, повел всю орду в сторону леса.

Ипполит лениво смотрел вслед, закатное солнце играет на лысине, превращая ее в вершину отполированного ядра.

— Сегодня позже, — заметил он.

Лавор тоже посмотрел на отдаляющийся в красном небе треугольник.

— Да… Думаешь, попадутся?

— Кто знает, — ответил Ипполит так же лениво. — Одни чуют, улетают… А те дурни, что улетают следом, возьмут и скажут: а чего, мол, улетать в лес, когда можно дождаться утра тут же в озере? Природа, брат, чистит себя от дураков.

Раймон проводил взглядом улетающих птиц, повернулся ко мне:

— А, Дик! Ты чего такой невеселый? У нас здесь привольно. И девочки какие… Одна Марманда чего стоит!

— Ах ты, сукин сын! — сказала Марманда гневно. — Да я же тебе в матери гожусь!

Она не поняла, почему мы с Ипполитом засмеялись, даже Раймон не врубился, а старый Маклей сказал философски:

— Да, жизнь одна… а молодость еще однее. Эх… Подумал вот, взгрустнулось и захотелось чего-то сладкого. Наверно — пива.

Лавор похлопал его по щуплому плечу.

— Ну тогда не сиди, дуй в людскую. Там еще полбочонка осталось после вчерашнего. Если Марманда не…

Марманда замахнулась на него кулаком.

— Да я тебе!

С шуточками и смешками пошли в людскую, где Марманда и Франлия быстро собрали на стол. И хотя есть не особенно и хотелось, но какое же общение без еды, пива, снова еды и опять же пива… если не отыщется бурдючка с вином?

Мне отведена комната на третьем этаже, но я замешкался с ужином, а теперь вот опасно выходить в холл, Ипполит и остальные предостерегают искренне и всерьез, я слышу неподдельную тревогу в их голосах. Я слабо вякнул, что хозяйка сказала только насчет верхних этажей, их стерегут и магические ловушки, и призраки, и все-все колдовство, а по нижнему можно без опаски, но Ипполит сделал страшные глаза и спросил:

— А Призрачного Ярла не забоишься?.. Он ничего не сделает, но как посмотрит!.. Вон Корканд, был у нас тут один, только однажды встретился с ним, враз поседел, а потом за месяц сгорел и умер, будто его изнутри кто грыз!

— А Лиловые Крысы? — поддержала Марманда. — Вроде бы сами по себе, никого не трогают, но стоит их увидеть… Бр-р-р-р!

Я подумал, сказал твердо:

— Переночую здесь. Не могу же я хозяйке понадобиться среди ночи!

— Верно, — поддержал Ипполит. — Ночуй с нами.

— А утром пораньше, — решил я, — перебегу в свою каморку. Вроде там и спал без задних ног!

Они привычно улеглись, сразу же кто захрапел, кто начал плямкать во сне, Раймон подтянул колени к груди и так шумно дышал, что длинный мех на шкуре под ним раскачивался то в одну сторону, то в другую.

Я лежал тихо, веки чуть опустил, под сводами темно, только колышутся на продольной балке темные занавеси паутины. Не слишком чистоплотные здесь женщины. Или же никогда вверх не смотрят…

От камина жаркими толчками идет прогретый воздух, оранжевое пламя колышется, кончики исчезают за узорной каменной кладкой. Багровый трепещущий свет освещает половину зала, каминная решетка из толстых чугунных прутьев выглядит раскаленной, широкие мраморные плиты облицовки блестят, словно намазанные жиром.


Глава 14

Что-то толкнуло меня изнутри, я повернулся к камину. Жар ударил в лицо, я прикрылся ладонью и сквозь огонь присмотрелся к горящим березовым поленьям. Одно почти превратилось в красные уголья, пламя победно взревывает, слышен знакомый треск, это огонь расщелкивает древесину. Но какое-то странное чувство, какое-то дежа-вю, хотя умом не могу понять, почему спинной мозг посылает тревожные сигналы. Камин как камин, пламя греет воздух и одновременно освещает половину зала.

Сквозь растопыренные пальцы я всматривался в жаркий огонь, прислушивался к сухим щелчкам. Ну да, при всей случайности щелчков даже мой не совсем доисторический слух все же уловил закономерность, повторяемость. Все правильно, простые поленья уже давно сгорели бы, а эти вот пылают, пылают, пылают, от них сухой надежный жар, и хотя человеку для тепла все равно: от костра или калорифера, но инстинкт предков, сидевших у костра десятки миллионов лет, заставляет отдавать предпочтение живому огню…

Под моим пристальным взглядом огонь собрался в одном месте в огненный смерч, завертелся и тут же распался на прежние языки пламени, а в огоньке проступило смеющееся девичье лицо. Я никак не мог рассмотреть ее глаза, янтарно-желтые, наконец она пошевелила губами, я отчетливо услышал тоненький голосок:

— Почему не спишь, человек?

— Да уже сплю, — пробормотал я, — если ты вот так снишься…

Донесся тихий смех, затем щебечущий голосок:

— Ты еще не спишь, я чувствую.

— Да? — проговорил я тише, если не сплю, то не разбудить бы кого. — А ты кто?

— Меня зовут Охрик, — прозвенел тихий голосок. — А тебя?

— Тс-с-с, — ответил я таинственно, — это великая тайна есмь!.. А почему Охрик? По цвету ты вроде бы Пурпурик или Багряник, да и гендер у тебя вроде бы… ты самец или самочка?

Она не поняла, переспросила:

— Самец или самочка?

Лицо отдалилось, но теперь стала видна вся фигурка. Женская, словно из плотного жидкого огня, переливающаяся, постоянно меняющаяся и в то же время сохраняющая форму со всеми ярко выраженными отличительными признаками.

— Вопрос снимаю, — сказал я поспешно. — В данном случае он может прозвучать оскорбительно. Охрик, ты там и живешь?

— Да, — ответила она. — Мне здесь нравится.

— А если огонь все же погаснет?

Она переспросила в недоумении:

— Как это погаснет? Он никогда не может погаснуть!.. Он может только скрыться, уйти вовнутрь.

— Понятно, — сказал я, — внутриядерные процессы. А ты хорошенькая, знаешь?.. Красивая.

— Мои родители очень старались, — ответила она чистым голоском. — Много раз переделывали, изменяли.

Я кивал, все понятно, спросил:

— Охрик, а что ты можешь еще?

Она ответила без промедления:

— Танцевать — во мне триста тысяч двести семьдесят восемь танцев, петь — знаю восемьсот тысяч триста двадцать четыре песни.

— И все? — спросил я с сожалением. — Да, конечно, не требуем же от коня, чтобы бегал за палкой… А как ты появляешься? Ведь не по своей охоте?

Она пропищала:

— Меня можно позвать по имени, так зовут дети, они еще не умеют вызывать мысленно. Вот ты как будто бы позвал, хотя и очень плохо. Я не откликалась, твой зов был… нечист, с помехами, потом я пришла. Ты ведь звал?

— Звал-звал, — сказал я поспешно. — Еще как звал!

— Вот и хорошо, — откликнулась она с облегчением. — А то нам нельзя являться без зова.

— Знаю-знаю, — подтвердил я. — Сотрут, а потом еще и дефрагментируют. Нет, с тобой все в порядке! Иди спи.

— Петь тебе не нужно? — спросила она с надеждой.

— Пока нет, — ответил я. — И танцевать — увы, не до плясок. Но потом как-нибудь пересмотрим весь твой репертуар. Надеюсь, он со стриптизом.

Она исчезла, я прислушался к храпу, вздохам и сопению, осторожно встал. Ни одна голова не поднялась, провожая меня взглядами. Я еще на лавке задействовал все виды зрения, переждал тошноту и головокружение, зато вижу, что все в самом деле спят, у спящих и запах другой, и часть горячей крови, что скапливается в печени и вообще где-то там внутри, пошла на периферию, все выглядят как одинаковые темно-красные болванки из металла.

Прежде чем высунуть нос наружу, я понюхал струи воздуха, что просачиваются под дверь, увидел холл в запаховом зрении, пуст, опасности тоже вроде бы пока никакой, потихонечку отворил дверь и выскользнул из людской.

Странно и призрачно, хотя холл всего лишь безлюден, однако что-то есть в ночи странное, мир становится иным, в нем как будто меняется гравитация, силы сцепления, даже дважды два равняется не четырем, а стеариновой свече. Чувствуя холод и дрожь в теле, я постоял, борясь с малодушным желанием вернуться и лечь спать, словно я демократ какой-нибудь и хочу быть как все, а вот так на виду пусть оказываются всякие экстремисты…

Неужели я — трус? От одной этой мысли становится страшно. Нет, я просто осторожный. Правда, осторожность — это трусость, обращенная в задумчивую форму.

— Тормоза придумал трус, — прошептал я. — Все очень просто: если боюсь я, то это осторожность, а если другие — трусость.

В холле никто не встретился, я потихоньку взобрался на второй этаж, прислушался, еще с большими предосторожностями не взбежал, а почти всполз на третий, но не стал сворачивать вправо, где моя каморка, а пошел на запретную левую, это же наш мужской рефлекс, передо мной раскрылся немалый зал, свет в медных чашах горит приглушенно, черт бы побрал этот интим, и так сердце стучит до того часто, что уже и не стук, а барабанная дробь перед повешением.

Я прокрался вдоль стены, глаза как у вальдшнепа, что видит на все триста шестьдесят, рядом два подсвеченных витража, один в небесно-голубых тонах, другой в кроваво-красных. Там в каждом по крупной человеческой фигуре с нимбами вокруг голов, сперва мне показалось, фигуры святых, к нимбам еще и крылья, но предостерегающий холодок заставил повернуть голову и всмотреться еще раз, уже внимательнее.

Тот, на небесном фоне, одет в просторный ниспадающий к полу хитон, руки скорбно скрещены на груди, за плечами пышные лебединые крылья с крупными маховыми перьями, такое же скорбное лицо, а на соседнем — человек такого же роста и комплекции, однако крылья по форме, как у летучей мыши, лицо торжествующе веселое, а вместо хитона — мускулистое тело атлета с хорошо развитыми пластинами груди и шестью квадратиками на животе. Гениталии, правда, закрыты лезвием широкого меча, на рукоять опирается обеими руками.

На первый взгляд как будто бы хозяин этого замка осторожничал, старался и вашим и нашим, как в православных церквях старушки ставят большие свечки Николаю Угоднику и поменьше черту. Так, на всякий случай. Однако, если сравнить обе картины, то дьявол явно торжествует. В то же время, как догадываюсь, весь цимус в том, что оба витража наверняка делались под эгидой и присмотром церкви. Самый смак под носом церкви насрать целую кучу на их догматы, на церковные книги, на алтарь, да еще и растереть ладонями. Потому что дьявол и должен улыбаться, он же насмешник, а вот ангелы — всегда скорбящие по человеку, всегда с унылыми мордами, ибо, по мнению чиновников от церкви, о человеке нельзя говорить иначе, как с печалью во взоре, тем самым без боя отдав все веселье дьяволу.

И невдомек, что улыбающийся всегда выглядит победителем. Неважно, как на самом деле, но выглядит победителем.

Я наконец отвернулся и пошел к темнеющему выходу напротив. В висках стукает предостерегающее: здесь не только выглядят победителями, но и победили на самом деле. Церквей нет, священники изгнаны или истреблены. И если бы витражи делали сейчас, то ангела если бы и поместили, то разве что под ногами попирающего его дьявола.

Из зала в зал проход под широкой аркой, здесь пилоны и колонны самые что ни есть толстенные, и, когда я вступил туда, дрожь покатилась по телу ледяными волнами. Весь просторный зал выстроен в форме прямоугольника, белым призрачным светом выделены окна, вернее — рамы окон. Сами стекла, если там стекла, — абсолютно черные, за ними пугающий первобытный мрак. Черный зал из мрака со светящимися рамами.

Я стискивал кулаки, отчаянно удерживая дрожь. Даже глухой ночью, когда все кошки серы, все же есть какие-то слабые цвета, но здесь все черно-белое. Черные стены, черный потолок и пол, и четко очерченные окна. Впрочем, на потолке, если присмотреться, едва заметные прямые линии, словно слабосветящиеся нити.

Ноздри раздуваются, я жадно пытался поймать какие-то запахи, даже в коридоре будто плыл в море разнообразнейших запахов, а здесь стерильность, пугающая мертвая чистота.

— Чем бесстрашнее человек, — сказал я себе шепотом, — тем меньшую лужу он делает в момент опасности.

Чуть ли не с закрытыми глазами я преодолел расстояние до следующего помещения, в лицо кольнуло тысячами холодных иголок, словно ветер бросил навстречу мелкую снежную крупу. Я преодолел минутное оцепенение, сделал робкий шажок. Пятиугольный зал, стены из массивных гранитных глыб, серых и с неприятной мертвенной зеленью, наклонные пилоны, по ним с разбегу можно бы забежать до самого потолка. Конечно, если хорошо разбежаться, но это для ниндзюк, а я — нормальный, никогда так не разбегусь. Достоинство не позволит.

А посреди зала на полу точно в центре такая же пятиугольная плита. Тщательно отполированный гранит холодно блестит, посредине нарисован красным круг, а в круге — пятиконечная звезда. Холодом пахнуло сильнее, я зябко передернул плечами. Сердце колотится отчаянно, в этом жутком сером зале красная звезда в красном же круге — как пронзительный крик.

Похоже, здесь тайная комната леди Элинор для колдовства. Или Уэстефорда. Нет, его вряд ли допустят сюда, слишком здесь все торжественно и… здесь чувствуется мощь. А Уэстефорд — не по Сеньке шапка.

Я вздрогнул, обостренные чувства выдали сигнал тревоги. Я вздрогнул, вжался в стену и всмотрелся в проход по ту сторону пятиконечной звезды. Так вот что имела в виду Элинор, когда сказала про магические ловушки по верхним этажам! Я видел отчетливо полосу холодного зеленого огня поперек коридора, и чем больше смотрю на эту светящуюся призрачную плесень, тем сильнее топорщатся волосики на руках. Уже вся кожа вздулась крупными пупырышками, ощущение опасности пахнуло, будто резко открыли дверь в морозную ночь.

Я отступил на шаг, огляделся, страх барабанит в виски, но я, дитя века, взял в руки этого жалкого труса и гаркнул в ухо: думай!.. Это только сенсорная полоса на полу. Не знаю, что случится, если наступлю, но можно сделать шаг пошире. Можно вообще перепрыгнуть с запасом. Ну же, трус!

Ноги подрагивали, я отступил еще, сделал два быстрых шага и прыгнул… мудак, с таким запасом, что едва не вбежал во вторую ловушку. Странно было бы, если бы леди Элинор ограничилась одной. Ведь чужак по случайности может переступить, но по теории вероятности на второй уже попадется. В крайнем случае на третьей.

Третья куда хитрее: середина коридора горит зеленым огнем, полоса широкая, не перепрыгнуть, однако под самой стеной узкая полоска не затронута зеленой гадостью. Я прижался лопатками к шершавым плитам, пошел приставным шагом, сердце стучит, а глаза вылезают из орбит, следя за носками башмаков. И хотя до зелени почти ладонь, но пятками скребусь по стене с силой шелудивой собаки.

Коридор не то чтобы узок, но под противоположной стеной заставлен деревянными ящиками, их множество, не меньше двух десятков. Я лишь скользнул взглядом и уже отворачивался, но в одном зашевелилось, высунулась змеиная голова, я услышал злое шипение, отпрянул. Змея посмотрела на меня желтыми глазами. Опустилась, я поколебался, сделал осторожный шажок, приподнялся на цыпочки.

Не змея, а небольшой дракон, из тех, что летали над садом и жрали яблоки. Смотрит настороженно, готовый снова поднять голову на длинной шее и пошипеть, отгоняя. Глаза блестят, как бусинки, в зрачках бушует грозное пламя, крылья распластаны. Из-под дракона торчит солома, нет, это сено, даже тонкие нити высушенного мха.

Я не понял, что у него за странная такая поза, заболел, что ли, может быть, ранен, покалечен… Рядом еще два ящика, пустые, торчат пучки сухой травы. Я тихонько приблизился еще, заглянул. Сперва не поверил глазам, ну никогда бы не подумал, вот в таких шорах живем, хотя, казалось бы, очевидное, потом смятенно подумал: а почему нет? Человек жрет не только куриные яйца, но и перепелиные в большом почете. В перепелячьих нашли массу целебных свойств, даже от рака вроде бы лечат, издавна человек лопает яйца черепах, да и рыбьи — еще как, только рыбьи яйца называет икрой… так почему пройти мимо драконьих?

Дракон постепенно успокаивался, а я вновь прижался к стене и поводил руками в воздухе: все-все, ухожу. Откладывай для леди Элинор яйца, она в них, возможно, черпает какие-нибудь стволовые клетки или наполнители. Впрочем, ты откладываешь не для нее, просто откладываешь и откладываешь, как курица, что считает только до трех, и потому в гнезде нужно оставлять не меньше трех яиц, а остальные можно забирать у дуры, не научившейся даже арифметике.

Коридор закончился двумя дверями. Я протянул руку к одной, пальцы ощутили холод. Озноб пробежал по руке, в плечо впились острые иглы. Чувство опасности стегнуло по нервам с такой силой, что я отшатнулся, ноги одеревенели, а дыхание пошло судорожными толчками. Из-под плотно подогнанной двери не просачиваются запахи, даже термозрение не может проникнуть через толстую обшивку, однако дар герцога Гельмольда проявил себя с ужасающей мощью: я чувствовал, как нечто огромное приближается с той стороны, втягивает воздух через чудовищные ноздри, тоже ощутило мое присутствие и жадно разводит слюнявые мандибулы.

Страх оледенил тело, а во внутренностях глыба холода. Я с трудом проглотил ком в горле и медленно попятился, с каждым мгновением ожидая, что чудовище одним ударом выбьет дверь, догонит меня и сожрет в один хруст.

На обратном пути магические ловушки, сети и ямы преодолел, как автомат, спустился в холл на все еще вздрагивающих ногах. Дверь наружу приоткрылась без скрипа, я выглянул вполглаза, долго всматривался и вслушивался в тихую звездную ночь. Запахи настолько оглушительные, что пришлось понизить порог, иначе потерял бы сознание или стошнило бы от таких доз.

Глаза наконец привыкли, чувство опасности медленно затихает. Я прокрался вдоль стены, время от времени замирая и выжидая, пока мир впереди нарисуется в запахах, а затем и дополнится тепловыми картинками, осторожно выскальзывал из тени и, постоянно прибегая к исчезничеству, заскользил, как мышь, вдоль каменной кладки, все так же не высовываясь из густой тени.

Луна спряталась в облаках, что есть хорошо, даже замечательно: для кого-то сплошная темень, для меня лишь легкие сумерки.

С той стороны огромного здания усмотрел в полуразрушеных и заброшенных развалинах часовни массивную плиту, что до половины погрузилась в землю. Попробовал приподнять, даже не шелохнулась, порыскал в окрестностях, вернулся с солидным колом. Подложив камень, поддел, навалился всем телом. Плита чмокнула, словно отрываясь от болотистого дна, медленно приподнялась.

Пахнуло сыростью, я поспешно подсунул камень, под плитой земля мягкая, рыхлая. Пришлось лечь на бок. Рискуя потерять руку, выкопал под плитой продолговатую яму, после чего убрал камень и, опустив плиту на место, тщательно затер все следы.

Итак, хотя не удалось пробраться к Кристаллу Огня… даже не удалось узнать, где он спрятан, все же что-то сегодня сделал. А если учесть, что ночь вообще-то еще в начале, то можно попытаться сделать чуточку больше…

Я поколебался, успею — не успею, сказал себе с оптимизмом, что кто не рискует, тот не пьет шампанского!.. Но вспомнил, что не пьет и валидола и что оправданный риск — это когда ты украл миллион долларов, а тебя оправдали, однако же…

— Кто не хочет рисковать, — сказал я себе тихонько, — тот рискует вдвойне.

Пронесся к озеру, но едва приблизился к воде, чувство тревоги стало острым, колющим. Я остановился, вода темная, как густая смола, только странное ощущение, будто оттуда на меня смотрят огромные, как тарелки, глаза.

— Да пошел ты, — пробормотал я дрожащим голосом. — Изыди, гад.

Гад не изыдел, я сам побежал к мостику, стараясь к воде не приближаться уж слишком, кто знает, вдруг тут те рыбы, что лазают по деревьям. Надеюсь, только по деревьям, а на мост не залезут. Кто знает, что за рыбы. А то и дерево повалят, и мост проломят.

Я мчался так, что мост, казалось, раскачивается, как гамак, нужно успеть на тот берег до того, как луна выйдет из-за туч. Как ни старался приглушить стук подошв, дерево отзывается частым эхом, будто по настилу просыпался горох размером с кокосовые орехи.

Выскочив на берег, я опрометью пролетел до ближайших кустов, прыгнул и успел зарыться в них до того, как сверкающий кончик высунулся из-за тучи. По земле побежала серебристая полоса, трава заискрилась, превратилась в осыпанные инеем листочки, заблестели верхушки кустов, но под ними — чернильная темень.

В воздухе замелькали крохотные искорки, я сперва не обращал на них внимания, но искорки укрупнились, стали размером с мелких мотыльков, иные начали подлетать и ко мне. Я с изумлением различил полупрозрачные человеческие фигурки с крылышками, бледные в лунном свете с примесью синевы от ночного неба.

Порхают беззаботно, я не увидел смысла или цели в рваном дергающемся полете. Некоторые из фигурок вроде бы самцы, другие — самочки, хотя с уверенностью хрен разглядишь вторичные признаки, но никто не спаривается. Может, у них не сезон, но тогда это не совсем человечки, у людей в отличие от зверей сезон всегда.

Вообще-то сдвиг в наших мозгах бывает настолько прочным, что ну никакими силами не поставить мозги на место. Если, к примеру, мы почему-то решили, что принц — это маленький мальчик, в крайнем случае — юноша-девственник, срочно подыскивающий себе невесту-девственницу, то нам хоть кол на голове теши, но грузным коротышкой он быть никак не может. Точно так же феи для нас — это юные девушки с крылышками, тонкие и трепетные, и как-то забываем, что брауни, эльфы, тролли, огры, гномы, кобольды, лепреконы, башни и гоблины — это все феи. Хотя если учесть, что Творец — мужчина, то понятно, почему все самки фей — юные красотки, а самцы — уроды, в смысле — тролли, огры, гномы и прочие красавцы. Ну это знакомо: когда инженер Лось и красноармеец Гусев полетели на Марс, они тут же отхватили себе по марсианке-красотке, а вот все самцы там такие уроды, что было не жаль истреблять их вместе с целыми континентами…

Одно существо подлетело и зависло перед моим лицом. Я осторожно придвинул ладонь, дескать, висеть в воздухе утомительно, летун понял и осторожно сел на самый кончик среднего пальца, чтобы сразу же взлететь, если вздумаю поймать. Так же точно ведут себя белки, когда кормишь с руки: жрут за обе щеки, но бдят, этот тоже уселся, но крылышки не сложил, лицо непрерывно меняется, словно по нему пробегает бесцветная радуга. Довольно пропорционально сложена, сиськи маловаты, а в остальном женщина вполне, если ее увеличить, то вслед такой оглядывались бы. Увы, летать только не сможет, задница будет тяжеловата, плотность нашей атмосферы для мелких летунов.

— Привет, — прошептал я. — Ты кто?

Женщина засмеялась, пропищала тоненьким голоском:

— Привет, ты кто?

— Меня зовут Дик, — ответил я торопливо, — а как тебя?

Женщина снова засмеялась, закидывая голову с короткими волосами, если это волосы.

— Меня зовут Дик, — ответила она. — Меня зовут Дик.

— Хорошо выговариваешь, — похвалил я. — А как тебя?

— Меня зовут Дик, — пропищала она и засмеялась еще звонче. — Хорошо… выговариваешь…

— Ты красивая, — произнес я. — Ты красивая.

Она пропищала:

— Я красивая!.. Да, я красивая!.

— Да, — сказал я, — ты очень красивая.

Она вскрикнула тоненьким голоском в полном восторге:

— Я красивая!.. Я очень красивая!.. Как хорошо быть очень красивой!

Крылышки взмахнули быстро, без усилий, прозрачная женщина взлетела, безбоязненно сделала три круга вокруг моей головы, я слышал ее счастливый смех, затем улетела, явно тут же забыв о моем существовании. Понятно, в таких крохотных головках места для мозга мало, разве что ганглии, но вон муравьи и то сумели создать общество… Правда, муравьи — умные.

Оглядевшись, я двинулся дальше, за стеной деревьев свистнул, выждал, свистнул еще раз, но уже без нужды: издали донесся треск кустарника, частый топот, на вырубку выметнулся мой блистающий чернотой Зайчик: огромный, с горящими красными глазами, развевающейся гривой и пушистым хвостом.

— Лапушка, — сказал я с нежностью, — только ты у меня… да Бобик. Я тебя люблю.

Он ткнулся мордой в мое плечо, я погладил замшевые губы, обнял за огромную башку. Он подышал горячим воздухом, я чмокнул в морду, он посопел, красные глаза медленно теряют свирепость, вздохнул. Я погладил по шее, пряди пышной гривы заскользили сквозь пальцы.

— Давай вернемся к нашем песику, — сказал я. — А то ночи осталось мало.


Глава 15

Зайчик несся стрелой, я начал притормаживать, но не успел вовремя, выскочили на берег, там Зайчик уперся всеми четырьмя и пропахал копытами глубокие борозды. Я спрыгнул на землю, Зайчик тяжело вздохнул. Я снял мешок с оружием и доспехами.

— Возвращайся, — сказал я. — К сожалению, не могу пока что даже через мост… кто знает, как он среагирует? Но мы еще потопчем его твоими алмазными копытами!

Я обнял его, поцеловал в губы, Зайчик печально взмахнул ресницами, до чего же у коней и коров глаза кроткие и печальные, повернулся и понесся ровными прыжками в темную чащу. Хрустнули ветки, все стихло.

Доспехи в мешке тихонько звякнули, я устроил их на спине поудобнее, с опаской ступил на мост. Если поднимется тревога, то успею вернуться и снова спрятать оружие и доспехи. А если кто и прибежит проверять, из-за чего мост поднял тревогу, то вовсе не обязательно тут же пойдут пересчитывать народ в людской.

Доски тихонько поскрипывают, вода под мостом не просто черная… у меня вдруг закружилась голова, я ощутил, что иду по тонкому мостику по бесконечному космосу, внизу мириады звезд, до них мириады миль, и по бокам звездное небо, и сверху, и вообще я — пылинка в этой бесконечности…

— Да, — продавил я через стянутое судорогой страха горло, — зато какая пылинка!.. Человек, мать-мать-мать, это птица без перьев, а не какой-нибудь диплодок динозаврий…

Крадучись, пробежал к руинам, скользнул во мрак часовни. Луна серебрит только верх стен, а здесь сплошная темень, хотя и не для моих глаз. Я сбегал за колом, камень благоразумно оставил здесь же в уголке, подбил острый край под плиту, навалился. Кол начал гнуться, очень земля не хочет отпускать плиту, наконец чмокнуло, пахнуло сыростью.

Я торопливо сунул в приготовленную яму мешок с оружием и доспехами, плита опустилась беззвучно. Напрягая зрение, тщательно убрал все следы моей деятельности, кол унес и спрятал среди хлама вне стен часовни, еще раз осмотрелся, без собаки-ищейки не отыскать, да и то надо знать, что искать, осторожно потащился обратно к воротам замка.

Мелькнула мысль, что слишком уж беспечно леди Элинор живет. Конечно, единственный мостик зачарован, а в воде обитает страшный Зверь, что пожирает моментально все, что попадает в озеро после захода солнца. А вдруг и днем пожирает, если на то пошло, все, что крупнее гуся. Однако же если кто-то сумеет преодолеть эти минные поля…

— Как? — спросил я себя. — Парашютисты?

В людской все спят без задних ног, куда столько влазит, ведь не рвут жилы на тяжкой работе, еще как не рвут… Едва я лег и поворочался, устраиваясь, как далеко-далеко в селе прокричал петух. Тут же заорал второй, крик подхватили еще и еще. Ипполит заворочался, всхрапнул, сел и посмотрел дикими глазами.

— Ох… снова утро… И снова работа?

— Если хочется работать, — сказал я сонным голосом, — ляг, поспи, и все пройдет.

— О, Дик, уже проснулся? — спросил он. — Я знаю народную мудрость: лучше пузо от пива, чем горб от работы…

— Кто тяжело работает, — утешил я его, — тот зато тяжело отдыхает. Как спалось?

— Да вот все снилось, что Адальберта наконец-то черти взяли. А тебе?

— Бабы, — ответил я смущенно. — Не знаешь, к чему?

Пока мы ржали, начали просыпаться остальные. Я лежал, пока не поднялись Раймон и Лавор, только потом встал, долго зевал, чесался и тер кулаками глаза, всем видом показывая, что с превеликим удовольствием продлил бы свой крепкий и здоровый сон. Главное — ничем не прерываемый, даже кошмарами.

Франлия хороша своей страстью вызнавать все сплетни. В другой жизни стала бы журналистом, а здесь часами может перемывать кости как другим слугам, так и самой леди Элинор, тут же переходит к рассказам о дивных случаях в замке могущественной хозяйки.

Сегодня во время завтрака от нее узнал, что существует еще народ, именуемый Заоблачным. Якобы всегда живут там, за облаками, никогда не опускаясь к нам, грешным. На них, оказывается, проклятие: сразу умирают, едва коснутся земли. Я прикинул, что это могли быть обитатели орбитальных станций, оранжерей и прочих летающих городов, что как-то уцелели. На землю опуститься не могут, потому что отвыкли от гравитации, а во-вторых, здесь микробы, а там — стерильность.

— А откуда известно, — спросил я тупо, — что они есть?

— Старые люди говорят, — объяснила она важно.

Я представил себе, как там, наверху, пытались выжить с теми скудными регенерационными установками, без них не комплектуют станции, с каким ужасом смотрели на разверзшийся внизу ад… Конечно, часть станций погибла, но кто-то выжил, сумел поддержать угасающую жизнь приборов, а потом горстка людей только выживала, с каждым поколением теряя связь с высокотехнологичным веком, пока он не отодвинулся в область легенд и преданий, а достижения науки стали из-за необъяснимости просто магией.

Возможно, со временем собрали и как-то приспособили обломки тех орбитальных станций, где экипажи не сумели выжить. Возможно даже, что перехватывают кометы и метеориты, что улавливаются гравитационным полем Земли, утилизируют их. Это не много, но если учесть, что проходят века, энергии от Солнца получают больше, чем могут истратить, то за это время могли с толком использовать каждый миллиграмм.

Кстати, все орбитальные станции не рассчитаны на искусственную гравитацию, там все в невесомости, но когда срок работы невелик, то это лишь как забавное приключение и незабываемые ощущения, но если жить в невесомости, то уже третье поколение не сможет ступить на поверхность Земли, будет раздавлено, как кит, выброшенный волнами на берег.

А Франлия все щебетала, довольная, что слушаю с разинутым ртом и выпученными от великого удивления глазами. Да и другие смотрят с удовольствием, малышка умеет рассказывать с жаром.

— Раньше здесь и по ночам можно было ходить, — объяснила она, понизив голос. — Хотя, конечно, старые вещи начал привозить из странствий еще самый первый из лордов.

— Не первый, — поправил Маклей, — это был граф Барнас, с него началось собирательство.

— Все равно, — возразила Франлия, — это было очень давно! А от него, графа Барнаса, и его сын, граф Календус, удачливый воитель, унаследовал эту страсть… Это он прославился дальними путешествиями, откуда привозил массу редкостей. Он сам организовал отряды раскопщиков, умело ими руководил, так что насобирал такие сокровища, что короли удавились бы от зависти!

Она рассказывала с гордостью за причуды своих хозяев, Маклей, как самый эрудированный, снова поправил, что если бы сын и внук Календуса еще при жизни графа не переняли жгучий интерес к древним вещам, то на этом пополнение семейной сокровищницы утихло бы, но когда и эти натащили отовсюду разных диковинок, то уже дальше всем остальным потомкам ничего не оставалось, как продолжать начатое славными предками.

Я ахал, дивился, раскрывал рот пошире, и уже не только Франлия и Маклей, уже и другие, видя такую искреннюю заинтересованность, начали добавлять разные интересные детали. Важно, что ныне покойный муж леди Элинор тоже привез пару ценных вещей и десяток непонятных, их принято считать магическими, так как из древних городов, хотя злые языки поговаривали, что это могли быть черепки от разбитой посуды или щепки от разрушенной мебели.

Леди Элинор почти ничего не добавила, зато она, как никто, приложила усилия к разгадыванию древностей. То ли ум, то ли интуиция, то ли просто удача, но ей удалось, похоже, очень многое. Во всяком случае, теперь замок защищен ее магией настолько, что отпала нужда в многочисленной солдатне. Благодаря ее магии в озере поселился Водяной Зверь, на мосту силой ее чар гибнет всякий, посмевший ступить без ее ведома и разрешения, а ночью вообще по острову бродят жуткие чудовища, однако не трогают местных крестьян, не разрушают дома и не едят домашний скот.

Правда, в самом замке, кроме защитников, появились и другие существа, нежелательные. Всякие призраки, а также Лиловый Туман, Красный Призрак, шептуны и Серые Кости. Но они опасны только ночью, исчезают с первым криком петуха, так что к ним уже привыкли. В остальном же жизнь в замке легкая, привольная и безбедная.

— Так что не теряй голову, Дик, — сказал Маклей подбадривающе. — А вдруг жизнь по ней еще погладит?

Ипполит пригладил лысину и произнес значительно:

— Жизнь хороша, только когда не ждешь от нее ничего хорошего.

Молодцы, подумал я. Всякий раз, когда человек жалуется на свою жизнь, он негласно произносит: «Да, вот такой вот я дурак», а эти оба не жалуются, не бурчат. Приспособились. Расслабились и получают удовольствие.

Чем чаще женщина срывает на других свое дурное настроение, тем больше энергии она получает — знакомо, проходили. Только не ожидал, что все увижу не опосредованно, а вот так, воочию. Так сказать, энергетический вампир не на словах, а в реале. Вчера у леди Элинор был дурной день, потому сегодня с утра все так угнетены и запуганы, а сама леди Элинор похожа на собравшуюся на войну фурию.

Если понаблюдать за ее лицом, а я наблюдал, оно с утра и весь день не было расслабленным, улыбающимся. Глаза слегка прищурены, из-за чего взгляд постоянно настороженный, пристальный, его еще называют пронизывающим, губы плотно сжаты, а если и улыбается, то усмешка ядовитая, жалящая, злобная.

Не знаю, как она себя чувствовала за спиной мужа, но сейчас такое ощущение, что постоянно держит оборону, постоянно выискивает злоумышленников, чтобы упредить их удар, вырвать им клыки, сбить рога, перессорить между собой, пока не объединились и не сделали хотя бы крохотный шажок, чтобы где-то в чем-то повредить ее интересам.

Насколько могу судить, выдвинутый вперед подбородок и прищуренные глаза — это постоянный вызов окружающему миру. Здесь, в замке, ей опасаться нечего, но такой образ сформировался, полагаю, в общении с хищными соседями. Возможно, муж у нее был не такой уж надежной скалой, чтобы она за ней пряталась. Не могу представить себе, чтобы такая женщина пряталась от невзгод за чьей-то спиной. Ну не может женщина из кроткой овечки так круто превратиться в львицу.

Вчерашнее сообщение о гибели герцога выбило ее из колеи, облик красивой и рассеянной женщины, совершенно не вникающей в хозяйство, слетел, я увидел настоящую Элинор — сильную, собранную, жесткую, готовую принимать удары, выдерживать их и даже бить в ответ.

Я снова задействовал все чувства, на этот раз не удержал рвотные позывы, на что сочувствующий Ипполит поинтересовался, не забеременел ли, а то похоже. Я послал его в дальние страны Севера и пожелал перезимовать с медведем в берлоге, на что Ипполит долго ржал и отправился рассказывать друзьям новую шутку.

Голова продолжала кружиться, я держался за стенку, кое-как собрался, принялся вынюхивать и высматривать: иногда хватает нескольких разрозненных молекул запаха, чтобы я увидел образ, а чуть больше запаха — вижу всю картинку, хоть и причудливую, сильно смазанную и такую необычную, что ничего не имеет общего с той, что вижу глазами. Потому и тошнит, что мозг пытается сориентироваться, понять и декодировать непривычные для него символы.

Впрочем, не такие уж и непривычные: нюх у нас есть, запахи различаем, просто не готовы, что будем различать, как собаки, что чувствуют запахи в пятьдесят тысяч раз сильнее.

Внезапно волосы мои встали дыбом: леди Элинор вышла в холл из левой двери, медленно и величественно, похожая на сказочную титаниду Медузу: голая, с абсолютно безукоризненной фигурой, на голове масса мелких змей, что извиваются, переползают с одной на другую, поднимают головы и озирают все вокруг. Безукоризненное тело расцвечено победным пурпуром внизу живота, алыми точками горят кончики груди, багровые струи идут из-под рук, опускаются к полу и медленно рассеиваются, теряя насыщенный цвет.

Я поспешно приглушил термозрение и постарался побыстрее усилить запаховое, леди Элинор так же чудовищно и угрожающе хороша, только теперь она из сотен протянувшихся по лестнице вверх и уходящих в левый коридор фигур. Цветовые пятна сменили красные тона на фиолетовые, ведь для запахового не так важно, какая температура в подмышечных впадинах, а важнее, какой оттуда запах.

Ноздри мои сами дергались, вбирая запах, анализируя сами по себе, и я уже видел ее биологический возраст, ощутил ее усталость, голод, еще больше — жажду, словно она не пила со вчерашнего дня и сейчас организм обезвожен.

Движимый сочувствием, я сказал почти непроизвольно:

— Ваша милость, я принесу напиться. Отвару из слив или яблочного сока?

Она отмахнулась:

— Исчезни… Постой-постой, ты откуда знаешь, что хочу пить?

Я развел руками.

— Так это же видно, ваша милость. У вас даже губы пересохли! То надутые, как спелая черешня, а сейчас бледные, как у рыбы.

Она кисло улыбнулась.

— Ну и сравнения у тебя. Ладно, принеси. Я буду в спальне.

— Я мигом, — заверил я. Спросил опасливо: — А меня никто по дороге не сожрет?

— Не сожрет, — ответила она отстраненно, — не сожрет.

Я попятился, ей это нравится, развернулся и быстро метнулся на кухню, на ходу возвращаясь к обычному восприятию мира. Марманда и Франлия неспешно варят похлебку для челяди, запах такой, что и без всяких усилителей сбивает с ног, но я вбежал с криком:

— Быстро-быстро что-нить для хозяйки!.. Попить. Какие соки у нас есть?

Они переглянулись. Франлия призадумалась, наморщила лоб.

— Соки?.. Вон яблоки, выбирай любые. Хозяйка любит с красными боками, хотя соку бывает больше в зеленых.

— Да нет, — сказал я, — неужели соки давить не научились?

Они переглянулись снова.

— Давить? А зачем? Съешь яблоко, в нем все соки.

— Эх, — сказал я, — ладно, давай яблоки.

Франлия молча подала корзинку, я отобрал самые спелые, выбежал, промчался вверх по лестнице. Коридор пуст, до покоев леди Элинор еще два десятка шагов, я замедлял шаг, во мне крепнет уверенность, что я, вживаясь в этот мир и действуя так, как вот я иду по жизни, медленно, но верно получаю от нее больше, чем имел, когда только очнулся в стоге сена или прибыл в Зорр.

«Господи, — сказал я мысленно, — подай знак, дай мне сотворить яблочный сок, его я раньше творить уж точно не умел. Яблочный сок — постное, даже монахам можно. А это ведь страдающая женщина… Вон даже пожрать забыла. Милосердие — наша черта. Мы ж с тобой христиане!»

Прижался к стене, сосредоточился, представил вкус яблочного сока, буквально ощутил обжигающе холодные капли на языке, прошептал просьбу о такой малости, для себя бы не просил, я ж гордый, хотя это и нехорошо… почему-то, еще не понял, но потом разберусь, это же не заклинание, которого не знаю, а молитва…

На ладонь опустилось нечто холодное и тяжелое. Глиняная бутыль, каких полно у Марманды, внутри плещется жидкость, я воровато отпил, быстро добежал до двери, постучал, тут же открыл. Леди Элинор сидит в своем чудовищно неудобном кресле, откинулась на спинку, руки на подлокотниках, глаза закрыты. Я приблизился, подал ей чашу, налил, она с подозрением взглянула на прозрачную жидкость, сделала осторожный глоток. Брови взлетели, сделала второй глоток, взглянула поверх чаши на меня.

— Что это?

— Яблоки, — ответил я. — Если яблоки подавить, из них выбежит вот такой сок. Это удобнее, чем есть сами яблоки.

— Действительно, — буркнула она утомленно, — так лучше… в самом деле замечательно… Даже не думала, что сок выдавливается таким холодным.

Я молча ругнулся про себя, здесь холодильников не знают, сказал поспешно:

— Вам просто пить очень хочется. Потому и… кажется.

Она сделала еще несколько жадных глотков, затем долго пила не отрываясь. Я смотрел, как кувшин который раз запрокидывается вверх донышком, в черепе роятся и сшибаются лбами мысли, там для разгона простор, долго искал, что бы такое умное сказать, наконец брякнул:

— Ваша милость, а как вы насчет доспехов?

Она выцедила последние капли, из груди вырвался облегченный выдох, потом посмотрела на меня и вздернула брови.

— Доспехов? Что именно?

— У вас в гардеробе среди платьев много рыцарских доспехов?

Она приподняла брови еще выше.

— Что за чушь! Женщины их не носят.

— У нас носят, — ответил я. Поправился поспешно: — Не все, конечно. Кому-то нравится. Жанна Д’Арк, к слову, очень любила надевать доспехи. Правда, я не знаю, как насчет вне поля брани. Может быть, потом Орлеанская Девственница все-таки совлекала с себя железо…

Она выглядела заинтересованной.

— Ну-ну, что за доспехи она носила? И как на это реагировали мужчины?

— Если женщина в самом деле сильная, — ответил я, — разве ее интересует, что скажут мужчины? Она сама навяжет им все, что угодно. На поле брани у нее были настоящие доспехи, а в быту, наверное, носила облегченный вариант… Ну там из тонких листочков, чтобы не так тяжело. Вообще, как я погляжу на ваши платья, они тяжелее иных доспехов!

Она поморщилась, но заинтересованность из глаз не ушла, напротив — медленно разрасталась. Я подумал, что теперь в самом деле ее гардероб может пополниться за счет умело склепанного железа. Как у всякой женщины, доспехи тоже будут, как и платья, всевозможные: от панцирей эллинских гоплитов и римских легионеров до нынешних турнирных.

— Нет, — произнесла она вдруг безжизненным голосом, — нет, я не люблю доспехи. Они скрывают фигуру. Да и вообще…


Глава 16

Она не договорила, но я инстинктивно ощутил, что это «вообще» как-то связано с герцогом Готфридом. Я не успел понять, когда у нее в руках появился прозрачный мыльный пузырь чуть побольше футбольного мяча, но она в задумчивости подбрасывала его пальцем, пузырь надолго зависал в воздухе, а опускался с такой неохотой, словно никак не мог смириться, что его пленка что-то весит. Я смирно стоял у двери, наконец она сказала негромко:

— Иди сюда. У вас такие делают?

Толчок пальцем отправил пузырь в мою сторону. Я спросил опасливо:

— Не лопнет?

— Нет, — ответила она с усмешкой. — Не лопнет.

Я бережно подставил ладонь, пузырь опустился, трепетный и невесомый, я постарался ощутить его вес, не сумел, потрогал осторожно кончиком пальца. Пленка чуть подается, я ежесекундно ждал, что лопнет, брызнув мылом в глаза, однако шар остается цел. Осмелев, да и видя ехидную усмешечку леди Элинор, я пощупал уже увереннее. Потом совсем грубо, шар протестующе скрипит, словно сухая шкура, слегка прогибается, но самую малость, однако даже ногтем не удается проткнуть эту странную пленку.

— Удивительно, — пробормотал я. — Наверное, красиво будет, если раскрасить и запустить высоко, чтобы поднялись над замком!

Она нахмурилась.

— Высоко? Их не удается заставить лететь ввысь.

— Жаль, — сказал я. Огляделся по сторонам. — Эта пленка… она горючая?

— Нет. А что ты…

Я поднес обеими руками шар к свече, подержал самую малость над пламенем, каждую секунду ожидая, что лопнет, однако ничего не случилось. Затем я просто выпустил шар из рук, он начал медленно подниматься. Леди Элинор смотрела выпученными глазами, а когда шар достиг высокого свода, воскликнула:

— Как?.. Так ты волшебник?

— Я мужчина, — ответил я скромно, — знаю, что теплый воздух поднимается вверх, а холодный опускается вниз. Вы, конечно, такое не знаете, вас другому учили…

Она спросила быстро, все еще не понимая и посматривая то на меня, то на шар, что перекатывался по своду:

— При чем здесь…

— Восходящие потоки, — объяснил я. — Почему дым из трубы поднимается вверх? Почему орел может парить, всего-навсего раскинув крылья?..

Она пробормотала:

— В самом деле?.. А ведь действительно никакого волшебства…

— Знание — сила, — ответил я скромно. — Сейчас воздух в шаре остынет, сравняется с температурой того, что вне шара, и тогда начнет опускаться. Оболочка хоть малость, но весит.

Леди Элинор подняла взгляд, и шар, словно повинуясь ее воле, начал медленно снижаться. Она вздохнула.

— Однажды я видела такие же шары, но только огромные… В самых маленьких пламенели дивные цветы, а в самых крупных я увидела такие сказочные деревья, что сердце едва не остановилось от счастья! Эти шары плыли со стороны океана над волнами. Их было множество: десятки, даже сотни… Они двигались не спеша, величаво, но некому было любоваться их невиданной красотой. Я тогда стояла на вершине утеса и смотрела в океан. Если бы не эти шары, я бы, наверное, бросилась в волны, так мне тогда было худо… Шары подплыли наконец к нашей Великой Стене и, не останавливаясь, начали подниматься, все так же медленно и красиво. К каменной стене не прикасались, как раньше не касались волн. Я стояла вся не своя, ощущение красоты нахлынуло с такой силой, что я, не помня себя, не отрывала взгляда, пока они не поднялись до самого гребня, я увидела их на расстоянии протянутой руки, но коснуться не смогла, зато во всех подробностях рассмотрела прекрасные цветущие деревья… Я раньше видела только как цветут яблони, груши, вишни, еще кустарники, но ветви этих деревьях настолько усыпаны цветами сказочной красоты, что мое сердце едва не разорвалось от счастья видеть такое, я плакала, что-то говорила, пела и смеялась, а когда опомнилась, я была уже далеко от скал и моря. А шары все удалялись, постепенно поднимаясь в воздух, а я бежала за ними, пока могла видеть…

Она порывисто вздохнула, лицо стало печальным, но не подурнело, а как бы чуть очеловечилось.

— Кто-то придумал хороший вид транспортировки, — согласился я. — Наверное, торгует цветущими деревьями.

Она покачала головой:

— Скорее, один маг посылает другому. Чтобы тот посадил в своем саду, а заодно и увидел силу чар посылающего.

— Не всегда же чародеи дерутся, — поддразнил я.

— Всегда, — возразила она.

— Но мог же он послать эти цветы женщине? — спросил я. — Был бы я чародеем, всегда посылал бы через океаны и моря цветы любимой женщине. Не убитых же оленей ей посылать! Или срубленные головы врагов.

Она хмыкнула:

— Как раз такие подарки делают чаще всего.

— Не знаю, — возразил я, — но в моем спокойном краю женщинам дарят цветы.

Она посмотрела на меня в задумчивости, вздохнула.

— Ты достаточно осведомлен о жизни господ, — заметила она. — А говоришь, что только однажды был в замке!

Мне почудилось в ее ровном голосе подозрение, я ответил с обидой:

— Ваша милость! А при чем здесь замок? В нем я был один раз, а вот сами господа не раз проезжали через наше село то на охоту, то на отдых в лес… у них была такая дурь — отдыхать в лесу! Как будто в замке не лучше. И еще приезжали смотреть на курдлей. И когда у вдовы Джона родилось сразу пятеро, господа приехали и решали: от нечистой силы это дети или же кузнец из-за речки постарался… Ваша милость, мы люди простые. Неграмотные, ума нам от природы дадено мало, зато чувствительности много! Вот что я вам скажу: у вас какая-то беда, но ведь жизнь продолжается, ваша милость… Жизнь продолжается. Что бы ни случилось, нельзя всю жизнь убиваться. Иначе бы людей на земле вовсе не осталось!.. Надо жить, ваша милость.

Она помолчала, потом подняла голову, на бледных губах проступила слабая улыбка. Глаза оставались печальными, но голос прозвучал почти твердо:

— Ты прав. Жизнь продолжается, хотя и не так, как нам бы хотелось.

— Жизнь — замечательная штука, — сказал я твердо и добавил важно: — Если ею правильно пользоваться.

Она невольно улыбнулась.

— Как жизнь ни люби, как ею ни пользуйся правильно, она тебя все равно бросит.

— Жизнь, — возразил я, — это зеркало. Улыбнись ей, как вы улыбнулись щас, и она улыбнется вам в ответ! А улыбнешься ширше…

— И она покажет зубы, — вздохнула она, взглянула внимательно. — Порой кажется, что моя жизнь — это несчастный случай, растянутый на десятилетия. Меня с детства учили, что десять друзей сделают мою жизнь комфортной, а сама я узнала, что один враг — еще и увлекательной…

На ее лицо снова набежала тень, я сказал торопливо:

— Да-да, жизнь как птица — летит незаметно, а следы на тебе оставляет. Но, ваша милость, старые люди говорят, что если ничего не ждешь от жизни, может быть, жизнь что-то ждет от тебя?.. У вас есть Родриго, а мальчик уже в возрасте… пажа. Пора ему начинать учиться на рыцаря. Не дело молодому господину слушать бабьи сплетни да ругань пьяных мужиков!

Как я и ожидал, она сразу встрепенулась, мысли о погибшем герцоге отступили, материнский инстинкт — великое дело, даже выпрямилась, глаза сверкнули, не то гневом, не то яростью… и тут же словно из нее выдернули стержень, сказала с горечью:

— Да, у меня есть десять друзей в «зеленом клине»!.. Я со всеми в хороших отношениях. Но все-таки я никому не могу доверить единственного сына.

— Почему?

— Это такие друзья, что тут же воспользуются возможностью заполучить заложника.

Я смолчал, ее страшное одиночество видно уже по тому, что не только разговаривает со мной, челядином, и даже изливает душу, но что очень странно — советуется, что совсем уж немыслимо для владетельной госпожи. У леди Изабеллы хоть в гостях кто-то да торчит по многу дней, а замок волшебницы обходят стороной, побаиваются. Дружба дружбой, но магия — дело темное.

Она молчала долго, я уж решил, что обо мне забыли и, сохраняя такт, пора бы попятиться и, на всякий случай кланяясь почаще, выскользнуть за дверь, как она пошевелилась и сказала чужим голосом:

— Сегодня полная луна.

Я подождал, она невидяще смотрит перед собой, я сказал осторожно:

— Вурдалаки всякие… да?

Она сказала равнодушно:

— Дурак. Полная луна дает силу… тем, кто умеет ее принять. Ты будешь сопровождать меня к озеру.

— Да, — ответил я поспешно. — Будем купаться или рыбу ловить? Я умею раков драть… Как-то вытащил, помню, такого громадного, что и не рак вовсе, а цельный омар… даже не омар, а вообще не знаю что! Лангуст, наверное. Или хладоминада.

Она отмахнулась:

— Иди. Жди меня за воротами.


Днем небо было покрыто массой мелких белых облаков, одинаковых, как овечки. Они даже грудились так же тесно, уже и синевы не видать, только эти белые, плотно сомкнутые спины. Солнце слегка их подсвечивало желтым, чуть-чуть, белых облаков вообще не бывает. Если их нарисовать белыми, то получатся клочья ваты, обязательно нужно добавлять чуть желтизны или оранжевости, тогда они живые, настоящие, теплые, солнечные…

Но к вечеру стали пурпурными, красными, наконец, оранжевыми, и вдруг у меня голова закружилась, когда я внезапно вообразил, что настоящее море колышется там, вверху, вот багровые волны, очень медленные, словно застывшие, а здесь и гладь какая-то не такая, слишком все ровно, больше похоже на небосвод… или не похоже, неважно, но над головой — океан кипящей расплавленной лавы!

Я помотал головой, заставляя вернуться в шкуру рационального человека, который на небо вовсе не смотрит, зачем ему небо: ни прибавки к зарплате, ни повышения, ни выигрыша по собранным крышечкам от пепси.

Отсюда прекрасный вид на весь островок, совсем небольшой, да и озеро тоже не Каспийское и не Байкал, обычное озеро с обычным островком, где пара деревушек в два десятка домов, просторный луг, поля, огороды и этот замок на небольшом холмике. С одной стороны озера за лугом сразу же черная стена Зачарованного Леса, с другой — зеленая равнина с клочьями перелеска, отдельными группами деревьев, что сгрудились тесно и как будто отбиваются от наседающей степи.

Или, подумал тут же, как десантники, что захватили плацдарм и расширяют ареал.

За спиной пахнуло женским теплом, я еще не обернулся, но ощутил по запаху, что дверь открывается, леди Элинор переступает порог, поднимает руку, именно поднимает, потому что этот запах характерен только для подмышечной впадины…

Я обернулся, леди Элинор двигается почти по-королевски в длинном тяжелом платье колоколом, много золотого шитья и украшений. Волосы, на этот раз ярко-красные, что и понятно, для ведьмости, убраны золотыми цепочками и багровыми лентами, почти не отличимыми по цвету от самих волос.

Хороший торжественный выход, не понравились разве что ее серьги. Вообще-то нормальный мужчина обратит внимание на женские серьги, если они размером с тарелку, а лучше — с тазик, но на этот раз с кончиков ушей леди Элинор свисают великолепные янтарные когти. И хотя понимаю, что она не дикарка, чтобы вешать настоящие, это наверняка стоит целое состояние, но уж очень выглядят натурально и зловеще. Так и вижу их на лапе огромного и очень хищного зверя.

— Пойдем, — бросила она коротко.

Я не знал, где в таких случаях мне идти: впереди ли, расчищая дорогу среди столпившихся в воздухе микробов, или же сзади, чтобы не оскорблять ее благородство видом моей голой задницы в прорехе на штанах, кстати, не забыть сказать Марманде, чтобы зашила…

Леди Элинор двигалась одновременно величественно и быстро: мы сошли с холма, но двинулись не к мостику, туда далеко, а по прямой через луг сразу на берег. Здесь пара могучих ив у края воды, ветви склонились так низко, что если в озере живут рыбы, лазающие по деревьям, то они могут свить на вершине гнезда.

Солнце медленно опускается, вода в озере ровная, как зеркальная гладь. На том берегу деревья у края воды как будто упираются корнями в свои же отражения, настолько вода зеркальная, чистая и незамутненная. Отражается и красное небо, что очень медленно темнеет, теряет краски, начинают проступать первые звезды.

В трех шагах от воды в землю вкопаны четыре столба, на них широкая столешница, а с обеих сторон — удобные лавки с красиво выгнутыми спинками. Леди Элинор медленно начала раздеваться, складывая одежду на лавку. Я видел, как настороженно посматривает в мою сторону. Я с каменным лицом остановился в сторонке и, глядя на красную от заката воду, жду повелений. Подойти ближе — это оскорбить своим дыханием и нечистым запахом. К царю Дарию даже близких придворных не подпускали ближе чем на пятьдесят шагов по той же причине, а от меня в самом деле… пахнет, сам чувствую.

Очень медленно и без суетливости она сняла тяжелое платье, золото вышивки красиво и страшно горит красным, аккуратно положила на скамью. Я наконец-то заметил, что на этот раз платье без шнуровки и прочих сложностей, иначе пришлось бы просить меня помочь с завязками на спине, а на это пока не решается. Под платьем короткая рубашка, что уже достижение, они появились где-то в середине средневекового периода. Правда, только у продвинутой знати.

Снова покосилась на меня, я неподвижен, села на прогретые за день камни, гладь озера в двух шагах, неподвижная, как застывшее стекло. Фигура изумительная, в том смысле, что тело спортсменки покрыто тонким слоем нежного жирка, грудь крупная, с острыми сосками, что ощутили доступ свежего воздуха и тут же начали твердеть, приподнимая нежную ткань.

Она слегка откинулась назад, упершись сзади руками, красноватый свет пал на запрокинутое к небу лицо. Губы не шевелятся, смотрит спокойно и безмятежно, но я ощутил, как в ней нарастает напряжение, боязнь чего-то, и в то же время она готовится то ли к схватке, то ли к некому экзамену, после чего либо получит большой пряник, либо уволокут в ад…

Над темным лесом поднялась огромная и такая кроваво-страшная луна, что плечи сами передернулись. Луна сегодня как пустая тыква с горящей внутри свечой, а дыры продолблены со всех сторон. Солнце мертвых и вампиров, привидений и всякой нечисти. На небе угасли последние краски заката, звезды смотрят холодно, луна как будто стала еще крупнее, ярче. Одновременно теряет зловещую кровавость, обретая нещадный блеск, словно ее покрыл лед. В прогретом воздухе начала проступать прохлада, и снова мне почудилось, что этот холод идет напрямую от луны.

Леди Элинор подошла к самой воде, белым холмиком опустилась на песок нежная ткань. Она встала на колени и, сев на пятки, снова запрокинула голову, подставляя лицо уже лунному свету. Я не сводил с нее глаз, она сидит спокойно, глаза полузакрыты, волосы темным каскадом закрывают спину. Словно почувствовав мой взгляд, оглянулась, я сказал поспешно:

— Леди Элинор, не нужно меня в жабу!.. Я не смотрю. Хотя женская красота как раз создана для мужских взглядов. А вы, если честно, красивая…

Она медленно поднялась и, как завороженная лунным светом, пошла к воде. Я следил настороженно. Она вступила в воду, даже не ощутив ее, а это не женщина, если не взвизгнет, не подожмет пугливо ногу, не изобразит ужимками, что она такая нежная, такая нежная и рядом должен идти мужчина, чтобы беречь и охранять. Вода пошла от ее ног широкими тяжелыми кольцами, но дно понижается настолько медленно, что вот уже пять шагов пройдено по озеру, а все еще воды по щиколотки.

Я подошел к самому краю воды, но леди Элинор остановилась, выпрямившись, сложила ладони за спиной пальцами вниз, застыла в ожидании. Луна все поднимается, огромная и зловещая, вся в темных кавернах, впадинах, изъеденная метеоритами, как старая сковородка ржавчиной.

Она оглянулась, дрожь встряхнула меня, но я уставился на нее, завороженный дикой красотой: лицо еще трагичнее и загадочнее, глаза блестят, как у вышедшего на охоту зверя, черные губы раздвинулись, зубы блеснули в лунном свете, как острые ножи. Мне показалось, что клыки втрое длиннее, чем должны бы.

— Стой там, — донесся ее негромкий голос. — Ничего не бойся.

— Я боюсь за вас, — ответил я так же тихо, чтобы не спугнуть то, что происходит. — Там хоть пиявок нет?

Она не ответила, повернулась к луне и сделала еще шажок. Вода ленивыми волнами, словно густое подсолнечное масло, обозначила ее путь, как за плывущим лебедем. Погрузилась волшебница разве что на дюйм, дно почти не понижается, луна светит мне в лицо, на ее фоне вижу только темный силуэт с пугливо приподнятыми плечами. Обеими руками волшебница обхватила себя за плечи, локтями закрывая грудь, остановилась, я видел, с каким усилием превозмогла себя и простерла руки к небу.

Я напряг слух, волшебница говорит на странном наречии, явно архаичном. У нас все старое приобретает налет священности: вон как Иисусу Христу делали обрезание каменным ножом, так и сейчас еще делают ими же. Леди Элинор просит дать ей силу, слова странные и в определенном ритме, почти стихи, их не люблю и не понимаю, но раз существуют, значит — зачем-то и кому-то нужны.

Обнаженная женская фигура продвинулась еще на несколько шагов, вода поднялась до пояса, я уже раскрыл рот для предостерегающего окрика, вдруг она в трансе и не понимает, что делает, но волшебница остановилась снова, плечи приподняты еще выше, я почти физически чувствую, как ей страшно, оглядывается по сторонам, ищет взглядом по всему небу.

Луна уже вся покрыта льдом, холод и смерть от нее струятся мощными потоками. Я затаил дыхание и ждал, ждал, ждал. Ничего не происходило, ни грома с молниями, ни появления чудовищных фигур, ни даже Водяной Зверь не откликнулся, то ли отпугнутый волшебной мазью, то ли эта смазка делает волшебницу для него невидимой.

Она простояла почти час, я озяб и начал скучать. Наконец она так же медленно вышла из озера, обнаженное тело блестит, словно капли скатываются по холодному, идеально чистому мрамору.

Я шагнул навстречу.

— Жаль, мы не взяли полотенца…

— Пустяки, — ответила она легко, — ночь теплая.

Ее тело в лунном свете выглядит совершенно белым, она вскинула руки и пощупала волосы, самые кончики намокли, а я смотрел на темные подмышки и грудь, что поднялась еще выше, живот очерчен красиво и деликатно, такой же темный, как и в подмышках, треугольный мысок внизу живота, длинные стройные ноги, только белые, не тронутые загаром.

Перехватив мой взгляд, она вдруг спросила:

— И ты уверен, что старуха напускает чары?

— Да совсем нет, — пробормотал я.

— Врешь, — сказала она, стараясь говорить равнодушно, но горечь прозвучала в ее словах. — Народ темен… но хуже того, злобен… Даже те, кто считает, что я в самом деле молода, предпочитают говорить, что я старуха, что дурачит молодых парней… Нет, Дик, я слишком много потратила сил на магию, чтобы ограничиться одними иллюзиями. Я в самом деле сумела остановить свой возраст и даже малость вернуть вспять. С другой стороны, верно, я… зрелая женщина. Зрелая женщина в теле юной девушки.

Я смиренно опустил взгляд, молча подал ей платье, она с равнодушным спокойствием вскинула руки, я догадался, что надо накинуть сверху, а потом тащить вниз, поправляя на тех местах, где зацепляется, а платье достаточно тугое…

С меня сошло сто потов, я разогрелся, как в плавильной печи, кто тут только что мерз, не понимаю. Леди Элинор повернулась ко мне спиной, все-таки пару шнурков затянуть надо, пальцы у меня дрожали, соскальзывали, а из широкого разреза, который затягиваю, так дивно выглядывают и просят не закрывать их нежно-белые ягодицы…

Она повернулась ко мне, уже державная и величественная, как императрица, обронила с холодным равнодушием:

— Ты молодец, не испугался.

— А чего пугаться? — не понял я. — Если бы какой зверь, того бы я палкой по голове. А если какой призрак — вы отпугнете.

Она кивнула, молча направилась к холму, где на вершине блистает залитый лунным светом особенно высокий и таинственный замок. Я потащился следом, в самом деле поглядывал по сторонам, однако никто к нам не осмеливается и приблизиться, а кузнечики умолкают за десяток шагов и поспешно упрыгивают с дороги.

Когда миновали главные ворота, она обронила в холле:

— Иди спи. Для тебя это было слишком много.

Я ответил с поклоном:

— И вы отдыхайте, леди Элинор. Не знаю, сколько вы там сил получили, но и потратили… изрядно. На вас лица нет. А то, что у вас сейчас заместо лица, так и лицом-то назвать как-то не с руки, чтобы ваше настоящее лицо не обидеть. Отдыхайте, выспитесь хорошо!

Она искривила губы в жестокой усмешке:

— Впервые обо мне кто-то заботится. И кто — деревенский дурачок!


Глава 17

Утром в людскую вбежала белая как мел Мадина. Под глазом кровоподтек, волосы растрепаны, на голом плече длинная царапина. Марманда ухватила ее и прижала к груди, Франлия дергала и приставала с расспросами. Мадина всхлипывала, в глазах ужас, рассказала сквозь рыдания, что хозяйка в бешенстве, у нее что-то не получилось, в ее покоях сейчас гроза, хлещут молнии, ревут демоны, вся мебель — в щепках, даже стены треснули…

Маклей, Ипполит и Раймон слушали внимательно, к моему удивлению, никто не бросился ни прочь из такого замка, ни, напротив, — спасать хозяйку. Сами, правда, побледнели и подобрались, выглядят несчастными, вот-вот забьются в мышиные норы и будут пережидать грозу, что авось минует.

На меня посматривали умоляюще, я удивился, покачал головой:

— Мне моя шкура дорога. Это ваша хозяйка, сами и успокаивайте.

Маклей буркнул:

— Теперь и твоя.

— Вы ее причуды знаете лучше.

— Уже все перепробовали, — сказал Ипполит с тяжелым вздохом, — а ты вдруг да найдешь, на какой козе подъехать…

Сверху раздался пронзительный визг, что разнесся по всему замку, достиг самых отдаленных подвалов и взвинтился на вершину башенки:

— Дик!.. Срочно — ко мне!

Слуги радостно завздыхали, а Маклей сказал с сочувствием, но и обрадованно:

— Вот оно и решилось.

Я побежал наверх, прыгая через две ступени, ворвался в ее покои запыхавшийся, раскрасневшийся, пусть видит, с какой преданностью и готовностью спешу ей услужить, остолбенел.

Леди Элинор в самом деле напоминала новогоднюю елку. Самое яркое платье — пусть я их различаю только по цвету, лица не видать под массой разнообразных безделушек с бриллиантами, рубинами, сапфирами, топазами. В каждую бровь вдето по пять колец, в ноздри по два золотых колечка, в губы по три — массивных, со сверкающими бриллиантами.

Красная и злая, она метнула в меня убийственный взгляд.

— Ты этого хотел, дурак?

Я чувствовал, что сейчас то ли превратит в лягушку, то ли велит страже бросить в темницу, что хуже, взмолился:

— Леди Элинор!.. Но ведь все должно быть в меру! Разве я говорил, что надо нацепить столько? Вы же не надеваете по шесть платьев сразу? Знаете, это же смех…

Я прикусил язык, но поздно, ее глаза засверкали ярче. Она набрала в грудь воздуха, явно позовет стражей, но вдруг задержалась, в глазах мелькнуло другое выражение.

— Постой, но он в самом деле засмеялся…

Я подхватил с жаром:

— Ваша милость, он вас заметил! Он обратил внимание! Не вы ли говорили, что он совсем не смотрит на вас в последнее время?

Она задумалась, но в следующее мгновение лицо стало собранным и решительным.

— Так. Отвечай. Что я сделала не так?

— Слишком много, — повторил я. — Много… всего.

Она застыла, впечатление было, что далеко-далеко отсюда мыслями, потом губы зашевелились, провела перед лицом дважды ладонью, я охнул, ничуть не притворяясь: все кольца исчезли, только на их местах остались едва заметные дырочки.

— Так? — произнесла она усталым голосом.

— Вот как… — протянул я, — тогда, ваша милость, все понятно… Если бы вы вставляли по одной штучке да боль терпели. Да чтоб с первого раза не получалось, а чтоб то ли дырку не так, то ли гноиться начало… Тогда бы тщательнее делали, а не этим наскоком! Теперь, если больше вставлять не будете, дырочки бы тоже, того… загладить. Как мокрую глину.

Она взглянула с подозрением, но у меня глуповато-простодушный вид, смотрю преданно, счастливый служить великой волшебнице, да еще красивой такой госпоже. Только что хвостом не виляю, а был бы — бока бы себе поотбивал, вздохнула, снова провела дважды ладонями по лицу, пошептала. На этот раз я видел, как по рукам и лицу прошла жаркая волна крови, а когда ладони бессильно опустились, лицо стало безукоризненно кукольным, хотя и бесконечно усталым.

По хлопку в ладони появился чернобородый месопотамец Адальберт, леди Элинор сказала ровным голосом:

— Подай на стол. На двоих.

Он заколебался, злобно зыркнул в мою сторону. Я всем своим видом старался показать, что предпочел бы избегнуть такой чести, на хрен мне и барский гнев, и барская любовь, внизу с сенными девками никаких заморочек, но леди Элинор лишь повела на ассирийца бровью, он исчез, словно призрак, а через несколько минут внес огромный поднос, щедро заставленный блюдами.

Передо мной и леди Элинор поставил продолговатые тарелочки с шипящими, прямо со сковороды, тонкими красными колбасками, прожаренными с одной стороны настолько, что зарумянились до коричнево-матового блеска. Аромат ударил в ноздри, я ощутил, что вообще-то я голоден, хотя поел всего час назад. Рядом на тарелке поменьше застыла с раскрытым ртом ярко-синяя с красным рыба: толстая, раздутая, настолько красивая, что ей бы в королевском аквариуме, однако желудок беспокойно ерзает, уже как-то учуял, что у этой рыбины под тонкой шкуркой нежнейшее мясо, изысканнейшее и лакомейшее.

Я торопливо сожрал три шкварчащие, будто еще жарятся, колбаски, рыба вовсе обожгла кончики пальцев, шкурка лопнула, выстрелило тонкой струйкой пара, и даже брызнул тоненький гейзер сока. Я торопливо содрал шкурку, губы плямкают, челюсти работают сами по себе, и захотел бы удержать — не смог бы, а по пищеводу проваливаются в ненасытную, оказывается, утробу все новые сочные куски.

Леди Элинор съела одну колбаску, в рыбе поковырялась и отодвинула, зато основательно принялась за торт. Трехслойный, слои проложены джемом из ягод, сверху целое буйство из слегка тронутых кухней ягод черники, малины и еще каких-то сочных и пряных, а со всех сторон покрыт нежным белым кремом, причем повар сумел придать ему очертания мрамора с вылепленными в нем фигурами зверей и птиц.

Леди Элинор самолично разрезала торт на несколько частей, быстро слопала один клинышек, взялась за второй и только с третьим налила компоту и начала неспешно запивать. Когда от моей рыбы остались только голова, плавники да хвост, леди Элинор изящно, но неотступно, как лесной пожар в Австралии, пожирала пятый кусок, запивая отваром из ягод.

Конечно, углеводы из сладкого быстрее всего восстановят силы, потраченные на колдовство, или на что там у нее, не знаю, но все-таки она рискует быстро набрать то, что все женщины в панике называют лишним весом.

Я попросил у нее взглядом разрешения, налил и себе из кувшина в кубок, компот холодный и приятный на вкус, но, увы, не кофе. А взять и сотворить сейчас чашечку кофе будет даже не глупостью, а чем-то намного хуже.

Наконец она отодвинула свою тарелку, я тут же положил ложку и поднялся. Она кивнула:

— Быстро соображаешь. Это хорошо. Раз уж ты подсказал, как чародея хотя бы заставить улыбнуться…

Я сказал испуганно:

— Это было случайно!

Она возразила безжалостно:

— То ты постараешься придумать, как его заставить общаться со мной.

— Как я могу? — взмолился я.

— Ищи, — отрезала она неумолимо. — Помни, я хорошо награждаю слуг, которыми довольна. Но сразу расправляюсь с не оправдывающими моих надежд. Жестоко, запомни!

Я взмолился:

— Но что я могу? Я не волшебник!.. Я вообще всего этого боюсь…

Она поморщилась:

— Придется перестать бояться. А нужен ты потому, что здесь все способы я перепробовала, нужно что-то иное… Ты как раз из свернутого королевства, ты можешь что-то подсказать такое, что делают там сеньоры, а мы не делаем. Вполне возможно, это заинтересует чародея.

Я возразил нервно:

— Ваша милость, наша деревня, которую вы почему-то зовете свернутым королевством… какое из нее королевство?.. Это просто деревня, как и все остальные. А замок господ — это просто замок… Конечно, я удивился, что на свете есть еще замки, если вы правду говорите, что там, в зеркале, этот чародей живет тоже в замке… Это ж получается, что на свете целых три замка?.. Но если вы, такая мудрая, не можете заговорить с этим чародеем, то что могу придумать я?

Она сказала раздраженно:

— Потому что он в таких же далеких и странных землях, как и та, где жил ты!.. Может быть, знаешь… или быстрее поймешь, чем его заинтересовать?

— Я? — спросил я в страхе.

Она прошипела, как разъяренная кошка:

— Да! И ты будешь стараться изо всех сил. Иначе превращу в одну из свиней, которых так много в моем хозяйстве!

Я задрожал, затрясся, протянул к ней руки в умоляющем жесте:

— Ваша милость!.. Не губите!.. Я уж и так этой магии боюсь, уж и не знаю, как только боюсь! Даже пауков так не боюсь, как этой страшной магии! А вы меня так пугаете, что я вот щас упаду и сам от страха превращусь в кабана, а то и вовсе — в кнура. И какая тогда от меня польза?

Она сказала с отвращением:

— Да от тебя и так никакой пользы. Думай, ты же мужчина! Чем можно его заинтересовать?

Я сказал с подобострастием:

— Если заинтересовать как мужчину, то понятно, я вам уже говорил, всего-то надо вроде бы невзначай приподнять платье повыше… Но вроде бы невзначай, мужчины любят скромных, чтобы уж оторваться на таких дурах по полной. Чтобы они, а не их… Мерилин Монро специально по краю ямы проходила, а оттуда дул дракон, чтобы у нее платье взлетало выше головы! А она, застеснявшись, охает и все прижимает платье вниз, все прижимает, а оно все взлетает и взлетает, а она все прижимает… дура, вместо того чтобы отбежать от края ямы. Ну, конечно, только дура отбежит, когда весь мед в том, чтобы вроде нечаянно показать свои прелестные ножки… С другой стороны, каждый мужчина видит, что дура, а это всем нравится. Вы дурой прикидываться пробовали?

Она вздрогнула от неожиданного вопроса.

— Дурой?

— Круглой, — подтвердил я. — Полной, абсолютной. Чем глупее, тем женственнее.

Она смотрела на меня со злобной подозрительностью. Я видел, как хочет порасспросить об этой хитрющей Мерилин и одновременно старается понять, что же может показаться привлекательным в дурости.

— Вроде бы нет, — ответила она коротко.

Я кивнул:

— Понятно. Хотя один раз получилось… хоть и нечаянно. Вы опирсинговались с головы до ног, как папуаска перед Миклухо-Маклаем, чародей не зря улыбнулся, отметил дурость.

Она побагровела, глаза блеснули опасным огнем, я вздохнул и покорно склонил голову, но в следующий момент леди Элинор, как я и рассчитывал, сообразила, что именно тогда чародей и среагировал на нее хоть как-то.

— Знаешь, — сказала она раздраженно, — мне кажется, с дурой общаться он уж точно не станет.

— Если не станет, — возразил я, — тогда можно выкинуть неожиданный финт — показать себя очень даже умной! Такой контраст весьма даже ошеломляет… Как из огня да в полымя. Нет, из огня да в контрастный душ. Но это потом, а сейчас вы должны сделать что-то такое, чтобы он на вас обратил внимание, заговорил… а если говорить нельзя, то хотя бы подал какой-то знак. Кстати, если звуки не проходят, то можно переписываться. Пишете на листке и показываете ему. Вы вообще-то грамоту знаете? Ох, простите, вы ж сами читаете… Так вот напишите ему и покажите. Только крупными буквами, в то вдруг у него диоптрии. А он напишет в ответ.

Она призадумалась, сказала в нерешительности:

— Как-то я не обращала внимание. Но, кажется, я слышала какие-то звуки. Не от него, а… откуда-то. Возможно, даже не из его комнаты.

Она подошла к зеркалу, я украдкой рассматривал удивительно прямую грациозную спину, словно смоделированную на компе. Что отражается в зеркале — не вижу, только и понял, что придирчиво всматривается в свое лицо, за этим занятием все женщины могут проводить часы, потом вскинула руки и приподняла пышные волосы исконно женским жестом, сколько его ни вижу, никак не пойму сакрального смысла, подержала так, всмотрелась, чуть-чуть поворачиваясь. Пламенно красные волосы на глазах посветлели, обрели цвет поспевшей пшеницы.

Медленно повернулась ко мне, я ахнул и остался с отвисшей челюстью. Она смотрела на меня с явным удовольствием, хотя могла бы уже привыкнуть к восторгам по поводу ее внешности, могла, но, наверное, это как наркотик, никак не удается остановиться.

— Что, — произнесла она насмешливо, — уставился? Не узнаешь?

— С… трудом, — пробормотал я. — Вообще-то, ваша милость, мне кажется…

Я замялся, она спросила с интересом:

— Договаривай, не бойся!

— Мне кажется, — промямлил я, — насмотревшись на вас, я уже не смогу смотреть на других женщин.

Она польщенно улыбнулась, переспросила с еще большим интересом:

— Почему же?

Я смущенно опустил взор, поелозил им по полу, оставляя широкие сальные полосы, развел руками, промямлил:

— Я уже увидел самых красивых женщин!.. Всяких, разных.

Полные сочные губы раздвинулись шире, блеснула узкая полоска жемчужных зубов.

— В самом деле?

Я подумал, поморщил лоб, даже поскреб в затылке.

— Ну… разве что не видел коротких и толстых?.. Да еще чтобы, извиняюсь, вымя до колен… Но на таких я и раньше не оглядывался.

Она засмеялась, два ряда жемчужно-светлых и ровных зубов разомкнулись, показывая влажную алость рта.

— Не думаю, что ты увидел их всех. Все женщины любят меняться. Потому у всех столько платьев, обуви, украшений, брошек, заколок, медальонов, ожерелий… Но если большинство женщин могут сменить только одежду, украшения да прическу, волшебницы могут намного больше…

Я поклонился, а ведь в самом деле она только женщина. Разве колдуну-мужчине, хоть самому завалящему, хоть могучему, пришло бы в голову тратить драгоценную волшбу, чтобы изменить свой облик? Да хрен с ним, мы себе любыми нравимся, мы сразу бы начали думать о завоевании мира, пусть даже у нас в арсенале всего-навсего одно заклятие превращения яйца в курицу, а женщина львиную долю своих сил и времени тратит на такую хрень, как изменение цвета волос и глаз, выравнивание носа и приподнятие скул…

Она прошлась по комнате с грацией двуногой кошки, резко повернулась ко мне.

— Мужчины говорят, что я — совершенная женщина. Ты с ними согласен?

Я вздохнул — если соглашусь, стану таким же неотличимым от всех, да и задело это хвастовство, — поклонился и сказал кротко:

— Как скажете, ваша милость.

Она насторожилась.

— Что это значит?

— Как скажете, ваша милость, — повторил я. — Скажете, что вы — самая совершенная женщина, я это запомню. И всем скажу, кто спросит.

Она подошла ближе, вгляделась, глаза чуточку расширились, красиво вырезанные ноздри дрогнули, как крылья бабочки.

— А ты как сам думаешь?

Я поклонился снова, голова не отвалится, а если не нравится, что часто кланяюсь, остановит. Но деспотам поклоны всегда нравятся.

— Я думаю, — ответил я медленно, — что вы в самом деле… совершенная женщина. Настолько совершенная, что…

Я запнулся, она тут же поторопила:

— Ну? Язык проглотил?

— Совершенство пугает, — произнес я. — Совершенство — это что-то неживое. У вас, ваша милость, слишком совершенное лицо, а это…. Гм… в замке нашего господина тоже были очень красивые женщины… Не такие, конечно, прекрасные, как вы, ваша милость, я даже не осмеливаюсь сравнивать, вы уж ничего такого не подумайте!.. Так вот даже они, не такие совершенные, как вы, ваша милость, и то старались как-то очеловечить…

Она поморщилась, когда в третий раз назвал совершенством, ага, достало, спросила неприятным голосом:

— Как? Что они делают?

Я робко поднял руку и указал пальцем на ее лицо.

— Вот если здесь на щеке… чуть выше верхней губы поставить мушку… ну, пятнышко, лучше всего черное, лицо, как ни странно, станет привлекательнее…

Она сказала резко:

— Что за глупость!.. Видно, тебя мало пороли!

На ее окрик из-за портьеры мгновенно выскочил Адальберт, весь напружиненный, готовый ухватить громадными лапищами и утащить на конюшню для порки, а леди Элинор повернулась к зеркалу, всмотрелась. Адальберт все-таки схватил меня сзади за руки, но она небрежно отмахнулась, он поклонился, отступил и пропал за портьерой.

Я всмотрелся, в зеркале появляется ее лицо, темное пятнышко уже на щеке, ползает, как крохотный жучок, останавливается, снова переползает на другое место. Наконец она обернулась ко мне, в глазах недоумение.

— Гм… что-то в этом есть. Не скажу, что с этим безобразным пятном красивее, однако… что-то оно меняет. Еще не поняла, но… это не совсем откровенная глупость. Иди, я еще позову!

Я поклонился и отступил к двери. Когда я тихонько закрывал дверь, волшебница, уже забыв обо мне, внимательно разглядывала себя в зеркале.


Часть 2


Глава 1

Вернулся я, понятно, в людскую, где позавтракал — не считать же завтраком трапезу у хозяйки, там я страшился что-то не так сделать, что и не заметил, ел ли что. Марманда и Франлия засыпали меня вопросами. Я отмыкивался, сортировал то, что можно сказать, от того, что брякнуть нельзя, и получалось, что вообще-то помалкивать лучше обо всем. Вот Мадина же не болтает, тихая такая мышка, и хотя ласковая и улыбающаяся, но лишнее слово из нее не выдавишь.

Мадина, подумал я, эта Мадина может быть в самом деле каким-то ключиком. Леди Элинор всю мощь своего волшебства употребила на самое важное с точки зрения женщины: чтоб морщин ни-ни, целлюлита, всегда юная кожа, никакой седины, тонкая талия, упругая грудь, цветущий вид, а уже на платья и украшения сил не хватило. Или хватает, но что можно создать без волшебства, то и нужно создавать без него: неча дорогую магию тратить на то, что портнихи и швеи сошьют без труда.

Даже одевается, если во что-то сложное вроде корсетов с завязками и шнурками на спине, леди Элинор с помощью служанки. Может быть, даже Адальберт помогает, ну никак не могу определить его функции. Как телохранитель он ни к чему, враг вообще не попадет на остров, да и всякого, у кого дурные намерения по отношению к ней, леди Элинор должна чуять сама. Если даже я научился чуять, то у нее, профессионалки, это должно происходить в одно касание.

Ипполит сказал с разочарованием:

— Какой-то ты молчун, дружище!.. Ладно, пойдем телеги разгружать, там, может быть, разговоришься. Говорят, хорошее вино привезли…

Я поднялся, развел руками.

— Сожалею, Ипполит. С удовольствием пошел бы разгружать телеги, особенно с вином, но хозяйка приставила меня к этому старому хрычу Уэстефорду. Не знаешь, он в самом деле что-то может?

Он пожал плечами.

— Конечно, может. Но самые крохи. В основном он составляет снадобья для хозяйки, а сам почти не колдует. Колдовать — еще уметь надо!

— Все надо уметь, — сказал я со вздохом. — И почему ничего само не делается?

Они посмеялись мне в спину, я заспешил наверх, свернул к лаборатории Уэстефорда. Старик старательно переписывал из толстой книги в латунном переплете закорючки, причем переносил их на глиняную табличку. Закончив, произнес два слова, сырая глина на мои глазах застыла, превратилась в нечто сухое и явно твердое. Думаю, это даже не высохшая глина, а что-то вроде керамики. Может быть, металлокерамики или настолько перестроенной глины, что прочнее титановой обшивки.

— Великолепно, — произнес он, очень довольный. — Вот что я называю безупречной работой!

— Красиво, — подтвердил я подобострастно. — Это чтобы увековечить умность, да?

К моему удивлению, он отмахнулся.

— Умности пусть остаются в книге. А эта пластинка теперь будет собирать и впитывать рассеянную по Вселенной магию. Пусть крохи, но за годы насобирает… а если еще сделать таких пару, то леди Элинор будет нами довольна. Понял?

— Понял, — ответил я поспешно. — А если таких сделать сотню?

Он поморщился:

— Вообще-то есть ограничения, эти пластины почему-то не любят друг друга… но, я слышал, иные великие чародеи сумели как-то обойти этот универсальный закон. А ты не стой с раскрытым ртом, вот тебе пестик, вон ступа. Сперва измельчишь вот те два камня на мелкие, потом разотрешь их в порошок. Знаю, трудно, но разве тебе не легче, чем мне?

— Все сделаю, — заверил я. — Муравей тоже трудился, но, правда, пути господни неисповедимы…

Он не понял, до стариков всегда доходит медленно, да и не слушал, отвернувшись к своим тиглям.

Вообще-то незачем обезьяне трудиться, если уже стала человеком, но у колдунов и женщин нет логики. Я рассмотрел камни, крупные кристаллы, прочность, как у алмазов, а я не последний дурак, чтобы пытаться их атаковать в лоб. Повертел, поискал уязвимые точки, Уэстефорд уже начал покрикивать, подозревая в лености, наконец я взял молоток и несколько раз стукнул в те места, где линии атомарной решетки должны сходиться, как я их представляю, в узлы.

Раздался хруст, один алмаз раскололся красиво и ровно, блистая отполированными внутренностями. Уэстефорд вскинул брови и подошел ближе. Я ударил еще несколько раз, раздробил на более мелкие фрагменты, все ссыпал в ступку и взялся за пестик. Уэстефорд смотрел на меня внимательно.

— Ты когда-нибудь раскалывал такие камни?

— Нет, конечно, — ответил я удивленно.

— А откуда ты знал? Я, к примеру, тратил столько сил…

Я ухмыльнулся:

— Это потому, ваша милость, что вам не приходилось дрова колоть. Вы бы знали, что надо колоть вдоль волокон, а не поперек! А если сучок попадется, то и там надо знать, как обойти… У вас эти камни без сучков?

Он все еще смотрел на меня с удивлением, но на лице проступила досада, что сам не додумался до такой простой вещи.

— Ладно, — сказал он наконец, — закончишь перетирать в пыль — возьмешься за эту кору. Она уже высушена. Не смотри, что слизь, это не слизь.

Он вернулся к книге, я мерно работал пестиком, взглядом обшаривал лабораторию. Кристалл Огня тут не спрятан, понятно, однако какую-то наводку поискать стоит. В конце концов, и Кристалл — штука колдовская, и Уэстефорд знаток этих штук, пусть только теоретически. У леди Элинор не только все рычаги, но и все ключи к кладовочкам. Более того, только она сама знает, где у нее эти кладовочки и что в какой лежит.

Мой взгляд то и дело натыкался на зеркало напротив входа, не совсем разумно его там располагать, если оно простое: лучше поместить рядом с дверью, чтобы уже взявшийся за ручку окинул себя последним придирчивым взором, сделал умное лицо и с таким уже вышел. Но если зеркало не простое, то, конечно, там ему лучшее место: перед ним простор… на всякий случай, а вблизи должны быть наготове всякие багры, топоры и огнетушители.

Вообще, насколько помню, зеркал в замке леди Элинор я видел больше, чем во всех трех моих, вместе взятых, а также и в огромном замке-крепости Валленштейнов. Правда, здесь во столько же раз меньше оружия на стенах, а в замке герцога мечи и топоры занимают те места, где женщины повесили бы зеркала. Там оружие я видел иной раз в местах не совсем вроде бы и уместных.

Наверху раздался сухой треск. Я сообразил, что уже с полчаса слышу его, но не обращал внимания, занятый более важным, но треск постепенно усиливается, я наконец задрал голову, вытаращил глаза. Под сводом собралась небольшая темная туча с неприятным сизым оттенком перекаленной стали, сама туча раздутая, с отвисающим брюхом. Мелкие злые молнии иногда прорывают ткань, одна почти дотянулась до верхних полок с книгами. Уэстефорд ничего не замечает, торопливо читает вслух что-то певучее, сбивается и начинает снова и снова.

Я несколько раз порывался вставить слово, но нельзя прерывать старших, наконец поймал его взгляд и указал пальцем на потолок. Уэстефорд взглянул, поморщился, туча по его взмаху съежилась и пропала, а он сказал сварливо:

— Это так, побочное… Иногда возникает, когда много работаешь. Ничего, она не мешает.

— Это да, — согласился я, — побочные эффекты вроде загрязнения, озоновой дыры, потепления… Конечно, не мешает! С чего бы оно мешало? Вот через пару-другую сотен лет…

— Что будет?

— Чернослив, — сказал я со вздохом, — чернослив задушит. В смысле отходы промышленных предприятий.

Он не понял, но интересоваться не стал, мало ли что мелет дурковатая деревенщина, что пальцев на одной руке не сочтет, прислушался, вскрикнул:

— Работай, работай!.. Сюда идет леди Элинор!

Я задействовал запаховое зрение на треть мощности, но закашлялся, едва не потеряв сознание от едких запахов. Торопливо заглушил до нуля, успел подумать, что у старого колдуна есть что-то еще, помимо моих усиленных или обостренных чувств, я не такая уж и цаца, могу и прогореть на чем-нибудь, и тут дверь распахнулась, леди Элинор вошла быстро, властно, как и надлежит хозяйке, посетившей нерадивых работников.

Я засмотрелся на ее золотые волосы, что крупными локонами вольно ниспадают на спину и плечи, платье белое с той желтизной, что характерна для солнечного света, такой же желтый широкий пояс, небольшой платок вокруг шеи, не прячет ни удивительно грациозную шею, ни высокую грудь.

Она бросила на меня короткий взгляд, у меня сердце дрогнуло при виде ее дивных ярко-синих глаз, огромных и лучистых, но она тут же отвернулась и спросила Уэстефорда без всякого интереса:

— Ну и как этот… новый слуга… не сжег еще твои книги?

Колдун низко поклонился.

— Ваша милость. Ваша милость!.. Он, конечно, дурак, но не наш дурак, а дурак другой, своеобычный. Это ценно, потому что и в его дурости иногда блестят зерна мудрости. Он сам о них не подозревает, но они заметны нам, эти крупицы ищущим…

Она спросила уже с некоторым любопытством:

— Вот как? В чем же?

Он рассказал, как я умело расколол кристаллы невероятной прочности, она слушала внимательно, оглянулась. Я смущенно потупился и чуть было не шаркнул ножкой.

— В самом деле, — произнесла она удивленно, — вот так простой слуга, умеющий колоть дрова, может подсказать… Впрочем, я сама заметила, что свежий взгляд со стороны очень важен. Ты приготовил?

Он засуетился, снял с полки широкую металлическую чашу, плотно закрытую крышкой.

— Вот. Все готово!.. Вы зря беспокоились, я бы сам принес вечером.

— Мне нужно сейчас, — отрезала она, но голос звучал весело, осматривалась с удовольствием, чувствуя себя в родной стихии.

Уэстефорд, очень довольный, что у хозяйки хорошее настроение, оживленно размахивал руками, начал говорить тихо.

Она смеялась, запрокидывая голову, я сделал глупо-важное лицо и продолжал работать пестиком, словно от каждого моего движение зависят судьбы наций. Оба обернулись и с удовольствием смотрели, чувствуя свое полное превосходство. Леди Элинор сказала очень заботливо:

— Твой наставник говорит, что ты уже выучил целое слово!..

— Я уже и второе начинал, — сообщил я гордо. — Правда, тогда первое забываю… У меня память такая: до обеда плохая, зато после обеда, когда хорошо поем, еще хуже.

Они посмеялись снова, волшебница сказала старому колдуну:

— Да, с ним не соскучишься. Уже жалею, что тебе отдала.

Он воскликнул патетически:

— Ах, леди Элинор! Но разве мы оба не ваши?

— Мои, — согласилась она величественно. — Ну, готово?

— Вот, — сказал он. — В лучшем виде.

Она ушла с чашей, я восторженно таращил глаза на повелительницу замка, она заметила, я понял, ей польстил и такой вроде бы пустяк, я же единственный из мужчин в замке, кто откровенно восхищается ею, а не боится.

Под потолком снова послышался легкий треск. На этот раз я сразу вскинул голову, туча совсем крохотная, даже не туча, а темное облако, и молнии там еще не молнии, а крохотные электрические разряды, как если бы гладил кошку в темноте или расчесывал сухие и чистые волосы.

— Снова, — сказал я и указал глазами, ибо руки мои неустанно орудовали пестиком. — Вообще-то надо бы наладить сброс этих отходов…

Уэстефорд, что сел было за книгу, в великом раздражении поднял голову.

— Что?

— Чтоб вам не отвлекаться, — пояснил я. — Ведь время такого важного и мудрого человека, как вы, господин Уэстефорд, стоит очень дорого! А вам приходится всякий раз отвлекаться на какую-то хрень, уж простите за неколдовское выражение… А может, оно и есть колдовское, но я на него пока не имею права. Вам бы сделать так, что когда такое облачко накопится, чтобы включалось какое-то заклинание и сбрасывало его в помойку. Ну, в озеро, пусть его жрет Водяной Зверь, если он такой здоровый. Глядишь, в годзиллу вымахает.

Он смотрел нетерпеливо, отмахнулся, снова опустил взгляд в книгу, но вдруг вскинул голову и посмотрел на меня вспыхнувшими глазами.

— Вообще-то неплохо бы подыскать такое заклятие… ты прав. Я человек очень мудрый и занятый, а приходится отвлекаться. Чем я больше работаю, чем больше накапливается этих… как ты говоришь, отходов. Отходов при производстве чистой магии.

Я посмотрел наверх уже с опаской.

— Так подыщите! А то забудете почистить, а оно как рванет… Хорошо, если только мутантами нас сделает, хотя с двумя головами как-то некрасиво, но если потепление начнется…

Он спросил с еще большим нетерпением:

— Что за потепление?

— Не знаю, — ответил я честно, — сейчас все потепления боятся, вот и я боюсь. Я ведь как все люди!

— Дурак, — сказал он беззлобно. По щелчку его пальцев тучка исчезла, он снова уткнулся в книгу, наступила тишина, только мой пестик мерно громыхал, а раздавливаемая кора трещала, как молодой ледок. — Все люди дураки.


Перед обедом дверь распахнулась, в лабораторию заглянула Мадина, глаза огромные, как у куклы для неимущих, кровоподтека под глазом уже нет, сразу выпалила:

— Дик, срочно к хозяйке!.. Бегом!

— Слушаюсь, — ответил я и сунул пестик в руки старого колдуна. — Господин Уэстефорд, желание хозяйки — закон! Дотолчите кору сами. Процесс прерывать нельзя, вы сами говорили. И не забывайте убирать тучку, а то рванет… Кто знает, какая нужна критическая масса…

Дверь за мной захлопнулась, я торопливо взбежал на этаж выше, промчался до дверей ее покоев, громко топая, да услышит мое рвение, распахнул дверь с таким энтузиазмом, что убил бы и слона, будь он прямо за дверью, поспешно поклонился.

Леди Элинор в длинном коричневом платье классического покроя, подол скользит по мраморным плитам, шея и плечи соблазнительно обнажены, но никакого декольте, тяжелая узорная ткань плотно прилегает к коже едва ли не от выемки между ключицами, зато опускается к плечам, рукава идут от середины бицепсов и до запястий. Правда, от локтей рукава становятся широкими и настолько прозрачными, что как будто их и нет вовсе.

На узком красном ремешке сбоку узорная пряжка, в свободно падающих на плечи темно-коричневых волосах небольшой лиловый цветок над левой бровью, вид у нее собранный, деловой, на мой поклон сказала властно:

— Дик, у меня к ужину будет гость. Сегодня за столом будешь прислуживать ты.

Я ахнул:

— Леди!.. Я же из тех, кто топор на собственную ногу роняет!.. Я всю посуду переколочу!.. Я споткнусь и упаду на ровном месте!

Она смотрела испытующе.

— В самом деле ты так уж неуклюж? С той оглоблей ты довольно ловко разбросал разбойников…

— То знакомо, — заверил я. — Мы в деревне часто так бьемся для забавы. Но посуда у нас деревянная, разве что котел чугунный, ничего не разобьется. У нас же и тарелки, и миски, и ложки — из дерева!.. Как я могу браться за вот это чудо, я даже не понимаю, из какого льда это сделано, почему не тает…

— Это стекло, — ответила она.

— Стекло? — переспросил я. — Куда стекло? На пол?

— Да не молоко стекло, — ответила она досадливо, — а… ладно, дам в помощь Раймона.

— Это я ему в помощь, — возразил я. — Помилуйте, леди Элинор!

Она поморщилась:

— Нет-нет, я хочу, чтобы именно ты… присутствовал. Дело в том, что сегодня прибудет с визитом граф Кассель. У нас с ним будет обед.

— Здесь? — переспросил я. — А не лучше сразу в спальне?

Она покачала головой, ничуть не рассердившись.

— До спальни, надеюсь, не дойдет. А если и дойдет, то после серьезного разговора. Граф Кассель не станет приезжать лишь для того, чтобы переспать со мной. Для этого у него хватает служанок и вообще женщин в его деревнях.

— А что он хочет?

Она взглянула на меня прямо.

— Это я и выясню. Но слуги с заходом солнца сюда не поднимаются, а я принуждать их не буду. Могла бы, но они от страха совсем голову теряют. Я не хочу, чтобы перед чужими глазами мои слуги выглядели…

Она запнулась, я договорил:

— Придурками?

— Да, — ответила она с досадой. — Именно придурками. По слугам, знаешь ли, тоже многое можно понять. Потому я их не покажу, а с тебя взятки гладки — ты чужак, по тебе судить нельзя.

— Ох, — сказал я с тревогой, — смотрите, ваша милость, чтобы я вас не подвел. Что не умею, то не умею.

— Ты понадобишься только изредка, — сказала она. — Я намерена использовать магию в полной мере. Пусть видит мою силу! Ты справишься.

Я видел, как она сдерживается, охотнее бы наорала, топнула ногой, но это значит еще больше напугать, у меня ж тогда вообще все из рук будет валиться.

До ужина времени много, я вернулся к Уэстефорду, он было обрадовался, но я предупредил, что в любую минуту могу покинуть, хозяйка почему-то решила, что я самое то, что может прислуживать за столом. С чего она так решила?

Он сочувствующе покрутил головой.

— Влип ты, Дик. Но если не страшишься ночных созданий, то ничего с тобой и не случится. Ну, особенного. Понимаешь, даже Адальберт, на что уж предан, и тот страшится подниматься туда ночью, а ужин, как я понимаю, затянется…

— А то и плавно перейдет в завтрак, — сказал я горько. — А из меня метрдотель, как из рыбы менестрель. Только и того, что референции…

— Вообще-то у нее самый верный слуга — Адальберт, — пояснил он. — Хозяйка его не то спасла, не то все еще спасает…

— Как это?

— А ему надо что-то такое лечить раз в месяц. Знаю только, что если не успеть вовремя, его начинает корчить… Но хозяйка лечит легко, потому он от нее ни на шаг.

Отходит, подумал я мрачно, и не на один шаг. Того рыцаря Адальберт убил по ту сторону Перевала. Видимо, очень уж леди Элинор понадобился тот Кристалл Огня. Значит, она либо знает, как им пользоваться, либо знает, что с помощью этого Кристалла можно сделать очень-очень многое. И постаралась не дать попасть ему в другие руки.


Глава 2

Почтовый голубь развивает скорость в семьдесят километров в час, с такой скоростью может лететь часов семь-десять, то есть сегодня же вечером голубь мог бы оказаться почти за тысячу километров от этого замка. Леди Элинор вполне может пользоваться голубиной почтой, так что если предпочитает этих крылатых рептилий, то они либо летают намного быстрее, либо дальность полета больше. Скорее, то и другое, к тому же дракон такого размера не настолько беззащитен, как голубь, которого старается ухватить любой коршун. Дракончик сам коршуна ухватит и с удовольствием скушает, не прерывая полета…

Почтовый голубь живет пятнадцать лет, а работает и того меньше — десять, так что рептилии, что живут по сто лет, явно предпочтительнее. К тому же переносить могут не только записки на папиросной бумаге.

Все это промелькнуло в моем тесном черепе, пока я рассматривал леди Элинор, когда она с величественной грацией, покачивая бедрами, выходила на балкон. На ее плече сонно горбился золотой дракончик. Элинор сняла его и посадила на руку, дракончик растопырил крылья, стараясь удержать равновесие. С распростертыми крыльями он выглядит достаточно крупным, к тому же свернутый хвост распустился с некоторой нерешительностью, а на спине медленно поднялся игольчатый гребень.

Элинор погладила его по шипастой голове, я видел шевелящиеся губы, напряг слуховые аврикулы.

— …и сразу же возвращайся, — донесся ласковый голос, настолько ласковый, что не поверил бы, что принадлежит хозяйке замка. — Я тебя люблю, моя зверушка…

Дракончик присел, оттолкнулся, пригнув руку лишь самую малость, то ли у Элинор стальные мускулы, то ли дракончик весит меньше голубя. Он сделал треть круга и сразу же лег на некий курс, понесся, вытянув шею и часто-часто хлопая золотыми крыльями.

Леди Элинор неотрывно смотрела вслед, мне показалось, что направляет его взглядом или дает последние указания. Я не рискнул высунуться, хотя вроде ничего тайного не подсмотрел, но инстинкт подсказывает: слуги вообще ничего не должны видеть лишнего, ничем лишним не интересоваться, а только выполнять свои функции.

Через мостик проехал крохотный всадник, исчез надолго за садами, а вынырнул уже у подножия холма. Заходящее солнце заливало мир пурпуром, на всадника больно смотреть, словно весь увешан зеркалами. Масть крупного коня не видна под доспехами и попоной, длинная мощная шея сверху прикрыта стальными пластинами, плавно наползающими одна на другую при каждом движении. Морда закрыта изящной позолоченной маской с вырезами для глаз, на лбу длинный стальной рог, мило позолоченный. Начиная от седла и дальше весь круп покрыт такими же стальными пластинами, только пошире, хвост свисает из отверстия. Попона частично перекрывается кольчугой, грудь и живот защищены выгнутыми металлическими щитами. Даже поводья такой формы, что одновременно защищают коня и даже всадника, а сам рыцарь…

Я глухо простонал сквозь зубы, запоздало понимая, что даже герцог Валленштейн прибыл на турнир не в самых великолепных на свете доспехах, как мне тогда показалось. Вот они, самые-самые. Ну не могу поверить, что эти изысканнейшие латы ковали в средневековой кузнице, пусть даже оружейной мастерской! Как будто некто взялся воссоздать доспехи средневекового рыцаря, но тупо копировать не стал, а сохранил лишь общие принципы закованности в металл с головы до ног, а в деталях поступил по-своему. На середину двора проехал не рыцарь, а олицетворение рыцарства: гордый и красивый всадник в сверкающем железе с головы до ног, защищенный так, что ни стрела не отыщет щелочки, ни меч не разрубит эти доспехи… по крайней мере, у меня такое твердое ощущение, а я ему уже научился доверять, такое чудо металлургии и дизайна просто невозможно, просто немыслимо на этом уровне…

Всадник приблизился к воротам, легко соскочил с коня, забросил поводья на седло. Двигался он с грацией, легко и свободно, доспехи явно весят меньше двух пудов, даже меньше пуда. Возможно, намного меньше, чем я думаю, это в соседних селах доспехи клепают из сыродутного железа, а гномы и эльфы сохранили, возможно, секреты добавки титана, вольфрама или рения, что делает доспехи легкими и несокрушимыми.

Я наблюдал, как всадника приветствуют слуги, заменяя количеством сенешаля, начальника охраны, старшего конюшего и прочих непременных при любом замке персонажей. Он снял обеими руками шлем, легко и просто, хотя сделал какое-то неуловимое глазу движение, будто отстегнул или сдвинул что-то у подбородка.

Из замка вышла леди Элинор — в бордовом платье с треугольным декольте, не слишком глубоким, плечи высоко приподняты какими-то ухищрениями, там не то подушечки, не то еще какая-то хрень, делающая рукава пышными, но резко сужающимися к запястьям, чтобы подчеркнуть их благородное изящество и красоту. Темные волосы распущены почти свободно, только на лбу их поддерживает бордовая лента в цвет платью, в волосах приколот крупный цветок, тоже бордовый, как французик, широкий пояс артистически сдвинут набок, как перевязь для меча, но вместо оружия блестят золотые висюльки с бордовыми камешками. Возможно, это сапфиры. На запястьях золотые с такими же камешками браслеты, с одного свисает на золотой цепочке довольно крупный медальон не медальон, в таких вещах не разбираюсь, но я заподозрил, что, кроме эстетической функции, у него и некие охранительные свойства. А может быть, даже нападательные.

От локтей ниспадает ткань серебристо-серого цвета, что сочетается с бордовостью, и, когда леди Элинор раскинула руки в приветственном жесте, они взметнулись, как легкие крылья.

— Дорогой, граф! Рада видеть вас в моем замке. Наконец-то вы сумели найти для меня время…

Рыцарь учтиво поклонился, голос его прогрохотал, подобно отдаленному грому:

— А уж я как рад!.. Особенно после того, как уже почти потерял надежду увидеть вас, дорогая леди Элинор.

Она мило улыбнулась и сказала светским голосом:

— Ах, дорогой граф, разве можно упрекать женщину, что не помнит какие-то мелочи? Мне искренне казалось, что это я вас постоянно звала в гости, а вы все упирались, упирались…

Он хмыкнул, мне показалось, что рассматривает ее с живейшим интересом, словно увидел нечто новое.

— Еще скажите, что я упирался, когда вы тащили меня в постель!

Он мощно захохотал, леди Элинор сдержанно улыбнулась, но опровергать, как я сразу обратил внимание, не стала, напротив — поиграла бровями, взглянула многозначительно, мол, истолковывай как желаешь, повела рукой в сторону распахнутых ворот:

— Прошу вас, сэр Винсент!..

Вблизи он не показался мне таким красавцем, каким делают доспехи: морда больно широкая, двойной подбородок, щеки тоже отвисают, но ощущение силы и напористости бьет через край, а что лишний жирок, так это запасное питание на случай долгих переходов или ночевок в лесу. Лицо сильного человека, этот не станет рассматривать в зеркало прыщик на морде или с тревогой щупать макушку: не появляется ли лысина? Мы, дескать, настолько сильные, что захотим — и этим прыщавым и лысым будут подражать королевские щеголи.

Леди Элинор обернулась в мою сторону.

— Дик, — голос ее прозвучал, как удар хлыста, — прислуживать за столом будешь ты!

Я вздрогнул, запоздало и неумело поклонился, что не укрылось от взгляда Касселя. Он сардонически усмехнулся, пошел за хозяйкой, откровенно присматриваясь к ее заду. Маклей что-то сказал мне подбадривающее, я потащился следом за благородными, держась на почтительном расстоянии, дабы не осквернять.

Когда я вошел в зал, они уже усаживались один напротив другого за небольшим столом с блестящей отполированной поверхностью. Леди Элинор произнесла несколько быстрых слов, посреди столешницы вздулся горб, оттуда показался сжатый кулак, пальцы разомкнулись, на ладони оказался целый букет белых и красных цветов. Рука втянулась обратно в стол, леди Элинор взяла цветы и зарылась в них лицом.

— Какая прелесть!.. Еще запах леса…

Граф хмыкнул:

— А у нас они растут по обочинам дорог.

— Разве?

— Точно, — заверил Кассель. — Надувает вас этот слуга. Выскочил, нарвал, где поближе, а сейчас отправился дальше пьянствовать.

Она нахмурилась.

— Ах, граф… Вы никогда слушали, что я вам говорила про этих существ. У них нет своей воли. Они всегда выполняют то, что им велено.

Он прищурился.

— Всегда?

— Всегда, — ответила она. — Их невозможно подкупить или склонить на свою сторону. Это как ваша рука или нога. Они делают только то, что вы изволите.

Он захохотал:

— Милая леди Элинор! У вас такой красивый голос, что я готов слушать его до утра, не вникая в смысл. Скажу только, что если мою руку или ногу кольнуть шилом, они отдернутся, меня не спрашивая. Ха-ха-ха!.. Вот вам и нет своей воли.

Она нахмурилась, я ощутил, что нечто проскользнуло между ними, со стороны леди Элинор — предостережение, что ее и замок охраняют еще и незримые слуги, а со стороны Касселя завуалированный совет не слишком полагаться на магию, умен мужик.

— Ах, граф, все намного сложнее… Впрочем, что мы все о серьезном? Вы предпочитаете мясо лося или рябчиков? И какие вина?

Он хохотнул, поднялся, отцепил меч в ножнах от пояса.

— И рыбу. И пиво. И побольше… Эй, повесь куда-нибудь!

Он вытащил меч из ножен и швырнул без размаха, как если бы бросил яблоко, бросил очень неожиданно. Смотрел на леди Элинор, но меч швырнул в мою сторону. К счастью, я все время настороже, мое тело автоматически отшатнулось, а пальцы ухватили летящий ко мне вертикально клинок за рукоять. Тяжелый, гад, но я удержал, лишь долю секунды спустя сообразил, что для меня меч должен быть очень тяжел, я охнул и опустил руку с мечом чуть ли не до пола.

Леди Элинор, не заметив моего прокола, сказала сердито:

— Ну и шуточки у вас, граф!

— Мужские, — согласился Винсент легко. Он отстегнул от пояса и бросил мне ножны, я постарался и ножны опустить, как будто тяжесть непомерная, и ухватил кое-как, едва не рухнув от неожиданности, но по глазам Касселя видел, что провести не удалось, что-то граф уловил, остальное домыслил. Знать бы что. Во взгляде появилось расчетливое выражение, простые слуги так легко не ловят неожиданно брошенный клинок, да еще за рукоять. Боюсь, заметил и то, что его двуручный меч я поймал и удержал одной рукой.

Леди Элинор проследила, как я повесил меч на стену, граф же опустился на прежнее место и демонстративно ослабил ремень. Леди Элинор повела бровью, стол начал заполняться дорогой посудой, золотыми кубками, все сверкает и блещет, а минуту спустя блюда начали заполняться жареным мясом, птицей, рыбой, как и пожелал граф Кассель, сыр нарезан тончайшими ломтиками, что вряд ли оценит граф, он еще не тот граф, которым будет Монте-Кристо или Атос, а граф первоначального накопления капитала, то есть старший среди работников ножа и топора, романтиков с большой дороги.

В кубках появилось темно-красное вино. Я стоял у стены неподвижно, как официант на торжественном банкете, при таком раскладе мне вроде бы вообще делать нечего, разве что в кубки подливать, вон и первый кувшин появился… граф Кассель довольно потер ладони и, вытащив из-за пояса длинный нож, принялся резать запеченного в сметане молочного поросенка.

На меня он посматривал иногда, почему-то не мог забыть, что они с волшебницей не одни, хотя в этом мире слуг вообще-то не замечают, и, как я уже говорил, даже дамы, что щиколотку не покажут постороннему мужчине, при слугах могут спокойно купаться в корыте или в бадье. Хотя не думаю, что заподозрит неладное, в этом мире настолько уверены, что человек благородного сословия никогда не унизится до того, чтобы одеться простолюдином, что увидь меня вот сейчас Джулиан Дейз или, скажем, Мартин, они просто посмотрят на меня как на пустое место, в их мозгах ну никак не произойдет отождествление блестящего рыцаря, сэра, с рослым простолюдином в простой рубахе и в старых домотканых штанах.

Так что можно не трястись, что и эта волшебница заподозрит во мне сэра. Волшебники — тоже люди. Они могут двигать горами, но не умными мыслями. А для женщины-волшебницы дважды два все равно равняется стеариновой свече, но только большой и горящей без подсвечника.

Последними на стол незримые руки опустили ореховые прутики с зажаренными ломтиками мяса. Я сам жадно вдохнул ароматные запахи, но подумал, что можно бы и на сковороде, не в лесу живем. Слишком уж леди Элинор старается угодить этому графу, хотя, конечно, когда мясо жарят над раскаленными углями, у него особый аромат и вкус, его не получить на сковороде, чем ее ни смазывай.

Граф крякнул, решительно отодвинул зажаренного по-домашнему поросенка и придвинул мясо, запеченное на благородных углях. Пять прутиков, посчитал я, на каждом по десять ломтиков. Ну и жрет, если учесть, что уже поставили справа и слева блюда, где едва помещаются горки жареной птицы, а впереди — испеченный в духовке огромный гусь, откормленный орехами, нежнейшая красная корочка блестит, успев засохнуть на пути от духовой печи до стола, но под корочкой горячая нежная плоть, что тает во рту, стоит только разломить эту хрустящую корочку.

Я сглотнул слюну и сделал шажок вдоль стены в сторону, где не так пахнет. Кассель тут же посмотрел на меня, глаза пронзающие, обронил медленно:

— Что-то ваш новый слуга не больно уклюж…

— Натаскиваю, — ответила леди Элинор безмятежно. — Все они сначала неуклюжие.

— Да, — согласился он. — Но в чем-то он уклюж, верно?

Она пожала плечами:

— Наверное. Я как-то мало интересуюсь, кто в чем хорош. Мне важно, чтобы умели делать то, что нужно мне.

Он улыбнулся, я чувствовал на себе его тяжелый взгляд, как будто меня ощупывают бесцеремонные руки. Все те же незримые руки вынули из воздуха и подали на стол широкие блюда с желто-коричневыми пахучими горками печеной рыбы, сладкий аромат достиг моих ноздрей. После паузы, словно невидимкам пришлось сбегать на кухню, появилось блюдо, где аккуратно разложены половинки круто сваренных яиц, желтки вынуты, ямки заполнены черной икрой. Чуть позже на середину стола опустилось огромное, как щит, блюдо с точно так же разрезанными панцирями крупных раков: от усиков и до кончиков хвостов все половинки доверху с мелкими белыми икринками, что отсюда, от стены, кажутся просто кварцевым песком, но это и есть деликатесная рачья икра, которую я с таким удовольствием жрякал весной, когда удавалось поймать готовую метать икру рачиху, а последний раз — на пиру у Барбароссы.

Я прикидывал, что вряд ли все это леди Элинор творит магией, скорее всего все это готовят Марманда с Франлией, а волшебство просто перебрасывает сюда на стол. Впечатляюще, но не сказать, что граф очень впечатлен. У него вид такой, что в его землях такое творится в каждой крестьянской избе.

На десерт появилась целая гора сдобных пирогов. Я посматривал на леди Элинор, неужели и торт появится, однако она решила, видимо, что для такого мужественного героя это перебор, мужчина должен рычать и алкать сырого мяса, откровенные сладости оскорбят, пироги и то уже на грани…


Глава 3

Граф Кассель пироги разламывал пополам и совал в пасть, как в неутомимо работающую камнедробилку, запивал тем же вином, что и мясо, рыбу запивал, кстати, тоже этим вином, мужчины не маются хренью, что к мясу красное, а к рыбе — белое, нам все идет.

— Хорошо готовите, — заявил Кассель, он сыто рыгнул, нагнулся и деликатно вытер губы краем скатерти. — Сколько у вас талантов, леди Элинор!

— Это моя кухарка готовит, — обронила леди Элинор. — Я передам ей ваше восхищение.

— Простите, — сказал Кассель с покаянным видом. — Я думал, что вы лично для меня постарались. Обрадовался! Сразу представил, что когда стащите с меня сапоги и уложите в постель…

Она спросила с холодком:

— Граф, откуда у вас такие дикие идеи?

Он удивился:

— Какие это дикие?

— Что я вас уложу в постель.

— А когда приду пьяный? — спросил он победно. — Я ж часто прихожу пьяный, все разбегаются, ибо я в гневе страшен. А вы, женщина отважная, встретите меня внизу, затащите наверх. Разденете, стащите сапоги… а потом еще и вина кубок прямо в постель!

— Ух, какие мечты, — произнесла она совсем ледяным тоном. — И с чего я буду вас пускать пьяным?

Он объяснил весело:

— Так я ж буду чаще жить здесь, чем в своем поместье! Здесь у вас мило. А вы, как моя жена, можете жить в моем замке. Как и везде в моих владениях.

Она протянула:

— Ах вот вы о чем… Граф, вы еще не отказались от этой идеи?

Он покрутил головой:

— И никогда не откажусь. По крайней мере сегодня я в этом уверен. Особенно после такого обеда.

— Тогда вам нужно жениться на моей кухарке, — напомнила она. — Ах, граф!.. Давайте о цели вашего приезда. Что вы хотели сообщить?

Он ухмыльнулся:

— Леди Элинор… Уж не стану напоминать, что это вы меня уговорили встретиться. Да еще здесь, на вашей территории, не позволив мне взять не только телохранителей, но даже оруженосца… Но оставим мелочи, я же мужчина. К женщинам должен быть снисходителен, даже если они ввязываются в мужские игры. Давайте поговорим о наболевшем.

Она медленно наклонила голову.

— Давайте, граф. Ситуация с крепостью, запирающей нам выход из «зеленого клина», резко изменилась снова. Король отбыл чересчур внезапно, ворота на запоре, а лучники Мартина, как мне известно, обстреляли вас.

Он сказал в бешенстве:

— Ничего не остается, как начинать делать лестницы! Мы приготовим катапульты. Пусть осада затянется хоть на десять лет, но мы не можем сидеть здесь, как загнанные в угол крысы!

Она задумалась, затем проронила негромко:

— Десять лет?.. Это очень долго.

— Вам-то что? — сказал он недобро. — Леди Элинор, я ведь помню, что двадцать лет назад вы были точно так же молоды. Для вас и эти десять лет пролетят как один день.

Она покачала головой:

— И все-таки меня не очень-то прельщает ждать десять лет. Кроме того, кто сказал, что и за десять лет что-то обязательно изменится? Стены высоки, лестницы обломятся под своей же тяжестью. Катапульты… а что они могут? Стены не разрушат. А подвезти их придется достаточно близко к стенам, чтобы оттуда по ним били из дальнобойных луков.

Он сказал с угрюмым торжеством:

— Леди Элинор, вот вы и сказали то, что и барон Лангедок жаждет от вас услышать! Нам не справиться без вас. Вы должны пойти с нами. У вас достаточно чар, чтобы напустить либо туману, либо как-то отвести глаза защитникам, чтобы наши люди взобрались на стены, когда другие будут громко колотиться в ворота.

Она усмехнулась холодно и загадочно.

— Неужели вы полагаете, что я приму участие в прямом штурме? Или осаде? Для меня, как для волшебницы, это будет просто оскорбительно.

Он отодвинул кубок, лицо стало жестким и собранным, сказал совсем другим голосом:

— Дорогая Элинор… зная вас, могу предположить, что вы знаете намного больше нас, что случилось в замке Валленштейнов.

— Да, — ответила она таким же серьезным тоном, я понял, что разговор перешел в другую фазу. — Я даже знаю, почему Валленштейн отправился на этот дурацкий турнир в далекое захудалое королевство!

Кассель даже подпрыгнул.

— Скажите!

— Ему было обещано там королевство целиком, — произнесла она с расстановкой.

Кассель ахнул, но переспросил:

— Но… как же? Я не представляю, как он мог бы получить его там, но любое королевство требует такой отдачи сил, что в первые годы вообще и на сон времени не будет! А здесь замок придет в упадок, это я так говорю, мягко. Король Кейдан тут же явился вроде бы невзначай, я не очень-то верю, что отправился в охоту на Песчаного Червя… Он недалекий человек, но все равно не стал бы тратить столько времени и сил на дурную охоту. Другое дело — выйти из замка в ближайший лес и пострелять оленей, заодно укрепить дружбу с отдаляющимися баронами, но чтоб вот так на целый месяц покинуть столицу…

Она кивнула:

— Все верно. Я перепроверила некоторые сведения, сегодня утром прилетал мой самый любимый дракончик… Не смейтесь, это вы равнодушны ко всему, кроме коней и оружия, но эти милые создания приносят больше пользы, чем целые отряды наемников… Из столицы сообщили, что король вовсе не собирался отдать замок нам в совместное пользование, как обещал! Это было только прикрытие. По его приказу ворота распахнулись бы, чтобы впустить наших людей и тем самым лишить власти Валленштейнов. Однако замок он намеревался прибрать к рукам сам. Я даже слышала, что он хотел выдать обеих дочерей герцога замуж за верных ему людей, чтобы получить полный контроль над герцогством.

Кассель призадумался, я видел по его напряженному лицу, как быстро мысли сменяют одна другую, даже глазные яблоки дергаются, наконец он сказал злым голосом:

— Тогда… и над нами?

— Безусловно, — произнесла она холодно. — Вы сами знаете, что это значит.

Он зло фыркнул:

— Еще бы!.. Валленштейн помешан на старых законах, он соблюдал их все, в том числе и право прохода через крепость, чем мы нередко злоупотребляли, выискивая возможность захватить эту твердыню. А новый хозяин тут же зажмет нас в кулак! Да мы и так в кулаке, ему достаточно его сжать. А за право прохода через крепость заставить платить… сколько захочет. Ладно, но что-то королю помешало?

Она кивнула:

— И очень сильно.

— Что?

Элинор сказала досадливо:

— Пока не знаю. Но король покинул замок внезапно. Слишком внезапно. Еще мне известно, что свита поредела. Вроде бы вельможи передрались из-за дочерей Валленштейна.

Кассель спросил с удивлением:

— Настолько серьезно?

— Несколько человек погибли, — ответила она ровным голосом. — Это счастливое обстоятельство и плюс то, что этот незаконнорожденный нашел в себе отвагу выступить единственным, кто распоряжается замком, в общем-то, спасло и наши шкуры. Сами понимаете, что если бы король заполучил полный контроль над замком Валленштейна, то и нам пришлось бы туго в этой ловушке.

Кассель подумал, проговорил в задумчивости:

— Да, этот мерзавец непрост, непрост… Он и моего Митчелла захватил в плен, когда тот нанял варваров и повел их грабить единственную деревушку Валленштейна на той стороне… те сгоряча бросились на ворота, так он их чуть ли не в одиночку побил, сволочь. Добраться бы до его глотки, я бы…

Он до хруста сжал огромные кулаки, костяшки на суставах побелели. Я слушал с непроницаемым лицом, а когда кубок барона пустел, подливал ему вина. Леди Элинор держится любезно, улыбается чаще, вот-вот сама начнет ему подливать, демонстрируя… словом, демонстрируя, и тогда я буду свободен.

Когда я откупорил новый кувшин с вином, Кассель спросил с подозрением:

— А ты сам это пробовал?

— Нет, господин барон, — ответил я со всевозможной почтительностью. — Мы люди простые, нам либо пиво, либо вино из бочки. А из кувшина — это только благородным.

Он усмехнулся, а леди Элинор сказала с высоты благородного положения:

— Вы не представляете, граф, какие мудрые перлы рождаются среди черни в самых что ни есть глухих деревнях! Я послушала, умилилась.

— В самом деле? — спросил он с интересом.

— Представьте себе. Дик, скажи нам, какие мудрые заповеди дают вам старые люди вашего племени?

Я подумал, ответил медленно и важно:

— Ну, например, вот: старые башмаки могут еще долго прослужить, если не покупать новые. Всего лишь один удар мечом по голове может испортить целый день… На чужой каравай семеро одного не ждут… Не все то золото, что плохо лежит… Не говори «гоп», коли рожа крива… Не зная броду… так тебе и надо!

Кассель слушал с недоумением, не сразу врубившись, леди Элинор расхохоталась.

— Какой он забавный! — заявила она сияюще. — Граф, вы слышали настоящую мудрость?.. Всего лишь один удар мечом по голове может испортить вам целый день — какая прелесть! У меня мудрые крестьяне, даже если живут в недоступной пока части леса. Или «Старые башмаки могут долго прослужить…». И бережливые, ха-ха!..

Я поклонился, ответил с достоинством:

— У нас говорят, что мудрость вообще рождается только в деревнях. Как алмазы. А в бриллианты их превращают уже в замках.

Она с веселым блеском покачала головой.

— Видите, граф? Глядя на него, я готова ему поверить!

Кассель смотрел на меня с непонятным выражением.

— Ну-ну… А скажи-ка для меня что-нибудь мудрое.

Я тоже взглянул ему в лицо, тут же опустил глаза и сказал самым смиренным голосом:

— Самая главная мудрость, это когда неприятности отступают, главное — их не преследовать.

Леди Элинор наконец сама начала подливать ему вина, оба раскраснелись, я ощутил, что оба уже вступили в колею, из который выкарабкиваться трудно, да и зачем выкарабкиваться, когда оба к этому шли, как настоящие политики, сочетая нужное с приятным.

Через несколько минут оба поднялись синхронно и, плечом к плечу, как на встрече глав государств, последовали к украшенной цветами двери. Видимо, там микрофоны и толпа журналистов в ожидании пресс-конференции.

Тяжелое дыхание наполняло комнату, я с трудом оторвал взгляд от захлопнувшейся двери, разжал кулаки и постарался сбросить жар в теле. Что это я, как лютый дракон, не мою женщину повели в спальню, успокойся, дурак.

И все-таки, заставив себя осматривать покои, когда еще выдастся такая возможность, я невольно прислушивался к звукам, что все-таки доносятся через такие толстые стены. Или это потому, что я невольно прислушиваюсь. Вообще-то ничего определенного не слышно, но тем ярче играет фантазия. Череп начинает разогреваться, сердце стучит вдвое чаще, я то и дело ловлю себя на том, что сжимаю кулаки, тут же поспешно расслабляю мышцы, делаю пару глубоких вдохов и через минуту ловлю себя на том, что кулаки снова сжаты, челюсти стиснуты, перед внутренним взором начинают мелькать всякие картинки.

Да какого хрена, я ревную, что ли? Разве сам не отстранялся старательно, не избегал любой возможности сблизиться? Или я как та собака на сене? Так не по Сеньке шапка, чтобы не подпускать к владычице замка таких же владетельных сеньоров, будучи в драных штанах.

В глазах красная пелена, я заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, обвел взором помещение. Пока эти двое продолжают борьбу за первенство… именно так и надо рассматривать, а не как заурядное совокупление, ибо совокупляются лишь простолюдины, а люди с амбициями и в постели что-то доказывают, за что-то дерутся, что-то выгадывают, хитрят, пытаются объехать на кривой, сманагерить, надуть, кинуть, так что пусть продолжают начатое за столом, а я…

Пелена не то чтобы спала, но из яростно-красной стала розовой, а праведный гнев сменился просто уязвленным самолюбием. Хоть и не моя это женщина, но мы как-то по своей сути всех рассматриваем как своих, и если какую-то уводят как бы из-под носа, именно как бы, все равно болезненный укол самолюбию, как будто неошкуренной палкой по голове.

Еще пару раз вдохнул, взгляд уперся в светящуюся штуковину, вделанную в стену: светит без всякого масла, периодически меняет цвет с желтого до ярко-красного и обратно. Чудо, конечно, но Кристалла Огня пока еще не чую. Может быть, правда он совсем рядом, но не чую. Призрачные предки и так мне дали столько всего, что было свинством желать, чтобы еще наделили свойством отыскивать потерянные ключи или бумажники. Это только дурак радуется, что столько надавали, в сумке не помещается, но я человек такой мудрый, что сам удивляюсь, а другим скромно отвечаю, что старые книги читал… А мудрый знает, что кому много дано, с того много и спросится.

Мне же дали много, очень много. Я еще не разобрался с тем, что надавали, но счетчик уже тикает, проценты бегут, срок отдачи близится.

Кошка вздумала потереться о мою штанину, я воровато огляделся, подхватил под теплое пузо и, подбежав к окну, швырнул с размаха. Даже не стал привязывать на спину бутерброд с маслом, я не Декарт, с той стороны стены донесся быстро удаляющийся мявк, я потер ладони и огляделся. Вторая зараза влезла на тахту и рвет когтями обивку. Да плевать, что волшебница восстановит ткань одним движением брови, не могу видеть, как наглая тварь портит имущество, — подошел к ней с ласковыми словами: «Хорошая кошечка, хорошая кошечка… какая хорошая кошечка…» — и повторял, пока нес к окну, и только когда услышал истошный мявк, проводил парой других эпитетов.


Глава 4

Не придумав ничего лучше, я сел в кресло, устроился поудобнее, вроде бы задумался, и почти сразу заснул, как человек, продавший коней, беспокоиться больше не о чем. Во сне и летал, и скакал на чудовищах, наконец услышал тяжелый топот и сообразил мгновенно, что он приближается с той стороны двери.

Я подхватился, сел, торопливо протирая кулаками глаза. Обе створки распахнулись, вышел Кассель — в доспехах, только шлем красиво держит на сгибе левой руки, лицо торжествующее, скотина, словно это такая уж невидаль — затащить в постель женщину или самому вползти к ней под одеяло. Тем более что она сама его к этому вела, как бычка на веревочке.

Он бросил на меня победный взгляд, за что я возжелал разорвать его на куски голыми руками. За ним следовала леди Элинор, раскрасневшаяся, закутавшаяся в длинный халат, босые ноги шлепают по мраморному полу.

Кассель сказал громогласно:

— Спасибо, дорогая Элинор, все было очень вкусно!.. Га-га-га!.. Ты настоящая выдумщица, га-га-га!.. Как надумаешь замуж — скажи.

Она провела его до выхода в коридор, произнесла негромко:

— Адальберт!.. Лорд Кассель покидает нас, проводите его с Винченцем до моста.

Кассель оглянулся на пороге, брови взлетели.

— Меня там не испепелит?

Она мило улыбнулась.

— Дорогой граф, остров полностью в моей воле! Ни волоса не упадет с головы моих дорогих гостей. До свиданья, граф!

Он поклонился с неуклюжей куртуазностью и вышел. Мелькнула фигура Адальберта, мускулистая рука неслышно прикрыла дверь с той стороны. Издали донеслось, удаляясь, тяжелое громыхание и лязг.

Лавор принес большую деревянную лохань, Франлия и Мадина быстро натаскали горячей воды. Оттуда поднимался густой пар, словно там кипяток, но волшебница потрогала пальцем, кивнула:

— Идите. Передайте Уэстефорду, пусть приготовит настойку алгамия на листьях омелы.

Все поспешно удалилась, только Франлия вернулась со скамеечкой, разложила на ней мыло, пемзу и несколько чистых тряпочек, в том числе и кусок сукна. Как я понял, все это заменяет мочалки разной степени грубости. Волшебница сбросила халат прямо на пол, медленно и грациозно ступила в воду. Прислушалась, села, вода поднялась почти до краев, леди Элинор прислонилась спиной к теплым доскам, на миг закрыла глаза. Лицо стало усталым. На поверхности только ее голова и плечи, даже грудь только наполовину, да еще торчат колени, но вода настолько прозрачная, словно ее нет вовсе. Несколько мгновений сидела в неподвижности, затем вдруг сказала зло и с нажимом:

— Хотят выманить меня с острова!.. Они хотят выманить меня с острова!

Я переступил с ноги на ногу, решил, что нужно что-то промямлить, сказал осторожно:

— Но ведь вы, ваша милость, и сами его покидали не раз…

Она мотнула головой.

— Это другое дело. Я сперва посылала сокола, он смотрел, нет ли засады!.. И выезжала в полной уверенности, что врагов нет. А сейчас мне предлагают оказаться в самой гуще войск Касселя или Лангедока! Да они только и мечтают, чтобы завладеть всеми моими сокровищами!

— А они, — спросил я так же осторожно, — могут?

Она фыркнула:

— Нет, конечно. Но им кажется, что если меня убьют, то войдут на остров с легкостью. И найдут все, что я спрятала достаточно надежно. Но если даже найдут, как смогут преуспеть там, где даже я еще не могу разобраться? Да их сожжет огнем. Едва только…

Она оборвала себя на полуслове, провела рукой по мыльной воде, на лице начало появляться подозрительное выражение. Но еще до того, как оно оформилось, я сказал торопливо:

— Вода остыла? Вот еще малость…

Она вскрикнула, когда я плеснул горячей, чуть задев ее нежную кожу.

— Дурак!.. Осторожнее!

— Простите, — взмолился я. — Просто я торопился услужить…

— Дурак, — повторила она с отвращением. — Ну почему если высок и силен, то дурак, а еще и простолюдин, а если граф, то… впрочем, Кассель тоже дурак. Остроумный, хитрый, пронырливый, но — дурак. Неужели не понимает, что я ни за что не позволю себе оказаться полностью в его власти?

Я проговорил в сомнении:

— А может, он и приезжал не совсем потому?

Она насторожилась, повернула голову и взглянула снизу вверх.

— А почему еще?

— Ну… может быть, хотел посмотреть, как запираются двери в кладовку, где прячете сладкое. Заодно заприметить, сколько лучников охраняют ворота. Где стоят стражи…

Она нахмурилась, потом мотнула головой.

— Еще большая дурость. Озеро не переплыть, а кроме заклятия, что наложено на мост, куда более мощные чары охраняют замок. Здесь шагу не ступить, чтобы магия не стерла в порошок…

— Они это знают?

Она холодно усмехнулась:

— Зачем мне лишние драки? Конечно, я постаралась, чтобы все это узнали. Но все равно будут пытаться завладеть сокровищами, дурачье. Все равно не сумеют воспользоваться, но захапать стараются!

— Да уж прячьте получше, — заботливо подсказал я. — Надеюсь, у вас подвалы глубокие. И двери железные. И замки надо побольше, понадежнее!

Она не ответила, хотя я не очень-то и ждал, что вот прямо щас покажет мне, куда спрятала Кристалл Огня, и подробно расскажет, как надежно он заперт и под каким ковриком лежит ключ, однако ощутил некоторое разочарование. А она наконец взяла мыло, неспешно намылила руки, надо признаться — дивной красоты, даже трицепсы не подвисают, а тугие, как у юной девушки.

Я тупо наблюдал, стараясь держать морду ящиком и заботясь, чтоб кровь не скапливалась там, куда пошлет дурак спинной мозг, а она с задумчивым видом намыливалась замедленными движениями, потом протянула тряпочку мне. Я принял, она чуть наклонила голову, я принялся тереть плечи и спину, стараясь не прижимать слишком сильно: нежная кожа сразу порозовела, после каждого моего движения остаются красные полосы.

— Все, — сообщил я, — ни капли слюней Касселя не осталось. Да и грязи… Вообще у вас хорошая кожа, леди. Никакая грязь к ней не липнет.

Она усмехнулась, голос прозвучал невесело:

— К коже… может быть. Но ко мне все липнет.

Она поднялась, вода шумными потоками сбежала обратно в лохань. Я засмотрелся на блестящее юное тело зрелой женщины с великолепной сочной фигурой, не сразу вспомнил, что у меня в руках уже заново намыленная тряпочка. Она смотрела в стену перед собой, взгляд стал отсутствующим. Я торопливо тер поясницу, намылил ягодицы и поработал над ними, спустился к ногам, и, когда уже тер голени, наполовину скрытые в воде, пришла веселая злость, движения мои замедлились, я начал работать внимательнее, тщательнее, уделяя внимание не столько местам, где скопился пот, а где у такой женщины должны бы находиться эрогенные зоны…

Вымыв тыл, я перешел к фасаду, точно так же начал осторожно направлять, а то и откровенно гнать потоки снизу вверх в определенном направлении и даже в определенное место. В эти века эти дуры еще не знают о наличии эрогенных зон ни под коленками, ни на внутренней стороне бедер, и, когда я с самым невозмутимым лицом поднялся и начал осторожно водить тряпицей, постоянно задевая кожу кончиками пальцев, дыхание над моей головой участилось, а мой склоненный затылок словно бы охватил жар из пасти дракона.

— Довольно, — прозвучал измененный голос.

Она резко опустилась, расплескав воду, подтянула колени к груди, ближе. Я стоял столбом, так надо, она же спрятала лицо в коленях, плечи несколько раз вздрогнули. Я не двигался, ее тело наконец расслабилось, она долго молчала, а когда подняла лицо, старалась не встречаться со мной взглядом.

— Интересно, что же он хотел…

Голос ее звучал глухо, мне показалось, что ей совсем не хочется говорить на эту тему, но не отвечать властной хозяйке себе дороже, я сказал дипломатично:

— Дык это же ясно, ваша милость!.. Вас он хотел. За то, чтобы пробраться к вам в постель, сколько бы рыцарей головы сложили!

Она грустно улыбнулась.

— Да, конечно-конечно. Но Кассель не тот человек, что ради женщины… гм… Это лет тридцать тому еще мог бы. А сейчас холоден и всегда трезв. Рассчитывает каждый шаг… Ты спишь с Франлией или Христиной?

Я не удивился вопросу, пожал плечами.

— Да, вроде бы ее так зовут. С Христиной.

Она сказала саркастически:

— Вот, даже имя едва запомнил! И что, ты стал бы ради нее ломать шею?

— Так я ж не благородный, — напомнил я. — Я нормальный, ваша милость.

Она сказала брезгливо:

— Кассель в молодости, как ты говоришь, был благородным, а сейчас стал нормальным. Нет, он понимает, что в постели мы все одинаковы, хоть каждая и считает себя самой сладкой и лакомой. Так что ради того, чтобы переспать со мной, он даже ногу в стремя не вставит. Значит, прощупывал…

— Да уж, — согласился я и посмотрел на нее, как на статую физкультурницы с веслом, — у вас есть что щупать.

Она вяло отмахнулась.

— Дурак. И чего я с тобой так разоткровенничалась? Наверное, потому, что слушаешь без страха. Я не вижу на твоем лице постоянного желания улизнуть, отвертеться, постараться прислать вместо себя кого-нибудь другого. Видать, вы там в свернутом королевстве живете с господами из замка в мире.

— Они для нас как родители, — объяснил я. — Бывают строгими, но всегда справедливы! Мы же видим, не тупые.

Она помолчала, словно прикидывала, бывала ли хоть раз справедливой с челядью или же страшатся только по дури. Я услышал тяжелый вздох, она поднялась во весь рост, блестящая, как облитая прозрачным клеем. Мне на миг показалось, что она то ли из ртути, то ли из жидкого железа, что может принимать любую форму, но тут она повернулась в мою сторону, я вздрогнул от жесткого взгляда.

— Разве можно быть всегда справедливым? Да и по-разному понимают справедливость…

Не дура, мелькнула мысль, и потому я сделал глупое лицо и еще больше раскрыл рот. Она не двигалась, я принялся промакивать ее тугое тело, где-то вытер без всяких церемоний, прижимая полотенце плотно, собирая крупные капли. Она следила за мной и моими движениями очень настороженно, я наконец убрал воду с ее лодыжек, она кивнула и переступила через край лохани.

— Разве ты не заметил, — произнесла она ровным голосом, — что лорд Кассель что-то недоговаривал?

— Вы оба недоговаривали, — ответил я честно. — Я мало что понял, я ж человек простой, но вы оба торговались и, как мне показалось, оба знали, что ничего не получите.

Она взглянула мне в лицо. В ее глазах почудилась насмешка.

— Ты хоть и простой, но не дурак. Мы знали, что ничего не получим, но оба… надеялись.

— Все время надеялись? — спросил я.

Она поняла, что я имел в виду, злая улыбка искривила ее полные губы.

— Да, пожалуй, никогда не забывались.

— Тяжело быть благородным, — посочувствовал я.

— Иногда — противно, — сказала она.

Между ее сдвинутых бровей иногда с сухим треском проскакивала короткая искорка, а будь расстояние между ними шире — блистала бы грозная молния. Я помалкивал, устрашенный, она прошла к брошенному халату, я забежал вперед, подхватил и, картинно растопырив, подал ей так, что ей оставалось только повернуться спиной и сунуть руки в рукава.

Довольная улыбка промелькнула на ее лице.

— Да, нравы в вашем королевстве отличаются, отличаются…

— Дык мы простые, — согласился я, — это вы все здесь такие сложные, нервные, раздражительные, дерганые…

Она рассматривала меня с интересом.

— Даже Христина?

Я развел руками.

— Да Христина как раз простая, как молодая корова, что и хорошо. Женщина ведь должна уметь что? Первое — лежать, второе — молча. Христина все это умеет, а что еще от нее надо? Это вот вы не женщина…

Она вскинула брови, глаза стали удивленными.

— Да?.. Нет-нет, останься. Мне нужно кое-что решить, а ты годишься как раз для этого… постучать в дурака.

Я поклонился с самым смиренным видом.

— Вы не ошиблись, ваша милость. Я именно тот дурак, которому можете рассказывать все. Я все равно ничего не пойму, но от меня может рикошетом отскочить очень умная мысль. Если не поранитесь, хватайте на лету!


Глава 5

Жизненные наблюдения показывают, что иногда женщина злится на одного мужчину, а мстит всем остальным. Я не знаю, чем мужчины обидели леди Элинор, или кто-то один ее обидел, но у меня стойкое ощущение, что она мстит им всем разом. Это, конечно, не касается черни, там нет ни мужчин, ни женщин, простой люд и есть простой люд, а вот лорд Кассель, лорд Лангедок, лорды других земель в герцогстве — все, по ее интонации, выглядят соперниками, их непременно нужно согнуть, наклонить, подчинить, заставить выполнять свою волю.

Имя герцога Готфрида ни разу не упоминалось, но я чувствовал по каким-то неясным намекам, что он как раз и стоит во главе угла. И даже не потому, что его крепость закрывает выход из «зеленого клина». Чем-то насолил когда-то очень сильно, насолил, а женщины — животные злобные. Это в стихах да в песнях им приписываем милосердие и кротость, на самом же деле куда безопаснее обидеть сто голодных крокодилов, чем одну женщину…

Я смотрел на нее преданно, всегда готовый поклониться, а она погладила кошку на подоконнике, бросила ей пару слов, кошка опрометью ринулась в дыру под дверью, а через пару минут в комнату вошла с нагруженным подносом Мадина. Повинуясь взгляду волшебницы, торопливо перегрузила на стол несколько тарелок, по большей части со сдобными пирогами, и только на одной с блестящим брюхом и выпуклой грудью откормленная курица, от нее пахнуло жаром, а коричневая с пупырышками кожа шипит и пузырится мельчайшими капельками сладкого сока. Вместо гарнира курица обложена со всех сторон мелкими, в мизинец размером и такими же по толщине, трубочками пирожков. Хотя их обжаривали со всех сторон, но у всех есть светлое брюшко и блестящая коричневая корочка.

Мадина поставила кувшин, две чаши и поспешно ушмыгнула, не осмелившись поднять глаз на повелительницу или ее гостя.

Леди Элинор взялась за кувшин, темно-красная струя хлынула в чашу. Проделала так привычно, что мне стало ясно: слуг допускает прислуживать только в торжественных случаях, когда что-то надо демонстрировать гостям, а когда одна, то вот так все сама, все сама…

Она в задумчивости отрезала кусок пирога и медленно жевала, запивая вином. Когда темно-красная жидкость осталась на дне, я взял кувшин и, прежде чем она успела отдернуть руку, налил в чашу еще.

— Ну, — сказала она в затруднении, — да-да, все правильно… Кстати, ты садись, садись. Бери, ешь.

Я медленно сел и благовоспитанно сложил руки на коленях. Она взглядом указала на курицу, я взял нож и разрезал, глаза волшебницы следили за каждым моим движением.

— Как, нравится?

Я пробормотал:

— Еще не знаю. Но так… красиво.

— У вас готовят так?

— Почти, — ответил я. — Мужчины не очень разбираются, что едят, ваша милость. Нам лишь бы побольше.

— Понятно, — ответила она. — Это везде так. А вино пьете?

— Кто ж его не пьет? — удивился я. — Разве только те, кто пьет водку или коньяк?

Она переспросила:

— Коньяк? Что это?

Разделанная курица медленно остывала, а я рассказывал о коньяке, водке, джине, виски, рассказал про грог и глинтвейн, про коктейли, курица перестала исходить сладким паром, но и леди Элинор, заслушавшись, держала в ладони надкушенный пирог, глаза блестят, ноздри раздуваются. Наконец, когда я решил, что хватит, она выдохнула с шумом:

— Я так и подозревала, что ваше королевство свернулось еще до последней Войны Магов!

Я пробормотал:

— Все враки, ваша милость! Никакой войны у нас отродясь не было.

— Да-да, — сказала она. — Ты ешь, ешь.

Я уже свободнее управлялся с курицей, заедал хрустящими пирожками. Если я из такого свернутого, что вообще довоенное, то ничего страшного, если в моем поведении будет больше отличий, чем я допускал раньше.

— Очень вкусно, — признал я. — Наверное, не уступает тому, что создается волшебством?

Она покачала головой.

— Глупо создавать волшебством то, что может сделать любая кухарка.

Насытившись, она откинулась на спинку кресла, кукольное личико стало задумчивым. Я моментально бросил жрать и отодвинулся от стола, мол, и мы знаем хорошие манеры. Она пребывала в задумчивости, затем ее взор обратился ко мне, на лице проступило новое выражение.

Очень медленно распахнула халат, одна половина задержалась на плече, вторая сползла до локтя. На меня взглянули в упор два алых кружка, которые принято сравнивать с бутонами розы, но мне кончики больше показались созревшими ягодами земляники. Или клубники, только мелковатой. Но сочной. Да, очень сочной.

Она смотрела на меня с интересом, опустила и с другого плеча, я смотрел не то чтобы бесстрастно, это будет оскорбительно, но со сдержанным восхищением посетителя художественной выставки, где выражать эмоции принято, однако не так, как на футболе, a piano, piano.

— И что скажешь? — спросила она.

Я кивнул:

— Очень хорошая фигура. Просто великолепная. Чувствуется, что вы за ней следите. Прекрасные пропорции! Думаю, что к тому генетическому материалу, который вам передали родители, вы еще и своих усилий добавили… Хорошая спортивная и вместе с тем весьма эротичная грудь, плоский живот… однако с тонким слоем жирка в нужных местах, хорошая кожа… чувствуется, что вы не совсем прячетесь от солнца, как остальные дуры. Да, отличная фигура.

На ее лице проступило озадаченное выражение. В глазах мелькнула неуверенность, она скосила глаза на свою великолепную грудь, подняла взгляд на меня уже с недоумением.

— И что… это все?

— Э-э… шея у вас тоже хорошая, — сказал я с объективностью спортсмена. — Ключицы хорошо расположены. Чувствуется, что рахитом вы не страдали, а ведь это бич больших городов!.. Впрочем, больших городов здесь еще нет.

Она не отводила от меня взгляда.

— И это все?.. Действительно все? Я имею в виду, ты можешь сказать только такое?

Я развел руками:

— Ваша милость, а что я должен сказать еще?

Она покачала головой:

— Не знаю, но я меньше всего ожидала такие… речи. Перед тобой — обнаженная женщина. Голая, если ты не знаешь, что такое обнаженная. А ты смотришь бараньими глазами и сообщаешь мне, что у меня, видите ли, неплохая грудь. И живот плоский.

Я возразил:

— А что я мог сказать еще? Ног еще не видно. Правда, я их видел, но боюсь ошибиться.

Она хмуро усмехнулась:

— Показать?

— Это уж если сами изволите, — ответил я дипломатично. — Кого интересует мое мнение? Хотите — покажете, хотите — нет.

Она подумала, кивнула, все еще не отводя от меня взгляда:

— Ты прав, прав. Правда, излишне осторожен… не вижу в тебе мужской бесшабашности, но бесшабашность уже видела часто, вернее, только ее и вижу, а вот такое отношение… очень интересно.

Халат она не стала ни сбрасывать, ни поднимать на плечи, а просто села в кресло, подмостив его у поясницы, и накрыла полами бедра. Великолепная грудь молодой, хорошо развитой девушки смотрит на меня без всякого вызова. Это у леди Бабетты смотрела бы с вызовом и просилась бы в ладони, а эта смотрит… с интересом, но не более. Как и ее хозяйка.

— Дык вы ж с благородными общаетесь, — ответил я скромно, — а я человек простой. Нам надлежит быть осторожными.

Она отмахнулась:

— Я общалась со всяким народом. Даже с разбойниками. Все ведут себя одинаково. Скажем… по-мужски.

Я проговорил смиренно:

— Они как хотят, а мне зачем неприятности?

Она поморщилась:

— Какие-то речи у тебя старческие. Тебе сколько лет?

— Я из старой деревни, — сообщил я. — У нас и дети уже старые, потому что ничего не меняется. Вы ж сами сказали, что мы еще довоенные. Это, конечно, дурость, но если вы так сказали, то так оно и есть. Господам нужно верить, на этом стоит мир. Но если я правильно вас понял, то… ваша милость, у всех мужчин разные вкусы. Если вы стараетесь его заинтересовать собой, то… может быть…

Она не сводила с меня испытующего взгляда.

— Кого заинтересовать?

— Чародея, кого же еще, — удивился я. — Не этого же барона! Этих касселей у вас как собак нерезаных. А вот чародей — крупная рыба.

Слабая улыбка проступила на ее губах.

— Ты дурак и… но иногда соображаешь. Раз уж начал, договаривай.

Я сказал еще осторожнее, добавив в голос трусливости:

— Вам надо предложить ему то, что он хочет, а не то, что… есть.

Она спросила с недоверием:

— Это как?

Я сказал виновато:

— Прошу прощения, но это как на базаре. Когда я хочу продать козу, я не рассказываю, какая она есть, а говорю то, что хочет услышать покупатель. Мол, и молодая, и молока много дает, и ест мало, и не бодается… Рыночные отношения, ваша милость!

Она покачала головой.

— Что-то не пойму. Говори яснее!

— Да я сам их недавно узнал, — объяснил я виновато, — потому и сбиваюсь. Вот вы стараетесь его заинтересовать собой… такой замечательной, умной и красивой! А если ему умная совсем не нужна, он сам умный, зачем ему еще одна, чтобы критиковала и спорила?.. Вдруг ему куда приятнее дурочка, как я вам уже… Дурочка будет смотреть ему в рот, восторгаться и говорить, какой он необыкновенный!

Она нахмурилась, некоторое время мыслила в тягостном молчании. Я затаил дыхание, наконец она произнесла с усилием:

— Ну, это не новость, что глупые мужчины предпочитают дурочек. Но это относится к небольшому числу слабых, даже очень слабых мужчин, их все равно затопчут, и потому их принимать во внимание не стоит. Я не думаю, что такой могучий чародей, такой… для его мощи любая женщина — слабый цыпленок!

Я видел, что ждет возражений, сказал виновато:

— А вдруг в его землях таких мужчин большинство? Они даже не считаются слабыми, так как сильные в меньшинстве, и потому они — придурки, чудаки, не от мира сего.

— Мне трудно представить себе такие земли, — сказала она ледяным тоном.

Я развел руками:

— Ваша милость, я только предположил!

— Дурацкие у тебя предположения.

— Так я ж и сам дурак, — согласился я охотно. — Это вы у нас умная. И даже мудрая.

Она нахмурилась снова, взгляд стал подозрительным, но я глупо приоткрыл рот и смотрю с предельной тупостью и отсутствием мысли во взоре и всем облике.

Она проговорила после паузы:

— И что, как я могу прикинуться дурочкой, если он не дает даже рта открыть? Сразу уходит!

— А дурочке открыть рот без надобности, — возразил я. — А если и откроет, то не для того, что говорить и спорить. Дурочку видно издали, ваша милость! А на вас нельзя смотреть… простите, без страха.

Она скривилась:

— Челядь должна бояться!

— Чародей — челядь? — спросил я тихохонько.

Она сидела донельзя раздраженная, наконец махнула рукой.

— Ладно, иди.

Я попятился, нащупал оттопыренным задом дверь и выскользнул в коридор.

До обеда еще далеко, а мне вообще-то, как солдату в ожидании дембеля или багдадскому вору, — скорее бы ночь, спустился на этаж ниже, потянул носом: со стороны лаборатории Уэстефорда тянет едкими растворами. Дурак может учить тому, что он знает. Истинно велик тот учитель, который учит тому, чего сам не знает.

Но я, как и Ницше, что, дабы не умереть от жажды, пил из всех стаканов, припаду и к этому источнику мудрости. Хотя, конечно, учиться, учиться и еще раз учиться — три вещи несовместные. К тому же, чтобы мало зарабатывать, надо много учиться.

Я открыл дверь, лаборатория изнутри загадочно поблескивает темным золотом, установленные на полу трехногие светильники дают ровный свет. Высокие пилоны отбрасывают короткие тени. По ту сторону стола покачивается длинная синяя шляпа с остроконечным колпаком, словно ее хозяин носит на голове раструб граммофона. Я выпалил, выпучив глаза:

— Фу, здравствуйте, господин Уэстефорд! Я прибег прямо от хозяйки. Так торопился, так торопился…

Он обернулся, подпрыгнул, роняя из рук железки и глиняные пластинки, спросил настороженно:

— Что случилось?

— Я спешил быть вам полезным, — сообщил я преданно. — Дабы толочь в ступе воду и тем самым изалкать вашей мудрости.

Он сплюнул в сердцах.

— В другой раз так не врывайся, дурак. Чуть сердце не остановилось.

— Но я же спешил! — возразил я преданно.

— Зачем?

— Учиться, — объяснил я, — учиться и еще раз учиться, Ленин… Кто сказал — не помню…

Он вздохнул:

— Никто тебя ничему не учит. Хотя, возможно, одному заклинанию можно бы… чтобы быстрее толок в ступе. А что ты делал так рано у хозяйки?

Я взял пестик, начал мерно крошить толстые пластинки сухой коры, ответил важно:

— Она стучала в дурака. Это такой метод высшего волшебства.

Он спросил с подозрением:

— А что делал ты?

— Я держал мишень, — ответил я скромно.

Он покачал головой.

— Смотри, хозяйка может и промахнуться. Ты давай толки, толки. Кора крошится быстро, а листья не такие податливые. Пока не перетолчешь в пыль, не останавливайся.

Я заработал энергичнее, спросил:

— Господин Уэстефорд, давно хотел спросить… Эта вот шляпа у вас такая особенная… Это что-то колдовское, да?

Он посмотрел с удивлением:

— Почему так решил?

— Ну, такой длинный острый конец… вы им, может быть, молнии ловите?

Он долго смотрел на меня с интересом, ухмыльнулся:

— А ты интересный дурак. Нет, конечно, шляпа потому такая, что нам, колдунам, чаще всего приходится путешествовать в поисках новых знаний, потому шляпа, чтобы дождь стекал. Да и плащи у нас такие же… Но есть чародеи, что в самом деле ловят молнии. Правда, не шляпами. Когда закончишь, сходим к озеру.

— Хорошо, — сказал я простодушно. — Люблю купаться! И рыбы наловим!.. Здесь окуни водятся?

Он вздохнул, покачал головой.

Озеро со стороны замка просматривается полностью, только в одном месте два могучих дерева уперлись зеленью в небесную синь по-великаньи, статью похожие на сосны, кроны как у дубов, а нижние ветки опускаются концами в воду, словно у ив, которые плаксивые. Уэстефорд, несмотря на теплый солнечный день, вышел в синей остроконечной шляпе, длиннополом плаще, величественный и пугающий со своим деревенским посохом с неожиданно крупным рубином.

Я вынес за ним две корзины, колдун показывал корявым пальцем, какие кусочки коры откалывать, я старательно отделял небольшим ножом. По словам Уэстефорда, когда-то таких деревьев везде росло великое множество, у них все целебное: листья, корни, кора, древесина, это очень ценные деревья великих волшебников древности, но их в массе своей истребили варвары, добывая из их корней пьянящий напиток, много просто сожгли, расчищая места для пашен, очень не скоро спохватились, что эти деревья, несмотря на долгоживучесть, не оставляют потомства, а как их разводить — секрет утерян.

— А отводками не пробовали? — спросил я. — Как малину?..

Уэстефорд сердито отмахнулся.

— Ты за ножом следи!.. Это два последние дерева во всем «зеленом клине». Они очень старые. Сейчас их можно убить даже этим ножом…

Я виновато закивал, в голове вертится мысль насчет подвоя почек или черенков, таким способом на молодые дички пересаживают культурные деревья, но объяснять Уэстефорду не стал: подозрительно будет, если простолюдин начнет подсказывать мудрецу. Если не забуду, то постараюсь как-нибудь довести эту идею окольными путями. Чтобы как будто сами догадались….

Уэстефорд недовольно порылся в корзине, ломтики коры шуршат, как сухая бумага, в дряблых пальцах появился кусочек, похожий на губку, я посматривал, как колдун медленно жует, мечтательно полузакрыв глаза, веки толстые, с набрякшими красными жилками, наконец проговорил помолодевшим голосом:

— Кажется, созрело…

— А как вы определяете, — спросил я почтительно, — господин Уэстефорд?

— Ну… хотя бы вот так…

Он повернулся к озеру, остроконечная шляпа сдвинулась на затылок, придавая вид не только решительный, но и залихватский. Я с недоумением смотрел, как он распушил бороду, грудь вздулась, как у петуха, взмахнул руками, напрягся, словно поднимая незримую для меня тяжесть. Огромная масса воды в озере начала медленно подниматься, похожая на водяной столб шириной в добрые городские врата. Я застыл, не веря глазам своим, неужели это Уэстефорд, которого я считал совсем мелким колдуном, способным только готовить настойки для хозяйки…


Глава 6

Вода поднималась медленно и мощно, я даже увидел, как отхлынула от берега почти на ладонь. С той стороны солнечные лучи попытались пробить ее насквозь, но запутались в толще, начали переламываться причудливо, вода где светло-зеленая, где с темными полосами, как малахит, а по водяной стене кипят белые гребешки, будто там бушует буря.

В самом озере вода остается серой и бесцветной, а эта стена сияет напротив солнца, как жидкий драгоценный камень. Мне почудилось, что смотрю в сверхгигантский аквариум, вода не может вот так стеной, разве что ее выдавливает снизу другая подступающая вода, а здесь поддерживают незримые стены.

— Невероятно, — прошептал я в самом деле потрясенно. — Такая мощь… Не могу поверить…

Он спросил, не поворачивая головы:

— Почему?

В голосе мага не чувствовалось страшного напряжения, а руки не вздрагивали. Это не Кадфаэль, который все держит на плечах своих, Уэстефорд лишь руководит процессом, я пролепетал, ничуть не прикидываясь:

— Но ведь маги… могут разве что щепочку вот так!.. Еще, слышал, могут смотреть глазами птиц, пока те в небе… Да и то, мне рассказывали, что птицу нужно еще суметь найти и обуздать, да и глаза у нее совсем не такие, как у человека, голова от боли лопается… но чтоб вот так поднять целое озеро?.. Невероятно! А камни тоже можете?

Он произнес, не опуская рук и не поворачивая головы:

— Смотри, ты видишь в этой воде Водяного Зверя?

— Нет, — ответил я уверенно.

— Смотри лучше, — велел он.

Я рискнул сосредоточиться и начал всматриваться в водяную стену с интенсивностью микроскопа. К счастью, солнце с той стороны просвечивает насквозь, увидел бы всех мелких рыбок и головастиков, ни одной ни крупной, ни средней, что по теории вероятностей какая-то аномалия, как это ничего не попало, не специально же Уэстефорд всех отгонял… Или как-то почуяли, убежали?

— Нет, — ответил я честно. — Ничего не вижу.

— А тем не менее, — ответил он уверенно, — Зверь там есть. Или часть Зверя…

Он опустил руки, вода с грохотом обрушилась обратно. Это было как падение метеорита с небольшой высоты: масса воды ушла в озеро с такой силой, что образовалась воронка, мощная круговая волна пошла во все стороны, обрушилась на берег, как карликовое цунами.

Я отскочил, вода догнала и намочила до колен, едва не сбив с ног.

Уэстефорд стоял возле дерева, абсолютно сухой, деловито щупал кору, с которой я насрезал чешуек.

— Нужно было плеснуть водичкой, — сообщил он деловито. — Так быстрее затягивается… Да, ты что-то спрашивал?

— Насчет камней, — напомнил я.

Он покачал головой:

— Нет, камень даже не сдвину. Есть заклятия, как передвигать горы, но доступны только высшим мастерам… да и то не припомню таких. Говорят, в древности… Но что не приписывают древним? Понимаешь, каждому даже простейшему заклятию приходится учиться по нескольку лет. А потом начинается…

Он замолчал, пощелкал пальцами, подыскивая слово, я подсказал:

— Узкий специалист флюсу подобен.

— Да, — согласился он. — Что-то вроде. Магу приходится выбирать что-то одно. Нельзя идти сразу по всем дорогам. Даже по двум близким никому не удавалось…

Он говорил пространно и высокопарно, у меня же засело насчет Водяного Зверя, который «там есть». Если этот Водяной Зверь был в массе воды, то он невидим? Это хреновое дело. Но что значит «или часть»? Старик выражается очень странно, но это не маразм, а неумение подыскать термины, которых не существует. Еще не существует или не может существовать по определению.

Внезапно вспомнился гусь, что неосторожно приводнился ночью на водную гладь. По идее, крупный зверь должен был либо выпрыгнуть и заглотить его целиком, либо ухватить за лапы и утащить на дно, а там сожрать, в любом случае вода бурлила бы, клокотала, вздымалась, я бы видел или хотя бы чувствовал большое свирепое тело. А так вообще-то гусь опустился в воду, словно снежный ком на раскаленную плиту.

Уэстефорд разглагольствовал всю обратную дорогу к замку, я сообразил, что дело не только в обычной старческой болтливости, старому колдуну в самом деле не с кем словом перемолвиться: челядь его боится, хоть и меньше, чем грозную хозяйку. Хотя бы собаку завел, та бы его слушала и сопереживала, только собаки могут смотреть с пониманием и любовью, еще умеют вздыхать с таким горестным сочувствием, что сразу понимаешь: тебя любят и обожают.

Мы поднялись в его покои, по дороге навстречу выбежали две кошки, но, увидев старого колдуна, поспешно убрались с дороги. Я взглянул на Уэстефорда удивленный и приятно обрадованный.

Я пересыпал заготовленные кусочки коры в плотно закрывающиеся сосуды из темного металла, Уэстефорд сопел, кряхтел и вздыхал над раскрытой книгой, отвлекся только, чтобы дать мне указания, что толочь и с чем смешивать. Указания были настолько экзотичными, даже для мага слишком смешивать истолченную лапку летучей мыши с высушенными экскрементами крота, а затем все засыпать муравьиными яйцами, залить кровью черного петуха и перемешивать в течение часа, медленно добавляя пепел от паленой кошачьей шерсти.

Бурчание и проклятия слышались за моей спиной все сильнее, наконец раздался такой рев, что я отпрыгнул и поспешно повернулся, держа тяжелый пестик для защиты.

Уэстефорд, красный от гнева, трясущимися руками собирал со стола множество темных комочков размером от лесного ореха до макового зернышка.

— Проклятие этому Некромегасу! — прорычал он злобно. — Что за блажь — заставлять достойных людей ронять вещи…

Я спросил робко:

— Вам помочь? Я соберу быстро.

Он рыкнул недовольно:

— Нет, прикасаться могут только посвященные.

Пальцы его неумело подхватывали комочки, чаша перед ним почти пуста, вдруг посмотрел на меня пристально, во взгляде появилось что-то новое, на лбу собрались глубокие морщины.

— А что?.. Почему нет?.. Дик, не трясись, я хочу обучить тебя одному заклятию. Самому простому, не бойся!.. Да не трясись ты. Это наша невежественная челядь падает в обморок при одном упоминании колдовства, но ты, я же вижу, совершенно не страшишься того, что в моей лаборатории?.. Ну вот. Мне надо, чтобы ты помогал мне. Я хочу все-таки доказать нашей леди Элинор, что я маг, что могу быть ей полезным!

Я спросил с недоверием:

— А разве это возможно?.. Я понимаю, что не все колдунами рождаются, можно чему-то и научиться, но это ж надо способности иметь! Как вот, скажем, к пению. Но если мне медведь на ухо наступил, да еще и попрыгал…

Он коротко взглянул на меня, усмехнулся:

— Ты — сможешь. Душа твоя настолько черна, что ты сам в ней заблудишься, как в темном лесу в безлунную ночь.

Я вытаращил глаза.

— У меня?

— Да, малый. У тебя.

— Почему? Я никому не желаю зла.

— А чернота от этого не зависит, — ответил он буднично. — Непротивление злу такое же зло, как противление добру, верно?.. А ты живешь, как птичка божья или еще какая-то, что не ведает ни добра, ни зла. То ли у тебя вовсе нет души, то ли она спит в такой тьме, что и вообразить невозможно… А раз так, то в тебя можно вписать все, что пожелаешь!

Я спросил с недоверием и опаской:

— Это как это?

— А так, — объяснил он хладнокровно, — твоя душа не станет противиться. Подумай, если я смогу уговорить леди Элинор дать тебя мне в помощники, у тебя будет и еда сытнее, и постель мягче. Да и работа полегче.

— Но опаснее, — сказал я трусливо.

Он двинул плечами.

— Разве? Не опаснее, чем у дровосека, который рубит лес. Неумеха и топор на ногу уронит, и дерево так подрубит, что на него же и упадет… Если будешь слушаться, никакой опасности и близко не будет.

— Буду слушаться, — заверил я. — Слушаться я умею. Мы все послушные! А как же без послушности? Если господин велит, то в коровью лепешку расшибись, но выполни. На этом жизнь держится. Младшие вообще должны слушать старших.

Он уже поднял крышку сундука, я почтительно смотрел на его согбенную спину, где под тонким халатом позвонки выпятились, как зубья пилы. Или прорастающий гребень. С кряхтением он вытащил такую толстую книгу, что я невольно дернулся помочь, он прохрипел:

— Назад!.. Сожжет…

Я отпрянул, он опустил книгу на стол. Поверхность чуть прогнулась, словно он положил на туго натянутую ткань, по ней кругами побежали горизонтальные волны. Уэстефорд перевел дух, дышит тяжело, проскрипел замученно:

— На всех ценных книгах защитное заклятие… Снять может только тот, кто ставит. Потому и лежат горы бесценных книг в библиотеках королей и разных культов, но прочесть их не могут…

— А это заклятие ставили вы? — спросил я с великим почтением.

Он кивнул:

— Я. Другой не только не откроет, но и… кого-то просто убьет, кому-то отшибет память. Бывает, человек превращается во что-то, хотя такие случаи нечасто, совсем нечасто, но… были. Так что смотри.

Тяжелый латунный переплет трещал, как разминаемый безжалостными кулаками массажиста хребет столетнего старца. От страниц полыхнуло огнем, даже Уэстефорд отшатнулся, хотя он-то должен все знать, я вообще оцепенел, а Уэстефорд сказал с нервным смешком:

— Ишь, сколько накопилось… Не чисто я положил заклятие, устал, видать… да и вообще старею.

Сияние погасло, я в самом деле с трепетом смотрел на титульную страницу, где под крупными готическими буквами название, под ним три слова затейливой вязью, а внизу страницы вообще непонятные цифры, словно год от Рождения Христа, записанный римскими цифрами пополам со скандинавскими рунами.

— Это вот читать? — спросил я тихо-тихо. — Здесь же столько страниц непечатного текста!

Он пренебрежительно усмехнулся.

— Вот это, — сказал он и перевернул страницу. — Выучи первую строку. Не важно, сколько тебе на это потребуется. Выучи первую строку!.. Пока ее не запомнишь, на следующую и смотреть не стоит. Запомнил?

— Да, — ответил я и посмотрел на него честными глазами. — Я буду учить. Но только здесь такие непонятные слова… Я ведь умею читать только понятное…

Он сказал раздраженно:

— Если бы заклинания составлялись из понятных слов, все на свете были бы колдунами и магами!

— Хорошо-хорошо, — сказал я испуганно. — Как скажете… господин.

Он удовлетворенно улыбнулся, похлопал меня по плечу, как король верного слугу, сообщил, что должен заняться своими делам, вернется часа через два-три, собрал все, что я натолок и намешал, после чего отбыл с ношей для леди Элинор.

Я уставился на строчку из шести слов, довольно бессмысленное сочетание букв, однако, к счастью, все мы знакомы с техникой мнемоники, неизвестной Средневековью, когда для запоминания цифр начинаем соотносить с годами и днями рождения, великими датами праздников, просто смешных комбинаций, что дает нужный эффект — запоминание…

С удивлением я ощутил, что уже запомнил. Закрыл глаза, мысленно повторил, открыл глаза. Круто, ведь колдун обронил, что некоторые всю жизнь не могут выучить, как англичане, что пытались выговорить фразу «Берег был покрыт выкарабкивающимися лягушками», да так и выкарабкиваются до сих пор. А я вот запомнил… ну, про лягушек это у нас в крови, а так вообще, значит, память у меня, оказывается, как у индийского слона.

Оглянувшись по сторонам, я попробовал перевернуть страницу. Колдун говорит, что только один может открывать книгу и переворачивать страницы, но ведь было же, когда я совсем недавно переворачивал страницы у Жофра…

Страница поднялась, с виду толстая, как пергамент из телячьей кожи, даже массивная, однако легкая и теплая на ощупь. Глазам моим открылось заклинание чуть длиннее, а на понятном языке мелкими буквами сообщается, что это заклинание кухни, оно позволяет творить кое-что из еды, но только той, которую уже ел и очень хорошо запомнил вкус, вид и все ощущения.

Неплохо, сказал я себе торопливо, мне это вполне может пригодиться. Пошло с такой легкостью, словно у меня память двух индийских слонов.

Заучив пятое заклинание, я начал подозревать, что у меня память даже не двух индийских слонов, а целого стада. С последним заклятием я даже не помнил, чтобы прибегал к мнемонике, а просто запомнил, и все. А что, если именно в этом дар призрачного графа из рода Валленштейнов, назвавшего его даром и проклятьем одновременно, а чего будет больше, зависит от самого обладателя дара.

В конце концов, даже я, не склонный к самоедству, сейчас вот так ярко вспомнил пару эпизодов, когда я не просто прилюдно облажался, а можно сказать, обкакался, память моя, спасая мою хрупкую психику, упрятала эти воспоминания подальше, а с абсолютной памятью все всплыло с такой четкостью, что даже теперь спина покраснела от стыда и восхотелось, чтобы земля подо мной провалилась…

Стоп-стоп, сказал я пугливо. Надеюсь, здесь нет таких мощных заклятий, чтобы по одному желанию расколоть землю или сгореть со стыда.

Когда вернулся Уэстефорд, я прилежно бубнил заклятие на первой странице. Он прислушался, как я сбиваюсь на первом же слоге, путаю слоги, меняю местами, а переходя ко второму слову, тут же забываю первое, скривился, но мешать не стал, пошел в глубь апартаментов и заговорил со зверьком в клетке, явно считая его более смышленым, чем я.

Вернулся чуть повеселевшим, провел пальцем по строке, которую я бубнил.

— Видишь значок?

— Вижу, — ответил я опасливо. — Какой страшный…

Он поморщился:

— Дурак. Это всего лишь значок. Всякий значок что-то да означает. Понял?

— Ага, — ответил я еще пугливее. — А что он значит?

— От этого и до следующего должен прочесть задом наперед.

Я посмотрел на него с сомнением.

— Чем-чем прочитать?

Он коротко и невесело хохотнул.

— Надо будет хозяйке рассказать, пусть улыбнется. Дурень, просто прочтешь не слева направо, а справа налево. Понял? Эх, дубина… Ладно, тебе еще и до этого значка ползти неизвестно сколько. Давай трудись!

Я с тоской посмотрел на ступку с пестиком, показывая всем видом, что мне бы че-нибудь попроще, а циркачит пусть сам Уэстефорд, но он взирал со строгостью, и я старательно бубнил, сбивался, бубнил. Если бы он отлучился еще хотя бы на часик, я постарался бы прочесть книгу до конца. Неважно, что не пойму, главное — запомнить. Потом разберусь с наворованным.

Уэстефорд вдруг насторожился, от него пошли искры, волосы вздыбились. Я не успел ахнуть, как он с несвойственной ему прытью заспешил к дверям, суставы скрипят немилосердно, я впервые ощутил, что он в самом деле очень стар, тело изношено. Он не успел коснуться ручки двери, как створки распахнулись.

Я ощутил тугую незримую волну, чуть дрогнули и колыхнулись листы книги. В комнату вошла, медленно и осторожно ступая босыми ногами, леди Элинор. Без каблуков она выглядит маленькой и совсем не страшной, обе руки держит у груди ладонями вверх, а над ними радостный свет. Я не рассмотрел ни свечи, ни лучинки, только нечто яркое, от которого расходится этот лучистый свет. Элинор не отрывает от него взгляда, даже старается не дышать, переступает по полу тихо-тихо.

Я тоже не двигался, но, когда она приходила мимо, увидел в эпицентре огня крохотное существо вроде небольшой бабочки, но почти прозрачное. Свет слепит глаза, я видел только трепетание крылышек, что не крылышки вовсе, быстро-быстро пляшет спиралька оранжевого хвостика, как у сороконожки, еще у гусениц бывают такие, но здесь это просто быстро извивающаяся молния…


Глава 7

Леди Элинор прошла тихо и беззвучно, взгляд не отрывает от пляшущего в ладонях существа. Я некоторое время смотрел в прямую спину, наконец сообразил и забежал вперед, поспешно отодвинул с ее пути кресло. Испугался в последний момент, что сквозняк от моего движения может сдуть эфемерное создание, однако огонек даже не шевельнулся, хотя волосы леди Элинор заметно колыхнулись.

Уэстефорд суетился, спихивая со стола все, даже книгу едва не сбросил на пол, я едва успел ухватить, все приговаривал:

— Сюда, леди… Осторожнее, пока она еще не набрала силу…

Леди Элинор с величайшей бережностью опустила огненный шар на стол. Я дернулся, почудилось, что вот-вот скатится, а непонятно, можно ли мне подхватывать. Шар выглядит так, словно соткан из тончайшего стекла, настолько тонкого, что стенок и не видно вовсе, но белое пламя не вырывается за незримые рамки, а крылатое существо все быстрее трепещет крылышками, мне показалось, что огонь становится ярче.

Уэстефорд громко читал заклинания, леди Элинор метнулась к книге, быстро перебросила сразу с десяток страниц, громко и ясно произнесла несколько слов.

Меня отбросило к стене, пронизывающий холод сковал тело. От руки леди Элинор метнулась, похожая на столб тумана, ледяная струя, словно волшебница с размаха плеснула жидкого азота. Поверхность стола побелела и пошла извилистыми трещинами. Огненный шар потускнел, бабочка замедлила взмахи крыльев, но все еще двигалась, боролась, Уэстефорд вскрикнул в ужасе:

— Леди, этого… мало! Как вы сумели заполучить такую мощь?

— Давай еще, — проговорила она сдавленным голосом.

Я заставил замерзшее тело очнуться, по стенке отодвинулся, руки и ноги как деревянные, рискнул задействовать регенерацию, тут же горячая волна крови пошла по рукам и ногам. Испуганное выражение имитировать не пришлось, я в самом деле чувствовал себя перепуганным так, что трясутся поджилки и ноет под ложечкой. Эти двое чувствуют мощь, но не осознают, насколько она может быть разрушительной, а я даже не знаю, что они сумели поймать в силовую ловушку магии: то ли термоядерную реакцию, то ли крупицу антивещества.

Руки леди Элинор покраснели, словно окунула в кипяток и в ледяную воду. Глаза не отрывали взгляда от трепещущего огня. Из ослепляюще белого стал не ярче пламени, которое дает копеечная свеча, а огненное существо двигало крылышками все медленнее и медленнее.

— Засыпает, — прошептала леди Элинор. — Засыпает?

— Засыпает, — подтвердил Уэстефорд торопливо, он засмеялся счастливо. — Ваша милость, поздравляю!.. Вам в самом деле удалось просто небывалое. Я даже не представляю как… В древности, судя по летописям магов, такое совершить мог только Кристалл Огня, но последние исследования доказали, что это миф, красивая выдумка…

Она помолчала, глаза потемнели на миг. Я затаил дыхание, однако леди Элинор выдержала паузу и сказала, выпрямляясь:

— Теперь давай составь его описание. Я должна знать, что это существо может.

Он промямлил:

— Мне было бы проще, если бы я знал, как оно перенесено в наш мир…

— Нет, — отрезала она. — Это тебе знать рано.

— Слушаюсь, — ответил он покорно. — Все сделаю, ваша милость! Я подниму все книги, сравню, отыщу все описания, через неделю будете знать…

— Через неделю? — спросила она холодно. — Мне нужно завтра к утру.

— Ваша милость, это невозможно!

Выглядел он жалко, на лбу повисли крупные капли пота, лицо покраснело, нос заблестел. Леди Элинор смерила его раздраженным взглядом.

— Ладно, — произнесла она со злостью, — завтра к вечеру!

Она повернулась и вышла, хлопнув дверью. Уэстефорд перевел дыхание, дрожащие пальцы коснулись лба, отпрыгнули, он тихо ругнулся, покачал головой. Я смотрел сочувствующе, он поймал мой взгляд.

— Запоминай! — сказал он резко. — Такого еще не было!.. Это же частица первоогня!

— А зачем она? — спросил я тупо.

Он посмотрел на меня с жалостью.

— Ах ты, ты же еще не человек… а так, простолюдин. Мало кто из вас становится человеком. Да и зачем это вам? Лишние хлопоты, заботы. Вот коровы вообще никаких забот не знают.

Я ответил с почтением в голосе:

— Истину изволите говорить, господин Уэстефорд! Сразу видно, умный вы человек. Как вы правильно сказали: знание — сила, а еще что если сила есть, то ума не надо! Значитца, знание есть — ума не надо?

Он было кивнул, потому что логическая цепочка безупречна, потом посмотрел на меня с подозрением, задумался, посмотрел снова, но я смотрю снизу вверх, как лягушка на человека, и он наконец хмыкнул, отвернулся.

— Толки, — велел он. — Кто не умеет работать хорошо — пусть работает много.

— Толку, — заверил я. — Я тоже хочу быть умным. Это правда, что когда становишься умным, то не только лицо, но и тело становится умным?

Он оглянулся, не понял, если судить по лицу, но на всякий случай грозно сдвинул брови.

— Когда язык длиннее ума, надо либо ум удлинять, либо язык укорачивать.

— Только не удлинять, — испугался я и усерднее заработал пестиком.

— Что, не хочешь быть умным?

— Конечно, — заверил я горячо. — Дураки умирают по пятницам, а умные — каждый день!

Он поморщился, но промолчал, сел перед шаром и уставился в едва двигающего крылышками мотылька. Я поглядывал краем глаза, все-таки не мотылек, а светящийся червячок, хотя с характерными для бабочки булавочными усиками на круглой башке, но крылышки крохотные, как у моли, а удлиненное тельце сегментировано, истончается, уходит в огонь, откуда этот мотылек антимира вынырнул, но не порвал с ним связи.

Я наконец оторвал взгляд от чуда, для меня важно в первую очередь то, что оно наверняка создано с помощью Кристалла Огня, а то и самим Кристаллом. Леди Элинор придает этому Кристаллу настолько большое значение, что даже своему верному старому учителю не дает ни малейшей ниточки, хотя, возможно, тому было бы куда проще.

Продолжая намешивать, сосредоточился и почти закрыл глаза, чтобы зрение не мешало, мир заколыхался, приступ тошноты сгладился тем, что я заставил себя не воспринимать звуки во всех диапазонах, зато колышущиеся образы заполнили это помещение и свободно ушли за дверь. Не замечая преград в виде жалкой двери или выступов стен, я всматривался в растянутую на сотни шагов фигуру леди Элинор, она именно в той странной позе с руками ладонями вверх у груди, но в них пугающе пусто. Я ощутил укол страха, попытался убедить себя, что эта свернутая энергия и не должна ничем пахнуть, но понимать одно, а чувствовать — иное.

Судя по образам, леди Элинор спустилась с четвертого этажа, так что Кристалл Огня вроде бы должен быть в ее покоях, но в то же время проступают и два намного более слабых следа, ведущих снизу. Настолько слабые, что не вижу ни рук, ни головы, только желтоватую с алым разреженную полосу на уровне чуть ниже пояса.

Возможно, мелькнуло в голове, она сперва сходила в подвал, там получила от Кристалла этого светящегося червячка, затем поднялась с ним к себе наверх, а потом спустилась к Уэстефорду… Нет, это слишком сложно. Скорее всего, Кристалл Огня находится в ее покоях. Она запирается за все запоры, вытаскивает его и любуется сокровищем, ради которого Адальберт убил рыцаря, что чуть не остался для меня безымянным, так положено по законам потустороннего мира, но рыцарская куртуазность превозмогла запреты, и теперь я знаю, что должен отомстить за подлое убийство сэра Бельперрона, а Кристалл Огня передать законному владельцу. Хотя, конечно, за такими сокровищами тянется куда более длинный и кровавый след, но что мне преступления в веках? Я видел только одного убитого ради Кристалла, достаточно для святой праведной мести.

Вечером дружно ужинали великолепным супом, Марманда сварила его из летающих ящериц. Варево оказалось настолько деликатесным, что даже Маклей запросил добавки, а все остальные опорожнили по две-три миски. Ипполит жаловался, что уже не осталось места для жареного мяса, блинов и пирогов.

На закате подул сильный стремительный ветер, однако сразу же ушел вверх, заметно по взметнувшимся вслед листьям. Через окна видно, как с севера быстро надвигаются тяжелые тучи странно-лилового цвета. Не ползут или наступают, а именно надвигаются, причем с такой стремительностью, что у меня мурашки побежали по коже.

Ипполит проследил за моим взглядом, рука поднялась и погладила лысину.

— Нехорошо… К беде.

— Так уже было весной, — возразил Лавор. — И ничего не случилось.

— Это у нас ничего, — уточнил Ипполит. — А вот у Касселей вся пшеница из зеленой сразу поспела, а потом зерно осыпалось до того, как там опомнились и успели убрать урожай!

— А у Мармаксов все наоборот, — напомнила Христина, — целое стадо коров превратилось в телят!

Я подошел к окну, лиловые тучи идут над землей так низко, что иной раз, кажется, можно достать кончиком копья. Наверняка верхушки всех башен замка тонут в этой туче. Вообще на месте леди Элинор я бы поостерегся в такое время ночевать на своем четвертом этаже. Впрочем, полагаю, местные лучше меня знают, что в таких случаях делать.

За моей спиной Марманда сказала с тяжелым вздохом:

— Иногда они проходят, как все тучи. Но сколько раз было, что после них по стенам текла кровь?..

— Кровь была темно-оранжевая, — подсказал Ипполит. — Сам не раз видел!

— А я чешуйки подбирал, — сообщил Раймон гордо. — Ими можно было резать все, что угодно!

— Чешуйки, — передразнил Ипполит. — Дитятя! А когда на верхней площадке обнаружили трупик…

Раймон побледнел, сказал зло:

— Это был не трупик! Детеныш был жив, он дергался в родовой слизи.

— Так чего же ты сбежал?

Раймон огрызнулся:

— Это был не человек!

— Ну и что? Зверят не видел?.. Роды у кошки не принимал?

Раймон сказал с трудом:

— Это был не зверь… Это был… это вообще было что-то такое…

У него был такой вид, что сейчас выблюет все, что только что съел. Ипполит поспешно похлопал его по спине и сунул под руку кружку с вином.

— Пей! И забудь. Не зря же приехали маги из-за моря и забрали в свои… забрали себе. А ты пей, пей! Сейчас Франлия споет, Христина станцует… Христина, станцуешь?

Христина ответила задорно:

— С удовольствием! Если Дик не против.

— Он не против, — заверил Ипполит. — Еще как не против. Дик, ты не против?

— Не против, не против, — заверил я. — Почему бы был я против?

Ипполит и Лавор играли, Христина танцевала, я наблюдал с довольной усмешкой, надеюсь, с довольной и благодушной. Мысли без всякого перехода вернулись к Водяному Зверю. А что, если этот Зверь весь день обитает в виде, скажем, амеб? И питается тем, чем питаются амебы. Ну не знаю, чем они там питаются, но питаются. Или не питаются, неважно. А вот если мимо проплывает рыбка, то амебы только смотрят и облизываются… Это если дурные амебы. А вот эти научились объединяться. Но не в толпу амеб, это все равно амебы, пусть свободные и демократичные, каждая из которых — личность, а вот они в интересах дела решили отказаться от некоторых свобод и стать винтиками в гигантском существе…

Голова разогрелась, я тут же вспомнил, что любой из нас — это совокупность амеб, ставших настолько специализированными, что уже называются не полянами или древлянами, как те амебы, а инженерами, политиками, экскаваторщиками, манагерами, в смысле — лимфоцитами, эритроцитами, нервными клетками и всем тем, из чего состоят наши тела. Только у нас амебы договорились жить в тоталитарном обществе, отдали многие свободы в обмен на безопасность, неизмеримо более долгую жизнь, право смотреть свысока на простейших, а вот эти амебы так и живут пасторально, но как только возникает угроза их существованию или же, напротив, появляется добыча, что отдельным особям не по зубам, они тут же собираются в мощный организм, амебы отказываются от свобод и превращаются в узкоспециализированные клетки, нападают на бедную рыбку одним могучим обществом, на неосторожного гуся или слишком храброго от крепкого вина человека, сжирают его так, что остаются одни отполированные кости…

А потом, ессно, нажратые, возвращаются к демократическим свободам, каждая амеба сама по себе, слабая и беспомощная, короткоживущая, но всегда готовая услышать сигнал боевой трубы и встать под ружье. Если нужно сожрать рыбку — собираются в небольшой мобильный отряд, если гуся — в полноценный полк, а уж на человека ринется дивизия, обзаведясь острыми зубами по всему периметру. Так и целое стадо слонов сожрать — пустяк.

Возможно, днем у них активность ослаблена, солнечные лучи угнетают, потому в озере могут плавать утки и даже гуси, но вот более крупное животное, рискнувшее искупаться, наверняка оставит в воде обглоданные кости. А уж с заходом солнца берегись все живое, даже головастиков не пощадят…

И хотя трезвая мысль сказала обреченно, что через озеро нечего и думать соваться, но какая-то часть сознания погладила себя по голове, мол, вот какое я умное, разобралось же!

В воду не стоит даже днем, напомнил себе. Я не леди Элинор, что мажется какой-то гадостью, чтоб рыб отпугивать. Я прекрасно пахну настоящим вонючим мужским потом, что говорит о сильном здоровом и вкусном организме. За то, чтобы меня хотя бы укусить, передерутся все рыбы, звери, пиявки и даже червяки в любой речке.

Маклей перед сном долго приглаживал редкие волосенки, на что наблюдавший за ним Ипполит посоветовал хладнокровно:

— Не можешь иметь роскошные волосы — заведи роскошную лысину.

— Ну да, — ответил Маклей оскорбленно, — когда голова лысеет, она становится задницей. Сперва с виду, а потом и… по наполнению.

— У всех есть лысина, — хладнокровно отпарировал Ипполит, — но у дураков она покрыта волосами.

— Ты прав, — охотно согласился Маклей. — Лысина — это полянка, вытоптанная мыслями.

Он сделал многозначительную паузу. Лавор, что тоже укладывался, переспросил непонимающе:

— Но мысли ж… унутри?

— Только у тех, у кого есть, — охотно объяснил Маклей. — А у кого топчутся снаружи, у того и вытаптывают снаружи.

Ипполит проворчал:

— Да, я толст, лыс и злопамятен! Сколько можно завидовать?

Перебранивались беззлобно, как члены одной большой семьи, дружной, где привязанность друг к другу принято скрывать за грубыми шутками, не выказывая истинных чувств, в то время как в благородном сословии все наоборот: принято аффектировать, а мужественные рыцари в железе с головы до ног то и дело заливаются горючими слезами, рвут белокурые волосы, впадают в глубокое отчаяние, из которого может извлечь только зов боевой трубы психоаналитика, зовущий на войну или хотя бы на поединок.

Христина лукаво посмотрела на меня и удалилась в каморку. Я выждал чуть, все еще неудобно идти вслед под смешки, и только когда послышался храп Ипполита, открыл дверь и шагнул в полутьму. Христина уже съежилась под старым одеялом, крохотный огарок дает слабый красноватый свет.

Как только я закрыл за собой дверь, Христина торопливо дунула на свечу.


Глава 8

Она заснула, свернувшись в комок, маленькая и уютная, подтянула коленки к груди так, что уперлась в них носом. На миг мелькнула мысль обхватить ее сзади, подгрести, как толстую мягкую игрушку, и заснуть, но вместо этого я заботливо подоткнул ей со всех сторон одеяло, поправил волосы, чтобы не щекотали нос, а то чихнет и проснется, тихохонько отступил и вышел в людскую.

Мерный храп, вздохи, сопение, приглушенный свет от единственной свечи у самой двери на выход в холл. Я прошел на цыпочках, сосредоточился, посмотрел сквозь дверь а-ля летучая мышь и даже рыба-сонар, выскользнул и постоял, вслушиваясь и всматриваясь. С тепловым и запаховым зрением у меня преимущества исследователя, но если на меня нападет хоть воробей — не отобьюсь, запутавшись во множестве образов, что создает любое живое существо.

Под темными сводами послышалось далекое печальное курлыканье. Я поспешно вскинул голову. Там, где днем надежный каменный свод, сейчас летит косяк журавлей на фоне темного звездного неба. Все птицы слабо, но отчетливо освещены серебристым лунным светом, мерно работают крыльями, перекрикиваются на лету.

Холод прошел по телу, при всей моей тупости в астрономии — кто из нас смотрит на небо? — все-таки это не наше небо. Во всяком случае, никто еще не видел простым глазом даже типовую спиральную галактику. Тем более сразу две.

Да и журавли вроде бы ночью не летают. К тому же это не совсем журавли, больно дизайн крыльев корявый, угловатый, перепонистый.

По лестнице красиво и величественно, как должны ходить разве что королевы, лишенные простых человеческих радостей, они же простолюдинные, нисходит статная женщина в длинном платье. И хотя на полголовы ниже меня, а то и на голову, но выглядит очень высокой. Подол тащится по полу следом, узкие у локтей рукава расширяются раструбами, благодаря чему кисти рук выглядят изящными и маленькими, хотя, как я оценил здраво, женщина была крепкая…

Она двигалась так близко, что я просто невольно согнулся в почтительном поклоне. Она проплыла еще пару шагов, затем движение начало замедляться, я похолодел, чувствуя беду. Женщина медленно обернулась. Я увидел, как на молочно-белом лице вздрогнули губы.

— Смертный… — прошелестел голос. — Почему ты здесь?

— Погулять вышел, — пробормотал я. — Ночь нежна… А украинская еще и тиха, вот вышел… сало перепрятать.

— Но почему… ты ночью?

— А когда ж прятать? — возразил я несмело. — Днем увидят.

— Почему ты ночью… бродишь? — спросила женщина.

— Наверное, лунатик, — сообщил я. — Это уже почти привидение, правда? Да и переживаю я насчет глобализации и всеобщего потепления. Так переживаю, что прямо спать не могу… Ваше Величество.

— Я графиня, — поправила женщина. — Графиня Клер.

Я поклонился.

— Ваша светлость.

Она неподвижно висела в воздухе, полупрозрачная, подол вроде бы волочится по полу, но я все равно замечаю, что иной раз кончик проваливается в камень, а в другой раз в том же волочащемся виде колышется над каменными плитами. Лицо женщины остается полупрозрачным, сквозь него вижу смутно просвечивающий факел на дальней стене. Однако уже присмотрелся к лицу, не кажется чем-то необычным, а всего лишь бесцветным и просматривающимся насквозь.

— Так что ты делаешь, герой, — проговорила графиня, — на грани двух миров?.. Кто наделил тебя таким ужасным даром?

— На халяву и уксус сладкий, — пробормотал я. — Давали, вот и взял. Как отказаться?.. Если не взять, всю жизнь жалеть будешь… А вы, ваша светлость, значитца, только по ночам, чтоб нежную кожу лица и других мест не портить?

Она произнесла медленно:

— Ты галантен, умеешь облекать неудобные вопросы в красивые слова. Но почему ты в одежде простолюдина? Тебе послал король Герман Первый с миссией открыть врата его легионам?

Мороз пробежал по моему телу. Легендарный король Герман создал могучую империю, потом его династия на тысячу лет прервалась, а когда новые короли снова создали империю, один из них принял имя Германа Второго, и вот теперь на Юге правит, если не ошибаюсь, Герман Четырнадцатый.

— Ваша светлость, — сказал я с печалью, — Герман Первый погиб отважно и красиво, выполнив все задуманное. Он создал империю!..

Женщина пошатнулась, ухватилась за стену, но рука ее ушла в камень по локоть. Молочно-белое лицо стало почти прозрачным. Я отчетливо видел в ее глазах потрясение и боль.

— Как… погиб? Бессмертные не погибают! Ничто его не могло убить, а от старости он был защищен самыми могучими заклятиями!

Я развел руками.

— В складках времени для нас еще много сюрпризов. Ваша светлость, раз уж я гость в вашем замке, то, может быть, вы отрядите со мной мальчика, а можно девушку… чтобы они могли показать мне дорогу… Нет, выход найду сам, не беспокойтесь, просто я подумал, что если…

Она прервала:

— Это было настолько давно, когда я говорила с человеком из мира живых, что я сама проведу вас в то место, куда вы стремитесь. Что вы хотите?

Я замялся, сказал с осторожностью:

— Ваша светлость, насколько я понимаю, вы не являетесь прямой предкой нынешней хозяйки…

Она ответила незамедлительно:

— Конечно же, нет!.. Эту женщину взяли в семейство Календусов из проклятого рода Эйзенхаусов! Даже в жилах ее погибшего мужа, графа Монтегро, текла слишком жидкая струйка некогда великого и славного рода графа Барнаса, но и та оборвалась… Теперь мы все ничего так не жаждем, как разрушения этого замка. Только тогда наши души будут освобождены. Сверкающий мир Нирваны ждет нас уже несколько столетий.

Я учтиво поклонился.

— Ваша светлость, желание женщины — закон. Желание красивой женщины — в самом деле закон! А желание вот такой красивой, умной, обаятельной и царственной — в самом деле можно выполнить. Так что вы можете на меня положиться, тем более что веса в вас меньше, чем в отощавшем муравье. Вы случаем не чуете, где припрятан некий Кристалл Огня? Я не вор, благородный человек не может быть вором по определению, для этого существуют другие термины: олигарх, к примеру, избранник народа или таможенник, а я просто хочу вернуть несправедливо захваченное его истинному владельцу… Да нет, в жопу этот народ, я имею в виду предыдущего владельца. За приличное вознаграждение, конечно. Все-таки рынок, хоть и диковатый…

Она слушала внимательно, очень быстро оправившись от ужасного сообщения, что король Герман все-таки погиб, подумать только, а был всегда такой здоровый и красивый, и что с того момента прошло больше тысячи лет, как годы летят, как летят, потом медленно повела рукой.

— Этот замок весь пропитан магией огромной мощи. Но в одном месте нечто иное…

Не договорила, я не стал переспрашивать, послушно пошел следом, стараясь в то же время держаться вроде бы и рядом, раз уж усмотрела во мне замаскировавшегося благородного, и в то же время чуточку позади, но вовсе не потому, чтобы рассмотреть ее спину, все-таки графиня, а я только ярл, да и то не совсем так уж легитимный: не все же согласятся признать меня ярлом на том основании, что я избран коллегией призраков.

Мы поднялись на второй этаж, лестница ведет дальше наверх, однако призрачная графиня свернула налево, мы вошли в мрачного вида продолговатый зал, у входа два светильника на треноге, огонь яркий, однако зал погружен в мертвенно-синий свет. Правда, оба дают темно-синее пламя, над обоими поднимаются синие дымки, я сразу же увидел ящериц, змей и всяких химер, но, когда сказал себе, что у страха глаза велики, дым стал просто дымом.

Графиня двигалась бесшумно, что естественно, я давно уже убрал термозрение и запаховое, без них не так страшно: глазами я хоть вижу призрачную женщину, а во всех остальных диапазонах — пустота.

— Вы уверены, — произнесла она, — что вам не опасно? Здесь есть места, которых избегаем даже мы.

— Я ни в чем не уверен, — ответил я честно. — Наш пророк велел все подвергать сомнению, так что у нас вообще ничего святого не осталось. В смысле достойного доверия.

— Так как же…

— Иду и боюсь, — ответил я. — Но идти надо.

На величественных колоннах, мимо которых идем, блестят, как драгоценные серьги великанш, массивные кольца. Ощущение такое, будто к ним кого-то приковывали. Я прикинул толщину вероятных цепей, ощутил, что мурашки не просто бегают по коже, а уже яростно кусают, требуя вернуться. В углу, не прикасаясь к стенам, висит нечто, похожее на самовар, даже больше на бомбу, ибо нет ножек, а только острый конус. Понятно, что этот девайс вообще не предназначен стоять или лежать, смотрится именно вот таким: падающим со свистом… Возможно, он и падает, только для него время идет несколько иначе.

С боков нечто вроде ручек, как будто его все-таки переносят, подобно самовару, но ставят опять же в какие-то углубления в воздухе, плотном, как металл. Графиня проплыла мимо, не повернув головы, я торопился следом, но в груди кольнуло сожалением: мимо каких чудес прохожу! Может быть, там стоит повернуть пару ручек — и заработает антигравитация. Или все взорвет к чертовой матери.

Из зала через анфиладу небольших комнат вышли в серое негостеприимное помещение, над головами то и дело проносились крупные летучие мыши. Я не разглядывал, предпочитая смотреть под ноги, но сверху то и дело обдавало теплым нечистым воздухом.

Сердце рухнуло в пропасть, когда впереди прямо из каменного пола возникли и заколыхались темные щупальца. Графиня идет прямо, но ей что, а из меня такой спрут выпьет кровь присосками, если он прямо от Гюго… Я вновь решил задействовать запаховое, но глаза привыкли к лунному свету, я нервно дернулся: никакой не спрут — торчат пучки жесткой травы, не то осоки, не то камыша. Длинные, узкие, как лезвия ножей, стебли колышутся на уровне моих колен, а метелки поднимаются до пояса.

Графиня прошла, как создание из тумана, разве что не оставила на стеблях ни клочка из призрачной одежды. Я сунулся следом, вскрикнул, трава протестующе затрещала под сапогами.

— Она… она настоящая!

Графиня оглянулась, в белых глазах я уловил сдержанное неодобрение.

— А как иначе?

— Как же, как же, — ответил я поспешно, — это я так, о подвигах мыслю. А всякие житейские мелочи вылетают из головы, когда походишь по жарким тропкам ада…

Она посмотрела внимательно, повернулась и поплыла дальше. Я двинулся через осоку, слыша треск и хруст, проламываясь, как могучий кабан, но в черепе билось ошалелое: но я ведь днем шел именно здесь, никакой травы, откуда она взялась? Добро бы призрачная, но ведь настоящая…

Графиня удаляется, не оглядываясь, спина прямая, смотришь в нее и сразу видишь — графиня, даже у баронесс не такие, а уж виконтессы так и вовсе… Я украдкой отодрал один листок помельче от темного стебля и сунул в карман. Графиня не оглянулась, когда я догнал, но ощутил по чему-то неуловимому, что как-то знает о моем поступке и не одобряет. Не дело благородных собирать листья, пусть даже для исследований.

Похоже, мы поднялись уже на вершину башенки, графиня прошла сквозь дверь. Я толкнул ветхие доски и едва не рухнул в ночь: в лицо пахнул холодный воздух, словно мы на вершине гор, под ногами пропасть, графиня по воздуху двигается от нашей башенки к той, что напротив, до нее не больше десяти шагов, но…

Я ругнулся, прямо от моих ног перекинут легкий мостик. Чего я трясусь, при этом разнобое и должно быть такое безобразие в разнице архитектурных решений: нет институтов, что выпускали бы одинаковых, как фонарные столбы, инженеров, что думают и строят тоже одинаково.

Мостик подрагивал под моим весом, легкий настолько, что его очень просто оборвать и тем самым обрезать путь от захваченной врагом башни. Графиня приблизилась к башенке и прошла сквозь темную дверь, а я толкнул, не поддалась, пытался плечом, наконец догадался потянуть на себя. Дверь отворилась без скрипа, но с таким зловещим шорохом, что кровь застыла в жилах. Захлопали невидимые крылья, я отшатнулся и закрыл лицо локтями.

По голове и плечам сухо хлестало жесткими перьями, в ноздри ударил мерзкий запах. Когда звери вылетели в ночь, я осторожно поднял голову, графиня осматривается посреди помещения, скудный свет проникает только в распахнутую дверь. Я напрягся, сотворил шарик света. Комната сразу осветилась, заброшенная, вещи покрыты пылью, хотя стол и три кресла вроде бы намекают, что здесь когда-то собирались, беседовали, пили вино или читали книги.

Рядом с дверью, почти касаясь моего плеча, на крюке нечто вроде пояса из множества плотно подогнанных блях, налезающих одна на другую наподобие рыбьей чешуи. Одни бляхи из металла, другие из зеленого камня, третьи из кожи… если это кожа, а пряжка — из хищно сомкнутых лап. Вообще-то это в самом деле пояс, странный сплав варварской дикости и высокого инженерного искусства, слишком ювелирная подгонка деталей, и в то же время странное ощущение, что это пояс не императора, а некоего дикого варварского князька, что двинулся завоевывать себе королевство побогаче.

Графиня произнесла наконец:

— Странно, я не чувствую в этом источнике света магии.

— Гм, — пробормотал я, — это из альтернативных источников энергии. Экологически чистых. Чтоб ни озоновых дыр, ни потепления…

Она подплыла к светящемуся шарику ближе, свет пал на ее лицо, я рассмотрел даже бесцветные ресницы на белых, как из мрамора, глазах. Рука графини приподнялась, но пальцы остановились в дюйме от шарика.

— Не понимаю, — сказала она, я уловил в ее голосе нотку растерянности. — Если бы это было тысячу лет назад, я сказала бы… сказала бы, что это…

Она запнулась, словно сама подыскивает нужное слово, но его нет в окружении мечей и топоров, рыцарских доспехов и красивых щитов с гербами. Я развел руками.

— Мир без непоняток был бы скучноват.

— Да, но…

Я отмахнулся:

— Ваша светлость, не берите в голову. Скажите лучше, это произведение искусства… еще с ваших времен?

Она без выражения посмотрела на странный пояс. Губы сжались, такое ощущение, что узнала и что с этим поясом связана какая-то неприятность. Я всматривался и всматривался, в глубинах плоских зеленых камней из тумана проступают фигуры, выплыли причудливые строения, появились люди в странной одежде, пронеслись зеленые кони… Или же это игра зрения, но вот пряжку точно создавала гильдия дизайнеров: при всей зловещей вычурности — ни одной лишней детали. Узор невероятно сложен: солнце в круге, значки строго на равном расстоянии один от другого, думаю, допуски нанометровые. Все то же странное ощущение, как будто высококлассные мастера-оружейники делали каменный топор для вождя племени.

— Это очень древняя вещь, — ответила она сухо. — Но вам нужно пройти еще один зал, затем подняться по небольшой лестнице в укромную комнату. Там находится то, что вы ищете.

Я хотел сделать шаг, заколебался, впереди прямо из стены торчит на зеленом стебле ярко-красный цветок, чуть крупнее розы, но мельче георгина, всего три листа, я снова напряг зрение и всмотрелся в цветок, я ко всяким красотам цветов глуховат, больше насторожился, что стебель прямо из камня, даже сам камень как бы вытянулся чуть в эту сторону и постепенно превратился из серой каменной ветки в зеленую, где повисли листья, а стебель гордо изогнулся вверх, подобно подсвечнику, и разродился этим красным цветком.

Графиня проплыла вперед, оглянулась, я уловил в ее лице раздражение.

— Вы еще не передумали?

— Я? — удивился я. — Это я просто набираюсь злости. В бою я страшен!

Она поплыла вдоль стены, не оглядываясь, я отступил на шажок, а то вдруг высунется что-нить прямо из камня и укусит, хотя комната выглядит чинной и строгой, одна стена почти целиком закрыта строгим гобеленом, где на сером фоне повторяющийся узор из стилизованных виноградных листьев, средних размеров стол из темного дерева и два простых стула из такого же темного дерева, что гармонично смотрятся на фоне стены. На столе в крохотном блюдце красным огоньком свечка размером с мизинец.

Посреди стола — человеческий череп и, конечно же, наискось воткнутый в дерево кинжал с простой деревянной ручкой. Правда, перекрестье из синеватого металла, посредине всобачен крупный рубин, но вдавлен достаточно глубоко, так что, думаю, не очень мешал владельцу. Череп же стар, словно выкопан из времен войны кроманьонцев с неандертальцами.

На широкой полке, похожей на спальное место в плацкартном вагоне, всякого рода пузатые кувшины, чаны, котлы, я остановился перед нелепой штуковиной, похожей на оплавленные развалины игрушечного дворца. Оплавленные настолько, что остался один каркас, облепленный потеками застывшего камня, но в расширенных окнах мелькает то голубое небо, то зелень лесов и трав, появилась и пропала коричневая глинистая стена, опаленная солнцем, а затем без всякого перехода — снежная равнина, утыканная редкими елями.

Графиня прошла комнату наискось, замедляя шаг, оглянулась в нетерпении.

— Для благородного человека, — проронила она с холодным подозрением, — вы слишком любознательны.

— Иду-иду, — сказал я поспешно.

За дверью узкая лестница вверх, простая и незатейливая, такие обычно ведут на чердак, где хранятся старые вещи. Туда не водят гостей, потому и лестницы вовсе не украшают бриллиантами с кулак размером. Графиня остановилась, я ощутил ее нежелание идти дальше, странное чувство, так отчетливо понимать призрачное существо.

— Из нас никто не поднимается выше, — сказала она сухо. — Мы были плохими христианами, но мы ими все-таки были. А сейчас там такое, что потеряем свои и без того не очень стойкие души.

— Там ловушки, — подтвердил я. — Слуги рассказывали…

— Что ловушки, — ответила она холодно, — есть вещи гораздо хуже. Подумайте, рыцарь, стоит ли вам туда идти.

Я сказал со вздохом:

— Был бы рыцарем — ни в жисть бы не пошел!.. Рыцари — они за бабс, но я, увы, паладин.

— А кто такие паладины?

— Бедняги, с которых спрос еще больше. Нам приходится в такие дыры, куда бабники ни за какие пряники.

— Вам решать, — ответила она совсем тихо. — Надеюсь, у вас все получится… а мы наконец обретем покой.


Глава 9

Я не успел ответить, она сделала шаг в сторону и без остатка вошла в толстую каменную стену. Я зябко передернул плечами, огляделся по сторонам, поднял взгляд вверх на лестницу и, сосредоточившись, вызвал сперва термозрение, переждал неприятное чувство дезориентации, прибавил к нему запаховое, это вовсе подняло желудок к горлу, наконец нащупал и заставил заработать тот рудиментный орган, что отвечает за локацию.

Коридор впереди вспыхнул всеми красками, уже не коридор, а не то сверкающий мир причудливого кристалла, не то буйство энергии, простыми глазами незримое, но я, оставшись один, без всякого стеснения, рискуя обблеваться, задействовал все органы чувств, и вижу такое, что вообще не могу понять. Может быть — это гамма-лучи или нейтрино, но я вижу, и душа трепещет от ужаса и попыток понять суть этой звездной энергии.

Сердце стучит так, что кровь горячими толчками расплавленного железа раздувает жилы и ломит виски. За эти дни я все-таки сумел вычислить, где же он, Кристалл Огня. Вот осталось только несколько шагов, а там руку протянуть… но тут тот случай, когда протянешь руку — протянешь ноги.

Стены, потолок, пол — везде это зловеще-лиловое буйство. Для пробы полушагнул, внезапным холодом резануло по всему телу так яростно, что едва не сбросило с лестницы. Похоже, впереди затаилось такое счастье, что мясорубка покажется лежанием в гамаке в летнюю ночь.

Не отложить ли на завтра, мелькнула мысль. Ничего не случится, если проживу здесь еще сутки. Но продумаю, как добраться… Я отступил и тут же понял, что поддался не то трусости, не то слабости. Мое «отступить» и «отложить на завтра» — это не от расчета, а от трусости.

— Да какого дьявола, — сказал я тихонько. — Тварь я дрожащая аль право имею?

Я отступил, я же демократ и на все имею право, тихонечко побежал обратно. Луна смотрит холодно и враждебно, крылатые твари носятся с пронзительным писком, волосы дыбом. Убрать бы этот ультразвуковой диапазон, но страшно пропустить что-то гадостное, я морщился, вздрагивал, стискивал зубы, проделал весь обратный путь через комнату с гобеленами напружиненный так, что заломило кости.

Когда бежал через комнату, где на столе ряд черепов, и мимо странного пояса на крюке у самой двери, пальцы зачесались от страстного желания снять и примерить. В зале, где прямо из каменного пола колышутся высокие стебли, характерные для болот, двигаются едва различимые привидения, но герцогиню не увидел, перевел дыхание, стыдно даже перед привидением выказывать отступление, и хотя это не отступление, а ретирада, даже тактический маневр, но не поймет, дура, для нее если мужчина, то обязан переть, как дурак, напролом, это именуется рыцарством, а все хитрости, мол, дело женское…

Дура, ответил я мысленно, я — рыцарь новой формации. Очищенный от багов. Самоочистившийся. Это самое лучшее, когда не тебя очищают, а сам себя чистишь. Какие-то приятные баги и глюки можно оставить, самую чуточку, где этой «чуточки» столько, что целое стадо свиней брезгливо откажется от родства с таким грязным животным.

По эту сторону стен дворца луна огромная и белая, похожая на Сатурн. Даже пятна размылись, вытянулись в полосы. Вчера была оранжевая, почти красная, опускалась за лес так и вовсе багровая, но не зловеще, а успокаивающе, а сейчас холодный мертвый свет заливает землю все убивающим излучением. Недаром же попрятались даже жуки и муравьи, а порхает что-то призрачное, совсем уж мелкие эльфы и прочие феи, устойчивые, как тараканы.

Черная бездна над головой, звезды синеватые, похожие на осколки льда. По земле катится мохнатый туман, я каждый шаг делал со страхом, а вдруг вступлю во что-то нехорошее. Если в говно — пусть, оботру о порог, а если в разинутую пасть, то подошвой не отделаюсь. В одном месте тропка выгнулась горбиком, там туман соскальзывает, как с намыленного, я поспешно пробежал туда, стараясь держаться самых высоких мест.

На фоне исполинского звездного гобелена пролетело нечто огромное, настолько мерно взмахивая крыльями, будто плывет, звезды гаснут целыми звездными роями, словно их задувает холодным ветром. Верхушки деревьев тревожно зашумели, затрещала сломанная ветка.

Изломанные вверху камни часовни блестят свежо и остро, будто кристаллы. Мне почудился черный свет, исходящий от плит, странный и взвинчивающий нервы. Подошва соскользнула с отполированного, будто хрустальный шар, булыжника, я упал, зацепившись за камень. Из-под рук шмыгнули мелкие ящерицы. Не поднимаясь, я на четвереньках вбежал в пролом, поспешно рухнул у заветной плиты, пальцы на всякий случай ощупали землю. Не переводя дыхания, ухватился за край, натужился. Показалось, что намного тяжелее, чем в прошлый раз, под ложечкой от страха екнуло, затем плита подалась, чавкнуло, пахнуло сыростью.

Сдвинув плиту, я торопливо вытащил мешок, дрожащие от нетерпения пальцы нащупали отполированный бок кирасы, затем ножны меча. Надеюсь, облачившись в полные доспехи, я смогу так же пользоваться исчезничеством.

Плита с видимым удовольствием опустилась на место, я с мечом за плечами и луком в руках выбрался, услышал подозрительный шум, поспешно припал брюхом к земле. Шум неясный и настолько непривычный, что я не поверил ушам, на всякий случай задействовал термозрение. Приступ тошноты заставил скорчиться, как будто ранили в живот, с минуту пережидал, поднял голову и тихонько ахнул.

От воды в сторону замка движутся красноватые силуэты. Некоторые настолько плотно закованы в панцири, что вижу только пламенеющие черточки на месте забрала или сочленений между толстыми плитами железа. Этих людей десятки, десятки, что-то около сотни… если не больше. Я перевел дыхание, погасил термозрение, пусть им гюрза пользуется, ее не тошнит, а мои глаза уже достаточно привыкли, чтобы видеть отчетливо в ночи, даже несмотря на то что луна скрылась за темным облаком.

Доносится плеск воды, что совсем уж ни в одни ворота, куда Водяной Зверь смотрит? Или в озеро предварительно загнали стадо коров, чтобы Зверь нажрался от пуза и не трогал пловцов?

Привстав, я видел, как в призрачном свете звезд человек десять бегом несут длинное бревно, торец блестит металлом. Их прикрывают огромными щитами еще два десятка вооруженных мужчин, и целая толпа лучников бьет по козырьку над воротами. Только сейчас там наверху раздался крик тревоги, что сразу же сменился предсмертным хрипом.

Я зло стиснул кулаки. В замке леди Элинор слишком надеются на защитную магию, никто даже не пытается сбрасывать на головы осаждающим камни, лить кипящую смолу, вообще встретить их с оружием в руках. Правда, над воротами наконец появилось трое в доспехах, но ни один еще не начал бросать камни, все орут, размахивают руками, командуют, генералиссимусы сраные…

В черепе уже не молоточки стучат, а вбивают клинья, я пару раз глубоко вдохнул, в висках бьется паническая мысль, что ни хрена не выйдет, а если и выйдет, то будет еще хуже: я раскроюсь раньше времени, за помощь меня похлопают по плечу и вежливо поблагодарят… может быть, но хрен мне Кристалл Огня, и вообще, благородный Ричард Длинные Руки — вы здесь персона нон грата.

Это, конечно, если они здесь рехнутые на благородстве, а так просто и мне отрубят башку, как шпиону и партизану, эти военнопленными не считаются.

Я торопливо выхватил стрелу и наложил на тетиву. Отсюда стрелять неудобно, далеко, но зато я в одиночестве, хорошо, мои пальцы уже привычно выхватывают стрелу, пальцы зажимают оконечье, тетиву рывком к уху, щелчок, и стремительный повтор.

Моя первая стрела ударила в шею несущего бревно, вторая и третья заставили разжать руки еще двух с этой стороны. Бревно начало поворачивать конец в сторону. Там заорали, остановились, двое перебежали на смену упавшим. Мои стрелы встретили их на полдороге, а когда следующая стрела впилась в затылок очередного держателя бревна, оно начало опускаться, крик стал громче. Бревно рухнуло, придавив кому-то ногу.

На воротах радостно закричали, хотя там то и дело кто-то опускается под градом стрел. Нападающие долго не могли сообразить, откуда косит невидимая смерть, я по-прежнему в глухой тени, наконец кто-то указал в мою сторону. Несколько человек с мечами и топорами наголо бросились в сторону развалин часовни, за ними ринулись четверо лучников. Я не дал им даже натянуть луки: все упали на бегу, остальные заколебались, стрелы скашивают, как коса умелого косаря сочную траву, наконец дрогнули и бросились наутек.

Я услышал крики:

— Это сам дьявол!..

— Человек не может так стрелять!

— Он бьет на любое расстояние!

Не на любое, подумал я с сожалением, но все-таки дальше, чем ваши деревенские луки. В моем Амальфи и то лучше. Я молодец, перевел всех на композитные…

Но к замку по-прежнему бегут около десятка человек с лестницами наперевес. Я сразу понял, что лестницы не слишком высокие, не слишком низкие, а ровно такие, чтобы достать до галереи, как будто все заранее просчитано и опробовано. За лестничниками бегут орущие с мечами и топорами наготове, некоторые забегают вперед и пытаются прикрыть держателей лестниц щитами.

— Напрасно, — пробормотал я.

Первый лестничник споткнулся на ровном месте, но человек со щитом отшвырнул щит и с натугой подхватил лестницу. Напрасно, повторил я мысленно. Вторая стрела ударила его в висок, третья и четвертая свалили еще двух с лестницами. Лучники придвинулись и ожесточенно осыпали стрелами защитников, что уже не высовываются, угрюмо ждут, когда на стены полезут враги и хоть чуть прикроют их от стрел.

Я сам чувствовал, что мои руки двигаются с немыслимой быстротой. Тетива щелкает непрерывно, стрелы идут веером, будто бью из автомата, последний лестничник успел приставить ее к стене, по ней полезли орущие воины, но между зубцов стены выдвинулись сразу три багра и с легкостью отпихнули лестницу.

Внизу раздался свирепый рев разочарования, однако его перекрыл ликующий вопль: створки ворот подались, запоры еще держат, но в одной уже брешь, легко пройдет и корова. Несколько человек, прикрываясь щитами, бросились в пролом, остальные теснятся, мешают, все орут и бестолково размахивают оголенным железом.

Левая кисть распухла от болезненных щелчков тетивы, но у пролома уже целый вал тел, снова несколько человек, прикрывшись щитами, ринулись в мою сторону. Я торопливо бил в сочленения, в щели забрала, бегущие вскрикивали и падали, и вдруг далеко от замка, чуть ли не от самой воды повелительно протрубил рожок. Последние двое, что бежали на меня, свирепо выпучив глаза и размахивая мечами, тут же повернулись и бросились прочь.

— А я не джентльмен, — проговорил я вдогонку. Две стрелы вонзились им в шеи. — Да и вообще…

Над разбитыми воротами радостно заорали, высунулись и, перевесившись через край, начали выкрикивать угрозы. Один из воинов в доспехах, похоже, сам Винченц, повернулся и долго всматривался в темноту, откуда я в тихом бешенстве и разочаровании отползаю между камнями снова к часовне. Сегодня уже никто в замке не ляжет до утра, так что мне сегодня не светит подержать Кристалл Огня в жадных загребущих лапах…

Винченц что-то сказал одному из таких же в железе с головы до ног. Тот кивнул, исчез, вскоре выметнулся через пролом и бегом бросился в мою сторону, перепрыгивая через груды камней, обломки колонн и плит.

— А вот это ни к чему, — пробормотал я. — Я скромный…

Плита чавкнула, я торопливо опустил в выемку вслед за доспехами лук, даже не спрятав его в мешок, накрыл плитой и успел выскользнуть как раз до того, как с трех сторон затопали тяжелые башмаки. Пахнуло луком и пивом, послышались проклятия, когда подошвы поскальзываются на удивительно отполированном мраморе, который не берут ни жар, ни холод.

К замку я несся, до предела используя исчезничество, из разбитых ворот выбежало с десяток стражей во главе с Винченцем, появился грозный Адальберт, на удивление — в доспехах, за ним несколько слуг, что тут же подхватили убитых и потащили во двор. Я незаметно присоединился к ним, донес одного из сраженных до середины холла, там оставил и, подхватив на плечи мешок с древесным углем, направился по лестнице на второй этаж.

В челядную заскочил и сразу выскочил Адальберт с обнаженным мечом в одной руке и длинным узким кинжалом — в другой. Увидев меня, заорал:

— Кто-нибудь отсюда выбегал?

Я посмотрел туповато, спросил:

— Кто?.. Да кто только не выбегал… Вот вчера господин Винченц выбегал за пьяной девкой, но догнать не мог… женщина с поднятым подолом бегает быстрее, чем мужчина со спущенными штанами…

Он заорал:

— Дурак! Я спрашиваю, кто отсюда выбежал только что?

Я удивился, пожал плечами, отчего мешок едва не съехал на спину.

— Дык вы и выбежали, ваша милость!.. Или вы этого не заметили?

— Идиот! — заорал он, надсаживаясь, как петух. — Кроме меня, кто-нибудь выбегал?

— А-а-а-а, — протянул я, — так бы и сказали, ваши милость… Я ведь человек простой и простодушный, я не понимаю разные умные слова… выбежал, а как же, выбежал! Точно выбежал!

Его лицо стало багровым от ярости, я чувствовал, что жаждет ухватить этого тупого идиота за горло и задушить на месте, но ведь тогда не узнает, куда побежал герой, прохрипел:

— Ку… да… он… ушел?

Я со всей поспешной услужливостью повернулся, моя трепещущая от усердия рука указала направление.

— Как раз забежал вон в те двери, и тут вы, как боевой конь…

Он не дослушал, ринулся с такой скоростью, что вышиб бы эти двери, если бы их не распахнул, входя навстречу, Лавор. Адальберт смял его, как носорог трепетную лань, исчез. Лавор кое-как отлип от дверного проема, глаза круглые, спросил, трепеща:

— Что это с ним?

— Боевой азарт, — ответил я. — Есть упоение в бою и бездны черной на краю…

— А-а… Слушай, я ничего не пойму! Неужели кто-то решился напасть на такой замок?

Его трясло, как медведь грушу, глаза выпученные, весь белый, рушится все мироздание, основанное на неколебимой вере во всемогущество волшебницы Элинор. Я указал на распахнутые ворота, там все еще подпрыгивают и ликующе вздымают руки. Прямо в холле разложили раненых, Уэстефорд уже колдует над ними, спешно затягивая раны. Под стеной разместили своих убитых, чужих — на проходе.

— Как видишь. Чем крепче доспехи, тем острее топоры.

Он зябко передернул плечами.

— Я не трус, — сказал он злым голосом. — Но нам все время твердили, что никто и никогда! А сегодня чуть не взяли в постелях.

Я развел руками.

— Времена меняются. А мы?

— Но как они могли, — прорычал он. — Как могли?

Я вспомнил, что так говорили и в замке Валленштейна. Видимо, какие-то подспудные процессы происходят в этом герцогстве, которых пока не понимают ни леди Изабелла, ни леди Элинор. Может быть, не поймет даже такой орел, как я.


Глава 10

Солнце поднялось бледное, чуть ли не такое бледное, как луна, только его палящие лучи сразу выжгли остатки тумана. Серый мир вспыхнул всеми красками. Отовсюду стук топоров и молотков, особенно много суеты у ворот. Дыру решили не заделывать, а снять одну створку и заменить новой. Лавор с подручными суетились, выказывая непомерное рвение, словно и их вина в ночном нападении. Погибло семеро наших, почти половина всех защитников, еще двенадцать получили раны, но леди Элинор, спустившись в холл, бледная и очень злая, помогла Уэстефорду излечить и вдохнуть силы в раненых.

Адальберт пробежал с Винченцом вокруг замка, вернулся хмурый, с темным лицом.

— Ваша милость, — сказал он невесело, — они увезли всех своих. Как раненых, так и убитых. Не всех, конечно, но большую часть. В холле — это те, кто там и погиб, прорвавшись. К счастью, там их встретили мы с Винченцом… Даже не знаю, хорошо ли, что за ними не рискнули… Надо признать, что они от нас вообще не бежали. Нет, не бежали.

Она сказала резко:

— А что же?

— Отступили, — ответил он. — Просто отступили.

— Был сигнал, — подтвердил Винченц. — Их кто-то отозвал.

— Побоялся, — предположил Адальберт, — что здесь сил больше, чем… на самом деле.

Лицо его оставалось мрачным, в глаза леди Элинор не смотрел, увидит, что не верит ни в какие тайные силы, способные защитить замок. Я поглядывал украдкой на всех, страх и уныние расползаются, как зараза. Слишком тяжелый удар, слишком все были уверены в неприступности даже самого острова. Каждый не просто верил, а воочию не раз убеждался, что озеро пожирает все живое. Кто не верил, мог просто бросить кусочек мяса на мелководье и увидеть, как нечто незримое тут же сжирает его целиком, остается только небольшая муть, что тут же оседает.

Завтракали с большим опозданием, скорее — это уже обед. Замок гудит, солдаты ходят гордые и хвалятся тяжелыми ранами, полученными при защите замка. Если бы не леди Элинор, тыщу лет ей здравия, вряд ли дожили бы до полудня, а так вот снова могут бегать и прыгать, а также могут многое еще, га-га-га!

Я вслушивался так, что голова гудит, как улей во время роения. Еще у Валленштейнов узнал, что в герцогстве уже перенаселение, дурная сила требует выхода, нужно куда-то выплеснуть, а здесь уточняются важные детали, как, к примеру, что у сэра Лангедока выросли и возмужали пятеро сыновей, настоящие великаны, сильные и свирепые. Их поместье все больше начинает походить на крепость, туда стягиваются рыцари из всех земель герцогства, им обещаны горы золота, оружейные работают дни и ночи, оттуда охапками выносят пики, топоры, булавы, шестоперы. Объявлен набор лучников, Лангедок платит щедро, к нему поступило на службу народу больше, чем сейчас у Касселя, сэра Лавиля или лорда Унакса, наиболее могущественных лордов «зеленого клина», вместе взятых.

Поговаривают, что Лангедок отказался строить замок, заявив уверенно, что в герцогстве уже достаточно замков, себе он возьмет крепость Валленштейнов, один из них отдаст брату, еще три подарит старшим сыновьям. Младшим же отдаст все войско и благословит на завоевание новых земель уже за «зеленым клином».

Я задумался, задачка непростая, в игру вступил, оказывается, неучтенный игрок, к тому же самый сильный. Правда, у него нет замка, за стенами которого отсиживался бы, но суровая правда в том, что сильные не прячутся за стенами.

Мадина вбежала, крикнула торопливо:

— Дик, наверх к хозяйке!

— Могла бы и не говорить, — проворчал я и отложил ложку. — Что ты еще можешь?

Ипполит, Лавор, Раймон и даже Маклей проводили меня сочувствующими взглядами. Никто не осмелился отпустить вдогонку шуточку. То ли потому, что хозяйка якобы все видит и слышит, то ли потому, что за нею никаких египетских ночей не наблюдается.

Лестница показалась длиннее, чем обычно, я откровенно трусил, может, кто заподозрил что, хоть и заметаю следы, как та хитрая лиса, но вдруг где нечаянно оставил след, как тот, что шел по фашистскому Берлину и недоумевал, почему косятся прохожие: то ли потому, что курит «Беломор», то ли потому, что в форме советского офицера, то ли потому, что за ним волочится по асфальту несобранный парашют…

Леди Элинор в кресле выпрямленная, бледная от ярости, черные как ночь волосы вздыбились грозным ореолом. Впервые я не увидел на ее коленях кошки. Адальберт и Винченц стоят перед нею напряженные, смотрят ей в лицо немигающе, как завороженные. Я тихонько остановился у двери.

Она не повела в мою сторону глазом, хотя заметила, яростный взгляд устремлен на обоих мужчин.

— Как, — прокричала она сдавленным голосом, — как они могли попасть на остров? Как?.. Мост зачарован, озеро сжирает всех, кто не обладает волшебной мазью… а она только у меня…

Адальберт спросил мрачно:

— А они не могли создать такую же мазь?

Она фыркнула, как разъяренная кошка:

— Каждая капля — дороже золота!.. А сколько понадобилось бы, чтобы вымазаться с головы до ног?

Я кашлянул, взгляды обратились на миг в мою сторону, сказал просительно раньше, чем все заговорили снова:

— Можно мне вякнуть?.. Прежде чем сюда попасть, я видел в лесу очень много срубленных деревьев. Мне показалось чудно, что все одинакового размера… А теперь мне кажется, что их подготовили, чтобы ночью связать веревками в плоты и спустить на воду.

Адальберт метнул на меня злой взгляд, леди Элинор поморщилась:

— Что за глупость… Какие плоты?

Я пробормотал:

— Да это я так, хотел помочь…

Она отмахнулась:

— Дурость. Но еще важнее, как сумели прорваться к замку и даже залезть на стены?.. Почему моя защита вдруг их пропустила?

Адальберт взглянул на нее пару раз, но промолчал. Она в раздражении вскочила, пересела из кресла на широкий диван. Взгляд ее упал на меня, я понял как предложение, слабо вякнул:

— Кассель…

Она поморщилась, будто хлебнула уксуса, спросила еще раздраженнее:

— При чем здесь Кассель?

— Он приезжал в гости, — проговорил я робко. — Вы еще изволили сказать, будто он знал, что приезжает зря. А если не зря?

Она зашипела, я съежился и отступил к двери, однако она вдруг замолчала, задумалась. Адальберт бросил на меня взгляд, спросил у хозяйки:

— Этот Кассель… мог как-то повредить защиту?

Она отмахнулась.

— Когда уезжал, защита была так же цела!..

Я сказал все так же робко:

— А он не мог оставить талисман или амулет, что лежал бы как простой камешек, а потом, когда на него упадет, скажем, лунный свет, оживет? И пробьет дыру в защите? Или вообще снимет?.. Ну, не лунный свет, там какая-то звезда выглянет и…

Она вскочила, я думал, что бросится на меня и разорвет голыми руками, однако лишь обожгла взглядом, повернулась к Адальберту.

— Пройдись по всему пути, где провели барона!.. Насколько помню, я его сопроводила от ворот прямо в свои покои, а оттуда он никуда не выходил. Так же и уехал.

Адальберт поклонился, тут же вышел. Она повернулась ко мне раздраженная, гневная, с бледным лицом и подрагивающими ноздрями тонкого, красиво вырезанного носа.

— Что, и такое бывало в замках твоих господ?

Я развел руками:

— Ваша милость, но разве это не очевидно?

Она окрысилась, но, пошипев, как разъяренная кошка, выдавила из себя нехотя:

— Теперь, когда ты это сказал… да. Но все равно, чтобы до такого додуматься, надо быть дураком, а не как все люди!

— Большинство всегда не право, — заметил я смиренно. — Но вы, ваша милость, не большинство! Я смотрю иначе, потому что — дурак, а вы смотрите иначе, потому что — мудрая. Не позволяйте извилинам кривляться, ваша милость! Все умное просто, только… дорого.

Она шипела все тише, будто остывающий чайник, бровки сдвинулись, старается думать головой, хотя сейчас она уже блондинка с роскошными волосами пшеничного цвета.

Адальберт явился часа через два, за окном уже начало светать. Леди Элинор вскочила, Адальберт вытянул перед собой руку и даже лицо отвернул в сторону, как только не споткнется, на его широкой ладони горбится небольшой камешек, похожий на обугленную раковину. Он не смотрел в мою сторону, но я чувствовал его жгучую неприязнь, даже, возможно, ненависть.

— Это что? — спросила волшебница. Схватила обгорелый камешек, поморщилась, словно он все еще хранит жар, перебросила с ладони в ладонь. — Сколько же он сумел сжечь… Сволочь! Сам Кассель не смог бы, он — редкостная дубина в таких делах. Кто-то ему помог. Это сапронг, редкий амулет, он может в самом деле снимать даже очень сильную защиту. Правда, на время.

Винченц спросил искательно:

— Сейчас… восстановлена?

Она отмахнулась:

— Конечно!

Винченц подумал, спросил:

— А не потому ли протрубили отбой атаки, что амулет уже слабел?

— Наверняка, — отрезала она.

Он с облегчением перевел дух. Я скосил глаза на его бледное лицо, страшась даже повернуть голову, Винченца страшит даже мысль о повторном нападении. Даже если будет таким же неудачным, то все равно здесь не останется воинов.

Леди Элинор словно уловила его мысли, глаза блеснули злостью.

— Они еще не понимают… Распорядись, чтобы сегодня же набрали в охрану вдвое больше людей!.. Даже втрое.

— Втрое не получится, — возразил Винченц.

— Почему?

— Нет места в казарме.

— Размести за стенами замка, — велела она.

— Слушаюсь, ваша милость.

В небе зажглись алым облака, лучи невидимого за краем земли солнца опускались, разом вспыхнули верхушки высоких деревьев, оранжевый свет побежал, подобно жидкому огню, по ветвям и стволам вниз, край земли заискрился, высунулся рассыпающий искры оранжевый диск, цветные стекла в окнах вспыхнули ярко и празднично.

Леди Элинор вскочила, злая и решительная.

— К мосту! — сказала она резко. — Посмотрим, как они сумели…

Коней вывели и оседлали в такой спешке, словно это сами хозяева бегут от преследования. Поскакали втроем: хозяйка, Адальберт и Винченц, а я побежал следом, благо до моста не так уж и далеко, хоть он и на самом дальнем конце острова.

Когда я добежал, все же запыхавшись, кони гуляют по густой траве, а все трое, как будто аллегорическая группа скорби и уныния, на берегу у самой воды. Винченц даже спустился и зачем-то потрогал кончиком пальца воду, вскрикнул и отдернул, с него сорвалась красная капля.

— Зверь на месте, — доложил он.

Адальберт буркнул:

— Зверь бессмертен… да его даже и не ранишь. Но вот эти чертовы плоты…

Я еще издали видел, что мост цел, а когда добежал, поразился бледному лицу леди Элинор. Два плота на мелководье, их почти вытолкали шестами на берег, что значит — страшились Водяного Зверя. По отпечаткам во влажной почве видно, соскакивали именно с плота. У противоположного берега можно рассмотреть, даже не напрягая зрения, еще несколько плотов. Все концами бревен тоже не случайно на песке.

Адальберт сказал хмуро:

— Ушло их больше, чем осталось… Одно хорошо: моста по-прежнему боятся.

Оба покосились на меня, не хочется признаваться, что туповатый слуга оказался прав, а я сказал торопливо, все еще отсапываясь от быстрого бега:

— Надо перейти на ту сторону и порубить те плоты.

Элинор сказала раздраженно:

— Вряд ли повторят попытку… но на всякий случай… Винченц!

Он поклонился.

— Слушаюсь, моя госпожа.

Адальберт проводил его хмурым взглядом.

— Ваша милость, — сказал он негромко, — но что все-таки насчет того странного лучника? Послушать челядь, так он уже вырос до размеров великана, как только и стена держала такого гиганта! А стрелами у него были молнии, с громом и треском не просто поражали, а прямо в пепел… И сам лучник ликом ужасен и прекрасен. Однако как ни крути, но лучник в самом деле… ниоткуда.

Леди Элинор выглядела озадаченной еще больше, я видел, как она мучительно искала ответ, наконец ответила несколько раздраженно:

— Думаю, это амулет.

— Превратился в человека?

— Нет, защитные свойства амулета.

Адальберт переступил с ноги на ногу, черные как смоль брови сошлись на переносице в раздумье.

— Если так… наверное, вам стоит призвать его снова? Пусть теперь защищает замок постоянно!

Она ответила с неохотой:

— Надо сперва понять, какой из амулетов его вызвал…

Он вскинул брови, и без того выпуклые глаза выкатились еще больше.

— Это случилось без вашего ведома?

Она зло оскалила зубы.

— А что, каждому надо всякий раз отдавать приказы? Челядь знает свое дело, крестьяне привозят зерно без напоминаний, а собаки стерегут их дворы потому, что… собаки!

Он поспешно сказал:

— Да-да, я понял, простите. Это просто страж, что откликается на опасность. Может быть, этот амулет стоило бы положить поближе ко входу, чтобы он ощущал врагов раньше.

Не совсем дурак, мелькнуло у меня в голове. Понимает, что у всякого датчика свой радиус действия.

Леди Элинор отныне не до меня, а мое дело бесконечно толочь в ступке сухую кору и корни, а то и вовсе грузить зерно и сыр в подвалы, я сделал шаг вперед и сказал настойчиво:

— Ваша милость, вам надо бросить все дела и заняться вашей сокровищницей. Все к тому, что вас прямо подталкивают!..

Она обернулась, донельзя раздраженная, во взгляде яростное: раб, знай свое место, — но спросила настороженно:

— Кто?

Я сдвинул плечами.

— Не знаю, госпожа. У нас в таких случаях говорят: судьба. Вам нужно было заниматься своими сокровищами, но вы все откладывали на потом, и вот появился колдун в зеркале… Вы ему все старались понравиться, виноват, заинтересовать, но… Что, если…

Она в нетерпении топнула ногой, видя, как я начал жевать сопли и стесняться, я съежился от ее грозного окрика:

— Ты научишься говорить быстрее?

— Дык я ж из леса, — пробормотал я виновато, — к господскому вниманию не приучен. Мы все там медленные, неторопливые. Если нас перебить, всегда начинаем сначала, мы не можем в голове держать две мысли вместе, не подумайте ничего плохого, это значит — одновременно…

Она простонала сквозь стиснутые зубы:

— Говори! Говори, какая у тебя появилась та единственная мысль.

Я сказал рассудительно:

— Он же чародей, да? Колдун, значит. А если ему не столько голые ноги и сиськи показывать, хотя и это… стоит, но и че-нить такое, что колдун ценит?

Она спросила напряженно:

— Что?

— А всякие колдовские штучки, — объяснил я. — Как бабы всегда друг перед другом бахвалятся платками да башмаками новыми, так вы могли бы похвастаться чем-то… если есть, конечно… чтобы он посмотрел… Думаю, что на эти штуки обязательно посмотрит.

Она сразу вскочила.

— Как же я сама об этом не подумала!

— Дык это понятно, — протянул я.

— Почему? — спросила она враждебно.

— Вы ж красивая, ваша милость, — ответил я искренне. — Свет не видывал более красивой женщины, и вы это знаете. Потому и ломились только с одним ключом. А его можно в первую очередь заинтересовать какими-то диковинами! Вы промедлили, и вот появляется этот лучник из талисмана…

— Ты точно знаешь, что из талисмана?

Я снова сдвинул плечами.

— Ваша милость, я не отличу амулета от талисмана. Я их хоть и не боюсь, но не понимаю разницы. Может, потому и не боюсь, что мне они не вредили, а раз так, чего бояться?.. Это вы сказали, что он появляется из чего-то, что в ваших запасниках. Вы не хомяк случаем? Это они обожают все таскать в кладовочки. Я, бывало, раскапывал, так чего там только нет! Вот однажды, помню…

Она остановила зло:

— Про хомяка потом!

— Дык я к слову. Ведь настоящий попугай должен уметь произносить только те слова, которые от него требует жизнь. А верное слово отличается от подходящего, как светило от светляка.

Она не поняла, к счастью, отмахнулась и сказала в злом раздумье:

— Возможно, ты прав. Я… посмотрю, что можно будет показать чародею из зеркала.

Я поклонился и отступил, она еще раз посмотрела на тот берег. Винченц усердно резал веревки, стягивающие бревна в плот, сталкивал обратно в воду. Адальберт заметил ревниво:

— Вообще-то лучше вытащить на берег и сжечь. А то из воды можно баграми.

Она молча смотрела, как Винченц отпихивает бревна с такой силой, что по инерции доплывут по меньшей мере до середины озера, если не до этого берега, ничего не сказала, повернулась и пошла к коням. Адальберт забежал вперед и придержал ей стремя. Она легко взлетела в седло, цепкие пальцы ухватили повод.

Я с самым почтительным видом следил, как она повернула коня в сторону замка, сердце замерло, вот не позовет, вот не обратит внимания, она в самом деле пустила лошадку шагом, Адальберт что-то нашептывал, она отмахнулась и, резко повернувшись в седле, сказала властно:

— Дик, через час явишься ко мне!

Я поспешно наклонил голову, чтобы не увидела бешеной радости на моем лице.

— Как скажете, моя госпожа.


Глава 11

Я отсчитал по мерным свечам Уэстефорда ровно час, старик заворчал, когда я отложил пестик, но я важно объяснил, что меня ждут на самом верху — я многозначительно поднял палец, — чтобы постучать в дурака. Это такое колдовство высшего уровня. Когда стучат хорошо, в смысле — правильно, а не сильно, то из дурака что-то да выпадает, как у коня из-под хвоста, но из коня выпадают каштаны, а из меня — драгоценные перлы, которые только на скрижали. Что это, не знаю, но так говорит леди Элинор, а она умная, хоть и женщина, да еще красивая.

Он вздохнул, против силы, что солому ломит, не попрешь, а я ринулся по лестнице вверх, сожалея, что не удастся запыхаться, а если и сумею, то это либо притворство, либо моя немощь — кто же запыхивается, одолев два лестничных пролета.

В ее покоях полумрак, самый яркий светильник над столом, леди Элинор колдует над раскрытой книгой в буквальном смысле: страницы перелистываются сами, оттуда зеленоватый свет, похожий на пар, подсвечивает ее сосредоточенное лицо. Я невольно залюбовался: крепкая, с хорошо прорисованными плечами, волосы густые, на этот раз каштановые, яркий румянец, блестящие глаза и пухлые, как спелые черешни, губы.

Она в очень легкой кисейной накидке, даже маечкой назвать трудно, потому так хорошо видно развитые плечи, тугие бицепсы с такими же тугими трицепсами, что в первую очередь дряблеют и выдают настоящий возраст. Судя по упругим мускулам и зверски натянутой коже, леди Элинор только-только вошла в пору юности.

Провоцирующе просвечивают под этой блузкой розовые полоски ткани, на которых рубашка. Я засмотрелся, волшебница подняла голову, но ничего не сказала, что я раздеваю взглядом и не спешу одеть.

— Подожди, — бросила она сухо.

И снова вперила взор в страницы книги. Те пугливо перелистнулись сразу с десяток, одна поспешно вернулась, бумага даже затрепетала от усердия, а буквы укрупнились, задвигались, выстраиваясь совсем в другие символы. Я побоялся, что если леди Элинор заметит, что я не отрываю взгляда от строчек, заподозрит неладное, отвернулся и начал с подчеркнутым любопытством рассматривать окружение.

Конечно же, мебель вся передвинута. И перекрашена. Если даже обычная женщина хотя бы раз в неделю пытается переставить мебель, а раз в месяц обязательно что-то передвинет, изменит, то свободная женщина, которую не одергивает ни муж, ни покрикивающий на нее мужчина, вправе таскать мебель, как крыловская обезьяна камень, целый день. Если же такая женщина еще и волшебница…

Справа и слева от ее кресла покрытые затейливыми украшениями из золота подсвечники на длинных ножках, похожие на копья. По три толстые свечи на каждом дают ясный желтый свет привычного солнечного спектра. Огоньки слегка колышутся, но я заметил, что, когда открывал дверь, амплитуда колебаний не увеличилась. На всякий случай я выбрал момент и вроде бы невзначай, я ж неуклюжий, сильно взмахнул рукавом рядом со свечами.

Леди Элинор не повела глазом, если даже поняла, что я нарочито, то это объяснимо: чего еще ждать от простой любопытной деревенщины. И то хорошо, что не пугается, как все остальные обитатели замка. Непуганый такой дикарь. Еще не знает, что молния тоже убивает.

Я терпеливо ждал, а ту фразу, что она читает, просто запомнил и сложил в долговременную память. Сейчас если и ни к чему, то потом может пригодиться. В моем срединном знают: кто владеет информацией — управляет миром.

Кресло отодвинулось, леди Элинор потерла ладонями лицо. Румянец стал еще ярче, она повернула голову.

— Не страшно?

— Нет, — ответил я честно.

— Потому что глуп, — заметила она. — Люди с воображением всегда чего-то страшатся.

— А надо ли? — возразил я. — Больше всего боятся того, что не сбывается. Так зачем же?

Она коротко усмехнулась:

— Как ни странно, ты попал в точку. Именно зачем же. Так, следуй за мной.

— Будете стучать в дурака? — полюбопытствовал я.

— Именно, — ответила она сдержанно. — Свои дураки слишком предсказуемые. Нужен дурак именно новый, незатасканный. Не похожий на других. Скоро, конечно, станешь как все, обтешешься…

— Дык пользуйтесь, — сказал я преданно, — пока я не стал совсем круглым!

Она спросила:

— Не хочешь быть круглым?

— Еще не решил, — ответил я важно. — Ведь круглые не только дураки, но и отличники.

Дальние двери перед ней распахнулись с той же поспешностью, как и переворачивались страницы книги. Я шел за хозяйкой сзади и чуть сбоку, смотрю угодливо, это нетрудно: под прозрачной блузкой сиськи так и подпрыгивают, вообще хороша, только брови слишком темные и густые, да сдвигает на переносице слишком часто, а мне бы что-нибудь попроще, я не Ванька Морозов.

За дверью открылся вид на крутую лестницу вниз, я увидел только пару верхних ступеней, леди Элинор повела рукой, по обе стороны вспыхнул свет в медных позеленевших чашах. Она быстро пошла вниз, я на ходу заглянул в одну из чаш — ага, без масла. Огонь рождается прямо на блестящей вогнутой поверхности и широким лучом бьет в низкий каменный свод, отражаясь уже мягким светом. Значит, не только зажигаются магией, но и поддерживаются, что подразумевает более высокий уровень. Если учесть, что в крепости Валленштейна работу светильников поддерживает сам замок, а здесь замок такому не обучен, то леди Элинор… не слабенькая волшебница. Все-таки для нее, судя по небрежному жесту, это лишь надоедливый пустячок. Правда, почему-то не может повелеть гореть постоянно.

Хотя, мелькнула мысль, возможно, и не хочет. Причины могут быть самые разные. Сам могу назвать не меньше трех.

Лестница тянулась и тянулась, ни разу не встретили площадки, где обычно разворот и опускаешься в другую сторону, и так много раз, а здесь все в одну сторону, я чувствовал, что уже опустились этажей на пять-шесть, наконец впереди показалась дверь, ступеньки ведут прямо к ней. Слева на крюке толстое массивное древко толщиной с ручку лопаты, увенчанное железной чашей в форме маковой головки с открытым верхом.

Я посмотрел вопросительно, леди Элинор сказала раздраженно:

— Бери, бери!..

С ее пальцев сорвалась искра, в железной чаше вспыхнул красный огонь, загудел, словно в него поддувают из невидимого горна. Я снял с крюка, тяжеловат, явно масла там по венчик. Жаркий огонь сразу нагрел воздух, в тесном помещении начал нарастать запах смолы и нефти, а на потолке появилось пятно копоти и начало разрастаться.

Леди Элинор приложила ладони к двери, губы ее шевелились, но я не услышал ни звука. От растопыренных пальцев побежали оранжевые изломанные молнии, похожие на трещины во льду. Кончики пальцев ощутимо продавились в металл, словно это сырая глина, оранжевые молнии стали толще, ярче. Спина волшебницы вздрогнула дважды, мне показалось, что она теряет силы, сделал к ней шаг и протянул руку.

Она произнесла отчетливо:

— Не прикасайся ко мне, дурак.

Я отдернул руку. Волшебница дышала чаще, воздух вырывался из груди с хрипами, послышался треск, лязг, дверь вздрогнула, словно с той стороны пнул великан, приоткрылась. Леди Элинор убрала руки и прислонилась к стене, я видел, как вздрагивают ее плечи. Я посматривал одним глазом на нее, другим на дверь, на громоздкий факел-светильник в моей руке.

Здесь он единственный, так что леди Элинор избегает применять магию, даже самую минимальную. Кто знает, вдруг догадывается о возможности какой-нибудь магической детонации? Вернее, не здесь, дверь же открыла, а там, куда идем?

Мне стало неуютно, а она толкнула створку, сделала шаг и велела прежним жестким голосом:

— Не отставай!

— Да-да, леди, — послушно ответил я. — Я за вами, как хвост за лисой.

Она не ответила, лицо напряженное, прошла, а я едва не стоптал ее в дверном проеме, стремясь успеть осветить ей дорогу. Хоть и не на каблуках, но если шмякнется, придется выносить ее на руках, а сколько там ступенек, насмотрелся.

Я охнул и отшатнулся, почудилось, что падаю в жаркий пищевод гигантского червя. После геометрически правильных и строгих коридоров это не коридор, это какая-то нора в сплошном скальном массиве, прожженная каким-то огромным, неспешно катящимся валуном. Верх в свисающих с потолка сталактитах, на стенах отвратительные наплывы, похожие на гнойные пузыри, пол неровный, в волнах застывшего камня.

Элинор спросила сухо:

— Ты способен двигаться дальше?

Я сказал слабо:

— Вы же… способны!

Она произнесла с холодным одобрением:

— В тебе чувствуется сила. Пойдем. Только пригибай голову.

— Поздно, — простонал я, звучно хряпнувшись лбом. — Кто так строит, кто так строит…

Она поморщилась, но объяснять не стала, не господское дело опускаться до объяснений слуге, да еще такому придурку. Я осторожно пробирался по этому красному пищеводу, со всех сторон то ли полипы, то ли гланды, под ногами наплывы, неровности, каверны, сверху нависают красные язычки, такие увидишь разве что в чьей-то глотке. Если разинет чересчур широко. И вот мы опустились и двигаемся по такой глотке…

Я обливался потом, вздрагивал, цепенел, стискивал зубы, воображение рисовало впереди объемистый желудок, заполненный озером всепереваривающей кислоты, вот там уж точно от нас ничего не останется, однако леди Элинор двигается уверенно, хотя оступается еще чаще меня, я еще орел, впереди жуткий проход начал расширяться…

— Это что же… — сказал я ей в спину и удивился, что голос не такой уж и блеющий, — священная память о предках?

Она на миг оглянулась, лицо бледное и сосредоточенное, в глазах страх, что меня обрадовало, мол, я не один трясусь, и напугало: если сама хозяйка трясется, то каково мне?

— Нет, — ответила она чужим голосом, — раньше это… пытались убрать, сгладить.

— Не получилось?

— Кирки ломались, долота тупились. Король Карнойд, что побывал тогда в гостях у предка моего покойного мужа, попробовал оцарапать стены алмазом с кольца. Все увидели, что не осталось даже следа.

Я пробормотал:

— Ну, если даже кирками не смогли, то магией и пробовать не стоило.

Она передернула плечами, но не ответила. Я с холодком представлял себе, какой огонь бушевал вверху, как горела земля, как рушились и плавились скалы, когда чудом уцелели только вот такие подземные сооружения. Какой же огонь прошелся там, наверху…

Окаменевший пищевод вывел в небольшую комнату, стены из серого гранита, а посреди помещения, именно посреди, в самом центре, плашмя висит меч. Я не сразу сообразил, что под ним ничего нет, просто висит в воздухе. Леди Элинор прошла мимо, а я провел рукой под мечом, инстинктивно ожидая либо наткнуться на твердое стекло, либо на тугую подушку силового поля. Пусть даже на воздушные струи.

Пальцы прошли через воздух. Я перевел дыхание, сердце колотится отчаянно, инстинктивно жду вредных воздействий то ли радиации, то ли магнитных или электромагнитных полей.

Леди Элинор оглянулась, в глазах удивление.

— И как это тебе?

— Жутковато, — признался я. — Он так… и висит?

— Да. Уже много веков.

— Постоянно на одном и том же месте?

Она помедлила с ответом, в глазах росла подозрительность.

— А что, он должен сдвигаться?

— Ну, — протянул я, — я бы меньше удивился, если бы двигался вверх или вниз. Или еще как-нибудь.

Она кивнула, не сводя с меня пронзающего взгляда.

— Он сдвигается. Этот зал не случайно выстроен таким вытянутым. За сутки меч сдвигается вон до той стены, но за ночь возвращается обратно.

— А вверх-вниз?

— Тоже, — ответила она неохотно. — Но ты откуда знаешь?

Я сказал как можно смущеннее:

— Я слышал, что у нас в древности точно так же похоронили одного из величайших пророков, Магомета. Его хрустальный гроб висит в воздухе неподвижно. Но добиться такого удалось с огромным трудом, потому что на него действуют сотни разных сил. А сперва тоже двигался то под воздействием Луны, то из-за магнитных бурь…

Она сказала с нажимом в голосе:

— Мне кажется, ты знаешь больше, чем я думала!

— Долгими зимними вечерами о чем только не говорят в людской, — ответил я с ноткой гордости. — Те, кто приезжает к нам в село, рассказывают столько чудес!

Она кивнула:

— Как-нибудь все перескажешь. Не отставай.

Я еще раз оглянулся на плавающий в воздухе меч. Не скажу, что я так уж помешан на оружии, тем более холодном, но этот клинок даже спер бы, не постеснялся. Нечего ему в подвале томиться. Другое дело — болтаться на поясе благородного сэра Ричарда!..

Дверь распахнулась в достаточно просторный зал с фиолетовым сводом. Я насторожился, что-то очень чужое, но волшебница вела наискось к дальней двери, окованной широкими блестящими пластинами. Желтый свет превращал их в яркие полосы огня.

Колонны на уровне моих глаз украшены неизвестными письменами, именно украшены — рельефные буквы, если это буквы, блестят золотом. Странное чувство узнавания коснулось сознания, как будто я пытаюсь вспомнить яркий, но забытый сон, оставивший след в памяти.

— Это что-то значит? — спросил я осторожно.

Она быстро взглянула на меня.

— Тебе это знакомо?

— Нет, — признался я, — но такое ощущение… что было знакомо моему прадедушке… или сто раз прадедушке.

Она кивнула.

— Тогда ваши люди очень чувствительны. Это подземелье уже находилось под древними руинами, когда в «зеленый клин» высадились Первые Ярлы. Наверху все снесли и построили заново, а здесь оставили, как есть. Большинство из того, что здесь осталось, это еще с тех времен, счет которым утерян.

— Очень разумно, — сказал я.

— Почему?

— Если Древние были такими великими магами, надо сохранять не только их амулеты.

Вдоль стены выстроились два окованных железом сундука и широкий медный кувшин, даже не кувшин, а жбан с широким, как у кастрюли, горлом. В глаза ударил янтарный блеск, я ошеломленно рассмотрел, что жбан до самого верха заполнен золотыми монетами, а в этом золотом море торчат наполовину погруженные, как затопленные на мелководье корабли, золотые кубки, чаши, выглядывают зубцы короны, украшенные рубинами.

Я проговорил тихонько:

— Но ведь, ваша милость, вы… волшебница?

Она посмотрела надменно.

— И что же?

— Зачем это золото? Или про запас, на случай? Вдруг волшебство у вас пропадет?

Она покачала головой.

— Ты совсем дурак, не знаешь, что созданное волшебством золото не длится долго. Даже сотворенное высшими магами исчезает со смертью создателя. Кроме того, очень многие могут отличать волшебное от настоящего. Так что везде, где можно обходиться без волшебства, каждый обходится.

Я сказал рассудительно:

— Да уж, если оставить волшебное золото детям, а оно вдруг исчезнет… Любой станет проверять.

Возле последней двери еще два больших котла, доверху заполненных как монетами, так и кубками, массивными браслетами, украшенными драгоценными камнями кинжалами в дорогих ножнах, через края свисают усеянные золотыми и серебряными бляшками пояса, ожерелья, какие-то драгоценные безделушки, назначение их так и не понял, но не серьги и не брошки.

Леди Элинор даже не бросила на меня взгляд, а ведь на моем месте любой простолюдин должен ошалеть от таких богатств. Она лишь приложила ладони к металлической двери, мне почудилось, что достаточно простого толчка, запомним, дверь бесшумно ушла в сторону.

Навстречу хлынул ровный свет необычного спектра, приятный для глаз. Я шагнул вслед за леди Элинор, рука сжимает древко нелепого здесь примитивного светильника. Сердце застучало чаще, горячая кровь хлынула в голову. Сквозь шум в ушах донесся резкий голос волшебницы:

— Там и стой!.. Больше — ни шагу.


Глава 12

Дверь за моей спиной захлопнулась, словно управляемая сервомоторами. Я прижался к ней лопатками, глаза жадно обшаривают комнату, сердце колотится все сильнее. Горы разного хлама, в самом деле хлама, но я невольно стискивал челюсти и задерживал дыхание, узнавая где артефакты неизмеримо более высоких эпох, где почти понимаемые вещи, но в то же время вижу много настолько древних вещиц, что чуть ли не каменные топоры и палицы из берцовых костей мамонта.

Она осторожно прошла к дальней стене. Огромный, просто великанский сундук с откинутой крышкой: наполнен так, что сверху разноцветная горка из разных артефактов, крышку не закрыть. Рядом с ним точно такой же, только крохотный, словно сделанный для ребенка. Волшебница бросила взгляд в сторону, к ней подъехал, скрежеща толстыми ножками, массивный табурет.

Я снова посмотрел на сундук, укрупняя его взглядом. Грудь сама по себе поднялась до треска ребер, словно хотела заглотнуть всю атмосферу. Кровь бросилась в мозг, я замер от увиденного богатства, и в то же время острая щемящая мысль пронзила острой болью от макушки и до пят: никогда-никогда не понять мне назначения этих штук, из которых большинство сломано, остальные разряжены, а если и есть среди них уцелевшие и работающие, то наверняка настроены на личные параметры давно умершего владельца.

Леди Элинор перебирала все эти трубочки, ящички и загогулинки, такими они представляются ей, а сенсорные точки и обозначения функций — всего лишь магические значки. Хотя, возможно, я тоже всего лишь дикарь, только чуть более продвинутый, и сенсорные точки — это тоже пещерный век, только не питекантропий, а уже неадертальский, здесь же нечто куда более технологически высокое.

Она выкладывала из сундука на стул, потом на стол, я смотрел со стесненным сердцем, теперь уже, когда первый шок прошел, вижу, что это вещи заката техноэры, ибо эти изящные штуки обезображены то варварскими узорами, то нелепыми барельефами. Даже я вижу нелепый разрыв, как будто саму вещь делали в двадцать третьем или сороковом веке, а узоры — в эпоху Междуречья или Древнего Египта.

Возможно, не все из этих вещиц вообще работали в прошлом, нет никакой гарантии, что это не муляжи, не попытки создать магические артефакты, ориентируясь на внешнее подобие или тождество.

Наконец я перевел взор на сосредоточенную волшебницу. Понятно, как посмотрит на нее колдун из высокоразвитой эры, если там в самом деле высокоразвитая: так бы среагировал и я, если бы кто-то, недоразвитый или просто ребенок, показывал бы мне свои сокровища: спичечные коробочки, наклейки от пива, игрушечную машинку, что — смотрите, смотрите! — сама ездит, а вот настоящий фонарик, а вот ручка с десятью цветными стержнями… А вот настоящий фотоаппарат, только почему-то не работает…

Я наконец мазнул взглядом по комнате: грубо сделанный трехногий столик из неизвестного материала, похож на камень, но больно легок и воздушен с виду. На стене сбоку огромное зеркало, от пола и почти до потолка, почти полтора роста леди Элинор. От двери не видно, что в нем отражается, но мне показалось, что из зеркала падает легкий зеленоватый отсвет, словно золотистый свет, отражаясь, меняет спектр. Да и массивная рама заслоняет, стены из камня, настолько гладко выровненного и даже отшлифованного, что я бы предположил, будто его просто растопили и придали нужную форму.

Леди Элинор нервничала, спешила, я видел, как кусает губки, пальцы дрожат, выхватывая из сундука то одно сокровище, то другое. Я кашлянул, проговорил очень тихонько:

— Ваша милость… вам бы сперва определиться… Чтоб ребенка заинтересовать, ему показывают игрушку, что-нить блестящее, чтобы вызвать интерес у женщины, — им колечки, браслеты, серьги, а вот если мужчине — то обязательно оружие!

Она отмахнулась:

— Он же чародей.

— А чародей не мужчина? — удивился я. — Я слышал, что и от дураков дети бывают, так что чародейность совсем не помеха. Это дело, так сказать, независимое. А мужчина всегда тянется к оружию! Вы ж знаете, как поймали одного молодого дурня, что прятался в женском платье?.. Нет? Как-нить расскажу, если возжелаете…

Она нахмурилась.

— При чем здесь молодой дурень? И чего он вдруг прятался в женском платье?

— Был такой молодой рыцарь, — объяснил я, — ему предсказали, что погибнет при взятии вражеского замка под названием Троя. А королю сообщили, что Трою не взять без этого рыцаря. Король прибыл лично, чтобы заставить присоединиться к войску, но мать спрятала сына среди кучи дочерей своей подруги. А рыцарь был так юн, красив и еще безбород, что в женском платье сошел за девушку, и вся свита царя ну никак не могла отыскать, хотя с королем прибыли такие хитрецы, такие хитрецы! Тогда неглупый король, раньше короли не были дураками, по подсказке одного своего визиря велел разложить дорогие ткани, серьги, кольца, браслеты и прочую ерунду, а среди них положил великолепный меч и щит. Так вот пока дочери с восторгом перебирали блестящее, ну как вороны или сороки, этот молодой рыцарь в женском платье неотрывно смотрел на меч. Тут по приказу прибывшего короля часть его свиты у ворот ударила в щиты и подняла тревогу, мол, враг неведом, но трусливо напал. Дочери с визгом убежали, а этот дурень схватил меч и щит, приготовился драться. Тут его и повязали тепленького… Так что, ваша милость, мужчина остается мужчиной! Ищите какое-нить оружие, чтобы у него заблестели глаза. Ну, какой-нить кристалл, что испускает смертоносный свет…

Она призадумалась, затем медленно подняла голову, взгляд ее скользнул в сторону, но я не осмелился зыркнуть туда же, а она вдруг вздохнула, сдвинула брови.

— Кристалл… у меня только один, но лучше попробовать чего-нибудь попроще. В Кристалле я чувствую великую силу, не хотелось бы так рисковать, пока сама не пойму, как он отзывается…

Я подавил разочарование, а ведь чуть-чуть было не показала, где он хранится, но сказал поспешно:

— Вам виднее, ваша милость!.. Вы ведь такая мудрая, такая мудрая!.. Кристалл, поди, блестящий?

Она спросила холодно:

— Это ты к чему?

— Великую силу имеет, — ответил я с почтением. — Ух, великую!

— Дурак, — бросила она беззлобно. — Подай вон тот поднос. К вещам не прикасаться, понял? Я выложу на поднос кое-что, а ты понесешь в мои покои. Понял? Очень осторожно понесешь, держась за самые края. Очень осторожно!

— Тогда, — предложил я пугливо, — лучше прямо в сундучке? Я про вон тот маленький…

Она оглянулась, взгляд упал на игрушечный сундучок.

— А ты думаешь, почему крышка поднята?.. То-то. Он не терпит ничего над собой ниже, чем в человеческий рост.

— Враз крышу сорвет? — спросил я с пониманием. — Серьезная штука.

Она перебирала вещи, наконец бросила резко:

— Возьми поднос!

Я осторожно прошел, взял за края так, словно на нем огромная капля взрывающейся ртути, застыл в ожидании. Леди Элинор в последний момент передумала показывать колдуну затейливую штуку в виде гантели со светящейся рукоятью, снова начала копаться в чародейских вещах, а я скосил глаза на зеркало.

Отсюда показалось в первый миг сколом горной породы, такое же узорчатое, но тут же увидел, что в нем все движется, узоры меняются, соединяются, образовывают другие комбинации. Ошалелый, я всматривался до рези в глазах и в лобных долях, иногда казалось, что рассматриваю под микроскопом лист дерева, там так же в древесном соке двигаются митохондрии, плавают сгущения, но в следующую секунду видел движения галактик и рождение вселенных, но стоило мигнуть или чуть шевельнуть головой, я понимал, что это фагоциты выстраивают защиту против прорывающихся вирусов…

— Пожалуй, — сказала она, — вот это.

Я тупо смотрел, как она осторожно положила на поднос украшенную золотом брошь размером с блюдце. Крупные и мелкие рубины, изумруды, сапфиры и прочие бриллианты стреляют в глаза мелкими острыми лучиками. Поднос заметно потяжелел, словно брошь весит по крайней мере как полный рыцарский панцирь.

— Это? — переспросил я.

— Да, — ответила она с раздражением, — неси!

— Факел здесь оставить? — спросил я.

— Да! — рявкнула она.

— Как скажете… — промямлил я и едва не сорвался с места, настолько окрик властный и безапелляционный.

Сделал пару шагов к двери, волшебница тоже поднялась, готовая идти следом и смотреть, чтобы этот деревенский дурак не уронил, я взмолился:

— Ваша милость!.. Умоляю, возьмите что-нить еще!.. Я здоровый, донесу. Ну не посмотрит колдун на эту брошь, не посмотрит!

— Это не колдун, — огрызнулась она, — а чародей.

— Все равно мужик, — сказал я почти плаксиво и посмотрел на нее очень преданно, — ваша милость, возьмите че-нить еще!.. Ну возьмите, умоляю! Вы умная, но он все равно самец, хоть и чародей, у него ж другой гендер!

Она остановилась, ошеломленная таким напором, в глазах проступила нерешительность, я переступал с ноги на ногу, словно в очереди к мужскому туалету, на моем лице страстное желание быть полезным госпоже, хозяйке, высшему существу, которого люблю и охотно повинуюсь, как большой преданный и глупый пес.

— Что? — спросила она свирепо. — Что взять еще?

Я почти наугад ткнул в нечто похожее на увеличенную копию консервного ножа, он мог быть одновременно как сломанным эпилятором, так и брелком для контроля спутника в небе.

— Вот это!

Она взяла и положила рядом с золотой брошью. Глаза хищно сузились, а голос показался больше похожим на змеиное шипение:

— Раб, ты осмелился подсказывать… но если чародей не обратит внимания на эту вещь, я твое сердце вырву! И брошу собакам.

Я заспешил к дверям и, когда вышли и поднимались по ступенькам, сказал умоляюще:

— Всего-то на попытку больше! Что мне, тяжело нести, что ли? Я и еще что-нить понес бы…

— Дурак, — сказала она брезгливо. — Я же не на базаре, когда раскладывают товар перед покупателем. Чародей не должен знать, что я стараюсь привлечь его внимание.

Я все равно не понял этой женской логики, но и не старался понять, это же прямой путь свихнуться, шел с подносом на вытянутых руках, теперь уже и я начал ощущать смутную угрозу от золотой броши, как от противотанковой гранаты с проржавленной чекой.

Леди Элинор незримо держится за моей спиной, я чувствовал ее тепло и запах, не поворачивая головы. Медленно поднялись по ступенькам, прошли через все помещения, а когда приблизились к нужной двери, за спиной прозвучало всего одно слово, дверь распахнулась, словно ее отстрелили.

В покои леди Элинор вошел все так же осторожно, страшась на последнем шаге споткнуться, кто знает, как это рванет. В огромном зеркале отражается зеленоватая малахитовая стена, хотя ее, конечно же, здесь нет. Оставив поднос с эпилятором на столе, я перевел дыхание, зашел с одного боку от зеркала, с другого — да, именно отражается малахит, хотя на той стороне этой комнаты стена в гобеленах и с дорогими панелями из темного дерева. Леди Элинор посматривала с понятным презрением человека, что все это уже проделал давным-давно и жестоко обломался.

Брошь после некоторого колебания надела на грудь, это вообще не брошь, а медальон, просто цепочка тоньше паутины, я начал опасаться, что прорежет нежную кожу, если только волшебница не сделала ее заклинаниями толще носорожьей.

Эпилятор, сбросив поднос, положила на середину стола. Я тихохонько вякнул от двери:

— Ваша милость, теперь уже точно продаем эту штуку…

Она огрызнулась зло:

— Вижу.

— Надо бы…

— Что надо?

— Не знаю, вы уж сами решайте. Но как-то иначе…

— Ну-ну, давай, дурак, бейся сам в стену, я посмотрю.

— Иначе, — повторил я. — Брошь — вещь красивая, должна быть у вас на шее, это вы придумали мудро, вы же у нас мудрая, ваша милость!.. Хоть и красивая, что вообще-то странно. А эта штука — вроде бы струмент хитрый. Если осмелюсь предложить вслух, что значит в голос, то я бы взял его в руку, этот струмент… как будто понимаю и что-то делаю…

Она сперва нахмурилась, потом вдруг коротко и зло хохотнула.

— Бери! Только не сломай своими толстыми лапами.

Я медленно, чтобы она ничего лишнего не подумала и не насторожилась, пересек комнату и осторожно взял эту странную штуку. Пальцы как будто сразу вспомнили, как надо держать, хотя такой вещи я никогда не видел. С виду из металла, но на ладони легче губки. Я всматривался в выступы, щелочки, смутно ощущая, что вот сюда выходит либо перегретый воздух, либо отработанные газы, вот эти рифленые выступы для упора кончиками пальцев… ага, вот в этом положении четыре упираются в эти бугорки, их тоже четыре, ладонь обхватывает удобно, а большой палец ложится сверху… вот сюда, здесь красное несмываемое пятнышко… измененного металла, если это металл…

Леди Элинор наблюдала с насмешливым выражением, я же держал на лице тупое выражение крутителя хвостов и по-бараньи рассматривал крохотное отверстие на вытянутом кончике. Протиснется разве что карандаш, что оттуда вылетало — струя теплого воздуха, им женщины сушат волосы, или атомные пули, — непонятно, но я рассматривал с разумной осторожностью, сам не поворачивая к себе этой дырочкой и стараясь не направлять в сторону леди Элинор.

Леди Элинор вдруг произнесла холодным голосом:

— Начинается.

Зеленый цвет малахита стал розовым, перешел в багровый. Каменная стена исчезла, открылся зал, широкие ступени, на последней — багровый ад, словно рождается красный звездный гигант. Длинные беззвучные искры ударили во все стороны, словно фейерверк, из пурпурного хаоса вышел чародей, одетый все в тот же серый плащ, теперь я рассмотрел, что плащ довольно старый, поношенный, как и темно-красная шляпа, что успела повидать многое.

Он все так же сошел по ступеням, прошел через комнату, абсолютно не обращая внимания, что с этой стороны зеркала на него жадно смотрят двое. Леди Элинор злобно и разочарованно зашипела. Чародей даже не взглянул в ее сторону, я торопливо шагнул вперед, взмахнул рукой, привлекая его внимание. Он на ходу повернул голову, я улыбнулся и шутливо прицелился в него своей штуковиной. Он замедлил шаг, потом остановился и посмотрел внимательно.

Леди Элинор задержала дыхание, а я видел по его взгляду, что чародея заинтересовала не столько эта штука, как положение моих пальцев на рукояти, а это явно рукоять, что понятно только тем, кто их видел. Для Средневековья пистолеты и бластеры одинаково непонятны, и любой рыцарь, как и любой мудрец, возьмет скорее за ствол, чем за рукоять.

Я подмигнул ему и сделал вид, что нажимаю на курок. Он неожиданно улыбнулся, покачал головой. В глазах мелькнуло сожаление, мне показалось, что губы слегка дрогнули, словно что-то сказал.

— Включи звук, — посоветовал я доброжелательно и показал пальцами, как будто поворачиваю верньер. — Поломка с твоей стороны. Или ты отрубил нарочно?

В его глазах мелькнула искорка, тут же как будто отдернули звукопоглощающую завесу: донеслись странные звуки шлепанья, словно непрестанно падают крупные капли, размером с лягушек, шелестит его одежда, я даже услышал шумное дыхание колдуна.

— Спасибо, — сказал я обрадованно. — Отличный звук, объемный!

Его улыбка стала шире, но взгляд переместился в сторону, лицо стало строже, словно увидел, как стрелка невидимого манометра подходит к опасной черте, бросил коротко:

— Пожалуйста. Но в другой раз придумай что-нибудь умнее.

Он сместился за пределы видимости, с минуту мы с леди Элинор видели это странное помещение, затем все подернулось багровыми узорами, а они разрослись, уплотнились и превратились в прежнюю стену малахита.

Я осторожно положил загадочную вещь на середину стола, отошел на несколько шагов и остановился, скромно ожидая приказов. Леди Элинор кипела, раздираемая злостью, возмущением, и в то же время глаза радостно блестели, а грудь ходила ходуном, словно волшебница взбежала по высокой лестнице.

— Мерзавец! — выпалила она с жаром. — Сволочь!.. Он даже не посмотрел на драгоценный талисман!

Я поежился под горящим взглядом, хотел смолчать, но она прожигала меня, как боевым лазером, я промямлил:

— Что с мужчин взять, ваша милость… ну не понимаем мы по своей тупости ценности золотой ерунды… простите, золотого фаберженья…

— Дурак, — крикнула она. — Простую вещь не станут украшать вот так золотом и драгоценными камнями! Это какой-то могущественный талисман, не иначе.

— Да-да, — согласился я торопливо, — как скажете, ваша милость. Но только он могущественный для женщин, а мужчинам на него наср… в общем, мужчины народ грубый и толстокожий. Или вы мужчин еще не видели?

Она оскалила зубы, как хищный зверек:

— Не распускай язык, дурень.

— Но, ваша милость…

Она оборвала со злостью:

— Ничего удивительно, один дурак отыскал то, что заинтересовало другого дурака.

— Ваша милость, — напомнил я, — но чародей-то заговорил…

Она нахмурилась, радость борется с разочарованием, сказала озабоченно:

— Но что он хотел еще? Думай, раб, а то прикажу выпороть на конюшне!

Я развел руками.

— Ваша милость… Рази ж я упомню, что у вас там в сундуке? Я ж не заглядывал вглыбь. Вдруг там такое, что он ахнет и попросится к вам в помощники?

Она фыркнула, но промолчала, на идеально ровном кукольном лбу проступило какое-то подобие морщинок, тут же загладилось, как в анимации. Глаза стали задумчивыми.

— Иди, — разрешила она. — Я буду думать.

Она будет думать, сказал я себе уже на лестнице, дура. Что тут думать, когда надо выволакивать все из сундука и выбирать, выбирать… А то и все показать этому мудрому из тридесятого. А что мудрый — понятно, на такую красотку разок взглянул усмешливо: знаем таких, видали, — и больше не смотрит, второй раз ожечься не хочет. Хотя кто знает, сколько раз ожигался. Главное — сейчас не хочет обжечь даже пальчик, в то время как иные горят на этом нехитром деле до могилы.

Значит, умный.


Глава 13

До обеда убирали следы нападения, мужики из сел баграми вытаскивали бревна из воды, пригодятся в хозяйстве, Ипполит проехался везде по острову и убедился, что ущерба никакого: нападали именно на замок, справедливо рассуждая, что села лучше оставить себе целыми, неразграбленными. Прибыло два десятка крепких молодых мужчин. Винченц сразу раздал им оружие, увел упражняться.

Леди Элинор дважды показалась вне замка, накладывая какие-то новые защитные заклятия, но все остальное время оставалась вне видимости. Я чувствовал, что перемещается по замку, несколько раз по телу пробегали мурашки от присутствия огромной энергетической мощи, что приближается, приближается… а затем отступает. В последний раз я даже вроде бы уловил, в какую сторону утекает эта мощь. Если предположить, только предположить, что леди Элинор, не доверяя мне, лично принесла Кристалл Огня в малахитовую комнату…

Ужин в челядной прошел в тягостных разговорах о нападении, о потерях. Раненых леди Элинор вылечила, хвала ей, но погибших не вернет ни один волшебник. А погибло для такого маленького замка много. Из челяди все целы, не считая смелого Ипполита, что получил три раны, ухватив кол и бросившись помогать стражам. Но теперь Ипполит щеголяет свежими шрамами, и все вроде бы восстановлено, однако гнетущее чувство охватило всех, как черное облако.

Я сочувствующе сопел, кивал, поддакивал. Потеряно ощущение несокрушимости защиты замка и всего острова. Хреново. В здоровом теле — здоровый дух, а если дух вот так ниже плинтуса, то и тело приходи и бери голыми руками.

Укладывались молча, без привычных шуточек. Я дождался, когда перестал ворочаться и наконец заснул Маклей, он засыпает труднее всех, поднялся и ушел к себе в чулан. В людской тихо, однако и в крохотном чулане, что отделяет от людской хлипкая дверь, я старался не скрипеть сдвинутыми лавками, лег тихонько и сосредоточился, старательно вспоминая вкус любимого сыра. Во рту появилось знакомое ощущение, я даже подвигал языком, как бы принимая тонкий, просвечивающий на солнце ломтик, ощущая его солоноватую пикантность, вообразил с закрытыми глазами это тонкую пластинку, тщательно выговорил нужное заклинание из книги Уэстефорда… На всякий случай произносил шепотом, вдруг кто проснется, замер в ожидании, и вдруг прямо во рту ощутил приятную тяжесть.

Поспешно вытащил обслюнявленную полоску, хорошо, что не вообразил целую голову или круг, дурак. Надо же соблюдать и второе правило: место и расстояние. То есть одновременно держать в мозгу несколько предельно четких картин: вкус, цвет, размер, а также где это должно овеществиться. Думаю, что чем ближе, тем овеществление проще. С расстоянием усилие наверняка растет в квадрате, если не по экспоненте.

Медленно прожевал сыр, чувствуя себя немножко неловко, словно салага, что получил из дома посылку с салом и втихую жрет под одеялом, снова сосредоточился. Для меня, рационалиста, по-прежнему нет магии, а есть некий агрегат, сохранившийся со времен высокотехнологических, который все еще выполняет приказы тех, кто сумел подобрать к нему ключи. Конечно, выполняет только ничтожнейшую часть, так как большинство желаний этих дикарей просто не понимает и не воспринимает, однако в его памяти должны быть и другие вещи….

Около часа я попеременно представлял пистолеты, электрочайники, телевизоры, лазерные диск