Ольга Вадимовна Горовая - Любовь как закладная жизни [СИ]

Любовь как закладная жизни [СИ] 1587K, 635 с. (Любовь в формате рыночных отношений-2)   (скачать) - Ольга Вадимовна Горовая

Ольга Горовая


Любовь как закладная жизни



Пролог

Наши дни

Весенний дождь оказался нежданно теплым. Не зная, что сейчас на улице конец апреля, вполне можно было бы решить, что наступил июнь. Именно в этот месяц лета самые красивые дожди, самые сильные, мощные, полные жизни и эмоций.

Так ей всегда казалось.

И вот этот дождь походил на те ливни. Впрочем, Агния была не очень в этом уверена. Ей не хотелось ни о чем думать или что-то вспоминать, даже дожди. Ноги сами собой брели по стремительным, бурлящим потокам, в которые превратились тротуары из-за этого дождя. Дорогие туфли, наверняка, пришли в полную негодность, но ей не имелось до этого дела. Все на Агнии было дорогим: свободное, струящееся платье из бледно-зеленого шелка, туфли ему в тон, украшения, дурацкая сумочка, болтающаяся на уровне бедра, с золотистой цепочкой вместо ручки. Эта цепочка давила на плечо и раздражала, отвлекая от бесцельного блуждания по улицам, а Агния не хотела отвлекаться. Она не хотела ничего. Ни ощущать этот дождь, хлещущий ее потоками воды по лицу, ни ветер, раздувающий мокрые длинные волосы. Ни лужи, в которые наступала. Она ничего не желала. Только забыть обо всем на свете. И особенно о том, что у нее отобрали.

Голова просто раскалывалась, во рту пересохло, а дождевая вода казалась то горячей, то холодной. Она была уверена, что они уже давно что-то ей подмешивают, куда, как и когда — не знала, но не сомневалась. Только ее это уже не волновало. Понятно, им она очень даже нужна зависимой.

В наушниках, перекрывая шум падающей с неба воды, с достоинством и пониманием звучало трио. Певцы исполняли песню, которая сейчас так подходила под настроение Агнии.

Сегодня была годовщина.

У нее отобрали все, все, что имело значение для Агнии. Все, кроме этих долбанных денег. Тех, как раз, ей оставили в избытке. Даже смешно, ведь когда-то ей казалось, что все проблемы исчезнут, как только она сможет себя обеспечить. И к нему она тогда ведь именно за этим, за деньгами пошла. А теперь…

Теперь ей ничего не надо. И денег этих век бы не видеть. Лишь бы его вернули, его и их ребенка. Только таких чудес и за все деньги на свете не купишь.

Безумно тяжело быть той, кто остался. И, в принципе, уже не важно, что с тобой сейчас делают, как мучают тело. Душа сильнее болит от воспоминаний о том счастье, которое уже не вернуть.

Новый порыв ветра снова бросил волосы в лицо. Это раздражало не меньше, чем трение ремешка-цепочки. Может быть, даже сильнее. Отбросив надоевшие локоны, давно ставшие мокрой мочалкой, за спину, она подняла голову и осмотрела улицу. Поддавшись минутному порыву, прошла еще половину квартала, до первого попавшегося салона, которых нынче стало так много, и зашла внутрь, не заботясь о том, сколько воды мигом оказалось на полу по ее милости. Агнию узнали. Пусть она была не так популярна, как попсовые певицы, и выступала для иного круга слушателей, но и ее лицо было известно и узнаваемо.

Не вынув из ушей бусинок-наушников, она опустилась в ближайшее свободное кресло, не обратив никакого внимания на суматоху, вызванную ее появлением. И выразительным жестом показала, чего хочет.

— Вы уверены? — прочла по губам удивленной девушки.

Агния ограничилась кивком. И так же молча наблюдала за тем, как падают на кафельный пол длинные светлые волосы.

Было больно так, словно бы отрезали ее живые части. Будто пальцы, а не волосы резали. Больно от воспоминаний, как он перебирал эти пряди, как гладил те, успокаивая ее или сам ища покоя, как опускал в ее волосы свое лицо.

Господи! До чего же сильно ей не хватало его! До сих пор…

Девушка замерла с занесенными в руке ножницами, видимо, испуганная ее слезами, тихо струящимися по щекам Агнии. Она махнула, чтобы та не обращала внимания.

За полтора часа, что Агния провела в салоне, платье успело высохнуть. У нее теперь была новая прическа, да и дождь прекратился. Поменялось почти все, кроме песни, поставленной на цикл, и надрывной боли внутри.

Расплатившись, она вышла из салона, поймала первое такси и назвала название одного из наиболее дорогих и закрытых в столице ресторанов.

Здесь ее знали куда лучше, чем в том салоне. В конце концов, этот ресторан принадлежал ее хозяину, и Агния даже иногда выступала здесь, по «личной просьбе». Пока она, следуя за официантом, пересекала зал, немногочисленные из-за дневного времени посетители приветствовали Агнию кто взмахом руки, кто кивком. Она так же сдержанно отвечала, не желая ничьей компании.

Сев за небольшой круглый столик у самой сцены, Агни молча поздоровалась с музыкантами и, отказавшись от меню, заказала графин водки и рюмку. Она не любила алкоголь. Но… поминать, так по правилам.

И когда холодная, горькая и тягучая жидкость покатилась по горлу, закрыла глаза, вспоминая.

Десять лет назад
«Он был старше ее,
Она была хороша,
В ее маленьком теле
Гостила душа…»

Машина времени.

Он был ужасно некрасивым. Вроде и не урод. Два глаза, два уха, нос. Все нормальное и даже обычное само по себе. Но вместе это все как-то не складывалось. Не звучало. Нос, кстати, выглядел, вообще, как-то криво. Наверное, ему тот ломали. А может, и не раз. Жесткий ежик волос венчал все это «великолепие», однако его высота не позволяла даже нормально определить цвет шевелюры. Впрочем, кажется, волосы были седыми. Наверное, он довольно стар. И седина, и морщины указывают на это.

Пожалуй, самыми запоминающимися деталями этого лица были: широкий лоб, изборождённый несколькими глубокими горизонтальными и вертикальными морщинами, тот самый, переломанный нос, и тяжелый, массивный подбородок, с грубой кожей, синеватой от пробивающейся черной щетины. И еще — скулы. Они буквально выпирали, делая это лицо еще более гротескно рельефным и негармоничным.

Разумеется, делиться своими наблюдениями с кем бы то ни было, Агния не собиралась. На самом деле, она до ужаса, до дрожащих сейчас коленок, боялась этого старого человека с нескладным и хаотичным лицом. И потому, стараясь взять себя в руки и подавить панику, Агния попыталась сосредоточиться на обстановке и том, что происходило в зале.

Мужчина сидел за столиком и с кем-то разговаривал. Одет он был в джинсы и темную рубашку с закатанными рукавами, но Агния не сомневалась, что эти, простые с виду вещи, стоили очень много.

Руки, которые этот мужчина нагло, вопреки всем приличиям, положил на бордовую с белым скатерть, казались ей огромными и грубыми. Такими же нескладными и хаотичными, как и его лицо. Длинные пальцы, с загрубевшей, потертой и темной кожей на сгибах, медленно и лениво постукивали по столу, пока он слушал своего собеседника, почти незаметного из-за сумрака в пустом зале ресторана. А из-за того, что на все помещение горела лишь одна лампа, на том самом столе, за которым эти двое и сидели — становилось еще темней.

Странно даже, вокруг стоит тишина, зал пустой, а ей не слышно ни слова из того, о чем говорят эти двое. Это вам не залы и аудитории консерватории, где каждый звук многократно умножается и разносится ясным и неизменным. Нет, это совсем другое место.

Она посмотрела направо от себя, где, переминаясь с ноги на ногу и отчаянно потея, стояла Зоя Михайловна, ее преподаватель по вокалу. Это была ее идея привести Агнию сюда, но, походила на то, что нынче Зоя Михайловна не очень-то и уверена в своем решении. Рядом с пожилой женщиной стоял невысокий, щуплый мужчина. Невзрачный и неприметный. Таких неимоверно много в любой толпе. Собственно, подобные личности толпы и создают, безликие и невыразительные, неприметные. Разительно отличающиеся от личностей, выделяющихся на общем фоне. Как тот хаотичный мужчина, к примеру.

Отвернувшись от нервничающего преподавателя и их «сопровождающего», который и вывел Зою Михайловну на это место и людей, она продолжила рассматривать зал. Сейчас было довольно поздно. Чуть больше двух часов ночи. И ресторан уже закрылся для посетителей. Для тех, которые приходили сюда поесть. Зато, задние двери гостеприимно распахнулись для всех, кто желал обратиться за помощью к местному «авторитету». Не то, чтобы тот охотно отзывался на каждую просьбу. И близко нет. Но иногда, кое-кому везло. И слухи о таких счастливчиках толкали на порог этого ресторана все новых и новых отчаявшихся идиотов. Что ж, похоже, и она присоединилась к этой братии. Оставалось теперь только дождаться своей аудиенции и того, чем для Агнии обернется встреча с этим человеком.

Боров.

Странное имя. Ну, то есть, она понимала, что это прозвище. Настоящего имени или фамилии этого мужчины Агния не знала. И это ее коробило. Как можно обращаться с просьбой к человеку, имени которого не знаешь? Тем более к пожилому человеку? Ее воспитывали в уважении и почти благоговении к опыту и знаниям старших людей. Конечно, Агния могла допустить, что родители простили бы ей некоторое послабление и нарушение правил в отношении криминального авторитета (бандитом, которым этот Боров по сути и являлся, она даже про себя не могла его назвать. Воспитание бунтовало, воспринимая это слово оскорблением). Однако все равно не могла понять, как можно называть человека «Боров». Весь пятнадцатилетний опыт ее молодой жизни приходил в ужас. Да и, вообще, она же пришла просить этого человека. По сути, он сейчас являлся ее последним шансом уйти из системы, после того, как родители Агнии месяц назад погибли. Конечно, официально, они еще считались пропавшими без вести. Тем более что все случилось в другой стране, и никто еще не мог позволить себе категорично сообщить правду пятнадцатилетней сироте. Но она и сама эту правду знала. Будь ее мать или отец живы — нашли бы возможность связаться с ней. Обязательно нашли бы. Ведь и «пропали» они не посреди джунглей или пустыни, а в центре огромного мегаполиса. И насколько больно ей бы ни было сейчас, приходилось заталкивать слезы и эмоции поглубже. Так, чтобы те не вылезли в самый последний момент. И бороться. Бороться за себя и свою жизнь, которую надо было как-то устроить в этом государстве и этой системе. И чтобы при этом, та самая система не узнала, что ее бабушка уже давно не может позаботиться не то, что об Агнии, а и о себе самой. Так что Агнии пришлось взять эту роль опекуна самой себя в свои же руки. Друзья родителей, такие внимательные и доброжелательные ранее, облегчили свою совесть соболезнованиями и устными заверениями, и просто пропали из ее жизни. Агния не сердилась, и даже понимала — горе, боль, лишние обязанности и заботы отпугивают и обременяют людей. Никому не нужны чужие проблемы.

И потому, возвращаясь уже к ее проблеме воспитания и уважения, она не могла представить, как сейчас подойдет к этому пожилому человеку и скажет что-то в таком роде: «Здравствуйте, уважаемый Боров. У меня к вам огромная просьба…»

Какой нормальный человек согласиться после такого не то, что помочь, а хотя бы продолжит слушать нахальную девчонку?

Решив, что не может так рисковать, Агния осторожно, бочком, приблизилась на два шага к Зое Михайловне и щуплому человечку. Ее преподаватель сдавленно охнула, не заметив, как Агния оказалась так близко, и схватилась за сердце, испугавшись. Видимо, приняла ее за бандита, собравшегося сделать что-то ужасное. Виновато посмотрев на преподавателя, Агния еще на шажок приблизилась и, немного наклонившись, тронула рукав щуплого сопровождающего.

— Извините, — неуверенно прошептала она, когда тот перевел на нее безразличные глаза. — Подскажите, пожалуйста, как его зовут. — Агния указала пальцем на Борова. — Ну, по-настоящему, а не кличку. Не могу же я к нему так обратиться.

Мужчина смерил ее пустым взглядом, в котором Агния ничего не сумела прочесть и отвернулся.

— Вячеслав Генрихович, — пожав плечами, так же тихо ответил он. — Но на твоем месте, я не рассчитывал бы, что это чем-то поможет.

Агния поджала губы. Какие же эти люди странные, ей-Богу. Она и не думала никого «подкупать» обращением, просто не могла иначе. Ну дико для нее было обратиться к человеку — Боров! И Агния уже едва не начала об этом говорить вслух, когда Зоя Михайловна обратила на нее предостерегающий и умоляющий взгляд. Похоже, ее преподаватель опасалась привлечь внимание местного главы раньше времени. А так как Зоя Михайловна была единственным человеком, который не отказался об Агнии за этот месяц, и искренне беспокоился о ее будущем, она предпочла промолчать. И послушно вернулась на свое место.

Однако, похоже, ее передвижения не остались незамеченными.

Боров, он же — Вячеслав Генрихович, отвернулся от своего собеседника, отмахнувшись скупым жестом ладони, и чуть прищурившись, глянул в их сторону. Агния замерла, наблюдая за тем, как того, с кем этот человек только что разговаривал, настойчиво извлекли из-за стола помощники, два крепких и плотных мужика. Молодой, как оказалось, парень, что-то отчаянно, но все так же тихо, продолжал доказывать, будто не замечал того, что его выгоняют взашей. Вячеслав Генрихович не обращал на это никакого внимания, продолжая пристально изучать их трио. Но у Агнии вдруг совсем отказала уверенность в себе и смелость. Страх поднялся с коленок на все члены тела, задрожали, казалось, даже кончики волос, и оттого она никак не решалась перевести глаза, чтобы встретиться взглядом с этим человеком. А, вместо этого, продолжала следить за тем, как один помощников Вячеслава Генриховича, наклонившись, что-то тихо сказал сопротивляющемуся пареньку на ухо. Тот моментально умолк, и даже как-то сник сразу. В темноте зала стало заметно, что он глянул на мужика с ужасом, и больше не сопротивлялся, когда тот выталкивал его в двери.

— Ты кого это притащил, Щур*? Что за ясли? Башку дома забыл? Или проблем мне добавить хочешь?

Это, определенно, о ней. И голос… Голос этого человека соответствовал ему. Грубый, сиплый, будто сильно прокуренный. Диссонансный. Такой же хаотичный, как и вся его внешность.

Но у Агнии и сейчас не хватило духу перевести взгляд. Вместо этого она посмотрела на их провожатого.

Щур, как Вячеслав Генрихович назвал этого человека, казалось, не смутился и не обеспокоился претензиями начальства. Наоборот, молча подошел ближе к столику, подав знак и Зое Михайловне приблизиться. Само собой, следом за ними пришлось подойти и ей. Агния замерла на самом краю освещенного круга, вперив глаза в пол, и отчаянно стараясь проглотить нервный ком в горле. Это было страшнее, чем выступать перед полным залом экзаменаторов. Куда страшнее.

— У людей к тебе дело, Боров, — спокойно проговорил Щур. — Мое же дело малое, я просто помогаю тебя найти.

— Малое, — Вячеслав Генрихович хмыкнул. — Крыса — она и есть крыса, свою выгоду увидит и везде найдет. Так что баки мне тут не забивай. Небось, прилично взял с этих, прежде чем «помочь». — Со стороны стола донесся щелчок, и потянуло горьким и противным дымом.

О, Боже!

Против воли Агния прокашлялась, у нее сразу запершило в горле от сигаретной гари, которую она на дух не переносила. Еще больше испугавшись из-за этого, она непроизвольно зажала ладонью рот и нос. Сбоку кто-то насмешливо засмеялся. Но и в сторону весельчака Агния не повернулась, продолжая изучать пол и свои туфли.

Хмыкнул и Вячеслав Генрихович, отчего по ее трясущемуся в ужасе телу, прошла новая волна нервной дрожи.

— Ну, так, с чем пожаловали… дамы? — насмешливо поинтересовался он.

— П-понимаете, — кажется, Зое Михайловне было так же страшно, как и самой Агнии. Она еще никогда не слышала, чтобы эта крупная, добрая и надежная женщина заикалась перед кем-то. — Мы хотели поговорить с вами о работе. Девочка — сирота, и ей нужны деньги, а она…

— К Геле, — Вячеслав Генрихович грубо прервал нескладный лепет ее преподавателя. — Я шлюхами не занимаюсь и девочек не курирую. Не мой профиль. Да и щупловата она, долго на панели не протянет. Вы бы что-то другое придумали.

Судя по резкому скрежету, Вячеслав Генрихович поднялся. И Агния отчетливо поняла, что все — аудиенция окончена. И ей отказано до того, как нормально выслушали. Страх потерять единственный шанс оказался сильнее боязни этого человека. Ну, уж нет!

Резко подняв голову, она смело ступила ближе к столу и дерзко посмотрела прямо в глаза Борову. Глаза у него были страшные. То есть, обычные, конечно, веки там, ресницы, зрачки. Темно-каряя радужка. Но смотрели эти глаза так, что человек, наверное, мог на месте умереть от такого внимания и угрозы. Не целенаправленной, нет. Просто…

Будучи человеком набожным, Агния едва удержалась, чтобы не перекреститься. Так, в ее понимании, смотрел бы демон, а не человек. Не дьявол, тот должен был бы искушать человеческие души даже глазами. А этот — он просто смотрел, и от этого язык отнимался, и сердце леденело. Убьет, ведь, и не вздрогнет ничего. Отвернется потом, и не вспомнит. Как таракана раздавит. Или это у нее воображение разыгралось?

И на какой-то миг замерев под этим его взглядом, Агния разом поняв три вещи.

Этот человек был не таким старым, как ей показалось вначале. Не ее ровесник, само собой, но и не пожилой дядечка шестидесяти лет, как ей подумалось. Хотя, лет двадцать разницы между ними, наверное, имелось. Больше, чем вся ее жизнь.

Он действительно собирался сейчас уйти, и никак не отреагировал на ее движение. Агния для него была не значимей надоедливей мелкой мошки.

И еще, самое последнее, и самое страшное — она в него влюбилась. Вот так — разом. С первого взгляда…

Или, нет, это потом, через пару лет, Агния пришла к выводу, что влюбилась в Вячеслава уже тогда, в первую встречу. А в тот момент она ощутила почти жгучую ярость, что ее не хотят слушать и не видят.

Видимо, ярость и гнев, ходят рядом с любовью. Тоже ведь, страстные чувства.

— Я не шлюхой пришла проситься, Вячеслав Генрихович! — громко заявила она, не обратив внимания на то, что мужчина отворачивается. — А певицей!

Зоя Михайловна сдавленно ухнула за ее спиной, но тут же бросилась на подмогу ученице.

— Верно! Девочка очень талантлива, у нее мощный и глубокий голос, меццо-сопрано. Еще не полностью развитый, но она….

Не было похоже, чтобы Вячеслава Генриховича заинтересовали их объяснения. Мужчина продолжал курить и смотреть и на нее, и на Зою Михайловну безразличным взглядом.

— Щуплая ты, — хмыкнул он, вновь затянувшись. — И мелкая. Какая певица, …? Ты мне тут про «елочку» петь собралась, что ли? Тебе лет-то сколько, дите? Хочешь, чтоб меня мусора загребли за труд несовершеннолетних? Еще и проституцию припишут, сто пудово ведь. Катись отсюда, дите, и не мозоль мне глаза. — Он отвернулся.

Агния поняла, что у нее один шанс. И сделала единственное, что действительно хорошо умела. Она запела.

Да, это была не консерватория. Акустика не та. Но ее голосу, голосу дочери двух известных оперных певцов, и это помешать не могло. И пусть ее меццо-сопрано еще не было зрелым, пусть не полностью еще раскрыло все возможности, не зря им восхищались все преподаватели их консерватории. И не только они.

Агния, не задумываясь, выбрала партию Розины из «Сивильского цирюльника». Она очень любила эту оперу. И настолько часто напевала сама себе, что и сейчас отрывок из той сам пришел на ум.

Впрочем, долго петь ей не дали.

— Это что за белиберда? — Вячеслав Генрихович смотрел на нее раздраженно. И вот то недоброе, что было в его глазах, проступила четче. — Ни хрена не понял из этой фигни. Дуй отсюда, и быстро, пока я добрый.

Он резко вдавил окурок в пепельницу, стоящую на столике.

М-да, явно не угадала с отрывком. Еще никогда Агния не чувствовала себя настолько униженной. Ее до жути обидело то, как относился и держал себя с ней этот мужчина. Ясно, что она пришла на положении просителя, но разве так можно с людьми?! И правда — бандит, что еще скажешь?!

Нет, точно, она не тогда в него влюбилась. Тогда Боров всколыхнул в ее душе только ярость.

Да и его пособники, открыто и с издевкой смеющиеся над ней, не улучшали самоощущения Агнии. Глаза обожгли подступающие слезы, но она сумела их подавить. Плакать могут слабые, те, о ком есть кому побеспокоиться. Ей сейчас не до подобной роскоши.

— Я спою любую песню, которую вы выберите, только…

— Свободна. — Не дослушав ее, Вячеслав Генрихович развернулся и вышел из зала.

Агния не знала, что на нее нашло. Наверное, от усталости из-за постоянного напряжения и поиска выхода, чувство самосохранения и здравый смысл напрочь отказали. Хотя, какой здравый смысл, когда она пришла проситься на работу к бандиту?

Не дав себе времени на размышления и сомнения, Агния так резво рванула следом за этим страшным мужчиной, что ни его помощники, ни Зоя Михайловна, ни Щур не успели ее перехватить.

— Скажите мне песню, и я буду исполнять ее. Какую угодно. — Торопливо и громко тараторила она в спину удаляющегося бандита, спеша за ним по тесному коридорчику, тускло освещенному одной единственной лампочкой. — Мне очень нужна работа. Деньги. А я умею только петь, понимаете? Я готова петь, что угодно…

Он толкнул дверь, не обращая на нее никакого внимания, и вышел в холодную октябрьскую ночь, прикуривая новую вонючую сигарету. Агния вылетела на холод следом за ним.

— Вячеслав Генрихович…

— Тебе хоть четырнадцать есть, кроха? — Мужчина глянул на нее скептичным взглядом. — Тебе спать сейчас надо в кровати, под бдительным оком родителей, а не по кабакам шляться. Тем более, таким. Дуй отсюда, пока неприятностей не отгребла по полной.

— Мне шестнадцать! — Уверенно заявила Агния, остановившись прямо перед ним, чтобы Вячеслав Генрихович не мог ее игнорировать.

Он насмешливо изогнул брови на это заявление, и она почувствовала смущение.

— Будет шестнадцать. — Поправилась она со вздохом. Он смотрел с той же насмешкой. — Через пять месяцев. — Честно призналась Агния. — А родителей у меня нет. Погибли. Одна бабушка осталась. Но она… немного не в себе. — Как можно деликатней попыталась описать она состояние единственного родного человека. — А я не хочу попасть в детдом или интернат. И сама позабочусь о себе, и о ней. — Зло и дерзко, чтобы спрятать боль от нахлынувшей тоски по родителям, заявила она.

Что-то во взгляде Вячеслава Генриховича изменилось. Возможно, там появилась жалость. Но сейчас было не до гордости. Агния готова была принять и жалость, если та поможет. А может, Агния просто хваталась за соломинку и обманывала саму себя, ища сострадание там, где не было ничего, кроме безразличия и жестокости.

— Давно сирота? — Его голос оставался таким же безразличным и насмешливым.

— Нет. Месяц. — Она проглотила комок в горле и повыше вскинула голову, стараясь быть наравне с собеседником.

Хотя, видит Бог, это казалось почти невозможным, Вячеслав Генрихович превышал ее ростом головы на две.

Он как-то скупо кивнул и глубоко затянулся, посмотрев на черное небо, затянутое тучами.

— Это тебе не театр, малышка, или где ты там привыкла петь. Это — кабак, и люди тут собираются… особые. Им «Владимирский централ» и Круга подавай. — Он глянул на нее свысока, так, как на пятилетних карапузов, играющих в песочнице, смотрят взрослые.

Наверное, имел право. Она для него, и правда, карапуз.

— Ты хоть приблизительно представляешь, что такое пьяные мужики, привыкшие решать дело кулаками, а то и поножовщиной? И ты собираешься здесь петь? Девочка, не смеши никого. Это уже если не вспоминать о том, что у меня есть певицы, которые сживут тебя со свету, загрызут, чтобы не терять заработок. И которые, не побрезгуют и перепихнуться с клиентом, чтобы лишний рубль получить. Хоть это и запрещено. А что ты будешь делать, если к тебе полезут, если в углу зажмут? Их ведь не остановит, что тебе шестнадцать, без пяти месяцев. — С издевкой заметил он, выпустив облако дыма в ее сторону. — Тебе в куклы играть надо.

Ее бросало то в жар, то в холод от его слов. Было и страшно, и противно, и непонятно, и стыдно отчего-то. Но отступить она не могла.

— Можно подумать, что в ваш круг, только с паспортом пускают! — Огрызнулась Агния.

— «Ваш круг». — Передразнил ее Боров и расхохотался. Грубо, скрипяще. — Ты послушай себя только. Ты что тут делаешь, принцесска? Ни фига же не понимаешь, куда лезешь, да? Думаешь, здесь все так весело и мы в игры играем? Сказок начиталась, веришь в добрых и благородных разбойников? Так их тут нет. — Он хохотнул, затянувшись так, что сигарета выгорела до фильтра. — Небось, понятия не имеешь, с кем разговариваешь. — Вячеслав Генрихович прищурился, глядя на нее. — И не понимаешь, что я могу прихлопнуть тебя сейчас, как муху, одним ударом. А потом развернусь и уйду. И ни фига мне за это не будет. И не вспомню я о тебе, как и о надоедливой мошке.

Он хотел ее напугать. Это было ясно как день. И что скрывать, ему это удавалось просто прекрасно. Агния поверила, поверила каждому слову. Даже тому, что он сейчас с размаху разобьет ей голову, или что там надо разбить, чтоб убить. Глядя на огромные, нескладные ручищи Борова она могла поверить, что ему это не составит трудностей.

Стало так страшно, как еще ни разу за вечер. Так, что захотелось в туалет, и во рту пересохло. И он увидел этот страх в ее глазах так же четко, как любой хищник видит ужас в жертве.

— Дуй отсюда. — Медленно повторил он. Бросил на асфальт окурок и неторопливо затоптал. — И не попадайся мне больше на глаза.

И она ушла. Да, что там, убежала, слыша только грохот сердца в ушах. Заскочила в коридорчик, по которому его догоняла, наскочила на застывшую там Зою Михайловну. И, схватив преподавателя за руку, потащила прочь из этого ужасного места, не обращая внимания на одышку и испуганную дрожь полной и немолодой женщины.

А на следующий вечер — пришла опять, выучив дословно «Владимирский централ» и еще несколько песен из репертуара Круга, Цыгановой и Успенской. Большую часть слов Агния просто не понимала, музыка к песням казалась ей бедной и плоской, и ее коробило от необходимости такое произносить.

Но она решила настойчиво идти к своей цели, веря, что путь осилит идущий.

И приходила опять, и опять, к концу октября выучив едва ли не весь репертуар исполнителей «шансона». После третьего раза Вячеслав Генрихович Боруцкий (наконец-то она поняла, откуда у него это странное прозвище), велел своим людям прекратить ее пускать. Но Агния настойчиво продолжала караулить его под окнами и, рискуя простудиться, распевала песни во весь свой, неслабый голос. Охранники, кажется, вообще, причислили ее к ненормальным и поглядывали как-то настороженно.

Бог знает, кто или что ее берегло. На самом деле, только спустя два года, окончательно узнав, что за человек Боруцкий, Агния действительно поняла, как ей невероятно везло. И что Вячеслав, и правда, жалел сироту, не понаслышке зная, насколько невеселая это доля. Возможно, он даже стал уважать ее за настойчивость и целеустремленность, за то, что не пасовала. За смелость и силу воли, чтобы перебороть страх, который никуда не делся. Как бы там ни было, но на десятый или одиннадцатый вечер, он соизволил выйти на улицу, где она в очередной раз распевала эти непонятные песни.

Увидев Боруцкого, Агния испугалась пуще прежнего, по виду решив, что таки достала того, и он приведет в жизнь свою угрозу, убив ее. Уж больно злым и яростным выглядел мужчина. Но и, несмотря на страх, петь не перестала.

— Ты сама убежишь, не выдержишь и два вечера. — Проревел Вячеслав Генрихович едва ли не в самое ее ухо. — Завтра, в пять, чтоб была здесь. С прикидом и макияжем. И сделай с собой что-то. Не хватало мне из-за шмакодявки еще проблем с ментами заиметь.


Глава 1

Наши дни

— Спой, птичка.

Агния не нуждалась в слухе, чтобы по губам прочитать насмешливое приказание человека, севшего за ее столик. Тем не менее, она отключила плеер и вынула из ушей наушники. Мужчина, усевшийся напротив нее, ехидно поднял бровь.

— Какой моветон, Агния Валерьевна. Одиннадцать утра, а вы водку глушите, и без закуски. А ведь вам еще выступать.

Виктор Шамалко, депутат, один из кандидатов в Президенты их страны на предстоящих в будущем выборах, бандит в прошлом, и олигарх в настоящем, владелец этого ресторана, и хозяин Агнии, выигравший ее у предателя в карты, осуждающе хмыкнул. Потом жестом руки подозвал официанта, и велел принести еды.

Интересно, как он подавал знак, чтобы туда что-то добавили? Или наркотик растворяли в напитках? Той же водке…

Кто сказал, что рабства уже не существует на планете? Бред. Есть оно. Просто кандалы изменили вид, а рабовладельцы научились играть благородные роли.

Ничего не сказав в ответ на этот упрек, Агния молча наблюдала за тем, как расторопный официант расставляет на столе тарелочки. Если она и была голодна, то не ощущала этого. Однако отказываться было весьма чревато.

Сейчас Виктор Шамалко смотрел на нее снисходительно и, даже, благожелательно. Без сомнения, он прекрасно знал, отчего это Агнии пришло в голову напиваться с утра. Таких триумфов не забывают и спустя много лет. А тут лишь год прошел. Поддевая ее, он лишь усиливал страдания самой Агнии, получая большее удовольствие. Садистская натура этого человека, всегда и во всем требовала большей боли от подвластных ему жертв. И никто не гарантировал, что, к примеру, в следующую секунду, благожелательность темных глаз не сменится гневом и бешенством. А от этих эмоций Шамалко не могло спасти или защитить никто и ничто. Он всего лишь выведет ее в подсобное помещение, и изобьет там. Не в полную силу, нет, такого он себе не позволял. На Агнии можно было зарабатывать. И весьма неплохо. Потому, полную силу своему садизму он давал на других. Но и того, что перепадало ей — с лихвой хватало, чтобы неделями мучиться от боли. Причем, Виктор бил ее так, чтоб не оставить следов. Не хотел портить «товарный вид» своей звезды. Оттого, для нее, по большей части, он приберегал свой арсенал моральных пыток.

Впрочем, ничего из вышеперечисленного не мешало Виктору время от времени просто избивать ее. Так, для собственного удовольствия. Или за провинности и ошибки с его точки зрения. Шамалко любил мучить тех, кто слабее. Любил причинять страдания и боль. Обожал издеваться над женщинами. Мучить же жену убитого им давнего врага — доставляло ему особое, изощренное удовольствие. Вероятно, он сильно жалел о том, что не может воскресить того, чтобы вновь повторить вершину своего успеха в области мучений женщин. И снова избить Агнию тогда, когда она была беременна…

Сейчас, как и все последние месяцы, она не чувствовала себя сильной и стойкой. Агния уже ничего не хотела и ни к чему не стремилась. Ее сломили. Не его издевательства, а смерть любимого, и выкидыш, который случился после того, как она попала в руки Шамалко. Однако, и полностью потеряв всякое желание к жизни, Агния не могла постоянно терпеть наказания и измывательства. Именно потому, совершенно не имея аппетита, она послушно подвинула к себе чистую тарелку и принялась вяло есть. И делать вид, что, несмотря на всю апатию, ей совсем не хочется воткнуть вилку ему в глаз. Или хоть в руку, но чтоб побольнее.

— Правильно, Агния Валериевна, не хватало нам еще неприятных инцидентов во время выступления. — Шамалко наблюдал за ее трапезой, чуть прищурившись. — А сейчас, когда вы немного закусили, спойте-ка для меня что-нибудь. В виде личного одолжения, так сказать.

Он над ней издевался, и даже не скрывал этого. Хотя, ради чего, он же ее владелец, вот и делает, что заблагорассудится. И хоть прекрасно знает, что перед концертом она старается беречь голос до распевки и репетиции, не отступит же.

Молча, не споря, и не возмущаясь, Агния поднялась со своего места и направилась к пустой сейчас сцене. Голова кружилась и подташнивало. То ли от рюмки водки с непривычки, то ли от того, что ей подмешивали. Музыканты, сидевшие у края сцены, прекратили играть, видимо, заметив ее приближение, умолкли, ожидая, какую песню она собирается петь. Агния обернулась на Виктора. Но того отвлекли, кто-то из посетителей ресторана уже подсел к депутату за столик и о чем-то разговаривал. Что ж, по крайней мере, она может получить хоть кроху приятных эмоций. Назвав романс, Агния медленно и аккуратно поднялась на две ступеньки, возвышающие сцену.


Он прилично рисковал, ошиваясь сейчас здесь. Вообще, просто приехав в столицу, Боров конкретно нарывался, словно сам напрашивался на то, чтобы ему надавали по шее и закончили то, что когда-то не потянули сделать по-человечески. Соваться на чужую территорию, вообще, глупо, а уж если ты не в ладах с одним из местных главарей, который уже раз хоронил тебя…

Дурное решение.

Однако сейчас Боруцкий был в куда лучшем положении и мог позволить себе подразнить противника. В этот раз он поставил на верного туза, и при всем желании, Шамалко не имел никакой возможности достать его. Ни единой. Если, конечно, не хотел лишиться такой желанной и мощной поддержки на предстоящих выборах.

Хотя, Бог свидетель, Вячеслав сейчас стоял в темноте под весенним дождем вовсе не для того, чтобы позлить или раздразнить Виктора. Этого он хотел бы меньше всего, слишком опасаясь того, что та сволочь, не имея возможности достать самого Борова, отыграется на другом человеке.

Дождь, уже было вовсе прекратившийся днем, зарядил вечером с новой силой, но Боров не обращал на тот никакого внимания. Он даже не видел, что сигарета, зажатая в зубах, давно не тлела, затушенная холодными каплями. Бессмысленно продолжая покусывать уже измочаленный фильтр, Вячеслав не сводил прищуренных глаз с заднего входа в концертный зал.

Вокруг не было ни души, дождливый вечер, несмотря на теплый воздух, разогнал всех по домам. Только пару бездомных оголодавших псов, рылись в мусоре неподалеку. Вячеслав не обращал на тех никакого внимания. Он не любил бродячих собак, но и не и не ненавидел, хоть и имел с этой породой свои счеты. Звери, они и есть звери. И, по крайней мере, всегда ведут себя честно.

Сколько он уже стоял здесь, пристально глядя на слабый фонарь, скупо освещающий пространство над дверью, Вячеслав не смог бы сказать точно. Пару часов, минимум. Было еще светло, когда он устроился в этой подворотне, неподалеку от заднего фасада концертного зала. Впрочем, Боруцкий не забыл принять все необходимые меры, чтобы его не заметили. По той же причине, по которой не думал дразнить Виктора.

Соболев обеспечил ему просто шикарный шанс и прикрытие, и если Боруцкий не будет рубить сгоряча, если все обдумает — то уже в ближайшие дни сумеет выдернуть Агнию из загребущих лап Шамалко. Будь он проклят, если она и так не провела там слишком много времени. И все из-за одной-единственной глупости, когда втемячила себе в голову, будто любит его. А он оказался слишком эгоистом, чтобы поступить разумно и послать ее подальше.

Резко выдернув изо рта промокшую сигарету, Боруцкий сжал кулак от накатившей на него злобы и ярости, от бесполезного и идиотски-неправильного чувства вины. Растер табак между пальцами.

Тех у него, конечно, не густо осталось на правой руке. Спасибо тому же Шамалко. Мельком глянув на обрубки безымянного пальца и мизинца, он привычно сосчитал уже белесоватые, полукруглые полоски шрамов на ладони. Хрустнул суставами, стряхнул остатки сигареты и провел ладонью по лицу и короткому ежику волос, стирая капли дождя. Впрочем, те тут же сменились новыми, уже не каплями даже, потоками, так как ливень усилился.

Ну и, без разницы. Пошло оно все.

Больше не обращая внимания на потоки воды, падающие ему на голову, Вячеслав продолжил свое молчаливое наблюдение. И через полчаса то было вознаграждено.

Свернув с основной дороги, к проулку у той двери подъехало две машины с тонированными стеклами. Из первой, не ожидая пока кто-то из сопровождения подойдет к ее двери с зонтом, вышла молодая женщина.

Боруцкий весь подобрался и буквально впился взглядом в ее спину.

Худющая, как обычно. И волосы зачем-то обрезала, глупая. Кажется ему, что ее качает? Или, и правда — есть?

Но до чего же красивая, мать его так. Даже издалека.

Агния. Его жена. Его Бусинка. На дух не переносившая, когда он ее так называл. Смешно, ведь когда-то, он начал называть ее Бусинкой, чтобы обидеть и дать понять — не место ей там, куда Агния пришла. И сколько, на самом деле, это прозвище после стало для него значить…

Игнорируя дождь, не подозревая, что он за ней наблюдает. Даже не зная, что он все еще жив, она медленно пошла в сторону черного входа. Из второй машины, натягивая капюшон на голову, выскочил какой-то пацан и что-то крикнул вслед Агнии. Из-за ветра и шума дождя Вячеславу было не разобрать слов. Агния, не повернувшись, подняла правую руку с красноречиво выставленным средним пальцем. Открыла дверь и, войдя, громко захлопнула ту за собой. И это — девушка, которая краснела и смущалась, когда он говорил: «твою ж…», и почти три года обращалась к нему — Вячеслав Генрихович.

Он ухмыльнулся.

— Сучка. — Пацан сплюнул на асфальт.

Вячеслав через прищур посмотрел на разозленного парня. Боруцкий понятия не имел, что тот хотел от его жены, но, судя по реакции последней, парень определенно, не долго задержится среди живых. Боров это обеспечит. Благо, уже имеет возможность диктовать свои условия.

— Ничего, Бусинка. Скоро я тебя вытащу. — Тихо прошептал он, беря губами новую сигарету из пачки.

И, не прикуривая, развернулся и пошел прочь, торопясь успеть. У него имелись билеты на этот концерт, который должен был начаться через два часа, и он не собирался тот пропускать. Он слишком давно не слышал, как поет его жена.

Десять лет назад

Она пришла вовремя, даже раньше на полчаса. Ну не дура ли?

Боров уже и забыл о ней, когда позвонил администратор ресторана, с искренним удивлением интересуясь, что он должен делать с этим ребенком? Кажется, Семен заподозрил босса в… не здравомыслии, если говорить корректно. Ладно, Боров и сам не знал, что ему делать с этой девкой. Толку ведь с нее не будет никакого. Еще на панели бы, да, Геля что-то бы добыл с этой, а так… Ну какая из нее певица кабака? Ну, цирк, просто. Но настырная, ведь, что тот танк. Прет вперед, ни на что не обращая внимания.

Может, правда, убогая. Тоже вариант, ну обделил Бог разумом, бывает. Грешно на таких обижаться или негодовать. Ему и без того за плечами грехов хватает. Хотя, была б пацаном — другой разговор, уже пристрелил бы, за настырность. Или велел бы морду начистить, если б в хорошем настроении под руку попался. Хотя, может и взял бы в команду, все-таки, такая непробиваемая уверенность в результате…

Но не пацан же, мать его раз так! Девчонка! Еще и лабуду какую-то поет. И откуда взялась на его голову? Уже все парни его на нее косо поглядывают, и правда, подозревая в помешанности. Костыль уже достал его «раздумьями», что — из таких вот, неприметных и маленьких, одержимых какой-то идей, самые чокнутые и получаются. Маньяки, просто.

Убил просто — вот эта кроха, и манъяк. Умора.

И настолько же невероятно, как в роли маньяка, было для него представить эту девчонку певицей в его ресторане. Пусть тот сейчас и стал очень даже приличного класса, едва ли не одним из самых популярных в городе, но специфика посетителей сказывалась. Так зачем это дите сюда лезло?

Не была б сиротой, послал бы. И наподдал бы еще, для пользы дела. Но что-то упрямое и злое в глазах этой девчонки его задело. Наверное, обида на весь мир, через которую он когда-то и сам прошел. Нет, он не будет ее проталкивать никуда, тем более в певицы своего кабака, не дождется, но и мешать не станет. Понаблюдает за этим смешным и глупым зверьком. А если у того вырастут зубы и когти — и она процарапает себе путь, чего-то добьется, тогда, посмотрим.

Размышлял об этом Боруцкий минуты три, а потом благополучно забыл про девчонку. У него было выше крыше гораздо более важных мыслей и дел.

И когда Семен опять позвонил ему около полуночи, даже не сразу понял, что у того случилась.

— Тут эта Агния рыдает. — С эмоциональностью дверной доски доложил Семен.

— Кто? — Искренне удивился Боров.

— Ну, девчонка эта, что пришла сегодня. Петь, которая.

— Это че, у нее кликуха такая? — Все еще не поняв, поинтересовался Боруцкий.

— Да, нет. Имя, как я понял. — Все так же спокойно и плоско сообщил Семен.

— Так, а я причем? Нашел здесь тряпку для соплей. Гони взашей, если ничего не может. Мне-то что.

— Девчонка не плоха, Вячеслав Генрихович. Я такого от нее не ждал. И номер придумала. — Доложил Семен. — И на пианино может, а у нас же с этим последнюю неделю проблема, я сообщал.

Боров, которому сейчас, действительно, было не до этого, стиснул зубы и отошел, кивком объяснив свой маневр другим мужикам.

— Так что тебе надо от меня? — Рыкнул он в трубку.

— Она бусинку потеряла.

— …! — Будь он рядом, Боров бы придушил Семена. — Какую бусинку, мать тебя так?! Ты охренел, Сема? Ты по какому поводу мне звонишь, а?!

— Извините, Вячеслав Генрихович. Был не прав. Просто подумал, что… Извините. — Администратор его ресторана быстро отключился.

А Боруцкий раздраженно бросил трубку сотового телефона на диван, и вернулся к разговору о том, почему именно он возглавляет «фирму», через которую все автодилеры города получают разрешение на ведение дела. Так случалось, что иногда ребятам об этом надо было напоминать. С наглядными аргументами.

Парень, сидевший на стуле в центре комнаты и привязанный, чтоб не упал с того, кажется, расслабился и отключился, пока Боров разговаривал. Вот, из-за каких-то «маньячных бусинок» у него люди от рук отбиваются. Надо и самому приложить руку к воспитанию. Делегировать полномочия хорошо и правильно, как и переквалифицироваться в бизнесмена, не те времена уже, все-таки. Но сейчас ему самому хотелось спустить на ком-то пар и раздражение.

Вячеслав махнул рукой, чтоб Федот, избивавший парня до этого, окатил того холодной водой из ведра. Парень захлебнулся, закашлялся и принялся отплевываться. Вместе со слюной, водой и кровью, на пол упал зуб.

— Так, о чем мы говорили, Влад? — Боруцкий хрустнул суставами.


Агния безуспешно пыталась заткнуть себе рот. Но истеричные, надрывные всхлипы, вперемешку с ужасной икотой, пробивались сквозь ненадежный заслон ее тонких, подрагивающих пальцев. Так обидно, просто кошмар! Даже узнав о пропаже родителей, даже поняв, что те уже не вернутся — она не плакала. А теперь — разревелась как дура, и вот уже почти час успокоиться не может. Хорошо еще, хоть успела показать администратору то, что придумала. Поначалу этот Семен Владимирович смотрел на нее еще более скептично и безразлично, чем Вячеслав Генрихович. Будто и не живой человек, а статуя на входе. Но потом, ничего, вроде бы одобрил. Если, конечно, его «посмотрим», можно считать одобрением.

Агния снова всхлипнула.

Еще несколько часов назад, идя сюда, она чувствовала себя победительницей. А теперь эйфория прошла. И она ощущала себя Дурой. Нет, хуже, самой большой дурой из всех дур.

Мимо ее убежища в одном из закутков коридора подсобных помещений, ухмыляясь, прошла Светлана — основная певица в этом ресторане. Солистка, если можно так сказать о певичке ресторана. Хотя, чем она-то, Агния, теперь лучше?

Уткнувшись в колени распухшим от слез носом, Агния сделала вид, что не замечает насмешливый, полный превосходства, взгляд певицы. Так стыдно, и противно.

Она очень хотела убежать. Вот просто все бросить, и рвануть отсюда домой, и никогда не возвращаться. Но ее останавливало то, что именно это и предрекал ей Вячеслав Генрихович вчера.

А значит, надо было или подниматься и дальше искать бусину из вышивки маминого платья, которое она взяла для сегодняшнего вечера, или прекращать рыдать, махнуть рукой на проклятый бисер, пусть и такой важный для нее. И идти выяснять у Семена Владимировича, может ли она и завтра выступать так же, как сегодня.

Эта идея пришла им с Зоей Михайловной в три часа ночи, когда они смирились с тем, что и с самым «тяжелым» макияжем никто не примет Агнию за взрослую. А в свете настольной лампы, включенной в комнате, очень выразительно смотрелась тень от вазы, которую мать Агнии привезла из гастролей в Испании…

Потому, сегодня вечером она пришла в ресторан с белым экраном-ширмой, «заимствованной» в консерватории и романсом в репертуаре. И такой подход, определенно, заинтриговал посетителей ресторана Боруцкого. Они отвлеклись от еды и с интересом наблюдали за номером. Это ей сказал Петя, один из парней-официантов. И она так обрадовалась. А потом, уже переодевшись и сыграв на пианино по просьбе того же Семена Владимировича, обнаружила, что на вышивке платья, оставленного в одном из подсобных помещений, не хватает центрального элемента — крупной синей бусины из тонированного перламутра. И она вдруг так расстроилась, что разревелась в три ручья, едва сумев внятно объяснить причину своих слез тут же появившемуся невозмутимому Семену Владимировичу. Нет, она не сказала администратору о том, что только-только потеряла обоих родителей, что ее бабушка в десяти случаях из двенадцати не узнает свою внучку, встречая в коридоре квартиры. Не говорила о том, как устала приходить по ночам под окна этого ресторана, чтобы кого-то в чем-то убедить. Как устала бояться инспекторов соц. службы, имеющих полное право отправить ее в интернат из родного дома. И как невероятно вымоталась, придумывая способ обеспечить и бабушку, и себя, не утратив при этом возможности продолжать заниматься пением в консерватории, готовясь в ту поступать на основное отделение через год.

Она не говорила о том, как ей хочется купить себе шоколадку, и просто съесть ту, а не проходить мимо прилавка в магазине, подсчитывая каждую копейку. Господи, она и сама понимала, что еще совсем не взрослая! И не привыкла отвечать сама за себя! Она была ребенком, дитем, как называл ее Боруцкий. Только детство неожиданно кончилось два месяца назад, а Агния еще не успела вырасти.

— Это что за хрень? Ты мне тут болото решила устроить? — Раздраженный, полный издевки, голос Вячеслава Генриховича заставил Агнию резко вскинуть голову. — Быстро вытрись. Я что говорил — шуруй отсюда, никто не держит. А сопли распускать мне здесь нечего.

Мужчина возвышался над ней, скрестив руки на груди.

— П-п-простите, Вячеслав Генрихович. — Попыталась поглубже вдохнуть Агния. — Я … нет. Не болото. Я … просто… Бусину. Сейчас. Я найду. Просто нигде нет. А это с маминого платья…

— Е-п-т. — Боруцкий посмотрел на нее, как на идиотку. — Бусинку. — Передернул он ее с иронией. — Ясли, е-мое. Бусину она потеряла. Найти не может.

Вячеслав Генрихович фыркнул и, покачав головой, развернулся и ушел вглубь коридора.

Агния медленно поднялась, чувствуя себя еще хуже, чем до этого, и принялась вытирать слезы ладонями, не замечая, что испачкала те пылью, во время своих поисков под сценой.

Глубоко вдохнула и решила идти домой. Но уже на полпути к подсобке, где лежали ее вещи, опять натолкнулась на Вячеслава Генриховича.

— Дура ты, девка. Как и все бабы. — С насмешкой заметил он, и протянул ей руку. — На, держи свою бусинку. И больше не теряй. — Он разжал кулак.

На ладони Боруцкого действительно лежала та самая бусина. Агния, не поверив глазам, быстро схватила ту и крепко сжала в пальцах.

— Спасибо, Вячеслав Генрихович! Спасибо! Даже не представляю, где вы нашли ее! Я все обыскала! — Она уставилась на него восхищенным и благодарным взглядом.

Он фыркнул и покачал головой.

— Говорю же, дура, дурой. Не там ты искала. А теперь, давай, вали отсюда. Свое отработала, если верить Семену. — Боруцкий как-то устало потер лицо рукой.

И Агния только сейчас заметила, что тыльные стороны его рук, на костяшках, красные и немного припухшие. Будто бы Вячеслав Генрихович обо что-то ударился теми.

— Давай, давай, — подтолкнул он ее, разглядывающую его нескладные руки, к выходу. — Шуруй, Бусина. И завтра не опаздывай, коли не передумаешь.

Почти вытолкнув ее из коридора, Боруцкий отвернулся и пошел в сторону кухни.

— Только бусин и не хватало мне для полного кайфу. — Сокрушался он на ходу, покачивая головой.

Агния благоразумно решила последовать совету, и пошла за вещами.


Глава 2

Наше время

Он стоял в самом темном углу. Хотя, возможно, это Вячеславу так только казалось. Одно он знал точно — Агния его не сможет здесь увидеть ни при каких обстоятельствах. Нет, он не прятался от жены. Но она не знала о том, что он жив. Об этом говорили все, кого Боров только смог заполучить в свои руки, и он не сомневался, что они говорили правду. Сложно лгать, когда он «убеждает». И концерт не казался Вячеславу лучшим местом, чтобы объявить ей о своем «воскрешении».

Эта мразь, Шамалко, старательно скрыл от Агнии то, что его попытка убить Вячеслава не увенчалась в итоге успехом, и, судя по всему, продолжал наслаждаться мучениями женщины.

Боруцкий люто ненавидел Шамалко за это.

Не больше, чем себя, впрочем. За то, что так долго собирал силы, чтобы суметь выступить теперь против него. За то, что был недостаточно ловок, силен и расторопен, чтобы уберечь жену от всего. Господь свидетель, все его мучения и боль не выдерживали никакого сравнения с тем, что, наверняка, пережила она. И продолжала переживать.

Певица свободно и легко сидела на высоком табурете в центре зала с высоким коническим потолком. Здесь не было сцены, как таковой. Слушатели стояли вокруг, на некотором расстоянии, у стен, и на тупиковых лестницах, поднимающихся вдоль стен до середины высоты помещения. Оркестр расположился по бокам от певицы, не закрывая Агнию, и ее тонкая фигурка, подсвечиваемая лампами сзади, казалась еще более хрупкой и тонкой, чем полчаса назад, у дверей.

В последний раз, когда он видел ее, его Бусинка была на четвертом месяце беременности, и ее фигурка уже начала меняться, округляясь в талии. А он постоянно клал на ее проступающий живот руки, пытаясь уловить биение новой жизни, такой непонятной и оттого — таинственной и волшебной для него. У него должен был родиться сын…

Шамалко отнял у них и это.

Он отплатит.

Возможно, не ему, бандиту, горевать и мстить за отнятую жизнь. Возможно, это его расплата за все те жизни, которые погубил он. Все может быть, и Вячеслав готов был принять этот счет. Но только не Агния. Она не заслуживала такого горя. У нее не имели права убивать ребенка только из-за того, кого эта женщина посмела полюбить.

Вячеслав мучился от того, что они потеряли, но прекрасно отдавал себе отчет, что Агния восприняла это во стократ сильнее. Эта женщина и так потеряла в жизни слишком много. А он готов был мстить любыми методами и за малейшую ее боль.

Ее голос разносился по объемному пространству частного концертного зала, наполняя и окружая каждого. У его жены был великолепный голос, и даже то, то она сейчас плакала, этого не меняло.

Никто не видел и не понимал. Никто, кроме него. Вячеслав знал каждый тембр и каждую тональность ее голоса. То, как тот менялся, когда его Бусинка была весела, или грустила, когда она находилась в задумчивом настроении, или когда плакала…

На шее Агнии тускло поблескивала золотая цепочка, на которой, вместо кулона, висело массивное кольцо, определенно, не ее размера. Золотое. Мужское. То, что он всегда носил вместо обручального.

Вячеслав даже не представлял, что ей довелось вытерпеть, чтобы забрать его кольцо у Виктора. Что она вынесла, когда просто увидела то. На его пальце, который Щур отрезал вместе с мизинцем, чтобы принести доказательство его смерти Шамалко.

И об этом ли она думала, плача сейчас?

Он не мог смотреть на ее слезы. Не мог.

Но смотрел, сжимая искалеченные руки на толстых шипах роз, которые собирался отправить ей после концерта, не замечая, как рвет кожу и пачкает стебли кровью. Все его тело покрыто шрамами, одним больше — одним меньше, это уже не играло роли. Но ее страдания всегда причиняли ему такую боль, которую, кто б мог подумать, Вячеслав Боруцкий вынести практически не мог.

Он вытерпел все, что не раз творила с ним судьба: и пулевые ранения, и драки, и поножовщину, которыми изобиловала его жизнь. И тупой нож, которым ему Щур по живому отрезал пальцы, когда Вячеслав уже сам не знал, на каком свете находился. И челюсти бездомных псов, которые потом рвали его тело на части на свалке, и с которыми он отчаянно боролся за свою жизнь. Но ее страдания и боль рвали его душу, и с этой болью он справляться не умел.

Партию из какой-то оперы, в которых он так и не научился разбираться, несмотря на все ее старания, сменил романс, и Борова будто тряхануло, словно током прошибло по позвоночнику. Он почти вживую увидел совсем другой зал и сцену, на которой стояла белая ширма. И не было за той видно певицу, только тень. И голос, голос, который его парализовал…

Десять лет назад

Он не появлялся в ресторане пару месяцев, наверное. Так, забегал, проконтролировать Семена, припугнуть кого-то, если зарывался. По ночам, само собой, наведывался, сам ведь завел привычку принимать тех, кто приходил что-то просить. Но вот так, чтоб в разгар вечера, медленно и с толком посидеть, даже просто поесть нормально — времени не хватало. Столько дел навалилось, что Вячеслав ощущал себя белкой в колесе.

Нашли живность, чтоб его так.

Но в такие моменты больше всего и получается урвать. И он не зря парился — новое направление его «бизнеса» в виде двух ночных клубов, которые прежние хозяева оказались «вынуждены» продать, выглядело весьма многообещающе. Тем более с тем, что он заправлял алкоголем городе, что всегда приносило хорошую прибыль.

Да и наклевывающееся «соглашение» с одним из крупных воротил бизнеса в их области, сулило многое. Чем больше Вячеслав наблюдал за происходящими в их стране событиями, тем больше приходил к мысли, что надо создавать себе мощное прикрытие в виде «чистого» бизнеса, и переводить капитал туда. Так всем проще заправлять будет, да и свои люди в органах намекали, что в таком виде его сложнее прижать будет. Хоть и ясно, что мзду этим самым людям никто не отменял. Тогда они на любой бизнес сквозь пальцы смотреть будут. И его не потревожат.

Вот и старался, создавал себе этот самый «бизнес». Да и сам старательно пытался «обизнесмениться», хоть и не то, чтоб ловил от этого кайф. Но новые времена требуют новых решений, ….

Короче, замотался он в конец. Да и с собачьими боями там что-то у парней не ладилось, пришли к нему свои разборки мирить, будто Борову больше заниматься нечем. На кой ляд надо было те у него когда-то клянчить, если не могли поделить и удержать это в своих руках? Шпана. Думают только об этой минуте и как сейчас побольше загрести, а в завтрашний день заглянуть — ума не хватает.

Ладно, завтра разберется и с этими. А сейчас надо бы нормально, никуда не торопясь, поесть. Потом можно завернуть в сауну и позвонить Гели, чтоб подогнал нормальную девчонку. А то, и правда, даже расслабиться по-человечески некогда. Живет, что тот евнух.

На том и порешив, Вячеслав вышел из машины и зашел в ресторан через главный вход.

Неплохо, Семен, определенно, разбирался в течениях нынешнего времени. Все чин по чину, украшено к Новому году. Сам Боруцкий и не вспомнил бы об этом, наверное, не появись мельтешение надписей в витринах. Но это и не важно.

Делегирование полномочий.

Хорошая фраза, умная. Любил ту повторять его первый бухгалтер, а он человек был непростой, ученый. На кафедре преподавал. Хотя, если по правде и по жизни — идиот-идиотом. Нашел у кого воровать. Зарвался и обнаглел. Но то уже, как Господь человеку определил. Знал ведь, на что подвязывался.

С бухгалтером Боров разобрался, но фразу запомнил, как и суть. Каждый должен заниматься своим делом. Тем, в чем сечет лучше всего. И Семен, определенно, отрабатывал деньги, которые Боруцкий ему платил. Впрочем, дело было не только в любви администратора к работе. После случая с бухгалтером, он старался перепроверять всех людей, которые стояли на денежных должностях и могли подворовывать. И всегда имел на подхвате тех, кто разбирался в деле и мог обнаружить обман. Не зверел, понятное дело. Ясно, что по мелочи не углядишь, да и что он, не понимал, что некоторые слабости простительны? Но и не попускал.

Сам администратор оказался рядом с ним, стоило Вячеславу пройти три метра по холлу, осматриваясь.

— Здравствуйте, Вячеслав Генрихович. — Эх, с такой невозмутимостью парню бы в покере блистать. Но не умел тот, как Боров не пытался его натаскать.

— Здоров. Как вы тут? Все тихо?

— Все в полном порядке. Продукты, алкоголь нам отгрузили без проблем, заказы на праздник… — Тут же принялся отчитываться Семен, да так подробно, что Боруцкий пожалел о своем вопросе.

— Так, ты мне тут не тарахти. Если все нормально, то и говорить не о чем. — Прервал он администратора. — Лучше, организуй мне нормальный обед. — Велел Вячеслав, заходя в зал.

Семен кивнул и расторопно отправился в сторону суетившегося неподалеку официанта.

А Боруцкий пошел к своему любимому столику в одном из углов зала, где не было окон сзади, хорошо просматривался вход в зал, с одной стороны стояла колона, закрывающая его от чужих взглядов, и имелась дверь сбоку, ведущая прямиком в проулок за рестораном. Людей сейчас было немного. Немного рано еще, только семь вечера, видимо, большая часть посетителей подтянется попозже. Сейчас было занято только три столика. И, вроде, никого знакомого. Сцена стояла пустая и темная, «живая программа» начиналась обычно в девять. А сейчас в зале тихо звучала музыка, доносящаяся из колонок.

Степенно так, солидно все.

Четко.

Боруцкий ощутил законную гордость, как и всякий раз, когда видел, как то, что попадало в его руки, начинало демонстрировать «класс». Теперь в его ресторан не брезговали приходить и «чистые» бизнесмены, и местная элита, выпочковавшаяся еще из прошлого, советского состава власти города и области. Не плохо для пацана из интерната, который уже в четырнадцать загремел в колонию за драку с поножовщиной. Умел он делами управлять и организовывать людей, все-таки. Не то, что прошлый хозяин, при котором этот ресторан был всего лишь низкопробным кабаком.

Довольный увиденным, Вячеслав почти добрался до своего стола, когда свет в зале погас. Точнее, освещение стало приглушенным и более сумрачным, но из-за резкого перехода в первую секунду ему показалось, что то полностью исчезло. И, само собой, по въевшейся в кости привычке, Боров первым делом схватился за пистолет. Хорошо еще, вытащить тот не успел, напугал бы людей. И только увидев, что на сцене вспыхнул слабый свет, а вместо записей — заиграло пианино, расслабился.

«Б…», он прервал себя даже в мыслях, напомнив, что становится делком, и приходиться фильтровать баз… речь. Контроль над собой, даже в мелочах — залог успеха.

Так вот — черти что, блин. Нервы стали ни к черту, ей-Богу. Везде опасность видит. Хотя, а как иначе? Тех, кто расслабился и перестал назад оглядываться — и секут первыми, как отработанный материал на свалку отправляют. Ту, что в двух километрах от города. Вот и нельзя расслабляться, надо быть настороже.

Все еще не разжимая пальцы на рукояти пистолета, Вячеслав медленно повернулся и, как и положено хозяину, принялся рассматривать зал.

Все было спокойно, похоже, никто больше не ничего непривычного или ненормально не увидел в изменении освещения. Да и на его реакцию, вроде бы, никто внимания не обратил. Все повернулись к сцене, откуда доносилась теперь живая музыка.

Окончательно успокоившись, Боруцкий вытащил руку из кармана пальто. И вот тут-то его и тряхануло. Причем так, конкретно. По-взрослому.

Кто-то запел. Запел так, что у него жар прошел по позвоночнику и затылок свело. Словно током пробило.

Пела женщина. И его тело поняло и отреагировало на это раньше головы, однозначно напомнив, как давно он не вспоминал о насущных маленьких радостях жизни.

Он плохо слышал слова. Не потому, что певица невнятно пела. Наоборот. Просто сам звук этого голоса заглушал любой смысл. Песню он слышал первый раз, что-то такое протяжное и, похоже, грустное. Но это не имело значения. Голос катился, струился по его спине. Будто катился по голой коже, царапая позвоночник.

Сказать по правде, Боров тут же возбудился так, словно не песню слушал, а его со спины обняла, прошлась руками по плечам женщина. Будто прижалась к его позвоночнику грудью, в которой и вибрировал этот офигительный голос.

И он возбудился, чтоб его так. У него не то, что пах задубел. Мышцы ног свело от желания. И, судя по тому, что Вячеслав видел на лицах немногочисленных мужчин, сидящих сейчас в зале, проняло не только его.

Не имея ни малейшего представления о том, кто это в его ресторане может ТАК петь, Вячеслав обернулся лицом к сцене. Очень медленно, отчего-то, растягивая это ощущение тайны и испытывая от того не меньше кайфа, чем от самого голоса. Это никак не могла быть Светка. И голос не тот, и песни… Он сомневался, что та сумела бы спеть вот так хоть что-то. Да и на обычный репертуар певицы этого ресторана — песня никак не походила.

Однако его ждал облом. Вячеслав не смог узнать, кто это так поет.

На сцене стояла какая-то белая… хрень. Раньше Боров такого на этой сцене не замечал. Сзади ту подсвечивал свет. И в этом свете на белой поверхности той самой хрени, проглядывала только тень, очертания женщины. Хрупкой, тонкой и невысокой. Но, определенно, имеющей все, что там надо только иметь женщине в положенных местах. Во всяком случае, если судить по этим очертаниям.

— Это кто? — Боруцкий не оглянулся, услышав приближение Семена.

— Агния. — Ответил администратор. — Она всегда вечер открывает. Допоздна ей работать сложно, еще в школу утром.

— Кто? — Не понял Вячеслав, который, если честно, и не вспоминал больше о той девчонке. Ему не напоминали, видимо, проблем она не доставляла, и он о ней благополучно забыл.

— Е-мое! Бусина, что ли? — Не поверил Боруцкий.

Да, быть такого не могло! Не могла та малявка так петь. И не могла его завести так, как не заводила ни одна из девчонок Гели. И при том — одним голосом! Он попытался припомнить девчонку, но кроме злых глаз и упрямой мордочки ничего в уме не всплывало. Чет он не помнил у нее таких изгибов….

— Она. — Вячеслав впервые увидел, чтоб Семен, и так не щедрый на эмоции, вдруг улыбнулся. — Агния, кстати, не сильно любит, когда ей тот случай и рев вспоминают. — Поделился с ним администратор. — А так, как я и говорил тогда, девочка толковая оказалась. И поет хорошо, конечно, репертуар новый, но клиентам нравится, все довольны. Да и отходят уже те песни, что раньше были. Даже Светка подстраивается. Посетители теперь другое предпочитают. Не всегда романсы, конечно. Но пару за вечер — на «ура» идут.

— А что это за хрень перед ней стоит? — Раздраженно, из-за того, что даже новость о том, что это поет пятнадцатилетняя девчонка, не охладила его тело, и пах продолжал гореть, спросил Вячеслав, дернув головой в сторону сцены.

— Так вы же, вроде, сами ей велели что-то сделать, чтоб возраст скрыть. Вот она и придумала это. — Семен хмыкнул. — Честно говоря, Вячеслав Генрихович, это — бомба. Я вам точно говорю. Все в восторге от ее голоса, и эта таинственность, что она напустила, да и мы поддерживаем… Нас конкуренты уже замучили вопросами и попытками выяснить, что это за певицу вы отхватили и где.

Б… Ага, он, прям, дико обрадовался.

— Мой обед готов? — Ощущая, что раздражается еще сильнее, рыкнул Боров.

— Да, Вячеслав Генрихович. — Отрапортовал Семен.

— Лады. — Боруцкий отвернулся от сцены, и пошел к столу. — Приведешь ее к моему столу после выступления. Погляжу я на эту Бусину, чего из нее выходит, что конкуренты заволновались. — Велел он, понимая, что становится еще злее.

Потому как, продолжая чувствовать этот голос всем телом, будто кожу с него содрали, оставив одни нервы, Боров начал подозревать себя в педофилии. А это его не радовало. Так отреагировать на малявку… Нет. Просто замотался. Точно надо Гели звонить. И срочно. Расслабиться.


Глава 3

Десять лет назад

Девушка подошла к его столику через два с небольшим часа. Когда Боруцкий уже давно перешел к кофе, и даже потребовал вторую чашку. Все это время она честно отработала на сцене, причем, Вячеслав не услышал ни одной привычной песни. Больше того, часть, вообще, были на иностранном. Каком именно Вячеслав понятия не имел, поскольку так и не удосужился выучить хоть какой-то. Не до того было по жизни.

Однако он не смог бы и сказать, что репертуар Бусины не вяжется с его заведением. Как она так умудрилась вывернуть все по-своему, Бог знает. Но, если мерить по реакции посетителей, которых за это время прибавилось, музыкальное сопровождения их застолий людям нравилось.

Это несколько поумерило раздражение Вячеслава. И, даже, вызвало новое уважение — в пятнадцать лет так полноценно пахать и выкладываться на полную (что ощущалось в голосе Бусины) перед посетителями ресторана… Не каждая взрослая певичка, которые пробовались, или работали здесь — так честно относились к работе. Уж он-то, наблюдая какое-то время за этой «кухней», мог заметить разницу, когда человек работал, а когда халявил. Светлана, бывало, грешила подобным, особенно, как докладывал Семен, если Боруцкий начинал редко в ресторан заглядывать. Администратора та боялась куда меньше, чем хозяина, и Сема не раз штрафовал певицу с разрешения Вячеслава, хоть и не увольнял пока, из-за похвал от посетителей. Может теперь, имея такую конкуренцию, Светка за голову возьмется?

Хотя, вполне может отыграться на Бусине, чего только стоит поведение в первый вечер работы девчонки. Ну, вот на кой надо было сдирать вышивку? Ну, ведь малявка же, девчонка, ну че ее трогать?

И хоть Боров сам предупреждал эту Агнию о подобном, иногда, все-таки, в упор не понимал баб.

Но, может, сейчас, когда Семен разделил время выступлений, Светка поутихла и не трогает девчонку? Надо будет выяснить. Хотя, Вячеслав не сомневался, что о крупных раздорах уже знал бы, а на мелкие тратить время не собирался.

В общем, к моменту появления Бусины у его стола, он уже пребывал в достаточно благостном настроении: хороший обед, отлаженная работа людей в ресторане, и явное удовольствие посетителей — настроили его на миролюбивый лад. А то, что нет-нет, но голос Бусины все-таки прошибал, пронимал его до печенок, или того, что пониже, Вячеслав, по зрелому размышлению, все же списал на нехватку женского тепла в последнее время. Хоть и не мог не отдать должного голосу девчонки. Хорош. Хорош, не отнимешь.

Эх, будь девка немного постарше…

Но связываться с малявкой Борову никак не улыбалось. Что он, совсем изверг какой? Или извращенец?

Точно не извращенец. В чем и убедился, когда Бусина явилась пред его светлые очи. Глядя на ее вымотанную мордашку и подрагивающие пальцы, девку хотелось скорее усадить, или отправить спать, чем лезть с какими-то пошлыми мыслями. Да еще и накормить перед тем, как отправить баиньки.

Было видно, что он не ошибся в своей оценке — выложилась на сцене Бусина на все сто. Кажется, сейчас ее даже пошатывало от усталости.

— Вячеслав Генрихович, Семен Владимирович сказал, что вы хотели поговорить со мной? — Бл… Блин!

Девчонка говорила тихо, видимо, оберегая утомленный голос. Но этот хрипловатый, грудной «почти шепот» звучал так, что Вячеслав, только расслабившись, вновь напрягся. Во всех значениях.

Ну, твою мать, а! Ну какого хрена?

Агния продолжала вопросительно на него смотреть, ожидая ответа.

«Нет, не поговорить, а в углу трахнуть», мысленно ругнулся он, раздраженный реакцией своего тела.

Как? Ну, вот как можно было так заводиться, уже глядя на нее? И не в том дело, что девчонка была некрасивой. Наоборот — очень красивой. Просто куколка.

Но ведь в этом и дело. Кожа почти белая, точно, что фарфоровая, и яркие пятна румянца, губки пухлые, краснющие, а ведь видно, что без всякой краски. Волосы, светлые такие, блондинистые, заплетены в длинную косу, а у лица часть волосков вылезла из общей массы и непокорно торчала в стороны. Носик маленький и вздернутый. Глазища огромные, серо-зеленые, уже не злые, но упрямые, и смотрят твердо, хоть и видна в них усталость, вовсе не детская.

Может, именно из-за этого взгляда, в сумме с голосом, и терялся тот факт, что она еще дите?

Но в остальном-то — ребенок.

Одета девчонка была в толстый теплый свитер и джинсы, видно, переоделась перед тем, как идти сюда. И под этой одеждой сложно было рассмотреть — есть ли у нее те формы, которые так явно просматривались в тенях на ширме во время выступления. Мешковатая одежда скрадывала, прятала фигуру девчонки. И как раз, в отличие от голоса и глаз, подчеркивала возраст — казалось, еще немного, и Бусина утонет в этой грубой шерстяной ткани. В руках она мяла теплую красную куртку.

— Вячеслав Генрихович? — В глазах девчонки появилась настороженная растерянность.

Похоже, она начала нервничать, пока он пялился на нее, пытаясь понять, чем же его так проняло.

— Да, хотел поговорить. — Вячеслав кивнул головой на свободный стул. — Садись, Бусина.

Девчонка, уже сев на стул, скривилась. Ха, не врал Семен не по душе ей вспоминать о своей слабости.

— Ну, как работается? Не жалеешь еще, что так сюда рвалась?

— Меня зовут Агния. И — нет, не жалею. — Ответила она без промедления. — Спасибо. Все прекрасно. — Еще и подбородок задрала, воинственно так.

Боруцкий усмехнулся.

— Больше ничего не теряла, Бусина? — Игнорируя ее намек, уточнил он.

— Нет. — Девчонка сжала губы. Но больше об имени не спорила. Да и о другом тоже.

Упрямая, все-таки.

— А вот врать не надо. — Боров отпил своего кофе. — Мала ты еще, чтоб вышло меня обмануть.

По глазам было видно, что что-таки было, видно дергали ее, хоть и по мелочи.

— Вы меня предупредили, когда разрешили работать. — Она как-то тоскливо глянула на его кофе. — Так что я имела представление, на что иду, Вячеслав Генрихович.

Когда она его так называла — он ощущал себя столетним. То есть, теперь многие обращались к нему по имени отчеству, и всегда это звучало нормально. Солидно так. Но когда это делала Бусина, в ее голосе звучало что-то такое, будто она обращалась к почтенному старцу, мать его раз так. Он это еще в первый вечер заметил, и тогда даже развеселился. А теперь, отчего-то, разозлился снова.

— Ну, раз ко всему готова, шуруй домой. Небось, в школу завтра. — Рыкнул он, махнув рукой, будто прогоняя.

— Да. — Агния встала, забрала куртку, которую вешала на спинку стула, когда садилась. — В школу. До свидания.

Боруцкий неопределенно хмыкнул, наблюдая, как она отворачивается и идет к черному ходу. Вежливая до скрипу в зубах. Нет. Не место ей тут. Совсем не место. И Светка, наверняка, изводит. Только эта — упрямая, и говорить не хочет.

А ему, какое дело, собственно? Она сама признала, что Боруцкий ее предупреждал. И с него взятки-гладки.

На том и порешив, Вячеслав допил свой кофе одним глотком. Когда он ставил чашку на стол, на сцене опять включился свет, и появилась Светлана. Новый музыкант, которого Семен нанял недавно, принялся играть знакомую Боруцкому мелодию. Певица запела. Стараясь, явно зная, что хозяин здесь. Но Вячеслав даже не глянул в сторону сцены. Засиделся он что-то здесь. И певицы эти достали его уже.

Благостное настроение прошло, как и не было.

Надо выдвигаться отсюда. И все-таки заехать в сауну.


Она устала страшно. Как и обычно, после выступлений. Но сегодня еще этот непонятный разговор с Вячеславом Генриховичем.

Она его боялась. Или, наверное, даже не так. Боялась Агния темноты и бедности, а перед Боруцким она испытывала опасение и трепет, пожалуй. Такой, что цепенела под взглядом этих темно-карих глаз и еле заставляла себя языком ворочать. Так, наверное, цепенеет слабый зверек перед хищником, застывает, глядя тому в глаза, и понимает, что уже поздно, и никуда не убежать от своего конца. Вот и Агния застывала, не зная, что говорить или делать, двигаться, и то, заставляла себя с трудом. Но и сдаваться не хотелось.

А вдруг он решил выгнать ее? Нет, она не могла этого позволить. Деньги, которые Агния получала в ресторане, может и не очень большие для кого-то, для нее были просто огромными, тех вполне хватало им с бабушкой, вдобавок к ее небольшому сиротскому пособию и пенсии. Да и где еще Агния могла бы заработать, учитывая, что по утрам посещала уроки, а днем ходила на подготовительные занятия в консерваторию у Зои Михайловны? Кто еще позволил бы подростку работать вечерами?

Так что, если он планировал ее прогнать, вздумай Агния пожаловаться хоть на что-то — не выйдет! Она собиралась руками и ногами держаться за это место. Тем более, после того, как Семен Владимирович придумал это разделение по времени, они со Светланой почти не пересекались. И если первое время певица то и дело посмеивалась над ней и говорила всякие гадости, то сейчас такого практически не бывало в виду отсутствия встреч. А с некоторыми ребятами из официантов и поваров Агния даже подружилась, и у них сложились вполне приятельские отношения. Все это и заставляло ее отвечать и упорно вскидываться, настаивая на том, что она всем довольна и все просто великолепно.

Хотя, если честно, то все равно было сложно преодолеть этот странный, парализующий трепет, когда даже руки и ноги мешают и, кажется, становятся лишними.

Вячеслав Генрихович, вообще, вызывал в ней какие-то странные и непонятные чувства. Она его опасалась и меньше всего хотела бы напоминать о себе и своем присутствии, попадаясь на глаза. Однако Агния соврала бы, если бы сказала, что заходя каждый вечер в холл ресторана — не выглядывает его. И, Бог ее знает почему, но испытывает некоторое разочарование, пусть и глубоко в душе, когда не находит. Вроде бы и радоваться должна, что не пересекается с этим, очень страшным ведь, по сути, человеком. Да и радовалась. Но что-то внутри расстраивалось каждый раз, когда кто-то говорил, что он был вчера ночью, но значительно позже, и Агния его даже издалека, мельком не увидела.

Странное поведение и отношение. Она и сама так думала. И, быть может, имей больше времени, чтобы сесть и призадуматься, осмыслить, лучше бы поняла и разобралась, что с ней происходит при одном упоминании о Боруцком. Когда горло спазмом сжимается и хочется оглянуться, чтобы то ли убедиться, что его нет рядом, то ли, наоборот, хоть краем глаза посмотреть на этого непонятного и тем интересного человека. Но, поскольку, жизнь не оставляла ей так уж много времени на раздумья — все оставалось так, как есть.

И сейчас, уходя из ресторана, она радовалась тому, что он ее не прогнал. И что, несмотря на весь свой трепет и настороженность, смогла нормально отвечать, а не нечленораздельно мугыкать в ответ, или, того хуже, молчать.

Натянув на уши шапку, Агния вышла на улицу, с тоской подумав о кофе. Страшно хотелось спать, и она, если честно, не отказалась бы сейчас тоже выпить чашку чего-то горячего и бодрящего. Ведь еще предстояло добираться до дому. По темным улицам.

Это здесь, у ресторана, освещение хорошее и до остановки идти не страшно. А вот до своего дома Агния добиралась каждый вечер с колотящимся сердцем, до боли зажимая пальцы от страха. Она боялась каждой тени и любого шороха, не без причин опасаясь того, что может наткнуться на людей с «лихими» намерениями. И хорошо, если те ограничатся тем, что заберут ее деньги.

А сегодня с нее и брать-то нечего: зарплату Агния получила вчера, и сегодня взяла с собой минимум наличности, так рассчитав, чтоб хватило на проезд и на шоколадку. В последнее время она позволила себе баловать себя же саму, покупая заветную сладость раз в неделю. Для поднятия боевого духа, так сказать, чтобы не раскиснуть окончательно. Сегодня была пятница, и Агния имела право на маленькую радость — честно выдержала еще неделю, не сдалась.

Обычно она покупала шоколад в магазине около своего дома. Но сегодня, после этого странного, измотавшего ее еще больше, разговора с Боруцким, Агния решила купить конфету в магазине, недалеко от ресторана, и съесть по дороге домой, в маршрутке. Это придаст сил и, может, тогда ей будет не так страшно и добираться потом. Магазин стоял недалеко, надо было только свернуть за двадцать метров до остановки, и в торце первого же дома призывно светилась непритязательная надпись «Продукты».

Однако дойти туда она не успела. Еще на повороте, кто-то налетел на нее, вышибив дух, так, что Агния больно ударилась всем телом о кирпичную стену. В щеке, которой она задела кирпич, словно взорвалась маленькая бомба. Стало очень больно. И жутко страшно. Ничего еще не поняв, она ощутила новый толчок в плечо, заталкивающий ее в арку дома у того самого магазина, куда она направлялась, и до которого оставалось шагов пять от силы.

Что-то ткнулось ей в живот, и даже через слои куртки и свитера, Агния почувствовала острый укол лезвия ножа. По спине поползла липкая и противная дрожь.

— Гони бабки, живо. — Просипел ей кто-то в ухо покуренным басом.

Наши дни

Кто бы мог подумать, что ему будет так сложно это вынести? Просто смотреть на нее, понимая всю глубину боли, которую его Бусинке довелось пережить.

Боруцкий вжался затылком в штукатурку стены, сжав зубами сигарету, которую так и не подпалил. Он так давно привык так «курить», прекрасно зная о том, что его жена не переносит табачный дым, да и вреден тот для ее голоса.

Даже здесь, в одном из закутков коридора, этот голос был прекрасно слышен. Он еще минуту постоит здесь, и вернется. И выстоит концерт до конца. И пошлет ей розы. Может быть, тогда ей будет проще поверить в его «воскрешение»? И проще принять, простить все эти месяцы, которые он просто не мог к ней добраться. Только для самого Вячеслава собственная слабость не была оправданием.

— Нет, ты обалдел? Да она скопытиться от такой дозы. Нас босс потом живьем порвет на кусочки. У нее передозировка будет.

Чей-то шепот, доносящийся из основного коридора, заставил Вячеслава замереть и напряженно вслушаться.

— Да, ни фига с ней не будет. Точно тебе говорю. Ну, отключится, сучка, подумаешь, а я ее как раз трахну. А то, ишь какая гордая, посылает меня. То же, королева нашлась. Будет знать, как отказывать. Просто добавь больше, и все. Я и тебе ее потом дам.

Этот голос Вячеслав узнал. Говорил пацан, который приставал к его Бусинке перед концертом.

— У нее передоз будет, головой подумай, Клим. Точно тебе говорю, я же знаю, сколько ей уже сегодня дали. А Шамалко нас за нее так отметелит, что ты больше в жизни никого трахать не захочешь. Нечем будет. Мало девок? На кой тебе такие проблемы?

— Да че ты очкуешь? Дай мне. — Послышалась какая-то возня. — Сам все сделаю, не ной потом, что ничего не обломилось.

— Больной ты, на всю голову. Я к этому не хочу иметь отношения. — Второй парень, судя по звукам, оттолкнул собеседника и ушел.

— Трус. — Фыркнул оставшийся.

И пошел дальше. Звук его шагов приближался к Вячеславу.

От смысла того, о чем говори эти двое, у него заломило затылок и бешенство застучало в голове, напряженной судорогой спускаясь к плечам. Солнечное сплетение будто зажали, свернули в узел.

Он беззвучно выплюнул изжеванную сигарету и стиснул кулаки, ожидая, пока шаги приблизятся.

Боруцкий имел информацию о том, что его Бусинку подсадили на наркоту, просто еще не думал, как с этим будет бороться. Хоть бы вытянуть ее, вернуть, а там — разберется. Но то, что задумал этот подонок…

Для Боруцкого существовало мало моральных ограничений и норм. Наверное, не было такой, которой он не преступил за свою жизнь хоть по разу. Тем более, если это касалось безопасности Агнии.

Хрен им, а не его жену. Он ее сейчас же выдернет отсюда. Придется, конечно, переиграть план, но они допускали такую вероятность. Да и, судя по тому, что учинил Соболь, когда напали на его жену — тот поймет Боруцкого. Так что придется как-то иначе мутить с Шамалко, отвлекая эту сволочь до времени.

Вот сейчас он только с этим пацаном разберется…

Не оказалось ничего сложного в том, чтобы, заткнув рот кулаком, хорошенько приложить головой об стену не ожидавшего нападения парня. Он был мельче и слабее Вячеслава, и вряд ли сумел бы оказать сопротивление. Но эта мразь была сильнее его Бусинки, а уж если ее опоить…

Мысль об этом подстегнула его ярость. Не обратив никакого внимания на слабые попытки сопротивления, Боров сжал пальцами горло пацана. И держал до тех пор, пока не прекратилось даже конвульсивное подергивание мышц, а выпученные глаза не закатились. Тело в его руках обмякло.

Рванув дверь кладовки, расположенной в этом закоулке коридора, Боруцкий запихнул его туда. Ясное дело, найдут. И Шамалко, наверняка, поймет, чьих рук дело. Только сделать уже ничего не сможет, да и не рискнет, сам замнет. Боруцкий практически не сомневался в этом. А даже если и не так — пошло оно все.

Он к тому времени уже увезет Агнию домой, и это главное.

Наклонив голову к плечу, он хрустнул позвонками шеи и, развернувшись, быстро пошел в зал.

Прости, Бусинка, но все, концерт окончен.


Глава 4

Десять лет назад

То, что пачка с сигаретами так и осталась лежать на его столике рядом с пустой чашкой, Вячеслав понял уже сев в машину. В ресторан возвращаться категорически не хотелось, все там сейчас только подхлестывало его раздражение. Решив восполнить потерю у первого же ларька, он завел автомобиль.

Но первой на глаза попалась вывеска магазина, до которого оказалось ближе, чем до киосков на остановке. А так как из-за злости курить хотелось, Боров резко затормозил и вышел, бросив машину на самом переходе. Осмотревшись на всякий случай, по старой привычке, которая и сейчас не была лишней, хлопнул дверью и пошел к стеклянной двери.

Рядом, в подворотне, кто-то обжимался. Нашли место, нечего сказать. Видно сильно неймется, раз и мороз не мешает. Хотя, ему самому лет десять назад, наверное, ни снег, ни дождь помехой не были. Это сейчас разбаловался, начал комфорт ценить: рестораны, баньки, сауны.

Хмыкнув, Боруцкий уже открыл дверь магазина, когда что-то заставило его еще раз обернуться на ту подворотню. И темно, гад, так, что ничего не видно, а что-то задело, царапнуло взгляд.

Куртка. Рукав красной куртки, на который падал слабый отблеск света из окна нижнего этажа дома.

Вячеслав, точно, уже видел такую куртку сегодня. И совсем недавно. В руках у Бусины.

Отпустив ручку двери, он прищурился и повернул в сторону арки, и сам до конца не зная, какого лешего туда идет.

Ей, конечно, тут совершенно нечего делать. Вообще. И обжиматься в подворотне эта принцесска ни с кем не будет. И она давно домой добирается. А он просто глянет, так, на всякий…

— У меня больше нет, правда! Это все.

Объятиями здесь, явно, и не пахло. Тихий, испуганный, хриплый шепот девчонки мигом всколыхнул в Боруцком уйму эмоций. И вовсе не желания.

Ну, не фига себе?! На его территории кто-то грабит его же людей?! Это, вообще, как называется? Да еще и малявку.

— Так, я не понял, это что тут происходит? — В два шага добравшись до «парочки», Боруцкий опустил руку на плечо парня прижавшего девчонку к стенке.

Тот попытался вильнуть в сторону, но Боров эту попытку пресек.

— О-па, Лысый, ну кто б сомневался! Ты совсем страх потерял? Ты куда полез? — Вячеслав встряхнул пацана. Тот был ему знаком, несколько раз просился к «ним», даже с Федотом разговаривал. Одна беда — силы и роста у Лысого было много, а вот ума — мало, а они сейчас избавлялись от таких, а не набирали балласт. — Ты чего к детям пристаешь? — Он еще раз встряхнул парня.

Что-то выпало у Лысого из руки и звякнуло об асфальт.

Бл…, еще и нож. Вообще зарвался пацан.

Дернув его так, чтоб развернуть лицом, Вячеслав мельком глянул на девчонку. Жива, вроде, губы только трясутся, да глаза стали огромные, в пол лица. И тут он увидел ссадину у самого глаза и синяк на щеке. А куртка спереди порезана…

— Ё…, Вячеслав Генрихович! Больно же! Чего я такого сделал?! — Лысый взвыл, и еще сильнее начал дергаться, пытаясь высвободить плечо, которое Боруцкий и для себя нежданно сжал до хруста. — Я ж не знал, что она того, ну, мелкая. Оно ж не видно…

— Тихо! — Не оборачиваясь, велел он парню. — Ты как, Бусина? Цела? — Он еще раз внимательно осмотрел ее с головы до ног.

Девчонка, не произнесшая с момента его появления ни слова, судорожно кивнула, зачем-то цепляясь за кирпичную стену пальцами. Будто боялась, что сейчас грохнется. Вячеслав присмотрелся — может, не заметил чего, и Лысый ее порезать успел. Да нет, вроде. Только трясется, будто лихорадит ее. Здорово ее этот пацан напугал, видимо.

Свободной рукой вытянув из кармана ключи от своей машины, взял дрожащую руку и заставил взять.

— Открыть сможешь? — Спокойным голосом спросил он, приподняв бровь.

Девчонка опять кивнула, хоть и не особо уверенно. И со страхом покосилась на Лысого, продолжающегося тихо материться.

— Видишь тачку на переходе? — Он дождался очередного кивка. — Иди, Бусина, сядь в нее и подожди меня. Я через минуту подойду. Только поговорю с человеком.

— Да я, наверное, п-пойду, Вячеслав Генрихович…Д-домой… — Он почти не слышал ее тихий, дрожащий шепот.

— В машину. И жди меня. — Рыкнул он, чтоб понятней было, кивком головы велев исполнять приказ.

Как ни странно, она больше не спорила, и даже послушно дошла до машины. Дождавшись, пока Бусина сядет с пассажирской стороны и захлопнет двери, Боруцкий наконец-то посмотрел на Лысого.

— Тебе человеческим языком объяснили, чтоб не выделывался? — Спросил он у парня.

— Вячеслав Генрихович, да я ж, ничего такого, только бабла немного хотел… Я ж ее б не тронул…

— А синяк у нее на щеке сам по себе нарисовался? И куртка сама на нож напоролась? — Все так же спокойно хмыкнул он.

— Я ж не знал, что это ваша девчонка…

— Тебе, вообще, не стоило тут маячить. — Боров отпустил плечо парня. — И кого-то трогать. — Неожиданно для Лысого, Вячеслав ухватил того за шею и, с силой надавив, с размаху приложил лицом об стену. — Тем более ребенка. Понял?

Лысый втянул воздух расквашенным носом, вытер кровь кулаком, но кивнул. Молча. Может, все-таки, что-то в голове и есть. Хоть, конечно, немного Боров и перегнул. Но его нежданно разозлило то, что случилось с девчонкой. Разозлило больше, чем он мог бы от себя ждать.

Отвернувшись к машине, Боров глянул на пасмурного пацана через плечо.

— Найдешь завтра Федота, если не передумал еще. Погляжу на тебя. — Бросил он и пошел к своей тачке.


Когда он сел на место водителя, Бусина только сильнее сжалась на своем кресле. Голову не подняла. Зато носом шмыгала.

— Не вздумай мне тут реветь. — Предупредил Боруцкий.

— Не буду. — Огрызнулась девчонка, обхватив себя руками, словно замерзла. И точно, ее продолжало трясти.

Вячеслав резко втянул воздух и завел двигатель, включив печку.

— И какого хрена ты в эту подворотню поперлась? Ты же домой собиралась? Или живешь здесь?

— Я не туда. Я в магазин. — Шмыганье стало явственней и громче. — Я шоколадку хотела купить. — На этом признании она-таки начала всхлипывать, хоть и пыталась закрыть рот ладошкой. По ее щекам заструились слезы, смешиваясь с кровью из ссадины на щеке.

Он смотрел на это дите и не мог понять, как до этого докатился?! Как оказался в такой бредовой ситуации?

— Твою ж…! — Вячеслав хлопнул по рулю ладонью. — Шоколадку, блин! Куда я влез?! На кой с тобой связался?! Детский сад, е-мое.

Девчонка ничего не ответила, но все еще тряслась, несмотря на то, что в машине уже стало жарко, что в топке. И она продолжала плакать.

— Не реви! — Гаркнул Боров, понятия не имея, как ему прекратить эту истерику.

Ясно, что девка испугалась, но сейчас-то, чего реветь в «свинячий голос»?

— Не реву! — Искренне удивив Вячеслава, вдруг, не менее громко и зло крикнула она в ответ.

И, вопреки своим же словам, продолжила заливаться слезами. Даже плечи подрагивали, это и под толстой курткой видно было.

— Слушай, Бусина. — Впечатленный ее ответом, Боров усмехнулся. Еще б рыдать перестала, вообще стало б хорошо. — Давай, вытирай нос. Я тебя домой отвезу. Ну, серьезно, чего уже сейчас реветь, цела же.

Очень дельное, на его взгляд, предложение. Но девка, что-то, не торопилась прислушиваться. Елки-палки!

— Слышь, ну, давай я тебе что-то куплю. И ты уймешься, а? — Он решил пойти проверенным методом и подкупить оппонента. — Че ты, там хотела, шоколадку? Я…

— Вячеслав Генрихович! — Девчонка вдруг закусила губу и, наклонившись, схватила его за руку, лежащую на руле. — Не увольняйте меня, пожалуйста. Только не увольняйте. Я сейчас успокоюсь, сейчас, только… Я просто испугалась. Это пройдет, правда.

Она так и держала его руку, и смотрела в лицо своими глазищами, уже красными от слез. А Боруцкий вдруг понял, что не может открыть рот. С ним такое в первый раз случилось. Такая оторопь, будто паралич. Может, так и подкрадывается удар? И бьет в голову, так, что люди идиотами становятся?

Ее там прирезать могли, а она сейчас боится, что он ее уволит? Ну, точно, дура.

Только вот кожа на руке, которую она сейчас сжимала своими ладошками, жгла и покалывала, и вовсе не от жара печки. Или от нее? И все нормально, а он просто устал и дурное лезет в голову?

А девчонку ему просто жаль. Ведь, все-таки, не зверь уже совсем, человек еще. Может же пожалеть сироту, да и досталось той по полной сегодня…

— Цить! Прекрати выть. Никто тебя не увольняет. — Боруцкий тряхнул рукой, сбрасывая ее ледяные ладони. — Лучше бы сама подумала, на кой оно тебе надо, ведь каждый день шляешься ночами. А мне терять выгоду с чего? Меня все устраивает.

Он отвернулся и уставился в лобовое стекло.

— И меня… Меня устраивает. — Девчонка глотнула слезы.

Хоть бы икать от истерики не начала. Где он воду возьмет, ее успокаивать? А пугать — не выход, и так уже перепуганная до смерти. Еще окочурится.

— Ты, Бусина, лучше не реви, а скажи адрес, а то так и проторчим тут всю ночь. — Грубовато велел он, косясь на нее краем глаза.

Она успокаивалась с минуту, наверное, старалась дышать глубже, но таки сумела выдавить из себя название улицы. Довольный и этим, Боруцкий, наконец-то, тронулся с места, надеясь, что пока они доберутся, она совсем успокоится. Ну, или, хоть сделает вид, что ли.


Он провел ее до самой двери, так, на всякий случай, чтоб уж точно быть уверенным, что больше с девчонкой ничего не случится. Пока они добрались до ее дома, Бусина, и правда, притихла и только время от времени еще шмыгала носом. Он с ней больше не разговаривал. Просто развернулся и ушел, когда она открыла двери.

Вышел на двор, старый, с двумя огромными тополями в самом центре, которые сейчас скрипели раскидистыми голыми ветками. Вдохнул туман. Уже ничего не хотелось. Ни сауны, ни девочек, ни-хре-на. Наразвлекался. Просто бы доехать до дому и завалиться спать.

Решив на этом и остановиться, Боруцкий полез в карман за сигаретами. И только обшарив всю одежду, вспомнил, что так и не успел те купить. Выругавшись, он сел в машину, завел ту, и, раздраженный, так резко тронулся с места, что шины заскрипели о мокрый, чуть подмерзающий асфальт.

За первым же поворотом на глаза попался какой-то магазинчик. Твердо решив, что в этот раз ему ничто не сможет помешать купить сигареты, он заскочил туда, проигнорировав то, что магазин закрывался через две минуты.

Чуть ли не с порога увидев искомое, Боруцкий потребовал у перепугавшейся продавщицы пачку сигарет. Та быстро отпустила, видимо, торопясь закрыть. Сразу же разорвав упаковку, он уже развернулся и толкнул дверь магазина, когда краем глаза заметил яркие обертки на боковой витрине. Остановился, посмотрел пару секунд на шоколадки. Покачал головой, хмыкнул и вышел на улицу.

А спустя несколько мгновений, снова ввалился в магазин, злой, как черт. В основном на себя. И еще на эту Бусину, которую, то ли жалел, то ли еще чего-то, с чем разобраться не смог.

Она еще не спала. Во всяком случае, открыла после одного короткого звонка в двери. Не сразу, ясное дело, но и ждал он не долго. Не успел развернуться и уйти, хоть искушение и было. Зато, за те минут пятнадцать-двадцать, что провела дома, Бусина успела умыться, смыв с лица грязь и остатки крови, причесаться, распустив косу и переодеться. В пижаму. В которой и открыла двери.

Чтоб его так!

— Ты всем открываешь, не спрашивая?! — Сходу рыкнул он на нее, пытаясь оклематься от такого ощущения, словно его под дых ударили, когда ее в этой пижаме увидел. С облаком волос по плечам.

Не, жалостью тут и не пахнет.

— Так я же в глазок посмотрела, Вячеслав Генрихович. — Попыталась оправдаться Бусина, растерянно хлопая своими глазами. Все еще красными, кстати.

— И что там высмотрела при таком освещении? — Не успокоился он. — На тебя и нападать не надо, сама откроешь, дура.

Девчонка закусила губу и обижено, расстроено посмотрела на него.

Блин, успокоил, называется.

— Ладно. Не кисни. И умнее будь, спрашивай, кому открываешь. — Проворчал Боруцкий, скривившись. — И… вот. — Он почти впихнул ей в руки шоколадку.

А потом развернулся, и больше ничего не объясняя, быстро рванул оттуда.

На смех курам, называется. Он, Боров, у которого все бандиты города ходят по струнке, дает деру от пятнадцатилетней девки. Какого черта он, вообще, сюда приперся?


Агния удивленно смотрела вслед Боруцкому. Перевела глаза на шоколадку, которую он ей принес. Вновь посмотрела на пустую лестницу. И закрыла дверь.

Странный он, какой-то. Но может, не такой и плохой? Орет, конечно, непонятно за что. Но помог же ей. И это…

Она снова повертела шоколад. Не утерпела, надорвала обертку и откусила кусок. Черный, с орехами. Он показался ей отчего-то, таким вкусным, каким никогда не казался даже шоколад, который родители всегда привозили из поездок. Наверное потому, что она пережила за этот вечер такой ужас. А теперь расслабилась и наконец-то ощутила, что все в порядке. Облегчение от этого осознания затопило, наполнило ее, пробив ту глухую, плотную пелену, которая окутала сознание Агнии с момента известия об исчезновении родителей. Даже новость о то, что их официально признали погибшими во время теракта одиннадцатого сентября в Америке, уже не причинила ей той боли, что испытывала Агния в первые дни. Если честно, она сейчас впервые задумалась над тем, что же они делали в то утро во Всемирном торговом центре? Может, тоже, зашли за сувенирами и покупками?

Агния горько вздохнула. Плакать уже сил не было. Наплакалась так за этот вечер, что глаза пекло.

Не отпускала ее эта пелена и потом, когда Агния, вместе с Зоей Михайловной, выдающей себя за ее бабушку, оформляла пособия и всевозможные документы.

А сегодня, вдруг, она поняла, что еще жива. Она, Агния, не умерла, вместе с родителями, как ей начало казаться, не превратилась в какой-то механический организм, просчитывающий каждую копейку и каждый шаг на два дня вперед, чтобы ничего не упустить. Нет, она осталась живой. И, как выяснилось в той подворотне, ей это состояние — нравилось. А еще, Агния была очень благодарна Боруцкому, несмотря на его крик и злость, что он оказался рядом, и спас ее.

Она откусила еще кусочек шоколада, проверила, не проснулась ли бабушка, и, успокоенная тем, что та спокойно лежала в кровати, закрыла двери в свою комнату. Забралась в постель, не выпуская лакомство из рук. Агния даже не заметила, как съела всю плитку, до последней крохи, хотя, обычно старалась ту растянуть. Видно стресс сказался. Или то, что это не она деньги потратила.

Жутко не экономно. Но так вкусно.

Вздохнув, она аккуратно разгладила обертку и положила на стол. А сама укуталась в одеяло и почти моментально уснула.

Наше время

Он вошел в зал и, не возвращаясь к своему месту, направился прямо к центру, где сидела, продолжая петь, его жена. Мало кто обратил внимание на его перемещения, видно, считали, что кто-то просто ищет место поудобней.

В нем все еще кипела ярость и бешенство, но Вячеслав держал это все в узде. И целенаправленно двигался к Агнии. Он думал сделать все не так, конечно, как-то поспокойней, что ли. Чтобы подготовить ее, насколько такое возможно, к собственному появлению. Но не теперь…

Когда между ними осталось расстояние шага в четыре, его Бусинка, поющая что-то на испанском, вдруг повернула голову, видимо, привлеченная движением.

Боруцкий на секунду замер. Словно застыв, вдруг испугавшись того, что может увидеть в ее глазах — осуждение или ненависть, из-за всего, что ей довелось вытерпеть по его вине. Однако, несмотря на весь свой страх, заставил тело двигаться дальше. Он должен ее вытащить несмотря ни на что. И ни в чем не посмеет упрекнуть, возненавидь Агния его. Но потом, потом, а сначала спасет.

Она умолкла, глядя на него своими огромными глазищами, казалось, вытягивающими из Вячеслава всю душу.

Музыканты, не поняв, что произошло, продолжали играть.

А Агния, опустив руку, похоже, забыв о том, что держит в той микрофон, зажмурилась, и тут же, вновь распахнула глаза. Впилась в него взглядом.

Вячеславу осталось преодолеть два шага.

Уже все обратили внимание, что что-то, явно неладно.

И тут его Бусинка поднялась, и неуверенно, на нетвердых ногах шагнула в его сторону.

— Вячек? — Он даже не услышал этого шепота, прочитал у жены по губам свое имя, полное неверия, непонимания, и дикой, безрассудной надежды, вдруг вспыхнувшей в глазах.

Вопреки тому, что знала, что вытерпела.

Губы Агнии задрожали, и она сделала еще шаг навстречу ему.

— Вячек? — Она часто-часто заморгала, словно собиралась заплакать.

Только он уже подошел впритык, и впервые за этот проклятый, адский год, обнял, на один миг стиснул жену, прижимая к себе. У них не было времени. Совсем. Он и так в край обнаглел.

— Только не плачь. — Прошептал он ей в ухо, без остановки развернув, и начав подталкивать Агнию в сторону выхода.

Ничего не понимающие слушатели расступались, освобождая им дорогу. Большинство, похоже, решили, что Агнии стало плохо, и он просто помогает выйти певице. Люди Шамалко еще не сориентировались, но уже засуетились у стен.

— Только не плачь, Бусинка. Сейчас выйдем, доберемся до вокзала. Ты должна собраться и держаться. А потом, потом все можно будет. Обещаю. — Прошептал ей Вячеслав.

И, не сдержавшись, на секунду прижался к ее лицу — лбом, щекой, губами, испытывая нечто, сродни ожогу от этого касания. Не физическое жжение, а горение внутри, в душе.

Она продолжала смотреть на него широко открытыми глазами, даже не моргала. Но и не спорила. Словно заводная кукла, послушно шла, торопливо переставляя ноги.

Агния была в шоке. Он это понимал, но и сделать пока ничего не мог. Однако когда Вячеслав прижался к ее губам своими, в коротком, ничтожно коротком поцелуе, Агния вздрогнула всем телом, так тесно сейчас прижатом к его. И вцепилась в его руку не то, что пальцами, ногтями, почти раздирая кожу. На здоровье, если это ей чем-то поможет.

Он выскочил в коридор, увлекая ее за собой.

Еще утром, впервые встретившись с Шамалко после всего на правах парламентария Соболева, Вячеслав поставил Виктору ультиматум, что заберёт жену. Тот не был согласен. Но оба понимали, что нынче Виктор заинтересован в сотрудничестве, считая, что имеет шанс заручиться поддержкой сильного игрока, которого Боруцкий представлял.

Шамалко обозлил этот ультиматум. Но Боров практически не сомневался, что сейчас, когда его люди сообщат Виктору о том, что происходит, он велит тем не лезть. К тому же, этот гад и так успел натворить вволю. Одни наркотики чего стоят. Ему, Боруцкому месть, пинок, что Шамалко все помнит. И вот, на, получи, против чего с ним, Виктором спорил…

— Не уходи. — Вдруг тихо, но так надрывно простонала Агния, спрятав лицо у него на плече. — Только не уходи. Даже, если это всего лишь моя галлюцинация, и они опять что-то подсыпали. Не хочу, чтобы ты уходил! — В конце она почти крикнула. Отчаянно, безнадежно.

— Тсс. Я не уйду. Только с тобой. — Попытался успокоить ее Вячеслав, уже спускаясь по ступеням, ведущим к выходу.

За их спинами начали раздаваться выкрики. Похоже, охрана, наконец-то, осознала, что все идет как-то неправильно.

— Я живой, Бусинка. Настоящий. — Он мельком глянул ей в лицо.

Агния не поверила. Он видел это в ее большущих серо-зеленых глазах, все уверенней наполняющихся слезами. Но она, все равно, послушно, торопливо шла за ним, ничего больше не спрашивая.

— Не плачь, Бусинка, пожалуйста. — Вячеслав скривился, ощущая реальную боль, словно его пнули в живот. — Только не плачь.

— Не плачу. — С покорностью кивнула она, лишь усилив это болезненное ощущение, раздирающее его изнутри похлеще кислоты.

Они оказались на улице, в темноте, освещенной фонарями только у самого входа в здание. Вячеслав резко махнул рукой, второй удерживая Агнию, ощущая, что жена начинает оседать, почти падая на землю. Подхватив на себя весь вес ее тела, он нырнул внутрь подкатившего автомобиля.

— На вокзал! — Рыкнул он водителю, поняв, что Агния отключается.

Что ж, его внезапное появление, точно, оказалось слишком большим испытанием для ее психики. Но она все равно держалась. По правде сказать, давя ее сознание своими приказами после такого появления, он и не рассчитывал, что она сама доберется до выхода. Его Бусинка — невероятная женщина. Единственная, которая всегда умудрялась сбивать его с толку. Единственная, которая была жизненно необходима ему.


Глава 5

Наше время

Благодаря тому, что ночью дороги становились куда свободней, до вокзала машина доехала быстро. Бросив водителю сотню, Вячеслав вывел Бусинку из машины, поддерживая, крепко обхватив одной рукой за талию. Второй он сжимал рукоять пистолета в кармане. Несмотря на почти твердую уверенность в стратегии поведения Шамалко в этой ситуации, он не собирался расслабляться. Не сейчас. Один раз его и дома достали, что уж про столицу говорить.

Агния послушно делала то, к чему он ее подталкивал. И не в обмороке, вроде, при сознании. И в тоже время, Вячеслав ясно видел, что его жена в какой-то прострации, и сама мало понимает, что происходит, и куда они идут. Единственное, что его Бусинка делало более-менее осознанно, это едва ли не каждые пять секунд вскидывала голову, рассматривая его лицо. Будто, и правда, боялась, что он галлюцинация и может раствориться в воздухе в любую минуту. Только в туманных глазах, все равно, не было веры в правдивость того, что она видела. И еще, она продолжала держаться за него, дико крепко.

Наверное, они странно выглядели — он в смокинге, и его Бусинка в вечернем платье, при полном параде. Никакого багажа, да и на встречающих похожи мало. Однако, даже косо поглядывая на них через толстое стекло окошка, кассир быстро продала билеты. «На проходящий, стоянка в их городе — три минуты, и мест нет, только спальный», словно извиняясь, тараторила женщина.

Но Боруцкий только пожал плечами — какая разница? Выберутся, успеют, и что спальный — только лучше, что ж ему, Бусинку в таком состоянии еще в купе, полное народу тащить? Ага, счас. Главное, что этот поезд отправлялся через пять минут.

Они едва успели зайти в вагон, как состав тронулся. Проводница, уже определенно собирающаяся спать, без вопросов провела их к купе.

Его телефон зазвонил, когда они остановились у двери. Звонил Соболев.

Усадив Бусинку на один из топчанов, он велел проводнице принести горячего чая. Посмотрел на жену, игнорируя продолжающийся вызов. Мягко разжал ее пальцы, все еще сжимающие его руку. Поцеловал напряженную ладошку. Поднялся. И только потом нажал на прием. Но никуда не вышел, оставаясь все время в пределах прямой видимости Агнии.

— Да.

— Что ты там вытворил, что мне Шамалко ядом через трубку плюется? — С интересом и некоторой усмешкой, поинтересовался Соболев.

— Город на уши не ставил. — Тихо огрызнулся Боруцкий, намекая на недавний переполох, устроенный Константином, когда тот искал обидчика жены. — План, конечно, придется переиграть. Но…Я забрал свою жену. Все. — Он глянул через плечо на Агнию. Она ни на сантиметр не сдвинулась с места, куда он ее посадил. Только напряженно смотрела на него, и так сжимала руки, что кожа кистей побелела. — И, Соболь, не знаю, что у тебя за зуб на него — но Шамалко… — Он еще понизил голос. — Эта сука моя. Я лично убью его.

Соболев помолчал некоторое время.

— Хорошо. — Наконец, согласился он, видимо, уловив что-то в голосе Боруцкого. — Вам там помощь не нужна? Может, вертушку с подкреплением послать? — Поинтересовался Соболь.

— Мы уже в поезде. — Боруцкий хмыкнул. — Едем.

— Машину на вокзал подогнать?

— Я Федота вызову. Если не найду, отзвонюсь.

— Хорошо. — Соболев не спорил. — Если будет нужна помощь, мой номер есть.

Он отключился, а Боруцкий бросил телефон на стол и обернулся к Агнии.

Десять лет назад

Следующие две недели он почти не попадал в ресторан. Более того, злой на себя за эту придурочную выходку с шоколадкой, Боров сознательно избегал любой возможной встречи с девчонкой. Все силы и энергию он перенаправил на изучение и попытки разобраться в незнакомой пока сфере ночных клубов. И, тем не менее, ежедневно, звоня Семену, чтобы поинтересоваться обстановкой и состоянием дел в ресторане, Вячеслав не сдерживался, и уточнял, все ли в порядке с девчонкой?

Администратор, узнавший о нападении на Бусину, списывал подобный интерес на естественное беспокойство Борова о своем работнике. И даже сообщил, что теперь отправляет кого-то из парней провожать Агнию до остановки.

Боруцкий что-то одобрительно проворчал на этот счет, а сам подумал о том, что до дома то ее никто провожать-то не ездит, а там опасно не меньше. И никто не в курсе, что девчонка на него работает, не прикроет ее его имя…

Но сосредотачиваться на этой мысли себе не позволил. В конце концов, думать надо было над тем, куда лезла.

Почти все свое время он проводил в клубах, как и Федот, впрочем. Вдвоем они старались вникнуть в тонкости и нюансы этой сферы. Не без того, конечно, чтоб расслабиться, хоть раз за неделю. Да и старые объекты нельзя было пускать на самотек. А то, контингент такой, что надумают себе невесть что, дай только продохнуть пару лишних деньков. Решат, что уже и не следит никто за порядком.

Короче, в ресторан Боров заехал почти в канун Нового года, тридцатого декабря. Да и то, потому, что его позвал Федот, уже замаявшийся с энтузиастом Лысого. Парень, вроде, был и неплох, но вот с подчинением наблюдались огромные проблемы. Зато энергии, энтузиазма, и дурного желания отличиться — было в Лысом, хоть отбавляй.

В итоге, Федот, намучавшись с тем за эти дни, намекнул, что неплохо было бы Борову самому повлиять на своего протеже. Мнение друга и ближайшего помощника Боров ценил. Федот был с ним еще с той, первой исправительной колонии для несовершеннолетних, куда загремел за ограбление. Федот был единственным человеком, которому Боров, действительно доверял. Тот никогда не рвался на первые роли, и сам понимая, что не потянет вести кого-то за собой, зато являлся великолепным исполнителем, и готов был прикрыть собой Боруцкого, что не раз доказывал. За двадцать один год, что они знали друг друга, не было ни одной проблемы, которую они не смогли бы решить благодаря интуиции, напору и стратегии Борова, и дотошной исполнительности Федота.

На самом деле звали его Андрей Славкин. Кличку «Федот» он же получил за любовь к стихотворному творению с главным героем, носящим такое имя. Уж сильно любил цитировать то к месту и не особо. Как подозревал Боров, данное произведение было единственным, которое Федот прочел за свою жизнь. Зато, от корки до корки. А может еще и задом наперед.

В общем, ощущая непонятное и глухое раздражение на всех и вся: ранние сумерки, снег, падающий с неба, слякоть на дорогах, Боруцкий остановился на парковке у ресторана в половину шестого вечера. При этом он искренне недоумевал, с какой-такой стати, поймал себя на мысли, что еще рано, и Бусине тут просто делать нечего. Он что — боится ее, в самом деле? Бред. Тем более что было бы очень глупо заявлять, будто бы Боров не вспоминал о той за это время. Да, чтоб его, порой Вячеславу начинало казаться, что он думает об этой малявке больше, чем о деле. И особенно его злило это ночами, после снов, в которых фигурировала она, та долбанная пижама, и его явное возбуждение. Не помогли даже пару вечеров в сауне с теплой компанией самых умелых девчонок Гели. Бог его знает, чего такого было в этой малявке, но Боруцкому, однозначно, не нравилась своя реакция на нее. И он не считал необходимым усугублять все эти непонятки новой встречей в ближайшее время.

Несмотря на раннее время, ресторан был относительно наполнен посетителями — праздники, все-таки. Люди уже гуляли. Федота он нашел в бильярдном зале. Тот, сидя на углу одного из столов, медленно курил и вдумчиво вычитывал Лысого. Освещения они много не включали, только лампы над двумя столами, и в зале было несколько сумрачно.

Парень стоял напротив Федота, грустно повесив голову. И явно не знал, куда деть кепку: то бросал на один из столов, то хватал и мял в руках. И опять бросал. Короче, не проникся он наставлениями Федота, похоже, не слышал и половины.

Осмотрев эту картину, Боров хмыкнул и, решив, что надо будет потом сыграть с Федотом, подошел ближе.

— Лысый, ты чего мудришь? — Хлопнув Федота по плечу, Боруцкий прошел мимо «отчитываемого», бросил на стол пальто, предварительно выложив пистолет из кармана «на всякий, пожарный» и сел на другой угол стола. — Почему Федот на тебя жалуется? Не ценишь шанс, что тебе дали?

— Да, нет. Вячеслав Генрихович! Вы че! Да я, я что угодно! Да я все! — Парень вскинул голову и принялся рьяно защищаться. — Просто, ну реально, ну че это за дела? «Поди туда, принеси то»? Я ж реального дела хочу. А то, словно лох какой-то.

— Я не понял, Лысый. Ты тут самый умный? Или, может, это я бегал за тобой полгода, упрашивая к нам прийти? — Вячеслав взял со стола один из шаров и стал крутить тот в пальцах.

— Нет, Вячеслав Генрихович. — Парень стушевался.

— Вот и я такого не помню. — Боров кинул шар назад и, спрыгнув со стола, подошел впритык к Лысому. — Так что, или ты слушаешь, что тебе говорят, или… — Вячеслав красноречиво умолк. А потом, ухватив пацана за загривок, заставил глянуть себе в глаза. — Нам, ведь, придурки не нужны. И одиночки тоже. Тем более, которые не делают то, что говорят. — Добродушным тоном заметил Боров.

Только вот выражение его глаз, наверняка, добродушием и теплом не отличалось. Он не переносил тех, кто нарушал приказ, и из-за этого запарывал планы. И парень либо сразу уяснит это, либо…

- *Tombe la neige. Tu ne viendras pas ce soir. Tombe la neige. Et mon coeur s’habille de noir.[1] — Наверное, он и мертвым узнает теперь этот голос.

И отреагирует. Хоть ни слова и не понимает.

— Бл…! — Ругнувшись, он резко развернулся к двери, продолжая держать Лысого за холку. — Ты здесь что забыла?! — Без перехода рыкнул он на девчонку.

Бусина оторопело уставилась на них и застыла на пороге, как заходила, с открытым ртом, умолкнув на полуслове, тарелкой, полной какой-то еды в одной руке, и книгой, зажатой под другой рукой. И боком. Видно, двери она толкнула бедром, в виду занятых рук.

— Из-звините, Вячеслав Генрихович. Здравствуйте. — Спустя пару секунд, придя в себя, девчонка кивнула и нервно сглотнула, стараясь удержать весь свой «багаж» в руках. — Мне Семен Владимирович сказал, что здесь свободно. — Она прокашлялась. — А он мне разрешает здесь ужинать и делать уроки, если никого нет.

Тут взгляд девчонки остановился на Лысом, и Боруцкий увидел, как она вздрогнула. Так, что вилка, лежащая на тарелке с едой, громко звякнула.

Вячеслав не знал, почему сильнее надавил на затылок парню. Вот не знал, и все тут.

Лысый нервно переступил с ноги на ногу, судя по всему, так же узнав свою «жертву».

— Так, Бусина, катись отсюда, иди, жуй в другом месте. И уроки свои, там, где-то… — Он махнул ладонью в сторону двери.

— Д-да. — Она опять кивнула.

Только с места не двинулась. И взгляд ее перепуганных глаз, словно приклеившись, застыл на Лысом.

И тут Боруцкого стукнуло. Что именно и куда, черт знает. Не иначе, как палкой по голове, выбивая остатки мозгов. Потому как разумного объяснения своим следующим словам, он так и не нашел.

— Хотя, нет, стой, Бусина. Подойди. — Он поманил девчонку пальцами.

Как ни странно, она подошла. Молча. Стараясь держаться его стороны и не приближаться к Лысому.

— Ты во сколько в школе заканчиваешь? — Уточнил Боров у девчонки.

— В два. — Бусина перевела глаза на него. И он увидел выражение удивления в ее взгляде. Но хоть расслабилась и от Лысого отвлеклась.

— Потом ты домой идешь. Ну, перед рестораном? — Вячеслав отпустил Лысого и вернулся к углу стола, где бросил свои вещи.

Странно, но девчонка засеменила за ним со своей тарелкой и учебником под подмышкой. Остановилась совсем рядом и, словно больше никого в зале и не было, старалась смотреть только на Боруцкого.

— Нет, Вячеслав Генрихович, в консерваторию. Зоя Михайловна, она со мной в первый вечер приходила, преподает мне вокал, готовит меня к поступлению следующей осенью. Она еще мою маму учила.

— Че, за просто так, что ли? — Хмыкнул Боруцкий. — По старой памяти?

Бусина стушевалась и уставилась себе под ноги.

— Не совсем. Конечно, я ей плачу, я же знаю, сколько час ее времени стоит. Но она не берет с меня полную стоимость, отказывается.

— Значит, ты из консерватории сюда? — Вячеслав вздернул бровь.

— Да.

— И тут до девяти?

Она кивнула.

— Значит так, Лысый. — Он посмотрел на парня, который уже, видимо, решил, что про него забыли. — Щас проверим, как ты запоминаешь. Видишь девочку? — Он кивнул на Бусину.

Лысый угукнул.

— Будешь встречать ее после консерватории, провожать сюда, а после выступления, до дверей квартиры. Беречь. Ясно? И чтоб ни одна падла, типа тебя, больше к ребенку не лезла, усек?

— Ну, Вячеслав Генрихович. — Недовольно затянул Лысый. — Я че, я лох, что ли? Ну, почему всем нормальные дела, а мне с малявкой возиться, я же…

— Заткнулся! — Гаркнул Боров, грозно глянув на пацана. — Я скажу, ты у меня грязь есть будешь, понял, су…! — Он прервал себя, скосив глаза на побледневшую малявку. — Нечего было трогать ребенка. Вот теперь — следить будешь. Терпение и послушание вырабатывать. А недоволен — вали отсюда!

— Я это, понял я. Извините. — Лысый скрутил свою кепку в трубочку.

— Ну, и лады. Оба — свободны. — Он повернулся к Федоту, делая вид, что не замечает бледной девчонки. — Сыграем? — Махнул он в сторону стола. — А то все дела и дела.

Федот уже открыл рот, но его прервали.

— Вячеслав Генрихович. Не надо. Я сама похожу. Пожалуйста. Не надо мне охраны. — Девчонка аккуратно поставила тарелку на бортик одного из столов и подошла так, чтоб встать лицом к лицу с ним. — Не нужен мне этот ваш. Спасибо, конечно. Но…

— И почему, интересно? — Боруцкий хмыкнул. — Нравится одной по темноте шляться? Хочешь, чтоб кто-то, таки, прирезал тебя?

— Я… — Она сглотнула, но вздернула голову. — Я не хочу. Но его, — она нервно кивнула в сторону парня, продолжая смотреть на Вячеслава огромными глазами. — Не надо, пожалуйста.

— Чего это? — Делано удивился Боров, опершись о край стола.

Она стиснула кулачки и закусила губу. Вздохнула. Но вздернула свой подбородок еще выше.

— Я его боюсь. — Тихо проговорила она.

Эка неожиданность.

— Чет, я не понял, Бусина. — Боров почесал большим пальцем бровь. — Ты боишься вот этого? — Он кивнул головой в сторону молча наблюдающего за всем этим парня.

Девчонка побледнела еще сильнее. На ее щечках загорелись багровые пятна. Но она, все же, кивнула, подтверждая.

Стойкая.

— Все равно, не понимаю. — «Повинился» Вячеслав. — Этого остолопа ты боишься, а меня значит — нет? Все время лезешь с разными глупостями, споришь, надоедаешь…

— Он меня убить хотел, Вячеслав Генрихович. — Надрывным голосом проговорила она. — А вы… Нет. Я вас не боюсь.

Боруцкий хмыкнул и покачал головой.

— Тем ножиком? Не смеши меня. Не прирезал бы. Так, поцарапал бы, разве что в глаз пырнул бы, тогда, да. Но и то, духу не хватило бы. А вот я, — он, казалось, всего лишь обернулся, но уже в следующую секунду крепко прижал к виску девчонки пистолет. — Я тебе сейчас в секунду мозги по стене размажу. И что, ты будешь и теперь со мной спорить? Или уже, все-таки, страшно? — Он немного надавил на курок, до щелчка взвода.

Вячеслав перевел свой взгляд на ее лицо.

Бусина смотрела ему в глаза. Просто стояла и смотрела. И, хоть убейте его, но не были эти глаза — глазами ребенка! Они смотрели на него так, что у Вячеслава душу выворачивало. Без страха. Открыто и… доверчиво. И серьезно. Пусть с наивностью. Но серьезно так, что у него в ушах зашумело.

Он забыл и о Федоте, и о Лысом. Не слышал музыку, долетавшую из основного зала, и гуляния подвыпивших гостей ресторана. Ничего.

И не видел ничего, кроме дула пистолета, прижатого к светлым волосам, ее серо-зеленых глаз, и своей руки, удерживающий взведенный курок.

И вдруг, не почувствовал еще, а словно предощутил, что рука вот-вот дрогнет, и палец тоже, тот, что на курке. А вместе с этим, пришло и какое-то странное, нелепое понимание, что не сможет. Не сумеет он никогда пристрелить эту малявку. Легче себе в живот пулю пустить, чем ее…

— Нет. — Тихо произнесла девчонка.

Что «нет»: не страшно, или спорить не будет, он не сумел спросить. Не смог, и точка. Хотя, кажется, знал ответ. Вряд ли эта малявка с ним спорить перестанет.

— Лысый будет провожать тебя, ясно? Это ему проверка, тебя мало касается. — Гаркнув, чтобы прочистить севшее разом горло, проговорил Боров. Поднял глаза и глянул на пацана, следящего за всем этим с перепугом. — И беречь, как фарфоровую, усек, Лысый? Волос с головы упадет — пристрелю лично. И пугать не смей. Усек?

Тот кивнул.

— Замечательно. — Он опустил руку с пистолетом и большим пальцем щелкнул рычаг на предохранитель. — Раз все, всё поняли — выметайтесь.

Оба развернулись и пошли к выходу. И уже почти дошли до двери, когда Боруцкий окликнул:

— Бусина, тарелку забыла. Забирай свой ужин. И так, ветром скоро снесет — у пацана проблемы из-за тебя будут. — Так, будто и не было ничего минуту назад, усмехнулся он.

И это не у него сейчас дрожат пальцы, сжатые в кулаки и упрятанные в карманы, подальше от зоркого взора Федота.

А вот девчонка совершенно спокойно вернулась и забрала свою тарелку, едва не задев его при этом. Опрокинуть на него, что ли, еду хотела? В виде мести? К Лысому, значит, подступить на три метра боится, а с ним так? Не, ну нормально?

Но Боруцкий ничего не сказал, только молча проследил за уходом. У самых дверей Бусина обернулась и еще на мгновение посмотрела прямо на него все тем же доверчивым взглядом. Вячеслав резко отвернулся, делая вид, что внимательно рассматривает кий.

— Ну что, играть будешь? — Спокойно поинтересовался он у Федота, все это время молча сидевшего на краю стола, что та деталь интерьера.

Смолящая деталь.

— Это чего сейчас было, Боров? — Не меняя позиции, друг протянул руку и забрал оставшийся кий.

— Ты сам хотел, чтобы я Лысого приструнил? На, пожалуйста. — Игнорируя очевидное содержание вопроса, Вячеслав наклонился, выбирая шар для удара.

— А к девке ты чего это…

— А чего? Этот на нее налетел пару недель назад. Еще кто-то пристанет, прирежут, ведь, малявку, как пить дать. На фига мне лишний грех на душу, а? У меня своих, во, выше крыши. — Вячеслав демонстративно провел ладонью на уровне шеи. — Так что, пусть или под присмотром ходит, или уже сам пристрелю, чтоб было потом, за что расплачиваться.

— Ага, интересное решение вопроса, о-р-ригина…

— Ты играешь, или нет, Федот? — Перебив его, Боруцкий резко ударил, загнав шар в лузу. Выпрямился, взял мел и принялся сосредоточенно мелить наконечник кия.

Друг молча смотрел на него какое-то время. Боров затылком ощущал этот задумчивый, изучающий взгляд.

Ну и фиг с ним. Потому что Боров сам не знал, чего это было, и какого ляда он выкинул такое.

Потом Федот хмыкнул и сам наклонился над столом.

— Играю.


Она согнулась пополам, едва вышла из этого зала. Еле успела впихнуть тарелку растерявшемуся парню, которого Боруцкий называл Лысым. Учебник упал на пол.

— Эй, ты чего? Ты того, копыта не отбрасывай. — Занервничал он. — Я не хочу запороть задание так, с ходу. Тебя мутит, да? Испугалась? Оно и понятно, я б тоже очканул, если б Боров мне пушку в башку упер.

Агния уперлась ладонями в колени и покачала головой. Ее не тошнило. И нет, страшно не было. Просто… Она сама не знала, что с ней творится и происходит. Любой нормальный человек был бы в ужасе, испытай то, что происходило с ней три минуты назад. А ей совсем страшно не было. И Вячеслава Генриховича, как тот не старался, она не стала бояться. Хоть эта его выходка с пистолетом…

Бешеный он, все-таки.

И все же, не из-за этого у нее сейчас дрожали ноги и кружилась голова. И горло перехватило не от страха.

Она смотрела ему в глаза, когда Боруцкий это сделал. Смотрела, и видела такое, что перед глазами красные пятна пошли и «звездочки» замерцали. Агния не знала, не взялась бы утверждать, что знает название тому, что вспыхнуло в глазах Вячеслава Генриховича, когда он прижал к ее виску пистолет. Она понятия не имела, как это называется. Но могла бы поспорить, что он сам пришел в ужас, просто сдать назад не мог. И еще…

Еще там было что-то такое, отчего ее сердце подскочило в горло, а потом ухнуло вниз, в самые пятки, с такой скоростью, что в животе все сжалось. И в голове зазвенело, так тихо-тихо стало, а звенело при этом, тонко, высоко. Непонятно.

А может это просто такая реакция на угрозу жизни? И привиделось все? И она действительно испугалась, просто понять этого пока не может? Ведь что она знает о людях, подобных Боруцкому? Что может в его глазах усмотреть?

— Эй! Эгей?! Ты меня слышишь? — Парень помахал у нее перед лицом своими ладонями. — Лучше я Борова кликну, чтоб он видел — я ни при чем. Сам тебя до смерти испугал, сам пусть и расхлебывает.

— Не надо. — Она медленно выпрямилась и оперлась затылком о стену. Агнию понемногу отпускало. Уже и звуки из зала, где люди сидели, начали пробиваться в голову, и руки потеплели. Только дрожали, как не ее.

— Нормально со мной все. — Подняв голову, она глянула на парня. Чего бы там не добивался Боруцкий своим поступком, а кое-что вышло — бояться Лысого она перестала. Вот отрезало напрочь. — Тебя как зовут? — Спросила она. — По-настоящему? Не кличка.

— Вовка. — Все еще опасливо посматривая в ее сторону, ответил парень. — А чего?

— А меня — Агния. — Слабо улыбнулась она. — Очень приятно познакомиться.

Парень косо глянул на нее.

— Ты это, того, не придурочная, а? А то странная, какая-то.

— Нет. Вроде бы. — Не то, чтоб уверенно ответила Агния. И вдруг рассмеялась, сама не зная, отчего.

Вовка опять косо глянул на нее, но больше не спрашивал ничего.

— Ладно, Владимир, мне сейчас выступать надо. — Агния с тоской глянула на тарелку, к которой не успела притронуться. — Можешь съесть, если хочешь. А я пошла.

— Э, нет. Давай, жуй. Боров сказал, чтоб ты поела. — Снова разволновался парень. — Мне с ним проблемы не нужны. И виноватым я быть не хочу.

Подхватив тарелку с пола, он впихнул Агнии в руку вилку.

— Давай. Ешь! Я подержу.

Выражение лица у Владимира ясно показывало, что откажись она — парень сам начнет запихивать еду в Агнию. И она решила, что лучше не спорить. Конечно, не особо комфортно петь на полный желудок. Но и голодная она два часа не отработает.


Глава 6

Наше время

Она смотрела на него так, будто все еще продолжала считать своей галлюцинацией. А Вячеслав не был уверен, что знает, как начать разговор. И как объяснить то, что не сумел вытащить ее раньше, что по его вине она прожила этот кошмарный год в аду.

Впрочем, тупо стоять у двери купе он тоже не собирался. Если Боруцкий во что-то и верил, так это в эффективность действия. Любое движение для него было предпочтительней вязкой и бессмысленной осторожной буксовки.

Потому он решительно шагнул к полке, на которой сидела Агния. Однако ни сказать, ни сделать ничего не успел, двери отъехали в сторону, и на входе появилась проводница.

— Ваш чай. — Объявила сонная женщина и, протиснувшись мимо него, поставила два стакана в подстаканниках на скатерть, укрывающую столик.

Бросила рядом комплекты постельного белья в пакетах.

Агния даже не вздрогнула, и взгляд не перевела. Он не стал бы закладываться и на то, что она дышит.

Развернувшись, проводница уже собралась уйти.

— Стойте. — Боров глянул на ту через плечо. — Принесите водки.

— Мы не продаем крепкие алкогольные напитки. — Заученными словами забубнила женщина. — Есть вагон-ресторан…

— Да, ладно. — Он бросил на стол деньги. — Я никому не расскажу. Только нормальной, не паленной.

Женщина воровато глянула на открытые двери купе, и взяла купюры.

А Агния вдруг фыркнула. Весело так. И рассмеялась. Не так, как всегда. Не так, как он помнил. Хрипло, будто «надтреснуто». И все же, это был смех. Вячеслав резко обернулся, пожирая взглядом лицо жены.

— Не надо водки, Вячек, серьезно. — Агния поднялась с топчана, и в купе стало совсем тесно.

Видимо потому проводница решила быстро ретироваться, даже двери за собой закрыла. Впрочем, ни он, ни Бусинка не обратили на это особого внимания.

Оба замерли на расстоянии одного шага, пожирая друг друга взглядами.

Ему хотелось схватить ее, обнять так крепко, чтобы каким-то образом заслонить собой все мысли и воспоминания о случившемся. Но вместо этого Вячеслав наблюдал, пытаясь оценить ее состояние.

— Ты всегда считал водку лучшим антистрессовым препаратом, да? — Усмехнувшись, она на полшага приблизилась к нему, немного пошатываясь в такт движения вагона.

Но ее усмешка была такой пронзительно-грустной, настолько нелегкой, что у него руки сжались в кулаки, от дикого, глупого и нереального желания вернуть ее былую улыбку.

— И это всегда работало, насколько мне помнится. — Голос сипел, ну и черт с этим. Она и так знает, что с ним творится. Не может по глазам не видеть.

Вячеслав подался вперед, собираясь преодолеть оставшееся между ними расстояние, но Агния опередила его, чуть ли не упав вперед, так, что он обхватил ее, поддерживая. Прижал к себе. А она уперлась макушкой в его грудь.

— Я уже пила сегодня. Утром. — Срывающимся шепотом призналась его Бусинка.

Не поднимая головы, она пошевелилась, и Вячеслав ощутил, как ее ладошка легла на его руку. Правую. Как ее пальчики обхватили и потянули его ладонь. Он не хотел. Не считал необходимым для нее смотреть на это. Но и отказать, запретить — не мог, и не посмел.

— За упокой. Не хочу больше. Еще сопьюсь. Мне только этого и не хватало для полного комплекта. — Продолжала шептать она.

Он зажмурился, ощущая горячие, сухие губы, прижавшиеся к шрамам на его руке. И такие же горячие слезы, капающие на его ладонь.

— Он хотел, чтобы я подтвердила. — Тихо и невнятно прошептала она, отрываясь от его кожи, и тут же снова бросалась ту целовать. — Чтобы сказала, действительно ли это твои пальцы… И кольцо…так сложно было его снять … О, Вячек, Господи! Бедный мой! — Ее тело затряслось.

А у него перед глазами потемнело от ярости, от боли. И в животе плеснулась кислотой ненависть. Скрутило все внутри от ужаса, пришедшего с осознанием, что именно приходилось выдерживать его любимой.

Боруцкий не был дураком, и оптимистом тоже. Он реально знал, как поступают с женами и любимыми врагов такие, как Шамалко. Счастье, что Агния еще жива.

И, казалось, подготовил себя ко всему. Однако оказалось, что знать об этом, и слышать от нее — разные вещи. Проклятье, эти отрывочные, разорванные слова, что она бормотала шепотом, будто бы сдирали с него живьем кожу.

— Не плачь, Бусинка. Не стоит оно того. Только бы ты была целая. — Прохрипел он, не имея понятия как, но очень сильно желая успокоить, заставить забыть, стереть все это из ее памяти.

Оперся лбом о ее голову.

Ее губы продолжали касаться обрубков его пальцев короткими, обжигающими поцелуями.

— Ты сказал, что потом будет можно. — Возразила Агния голосом, срывающимся от рыданий.

— Я соврал! — Рыкнул он, заставив ее рассмеяться, пусть и сквозь слезы. — Не выношу, когда ты плачешь, ты же знаешь, малыш. — Вячеслав сжал зубы. — Мне убить кого-то хочется, лишь бы ты перестала. — Честно признался он, обхватив ее затылок свободной рукой, загреб волосы полной пригоршнею.

Те были теперь такими короткими.

Но ему не помешало это зарыться в светлые пряди лицом. И он, наконец-то, обнял ее. Не так крепко, как хотелось. Но все же. У Вячеслава перехватило дыхание, и он, действительно, пристрелил бы сейчас того, кто попробовал бы встать между ним и женой. Но так и не придумал, как хоть немного облегчить это все для нее, как успокоить.

— Может, все-таки, хлопнешь водки, а? — Без особой надежды предложил он.

— Вячек! — Агния и плакала, и смеялась одновременно.

Казалось, что и она задыхается. Бусинка вскинула голову, и принялась жадно целовать его лицо, коротко касаясь уже мокрыми от слез губами его щек, подбородка, шеи.

— Что? — Хрипло и немного виновато огрызнулся он, стараясь контролировать себя. — Это же, и правда, всегда действовало.

— Не хочу. Не хочу. — Замотала головой Агния, и потерлась щекой об его шею. — Господи, я же тогда не поверю, что это правда, решу, что напилась, просто.

— Можно подумать, ты хоть раз напивалась. — Хмыкнул Вячеслав. — Я всегда силой в тебя пытался влить хоть рюмку…

Он не выдержал, подхватил ее на руки, сильно сжав талию жены. Приподнял, притиснул к своему телу, игнорируя раскачивание вагона. Оперся о двери для надежности. Бусинка тут же обняла его шею руками, принялась скользить ладонями по коротким волосам. Обхватила ногами его пояс, путаясь в складках длинного платья.

Движения обоих были порывистыми, горячечными, жадными. Словно только теперь оба в полной мере осознали, что действительно обнимают друг друга, и не могли насытиться. Оба хотели еще больше, еще полнее ощутить близкого человека.

— Напивалась. — Вдруг призналась Агния, спрятав лицо у него в шее.

Ее ладони скользили по его щекам, как будто жена не верила, и на ощупь пыталась узнать его черты, убедиться, проверить. Пальцы добрались до жесткого ворота рубашки. Скользнули, потянули пуговицу.

— После того, как… Вячек, он…изнасиловал.

Она задохнулась. Закусила губы и мельком глянула ему в лицо взглядом, в котором было столько боли, что у него затылок заломило. И ужас изморозью прошел по его спине, когда он заметил в этих глазах стыд.

— Я потеряла ребенка. — Агния говорила тяжело, принуждая, выталкивая из себя слова. — Виктор, он бил и… Я боролось, но… А он смеялся. Прости…

Видимо, не выдержав, она умолкла и отвернулась. Прижалась лицом к его голой коже в распахнутом вороте сорочке, которую уже наполовину расстегнула.

Он словно взбесился.

Легко встряхнул ее. Так и не спустив со своих рук, встряхнул, заставляя обратить на него внимания.

— Какого хера?! За что тебя прощать, Бусинка?! — Вячеслав сорвался на крик, и тут же оборвал себя. Рыкнул от беспомощности и отчаяния, стукнулся затылком о дверь купе, на которую опирался. — За то, что меня выбрала? Что со мной жила?! Ты не виновата! — Ухватив ее за подбородок, Вячеслав надавил, не позволяя опять отвести от него глаза. — Ни в чем ты не виновата, слышишь?! — Сипло настаивал он, пытаясь поймать ее взгляд. — Только я.

Она зажмурилась.

Щеки Агнии уже были сухими, но ее тело, которое он держал, сотрясали беззвучные рыдания. Опустошенные и измученные.

Стоило ему разжать пальцы, как Агния снова спрятала лицо на его груди. Расстегнула оставшиеся пуговицы, обхватила его своими горячими, дрожащими руками, будто только так, от самого тесного контакта с его телом, его кожей, ощущала хоть какую-то уверенность и покой.

Она словно отпустила все, позволила самому страшному в себе выйти наружу. Тому, что так старательно прятала, а теперь, опустошенная и сбитая с толку его появлением, не могла удержать, обнажила свою боль и слабость.

Он понял все, что она сказала, и о чем Агнии не хватило сил рассказать. Да и, собственно, то, что он не позволял себе об этом думать в течение этого года, не меняло, и не могло изменить жестокую реальность его жизни, его мира, куда он, Вячеслав, сволочь, и ее затащил.

— Бусинка, — его голос надорвался, когда Боруцкий прижался губами к плотно зажмуренным векам. — Маленькая моя.

Вячеслав пытался заставить ее поднять голову. Целовал волосы, виски, лоб, все, до чего мог дотянуться. Так отчаянно желая облегчить это все, дать свою силу, забрать эту боль.

— Я потом напилась. «В хлам», помнишь, Вовка так все время говорил. — Она усмехнулась, но отвернулась, не позволяя ему посмотреть себе в глаза. И неожиданно закричала. — Только это ни хрена не помогло, Вячек! Без тебя ничего не работает и не помогает! Только хуже становится…

Агния зарыдала, серьезно так, что вдохнуть не могла, и начала хватать воздух открытым ртом.

Он обхватил ее лицо ладонью и заставил повернуться к нему, несмотря на сопротивление. Посмотрел в глаза, полные боли, и впился в распахнутый рот, целуя. Жадно, требовательно, даже не лаская, а удерживая, вытягивая ее из этой истерики, заставляя переключиться на него.

— Прекрати ругаться! Сама же меня всегда одергивала! — Отстранившись, тяжело дыша, потребовал он. Прижался своим лбом к ее лбу.

Она замотала головой, растирая слезы по его шее.

— Что ж, теперь я знаю, что иногда, действительно, ничего другое не подходит. Только так это высказать можно.

— Выпорю. — Пригрозил он своей давней угрозой, которую, впрочем, ни разу так и не привел в исполнение.

Наклонился, и снова прижался губами к ее рту.

Его Бусинка попыталась улыбнуться. Но хоть больше не отворачивалась.

Он начал оставшимися пальцами правой руки вытирать мокрые дорожки на ее щеках. Погладил скулы.

А она скосила глаза на безобразные бело-розовые шрамы и глухо застонала, в который раз за эти минуты, попытавшись прижаться к тем губами.

— Не надо, Бусинка, не надо. Серьезно, оно того не стоит. Ни одной твоей слезинки или боли. — Вячеслав хотел отнять у нее ладонь.

— Люблю тебя. — Вцепившись в его руку пальцами, и не отпуская, прошептала она. — Люблю.

И уже сама прижалась к его рту своим, целуя ничуть не слабее, с такой же жадностью, с такой же нуждой, как и он полминуты назад.

Боруцкий хрипло застонал от этого признания. От ее поцелуя, от тепла ее ладоней, скользящих по его плечам под рубашкой, от того, что она прижималась к нему всем своим телом.

— Господи, спасибо…

Кажется, они синхронно прошептали это.

Оттолкнувшись спиной от двери, продолжая удерживать ее на весу, он шагнул по купе, и опустился на топчан. И все это, не прекращая поцелуя, в котором уже вновь завладел инициативой.

Еще девчонкой его Бусинка вила из него веревки, наплевав на то, кто он такой, и сколько грязи за его плечами. Она смотрела на него, и словно бы не видела, что он — Боров, тот, кто заправляет криминалом всего города. Нет, она видела только «Вячека», мужчину, которого вздумала полюбить. А на прочее — ей было плевать. А он был готов на что угодно, лишь бы и дальше Агния смотрела на него таким взглядом, если бы видела только это. Потому что благоговел перед ней десять лет назад, не говоря уже о том, как обожал и боготворил свою жену сейчас.

Он понимал, что ей не стало легче и проще после этого надрывного и разорванного разговора. Отдавал себе отчет, сколько еще скрыто и спрятано у Бусинки внутри. Наверняка, в разы больше того, что она сейчас успела ему открыть, показав лишь верхушку айсберга. И будут еще десятки, сотни таких ночей, полных болезненных слов, рвущих внутренности на куски.

Но сейчас…

Господи! Он год ее не видел! Только на фотографиях, которые стояли в комнате везде, куда ни глянь. Столько, что Федот, единожды увидев это, несколько раз потом намекал, что знает неплохого «спеца по мозгам». Наверное, в Вячеславе за это время, и правда, появилось что-то маньячное, если даже друг, знавший его столько лет, все понимающий — забеспокоился о состоянии разума Борова. Но с другой стороны, а кто остался бы в своем уме, зная, где его любимая женщина, что с ней делают?!

Но и эти фото его не спасали от тоски, и жажды по Агнии, настолько сильной, иссушающей просто. Такой, что порой казалось, эта тоска не гложет, а изгладывает его плоть, сдирая ту с костей. Ведь он не мог обнять, поцеловать, не мог дотронуться, не мог ощутит ее…

Оттого, сейчас, все отчаяние, боль, ярость, и радость от встречи, облегчение от того, что забрал ее — вдруг, в одно мгновение, трансформировались в Вячеславе в немыслимую потребность. В такую нужду и желание, что воздух, казалось, горел внутри легких.

В голове стало горячо и пусто, а вся кровь, он почти ощутил это, рванула вниз, заставляя его сжать ее крепче, плотно притиснув к своему возбужденному телу.

Дыхание Агнии сбилось, и она застонала, похоже, испытывая то же самое.

Он же знал ее, как себя, каждый вздох, каждое выражение глаз и губ понимал не хуже, чем свои собственные.

Их обоих накрыло так, что ни о чем думать не выходило. Никакие доводы, неуместности и неудобства не могли перевесить жажды, которая, вдруг, стала главенствующей в этих объятиях. Да и какие, собственно, неудобства? Он, она — они вместе. Когда им еще что-то надо было для счастья?

Хотя то, что происходило сейчас между ними, сложно было назвать светлым или легким удовольствием.

Агния давно расстегнула на нем рубашку, и теперь, доводя Вячеслава до белого каления, покрывала его плечи, шею, грудь и живот все теми же короткими, горячечными поцелуями. Ее пальцы порхали по его телу, гладя, царапая, словно требуя чего-то большего, такого, чтобы вытеснить из ее разума этот год.

Его собственные руки сжимали ее тело с такой силой, что Вячеслав испытывал опасения, боясь что-то ей сломать. А отпустить, обнять мягче — не получалось. Вот не выходило, и все.

Он сдернул с ее плеч бретельки платья, со стоном впился губами в нежную кожу на груди, понимая, что не целует уже даже, втягивает в себя, прикусывает, наверняка, оставляя засосы.

А она еще сильнее прижимала к себе его голову, и ее рыдания (слава тебе, Господи!), сменились стонами удовольствия.

Освободив одну руку, он собрал пригоршней шелковую ткань, «расплескавшуюся» по его бедрам. Сдвинул белье, уже ставшее влажным, едва не порвал собственные брюки, расстегивая, и с грудным стоном вошел в ее тело одним движение.

Это не было красиво, медленно или приятно. Они даже не гнались за удовольствием, не ждали его. Это была потребность, на грани жизненной. Как необходимость сделать следующий вздох. Так же сильно он сейчас нуждался в том, чтоб войти в нее, а она — чтобы Вячеслав наполнил ее тело собой.

Чем-то это напомнило ему их первый раз, такой же бешенный и безумный. Такой же жадный, когда непонятно было, просто хотели ли они друг друга, или не могли иначе. Это было выше простого желания.

Словно взрыв — нечто такое же мощное, мимолетное, оглушающее. И оставляющее после себя выжженное опустошение.

У него не было сил сдерживаться и растягивать. Тело горело, вот-вот грозясь сорваться. И больше чем годичное воздержание не добавляло контроля над собой. Он даже не смог бы сказать, испытал ли удовольствие, поняв, что кончил. Куда важнее этого было осознание того, что они — снова единое целое. И, совсем как в первый раз, Вячеслав знал, что его Бусинка, точно, не получила в полной мере того, что он мог бы ей дать.

Задыхающийся, опустошенный, потный настолько, что долбанная мокрая рубашка и пиджак, которые он так и не снял, липли к спине, Вячеслав прижался головой к ее груди, ощущая, как внутри его Бусинки бешено колотится сердце.

Его тарахтело так же часто. И в ушах отдавалась эта дробь. Твою налево! Так, сто пудов, можно получить инфаркт. Тем более в его возрасте.

Но все-таки, кажется, немного отпустило. Хоть в глазах посветлело, и разум, не весь, правда, но частично вернулся в пустую, как казалось пару минут назад, черепную коробку. Чуть приподнявшись, продолжая поддерживать ее под спину ладонями, Боруцкий повернулся. Одной рукой взял валяющиеся на столике пакеты с постельными комплектами. Зубами надорвав один, он вытряхнул простыню, и кое-как, криво, конечно, расстелил ту на полке. Осторожно опустил Бусинку на нее.

Его жена казалась такой же опустошенной, каким он ощущал себя. Ее кожа словно светилась, просвечивая темными полосками вен, и под глазами проступили тени, на которые до этого он просто не обращал внимания. И все же, несмотря ни на что, она улыбнулась ему. Улыбнулась так, что у Вячеслава Боруцкого, человека, не признававшего ни мораль, ни закон, ценящего очень мало на этом свете, сердце сжалось, замерев, а потом опять забилось, как бешеное, только теперь от счастья. Уложив ее, он вытянулся на полке рядом, нежно целуя бьющуюся жилку на шее Агнии, лаская ее губы, щеки, спустился на грудь.

Этот поезд, с его сонной тишиной полупустого спального вагона и мерным стуком колес, словно выпал из времени и пространства. Подарил им временную передышку от проблем, уже оставленных сзади, и тех, что только предстоят впереди, когда они сойдут на перрон родного города. Это все еще будет. Неотвратимость наступления утра понимали оба.

Но сейчас они просто лежали рядом. Были вместе. И наслаждались этим.

У них было в запасе еще несколько часов, которые Вячеслав, совершенно точно, знал, на что потратит. И, определенно, он собирался сделать так, чтобы она сейчас получила максимум удовольствия.

Десять лет назад

Он заметил, что малявки нет, едва пришел на всеобщее сборище. Семен, конечно, называл это иначе, «корпоративом», общим праздником в честь наступившего неделю назад Нового года, призванным объединить и сплотить коллектив. Боров слабо разбирался в модных веяниях и терминах, но в сплоченность команды в любом деле — верил. Потому, поддавшись на аргументы администратора, согласился заглянуть, типа «поздравить» подчиненных.

Так вот, все были в сборе, даже какие-то помощники по кухне, которых Вячеслав видел впервые в жизни, а Бусины — не было.

Он послал себя далеко-далеко в уме за то, что зацепился за это. И решил, что просто рано еще, в школе же, наверное, каникулы, и она из дому придет. И не торчать же ей здесь целыми днями. А может, вообще, одумалась девка, и перестала приходить, хотя Семен, вроде, ничего такого не докладывал. И все же, спустя двадцать минут, «отстрелявшись» и решив тихо смыться, пробежав по следующим объектам, пока люди заслуженно отдыхают, не выдержал.

— Здесь все? — Так вот, «не паливно», поинтересовался он, подозвав администратора к себе кивком головы.

— Все, вроде, Вячеслав Генрихович. — Без эмоций отрапортовал тот. Помолчал минуту. Даже губы сжал. И все же заметил. — Только Агния не пришла. Ну, девчонка, певица. — Уточнил Семен, когда Вячеслав сделал вид, что не понимает о ком речь.

— А чего с ней? — Отстраненно уточнил Боров, ну очень внимательно оглядывая зал ресторана. И по фигу, что тот сейчас был совсем пустой, потому как все толпились в бильярдной.

— Не знаю. Просто не пришла. Может, не захотела. Хотя вчера, как будто бы, собиралась быть, радовалась, что и ее позвали. А сегодня даже не позвонила. — Семен пожал плечами.

— Так, а ты чего не отзвонился, не выяснил? — Боров взял сигарету и чиркнул спичкой.

— У нее телефона нет, отключили, или что-то такое, она не уточняла. А сама Агния от соседки какой-то, если что, звонила.

— Ясно. — Боров затянулся. — А Лысый что? Приходил? Или отлынивает?

— Да, нет, вроде, он ваше поручение выполняет. А сегодня только заглядывал, сказал, что и в консерватории Агнии не было. Но там тоже, вроде, каникулы.

— Ладно. — Боруцкий кивнул, выдохнув дым. — Если че узнаешь — позвонишь. Пошел я, Федот еще в клубе решил чего-то сегодня устроить, заеду, гляну.

Он вышел из ресторана и, затянувшись так, что сигарета истлела наполовину, ругнулся, посмотрев по сторонам.

Не пришла, и не пришла, его, какое дело? Вот, серьезно? Но внутри что-то засело, как пуля, ей-Богу. И так гадко тянуло.

В кармане запиликала мобилка. Выплюнув недокуренную сигарету в снег, Боров глянул, кто звонит.

— Я буду через двадцать минут, Федот, не гони коней! — Рыкнул он в трубку, садясь в машину.

— «То ли леший нынче рьян, то ли воздух нынче пьян». Ты чего бесишься, Боров? — Задумчиво протянул друг.

— Отвали, а.

— Да, я, собственно, не ради лафы побазарить с тобой звоню. — Хмыкнул Федот. — У меня тут Лысый нарисовался. — Друг замолчал.

— И что? — Бруцкий ощутил какое-то пакостное жжение в желудке, будто самогонку вместо нормальной водки тяпнул. А ведь, вообще, еще не пил.

— Он про гроб интересуется. Не поможем ли мы организовать. — Федот замолчал.

Молчал и Вячеслав, не уверенный, что правильно понял.

— «Что молчишь, мил друг Федот, Как воды набрамши в рот?..»

— Заткнись, бл…! Про какой-такой гроб? — Он даже растерялся на секунду. — Если этот урод с ней что-то сделал… — С накатившим бешенством зарычал он.

— Уймись, Боров. Я, ведь, ни слова о твоей девке не сказал. — То ли Федот успел набраться, то ли здорово забавлялся над его реакцией.

— Она на меня работает! Я тебе уже объяснял! — Проорал он так, что будь на улице, в окрестных домах бы услышали.

— Ага, я понял. Потому и позвонил, что она… работает. И ты пристрелишь ее лучше. — Федот хмыкнул. — Я помню.

— Я тебя щас пристрелю! Приеду, и пристрелю. Ты мне внятно объяснить можешь? — Боруцкий понимал, что закипает. И что зря, понимал. А утихомирить себя не мог.

— Да, я сам не понял. — Наконец, определенно довольный собой, вздохнул Федот. — Проблемы какие-то у девчонки этой дома. Лысый тут ураганом пронесся, и обратно к ней пожал.

Еще раз выругавшись, Вячеслав нажал на отбой, ничего уже не объясняя Федоту, тот и так напридумывал себе невесть чего. И выехал с парковки. Правда, двинулся он совсем не к ночному клубу.


Когда он поднялся на ее этаж, двери квартиры Бусины были приоткрыты, а на лестничной площадке, определенно, только выйдя из этих самых дверей, стояла пожилая женщина в стареньком халате. Бабка утирала со щек слезы.

Борову что-то, стало совсем хреново.

И от того, что он не понимал, что делает здесь. И от того, что внутри притаился страх и беспокойство, которого там не должно было быть. Точно Семен его паленой водкой траванул, не иначе.

— Вы к кому? — Несмотря на слезы, бабка тут же осмотрела его подозрительным взглядом.

И замерла на пороге, не давая ему проходу.

Хотелось рыкнуть, что не ее собачье дело. Но он сдержался.

— Сюда. — С угрозой произнес он, кивнув на двери за ее спиной.

— А вы кто такой? — И даже плечи расправила, словно собой собралась от него двери прикрывать. — Я вас здесь, что-то не видела? Вы покойной кем приходитесь?

— Я к… Агнии. — Ему потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить ее настоящее имя. И Вячеслав очень надеялся, что он, как раз, не к покойной.

— Что вам от девочки надо? Вы кто? — Не отступалась тетка.

Смелая, зараза. Глупая. Но смелая. Он же ее одной рукой удавить может. И удавит ведь, если она не отступит. А она, наверняка, видит это в его лице, а все равно на дверях стоит.

— Я… — Он хрустнул пальцами. — Я знакомый ее родителей. Типа, присматриваю за ней.

Бабка вытянула губы. Он, похоже, не тянул на тех, с кем корешались родные Бусины. Ну и хер с ними всеми. Достало его. Он уже двинулся вперед, нависнув над бабкой, когда дверь открылась, и на пороге возник Лысый.

Ну, слава тебе Господи.

— Вячеслав Генрихович! — Заголосил пацан с явным облегчением, написанным на лице. — Хорошо, что вы пришли. Я не знаю, чегой мне делать-то!

И тут бабка, отчего-то, расслабилась.

— Так вы — Вячеслав Генрихович? — Даже обрадовалась она. — Крестный Агнии? Она рассказывала, и мне, и людям из соц. службы про вас, и что вы деньгами им с Марьей Ивановной помогаете. Я соседка их, Алина Дмитриевна, из сорок первой. — Бабка махнула в сторону двери, располагающейся слева.

Крестный. Инте-р-р-р-есно, мать его так! Ну и, ладно, в принципе, сейчас, не суть важно.

— Да. Крестный. — Кивнул он, так поняв, что упомянутая Марья Ивановна и была той покойницей, про которую его спрашивали вначале. Теперь бы определиться, кем она малявке приходится.

— Хорошо. Девочке сейчас так помощь нужна. Я позвонила в ритуальную службу. Но вы же сами знаете, это теперь таких денег стоит. — Бабка со вздохом покачала головой. — Бедная девочка. Какой кошмар. Только родителей потеряла. А теперь вот… — Она снова начала плакать и утирать слезы.

Оттеснив бабку, он прошел в коридор, заметив удивление на морде Лысого. Ну, елки-палки!

— А вы, это. Вячеслав Генрихович, — прикрыв двери за бабкой, но, не запирая те на замок, как и велела традиция, пацан поплелся за ним хвостом. — Чего ж сразу мне не сказали, что она крестница ваша? Я б ее ни в жисть не тронул! И глаз бы с нее не спускал, ни днем, ни ночью. Вот, зуб даю, Вячеслав Генрихович. Падлой буду!

Очень хотелось врезать Лысому.

Вот он, просто, можно сказать, об этом и мечтал, крестным Бусины стать. Особенно по ночам, когда со стояком просыпался. Но сейчас, так, даже лучше, наверное. Меньше будут думать, с какой-такой радости, он к какой-то шмакодявке примчался.

Потому, вместо того, чтоб ударить Лысого, Боруцкий осмотрелся. В квартире было темно. Свет горел только за одной дверью, где, похоже, находилась кухня.

— Лысый, а ты мне кто, чтоб я тебе, как на чистосердечном, во всем признавался? — Боруцкий зыркнул на пацана через плечо.

Тот стушевался.

— Кто помер-то? — Поинтересовался он.

— Бабка ее, ну эта, чокнутая. — Лысый шмыгнул носом. — Там она. — Он кивнул головой в сторону какой-то двери в темном коридоре.

— А Бусина где? — Продолжая осматриваться, уточнил Вячеслав.

— На кухне, Вячеслав Генрихович. Она, того, приторможенная какая-то. — Понизив голос, прошипел парень.

Если ее бабка померла, то это и неудивительно. Кто угодно с катушек слетит, потеряв за полгода всех родных. Тем более пятнадцатилетняя девчонка.

Как был, в туфлях и пальто, Боруцкий пошел в сторону кухни. Хорошо, хоть ковров на полу не наблюдалось.

Девчонка даже не удивилась его приходу. Подняла голову, глянула пустыми глазами, и снова уронила лицо на ладони, как сидела до этого. Будто и не узнала. И огонька того, с которым она всегда ему в глаза смотрела, упертого и любопытного — не было.

Во рту, почему-то, стало противно горько и кисло.

— Видите? — Снова зашипел рядом Лысый.

Он видел.

— Эй, Бусина. — Боруцкий подошел и наклонился, потормошив ее за плечо. — Давай, не кисни. Я понимаю, что, капец, как тяжело, но сейчас разберемся. Организуем все. Слышишь?

Она не отреагировала.

— Так. — Боруцкий выпрямился.

Можно было, конечно, дать девчонке пару оплеух, чтоб в чувство привести. Но как-то, не хотелось пока. Оглянувшись, он подошел к шкафчикам, висевшим на стене, похлопал дверцами, рассматривая содержимое. Разочарованно цокнул языком.

— Слышь, Лысый. — Кликнул он пацана, так и мнущегося в дверях. — Сгоняй за водкой. Тут магазин недалеко, за поворотом. Только нормальной, какой-то возьми.

Пацан кивнул и мигом исчез.

А Боруцкий, еще раз глянул на светлую макушку девчонки и достал мобилку.

— Федот? Слушай, у нас же гробовщики есть свои, вроде?

— Че, все-таки гроб кому-то нужен? — Хмыкнул друг.

— Бабка у нее того. Сам понимаешь. — Тихо ответил Боров, продолжая буравить взглядом склоненную на стол голову Бусины.

— Я сейчас позвоню, подгоню кого-то, адрес дашь?

Боруцкий продиктовал.

— Тебе там помощь не нужна? — После некоторой паузы поинтересовался Федот, к счастью, без своих любимых цитат.

— Разгребусь, думаю.

— Ну, смотри. — Друг отключился.

«Смотри». Так он это и делает — стоит и смотрит. Только толку от этого, что-то, никакого нет. И где это Лысого носит, спрашивается? Тут до магазина три минут бегом.

Боруцкий вздохнул, снял пальто, бросив на ближайшую табуретку. Вытянул пистолет. Подумал, и отложил тот подальше от Бусины. Мало ли, чего ей в таком состоянии может в голову стукнуть? Скрестил руки на груди и принялся ждать Лысого.


Глава 7

Десять лет назад

Лысый явился через пятнадцать минут, но оказался вынужден бежать в магазин снова — посреди этого «смотрения» Борову стукнуло в голову, что надо было велеть ему еще и шоколада дитю купить. Мало ли, может это в таком возрасте не хуже водки расслабляет? Не зря же она тогда за конфетой поперлась, плевать, что ночью?

В общем, Вячеслав решил все методы испробовать. Слишком уж сильно не нравилось ему состояние девчонки, которая продолжала игнорировать все окружающее. Так и сидела, опустив голову на руки. Даже не плакала.

А, исходя из того, что раньше она то и дело норовила разреветься, Боров решил, что все, дело — кранты.

Однако начать приводить ее в чувство он не успел. Едва за Лысым захлопнулись двери, в квартиру ввалились какие-то мужики. И, сказать по правде, Боров, грешным делом, сначала схватился за пистолет. Хорошо, те вовремя крикнули, еще не видя его, с порога, что они из ритуального агентства и их прислал Федот.

Замерев на пороге кухни, сомневаясь, стоит ли выпускать девчонку из виду, он все-таки вышел. Велел гробовщикам забрать умершую и сделать все, чего там нужно, и чтоб те завтра организовали похороны.

После чего быстро вернулся. Бусина за эти пару минут, похоже, не двигалась.

Ругнувшись, он взял из одного шкафчика, по которым шерстил раньше, чашку (рюмок при своем осмотре Боров не заметил), и, свернув крышку, плеснул на дно водки. Поднял голову, оценивающе осмотрел сжавшуюся фигурку, и отставил бутылку.

Вряд ли, чтоб этой крохе много понадобилось.

— Бусина, эй! — Он еще раз попробовал растормошить ее. Подошел ближе, потряс за плечо.

— Давай уже, надо оклематься. Толку от твоей истерики?

Конечно, на истерику ее состояние и не тянуло вроде, но Боров просто не знал, с какой стороны подступиться к девчонке.

Бусина отреагировала, вроде бы. Выпрямилась. Села ровно, опустив руки на колени, и уставилась в точку прямо перед собой. Как слепая. На него опять никакой реакции. Так…

Он подошел впритык и поставил перед ней чашку. Поднял ее руку и заставил обхватить керамическую ручку.

— Выпей. Только быстро. Одним махом.

Она послушно сжала пальцы и поднесла чашку к лицу.

Говоря по правде, Борову стало как-то нехорошо от этого пустого взгляда и застывшего выражения лица. Вот, что кукла сидит, и все. И что ни скажи — выполняет, не думая. А если бы он че лихое задумал бы? Она и тогда делала бы все, что он сказал бы? А если бы это не он был сейчас здесь? А вот кто-то из тех мужиков, которые ввалились в квартиру пять минут назад? Чего бы им в голову стукнуло при виде такого состояния девчонки?

У него, вдруг, аж в глазах потемнело от ярости, возникшей при одной мысли о таком. Пришлось закурить, чтоб немного оклематься.

Бусина же пока прикусила зубами край чашки и как-то бездумно глядела внутрь. Это отвлекло его от размышлений.

— Давай, дите, пей.

Обхватив одной рукой ее затылок, он второй ладонью сжал руку Агнии, удерживающую чашку. И надавил, заставив девчонку опрокинуть содержимое чашки внутрь. Она автоматически глотнула. Тут же распахнула рот, резко вдохнув воздух. Бог знает, зачем.

И вот тут, наконец, он заметил на ее лице признаки оживления.

Глаза Бусины широко открылись, в них выступили слезы, а по лицу пошли пятна. Боруцкий быстро забрал у нее чашку. А девчонка вдруг закашлялась и начала задыхаться. Он продолжал поддерживать ее голову.

Наконец-то, спустя секунд десять хватания воздуха ртом, в глазах Бусины появилось осмысленное выражение.

— Вячеслав Генрихович?! — Растерянно выговорила она. — Вы… что?

Ну, или попыталась выговорить. Бусина продолжала задыхаться и кашлять. А глаза все еще слезились. Но ведь очухалась, чего и требовалось.

— Оклемалась? — Хмыкнул он, глядя, как она растирает слезы по щекам. — Чё, первый раз водку пробуешь?

— Водку? — Девчонка растерянно посмотрела на чашку, которую он отставил. Глубоко вздохнула, вроде отдышавшись. — Первый.

Тут на кухню влетел Лысый.

— Вот, Вячеслав Генрихович, не было шоколадок, купил это!

Пацан бухнул на стол две коробки каких-то конфет. Агния даже вздрогнула и сжалась, то ли от внезапного появления парня, то ли от грохота, которым это появление сопровождалось. Он ощутил ее дрожь ладонью, так и оставшейся на затылке девчонки.

— Лысый, бл…блин! Тише нельзя?! — Рыкнул Боров, присматриваясь к девке.

— Эээ, я, того… — Пацан смутился.

— Спасибо, Вова. — Неуверенно поблагодарила Бусина, скосив глаза на Боруцкого.

«Вова»? Чет ему это не понравилось.

— Да, не за что. — Тут же воспрянул духом Лысый. — Ты, того. Хорошо, что очухалась. Я просто не знал, чего делать-то и с тобой, и с бабкой твоей. Если бы не Вячеслав Генрихович…

И тут губы Бусины задрожали, а глаза опять затянулись слезами, только теперь уже по серьезному.

— Бабушка… — Срывающимся голосом прошептала девчонка, и закусила губу.

— Ну, ё-моё! Ну, кто тебя за язык тянул, а, Лысый? — Боруцкий даже, с досады, замахнулся на не в меру болтливого парня.

— Да, я ж не хотел! Я…

— Так, вали отсюда! Чтоб глаза мои не видели!

Лысый кивнул и исчез с порога кухни. Хлопнула входная дверь.

Вячеслав отвернулся и глянул на девку. Та опустила лицо и, определенно, старалась сдержаться. Но слезы, все равно, уже катились по щекам. Он присел на корточки у ее стула.

— Слышь, Бусина, ну ты чего? — Вот, вроде, только что думал, что лучше пусть рыдает, чем статуей сидит. А теперь по столу кулаком грохнуть захотелось. — Ну, все уже, слезами тут не поможешь. Да, и решили уже все. Завтра организуют, как положено. Тебе думать не надо…

Девчонка прижала ладони к глазам.

— Она даже не узнавала меня последние три года, думала, что я — это моя мама. А мне, все равно, так больно. Я, ведь, и когда про родителей узнала, не плакала. Держалась. А сейчас — не могу. Не выходит. Почему, Вячеслав Генрихович? — Девчонка подняла голову и глянула на него.

У Боруцкого, реально, сдавило горло. Не от сантиментов там, каких, или типа того. Просто у нее сейчас такие глазищи были… Не взрослые даже. А будто на него старуха глянула. Такая, что уже всю жизнь прожила и сама на краю могилы стоит.

— Мать твою, а! — Ругнулся Боров.

Вскочил на ноги и сунул в рот новую сигарету, стараясь стряхнуть с себя пробежавший по спине холодок.

— Так, все, Бусина, успокойся. Нормально это. Ты ж всех потеряла. И плакать тут — нормально. — Резко отрубил он. — И, потом, это ж бабка твоя, а не с улицы кто-то, вот и грустно тебе.

Он как-то неуверенно переступил с ноги на ногу, достал коробок из кармана, чиркнул спичкой, бросив ту потом в раковину. И, даже для себя немного нежданно, протянул руку и неловко погладил ее по волосам, стянутым в косу.

Бусина прерывисто вздохнула, сморщила нос отчего-то, так, что он уже было отдернул руку, решив, что ей страшно или неприятно. И даже разозлиться из-за этого успел. Но девчонка, вконец сбив Вячеслава с толку, потянулась за его ладонью, что бездомный котенок, ей-Богу.

— Меня теперь точно в приют заберут. — Грустно и с безнадегой в голосе заметила она, зажмурившись, когда он неумело, осторожно провел по ее волосам, опасаясь чего-то. Словно куклу поломать боялся. Его ручищи на фоне ее головки смотрелись совсем нелепо, и не к месту. Полная несуразица. — Точно-точно. Не вывернуться. Я же совсем одна осталась. — Она начала вытирать щеки.

Те уже раскраснелись, кстати, видно водка, хоть и мало он в нее влил, а сказалась.

Приют.

Вячеслав не сообразил, когда чуть сжал пальцы, погрузив те в стянутые волосы, и едва удержался, чтоб не притянуть голову Бусины к себе.

Что такое приют, Боров знал хорошо. И даже уважал. Это такое место, где ты сразу и четко понимаешь, что и к чему в этом мире. Быстро теряешь любые иллюзии и всю эту белиберду, которую с детства вкладывают в голову, про доброту, справедливость, и надежду. И ты или даешь кому-то помыкать собой. Или сам начинаешь помыкать, своими руками добывая и справедливость для себя, и все, чего только не захочешь. Он в свою бытность в приюте, выбрал второй вариант, и знал неписаные правила таких мест.

Может там и поменялось чего за последние двадцать лет, только, в кардинальность изменений — верилось не сильно. Из Бусины там в два счета фарш сделают. Кто знал это лучше него?

— Так, а про крестного кто тут всем растрезвонил, а, Бусина? — Легонько потянув за волосы, он заставил ее поднять голову и снова глянуть на него.

Девчонка смутилась и покраснела. Ее глаза, к счастью, утратившие то выражение, выбившее из него воздух, выдавали все ее эмоции.

— Извините, Вячеслав Генрихович. Я не думала, не собиралась… Понимаете, они спрашивали, есть ли кто еще, кто может нас поддержать с бабушкой. И я… Я понимаю, что вы рассердились, видимо. Я не имела права… — Она отвернулась.

— Не имела. — Согласился Боров, затянувшись. Стряхнул пепел в раковину. — И за базар отвечать придется. — Добавил он, заметив, как она настороженно зыркнула на него из-под ресниц. — «Назвался груздем», как говорится… — Он криво усмехнулся, увидев беспокойство в глазах малявки. — Что, неужели, наконец-то испугалась? — Чуть ли не с надеждой поинтересовался Боров, вдавив окурок в какую-то тарелку на соседней тумбочке.

Бусина вздохнула. Тяжко, так, виновато. Поперхнулась воздухом. Но все-таки покачала головой.

— Да, нет. Я сама виновата. Не стоило мне, Вячеслав Генрихович. И вас спросить следовало.

— Ненормальная ты, Бусина. Вот, как есть говорю, не-нор-маль-ная. — Покачал головой Боруцкий, глядя на девчонку. — Ладно, не переживай так. — Он еще раз осторожно провел ладонью по ее волосам. — Разберемся. И с приютом, и вообще. На то крестные и нужны же, чтоб проблемы помогать решать.

Он ухмыльнулся, видя, с каким недоумением она на него уставилась. И в глазах опять огонек появился. Хоть и слабый, но все же и не та пустота, что сразу была. Вот и ладненько.

— Вячеслав Генрихович! Спасибо! — Полностью сбив его с толку, девчонка вдруг вскочила со своего стула и прижалась к нему, крепко обхватив за пояс. — Спасибо огромное!

Твою ж налево.

Что-то с ним сегодня не так! Ну, вот, точно, словно перепил, или траванулся самогонкой. Если недавно Борову было зябко в этой небольшой кухне, то сейчас стало жарко. Просто до одурения как. И в висках заломило от напряжения, разом окатившего все тело.

И, ведь, главное, и не думал ничего такого, и что ребенок, и что горе такое — все понимал и помнил. Только, все равно, бахнуло его так, что капец.

Он прокашлялся, пытаясь прочистить горло.

— В общем, так, Бусина. — Не зная зачем, он обхватил ее рукой за плечи. Наверное, отодвинуть собрался от себя. Точно. Только, на кой хер тогда опять по волосам гладить начал? — Пойду я, наверное. Завтра уже все разгребать будем. Сейчас уже без толку, ночь ведь. Ты, давай, спи.

Он все-таки сумел отступить от нее на шаг назад, прилично врезался спиной в какой-то шкаф, стоявший там. Внутри шкафа задребезжала посуда.

Блин. Ладно. Надо, и правда, валить отсюда.

Он чувствовал себя придурком похлеще Лысого. Паскудное, кстати, чувство. Особенно от того, что Бусина снова загрустила.

— Да, конечно. Я понимаю. Спасибо. — Как-то неуверенно кивнула она, упершись взглядом в пол. Обхватила себя руками. — Что, вообще пришли, спасибо. И за то, что сделали.

Он только махнул рукой, торопясь уйти подальше от этой кухни, этого непонятного, некомфортного ощущений, и, что важнее всего, от этой девчонки, постоянно сбивающей его с толку и заставляющей делать то, что он, Боров, не хотел и не планировал. Ощущать то, что ему триста лет не надо.

Подхватив пальто и пистолет, Вячеслав выше в темный коридор. Бусина потянулась за ним.

— Двери закроешь за мной. — Велел он, обернувшись уже с порога. И нахмурился, глядя на девчонку.

Она застыла на середине коридора, как-то затравленно глядя на открытые двери в комнату, где раньше лежала покойница.

— Бусина, ты чего? — Не понял он причины для ужаса, который притаился в глазах девчонки.

— Вячеслав Генрихович, а вам… — Она зябко повела плечами. — А вам, правда, уже надо уходить? — Тихо поинтересовалась Агния.

Он сглотнул.

— Конечно, надо. — За него же и ответила она сама. — Простите. Я снова глупости говорю. Просто… — Бусина покосилась в сторону темной комнаты. — А вы верите в привидений, Вячеслав Генрихович? — Шепотом вдруг спросила она. — Ну, в душу там, в духов?

Боруцкий уставился на нее с недоумением.

— Слушай, кроха, я вроде тебе не больше пятидесяти грамм плеснул. Ты чего городишь? Какие духи? — Он опять закрыл двери, которые уже успел распахнуть.

Она покраснела. Причем так, что это было видно даже в темноте коридора.

— Извините. — Еле слышно прошептала Агния, втянув голову в плечи.

— Кончай извиняться. — Отмахнулся Вячеслав, не поняв, чего ж с ней творится. — Ты о чем бормочешь?

— Мне страшно. — Вдруг выпалила девчонка, подойдя к нему ближе. И опять глянула на ту комнату. — Бабушка, она в последние годы… ну, не в себе была. Понимаете. А если она на меня обижалась за что-то? — Агния глянула на него действительно испуганными глазами. — Или еще что. Знаете, я вот, смотрела несколько серий «Х-файлов»…

— Чего? — Боров наклонил голову к плечу. — Бусина, я чет не пойму. Ты боишься?

Она молча кивнула, все еще красная, как рак.

— Бл…! — Румянец на ее щеках стал сильнее. — Вот как тебя понять, а? — Он даже обиделся, кажется.

Бросил пальто, которое так и не успел надеть, щелкнул выключателем, включив свет в коридоре. А потом, послал все далеко-далеко, правда, в уме, чтоб совсем девчонку не смутить. Итак, вон, мнется.

— Меня ты не боишься, несмотря на то, кто я, несмотря на то, что мужик, в три раза тебя больше, и с пистолетом. — Боруцкий усмехнулся и покачал головой. — Нет, ты то пацана какого-то боишься, то, вообще, привидений.

Агния совсем нос повесила. Только вот, даже шаг в сторону той комнаты боялась по коридору сделать.

— Ты че, серьезно? — Он подошел к ней и поднял пальцами подбородок.

Она кивнула.

— Ё-мое! — Он чуть не сплюнул.

— А вы, что? Совсем не боитесь мертвых? — Бусина подступилась еще ближе к нему. Того и гляди, вскарабкается на шею, как маленькая обезьяна, или как котенок, что вечно за шиворот лезет.

— Да чего жмуриков бояться-то? — Так и не отпустив ее лицо, спросил Вячеслав. — Ну, что они тебе сделают? Это живые — да, и зарезать, и пристрелить, да и просто, придушить тебя могут. А мертвые, ну что они тебе сделают?

Он ее не понимал. Сам Боруцкий как-то двое суток проторчал в подвале, рядом с трупом, пока Федот не явился с новостями, что все, можно вылазить. И ничего такого страшного он в том мертвеце не заметил, хоть и сам его, по ходу, убил. Никто к нему не являлся, и мстить ни за что не порывался.

Она промолчала, но Боров по глазам видел, что речь его девчонке убедительной не показалась. И грусть опять на нее накатила. Того и гляди, снова заревет.

И где она взялась на его голову, а? И какого хрена он стоит здесь, и свалить молча не может?

— Слушай, ты чего боишься сейчас? Вот, конкретно, а?

Она неуверенно повела плечами.

— Так.

Ухватив девку за плечо, Боруцкий затащил ее в ближайшую комнату. Включил свет, ругнулся про себя, поняв, что попал в ее спальню.

— Давай, садись, — он махнул головой на диван. — И рассказывай.

Сам Боров, осмотревшись, подтянул к себе ногой стул и уселся так, чтоб спинка оказалась спереди.

— Ну, бабушка же умерла. — Бусина всхлипнула.

Снова-здорово.

— Так ее ж здесь нет. Забрали. — Как мог, аккуратно напомнил он.

Бусина кивнула.

— Да, вы правы, Вячеслав Генрихович. Я, просто. Просто мне тяжело. — Она облизнула губы. — И я о глупостях всяких думаю. Вы правы. И бояться — нечего.

Врет. Вот, ведь, видно же, что врет. Старается для него. Стесняется своего страха, что ли?

— Слушай, ну это же твоя бабка, а не ирод какой-то. Ну, даже, если явится ее дух, ну что она тебе сделает? — Попытался идти от противного Боруцкий. — Ты же ее внучка. Любила ее. И она тебя любила.

— Я не знаю! — Вдруг заорала она на него. С губ девчонки сорвалось придушенное рыдание. — Мне просто страшно! И обидно! И больно! Почему? Почему они все ушли?! Почему я осталась?!

Ух ты. На него сто лет никто не орал. Тем более такие шмакодявки. А уж так… Боруцкий даже растерялся.

— Тпру. Стоп. — Он выставил ладони перед собой, в слабой надежде этим прекратить ее истерику. — Не нервничай, Бусина. Не надо. И решили же уже, что не одна, помнишь? Не, нельзя тебе пить, наверное. Вон, как с катушек сорвало.

Бусина снова залилась краской.

— Извините… — Сквозь слезы, в который раз извинилась она.

Он вытащил из кармана сигареты, наблюдая, как девчонка пытается взять себя в руки.

Агния опять закашлялась.

— Ты чего? — Махнул головой Вячеслав.

— У меня аллергия на сигаретный дым. — Тихо ответила девчонка, кажется, стесняясь на него глянуть после этого крика.

Ругнувшись сквозь зубы, Вячеслав вдавил сигарету в пластиковую крышку стола. И ему уже было плевать, что останется след. Все. Его уже все достало. Особенно собственное непонятное отношение к этой девке.

Жестко проведя по лицу ладонью, он глянул на Агнию из-под бровей.

— Ты уснешь, если я сейчас уйду?

— Да, конечно. — Медленно кивнул она.

— Блин, врать ты не хрена не умеешь! — Не выдержал Боруцкий, вскочив со стула. — Я ж говорил тебе, не ври мне! Или научись это делать так, чтоб я поверил!

Агния сжалась на диване в комок, оторопев от его крика.

Шикарно. Они оба друг друга стоят.

— Изви…

— Хватит. — Он глубоко вздохнул и прервал ее извинения. — Хватит извиняться. Давай, лучше. Укладывайся. Я буду в соседней комнате.

Больше не ожидая от нее никакой реакции, Боруцкий развернулся, и подался в следующую дверь.

Квартира, похоже, была четырехкомнатной, и ему, наконец, повезло — он оказался в гостиной. Здесь стоял диван у стены, два кресла, достаточно современный телевизор на тумбочке, с видеомагнитофоном на полке чуть ниже. И все. Больше ничего. Никто тут не жил. Ни Бусина, ни ее «новопреставленная» бабушка, ни погибшие недавно родители. Все, тут он и просидит ночь. Может, даже, уснет. Если удастся отстраниться от закономерного, но неудобного для самого себя вопроса — какого ляда Боров здесь делает?!

Открыв форточку, он сел на диван и, закинув ноги на подлокотник, уперся затылком в стену. Достал сигарету, закурил и с облегчением затянулся, прислушиваясь к тихому звуку ее шагов по коридору. Вот стукнула дверь, включилась вода. Видно Бусина пошла в ванную.

Привидений она боится… Мать его, так!

Вячеслав выкурил сигарет пять, наверное, стряхивая пепел в какое-то стеклянное блюдо, обнаруженное на подоконнике. И даже успел подремать, правда, сам не заметил, когда уснул. Подскочил на этом диване, со сна не узнав места, и первым делом потянулся за пистолетом, не поняв, что и где. Расслабился немного, глянул на часы — три ночи. Можно еще спокойно вздремнуть. Оглянулся в коридор и нахмурился. В комнате девчонки так и горел свет.

Боруцкий поднялся с твердым намерением устроить Бусине разгон, что до сих пор не спит. Если рыдает в подушку, чтоб он не услышал, или боится — точно выпорет, чтоб всякие дурные мысли больше в голову не лезли. Однако, зайдя, молча застыл на пороге.

Девчонка спала. На столе горела лампа. Видно, все же, не убедил он ее, и побоялась Бусина остаться в темноте, даже с Боруцким в соседней комнате.

Ему бы развернуться и уйти, снова бы улечься на диване в гостиной. А вместо этого Вячеслав зачем-то тихо зашел в комнату и подошел к расстеленному дивану. И застыл там, глядя на Агнию. Покачал головой — Бусина, Бусина. Бусинка…

Она снова была в той пижаме. Блин, у нее, что? Ничего другого нет? Только вот это — розовое, с какими-то кружевными вставками? Да она же, холодная, сто пудов! Ну, кто в таком зимой спит?!

Не то, чтобы та просвечивалась или что-то в этом роде. Но у него с воображением, и так, все путем было. И сам додумать мог, чего и как там, под этой пижамой.

А он — таки долбанный извращенец! Стоит и подглядывает за спящей девчонкой.

Ненормальный он. Она, вон, медведя плюшевого к себе прижимает, слезы еще на щеках не до конца высохли, а он ее до одури хочет. Причем так, в таких позах и такими способами, о которых эта девчонка и слыхом не слыхивала. Если, вообще, о сексе понятие имеет, в чем он сильно сомневался, кстати.

Вячеслав тихо сел на край дивана, протянул руку и подтянул одеяло, укрыв плечи Бусины. Точно, ведь, холодно ей. Видно тянет аж сюда из форточки, что он в гостиной не закрыл.

Уперев локти в колени, Боруцкий опустил голову на кулаки.

Он действительно хотел эту девчонку. Хотел так, как никого еще, наверное. Может, конечно, лет в семнадцать, на пике своего гормонального становления, он кого-то и хотел с такой силой. Но, скорее, просто, безлико, любую девку. А чтоб вот так, конкретно, когда, даже трахая какую-то из девчонок Гели, он думает о своей Бусине… не было такого. Не помнил он.

И с чего? С какого-такого дуба на него это свалилось, спрашивается? Бог его знает.

Да и, не только ведь в этом дело.

Осторожно, так, словно украсть что-то собирался, Вячеслав протянул руку и едва прикасаясь, провел рукой по ее волосам. Агния распустила перед сном косу, и сейчас светлые пряди разметались по ее плечам, спине, подушке. И эти волосы его притягивали. Особенно теперь, когда он уже знал, какие они на ощупь. Такие тяжелые, и мягкие… и пушистые какие-то.

Ладно б, если бы он просто хотел эту девчонку. Ладно. Как-то понял бы.

Федот тот же, еще тогда, после его выходки в бильярдном зале, ясное дело, поняв, что с Боровом что-то не так, просто и прямо предложил Вячеславу трахнуть девку и успокоиться. Велика проблема, что ли? Если потянуло, кто ж ему-то запретит? Федот даже подержать предложил, если девка сильно сопротивляться будет, хоть друг и сомневался, что с этим проблемы появятся.

Боров его тогда чуть голыми руками не удушил за такое предложение. Так взбеленился, что кий поломал, на хрен. Наорал на друга и ушел, так и не доиграв партии.

Он за нее кому угодно горло перережет. Без ножа, зубами перегрызет.

Бог его знает, с чего, вдруг.

Только, правда, ведь. Если с другом разругался, Лысого чуть не прибил за эту малявку, что уж в сторону уходить? Надо смотреть фактам в лицо.

И дело, ведь, не только в том, что хочет он ее. Боруцкий смотреть не может, как девчонка плачет, хотя, обычно, до фени ему чужие страдания были. У него взрослые мужики навзрыд иногда плакали, и ничего. А тут — от слез в глазах Агнии, он бесится. И думает о ней, замечает ее, стоит только появиться. Или, наоборот, не появиться. Весь вечер, вон, сегодня маялся, пока-таки у Семена не выспросил.

И где он сейчас?

Сидит же здесь, в этой квартире, только потому, что ей страшно стало одной на ночь остаться. Сидит, и молча смотрит. И сам ведь знает, что пальцем не тронет, как не припекало бы.

Очень медленно, стараясь, чтобы ни одна пружина дивана не скрипнула под его весом, он наклонился, и так же сидя, оперся плечом о подушку. Лег щекой на эти волосы.

Зря его ребята опасались девчонку. Не Бусина маньяк, он. Точно.

Ее волосы пахли чем-то сладким. А может, и кожа, он не мог понять. И чем именно — то ли корицей, то ли ванилью, не знал.

Помнил только, что давно, еще в приюте, им каждый четверг давали в обед булки. И в другие дни давали, и сухари сладкие, и печенье. Порционно, не по многу. Но давали. При советах, все же, за этим следили. И все это было. И ясное дело, Вячеслав съедал это все до последней крошки. Но по четвергам им давали именно эту булку. Отчего-то казавшуюся ему, малому пацану, особенной. Эту сдобу пекли у них же на кухне, и еще с десяти часов по всему первому этажу стоял одурительно-сладкий запах. Такой вкусный, что он им надышаться не мог. Специально в туалет отпрашивался с урока, или на наказание нарывался, лишь бы лишний раз по коридору пройти. И потом, за обедом, он ждал этой булки, присыпанной сверху желтоватой маслянистой крошкой, как самой большой награды. С пацанами другими дрался, чтобы и их порцию забрать, до того ему вкус и запах нравились.

Так вот волосы и кожа Бусинки пахли так же. Ему хотелось зарыться лицом в эти пряди и просто лежать, дыша этим запахом. Что он сейчас и делал, несмотря на весь здравый смысл. Вячеслав повернулся, прижавшись губами к ее волосам у самого затылка девчонки. Прислушался к тихому дыханию.

Блин, взрослый мужик, а как припечатало-то.

Если кто-то об этом узнает, тот же Федот — поднимет на смех…

Он вдруг резко выпрямился, ругнувшись от легкого скрипа дивана. Но Агния не проснулась. Боруцкий глянул на ее лицо, такое спокойное сейчас, пусть и грустное немного.

Если об этом узнает Федот, не страшно. Друг, и так, знает Борова, как облупленного, одни его сегодняшние поддевки чего стоят. Но если кто-то еще поймет, как его глючит на эту девчонку, она ж неделю не проживет. У него, что, врагов мало? Да, зашибись, сколько.

Жизнь в его мире простая и четкая лишь тогда, когда прижать, достать тебя нечем. Тут все ясно — ты, или рискнул, и победил, или погорел. Если выжил — наживешь заново. Не выжил — уже без разницы будет, какой расклад дел.

Но если у тебя появляется тот, кем тебя можно достать, кем можно прижать… Разве он сам пару раз не использовал этот козырь в борьбе за власть в городе?

Проведя ладонью по своему ежику волос, Боруцкий глянул через плечо на спящую девчонку. Сжал кулаки.

Надо бы ему валить отсюда. И не возвращаться. И из ресторана своего — гнать взашей. Ей, вообще, нечего делать в этой среде. Пусть бы и жила между домом, школой и консерваторией своей.

Только, что с ней будет, если он сейчас уйдет? Если прогонит? Что ждет Бусинку сейчас? Прямая дорога в приют, в систему, с ее иерархией, не хуже их, бандитских кланов? С ее доминированием правды сильнейшего? Она ж там и год протянуть не сможет. А если и протянет — что с девчонки останется? Сломают, исковеркают.

Вновь опустившись рядом, он пристроился щекой на ее волосах. Может, «крестный», не такой уж безумный выход. Так он хоть, относительно безопасно, за ней присматривать сможет. И, может, его попустит, как гриппом переболеет. И это у него пройдет, в конце концов, а?

Наше время

Ее начало лихорадить еще в поезде, минут за сорок до того, как им было выходить. Вячеслав без всяких жалоб от своей Бусинки, заметил, как она начинает кутаться в простыню, и сильнее жаться к нему. И это при том, что в купе было дико жарко, он даже кондиционер перед этим включал. И простыни были влажными от испарины их тел из-за той же жары.

Но ей, определенно, стало холодно. И дико хотелось пить — его жена выпила оба стакана с остывшим чаем, про который они совсем забыли поначалу. Да и еще не отказалась бы, судя по взгляду.

Усадив Агнию себе на колени, уже одевшись, Вячеслав закутал ее в свой пиджак. Достал с запасной полки одеяло. То оказалось пыльным, но выбирать не приходилось. Постаравшись немного встряхнуть его в коридоре, он закутал Бусинку в то, как в кокон. Только дрожь не унималась. Организм его жены, видимо, начинал испытывать потребность в наркотике, к которому ее приучил Шамалко.

Что он мог сделать здесь и сейчас?

До черта мало — только обнимать ее, стараясь согреть своим телом, жевать незажжённую сигарету, и проклинать эту тварь в уме. А его Бусинка еще и улыбаться старалась. И глядела на него так, будто все равно еще не поверила до конца. Постоянно касалась то щеки, то волос, то рук Вячеслава, выбираясь из одеяла. И прижималась головой к его груди, слушая, как стучит сердце. А может, пыталась утаить от него появившийся лихорадочный блеск в глазах, и нервное подергивание пальцев. Только он, все равно видел. И обнимал ее все сильнее.

— Я так хочу домой, Вячек. — Тихо прошептала Бусинка, обняв его руками под рубашкой, которую он из-за этого никак не мог застегнуть.

— Уже немного, чуть-чуть совсем. — Хрипло ответил он, не готовый пока сказать, что их дома уже нет. Того, что он купил для нее. Где они жили последние семь лет до того, как… И сам Вячеслав последний год жил в старой квартире, о которой никто чужой не знал. Оставшейся Агнии от родных, потому что не имел желания искать что-то другое, и до рыка в горле, хотел быть там, где осталась хоть частичка ее. — Федот машину пригнал на вокзал. Мы сразу домой поедем.

— Хорошо. — Агния кивнула, и вновь прижалась щекой к его шее. — Хорошо.

Она заерзала, словно не могла усидеть на месте, сжала ладони в кулаки и прижала к губам. Опять повернулась к нему, жадно вдыхая запах его кожи.

Он не выдержал.

— Очень плохо? — Сипло спросил Вячеслав, сжав ее в объятиях.

Бусинка отвела от него взгляд. Облизнула сухие губы. И опять глянула. И снова со стыдом в глазах.

— Я… Они… — Она вздохнула. — Кажется, я теперь наркоманка, Вячек. Прости.

Боров сжал пальцы на ее затылке, притиснув голову Агнии к своему плечу.

— Я знаю, малыш. Знаю про наркотики. Ты же не виновата ни в чем. — Зашептал он ей на ухо, перемежая слова с коротки поцелуями. Даже не ласковыми, а выплескивающими его боль, его чувство вины, желание хоть как-то облегчить это для нее. — Мы справимся. Как-то, да решим все.

Она не ответила. Повернулась и сильно прижалась губами к его коже, словно ища в этом прикосновении облегчения.


Глава 8

Наше время

Ей было так плохо, что едва удавалось двигаться, не хныча на каждом шагу. Но Агния старалась сдержаться. Сжимала пальцы и закусывала губу. Однако Вячек, кажется, все равно видел, насколько ей нехорошо. И, то и дело, порывался взять ее на руки.

Агния пока справлялась, но, честно, не представляла, сколько еще это будет удаваться. Ее мутило, и болел живот, было дико холодно, и в то же время, все тело было мокрым от испарины. И все же, она так старалась. Ведь ей вернули Вячека.

Господи! На что же теперь жаловаться? Зачем? В ее жизни случилось невозможное, такое чудо, на которое Агния и надеяться не могла. И пусть это не отменяло минувшего года, пусть все, что она пережила и вытерпела, не стало от этого менее кошмарным, радость от понимания, что Вячек жив и рядом — давала ей силы.

Конечно, Агния не знала, сколько еще сумеет подбадривать себя этим. У нее был один-единственный опыт подобного состояния, когда, чуть больше двух месяцев назад, для того, чтобы продемонстрировать свою власть над ней, Виктор приказал сутки не добавлять Агнии наркотик туда, куда бы они его не подмешивали.

Это было кошмарно.

Она никогда и не думала пробовать наркотики, если честно. В мыслях не было. Чего не скажешь о стремлении и попытке к суициду, которую она предприняла, потеряв ребенка и искренне веря в то, что и муж мертв. Агния не видела никакого смысла в жизни и пыталась покончить с той. Шамалко же решил, что это для нее слишком легкий путь и выход. И, более того, он не видел причины терять возможности еще и заработать на ней, попутно с измывательствами. Тогда и начал добавлять ей что-то. Сначала Агния не могла понять, что происходит. Нет, она не испытывала эйфории или приступов беспричинного счастья, никакого кайфа, во всяком случае, в том понимании, в котором это ранее представлялось ей. Но боль и горе будто отдалились. Она не стала лучше относиться к жизни. Но погрузилась в апатию. Ей стало все равно. Но и умереть уже не хотелось.

Однако видимо для того, чтобы она не имела заблуждений относительно своей зависимости, Шамалко и решил дать ей прочувствовать все прелести ломки. А может, просто, сам получал кайф, наблюдая за ее страданием.

И, как оказалось, для ее организма не существовало разницы — хочет ли разумом Агния принимать наркотик или нет. «Ломка» началась, и оказалась такой мучительной, что Агния разрыдалась тогда, когда ее мучители напоили ее все же водой с растворенным в том наркотиком. От облегчения, и от стыда за то, что стала такой.

Ей и сейчас было стыдно. Очень. Из-за того, что Вячек видит то, как она зависит от наркотиков, из-за того, что оказалась слишком слабой, что не боролась с этим. Какая-то часть ее разума, вроде бы понимала, что подобное — выше сил и возможностей любого человека. И не ее решением стало начать принимать препараты. Но стыд от этого понимания, все равно, никуда не уходил. Она не знала, как он отреагирует на то, что с ней будет твориться, и это добавляло боли и муки к тому, что Агния и так испытывала.

Раньше Агния всегда знала, что Вячек думает, как относится к ней. Не с первого дня, конечно. Даже не с первого года. Он умел прятать свои мысли и чувства так, что никто не сумел бы догадаться. И она долго не понимала, не знала. Мучилась, страдала, металась, испытывая боль от дурных мыслей и собственных догадок и выдумок.

Но потом, когда они выяснили и решили это все — Агния всегда была уверена в том, что Вячеслав ощущает и думает.

А сейчас ее с головой поглотил страх, боязнь того, что она утратила это умение. Потому что Агния лишилась уверенности в себе и в том, что она нужна ему такая.

Господи! Почему этот проклятый вокзал такой длинный?! Зачем было делать его таким огромным? Она не представляла, как доберется до машины.

Но изо всех сил старалась показать, что все в порядке, что ей ничего не стоит это выдержать, и она прекрасно доберется до дома, используя лишь свои собственные возможности и силы. Только пиджак согласилась оставить, будто и не мучилась от дикого чувства холода.

Мышцы начали болеть, суставы ломило, словно ей не двадцать пять, а семьдесят, и она старая бабка. Каждый шаг, каждое движение отдавалось такой болью, казалось таким невыносимым, что Агнии едва удавалось сдерживать стоны. И насколько ее хватит еще, она боялась даже загадывать. Тем более не представляла, долго ли сможет поддерживать фарс своей улыбкой.

— Все. Хватит! — Вячеслав обхватил ее со спины, подняв себе на руки. И с яростью глянул Агнии в лицо. — Какого ты тут Рэмбо из себя строишь?! Думаешь, мне по кайфу наблюдать, как тебе больно? Бусинка! — Он крепко сжал ее.

Открыл рот, словно хотел добавить что-то еще, но только сплюнул на перрон, и прижал ее голову к своей шее.

Рядом загрохотал поезд, отъезжая. Стук колес барабанил по ее ушам, словно кто-то стучал по голове молоточками. Было ужасно больно.

Вячеслав куда-то пошел, она даже направление теперь определить не смогла. Голова закружилась.

Зажмурившись, она скривилась. А потом, приоткрыв один глаз, осторожно глянула в бок путей. Оказывается, они едва-едва отошли от того места, где сошли с поезда. А ей казалось, что она преодолела, как минимум, километр.

Осознание собственной беспомощности только усилило боль и стыд. Руки задрожали еще сильнее, и ей никак не удавалось остановить эту дрожь. Тошнота подкатила к горлу, несмотря на то, что она не ела ничего со вчерашнего обеда, только чай около часа назад выпила. Агния всхлипнула и прижала дрожащие руки к лицу. Она сама себе была сейчас противна.

А ведь дальше станет только хуже.

— Бусинка, солнышко мое. — Вячек коснулся щекой ее лба. Легко провел, царапая кожу своим колючим подбородком. — Не надо. Пожалуйста. Не надо. — Он прижался губами к ее дрожащим пальцам. — Я все сделаю. Слышишь? Клянусь. Все, чтобы тебя вытащить. Мы сумеем. — Продолжал он шептать ей на ухо, пока сам куда-то шел.

Наверное, к стоянке, где должна была находиться машина, которую пригнал Федот.

Она не смогла ответить. Не смогла даже посмотреть на него, раздавленная ощущением собственной никчемности и диким, неконтролируемым, нарастающим желанием найти избавление от всего этого. Получить новую дозу. Хоть и понимала, что надо, наоборот, давить, убивать в себе эту потребность.

Ее сознание то и дело отключалось от действительности. Нет, она не падала в обморок. Просто, словно из нее периодически выдергивали штекер, как из наушников, подключаемых к плееру. И она то воспринимала звуки, движение, жизнь вокруг себя. То, без всякого видимого перехода, оказывалась от всего этого изолирована. Наедине со своей болью, раздирающей каждую клетку тела, и жгучей потребностью в наркотике А ведь Агния уже знала, что это только начало, и дальше станет только хуже.

В десятки раз больнее и ужасней.

Поглощенная этим, она даже не поняла, что они добрались до цели назначения. И только когда ощутила непонятный толчок, передавшийся ей от тела Вячека, немного вернулась к реальности. Подняла голову, щуря начавшие воспаляться, слезящиеся глаза.

Оказалось, они дошли до машины. Вячек дошел, и ее донес.

Здесь их ждал Федот. Видно, это он хлопнул друга по спине, в качестве приветствия.

Увидев, что Агния подняла голову, Федот глянул на нее. Лицо его осталось неподвижным, он умел скрывать эмоции и мысли не хуже ее мужа. Но вот глаза старого друга Вячека изменились, словно почернели. И линии у рта прорезались глубже от того, как он напряг мышцы.

— Привет, малышка. — Федот наклонился, проведя по ее лбу сухой ладонью. — Хреново выглядишь. И стрижка паршивая, кстати. Уверен, он тебе этого не сказал.

Агния не удержалась, улыбнулась, даже рассмеялась. И тут же, снова всхлипнула от новой волны боли, окатившей все тело. Тихо застонав, она вновь спряталась у мужа на плече.

— Федот, блин! Ты дебил, что ли? Нельзя как-то, мягче, а? — Рыкнул Вячек, осторожно гладя ее по волосам ладонью. Наверняка, не держи он ее на руках, еще и замахнулся бы на друга.

— «Упеки меня в острог, на какой угодно срок, все одно сия наука, не пойдет мне, дурню, впрок», — Федот только ехидно фыркнул на возмущение Вячеслава.

Агния услышала, как он открыл дверь автомобиля.

— Толку от всех этих вежливостей и мягкостей, а? — Уже без стихов, с тем же ехидством заметил он. Хитрый, и Вячеслава старался отвлечь, и ее повеселить. — С этими церемониями, вы бы до сих пор один вокруг другого ходили и глядели голодными глазами. Только потому, что я не церемонился, толк и вышел из вас — Хмыкнул Федот. — Садись, отвезу. — Добавил он, сделав вид, что не услышал ироничный смех Боруцкого, вызванный этим заявлением.

А потом Агния ощутила, как Вячеслав, прижав ее голову, согнулся, забираясь вместе с ней на заднее сидение.

Это была неправда. Не совсем. И Федот вовсе не отличался стремлением «резать правду матку» в глаза. И все-таки, именно благодаря ему, Агния когда-то очень много поняла. Правда, больше о себе, чем о Вячеславе. И за это, кстати, когда-то сам Федот крепко получил от Боруцкого. Когда тот узнал, что его друг вытворил.

Впрочем, может и прав Федот. Может, именно так и нужно было. А может он рассчитывал, что его поступок и из нее дурь выбьет, и у Вячека после этого, наконец-то, в голове прояснится. Она и раньше этого разгадать не могла, что уж говорить за нынешнее состояние. Но в том, что Федот ради Борова костьми ляжет, как и ради нее, его жены — никогда не сомневалась. И еще неизвестно, как все было бы, будь он тогда, год назад, в городе. А не поддайся ее же, кстати, Агнии, уговорам, и не отправься в «отпуск».

— Ты совсем такой же. — Негромко заметила она, не поднимая голову с плеча мужа. — Но я так скучала, и по тебе тоже.

Федот косо глянул на нее через плечо с водительского места.

— И я скучал по тебе, малышка. Без тебя этот придурок совсем крышей едет. Капец полный, если честно…

— Так, рот закрыл, и рули, раз уж вызвался. — Рявкнул Вячек у нее над ухом, прервав друга. И тут же, будто извиняясь, поцеловал ее в висок. — Мы и сами доедем, если умничать будешь.

— Будто малышка сама не знает, с кем связалась. — Опять хмыкнул Федот, но больше не комментировал, молча вел машину.

Да и Агнии стало не до разговоров, все силы уходили на борьбу с болью, и тошнотой, вот-вот грозящей вывернуть ее наизнанку.

Десять лет назад

Надо было будить его. Разумеется, надо было. Но у Агнии почему-то не хватало духу. Она уже минут шесть стояла на пороге гостиной и смотрела на спящего Боруцкого. В комнате было холодно — форточка нараспашку, а на дворе январь. У нее даже пальцы на ногах замерзли, без толку, что в тапках. А он — спал себе спокойно, без одеяла, и не замерз, вроде бы. Но и, несмотря на форточку, все равно, воздух был прокуренным.

Вячеслав Генрихович вытянулся на диване, который явно был слишком мал для того, чтобы обеспечить комфортный отдых человеку подобных размеров. Он уснул, как был, в джинсах и сорочке, даже туфли не снял, просто закинул обутые ноги на один из подлокотников. Одну руку Боруцкий завел за голову, прикрыв локтем лицо, вторую ей видно не было. А около дивана стояло хрустальное блюдо, которое бабушка дарила ее родителям на какую-то годовщину свадьбы, полное пепла и окурков.

Ужас. Все ее родные были бы в шоке, и, без сомнения, испытывали бы огромное возмущение, увидев подобное. Сам факт того, кто ночевал в этом доме с ней — вывел бы их всех из себя.

А Агнии почему-то, было, наоборот, так спокойно и хорошо от того, что Вячеслав Генрихович спал всю ночь в соседней комнате. Она его совсем не боялась. Уже не боялась. Тогда, в первый вечер — да, потому что знала его только по приглушенным сплетням, и обрывочным рассказам. А теперь страх ушел.

Странно, конечно. Ведь ничего не изменилось — он выглядел таким же некрасивым и устрашающим. И точно так же, как и четыре месяца назад, она не знала о нем практически ничего. Да и видела его за это время раз пять, не больше. И все же, Агния перестала бояться Боруцкого. Вот совсем, как отрезало. И ей даже было неловко из-за этого, тем более что Вячеслав Генрихович, похоже, очень расстраивался из-за этого факта. Наверное, поддержание своего реноме криминального авторитета было важно в его жизни, а она ему всю статистику портит.

Но, как же его бояться, если вот он, этот страшный человек, остался у нее дома только потому, что Агния испугалась темноты и одиночества? Даже успокоить пытался. Конечно, просто пожалел ее, полную сироту, но все же, остался ведь. И не первый ж это такой случай, когда он помогал ей, хотя мог просто прогнать Агнию.

И как же ей его бояться после этого?

Вот его, то ли друг, то ли помощник — Федот. Тот, да. Тот ее пугал сильно, хоть Агния и старалась не показывать этого. И дело было не в том ужасном шраме через пол лица, или еще в чем-то. Просто этот Федот, несколько раз за последний месяц заглядывая в ресторан, провожал Агнию таким взглядом, что у нее мурашки шли по спине от страха. Словно думал — убить ее прямо сейчас, или, быть может, завтра? Но убить обязательно.

И чего она такого сделала этому Федоту — Агнии не было понятно. А может, и вовсе, выдумывала она все, и тот на всех так смотрел. Но с этим Федотом она ни за что бы, не согласилась остаться один на один в квартире ночью. Никакие бы приведения ее не испугали бы больше. А вот Вячеслав Генрихович ее успокаивал своим присутствием. Ей даже снилось сегодня ночью, что он рядом с ней. И Агнии в этом сне было так хорошо и спокойно, что даже боль от всех этих смертей притупилась и немного утихла.

И все-таки, надо было его будить. Она понятия не имела, во сколько привык просыпаться Боруцкий. Она сама вставала всегда в половину восьмого. Сейчас было без десяти минут восемь. Агния уже умылась, переоделась и собрала волосы. Даже чайник поставила на конфорку. Она не знала о том, как организовывают похороны, и во сколько те проходят. Родителей же так и не хоронила. И Агнию нервировало то, что она понятия не имела, что и как ей сейчас делать. Спросить ей было не у кого, кроме этого мужчины, который продолжал спать в гостиной.

— И долго ты еще будешь торчать на пороге? У себя ж дома. Тебе чего надо, Бусина? — Агния вздрогнула от резкого, хриплого голоса, совершенно неожиданно прозвучавшего для нее в тишине квартиры.

Боруцкий не повернулся и не убрал руку с лица, а она вдруг поняла, что, возможно, Вячеслав Генрихович и не спал все это время, что она тут стоит и его разглядывает. Агнию затопило жаркое смущение, холод был позабыт и щеки, наверняка, опять покраснели от стыда, что ее поймали за столь «непристойным» занятием.

— Извините, Вячеслав Генрихович. — Она неуверенно переступила с ноги на ногу и уставилась в пол. — Я не хотела вас будить, просто не знаю, что мне делать теперь. Куда идти, во сколько? И чайник уже закипел. — Добавила она, как-то невпопад от растерянности.


Боров одним движением выпрямился, сев на диване, и посмотрел на девчонку. Она его не разбудила. Он проснулся еще час назад, да и спал недолго. То у нее в комнате сидел, то здесь бродил из угла в угол. Сам, как приведение, е-мое.

А Бусинка, хоть бы хны, спала, ни разу не проснулась. Не врут, крепок сон, когда совесть чистая. И как она поднялась, он слышал, как на кухню в своих тапках прошлепала. Но почему-то не торопился вставать. Черт знает, почему. Ну не был готов он смотреть на девчонку в этот момент, после всего, до чего ночью додумался. И сейчас, когда она десять минут торчала в дверях, он кожей, нутром чувствовал ее взгляд. И так и подмывало убрать руку и глянуть в глаза до того, как Бусинка успеет сориентироваться — чтоб узнать, неужели, и правду, ни капли не трусит. Не боится его?

Но с места не двинулся, почему-то, ожидая того, что девчонка сделает дальше, и прислушиваясь к ее дыханию, такому же ровному и спокойному, как и ночью, когда она спала. Хоть и с проскальзывающими грустными вздохами, видно, когда бабку вспоминала. Однако, понемногу, это стало его изводить. Ну, какого хрена она там стоит и ничего не делает? Чего ждет? Что он сам сейчас встанет и уберется? Уже раскаялась, что попросила его остаться ночью? Или снова смотрит с тем же выражением надежды и полного доверия, которое так выбивало его из колеи?

Как оказалось — последнее. Страха не было, и он уже отчаялся тот разыскать в ее глазах. И смутилась опять, как вчера. Теперь с какой стати?

На секунду прижав глаза пальцами, Вячеслав встал с дивана, второй рукой засунув за пояс пистолет, который все это время держал на всякий случай наготове. Как-то не было больше желания пугать малявку. Все равно, без толку.

— Чайник — это хорошо. А чай у тебя есть? — Хмыкнул он, проходя мимо нее в направлении кухни.

И тайком вдохнул, пытаясь еще раз ощутить запах ее волос, которые Бусинка опять стянула в косу.

— Есть! — Непонятно для него, очень радостно отозвалась малявка. — И лимон даже есть! Я, вообще, его не покупала в последнее время, вроде как, и так пить можно, а я деньги откладывала на всякий случай… ну… так, просто. — Она ни с того, ни с сего, опять покраснела и отвернулась. — В общем, вот. А тут, Новый год все-таки, купила два лимона, и килограмм мандарин. Правда, мандарины еще позавчера кончились, хоть я и растягивала, по половине в день ела. Зато лимон есть. Еще целый остался! — Она ловко проскользнула между ним и стеной коридора, первой залетела на кухню, и тут же, достав из холодильника лимон, принялась нарезать тот дольками.

Это был избыток совершенно не требовавшейся для него информации. Сразу захотелось уточнить, на какой такой случай пятнадцатилетняя девчонка может деньги откладывать, имея и пособие, и работу? И появилось дурное желание привезти ей ящик мандарин. И чай он без лимона всегда пил, лишь бы крепкий. И непонятно было, с чего она снова покраснела.

Но Вячеслав ничего из этого не уточнил. И даже направление сменил, свернув к прихожей, где вчера бросил пальто. Сжал в зубах сигарету, но решил пока не поджигать. Достал мобилку и позвонил в ритуальное бюро.

А когда, выяснив все, что хотел, все же вернулся, обнаружил на столе две чашки уже готового чая. Обе с лимоном. Коробку конфет, одну из тех, что вчера Лысый приволок. И тарелку с бутербродами — хлеб, масло, колбаса.

Почему-то его это сбило с толку. Бог знает, чего Боров ждал увидеть в виде завтрака у Бусины. Манную кашу, что ли. Собственно, он вообще завтрака не ждал, потому как давно отвык по утрам есть. Так, пару чашек чая, сигареты. И сейчас он несколько секунд недоуменно рассматривал эту тарелку.

— Похороны в двенадцать, на кладбище, что за «первомайским» поселком, знаешь? — Он глотнул чай.

Слишком слабый, и непривычно кислый. Но сахара Бусина не пожалела.

Оглянувшись, Вячеслав заметил коробку с чаем. В два глотка допил то, что она сделала, и насыпал себе две ложки заварки прямо в чашку, уже не заморачиваясь по поводу лимона. Не вылавливать же тот. Залил кипятком и отставил, ожидая, пока настоится хоть немного. Снова глянул на нее, не понимая причины молчания.

Девчонка покачала головой, внимательно наблюдая за тем, что он делает. Блин, Борову даже неудобно стало почему-то.

— Ладно, я тебя отвезу. — Он отвернулся и, по совершенно дебильной причине, будто стараясь спрятаться от нее, схватил бутерброд. — Ты сегодня еще идешь куда-нибудь? — Глядя в окно, а не на Бусину, уточнил Боров.

— В ресторан же надо. Я вчера и так, пропустила, и не позвонила даже. Совсем растерялась. — В голосе девчонки опять прорезалась грусть, но вроде не плакала, и то прогресс.

— В общем, на кладбище я тебя отвезу, заеду в половину сюда, тогда. А дальше — Семену позвони, скажи, где была. Если тяжело, можешь и сегодня не выходить, скажешь, я разрешил. А сейчас — мне пора.

— Я выйду, честно, Вячеслав Генрихович.

Он не ответил и так же, в несколько глотков, выпил вторую чашку чая, игнорируя то, что тот еще ни капли не остыл. Зато крепость подходящая. И быстро, словно гнался за ним тут кто, поторопился уйти. На самом пороге уже остановился, вспомнив.

Обернулся, она стояла на пороге кухни и растерянно смотрела ему вслед. Вячеслав осмотрел глазами коридор, не увидел ничего подходящего. Чертыхнулся в уме, вернулся в ее комнату, спиной ощущая, как Бусинка идет за ним. Схватил на столе первый попавшийся лист бумаги и ручку. Написал номер своего мобильного.

— Вот, держи. Лучше выучи. Чтоб надежней. — Сунув бумажку ей в руки, он прошел мимо Агнии. — Если что-то… В общем. Звони, если вдруг будет надо. Крестница. — Уже выходя в двери, бросил он через плечо с усмешкой.

И быстро сбежал по лестнице. Подальше от нее и всего того, о чем думать не стоило.


Глава 9

Десять-девять лет назад

После похорон бабушки ее жизнь вошла в какой-то размеренный ритм, причем, незаметно для самой Агнии. Печаль, грусть — не ушли, она все так же тосковала по умершим родным, но, как это ни странно, перестала ощущать себя одинокой. Странно, вроде бы, ведь, по здравому размышлению, у нее не осталось никого на свете. И все же, именно теперь одиночество ушло.

Даже в те месяцы после смерти родителей, пока у нее еще оставалась бабушка, Агния испытывала большую тоску и изолированность от мира, чем теперь. Ей было немного стыдно в душе из-за этого, но бороться с таким положением дел не хотелось. Потому как, насколько парадоксальным это не казалось, именно теперь, став круглой сиротой, она оказалась не одна.

Вячеслав Генрихович не обманул ее, пообещав все уладить с социальными службами. Бог знает, как он все решил, но в приют ее не забрали. Даже не приходил никто из попечительской организации. Более того, ее оставили в этой квартире.

Агния понятия не имела как? Но через два дня после похорон, Боруцкий принес ей документы, оформленные на ее имя и подтверждающие право владения Агнии этой квартирой.

— Не маши ими ни перед кем, пока. Если только не прижмут. Особенно, пока совершеннолетней не станешь. — Велел он, ничего не объясняя про то, как оформил эти бумаги. — Ты же сама проживешь? — Нахмурившись, поинтересовался он. — Или…

— Проживу! — Не веря еще такой удаче, отчаянно закивала она головой. — Я же и эти четыре месяца, все равно, что одна жила. Еще и о бабушке заботилась. Да и до этого, когда родители уезжали, а она заболела год назад. За мной только иногда Алина Дмитриевна приглядывала. — Торопливо доложила она, опасаясь, что Вячеслав Генрихович может передумать. Или не пожелать всей этой возни, и все-таки отправит ее в приют. Не будет же он сам сидеть с ней, ей-Богу.

— Ага… Ну, тогда, ладно. Проживешь, значит. — После некоторой паузы, кивнул Боруцкий. — А это спрячь. Если кто будет спрашивать что-то, звони мне.

Она спрятала бумаги. Но пока никто не спрашивал и не приходил.

Зато сам Вячеслав Генрихович появлялся регулярно. Не часто, вроде бы, но стабильно. Два вечера в неделю он проводил с ней.

Боруцкий никогда не предупреждал ее заранее, и не выделял для этого какие-то особенные дни. Просто появлялся в ресторане во время ее выступления, а после того — Семен Владимирович передавал Агнии, что хозяин ресторана хочет с ней поговорить, и они ужинали вместе. И действительно говорили. Хотя, если совсем честно, по большей части, говорила она. Вячеслав Генрихович лишь задавал время от времени вопросы, и слушал ее ответы. Он интересовался всем — любыми предметами в школе и занятиями с Зоей Михайловной, ее жизнью до гибели родителей. Боруцкий хотел знать о том, есть ли у нее друзья, кто они, и кто их родные, чем те занимаются? Если она упоминала, что читала какую-то книгу или смотрела фильм — он тут же спрашивал о содержании.

Причем, Агнии казалось, что Вячеслав Генрихович даже не слушает, о чем она говорит, просто из вежливости уточняет. И каждый раз удивлялась, когда, спустя неделю или две, он что-то уточнял или интересовался об окончательном впечатлении от прочитанного или увиденного, или спрашивал что-то о подругах, о которых она ему когда-то говорила. Выходило, что он не просто слушал, но и запоминал каждое слово из того, о чем Агния рассказывала.

Иногда с ним приходил тот самый Федот, и в такие дни все было иначе. Вячеслав Генрихович казался каким-то напряженным и еще молчаливей, чем обычно. Да и сама Агния с трудом могла говорить о чем-то под тяжелым и холодным взглядом друга Боруцкого. Тот, казалось, забавлялся, наблюдая за ней. И постоянно интересовался у Агнии какими-то парнями из школы, консерватории, двора, даже официантами, на которых она, по-видимому, должна была обращать внимания. Агния терялась и начинала сбиваться, потому как, если честно, ей было не до парней в последние полгода. А Вячеслав Генрихович, почему-то, во время таких бесед становился еще молчаливей и отстраненней, чем обычно. Иногда он одергивал Федота, приказывая ему «не приставать к ребенку». А иногда просто молча сидел и осматривал зал, будто и не слышал, что происходило за столом, и держал в зубах незажжённую сигарету. И вмешивался лишь тогда, когда Федот порывался закурить, запрещая другу делать это.

Такие вечера больше злили, чем радовали Агнию. Но, все равно, ей нравилось ужинать с ним.

Второй раз в неделю, точно так же, без предупреждения, Боруцкий приходил к ней домой. Обычно это бывало среди дня, после школы и до консерватории, когда у нее имелся перерыв в два часа. Они просто пили чай. И он снова незаметно заставлял ее что-то рассказывать.

Иногда к ним присоединялась Алина Дмитриевна, если бывала в это время дома. И в таком случае, благодаря навязчивому любопытству соседки, Агнии удавалось хоть что-то узнать о нем самом, кроме собственных новостей. Правда, даже в таких случаях, Боруцкий не отличался многословием, и если не хотел отвечать — игнорировал все вопросы Алины Дмитриевны. А у той не хватало наглости настаивать, стоило только Вячеславу Генриховичу глянуть на пожилую женщину одним из тех, «своих» взглядов. И все-таки, именно благодаря соседке, Агния узнала, что ее «крестный» теперь является ее официальным опекуном.

Как и кто рискнул доверить опекунство сироты криминальному авторитету, она не уточняла. Вот, даже в голову не пришло спросить, каким же образом Боруцкий это провернул. Да и не хотелось развивать подобную тему в присутствии соседки. А когда они пили чай вдвоем… Тем более не хотелось. Отчего — Агния не знала, и, в силу возраста, возможно, даже не задумывалась о причине подобного «не желания». Да и сама уже сомневалась, так ли правдивы слухи, окружающие этого человека. Ну, мало ли, что про него говорят? Ну и что, что он сам ее этим пугал когда-то? Может, просто, завидуют, или выдумывают? Может и он уже не занимается этим? Завязал. А слухи, ну — на то они и слухи.

Вон, у них в школе сплетни и слухи часто рождались на пустом месте. Вдруг и здесь так? Не совсем на пустом месте, конечно, а на основании прошлых событий.

Ведь она с ним вон, сколько времени проводила, а ничего плохого ни разу не заметила.

Хотя, если честно, спустя несколько месяцев регулярного общения, Агния знала о нем не многим больше, чем во время первого знакомства. Зато Боруцкий, казалось, успел выяснить и узнать о ней все.

Еще за эти недели она ближе познакомилась с тем человеком, который и привел Агнию к Боруцкому — со Щуром. Не то, чтобы Агния хотела с тем знакомиться. Собственно, она даже не вспоминала о том. Но Щур стал довольно часто появляться в ресторане. Интересовался ее делами, спрашивал, нравится ли ей, все ли здесь устраивает. И хоть Агния совершенно не понимала причин такого усиленного внимания и старалась быстрее уйти, тот не отставал. Он даже стал появляться в консерватории, куда Агния продолжала ходить на уроки вокала. И однажды ей показалось, что Зоя Михайловна знает этого человека куда больше, чем говорила вначале. Но ее преподаватель только рассмеялась на ее вопрос об этом и отмахнулась, как от глупости. Да и Агнии, в принципе, не было разницы, что там у них и как.

Она жила. Не легко и не сложно, наверное. Так, как живут все: исходя из обстоятельств, понемногу смиряясь со своей болью, и учась принимать самостоятельные, взрослые решения. Ну, или это ей так казалось. Однако, в любой ситуации, Агния старалась искать хоть что-то хорошее и позитивное, и ей это почти всегда удавалось.

Агния ходила в школу, заканчивая выпускной класс. И не замечала, или не хотела замечать то, о чем стали перешептываться за ее спиной учителя, а следом за теми, и одноклассники, интересуясь личностью ее загадочного опекуна. Несколько раз директор школы приглашала ее к себе в кабинет и осторожно спрашивала о том, что это за человек? Откуда взялся? Приглашала его для беседы с ней.

Но Агния упорно настаивала на версии, что Боруцкий ее крестный, давний друг ее родителей, а прийти в школу — не может никак, по причине сильной занятости своей работой. И о том, что одна живет — никому не рассказывала.

Да и Боруцкому она даже не упоминала об этих беседах с директором школы и классным руководителем. Во-первых, не хотела сердить или добавлять мороки, которой и так с лихвой привнесла в жизнь Вячеславу Генриховичу, кажется. А во-вторых — ну не могла Агния представить себе Боруцкого в кабинете своего директора. Не могла, и все тут.

Алина Дмитриевна признавалась Агнии, что несколько раз учителя из школы приходили и к ней, так же узнавая и спрашивая про крестного девочки. Но соседка с теми не особо общалась.

Правда, Алина Дмитриевна даже раз упомянула об этом при Боруцком, мельком и вскользь, Вячеслав Генрихович, кажется, и не заметил ничего. Чему Агния очень обрадовалась. Тем более что вскоре все эти вопросы и разговоры затихли, и больше о ее опекуне никто ничего не спрашивал. Да и саму Агнию перестали дергать.

И все это время ей и в голову не пришло задуматься над тем, а почему же, все-таки, не так уж и сложно Агния перенесла все, свалившееся на нее. Она не понимала, насколько сильно ее настроение и то самое позитивное отношение к жизни уже зависит от Боруцкого. Точнее, от его визитов и незаметного присутствия в ее судьбе. Не понимала до того дня, пока он не пришел. Вот просто не появился, и все.

Нет, конечно, он и не говорил, и не сообщал ей, что придет. Но неделя закончилась, а он так и не зашел к ней домой. В ресторан заходил еще в понедельник. Сегодня же подходило к концу воскресенье, а Вячеслава Генриховича Агния больше за эти дни не видела.

Вот теперь, уже сидя дома, закрыв двери за Вовой, который, как и обычно, провел ее, Агния вдруг вспомнила все те слухи и разговоры о том, кто же такой Боруцкий. И задумалась о том, что же может значить его исчезновение. Да и Вова был каким-то напряженным…

Она начала волноваться. Не за себя и свою судьбу, что странно, а за него. Даже не подумала, что станет с ней. А сжала руки от страха, при мысли: «что, если с ним что-то случилось? Если ему плохо?»

Глупо, конечно, он взрослый человек, в два раза старше ее самой. Боруцкий, наверняка, знал, что и как делать. И раз уж дожил до этого дня, то умел учитывать все особенности и специфику своей… профессии. Умел же, правда?

Но почему он тогда куда-то пропал? Впервые за все эти четыре месяца?

Может быть, она просто ему надоела?

Агния могла бы это понять. Ясное дело, что ему, взрослому человеку, должно быть не особо весело тратить на нее время. И так вон, сколько старался. Может, они с Федотом где-то, играют, ну, в тот же бильярд, к примеру. Или еще во что-то. В карты там. Она не особо знала, что, вообще, делает вечерами Вячеслав Генрихович. Но не суть важно.

«Это было бы хорошо», вдруг поняла Агния, «если бы он играл». Она даже не обиделась бы. Обрадовалась бы. Лишь бы с этим человеком ничего не случилось. И не потому, что он о ней заботился. Совсем не по тому.

Просто… Ведь это нормально, волноваться и беспокоиться о человеке, с которым проводил столько времени, и который сделал для тебя столько? Тем более, как казалось Агнии, хорошим человеком.

Нормально.

Вот она и волновалась. И даже то, чему Агния радовалась всю эту неделю — тому, что завтра у нее будет день рожденья, и наконец-то исполнится шестнадцать, уже отошло на второй план. Даже это событие теперь не приносило ей позитивного настроя. С каждым часом Агния волновалась все больше.

Более того, несколько раз она порывалась сходить к Алине Дмитриевне и позвонить Боруцкому. Агния еще ни разу не звонила ему. Но, как Вячеслав Генрихович и велел ей тогда, выучила номер наизусть. А сейчас сидела и мысленно повторяла про себя цифру за цифрой, словно мантру какую-то.

И все-таки, она не решилась позвонить. Засомневалась. Вроде бы здравые мысли о том, что у него могут быть дела или Вячеслав Генрихович просто устал от нее — пока казались более разумными и вероятными.

Агния приняла душ и легла спать. Только заснула аж в три часа утра, мучая себя все это время глупыми домыслами, полными страхов.

И в школу отправилась утром вовсе не в том настроении, с которым в свой день рожденья просыпаются. Едва не проспав и кое-как собравшись. Половину учебников забыла дома, потому как — собиралась второпях. Правда это, как имениннице, ей простили, и отвечать не заставляли. А еще — подарили небольшой букет от всего класса, и открытку с деньгами. Как объяснила ее классный руководитель, хоть сумма и маленькая, но все решили, что это ей пригодиться больше, чем какие-нибудь безделушки.

Но и это все не подняло ей настроения. И с девчонками из класса она в кафе идти не захотела, хотя подруги и звали. Да и ей на работу не надо было являться. Понедельник — день не особо загруженный в ресторане, и Агния еще в пятницу отпросилась у Семена Владимировича, как раз для того, чтобы куда-то с подругами выйти. Итак, с момента гибели родителей, практически с теми не общалась. А теперь — не пошла. Не было настроения, и все тут.

И три часа смотрела в окно на кухне, заваривая чай, и выливая тот в раковину, когда напиток остывал. Но так и не выпила ни глотка. Ей очень хотелось ему позвонить. Просто так, услышать голос, чтобы удостовериться, что все хорошо, и она глупостями занимается. Но никак не решалась.

А когда прозвенел звонок, Агния со вздохом пошла открывать дверь. Видимо Алина Дмитриевна заглянула поздравить. И, не глянув в глазок, открыла соседке, а увидела Вячеслава Генриховича, живого и здорового.

Агния даже задохнулась от радости и облегчения. Облокотилась на дверь, и уставилась на него, как ненормальная. Кажется, и не мигала. И вдруг поняла, что такой глупой была. Просто ужасно глупой.

И как ей только в голову пришло, что он некрасивый? Это, наверное, из-за того, что она была расстроена смертью родителей. И просто не замечала очевидного. Нет, конечно, у него были все те же нескладные черты лица, что и раньше. Только вот теперь, эти черты вовсе не казались ей ужасными или грубыми. Она смотрела на него, и не могла насмотреться, и «здравствуйте», не сказала.

Агния так засмотрелась, что даже не сразу поняла — Боруцкий хмурится и что-то спрашивает.


— Бусина, ты чего?! Тебе сколько раз говорить надо, чтобы спрашивала, кто явился? — Недовольно рыкнул он, глядя на девчонку.

Ну, опять, почти выскочила на площадку, двери настежь. Ни «кто там?», ни в глазок не глянула. Находка для любого мошенника. И придумывать ничего не надо. Вон, сама открыла и стоит, во все глаза смотрит, все тем же доверчивым и открытым взглядом. Заходи и бери, что хочешь.

— Эгей, Бусина, ты оглохла, что ли? — Он шагнул внутрь и махнул у нее перед лицом, видя, что девчонка не реагирует.

Стоит и пялится на него, и улыбка в пол лица, словно сто тысяч в лотерее выиграла.

Это чему же она так рада, что даже на него с таким счастьем уставилась? Не могла же по нему так соскучиться? Или могла?

Да, не. Небось, и не заметила, что он не появлялся, как обычно.

Дите, у нее своих проблем полно. Это он, как последний дебил в самый неподходящий момент о ней вспоминал. И бесил Федота, который никак не мог понять, что ж Боров носится с этой девчонкой, как с писаной торбой. И сейчас вот, приперся. Хотя, по-хорошему, ему еще и вставать-то не стоило. Надо было бы отлежаться, если верить Лехе. Только сил уже не было, хотел хоть поглядеть на нее…

— Вячеслав Генрихович!

Бусина вдруг, так и не вспомнив про дверь, которую стоило бы захлопнуть, повернулась следом и кинулась к нему, крепко обняв. Прижалась щекой к груди.

— Бл…ин! — Боров сдавленно ухнул, кода девчонка задела простреленный бок.

Но внутри, все равно, так тепло и горячо стало, словно стопку водки махом тяпнул. Скучала, видно, все-таки. Заметила, что не пришел, как обычно.

Надо было, конечно, отодвинуть ее. Самому отойти. Но, твою ж налево, у него и так, последняя неделя — не поездка на курорт. Был момент, когда он реально задумался, а выкрутится ли? Но выбрался же. Да, не совсем невредимый. Но жив, и своего никому не отдал. И выскочкам этим по мозгам надавал, чтоб знали, на кого лезут.

За пять дней — ни одного спокойного, все на пределе. А все равно, ведь, Бусина в его голове прочно сидела. Нет, нет, а думал о ней. И, если верить сумрачному Федоту, которому тоже досталось в эти дни, отходя от наркоза, после того, как Леха его заштопал, Боров о ней болтал. Хорошо, что кроме самого Федота, об этом больше никто был не в курсе.

В общем, достали его по самое «не могу». Потому, видимо, устав отказывать себе даже в самом малом, Вячеслав и сам крепко обнял ее за плечи и опустил лицо в растрепанную макушку, жадно и глубоко вдохнув. Тихо и воровато, чтобы она не услышала, не поняла.

— Что стряслось-то, Бусина? Соскучилась, что ли? — Стараясь сохранять обычный, покровительственно-насмешливый тон голоса, спросил он.

— Соскучилась. — Девчонка запрокинула голову и счастливо улыбнулась.

Капец. Его словно саданули под дых. От этого ее взгляда, от такого счастья на лице — крышу сносило.

— Вы не приходили. И я волновалась, все ли с вами хорошо. — Все так же улыбаясь, объяснила она свой энтузиазм.

— Чего боялась-то? — Хмыкнул Боруцкий, игнорируя ноющую боль в боку, где на повязку, спрятанную под свитером, давил ее локоть. Перетерпит. Лишь бы она еще секунду постояла рядом. Так близко к нему.

— Ну, я не знаю. Просто. — Бусинка опять прижалась лицом к его груди.

— Чего, испугалась? Что опять одна останешься? Не боись, Бусина. Не пропаду. — Боруцкий усмехнулся, поднял руку и погладил ее растрепанную косу. — А если страшно было, что ж не позвонила?

— Нет, я не за себя, Вячеслав Генрихович, не подумайте. — Она даже, будто бы расстроилась. — Я за вас волновалась. Чтобы не случилось ничего. Ну… Я не знаю. — Она опустила голову, будто застеснялась. — А позвонить… Побоялась, что отвлеку вас. В общем. Я рада, что с вами все в порядке.

Девчонка разжала руки и отступила на шаг, сцепив пальцы за своей спиной.

За него испугалась… А ведь знала, кто он такой. И, неужели, все равно, волновалась?

Ему захотелось схватить ее за плечи и вернуть. Прижать снова к себе. И заставить глянуть на него опять так, как она смотрела секунду назад. Дико хотелось поцеловать. Бешено, с жадностью. Так, как бредилось все эти месяцы.

Вместо этого Боров отвернулся и пошел на кухню.

— Да, ну чего со мной случится-то? — Хмыкнул он невозмутимо. И незаметно для нее, провел рукой по ране, которая начала ныть, проверяя, все ли нормально, не слезла ли повязка? — И это, если чего в голову стукнет, ты звони, не стесняйся. — Он обернулся через плечо и подмигнул.

Покрасневшая и притихшая было девчонка, опять улыбнулась, пусть и не так широко, как до этого. Явно, еще смущаясь. Но все-таки.

Вот. Сейчас выпьет чая, и пойдет домой. Долго он не высидит. Бок болит, чтоб его. Но так хотелось ее увидеть.

Боров затормозил на пороге кухни, с удивлением уставившись на букет тюльпанов, стоящий на столе в вазе.

— А это, в честь чего? — Боруцкий махнул рукой в сторону цветов.

Бусинка смутилась и прошмыгнула мимо него, начав возиться с чашками и заваркой. Бухнула чайник на плиту. Он в который раз подумал, что надо бы купить ей электрический. Только тогда вода будет закипать быстро, и у него будет меньше времени, чтобы с ней посидеть.

— Так, просто. — Не поворачиваясь к нему, пробубнила девчонка так, что ему пришлось прислушаться.

Чет он не понял. Просто. Раньше он здесь цветов не видел. Почему-то, первое, что пришло в голову — это вечные издевки Федота, когда он донимал Бусинку вопросами о пацанах. Неужели, к его Бусинке подкатывает кто-то? Да, ну нет. Ну, дите же…

В голове застучало нарастающей злобой и раздражением.

— Что, просто? — Рыкнул он.

Девчонка обернулась и с удивлением глянула на него, забыв о готовящемся чае.

— Просто, это одноклассники подарили. — Тихо пробормотала Бусина, теребя пальцами косу. — На день рожденья. — Агния опять вернулась к своему чаю.

А он пару секунд пялился на ее затылок.

У нее День Рожденья? Блин! О таком Вячеслав даже не подумал.

— У тебя День Рожденья? — Как самый тупой идиот, переспросил он. — Сегодня?

Бусинка кивнула. Все с тем же смущение улыбнулась и, проскользнув мимо него, достала из холодильника торт.

— Вот, будете? — С надеждой глянула она на него, пока сам Вячеслав костерил себя в уме. Ведь оформлял же бумаги, видел дату, а в мозгу даже не щелкнуло ничего. Не связал.

Не то, чтобы он, вообще, подобными проблемами загружался. Он и свой-то не праздновал, по большей части. Не привык как-то. Разве что с Федотом могли куда-то завернуть, выпить-погулять. Но сейчас стало как-то непривычно неудобно.

— Или вы сладкое не любите? — Разволновалась Бусинка из-за его молчания. — Тогда, ничего. Просто, вы же чай всегда сладкий пьете…

«М-да, не отлежаться ему сегодня, как бы не ныл бок», понял Боров, продолжая на нее смотреть.

— Буду. И чай буду. — Кивнул он, и забрал торт у нее из рук. Поставил обратно в холодильник. — Только потом, — выключив конфорку, он повернулся к растерявшейся девчонке. — Вот сейчас поедем, подарок тебе купим, и чай попьем.

Бусина стояла и хлопала глазами. А потом, просто убила его:

— Зачем? — В который раз за эти пять минут она смутилась. — Не надо, Вячеслав Генрихович! Ну, что вы! — Казалось, она сейчас расплачется от досады. — Я же не для того! — Бусинка резко отвернулась. Ага, точно реветь собралась. — Я же и не говорила потому! Не надо! Вы, и так, столько для меня сделали! Не думайте, правда. Я же понимаю, сколько вы делаете. Никто не делает. И я же не наглая. И… просто…Я просто чая с вами попить хочу.

Она действительно расстроилась. Голову повесила. Обхватила себя руками.

Боруцкий подошел к ней, ухватил за подбородок и повернул лицом к себе. Девчонка закусила губу и казалась одновременно пристыженной, и грустной-грустной.

Ну, ведь, дите! Ребенок, чтобы там ему Федот не говорил, и как бы не прессовал мозги, что некоторые из девчонок Гели не так уж и старше, а Боров буксует.

Дите — его Бусинка. Стоит и нервничает, переживает, что он не так поймет что-то. А сама в упор не видит, и не понимает, что может веревки из него вить, в дугу согнуть, он слова поперек не скажет. Да он бы для нее, что угодно купил. Чтобы она ни попросила. А девчонка боится, что и так наглая стала. Хотя, хорошо, конечно, что не понимает. Не хватает ему, что ли, и так проблем?

Только от этого ее самоунижения у него во рту горько стало, и мерзко как-то внутри.

— Так, ты за меня не расписывайся и не решай. Не маленький. И за свои слова — отвечаю. — Щелкнув Бусинку по носу, он заставил ее смотреть прямо. — Я сказал, что едем за подарком — ты, что должна сказать?

Девчонка смотрела на него с недоумением.

— «Спасибо», и броситься обуваться. — Со вздохом усмехнулся Боров, покачав головой. — Дите-дите, всему тебя учить надо. Другая бы уже пальцы загибать начала, перебирая, чего хочется.

— Не надо, правда. — Бусина ухватилась пальцами за его ладонь. — Вячеслав Генрихович. Я и не хочу-то ничего. Чего у меня нет?

— Так не бывает, Бусина. Чтоб человек не хотел ничего. Так что не забивай мне баки. И, вообще, что это я стою, и еще уламываю тебя. Быстро собралась. — С усмешкой он подтолкнул он ее к коридору. — Я твой опекун, как-никак. Так что нечего спорить. Что ты хочешь?

Бусина остановилась посреди коридора и посмотрела на него с каким-то непонятным, почти робким выражение. И это девчонка, которая две или три недели горланила песни под его рестораном?

— Вячеслав Генрихович, а можно…

— О, наконец-то. — Хмыкнул он. — Мозг оклемался? Все можно, если осторожно. Чего там захотелось?

Она принялась теребить пальцами косу.

— Правда, ничего покупать не надо. Не могли бы вы, вместо этого, как подарок, сходить со мной в одно место? Я сама не то, что боюсь. Вы не подумайте. Просто… Мне поддержка нужна. Я думала, что с девчонками схожу. Но не … не вышло. — Вдруг затараторила она. — А вы — это будет огромный и самый лучший подарок для меня, правда. Пожалуйста!

— Так, стоп. Я ничего не понял, это куда тебе идти страшно? — Развеселившись ее растерянности, поинтересовался он. — Ты, Бусина, часом, ничего незаконного не замыслила, а? — С усмешкой, поддел он ее. — А то я знать должен, если мы налет на кого-то сейчас устраивать будем…

— Нет, что вы! — Она даже отмахнулась, наконец-то, полностью успокоившись. — Просто… — Агния глубоко вдохнула. — Я уши проколоть хочу! — Выпалила она на одном дыхании.

И глянула на него, ожидая реакции, видимо.

Вячеслав тут же уставился на ее уши. Точно, без сережек. А он и не замечал этого. Или не задумывался.

— А чего… — Он попытался сформулировать. — Я думал, вам, девчонкам, в детстве их всем прокалывают.

— Мне родители не разрешали. Говорили, что в школе могут задеть, поранить. Или на улице сдернет кто, сами знаете, бывает же.

Ага. Он знал.

— Так вот, — продолжала объяснять Бусина, активно жестикулируя руками. — Мне родители обещали, что когда мне шестнадцать исполнится — я смогу проколоть уши, если не передумаю.

— И что? Не передумала?

«Дурацкий вопрос», одернул он себя. Не просила бы, если бы передумала.

— Нет. — Бусинка покачала головой. — Хоть, мне иногда кажется, что может не стоит, если они не хотели, как уважение к их памяти…

Он фыркнул. Не удержался.

— Ну и бред, дите. Чепуху не городи. — Боруцкий сдернул с вешалки ее плащ, и вытащил девчонку, уже успевшую обуть туфли, на лестничную площадку. — Раз они сказали тебе, что в шестнадцать будет можно — значит, не были против.

— Думаете? — Она задумчиво выпятила нижнюю губу, прикусив зубами, и чуть отвернулась, закрывая дверь.

Он мысленно застонал, не в силах отвести глаза. И только кивнуть смог в ответ на ее вопрос.

— Вячеслав Генрихович? — Окликнула его девчонка, когда они уже шли по лестнице.

— Мм? — Не оборачиваясь, откликнулся он.

— Как думаете, а это больно? — С некоторой дрожью в голосе спросила Бусинка.

— Понятия не имею. — Совершенно искренне ответил Боров.

— Ага. — Неясно ответила она. — Вячеслав Генрихович?

— Что? — Все так же игнорируя боль, покорно отозвался он.

— А можно я вас за руку подержу, когда мне их прокалывать будут? — Робко спросила девчонка, сев на пассажирское сидение машины и глянув на него снизу вверх.

— А чем это поможет? — Боров даже заинтересовался новой формой анестезии. Для него этот вопрос сейчас ребром встал. Или боком, точнее.

Бусинка опустила глаза.

— Ничем, наверное. Просто, мне так легче будет. Уверенней. — Не глядя на него, еле слышно прошептала она.

Он сглотнул. Откашлялся. Вытянул сигарету из пачки и сжал зубами.

— Как хочешь. — Постаравшись безразлично передернуть плечами, Боруцкий завел машину.


Спустя сорок минут, она снова сидела в его машине и беспрестанно крутила головой, поворачиваясь к зеркалу заднего вида то одним ухом, то другим.

— Вы, правда, думаете, что нормально? — Раз в пятый, наверное, спросила Бусинка.

При этом она осторожно потрогала пальцем маленькую сережку в виде гвоздика, которыми ей в салоне и прокалывали уши.

Вячеслав не ответил. По опыту предыдущих четырех раз, он уже уяснил, что девчонка и не ждала ответа. Только хмыкнул и достал новую сигарету, покрутил ту в пальцах, рассматривая следы ее ногтей на своей коже. Ничего так, хватка, как для малолетки.

— Вам нравится?

Она так и смотрела в зеркало.

Ему нравилось. И, в то же время, он и немного сожалел о том, что она поменялась. То есть, и не поменялась, вроде бы. И ей, действительно, было хорошо так. Но и раньше — она была куколкой.

Блин. Чет он сам в себе запутался. Надо отвозить ее, и самому домой ехать. Тем более что боль в боку не утихала.

Он все так же молча кивнул, поправил зеркало, и тронул машину с места.

Однако, вместо того, чтобы направиться к дому Бусинки, Вячеслав заглушил двигатель на проспекте. Агния сидела, то и дело, касаясь ушей, и не думала выходить. Похоже, решила, что ему надо какие-то свои дела уладить.

— Давай, Бусинка, двигайся шустрей. — Он махнул рукой, указывая ей на дверь.

Она удивленно глянула на него, но послушно вышла.

— А мы куда?

Агния осмотрела улицу, полную людей, возвращающихся с работы.

— А, прям сюда. — Боруцкий подтолкнул ее к дверям ювелирного магазина, у которого они и стояли.

Она осталась на месте. Каблуками уперлась, что ли?

— Зачем, Вячеслав Генрихович?

— Моральная поддержка, это хорошо, но я тебе что-то реальное подарить хочу. — Хмыкнул он. — Шестнадцать лет раз в жизни бывает.

— Ну, не надо. Ну, правда. — Она обернулась и уставилась на него, покусывая губу, будто нервничала. — Вячеслав Генрихович…

— Бусина. Прекрати. Любая девка обрадовалась бы. А ты упираешься. — Он выбросил сигарету в урну и, ухватив Агнию за руку, чуть ли не затащил ее внутрь. — Что я, крестнице не могу подарок на день рожденья подарить, а? — Рассмеялся он, глядя, как затравленно она осматривается.

Продавщицы уставились на них с удивлением и растерянностью. Охранник невозмутимо кивнул.

Агния отступила вбок и дернула его, заставив наклониться.

— Ну, что такое, Бусина, ей-Богу? — Он тяжело вздохнул.

— Я же не по-настоящему ваша крестница, Вячеслав Генрихович. — Прошептала девчонка ему на ухо. — А вы и так, так много для меня делаете.

Он помнил, что не по-настоящему. И ничто его так не радовало, если честно. Но распространяться об этом Вячеслав не собирался.

— Ну, они же не знают, что не по-настоящему. — Так же шепотом ответил он и, стараясь не задеть ее проколотые уши, поправил выбившиеся из косы пряди. — А я уже сказал, что ты крестница, придется за базар отвечать. — Он ей подмигнул.

— Так никто ж не знает, кто мы такие. Давайте, просто уйдем, а? — Она посмотрела на него с надеждой.

— Бусина, прекращай трусить. И меня не обижай. — Он развернул ее к витринам. — Выбирай.

Видимо поняв, что его не переубедить, девчонка покорно поплелась к витринам. Словно он ее на каторгу отправил, а не цацки рассматривать, ё-моё. И как эту девчонку понять? Еще и, ну кто б сомневался, поперлась к витринам с серебром.

Эх, нет здесь Федота, вот, кто б искренне наслаждался. Особенно с него самого, с Борова, обхохатывался бы просто.

Он отвернулся и подошел к продавщицам, краем глаза поглядывая на мнущуюся в стороне Бусину. Не дай Бог, еще попытается смыться.

— Здравствуйте, Вячеслав Генрихович. — Одна из продавщиц тут же оказалась рядом.

Он глянул на бэйдж.

— Какие у нас есть золотые серьги, Лена. Чтоб для девочки, красивые.

Продавец принялась выставлять перед ним украшения.

— Вячеслав Генрихович! — Он почувствовал, как Бусина подошла и коснулась его руки. — Это же золото. — Опять шепотом и на ухо, принялась уговаривать она его. — Я себе потом серебряные куплю. Мне, все равно, еще месяц с пуссетами ходить. А здесь же все такое дорогое…

Он не выдержал, захохотал. Чуть за бок не ухватился, который тут же прострелило болью. Но вовремя вспомнил, что не стоит «светиться», задержал дыхание.

Продавцы и охранник делали вид, что совсем не пялятся, и, вообще, в сторону смотрят.

— Слава Богу, я в своем магазине, и могу себе это позволить. Эти. — Взяв серьги в виде маленьких бантиков с небольшими кристаллами по центру, он махнул продавщице. — Пошли, Бусина, пока я тут не помер, со смеху. — Подхватив ее под локоть, он потащил покрасневшую и смутившуюся девчонку к выходу. — Ты мне еще торт обещала.

Наши дни

— Малышке в больницу надо, Боров. — Федот через плечо глянул на них с водительского сидения.

Видно решил, что Агния уснула. Даже бас свой попытался приглушить. Вячек оценил. Только он видел и то, что его Бусинка не спит. Он ощущал дрожь, сотрясающую все ее тело, и видел, как отчаянно она старается побороть самое себя. Ресницы Бусинки трепетали, а глазные яблоки лихорадочно «бегали» под плотно сжатыми веками. Черты лица Агнии, казалось, заострились еще больше за последний час. Кожа стала просто белой, и на той очень отчетливо просматривалась испарина.

— Я еще из поезда позвонил Лехе. Он должен уже ждать нас у дома.

Крепче прижав ее голову к своей груди, Вячек принялся немного покачивать Бусинку. Понимал, что это бесполезно, не поможет. Но у него самого затылок сводило, и начало дергать нерв на виске при виде ее боли и попыток ту спрятать.

— А он справится так, дома? — Федот сквозь прищур зыркнул на него в зеркало заднего вида.

— Я откуда знаю, а? — Рявкнул Вячеслав, не сдержавшись. — Мать твою, так, Федот! Откуда я знаю?! Я ж не Гиппократ хренов! Я ни черта в этом не понимаю! Я не по этому делу!

Друг промолчал, уставившись на ночную дорогу прямо перед собой.

Холодные пальцы Агнии прижались к его щеке, поглаживая, прошлись по скуле, словно пытаясь успокоить. Он умолк и повернулся, прижавшись губами к ладошке своей Бусинки. Глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. Каждое ее прикосновение всегда было для него бесценно.

— Вячек. Не надо.

Агния смотрела на него так, будто и в этом, в его отчаянии и несдержанности считала виноватой себя.

— Прости, любимая. Прости. — Прошептал он ей в ладонь.

Посмотрел в глаза, полные боли. И прижал ее к себе до невозможного крепко.

Агния только вздохнула и, кажется, закусила губы.


Глава 10

Наши дни

Странно, но именно сейчас его терпение подвергалось наибольшему испытанию. Сейчас, когда в квартире стояла почти полная тишина, когда Бусинка уснула, под действием всех тех лекарств, которые ей ввел Леха. И эта тишина, казалось, пропитанная ее болью, терзала его больше всего остального.

Их врач, свой в доску, не раз вытягивавший с того света и самого Борова, и всех его парней, пока уехал. Он пообещал, что на пять часов, минимум, действия лекарств хватит. Потом он вернется. Так как Агния спала, Вячеслав не видел смысла держать мужика, тот и так сидел при ней неотлучно почти семь часов, вместе с Боровом. Хотя сама Бусинка сопротивлялась и пыталась выставить Вячеслава вон. Его девочка считала, что ему не стоит смотреть на нее в таком состоянии, думала, что нечего Вячеславу видеть ее такой. Малышка пыталась его уберечь.

Мать его так, а!

Из-за этого у него сжимало что-то за грудиной так, что продыхнуть не всегда выходило, но Вячеслав не позволял выставить себя из комнаты. Его и так не было с ней на протяжении всего этого года. Теперь Боров не отойдет ни на секунду.

Пытаясь взять под контроль свою опустошенность и ощущение собственной вины, он глубже вздохнул. Схватил пустую рюмку, стоящую на столе, повертел в пальцах.

Боров еще не пил. Только собирался. Долго так собирался, часа два уже, как только Федот уехал, так же пообещав вернуться к вечеру.

Нет, Вячеслав не хотел напиться. Но у него был долг, то, что он считал необходимым сделать. Однако никак не откручивал бутылку с водкой, ежесекундно прислушиваясь к тихому дыханию Бусинки в соседней комнате, которое то и дело перемежалось еле слышным хриплыми стонами.

Он понимал, что она, практически, в отключке. Отдавал себе отчет в том, что препараты, которые ввел Леха, притупили способность ее мозга реагировать на потребность в наркотике, а другие — выводят наркоту из ее организма. Так ему сказал сам Алексей. И Боров ему верил. Или, во всяком случае, надеялся, что тот, как врач, реально знает, что делает. Но все равно, каждый раз его словно пробивало током, а все нервы скручивало в пружину. Вячеслав так и подрывался с места, испытывая жизненную необходимость оказаться рядом с ней, как-то помочь, поддержать, облегчить эту треклятую ломку.

Только, что толку от его порывов? Все, что мог — он сделал, и Леха сказал не рыпаться, главное, не лезть туда, в чем он ни капли не смыслит, чтоб не пустить все насмарку.

В словах врача был смысл.

Но, Бог свидетель, Вячек не мог смотреть на ее боль даже тогда, когда Бусинка спала. Нет-нет, а мелькала в глубине разума предательская мысль облегчить ее состояние, достав дурь. Проблема, что ли? Разве он не знал все точки и дилеров? И, даже несмотря на понимание, что это не будет решением проблемы, а лишь временным облегчением, Боров не мог изгнать подобные соображения из своей головы. Слишком тяжело было видеть ему мучения своей девочки. Но и опускать руки — не мог. Не имел права подвести ее в этот раз. Не после всего, что она вытерпела.

Потому и сидел здесь, лишь через открытые двери то и дело поглядывая в комнату, где Агния лежала на расстеленном диване. Крутил в руках пустую рюмку. И не позволял себе думать о всяком бреде.

Если по правде, то Боров и до сих пор не вполне воспринял то, что вернул ее. Это осознание бухнуло его по темечку в тот момент, когда он, поддерживая жену, зашел в ту самую комнату.

Сколько ночей, полных сигаретного дыма, он провел здесь, создавая бесчисленные планы? Сколько схем придумал и отверг, понимая, что не хватит у него сил. А Агнии не будет никакого спасения, если его замочат, только теперь уже насовсем.

А сколько дней и ночей он сам корчился на этом диване от боли? Сколько мата выслушали Леха и Федот, пока первый зашивал его, собирая Борова чуть ли не по кускам после нескольких огнестрельных ранений, той свалки и своры псов, а второй держал, не оставляя возможности дернуться? И сколько времени он потом, скрючившись от боли, от которой не помогали и самые сильные аналгетики, в одиночестве просидел на полу, не в силах не смотреть на ее фото…

Его Бусинка, даже так мучаясь, ошарашенно осмотрела стены, когда он занес ее в комнату утром. Она не спрашивала, почему он привез ее сюда, а не домой. Ничего не уточняла. Но в тот момент… Наверное, и ее удивило такое количество фото, развешенных и расставленных везде, где только было место. И на каждом этом фото была запечатлена она. Везде — только его Бусинка.

— А твои фото? Наши? — Прошептала она ему на ухо, пока Леха ставил ей первую капельницу.

Боруцкий только скривился. Он забрал из того дома, что был их, каждую карточку с Агнией. Все ее фото и то, что осталось целого из ее вещей. Свое его интересовало мало.

— У нас будут новые. — Пообещал он ей.

— Зачем столько? — Агния как-то грустно улыбнулась.

Боруцкий хмыкнул и поцеловал ее плечо, чуть повыше того места, где в ее руку была введена игла капельницы.

— Знаешь, в чем-то Федот прав, без тебя, Бусинка, у меня крышу совсем сносит. — Повинился он с кривой усмешкой.

Агния улыбнулась и вдруг второй рукой обхватила цепочку, висящую на ее шее, с его кольцом. Сжала пальцы и слезящимися глазами снова глянула на его руку, лежащую на простыне рядом с ее лицом. Вячеслав тут же сдернул ладонь, опустив на пол. Бусинка закусила губу и прижалась щекой к его шее.

— Не плачь, ну, пожалуйста, — зная, что бесполезно, словно заведенный, все же принялся уговаривать ее Вячеслав, просто не имея сил терпеть, когда она плачет.

Тем более что не стоило, и правда, не стоило оно того.

— Малышка, ну, не надо. — Вячеслав поцеловал ее в закрытые веки. — Мне не нужны ни пальцы, ни кольцо, чтобы помнить о своем слове. — Он пощекотал кончик ее носа, стараясь отвлечь Агнию и от слез, и от капельниц, и от всего, что продолжало мучить и ломать ее тело.

И добился слабой улыбки. Бусинка приоткрыла глаза, еще раз обвела взглядом всю комнату, глядя на все фотографии.

— Я вижу. — С этой же улыбкой вздохнула она, и повернулась, снова пряча лицо в его плече. — Только я и так не сомневалась в твоем слове. — Добавила Агния глухо.

Вячеслав прижался губами к ее волосам…

Он и сейчас усмехнулся, подумав об этом, отклонился на стуле, заглянув в комнату. Опять провертел пустую рюмку. Протянул руку, взял бутылку. На столе замигал вызовом на дисплее его телефон. Он потянулся, глянув на имя.

— Да?

— Понимаю, что тебе может быть не до того, но нам надо бы поговорить, Вячеслав. — Соболев, похоже, не собирался откладывать разбор того, что случилось в Киеве в долгий ящик.

— Ты за десять минут доедешь? — Вновь глянув на Агнию, еще спящую в соседней комнате, буркнул он. — Только один приезжай. — Добавил он.

— Адрес скажи. — Без споров согласился Соболев.

Девять лет назад

Весна закончилась для Агнии как-то незаметно. Да и лето пролетело быстро и тоже мимо нее. Окончание школы, экзамены, суматоха с предстоящим поступлением — жизнь завертелась и закрутилась вокруг Агнии, тормозя только иногда, заставляя сосредоточиваться в этой суматохе только на отдельных моментах. В основном тех, когда рядом оказывался Вячеслав Генрихович. Она все реже вспоминала о том, кто этот человек, практически не замечая, не воспринимая то, что он мог говорить или делать, и что могло бы подтвердить его статус криминального авторитета в ее глазах. Сознательно ли, или, скорее, неосознанно, Агния «не видела» этого. Ей было все проще и радостней рядом с ним, как-то легко, весело, и будоражаще в одно и то же время. И оттого, наверное, она не желала понимать ничего из того, что могло бы помешать ей наслаждаться этими мгновениям около него.

Их встречи не изменились, разве что чай сменился лимонадом и квасом из-за жары, упавшей на город. Хотя, это Агния стала пить что-то холодное, Боруцкий же упорно просил заварить ему чай, даже если ей приносил мороженное.

Он продолжал интересоваться ее делами, иногда даже брал какую-то книгу, возвращая через неделю, не в ресторане, а всегда принося домой. Вячеслав Генрихович ходил с ней забирать аттестат. И вот тогда, казалось бы, видя настороженные, даже испуганные лица директора и своего классного руководителя, ей бы подумать и вспомнить, как внезапно затих весь интерес к личности ее опекуна, как ее оставили в покое, заметить бы, что не опасались бы они человека, которого видели первый раз.

Но Агния не придала этому значения.

Как и многим другим мелочам, о которых слышала что-то краем уха в ресторане, когда приходил кто-то из парней, работающих на Вячеслава. Вроде бы и не глупая была, вроде и не глухая и не слепая. А не воспринимала, и все тут.

И осознала это только осенью, практически, спустя год после того, как впервые познакомилась с Боруцким. Только вот, что странно, и лицом к лицу столкнувшись с реальностью того, кто же такой Вячеслав Генрихович на самом деле — Агния уже не сумела испугаться. Видно, поздно для нее уже стало его бояться. Хотя от нее, определенно, ждали иной реакции.

Строго говоря, поступление в консерваторию не было для Агнии проблемой, скорее, чем-то предопределенным. Здесь когда-то учились ее родители, от имени этого учебного заведения они выступали на своих первых концертах, прославляя имя преподавателей и самого учебного заведения. И сюда же родители привели Агнию, когда девочке только исполнилось семь лет, чтобы поделиться со своими учителями собственной гордостью и радостью — продолжением оперной династии. Можно сказать, что место здесь было обеспеченно ей с того самого раза. Хоть она и не задирала нос, понимая, что немало не менее одаренных людей будет поступать. Потому и занималась с Зоей Михайловной, которая, кстати, была одним из членов вступительной комиссии, что добавляло Агнии баллов.

Так что зачислили Агнию без проблем. Единственное, что ее несколько удивляло и даже стало напрягать — это то, что Зоя Михайловна все чаще лестно отзывалась о Щуре. И не раз советовала ученице бросить работу в ресторане Боруцкого, замечая, что ранее, у них не было выбора, и это ее спасло. А теперь, есть ведь и другие варианты, да и Михаил Петрович (он же Щур, как поняла Агния) заинтересовался возможностью помощи молодым исполнителям. А у Агнии такие данные, и ценить ее будут куда больше, чем в том ресторане. Да и не по чину ей, собственно, продолжать таким заниматься, ну кто из известных оперных певиц пел в ресторанах для бандюг? Это может отразиться на репутации Агнии в дальнейшем, мало ли, что девочке могут еще приписать, люди болтать любят…

Агния с преподавателем не спорила, но и не внимала ее советам. Кто мог сделать для нее больше того, что уже не словами, а поступками делал Боруцкий? Она не верила, что Щур, который казался ей неприятным и «скользким» типом, может достичь больших успехов, чем Вячеслав Генрихович.

Боруцкий же, вообще, в последнее время, казался ей едва ли не всемогущим. А все намеки о его теневой стороне жизни она все еще пропускала мимо ушей, не имея тому подтверждений. Только, почему-то, все время забывала рассказать об этих советах самому Боруцкому во время их встреч. Не хотелось ей представлять свою учительницу в плохом свете, и стыдно было пересказывать сплетни, тем более такие, нелицеприятные для него, что ли.

В общем, несмотря на это все, она с удовольствием погрузилась в непривычную для себя жизнь студентки, с интересом изучая и историю искусства, и итальянский язык. Даже актерское мастерство. Агния, вообще, старалась не пропускать ни одной пары, а после с запалом и восторгом пересказывала и самое незначительное событие или происшествие Вячеславу Генриховичу. А тот, посмеиваясь и подшучивая над ней, слушал эти пересказы в ролях и лицах. Даже Федот, так и продолжающий иногда присутствовать при их ужинах в ресторане, прекращал ее доставать в такие дни, и с таким же интересом наблюдал за пересказом Агнии.

И все же, с упоением нырнув в новую жизнь, Агния не могла не признать, что чувствует себя немного некомфортно среди сверстников. И хоть, несмотря на то, что, по сути, Агния была одной из самых младших на курсе (из-за экспериментов системы образования, то и дело сменяющихся вместе с правительством, она «перепрыгнула» сразу два класса, как и вся ее параллель), все окружающие казались ей какими-то детьми, что ли. Мало кто из ее однокурсников работал параллельно с обучением, о том же, чтобы самостоятельно содержать себя — и речи не шло. Все они имели семьи, и тут же с жалостью смотрели на саму Агнию, стоило только кому-то сказать, что она сирота. А ей, как ни странно, казалось, что она старше всех их вместе взятых. Наверное, повлияло на ее мироощущение и сиротство, и столько смертей за один год. Да и то, что за эти месяцы Агния привыкла общаться с куда более старшими людьми. Одноклассники — не в счет, после смерти родителей Агнии было не до общения с ними. А так, даже Вова, так и продолжающий встречать ее после занятий и сопровождать на работу, и домой — был на девять лет старше самой Агнии.

Возможно, именно поэтому она стала еще больше ценить и дорожить теми часами, которые проводила в обществе Боруцкого. С ним ей было хорошо. И спокойно, и как-то суматошно весело одновременно. И любопытно, и в то же время, понятно все. Ну, не в смысле каких-то загадок мироздания. Просто Вячеслав Генрихович никогда не устраивал глупых ребячливых розыгрышей и не бросал каких-то глупых шуток, которые просто невозможно было понять. Он всегда говорил четко и ясно, высказываясь конкретно: будь то мнение о каком-то вопросе, о котором она спросила, его впечатление о книге, которую он брал у нее читать, или сам приносил Агнии. Или же мнение о том, что ей стоит или не стоит делать.

Именно в связи с последним, она как-то и поспорила с Вячеславом Генриховичем первый раз, причем серьезно так, до крику. С ее стороны, не с его, конечно. А потом пришла честно просить прощения, признав, что была неправа. И именно из-за этого спора, в каком-то смысле, ей и пришлось, в конце концов, посмотреть правде в глаза о том, кто такой Боруцкий.

Начался октябрь. За спиной оказался непростой первый месяц, с привыканием к занятиям в консерватории, с тяжелой годовщиной смерти родителей. Агния почти втянулась, даже перестала удивляться глупому поведению мальчишек-однокурсников, решив, что это, видимо, неизлечимое, из разряда «возрастное». Даже разговоры Зои Михайловны о том, что Агнии следует бросить работать в ресторане — почти прекратились.

Зато начались другие — через две недели, в столице, должен был проходить конкурс между учащимися консерваторий страны. Участвовать приглашались студенты второго курса и старше. Разумеется, ехали туда выступать и студенты их консерватории. Эту новость обсуждали в коридорах и аудиториях. Кто-то организовывал студентов в группы поддержки, чтобы «болеть» за своих, кто-то делился впечатлениями от прошлогодних выступлений. Все желали победы своим и пытались посетить хоть одну репетицию, чтобы послушать, чем собираются преподаватели покорять столицу. Агнию, вроде бы, это все тоже должно было коснуться лишь боком. Но вышло иначе — за день до отъезда Зоя Михайловна очень сильно попросила свою ученицу поехать вместе с ними и выступить во внеконкурсной программе. Очень уж хотелось консерватории похвалиться ее дарованием. Проблема состояла в том, что из-за достаточно юного возраста Агнии, для такой недельной поездки требовалось письменное разрешение опекуна. И Агния, возбужденная и взбудораженная такой возможностью и шансом показать себя, отправилась к Боруцкому.

Тот в это время, насколько она знала, должен был находиться в одном из своих клубов. После шести вечера ей посещать те не разрешали, по возрасту она не подходила под контингент посетителей, как, посмеиваясь, замечал Вячеслав Генрихович. А вот днем он несколько раз сам приводил ее в эти клубы, показывая обстановку и, с заметной гордостью рассказывая, что и как здесь они с Федотом изменили.

Она не сомневалась, что с разрешением не будет никаких проблем.

А Вячеслав Генрихович, непонятно отчего, оказался против. Заявил, что нечего ей еще одной по стране кататься, мала еще. Тем более в компании студентов, которые старше. Ничего толкового от этого не будет.

Агния не могла его понять. Вот не могла, и все. Она пыталась объяснить, что это ведь такой шанс, и возможность, и вся ее жизнь, если все получится так, как ей хочется, будет состоять из поездок и гастролей. Да и не с одними же студентами она едет, там еще и преподаватели будут.

Однако, в ответ на все эти доводы, Боруцкий только становился мрачнее, а его глаза, вдруг вновь стали непонятными для нее и пугающими, напомнив Агнии давнюю ассоциацию этого человека с демоном. Он не хотел разрешать ей участвовать в этой поездке, ворчал что-то про то, что в ресторане петь некому, и некоторые сначала требуют работу, а потом смываются невесть куда. Грозил попойками и чуть ли не оргиями, в которые, разумеется, выливается любая вольная поездка студентов, что он, мало примеров такой гульни в своих клубах и ресторане видел? Да, она себе даже представить не может, что вытворяют все эти студенты после нескольких рюмок алкоголя. А он на подобное любуется каждый вечер. Нет, ни о какой поездке и речи быть не может. Тем более что Лысый не сможет поехать вместе с Агнией.

Агнии, наверное, показались бы довольно смешными эти аргументы, учитывая, что при первой встрече, Боруцкий предложил ей попробовать свои силы в качестве уличной проститутки. Однако в тот момент, она не видела ничего веселого. Наоборот, ей стало так обидно. Просто до слез, что Боруцкий не желает понять то, насколько этот конкурс важен для нее. То, как она хочет поехать, да хоть просто посмотреть на выступления других участников, погрузиться во всю эту атмосферу, в концерты и оперу, на которую не было времени за последний год. Ведь после смерти родителей Агния не посетила ни одного концерта. И, наверное, именно из-за этого, она сказала то, чего бы даже и не подумала еще час назад.

Едва сдерживая рыдания, совсем по-детски, против воли, видимо, подтверждая своим гневом мнение Вячеслава Генриховича о том, что она еще, по сути, ребенок, Агния с обидой глянула на него:

— Вы, ведь, по-настоящему, мне никто. Никакой не крестный. — Вскинув голову и сжав дрожащие от этой же обиды губы, заявила она. — И не имеете никакого права что-то мне запрещать, или указывать, как жить! Что вы понимаете в этом? Что вы знаете о концертах и опере?!

В кабинете Боруцкого повисла такая тишина, что Агния отчетливо услышала шум машин, проезжающих по соседней улице. Лицо Вячеслава Генриховича, и до этого мрачное, просто потемнело, а глаза стали холодными и, словно, колючими. Такими, какими она их еще не видела.

Ей стало страшно. Сильно-сильно, так, как в первый вечер. Только испугалась она не Вячеслава Генриховича, а того, что натворила своими обиженными и глупыми словами. Да, какая разница, поедет она или не поедет? Разве это важно?

Ничего не говоря, он в два шага пересек расстояние между ними, выдернул у Агнии из рук форму на разрешение, и так же резко, стремительно двигаясь, поставил свою подпись. Почти бросил эту бумажку обратно, и отвернулся.

— Пошла отсюда. — Сквозь зубы отрывисто велел он, глядя в окно.

Агния сглотнула и сделала шаг, только не к двери, а к нему. Ей уже и в Киев расхотелось. Резко. В один миг. И бумага эта руки жгла.

— Вячеслав Генрихович, — позвала Агния, надеясь, что он обернется. Отчаянно желая исправить все, повернуть время вспять. — Я не это имела в виду. Простите, правда…

— По-шла на-хрен. — По слогам рыкнул он, так и не обернувшись, и с силой ударил кулаком по столу, у которого стоял. — И в ресторан не приходи, раз оно тебе не надо.

Агния вздрогнула от глухого звука этого удара. И, не зная, как его убедить, как попросить прощения, не имея ни опыта, ни знаний, ни понимания — послушно ушла. Она очень хотела надеяться, что он еще даст шанс ей все исправить и попросить у него прощения. Вот успокоится немного, и даст.

И дело было не в работе.

Просто при одной мысли о том, что больше не будет их встреч, их обедов и чаепитий, не будет разговоров, только представив то, что он никогда не захочет ее больше видеть — Агния начала плакать. И пришлось сильно наклонить голову и закусить губы, чтобы не дать этим рыданиям вырваться в голос. Внутри стало так больно. Очень-очень. И безумно стыдно из-за того, что она такое сказала ему из-за мелочной и эгоистичной обиды.

Дважды за вечер она ходила к Алине Дмитриевне и пыталась позвонить, чтобы еще раз попробовать попросить прощения. Но Боруцкий не брал трубку.

На следующий день, после обеда, она сидела в купе плацкартного вагона и грустно смотрела в окно, понимая, что уже давно не ощущала себя настолько одинокой и несчастной. Агния еще три раза пыталась позвонить Вячеславу Генриховичу с утра, и так же неудачно. То ли он был занят, то ли, зная номер Алины Дмитриевны, не желал разговаривать с Агнией. И в принципе, она его могла понять в таком случае. Стыд за свои вчерашние слова никуда не делся, только усилился.

Эта поездка теперь злила и раздражала, так же, как и Зоя Михайловна, обрадовавшаяся участию Агнии в концерте. Раздражали и все студенты, которые сейчас веселились и громко разговаривали в вагоне. Их ехало больше двадцати человек со всех курсов, студенты заняли почти все места. И ни одного из тех, кого бы Агния знала. Парни и девушки общались и смеялись, о чем-то шутя и разговаривая, а она даже не пыталась прислушаться или присоединиться к беседе, несмотря на то, что некоторые пытались вовлечь и ее в компанию.

Агния уставилась в окно, за которым шел дождь, и просто игнорировала всех вокруг. Она даже не сразу заметила, как студенты постепенно разделились на группки, стоило поезду только тронуться. Зоя Михайловна и еще один преподаватель ушли в соседний вагон, где у них были места в купе. А из сумок ее «сотоварищей» по поездке начали появляться бутылки с пивом и какими-то слабоалкогольными напитками. Разговоры становились все щекотливей, а смех громче.

Впрочем, и это ее не сильно встревожило, лишь бы саму Агнию не трогали. Однако этому желанию, похоже, не суждено было сбыться.

— Ты чего грустишь, крошка? — Веселый голос заставил ее повернуться. — На, вот, выпей, веселей станет.

На полку, рядом с Агнией, бухнулся парень, протягивая ей бутылку с надписью «джин-тоник». Напротив нее, с другой стороны стола, сел второй, такой же веселый и «подогретый», как и первый.

— Спасибо, мне не хочется. — Агния отодвинула бутылку в сторону.

Она лично не была знакома с этими парнями, но знала, что они учатся на четвертом курсе, причем, скорее, из-за «баловства». Да и на этот конкурс поехали по просьбе ректората. Ей рассказывала Зоя Михайловна, что эти парни, по основному направлению, учатся в другом университете, на экономическом. Но оба еще детьми ходили в музыкальную школу, которую курирует консерватория, после поступили в саму консерваторию, но посещали ту чуть ли не заочно. Зато участвовали во всех общественных мероприятиях и очень хорошо играли — один на гитаре, другой на саксофоне. Причем, парни составили замечательный дуэт, она слышала их выступление первого сентября, на церемонии «посвящения в студенты». Ей понравилось, хоть Агния и была приверженцем классической музыки.

Хотя, вон, после работы в ресторане, ей уже и некоторые песни из шансона стали нравиться. Наверняка, родители пришли бы в ужас.

Агния вздохнула, вновь уставившись в окно. Про подсевших парней она уже почти забыла, опять погрузившись в стыд и сожаления о том, что так обидела Вячеслава Генриховича. И ради чего? Ведь, если осмотреться — он был прав, все студенты потихоньку напивались. Кто-то начал петь, уже не стесняясь ни проводников, ни других пассажиров. Красиво петь, бесспорно, но явно, подогревая голос алкоголем. Кто-то достал гитару и сейчас в соседнем купе, отделенном только перегородкой, уже принялись напевать не особо приличную песню.

Парни, Сашка и Толян, как они представились, больше не трогали ее, но так и остались в этом купе. За следующие полчаса они умудрились выпить еще по бутылке пива каждый, и распить на двоих тот самый «джин-тоник», который предлагали ей. И теперь шумно обменивались воспоминаниями и впечатлениями от какого-то концерта, в котором принимали участие. И тут Сашка активно взмахнул руками с возгласом «а, помнишь?», и случайно задел Агнию.

— О! — Обрадовался он так, словно только сейчас увидел девушку, или только о ней вспомнил. — Давай, все же, выпьешь, а? Чего из компании выделяться? — Подмигнув Агнии, он кивнул другу.

Толя с улыбкой заглянул за стенку и попросил чего-нибудь «веселящего» у компании в соседнем купе.

— Я не хочу, серьезно. Я не пью. — Замотала головой Агния, когда перед ней на столе появилась бутылка очередного алкогольного напитка. Те пятьдесят грамм водки, которые влил в нее Боруцкий в вечер смерти бабушки, так и остались единственной пробой Агнии.

В вагоне стало уже жарко и душно, и явственно пахло алкоголем. Из тамбура, куда, то и дело бегали курить, тянуло дымом, и у нее скребло горло. Хотелось выйти и подышать свежим воздухом. Но она не могла, потому что Саша как бы «запер» ее собой между столом и окном. И ничего не указывало на то, что он собирается в скором времени отодвинуться.

— Да, ладно. Прекращай хандрить. — Парни рассмеялись и Саша, непонятно с чего, вдруг обнял ее за плечи, второй рукой поднес уже открытую бутылку к самому ее лицу. — Глотни, и веселее станет. Поверь старшим.

Агния отвернулась.

Парни почему-то рассмеялись еще громче.

— Ты с какого курса, кроха? — Продолжая смеяться, спросил Толя.

— С первого. — Продолжая смотреть в окно, нехотя ответила Агния, замечая, что снаружи, вместо посадки, начали мелькать дома. Видимо, они въезжали в соседний город.

— У-у-у. Тогда, нечего со старшими спорить! — Заявили ребята. — Или ты нас обидеть хочешь, а? — Горлышко бутылки ткнулось ей в самые губы.

Агния дернулась, оттолкнув то, да так, что бутылка упала из рук Саши. Впрочем, ребята, похоже, не расстроились. Только засмеялись еще громче. Кажется, их смешило ее раздражение и неловкость от всего происходящего.

— Оставьте меня в покое, пожалуйста. — Попросила она, не зная, как избавиться от глупой ситуации. И не могла не вспомнить, что Боруцкий ее предупреждал.

— Слушай, а, давай, я тебя просто поцелую. — Вдруг радостно предложил Саша. — Я выпил столько, что на двоих хватит.

И, верный своему решению, парень сильнее сжал ее плечи и потянул Агнию к себе. Толян с весельем наблюдал за происходящим. А Агния с ужасом пыталась оттолкнуть парня, который был гораздо крупнее ее. Нет, она не думала, что они зайдут куда-то далеко, в конце концов, они сидели в открытом купе, а вокруг толпились люди. Но Агния совершенно не хотела целоваться с этим пьяным идиотом. Она еще, вообще, ни разу не целовалась. И не желала, чтобы первый ее поцелуй был таким!

— Пусти! Да, ну, пусти же! — Агния с силой толкнула Сашу в грудь.

Но на того это не произвело никакого впечатления, да и поезд в этот момент дернулся, и парень почти упал на нее, прижавшись влажными губами к ее рту. От Саши несло пивом и еще чем-то. Таким гадким и противным. И сам он показался ей таким отвратительным, что Агнию замутило. Ей были противны его касания и какие-то слюнявые попытки елозить своими губами по ее губам. И это отвращение заставило ее толкнуть его, вложив в это все свои силы.

— Отпусти! — Заорала она так, что обернулись все, кто стоял рядом.

И принялась рукавом вытирать губы, чуть ли не отплевываясь.

— Господи! Ну, зачем ты ко мне лезешь? — Обиженно и зло крикнула Агния, чувствуя, что вот-вот разревется.

У нее и так настроение было ужасное, а тут еще и эти придурки.

— Ну, ты чего, кроха? Да, я ж пошутил. — С выражением настоящей растерянности на лице, полез Сашка назад, пытаясь ее опять обнять. — Я ж ничего такого. Серьезно, ты не обижайся.

Она снова его оттолкнула, стараясь встать. Сашка взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но не справился и упал прямо на Толяна, который смеялся над другом и всей ситуацией. Но падая, толкнул Агнию. А тут еще и поезд дернулся, тормозя. Агния и сама не смогла удержаться, упала на пол, больно ударившись щекой о закруглённый угол столика, и коленом об пол.

— Э, ты как, кроха? — Парни потянулись, может, чтобы помочь. Но Агнии стало все равно до их припозднившейся участливости и вежливости.

Все это ее окончательно разозлило. Она резко вскочила, растирая ладонью занывшую щеку и, схватив из-под стола свою сумку, почти побежала к выходу, расталкивая тех, кто попадался на пути, и сама забыв о вежливости. И опомнилась только вдохнув свежего воздуха, почувствовав капли холодного дождя на лице.

Вокруг сновали люди, все куда-то торопились, кто-то садился в вагоны, кто-то выходил. А Агния стояла посреди всей этой суматохи, пытаясь пригладить волосы, которые растрепались, потому что резинку она потеряла во время возни с Сашкой, и отчаянно терла губы, все еще ощущая его противный поцелуй.

До чего же ей было гадко, противно и обидно! Словами не передать. Злые слезы жгли глаза и давили грудь. Но больше всего ее мучило то, что она оказалась так неправа, а еще и спорила, обидела Боруцкого, который, по сути, говорил ей правду, и пытался уберечь Агнию от чего-то подобного. Она должна была извиниться. Обязательно.

Слева от нее начал движение поезд, с которого Агния только что спрыгнула. Но ее не обеспокоило ни то, что она одна посреди чужого вокзала, ни то, что Зоя Михайловна не знает, куда Агния делась.

Придавив глаза, чтобы не дать себе расплакаться, больше от обиды и злости на тех двух идиотов, она достала из кармана карточку для телефона-автомата и пошла искать тот на вокзале.

Телефон обнаружился быстро. Агния дождалась, пока он освободиться и набрала номер, надеясь, что хоть Вова дома и ей ответит.

Ей повезло, Вова и правда оказался дома и даже ответил.

— Вов! — Крикнула она в трубку еще до того, как парень успел сказать «Алло».

— О-па, Агния, это ты? — Лысый удивился. — А ты того, разве не уехала? Ты ж, вроде, собиралась

— Вов, подожди, я сейчас в соседнем городе, я вернусь через час. Скажи мне, пожалуйста, а ты не знаешь, где Вячеслав Генрихович? Я не могу ему дозвониться…

— А че? Случилось чего? — Тут же заволновался ее «охранник».

— Нет. Мне просто поговорить с ним надо.

— А… ну, я не знаю, но если хочешь — Федоту позвоню, спрошу.

— Хорошо, Вов, спроси, пожалуйста. — Попросила Агния, не уверенная, что это лучший выход, но, не видя иного варианта. — А я приеду на наш вокзал и позвоню.

— Лады. Счас прозвоню. И того, если хошь, я тебя встречу на вокзале. Это ж, типа, моя работа. Ты когда приедешь?

— Я не знаю, Вов, сейчас узнаю об электричках, и позвоню еще раз. — Агния поняла, что ей хочется увидеть парня. Хоть кого-то знакомого и дружелюбно к ней настроенного.

К счастью, ей повезло, и она успела купить билеты на электричку, которая отправлялась через десять минут. Агния буквально бежала от касс к телефону, чтобы сообщить Вове время прибытия.

— Лады, буду через полтора часа, как штык. — Согласился Лысый. — И того, Вячеслав Генрихович, он уже, вроде, второй день, как в клубе сидит.

— В клубе? — Агния расстроилась еще сильнее. Туда ее охрана не пустит уже, электричка в родной город только к семи вечера приедет, и пока она доберется до клуба…

— Да, в клубе. Но ты того, не боись. Мне Федот сказал, чтоб я тебя приводил, раз уж чего-то тебе приспичило. Он тебя через задний вход проведет. Только, того, ты учти, Федот, он не особо сегодня в духе. — Предупредил Вова.

Агнию такие новости не успокоили. Но и продолжать все это было почти невыносимо. Ей очень, очень-очень хотелось помириться с Боруцким, и хоть чаю попить с ним, что ли, чтобы смыть с губ противное ощущение того гадкого поцелуя.


Глава 11

Девять лет назад

Федот вышел из кабинета Борова, вроде как за закусью, еще до того, как ответил на звонок одного из охранников. Оглянулся на друга, стоящего у окна и покачал головой, тихо бормоча под нос:

— «Ты чавой-то не в себе!

Вон и прыщик на губе!

Ой, растратишь ты здоровье

В политической борьбе!..»

С удовлетворением глянул, как Боров глотнул очередную стопку водки, и закрыл дверь.

— Да? — Ответил он на вызов. — Пришла? Я сейчас выйду, пустите внутрь. — Спрятав телефон, он пошел по коридору.

В его планы не входило, чтобы друг заранее узнал о появлении девчонки. Еще не сейчас. У них и так из-за психов Борова все отгребли по полной. Так, что «мама не горюй». Досталось каждому поголовно, даже ему самому. Бог его знает, что эта малявка натворила, но Федот друга таким еще не видел. Он срывался не то, что за слова, а за шаг, сделанные не в ту сторону, которую казалась бы верной Вячеславу. За лишний вздох чуть ли не за пушку хватался.

Любого взгляда было достаточно, чтобы у Борова сносило крышу. Персонал клуба, не особо привыкший к таким закидонам босса, который в последнее время старался косить под легального дельца, жался по углам и старался, вообще не попадаться на глаза Борову, когда тот выходил из кабинета. Что же эта малявка сделала, интересно?

Хотя, какая разница. У Федота уже сам факт ее наличия «в печенках сидел». И его выбешивало то, что Боров никак не мог разобраться с тем, что хотел девку. Подумаешь, велика цаца. Раз деньги зарабатывать может, значит и для всего остального взрослая. А уж после всего, что Боров для нее сделал, девка сама должна перед тем на спину падать, и раздвигать ноги хоть по три раза на день. И чем раньше Боров это поймет, тем проще станет всем вокруг.

Потому Федот ему и поможет. Что он, Борова плохо знает, что ли? Да, больше двадцати годков, поди. И точно знает, что когда тот в таком настроении, то на многое способен. А если это все еще и водкой подшлифовать… Главное направить все эту злость, бешенство и энергию в нужном направлении. Вот Федот и спаивал друга все последние два часа, с тех пор, как услышал, что девка поговорить с тем рвется.

Хочется — получите, во всех смыслах. Пора было уже Борову оттрахать свою зазнобу и расслабиться, а то так и окочуриться от перенапряга недолго. Причем, еще неясно, кто первый не выдержит, Боров, или он сам, уже по горло сытый всей этой белибердой и заскоками друга. Потому Федот сейчас девочку встретит и в кабинет проведет. Боров уже выпил достаточно водки, да и злоба в нем бурлит — выдержка должна улететь ко всем чертям. Вот пусть друг и оторвется. Надо уже лечить эту болячку его собственным методом.

— «Спробуй заячий помет!

Он — ядреный! Он проймет!

И куды целебней меду,

Хоть по вкусу и не мед»

Тихонько, больше для себя, пробормотал он сквозь зубы, и остановился, глядя на девчонку, приближающуюся к нему по проходу в сопровождении одного из охранников. Странно она как-то выглядела, не похоже на себя обычную. Волосы растрепанный, торчат во все стороны, вместо привычной косы, да еще и мокрые, видно дождь так и льет снаружи. Сама в пол пялится, словно споткнуться боится. На плече сумка, не маленькая такая, дорожная.

В коридоре света была немного, потому Федот не мог рассмотреть ее уж очень подробно, но впечатление от внешности девчонки у него осталось какое-то странное, словно взъерошенный воробей залетел к ним в клуб. Эх, Боров, Боров…

Угораздило же друга запасть на малолетку, да еще и так конкретно.

— С чем пожаловала, Бусина? — Хмыкнул он, когда девка остановилась и опасливо глянула на него из-под бровей.

Ему нравилось ее доставать. Бог знает отчего, но Федот искренне забавлялся, видя, что его присутствие ее бесит, и пугает, кстати. Боров вот, тот бесился из-за того, что девчонка его не боится. А Федот ничего и не делал, а она от него в сторону шарахается. Будто он при ней младенцев резал и кишками их закусывал. Хотя, он — что? Он только распоряжения выполняет, идейный вдохновитель у них Боров. Вот кто их, баб этих, разберет, чего у них там, в мозгах делается?

— Меня зовут Агния. — Девка вскинула голову и зло зыркнула в его сторону.

Ха, хоть и взъерошенная, и какая-то грустная, а все равно огрызается.

Он ее этим каждый раз доставал. Никому девка не спускала этого прозвища, никому не разрешала так себя звать, а Борову и слова не говорила.

— Да, хоть Яга, мне без разницы. Ты что, не в курсе, что тебе сюда вечером нельзя? Хочешь, чтоб у нас из-за тебя проблемы с ментами были? — Он хмыкнул и, демонстративно достав сигарету, чиркнул спичкой.

Ясень пень, Федот преувеличивал. С ментами у них все было на мази. Да и кто ж будет тут ее искать, одну малолетку, еще и в коридоре подсобных помещений? Но поизводить дите-то можно, коли то само напрашивается.

— Мне с Вячеславом Генриховичем поговорить надо. — Твердо заявила девчонка.

— Так уж и надо. — Федот хмыкнул и выдохнул в ее сторону дым. — А ему, может, не надо. Может, занят человек, а ты приперлась, нежданно, не звано, а?

— Я подожду, если он занят. — Заявила девчонка и стала у стены, словно, и правда, собиралась ждать столько, сколько он ни скажет.

Не, ну странные они оба, как ни погляди, и Боров, и Бусина эта его.

— Так, ты мне краску тут, со стен не обтирай. Кто потом ремонт делать будет? — Опять затянулся Федот. — Пошли уж, отведу я тебя к Борову, раз свалилась на мою голову.

Отвернувшись, он пошел назад, не оборачиваясь, чтобы проверить, идет она следом или нет. Не сомневался, что идет.

Федот остановился метра за три до двери в кабинет. Обернулся.

— Дальше дорогу знаешь. — Он сжал сигарету зубами. — Не заблудишься.

И, посторонившись, посмотрел, как девчонка одна пошла к кабинету Борова. Даже не задумалась ни на минуту. Вон, постучалась и тут же вошла.

Дверь закрылась. Федот выдохнул дым.

— «Он на вкус хотя и крут,

И с него, бывает, мрут,

Но какие выживают

Те до старости живут!..»

Федот отвернулся и пошел к залу, подумав, что надо будет предупредить парней не рыпаться, если вдруг, кто кричать начнет.


В кабинете Боруцкого было накурено. Накурено так, что «дым стоял коромыслом». Агния едва не поперхнулась, сделав первый вдох. Но все-таки, подавив зародившийся еще в коридоре кашель в груди, зашла внутрь и закрыла за собой двери. Вячеслав Генрихович стоял у окна, спиной к ней.

Вроде и лампа была включена, но из-за того же дыма, свет казался каким-то тусклым и сизым. Остальные двери, одна из которых, насколько Агния знала, вела к кладовке, а другая к переходу и к бильярдному залу, с выходом в сауну, были плотно закрыты. На столе стояло две бутылки. Водка, кажется. Одна уже пустая, а вторую, похоже, только распечатали.

Агнии стало немного не по себе, но, игнорируя это, она решила не трусить. Ей во что бы то ни стало, надо было извиниться перед Боруцким. Даже если он пьяный.

А он-таки оказался пьяным, поняла она, когда Вячеслав Генрихович обернулся, видно на звук ее стука. И очень пьяным, кажется.


— Федот, бл…! Тебя за смертью только посылать! — Вячеслав одним глотком махнул рюмку, когда услышал, как открылась дверь. Можно подумать, что друг за оливками в магазин гонял, а не на кухню. Или, чего он там притащил. — Я че, один тут, как хмырь какой, напиваться должен? Сам водку притащил, сам пить начал, а теперь, че, в кусты… — Боруцкий обернулся к двери.

И как тупой уставился на застывшую у порога Бусину. Тяжело глотнул, проталкивая водку, которая ни с того, ни с сего, вдруг камнем стала и закупорила глотку. Та обожгла, плеснулась в желудке холодным огнем. И окатила назад горечью и злобой.

Боров даже на секунду решил, что все, упился до «белки», и ему на месте Федота эта девчонка мерещится. Хотя, вроде и пил еще не так долго, чтоб умом двинуться. Это с обиды и злости, видно.

Мать его так! Как же он был зол! На себя, конечно, больше. Зол потому, что эта девчонка так сумела его задеть, что он настолько обиделся. Идиот, блин. Ведь и не сопляк, вроде, и никогда таким не страдал, а задела она его настолько, что он убить кого-то готов. Да и убил бы, наверное, если бы Федот рядом не маячил, не осаждал вовремя. Прав друг, на кой хрен им сейчас морока с трупами?

«Что вы понимаете в этом?»

И правда, что он понимал? А ни хрена, вот. Ничего он не смысл в ее долбанной опере. И ничего, повыше других поднялся и без всяких консерваторий. И это она у него пороги оббивала, а не он у нее что-то просить приходил.

Не такой он, значит, чтоб суметь оценить. Недостаточно хороший! А кто хороший? Эти студентишки ее? Что тоже на концерт отправились? Они лучше?

Он с ней, как с золотой носится, пылинки сдувает, а она… «Не понимаете! Никто вы мне!»

Бл…!

А он, ведь, всего лишь уберечь ее хотел. Ну, правда, что он, хуже кого-то знает, что у молодых пацанов в голове? Сам, что ли, таким не был? Тем более, когда не стоит над душой никто, и хмель, и чувство вседозволенности?

А кто там за ними следить будет? Зоя Михайловна та, что ли? Ага, типа ей заниматься больше нечем, как за пацанами присматривать. А Бусина…

И ведь, все равно, хочет ее. Хочет так, что сейчас, вон, сердце ухнуло и кровь, подогретая алкоголем, забурлила. И не просто хочется. Совсем не просто. Трахнул бы давно, и забыл. А нет, долбанутый он, все-таки, прав Федот. Только и понимая, и злясь, и обидевшись — прижать ее к себе хочется. Даже если только видится.

Дура она. Послать б ее подальше.

А мерещится теперь вот, даже когда злой. Совсем, видно, плохой стал.

Надо бы еще выпить.

— Здравствуйте, Вячеслав Генрихович. — Бусина глянула на него своими огромными глазищами и, уронив на пол сумку, которая до этого висела у нее на плече, шагнула к нему.

У него горячая волна по позвонкам прошла, окатила жаром от этого голоса, и сжалась в паху узлом.

Не, не упился, выходит.

Федот его так бы не обзывал, даже по приколу. Да и не реагировал он на друга так, слава Богу.

Ну, точно, дура. Зачем пришла, чтоб еще больше его позлить? Так Боров сейчас, и так, как черт злой. И кто ее пустил сюда? Сейчас, вечером? Где Федот делся, чтоб его?

— О-па. Какими судьбами? — Вячеслав с такой силой поставил рюмку на стол, что стекло треснуло. — Ты разве сейчас не в Киев катиться должна, а, Бусина? — Он сжал пальцы.

Агния вздрогнула от тихого звона. Боров с удивлением глянул на осколки и отряхнул пальцы.

— За каким лядом приперлась? Еще чего-то подписать? — Он прищурился и потянулся за пачкой сигарет, только недавно брошенной на стол.

Девчонка остановилась, скинула куртку и глянула на него так, что у Борова во рту пересохло разом. С такой тоской и грустью…

Да, нет. Чего это он? Это от водки сушит. Надо бы еще глотнуть, наверное.

Боруцкий щелкнул зажигалкой, прикуривая.

— Вячеслав Генрихович, я извиниться хочу. — Бусина подошла ближе.

Он аж дернулся. Хоть и сам не понял, то ли отступил, то ли, наоборот, к ней двинулся.

Бля! Она че, и правда, полная дура? Совсем умом двинулась? Не видит, что он ее прибьет сейчас? На кой хрен к нему подходит? Совсем инстинкта самосохранения лишена? У него ж руки чешутся. И сам не поймет, что больше хочет: то ли всыпать ей, как следует, чтоб думала, прежде чем языком ляпать, то ли схватить ее, и на вот этом столе… Или просто на полу, поставить раком и наглядно показать, что он понимает, а чего не понимает в этой жизни. Хоть с оперой, хоть без.

И то, что ребенок еще, уже казалось совсем не таким важным…

Боруцкий глубоко вдохнул, затянувшись так, что аж в глазах поплыло, и сжал зубы.

— Мне очень стыдно за то, что я вам сказала. Правда. Извините, пожалуйста…

Девчонка засунула руки в карманы вязаной кофты.

Странная она, какая-то. Вот, в пол пялится, волосы по плечам рассыпались, и мокрые они, че ли? Только нос из этих волос и торчит. Ну и глаза, только она их теперь и не поднимает. Ну, какого хрена он так залип на ней? Ну что в этой девчонке такого?

— А на кой ляд мне твои извинения? Че за детский сад? «Извините, я больше не буду». — Скривившись, перекривил он ее слова и отвернулся. — И вообще, ты у меня тут что забыла? Иди в свою консерваторию, скатертью дорога. А у меня перед глазами не маячь.

Он выдохнул дым, сделав вид, что не замечает ее.

— Вячеслав Генрихович…

И не глядя на нее, он чуть ли не позвоночником почувствовал, что девчонка подошла еще ближе. У него волосы на затылке вздыбились.

Ненормальная. Совсем планочная. Он же за себя не ручается. Серьезно. Бог его знает, что с ним случится, если Боров сейчас ее запах вдохнет. У него и от ее голоса, пусть и приглушенного, виноватого, крыша совсем едет. Пах горит. И контроль укатил куда-то, помахав ручкой. Черти, на чем Боров еще держится, что еще не повалил Бусину никуда.

— Вы правы, наверное. Да. Я веду себя как ребенок. Мне так стыдно, Вячеслав Генрихович. Я не хотела вас обидеть.

Ему не надо было оборачиваться, чтобы знать — она застыла в шаге от него. И стоит. А его реально колотить начинает. И шею заломило, так пришлось напрячься, чтобы, отложив сигарету в пепельницу, сжать руки и кулаки засунуть в карманы, а не развернуться и схватить ее за плечи. Встряхнуть. Впиться в рот поцелуем, жадным и жестким, злым и обиженным. Чтоб наказать. Чтоб самому вдоволь напиться всего того, что в ней его с ума сводило. Хотелось прижаться губами к ее шее, которая тогда так беззащитно дёрнется, запрокинется. Сжать кожу, чтоб засос поставить. Чтоб знала, что она ЕГО. Ему принадлежит. Чтоб все об этом знали. И дальше спуститься и…

Он промолчал, не ответил ей. Только запрокинул голову и глянул в потолок, сжимая пальцы до хруста в суставах.

— Я ночь не спала, а вы трубку не берете, когда я звоню. — Она тяжело вздохнула, шмыгнула носом. — Вячеслав Генрихович. Я такая глупая. Простите меня, пожалуйста. Я, правда, честное слово не хотела вас обидеть. Понимаете? Просто, мне так в Киев хотелось…

— ТАК И ВАЛИ! — Он заорал, резко развернувшись, и чуть ли нос к носу с Бусиной не столкнулся.

У нее глаза распахнулись. Только по боку стало все. И страх ее возможный, и что угодно. Он, между прочим, тоже не спал, не мог. Все ее слова из головы гнал, и бесился.

— Вали отсюда! Кто держит?! На кой хрен вернулась?

Вячеслав не выдержал все-таки, не сумел, не удержал свои руки. Схватил ее за плечи и повернул так, чтоб она в глаза ему глянула. Встряхнул.

— Зачем ты сюда пришла? Мне твои извинения и даром не нужны. Или, подожди… — Он вдруг даже рассмеялся. Зло и рассерженно от мысли, которая пришла в голову.

Оттолкнул девчонку от себя и взял бутылку водки.

Блин. Рюмка треснула. Схватив ту, из которой раньше пил Федот, он плеснул себе и глотнул алкоголь, не обращая внимания на то, как она на него смотрит. Если забоялась, наконец, ему по фигу. Сколько Вячеслав ее предупреждал? Сама допрыгалась.

— Я знаю, чего ты приперлась. — Он вытер губы ладонью. — Дай, угадаю — работу терять не хочешь, да? Какой еще придурок девчонке столько платить будет, как настоящей певице. За место в ресторане испугалась? — Боров сплюнул и снова сжал сигарету в пальцах. — Потому явилась, да?

— ДА, НЕ НУЖЕН МНЕ ВАШ РЕСТОРАН! — Нежданно для него, вдруг крикнула девчонка почти с такой же злостью, как и сам Боров только что. Ее саму аж затрясло. Он даже опешил. — Не нужен, понимаете?! — Она сжала кулачки.

Кинуться, что ли на него собралась? Смешно будет если так.

— Ни ваш ресторан, ни подарки, ничего! — Бусина резко вскинула руки в волосы, и, удивив Вячеслава еще больше, сдернула из ушей сережки. Те, что он ей подарил на день рожденья. Бантики. — Не надо мне это все!

Бусина с размаху кинула те на стол, и сережки звякнули, подпрыгнули, упали среди осколков рюмки и тарелок из-под оливок, сыра и прочей белиберды, с которой Федот приперся в его кабинет пару часов назад, уговаривая расслабиться и успокоиться.

Видно, он совсем пьяный, ни черта не понимает, что она делает и зачем. Боруцкий несколько заторможено проследил за полетом золотых украшений.

Ну, нормально, а? Он же ей их дарил от чистого сердца, а она…!

— Вячеслав Генрихович! — Бусина обхватила себя руками. — Вячеслав Генрихович, я не хотела вас обидеть, понимаете! Вы, ведь — все. У меня же больше никого нет. Никого. Только вы.

— А-а-а… — Он отвернулся, схватил сигарету и продолжил курить, не обращая внимания на плещущуюся внутри обиду и злобу. Давя… Пытаясь давить бешенное вожделенное желание, подмять ее под себя. — Трухнула? Побоялась, что больше с тобой никто нянчиться не будет. Одна остаться боишься, без «крыши», да?

— Да, нет же! — Агния крикнула это с отчаянным раздражением, кажется, даже ногой притопнула. — Нет! Вячеслав Генрихович! Да, я не хочу одна. То есть… Я и так одна! Вячеслав Генрихович…

Вячеслав ощутил, как ее ладонь легла на его руку. Он аж рыкнул, чувствуя каждый пальчик, каждую косточку и через рубашку.

Ему такую руку переломать — раз плюнуть. Достаточно просто сжать покрепче. И вывернуть руку ей за спину. Прижать ее к своему телу. И кто его остановит? Что она ему противопоставит? Он с ней, что хочет, сделать может. Неужели она не видит, не понимает, в каком он состоянии?

Вячеслав вдавил окурок в подоконник и прижал ладонью, растирая, стараясь сосредоточиться на чем-то другом.

Дура! Ой, дура. Что же она творит?!

Но уже следующее движение девчонки свело насмарку все его старания.

— Мне не «крыша», или что вы в виду имеете, нужна. — Агния прижалась к его спине щекой. У Вячеслава горло перехватило, когда он почувствовал ее теплое дыхание, проникающее через ткань на его кожу. — Ну, почему вы меня послушать не хотите? Я очень виновата, знаю, только, я же пытаюсь вам объяснить, извиниться…

Он отступил. Просто стряхнул ее руку со своего плеча и отступил. Подумал секунду и, подтянув кресло, рухнул в то, не позволяя ей больше подло подступить к нему со спины.

— Убирайся! — Рявкнул Вячеслав. Сжал переносицу пальцами, закрыв глаза, чтобы ее не видеть. — Уходи. — Чуть ли не попросил он, из последних сил стараясь, и понимая, что не справляется, проигрывает своей жажде, изворачивающей, мучающей его тело уже больше года.

Она его послушала? Ага, как же.

Этой девчонке, определенно, не хватало винтика в голове там, где что-то отвечало за собственную безопасность.

— Вячеслав Генрихович, понимаете, я не хочу, чтоб вы обижались. Мне — вы нужны. Тот чай, что мы с вами пьем, книги, которые обсуждаем. Не ресторан, ни подарки. Не «крыша». Просто — вы. Даже когда только сидите, и смеетесь над тем, что я рассказываю. Я когда представила ночью, что больше вас не увижу… Я не хочу так. Не хочу.

Он застыл. Закаменел просто. Потому что сам бесился со вчера не только потому, что обиделся на нее, не только из-за того, что, она сказала такое. Но и оттого, что не представлял, как будет без этого времени, проводимого с нею? Кто б знал, как ему были нужны эти часы, украденные, ненормальные, что он сидел на ее кухне. Или в ресторане, глядя на смену выражений на ее лице, любуясь ею. Слушая свою Бусинку, впитывая всем телом ее смех, ее голос, ее радость от того, что он пришел…

Не могла она этого знать! Не могла понимать! Что ребенок мог смыслить в этом. Ни хрена. Так, на кой ляд говорит ему такое?!

И сам не поняв, то ли разозлился еще больше, то ли, наоборот, поутих, Боров открыл глаза и глянул на нее. И тут же завелся еще больше.

Она издевается? Что Агния творит? Что? Он же не железный, ей-Богу!

Агния сидела прямо перед ним. Или стояла, это как глянуть. На коленях. Со всеми этими волосами, рассыпанными по ее щека, плечам, спине. С огромные глазами, полными отчаяния, вины и обиды. С губами, припухшими и покрасневшими от жары, криков, и Бог еще знает чего.

Слишком близко к нему. Ее запах, ее тело, ее рот…

Ему кровь просто бухнула в голову, и раскаленным шаром ухнула в живот. И ниже…

Боров наяву увидел то, что сейчас сделает. То, что не сможет остановить. Кто ему запретит протянуть руку и схватить ее, дернуть на себя, еще ближе? Кто помешает расстегнуть джинсы и втолкнуть напряженный член в этот рот, как почти до боли хотелось? Заставить ее взять тот так глубоко, чтоб аж воздуха не хватило. Чтоб ощутить всю влажность и мягкость этих губ, опробовать, как они будут скользить по нему, облизывать и сосать, пока Боров будет держать ее щеки, намотав на пальцы волосы, и направлять, подталкивать. Не позволит отстраниться…

А потом сам поднимет ее с колен, сдернет этот свитер, джинсы, уложит на стол, или на тот диван в углу, и наконец-то сделает то, о чем бредит столько месяцев. Наконец-то обхватит ее грудь ладонью, сожмет ртом острые соски, на которые когда-то любовался, пусть и через ткань той долбанной пижамы.

Что его остановит? А ничего. Никто ему не помешает. И она ничего не сделает. Только стонать будет под ним. Он заставит. Он хотел слышать этот ее безумный, глубокий, хрипловатый голос в стонах.

Дыхание стало тяжелым и таким же жарким, как все его тело. Оно высушивало, сжигало его, суша губы, заставляя жадно сглатывать слюну, которой вдруг совсем не стало в пересохшем рту.

И тогда он тоже будет ей нужен? И тогда она прощенья будет просить? И вот так посмотрит?

Вячеслав уже почти наклонился, протянул руку, чувствуя, как покалывают пальцы от желания, от вожделения. Почти сжал ее плечо.

А Агния смотрела на него своими глазищами, чистыми и невинными. И ничего не понимала. Ни-че-го. Просто смотрела, и душу у него выкручивала той доверчивой уверенностью, верой в него.

— Бл…! — Боруцкий подскочил с кресла, одновременно отскакивая назад, от нее. Как дебил. Кресло с грохотом ударилось об стену и больно врезалось ему под колено.

Бусина смотрела на него с непониманием и недоумением. И с болью.

— ПОШЛА ВОН! — Заорал он, как ненормальный.

И, схватив со стола бутылку водки, уже не заморачиваясь рюмкой, глотнул просто с горла, пытаясь стереть это все, отвлечься. Только, что-то, не очень сработало.

Она послушалась, как ни странно. Поднялась с пола, неловко как-то, припав на одно колено. Он нахмурился, но не смог удержаться мозгом на этой детали. Поставил бутылку и уперся кулаками в стол, наклонив голову.

Бусина отвернулась от него, обхватив себя руками, и медленно поплелась к дивану, на который бросила куртку, когда зашла.

— Извините. — Едва слышно прошептала она, уже не оборачиваясь. — Я, правда, не хотела. Ничего такого…Вы… Вы не просто «кто-то». Вы — все у меня. — Ее плечи вздрогнули, словно бы девчонка очень сильно пыталась подавить слезы. — Я, просто…

Она не закончила. Грустно вздохнула с почти видимой болью.

Вячеслав едва не завыл, почти ненавидя… и себя, и ее.

И понял, что все. Не работают больше для него никакие доводы и отговорки. Кончились все тормоза и ограничения.

— Стой. — Тихо и хрипло, в контраст со своим недавним криком, велел он.

Бусина послушно замерла и глянула на него из-под всей этой массы своих волос.

— Иди сюда, — не сдвинувшись с места, Вячеслав протянул руку в ее сторону, без слов требуя ее ладонь.

Второй рукой сдвинул все со стола перед собой, сгребая в одну кучу и тарелки, и сережки ее, и осколки рюмки, и бумаги какие-то.

Она подошла. Просто. Без вопросов, споров и опасений. Будто это и не он только что орал на нее так, что уши закладывало. Будто даже не догадывалась, на кой ляд он сейчас все в сторону сдвинул. Подошла и вложила свою ручку в его огромную, грубую и нескладную ладонь.

Бог его знает, что именно из этого на него повлияло: ее безоговорочное доверие, вид ее ладошки, такой хрупкой и беззащитной в его огромной лапе (ведь даже не со всей силы сожмет, а сломает, раздавит, и пальчики эти, и всю ее). Или еще что. Но на какую-то долю минуты у него прояснилось в голове. Не до конца, и не полностью выветрив хмель, но все же. Всего на секунду.

Боруцкий потянул ее за эту ладошку, заставив Бусинку подойти ближе, обнял за пояс, очень стараясь не сжимать сильно пальцы. И, резко приподняв, посадил ее на стол напротив себя.

Бусинка всего лишь немного удивилась. И все. Посмотрела на него спокойно, похоже, просто не понимая, чего он хочет.

— Спой. — Заставив себя отступить на полшага, Вячеслав отвернулся. — Спой мне.

— Спеть? — Кажется, она растерялась. — Что?

Ему было без разницы. Хоть гимн, лишь бы она начала петь, лишь бы хоть что-то сделала, нарушив тишину.

Правда, Вячеслав не имел понятия, поможет ли это ему оклематься или, наоборот, погубит их обоих окончательно. В эту минуту он мог сказать только то, что еще чуть-чуть подождет. Может, даст допеть ей песню, а может — и нет, повалит на стол и…

Он схватил пачку с сигаретами и вытащил одну. Сжал зубами, пока не зажигая. Зажигалка лежала слишком близко к ней. У самого бедра, если он протянет руку… Пальцы сожмут тело, а не пластик.

— Спой! — Снова приказал он, сжав пальцы на спинке кресла, и подтащил то к столу, чтоб сесть напротив нее. — Хоть то, про висок, и стаю какую-то. Я не помню. Без разницы!

Выдержки хватало лишь на рубленные, отрывистые фразы. Смотреть на нее он себе не позволял, зная, что не сдержится.

Агния помолчала только секунду. И это, наверное, было хорошо. А потом кашлянула, будто у нее першило в горле.

Его как камнем шибануло, и Вячеслав впервые за вечер со стороны глянул на свой кабинет. Здесь же продохнуть от дыма нельзя было. И курить не надо, вон, сколько никотина в воздухе. Он развернулся и дернул створку форточки, чтобы хоть немного проветрилось. По лицу потянуло холодным и влажным свежим воздухом. Только в голове яснее не стало. И жара желания не пригасило, ни на каплю.

И тут Агния запела. Именно то, что он попросил. Только Вячеслав тут же проклял в душе такую идею.

— «А напоследок, я скажу:

прощай, любить не обязуйся…»

Он развернулся, снова упрятав кулаки в карманы. Так и продолжая сжимать незажженную сигарету в зубах. Сделал шаг в ее сторону, ощущая, как ломит шею от напряжения.

Она сидела там, куда он ее усадил, закрыв глаза. И пела. Без музыки, без всей этой хрени, что создавало ей ауру таинственности и манило, когда Бусинка пела на сцене. А он все равно хотел ее до ломоты в костях сжатых кулаков.

Блин! И какого хрена он сдерживается, спрашивается?!

Боруцкий дошел до кресла и рухнул в то. Втянул воздух сквозь стиснутые зубы. И, подобно ей, закрыл глаза, стараясь просто слушать.

Он опустил одну руку на стол, когда она замолчала, кажется, закончив эту песню. Совсем рядом с ее бедром. Так, что грубый наружный шов джинсов даже немного давил на кожу. Так, что ощущал тепло ее тела.

Но ничего не сказал. И глаза не открыл.

Агния молчала недолго. И не спрашивала ничего. Просто начала петь другую песню. Хорошо, он позволит ей допеть и эту.

Когда закончилась и эта песня, Боруцкий опустил вторую руку с другой стороны. Будто запирая Бусинку в этом замке своих рук. Но и теперь не коснулся.

Он подождет еще чуть-чуть. Еще одну песню.

Она продолжила петь.

Воздуха из форточки, определенно, было мало, чтобы охладить и проветрить эту комнату. Чтобы выветрить дурь из его мозгов и вожделение из тела. Водка заставляла бурлить кровь. Только голова вдруг начала казаться такой тяжелой.

Когда именно он наклонился, упершись пылающим лбом в ее колени, Вячеслав уже не помнил. Он только понимал, что изо всех сил старается не дать себе коснуться ее. Что сжимает кулаки за спиной Бусинки, не позволяя своим пальцам сжать ее бедра, чего хотелось просто безумно.

А потом, кажется, уже засыпая, он ощутил прохладное и нежное, легко-легкое прикосновение ее ладошки к своему затылку. Рука Агнии прошлась по его волосам, кажется, даже не смяв те. Погладила его шею, погнав дрожь по спине Вячеслава. А затем эти пальцы снова поднялись и стали поглаживать его виски, затылок, макушку в такт неслышной музыке, под которую она пела все новые и новые песни уже без его просьб.

Наверное, она решила, что он спит.

А вот сам Вячеслав не знал — спит, бредит или бодрствует. А может это та самая «белка», прихода которой Боруцкий так опасался в начале вечера. Но подниматься, вставать, хоть как-то двигаться — не хотел. Он вдруг понял, что ни за что на свете не помешал бы сейчас ей гладить его голову. Словно эти легкие касания успокаивали и усмиряли то дикое и темное, что вертелось у него в мозгу, подогретое алкоголем. То, что так хотелось, но что нельзя было делать. Что могло бы сломать и растоптать ее. Его Бусинку.

Только его ладони, все-таки дернулись, и пальцы переплелись за ее спиной, когда он обнял ее, так и не подняв лица с колен Агнии.


Не имел Боруцкий понятия и о том, сколько просидел так. Может час. А может и полночи. Мысли спутались, окончательно сдавшись на волю дурмана алкоголя и запаха этой девчонки, которая сводила его с ума. И он, наверное, все-таки уснул в итоге.

И схватился, почти вскочив, сразу, как только понял, что в кабинете — тишина.

Вячеслав покачнулся, ухватившись за край стола. И так вдруг испугался, что она ушла, пока он спал, что не сразу до него дошло — вот она, его Бусинка. Сидит тут же на столе, и удивленно смотрит на его прыжки. И он все это время, похоже, проспал, так и обнимая ее, упершись лбом в ее колени.

— Вячеслав Генрихович? — Совсем тихо и сипло прошептала она. — Все в порядке?

Наверное, и замолчала потому, что уже не могла больше петь.

Он не мог ответить. Смотрел на ее лицо, на чуть сухие губы, которые Агния вдруг, будто издеваясь над ним, легко облизнула. И снова открыла рот, не получив ответа.

Но в этот раз он не дал ей возможности ничего спросить. Вскинув одну руку, Вячеслав сжал ее затылок, загребая, запутываясь пальцами в волосах, и резко дернул на себя, вжимая ее губы, распахнувшиеся от удивления, в свой рот.

Он низко застонал, и еще сильнее надавил на ее затылок.

Она оказалась еще слаще, чем Боров думал. Еще пьянее, чем ему представлялось. Такая мягкая, влажная, дурманящая. Он скользнул своим языком между ее губ. Внутрь. Не так, как ему хотелось. Еще не так. Просто стремясь, нуждаясь в том, чтобы попробовать, и сходя с ума от того, с какой молниеносной скоростью ему тут же захотелось больше. И зная, что еще секунда — и все будет. Он получит, возьмет все, что хочет. Потому что она — его. Никому не отдаст. Никогда.

Сердце, еще не успокоившееся от внезапного пробуждения и растерянности, загрохотало в ушах, когда Боруцкому показалось, что его Бусинка легко шевельнулась. Но, не отталкивая, не пытаясь освободиться. А, подобно ему, словно пробуя на вкус самого Вячеслава.

Бред. Почудилось. И все-таки…

Казалось, все. Черта пройдена, и для него нет возврата. Как и для этой девчонки. И он уже не сможет остановиться.

И все-таки, видно был Бог на свете. И Он берег его Бусинку, даже от самого Вячеслава.

Боруцкий понятия не имел, где нашел силы разжать пальцы и отступить на шаг от нее. Откуда взял выдержку, чтобы даже не глянуть на зарумянившееся лицо и покрасневшие, припухшие губы.

Так ни слова и не сказав ей, он с трудом, пошатываясь, еще пьяный в стельку, обошел стол и кое-как добрался до дивана. Почти рухнул на тот. И, заставив себя даже отвернуться, чтобы не поддаться искушению, и не глянуть на нее, закрыл глаза и почти моментально уснул.


Боров понятия не имел, сколько он проспал. Голова гудела и, почему-то, было холодно. А еще шея затекла. И во рту было так сухо, что губы, казалось, сейчас треснут. С тяжким вздохом он повернулся на спину, едва не застонав от боли, расколовшей голову, и попытался приоткрыть глаза. Вышло только с одним. И то дело.

В комнате было темно, но из окна, открытого, кстати, оттого, видимо, и холод такой, лился сумрачный свет. Похоже, уже утро. Хоть и вряд ли, чтоб перевалило за семь часов. По стеклу барабанили капли. Дождь продолжался.

Кое-как растерев лицо ладонью, Боруцкий попытался сесть. Пришлось сцепить зубы, чтобы не застонать от нового удара боли по голове. Он уперся локтями в колени, свесил тяжелую голову, переживая приступ тошноты, и попытался вспомнить, чего ж тут было вчера, что он с такого бодуна?

Вспомнился Федот, и водка. Причем, сейчас, по здравому размышлению, Боруцкому показалось, что он сам выглушил большую часть «горькой». Тут его взгляд зацепился за красное пятно рядом.

Вячеслав обернулся и с нарастающим ужасом уставился на куртку Агнии.

Точно, Бусина была. Он помнил, как она пришла, и свою злобу помнил. И как орал. И что хотел сделать с ней… Вот песню только собирался дослушать.

— Твою мать!

Забыв о боли и тошноте, Боруцкий вскочил на ноги. И тут же увидел девчонку. Бусинка, поджав ноги и свернувшись клубочком, спала в его кресле. Сжав колючий подбородок ладонью, он осторожно подошел к ней.

«Господи. Только бы он ее не тронул. Господи».

Боруцкий даже не понял, что у него задрожали пальцы, пока не попытался аккуратно отвести с ее лица волосы. Или это с перепою?

Вячеслав сжал кулаки и глубоко вдохнул, пытаясь вернуть самоконтроль. Вместо этого у него проснулось дикое желание закурить.

Боров беззвучно выругался. Еще раз посмотрел на нее. И попытался достать из своей памяти хоть что-то.

Он точно ее целовал, Боруцкий знал, что не придумал это. Что не сумел бы просто выдумать это безумное ощущение эйфории и кайфа, которое ощутил, когда коснулся ее губ, когда почувствовал вкус рта Бусинки.

Он ее целовал. Блин!

Сумел ли он остановиться на этом?

Вячеслав мог бы поклясться, что помнил ощущение ее рук на своей шее, затылке, волосах. Он помнил это, помнил, как она его гладила, словно успокаивала…

Или это он себя успокаивает? И Агния пыталась вырваться, оттолкнуть его?

Одежда, вроде, цела. Да и так, все терпимо выглядит. Только вот все на столе свалено в кучу.

Взгляд зацепился за ее сережки, лежащие между осколками стекла. Боров помнил, слишком хорошо и ясно помнил, для чего он освобождал место, сгребая все в сторону.

Боруцкий опять ругнулся одними губами. Вновь протянул руку, в этот раз удачней контролируя себя, и осторожно отвел волосы с ее лица.

— Бл…! — Прохрипел он уже в голос, с ужасом уставившись на приличных размеров лиловый синяк, темнеющий у нее на щеке.

Нет. Он же не бил ее.

Не мог. Даже настолько пьяным и злым. Он не мог ее ударить. Свою Бусинку. Свою девочку. Или мог?

Боруцкий не мог перестать пялиться на фингал, даже увидев, что Агния дернулась из-за его крика и проснулась.

— Вячеслав Генрихович? — Она несколько раз моргнула, и приподнялась в кресле, стараясь сесть.

Он буквально впился в нее взглядом. Агния смотрела сонно, немного растерянно и, кажется, смущенно. Но без страха. Так же доверчиво, как и всегда. Этого доверия не было бы, ударь он ее, попробуй изнасиловать… правда, ведь?

— Я… — Он прокашлялся, пытаясь заставить говорить сухое, хрипящее горло. Надо было бы хоть чего-то выпить, чтоб рот промочить. Но собственное самочувствие отошло для Боруцкого на второй план. — Бусинка, маленькая. — Он присел на корточки перед креслом, продолжая смотреть девчонке в глаза. — Я тебя обидел вчера?


Глава 12

Наши дни

Соболев постучал в дверь ровно через десять минут. Пунктуальный, ничего не скажешь. Хорошо, хватило ума не трезвонить. Боров не был уверен, что звонок не разбудил бы Агнию, а предупредить Соболя об этом забыл.

— Заходи. — Он распахнул входные двери и, не особо заморачиваясь церемониями, тут же пошел назад, чтобы иметь возможность наблюдать за сном жены, пусть и из кухни.

Константин прошел следом за ним. Ничего не спрашивая, вроде мельком осмотрелся, но Боруцкий не сомневался — увидел и запомнил все мелочи и детали, не того сорта Соболь был человеком, чтобы что-то не заметить или пропустить.

— Насколько все плохо? — Константин глянул на стойку для капельницы, сейчас задвинутую в угол.

Боруцкий сел на свое прежнее место и снова принялся крутить в пальцах пустую рюмку.

— Он ее на наркоту подсадил, — коротко бросил он.

Соболев ругнулся.

— У меня врачи есть. Хорошие. Если надо. — Не ожидая приглашения, Константин сел на стул, стоящий напротив.

— Пока справляемся. Спасибо. Если что — обращусь.

Соболев кивнул.

— Ты же из-за наркоты с ним и поцапался? — Уточнил он. — Сколько ты его, четыре года сюда не пускал? Больше?

Вячеслав сильнее сжал пальцы, вновь ощутив острый укол вины.

— Что ж, логично, что он так решил отомстить, — нейтральным тоном продолжал рассуждать Соболев. — Видимо, поняв, что тебя не убил, и рано или поздно ты все равно за женой придешь, Виктор решил так отомстить, за то, что ты его сюда с наркотой не пускал. У Шамалко же весь восток страны под контролем. Он контролирует поставки и транзит наркотиков и здесь?

— Контролировал здесь. И на юге, — согласился Вячек, понимая, что Соболев не на нервах его играет, а продумывает, как бы больнее Виктора зацепить. — Сейчас, только на юге. Я, как только смог, с Мелешко побазарил, мы с ним туранули людей Виктора отсюда, вернули старые схемы.

— Сам хочешь это держать? — Константин с интересом глянул на него.

Вячеслав мотнул головой.

— Мне не до того. Пусть Мелешко и держит все пути. Лишь бы не эта падла.

Соболев кивнул.

— Так, ладно. Я с Шамалко поговорил еще ночью, как только он с претензиями звонить начал. Объяснил, что нечего было в семью лезть. — Боров хмыкнул, не поднимая глаз от рюмки. — Он поутих. Сам понимаешь, зная характер Виктора — что-то уже задумал. Наш план не меняется. Я почти договорился насчет Картова.

— Так и хочешь руками охранника его убрать? — Боруцкий прервал Константина.

— Да. Есть желание подставить Дмитрия по всем позициям. Ударить тем, на кого он больше всего привык рассчитывать.

— Я тут, пока в столице бродил, кое с кем переговорил, насчет этого. И знаешь, Соболь, у меня человек есть, проверенный, надежный. Он лезть не будет. Так, подстрахует. Сам понимаешь, от непрофессионалов всегда куча мороки.

Константин раздумывал пару секунд.

— Хорошо, — кивнул он в итоге. — Давай своего человека, на подчистку. Тут я с тобой спорить не буду. Значит, как только я все полностью решу, наберу тебя, передашь детали. Потом, я во время всего этого, минимум на месяц, уеду. Сам понимаешь, мне надо кристально чистым выглядеть.

Он даже не спорил, все и правда понятно. Сам напоминал Соболю, что своими руками тот Картова убить — не имеет права. Не тот уровень. А вот Вячику плевать на это было. Он Шамалко пальцами на части раздерет. Сам. Лично.

— И кто у нас теперь Президентом будет? — Поинтересовался он у Кости.

Соболев усмехнулся.

— Знаешь, подумав, я решил, что меня и в нынешнем составе руководство страны устраивает. Да и люди, которым я намекнул на это, со мной согласились. Разумные доводы — лучший способ убеждения.

— Представляю. — Внимательно прислушиваясь к тишине в соседней комнате, согласился Боров. — Да и, Президент, небось, не спешил с тобой спорить.

— А кто ж откажется продлить мандат. — Соболев развел руки. — Теперь по Шамалко. Думаю, в первое время после того, как мы Картова уберем, он расслабится. Я дал ему понять, что конкурентов у него скоро не будет, и что Дмитрий мне за попытку убийства Карины должен. Ему я счетов не выставлял. Да и уверил, что заинтересован, хоть и с тобой дела рвать не собираюсь. Потому, разбираться надо будет в первый месяц после этого. Я могу нанять…

— Нет. — Вячеслав тяжело глянул прямо на Константина. — Я не шутил, Соболь. Он мой. Весь. Со всеми потрохами. От помощи я не отказываюсь, сам понимаю свой уровень. Но я лично его убью.

Давя злобу, Боров поднялся, заканчивая разговор, подошел к шкафу и достал вторую рюмку.

Вернулся. Поставил ту перед Соболем.

Константин молча поднял бровь.

— Я сына поминать собирался. Присоединишься? — Скручивая крышку с бутылки, ровным голосом уточнил Вячек.

Соболев выпрямился на стуле. Кивнул.

— Сына?

— Агния была почти на пятом месяце, когда… — Боруцкий сжал зубы и умолк. Плеснул водки себе. Соболеву. — А я, дурак, с ней об имени спорил. — Глядя на гладкую поверхность прозрачной жидкости, горько усмехнулся он. — Туфта это все, Соболь. Вообще не важно.

Боруцкий выдохнул и одним движением опрокинул стопку в себя.

Соболев промолчал. Поднялся только. И так же молча глотнул содержимое своей рюмки.

Отставил, как-то задумчиво и собранно глянул на Боруцкого.

Но Вячеслав не успел поинтересоваться, в чем дело. Агния проснулась. И ни звука не издала вроде, но Вячеслав это будто кожей почувствовал. Ничего не объясняя, он быстро пошел в спальню, закрыв за собой дверь.

Агния лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку. Свернулась комочком, сжалась, подтянув к себе и руки, и ноги. И глубоко дышала, медленно делая сначала выдох, потом вдох.

Боруцкий тихо подошел и встал на колени у кровати, собрал ее волосы на затылке, нежно поглаживая.

— Бусинка моя. — Наклонился и провел лицом по ее щеке, шее. — Ты как? Позвонить Лехе?

— Вячек, люблю тебя.

Она резко повернулась и обхватила его за плечи, чуть ли не вцепилась. И смотрела так. Боруцкий замер, не зная, как реагировать. В ее глазах снова появился тот же лихорадочный блеск. И дышала она уже тяжело, быстро, словно задыхаясь. И это признание, оно было не таким, как всегда, когда она ему говорила о своих чувствах. Каким-то надсадным, вымученным, тяжелым.

— Я знаю, девочка моя. — Стараясь не подавать виду, что у него мороз пошел по позвоночнику от этих слов и ее взгляда, Вячек наклонился и прижался губами к виску жены.

— Нет, Вячек. Ты не понимаешь. — Она еще сильнее сжала пальцы, чуть ли не надрывая ткань его сорочки. — Я, ведь, больше всего люблю тебя. Я же знаю это. Я же помню. Я же молилась о том, чтоб ты только живым остался. Что угодно за это отдать была готова. Сама умереть… — Она говорила хрипло, облизывая сухие губы, которые начали шелушиться. Он даже с болью увидел, что уголок нижней треснул, и там запеклась капелька крови.

— Не надо, Бусинка. Не надо. Давай, воды попьешь. Я Леху позову. Он сейчас, быстро подъедет. — Попытался он отвлечь ее, успокоить. — Еще капельницу поставит.

Обхватил плечи Агнии рукой, а второй пригладил короткие волосы, растрепавшиеся и слипшиеся прядями от того, что ее кидало то в жар, то в холод последние несколько часов.

— Я же столько хотела этого. — Будто и не слыша его, она продолжала бормотать. — Господи! Я так тебя люблю! Почему же я сейчас могу только об этих таблетках думать, что они мне давали?! ПОЧЕМУ? — Ни с того, ни с сего, закричала она. — Почему не могу сосредоточиться на том, что главное, что важно? Почему, кажется, на что угодно готова, лишь бы получить этот наркотик? Почему, Вячек? — Под конец Агния уже шептала, так тихо, что он прислушивался.

И от каждого ее слова ему становилось только хуже.

— Это пройдет, маленькая моя. Обещаю, Бусинка. Пройдет. Ты сильная. И я рядом. — Он снова принялся целовать ее лицо.

Отстранился на секунду, взял стакан с водой, который стоял на подоконнике, и прижал к ее губам, заставляя пить. Вячеславу самому становилось больно, когда он видел, что ее губы трескаются от растерянных криков жены.

Агния послушно отпила, хоть и с видимым трудом заставляя себя двигаться, глотать. И тяжело упала на подушку, словно все силы растратила на эти несколько движений. Закрыла глаза, на ощупь нашла его руку и потянула, прижав к своей щеке.

Его немного отпустило. Ровно до того момента, пока она снова не заговорила.

— Откуда ты знаешь, Вячек? Откуда? — Тихо прошептала она. — А если это теперь всегда так будет? Что я должна напоминать себе о том, как люблю тебя? Я же с ума сойду…

— Нет. — Он словно рубанул, так резко рыкнул это короткое слово. Заставил себя вдохнуть, чтобы успокоиться. Схватил ее за щеки и заставил на него глянуть. — Не будет всегда. И с ума не сойдешь. Это пройдет. Я тебе обещаю, слышишь, Бусинка?! А ты — просто постарайся минутку продержаться. Эту. Потом еще одну. Не надо о жизни думать. Продержись минуту. И еще одну. А там — разберемся.

Она посмотрела на него с удивлением. Хоть какое-то чувство кроме этой проклятой потребности и усугубляющегося разочарования.

— Это поможет. Я тебе говорю. Честно. — Вячеслав прижался лбом к ее лбу. — Это помогает. Я по себе знаю. — Он не весело усмехнулся.

Агния моргнула. Тяжело сглотнула.

— Ты же никогда наркотики не пробовал, Вячек. — Прошептала она. — Ведь, не пробовал же? — Агния нахмурилась.

Он рассмеялся. Даже в такой гребанной ситуации она переживает о том, что он делает или делал. Неужели, даже силы найдет мораль ему, в случае чего прочитать? У его Бусинки всегда были очень твердые жизненные взгляды и понятия о том, что «хорошо», а что «плохо». Одно непонятно, как ее угораздило при этом полюбить бандита и уголовника? Впрочем, ему ли жаловаться?

— У каждого свои зависимости есть, маленькая. — Он поцеловал ее в уголок рта. Туда, где так и осталась маленькая трещинка. — И своя ломка.

Она, определенно, собралась его допытывать, выясняя, что к чему. А Вячеслав до сих пор не знал, стоит ли его Бусинке знать о том, как близко он был когда-то к тому, чтобы причинить ей боль, подчинить себе. И не казалось ему это время подходящим для таких откровений.

Тут по квартире разнесся резкий звук звонка, спасая Вячеслава.

Он глянул на часы.

— Это Алексей. Он обещал приехать. — Еще раз поцеловав жену, Боруцкий поднялся. — Сейчас станет легче, Бусинка, обещаю. — Он осторожно провел по ее щеке пальцами.

Агния слабо и вымучено улыбнулась. И то прогресс.

Боров пошел открывать врачу. И был крайне удивлен тем, что того уже впустил Соболев. Но еще больше его удивило то, что помимо так же удивленного такой «толпой» Лехи, у порога квартиры стоял Никольский, бывший глава областного управления службы безопасности страны, а ныне — начальник службы безопасности самого Соболя.

— Ей плохо, — с слышимой претензией бросил Вячеслав врачу, наблюдая за тем, как Никольский что-то отдает Соболеву.

— Эта ночь будет самой трудной. — Проворчал в ответ Леха, проходя мимо него в спальню. — Ей надо это перетерпеть, хоть я и постараюсь по максимуму облегчить состояние Агнии. — Алексей остановился и серьезно глянул на Вячеслава. — И тебе, Боров, надо перетерпеть. Не вздумай глупостей наделать. Ее я транквилизаторами накачаю. А вот ты… — Тихо предупредил друг.

— Не дурак. Понимаю. — Проворчал он, не признаваясь, что это не так и легко — просто терпеть, глядя на ее страдания.

Но постарался сам прибегнуть к тому же способу, о котором только что сказал Бусинке. Он вытерпит. Эту минуту. И сильнее его корежило. А тут — здоровье его девочки, ее жизнь на кону.

— Слава.

Боруцкий обернулся, глянув на Соболева, который, уже куда-то отправив Никольского, ждал его в дверях.

— Мне ехать надо. Насчет самого плана — еще встретимся, согласуем. — Тихо сказал Соболев, когда он подошел впритык. — Это тебе. Думаю, хватит ума применить. — Он сунул ему в руку какую-то флэшку. — С этим тебе Шамалко ничего не сделает, даже если попробует тебя прижать в обход меня. Только по-умному действуй. — Соболь хмуро глянул на него. — За то, что здесь, — он махнул головой на флэшку, которую Боруцкий пока сунул в карман. — Моя жена слишком дорого заплатила.

Не имея понятия о том, что же там на этой флэшке, Вячеслав кивнул. Честно говоря, ему сейчас не до того было. Хотелось вернуться к Агнии, дождаться, пока Леха поставит все капельницы и даст все, что там надо. А потом — лечь рядом с ней и обнять. Чтобы ей помочь. И чтоб самому справиться.

Ночь они выдержат. Вместе. Впервой, что ли?

Соболев махнул рукой на прощание и молча вышел, а Вячеслав закрыл замок и пошел в комнату. У Федота ключ есть, сам откроет.

Девять лет назад

— Бусинка, маленькая. — Она с удивлением и недоумением смотрела на Вячеслава Генриховича, который вдруг уселся на корточки перед креслом. — Я тебя обидел вчера?

Боруцкий смотрел на нее как-то непонятно.

И выглядел так… ну…, помято, если корректно. Впрочем, неизвестно еще, как она сама выглядит после ночи, проведенной в кресле. А все равно, даже сейчас, он ей казался очень красивым. И как она только могла когда-то посчитать, что он…

О, Господи! Вячеслав Генрихович, кажется, что-то еще спросил. А она не услышала, сидит, и пялится на него, как дурочка. И внутри столько всего смешалось, что просто жуть!

Он ее поцеловал вчера.

Ох, день у нее вчера, видно, был такой. Целовальный. Вот, до этого ни одного такого дня. А тут всех так и тянуло — напиться и поцеловать Агнию. Хотя, конечно, понятно, что Вячеслав Генрихович не собирался ее целовать. Вон, и сейчас, судя по всему, вообще не помнит, что вчера было. И хорошо, наверное, потому как Агния сама не знала, что чувствует в этот момент, и хочет ли, чтобы он знал.

Она не знала, как ему в глаза посмотреть.

Ей и стыдно было отчего-то, и неловко как-то, и щекотно даже. И только от того, что она вспомнила этот поцелуй — в животе что-то сжалось, так…ох, Агния не знала как. Но аж до пальцев ног дрожь прошла, и по всему телу волоски маленькие на коже «дыбом» встали. И дыхание перехватило так, что пришлось закусить губу и отвести взгляд от Вячеслава Генриховича. Она боялась, что он поймет.

Вот, не знала Агния как, но догадается, что поцеловал ее. И что ей…

Господи! Ей это так понравилось.

Да, она растерялась сразу, да, не знала, что делать и куда руки деть. И язык еще.

Ой, странно так. Агния, вот, всегда думала, что при поцелуях надо будет с носом что-то делать. Ну, не в смысле, что он у нее там выпирает, или что-то в этом роде. Но когда два человека, с носами оба, прижимаются друг к другу губами, те, по логике, должны мешать. И чтоб этого избежать, надо же что-то делать…

А оказалось — нет. Не мешает. Или это потому, что ее Вячеслав Генрихович держал, и уж он-то знает точно, как надо поворачивать голову, чтоб не мешало там ничего.

И вот Сашка ее тоже поцеловал. И тоже, выпивший — так ей противно и гадко было. А Вячеслав Генрихович, вроде, и раз в пять больше пьяный был, а от его поцелуя — у Агнии голова закружилась. И сердце заколотилось тогда так, что казалось, из груди выпрыгнет. И, вообще…

— Бусинка. — До нее, наконец-то, дошло, что Вячеслав Генрихович так и сидит перед ней.

Еще более мрачный и серьезный, чем две минуты назад. И руки у него в кулаки сжаты. И взгляд такой… такой…

— Господи, что же я с тобой сделал, что ты и ответить боишься? — Чуть ли не просипел он.

Агния удивленно вскинула голову.

— Вы? Нет, что вы! Вы — ничего, Вячеслав Генрихович. — Она даже наклонилась, совсем не подумав об этом, и схватила его за руку своими ладошками, с трудом обхватив сжатый кулак. — Ну, то есть. Вы, конечно, покричали, это да. Ну, так я же и не спорю, что была виновата.

Агния попыталась заглянуть ему в глаза. Про поцелуй она говорить не будет. Это ее, точно, не обидело. А Боруцкий забыл и хорошо. Потому что ей бы тогда сил на него смотреть от смущения не хватило бы. Да и ясно, что в трезвом состоянии он и не глянул бы на нее с такими мыслями. И не подумал бы целовать. Наверное, не узнал, перепутал с кем-то.

Он как-то странно глянул на свою руку и ее ладони, которые эту руку держали. Так… ну, будто «завис». Вот какой-то у него отрешенный взгляд стал, словно Вячеслав Генрихович о чем-то подумал и вообще забыл о том, где он сейчас и с кем. Хотя, ей откуда знать, может так всегда на следующее утро у людей, которые много выпили накануне?

— Ничего? — медленно переспросил он, подняв глаза. Внимательно посмотрел на Агнию. Даже прищурился.

И, кажется, его глаза остановились на ее губах.

У Агнии пересохло во рту. Нет, вряд ли. Показалось. Это она просто все время только о поцелуе и думает.

— Ничего, — судорожно дернула она головой, стремясь то ли успокоить его, то ли отвлечь внимание от своего рта. И только тут поняла, что так и держит его за руку.

Агния смутилась еще больше и как-то неловко отдернула руки.

— Извините, — смущенно пробормотала она.

Боруцкий ничего не ответил, продолжая изучать ее лицо. Поднял руку, которую она до этого держала, и прижал кулак к стиснутым губам.

— Я тебя бил? — Вдруг огорошил он ее неожиданным вопросом.

Агния пораженно уставилась на него, совсем забыв о вежливости. И о смущении. Даже не моргала, наверное.

— Вы что? Вячеслав Генрихович? Нет, конечно! — Испытывая почти возмущение, что он такое себе навоображал, она передернула плечами. — Вы, конечно, громко кричали, я этого не отрицаю, ну так и я кричала. — Тут она смутилась и вперила глаза в пол, ухватилась пальцами за край своей кофты. — Извините меня, кстати. Я не хотела на вас кричать. Знаю, что это очень невежливо. Мне просто очень надо было вам объяснить, а вы не слушали. — Она робко глянула на него из-под волос.

Вроде бы, он не стал сердиться после ее признания. Наоборот, ей показалось отчего-то, что Боруцкий пытается теперь скрыть за своим кулаком улыбку.

— Будем считать, что мы квиты, — тихо заметил Вячеслав Генрихович все еще хриплым голосом. А увидев, что она смотрит на него, Боруцкий усмехнулся открыто. — Ты мне, Бусинка, вот что объясни, — он уперся коленями в пол, совсем впритык встав у ее кресла и, протянув руку, провел пальцами по ее щеке, — если это не я тебя обидел, то откуда у тебя такой фингал на щеке?

— Что? — Она так удивилась, что даже сама щупать щеку стала, словно могла так что-то понять. — У меня здесь синяк?

Боруцкий кивнул, сквозь чуть прищуренные глаза, наблюдая за ее действиями. Оглянулся, взял со стола пачку с сигаретами и вытащил одну. Сжал зубами, но не прикурил. И Агния оглянулась, только в поисках зеркал. А тех, как выяснилось, в кабинете у Вячеслава Генриховича не было.

— Я не знаю, — растеряно заметила Агния, потирая щеку, которая действительно болела, когда она касалась. — Ой. Я не помню, чтоб ударялась.

Боруцкий, так и продолжая держать незажжённую сигарету, все это время смотрел на нее. И улыбаться перестал. Наоборот даже, его лицо вдруг показалось ей мрачным.

— А чтоб тебя били, помнишь? — Кажется, он ей не поверил.

Агния даже губы закусила, пытаясь вспомнить.

Только вот, на него глянула и все. И теперь она «зависла». Смотрела на Вячеслава Генриховича, и снова отвернуться не могла. Ей вдруг захотелось сделать то, на что смелости хватило только вчера, когда он спал, да и то, Агния сама толком не поняла, что дернуло ее, что заставило гладить его волосы. Провести рукой по напряженному затылку, коснуться плеч. Он казался таким напряженным, словно даже подрагивал весь. Не по настоящему, а как ощущаешь гудение у огромного высоковольтного столба. Когда видишь — металл неподвижен, а воздух вокруг практически видимо дрожит. Вот и вокруг Боруцкого вчера, казалось, воздух дрожал от напряжения.

Ей и сейчас хотелось это сделать — дотронуться, погладить. И по щеке его провести, проверить, действительно ли щетина у него на подбородке, которую сейчас было видно в утреннем свете, такая жесткая, как кажется. Или…

— Бусинка? Ты чего, маленькая? — Вячеслав Генрихович, кажется, серьезно встревоженный ее периодическими «зависаниями», наклонился, нависнув над ней. — С тобой все в порядке? Что-то случилось? Тебя обидел кто-то вчера? Ну, кроме того, что я кричал. — Как-то невесело хмыкнул он.

— Да, нет, никто.

Она постаралась разобраться в том бардаке, в который сегодняшним утром превратился ее разум. Вчера столько всего было, и ее тоска, и поезд, и Сашка этот, дурной, со своим поцелуем…

— Ой! Это я об столик ударилась! Вспомнила! — Искренне обрадовалась она. — Поезд дернулся, а я как раз Сашку толкнула, чтоб отстал. А он из-за этого упал и меня толкнул, и я об угол стола щекой ударилась. И коленом об пол. — Агния дотронулась до колена, то тоже побаливало.

— Сашку? — Боруцкий распрямился. Щелкнул зажигалкой. Но не поджег сигарету, а затушил огонек. И снова щелкнул, зажигая новый огонек. — И кто такой у нас Сашка?

Агния с некоторым удивлением глянула на него. В голосе Вячеслава Генриховича проскользнуло что-то такое непривычное ей, что аж дрожь по спине прошла.

Или это она теперь на него будет так реагировать все время после поцелуя? Ой, беда, так же сложно общаться будет.

Только что-то другое было в этом.

— Я его не знаю, в общем-то. Он с четвертого курса, вроде. Они с Толей в мое купе сели. Выпить предложили, но я отказалась. — Она глянула на него, и вдруг почему-то умолкла. Спрятала руки в карманы и опустила ноги, собираясь встать с кресла.

— И? — Боруцкий сместился всего на полшага. А она теперь не могла никуда двинуться.

— Да и все, в общем-то, Вячеслав Генрихович. — Она пожала плечами.

Боруцкий снова щелкнул зажигалкой.

— Нет, Бусинка, не все. — Он медленно покачал головой. Нахмурился и провел ладонью по лицу. — У тебя синяк на всю щеку. Это, точно, не все. Я слушаю дальше.

Она отвернулась к спинке кресла. Агнии было стыдно, и опять накатила вина за то, что она с ним тогда поспорила. Как теперь все рассказать? Ведь Вячеслав Генрихович был во всем прав.

— Эй, маленькая. — Боруцкий, кажется, подошел вплотную к креслу.

— Вячеслав Генрихович? — Грустно вздохнула Агния, принявшись выводить какие-то узоры на кожаной обивке сиденья.

— Что? — Как-то напряженно отозвался он.

— А мы помирились, правда же?

Боруцкий молчал секунд двадцать. Она считала про себя.

— Помирились? — Переспросил он каким-то, совсем непонятным ей голосом. — Да, наверное. Если считать, что мы ссорились. — Вячеслав Генрихович опять щелкнул зажигалкой.

— Мне не надо было с вами спорить. — Агния вздохнула еще тяжелее. — Я теперь это понимаю. Правда. Вы правы были. Во всем правы.

Позади нее что-то стукнуло, словно Боруцкий уронил что-то и то треснуло. Но Агния, глянув на пол, вроде ничего не увидела.

— Бусинка, тебя кто-то тронул? — Спросил он голосом, в котором ей вдруг почудилась такая ярость, что Агния обернулась.

Боруцкий, действительно, выглядел злым. Нет, выражение его лица не поменялось. Но глаза. Те самые, которые ее саму так испугали при первой встрече — его глаза стали просто бешенными.

— Ну, не то, чтобы. Нет, наверное. — Она как-то растерялась. Только теперь не смущенно, а потому, что не знала, как на это реагировать. И отчего он злится.

— Наверное? Или тронул?! — Вдруг рявкнул Боруцкий.

Агния даже вздрогнула.

Он увидел это и, ругнувшись сквозь зубы, резко отвернулся.

— Ты мне скажешь, что случилось в этом долбанном поезде, или мне из тебя клещами все тянуть? — Гораздо тише, хоть и с раздражением потребовал Боруцкий, начав постукивать зажигалкой по столу.

А Агния вдруг увидела, что та — треснутая. Странно, пять минут назад, вроде, целая была.

— Агния?

Он очень редко называл ее по имени. Совсем-совсем. Наверное, сильно сердится.

— Вячеслав Генрихович, ну, ничего такого. Они просто выпили много, вот и все. — Затараторила Агния, пытаясь все объяснить. И надеясь, что он ее простит, что перестанет злиться на нее, если она расскажет, признает, что была неправа, осознала. — И Сашка этот полез ко мне целоваться. Я его оттолкнула, а тут поезд качнулся, и он упал. На меня. Ну а потом, я вам уже говорила, я его отпихнула, и сама упала. А поезд как раз остановился. Мы в соседнем городе были. И я выскочила из этого поезда. Ну и все. Позвонила Вове с вокзала. И на электричке вернулась. А он меня встретил и сюда привел. Вот и все. Не сердитесь, Вячеслав Генрихович, пожалуйста!

Попросила Агния, видя, что Боруцкий так и стоит к ней спиной, не поворачивается.

И даже не шевелится, кажется.


Боров знал, как минимум три способа раскрошить человеку голову. Пуля, к примеру, хорошо справлялась, особенно, если всадить их несколько, а еще лучше одну, но из дробовика. Машиной можно переехать. Да, хоть кирпичом или ботинком, если достаточно силы приложить. Но вот то, что череп можно взорвать одними словами — он понял только сейчас. И дело не в долбанном похмелье, от которого его голова просто гудит. По правде сказать, его сейчас пробрало так, что Боров даже отодвинул на второй план непонятки с поцелуем и тем, почему Бусинка о том промолчала.

Мать его так, а! Убьет. Он убьет этого сопляка. По земле размажет.

Боров не был фанатом воображения и всяких домыслов. Он предпочитал конкретику и реалии. Но сейчас, слушая ее сбивчивые оправдания, он, будто наяву, очень четко представлял себе все, о чем говорила Бусинка. И то, что она не говорила, потому что ни хера не смыслила в мозгах пьяных пацанов. А он смыслил.

Бля! Да он сам, что, о чем-то более возвышенном думал всю прошлую ночь? Потому и в намерениях тех сопляков не сомневался. Даже, если бы не в поезде, кто помешал бы им потом, по приезду, к его девочке подкатывать? Но и без этого, без того, что те могли бы вытворить в Киеве, ему хватало поводов, чтобы бушевать. И каждое торопливое, какое-то неуверенное слово Бусинки только добавляло силы его злости и ярости.

То, что кто-то полез ее целовать, то, что она ударилась, вынужденная сама защищаться и справляться с этим. И потом… Его девочка, его Бусинка одна в другом городе, на вокзале из-за каких-то пьяных недоумков! А эта гребанная Зоя Михайловна куда смотрела?! Где она была? Ведь знала же, что Агния еще ребенок…

Зажигалка хрустнула совсем, и по пальцам прошел холод от вытекших капель сниженного газа.

— Не сердитесь, Вячеслав Генрихович! — За его спиной Бусинка вскочила-таки с кресла и, кажется, подошла к нему.

Блин, она че, издевается? Реально решила, что это он на нее сейчас сердится? Он попытался, правда, попытался взять себя в руки. Только злоба клекотала в нем с такой силой, что задача казалась непомерно сложной.

«Урою, падлу», мысленно пообещал он себе, «все, что можно — переломаю».

— Я, действительно, поняла, что вы были правы. И не из-за того, как они в поезде себя вели. Еще до этого. Я и ехать уже не хотела, и вообще, очень жалела, что начала спорить с вами…

Совсем, как вчера, он вдруг почувствовал прикосновение ее ладони к своей руке сзади. Те же маленькие, тонкие пальчики, ладошка, которая просто утонула бы в его кулаке, позволь Вячеслав себе ее сжать.

И точно так, как вчера, ухнуло внутри так и не унявшееся желание. Только не злое уже, не обиженное. И не то, контролируемое и привычное. Иное, совсем не подчиняющееся его пониманию и воле. Такое, что пришлось зубы сжать до скрипу. Кажется, и сигарету уже до волокон фильтра разжевал. И поцеловать ее захотелось так, что аж нерв на виске задергал.

Все. Попал.

— Стоп. Все. Остановились.

Он не отскочил от нее, как сделал это вчера. Не заорал, требуя убраться. Просто обернулся, этим прерывая прикосновение, последствия которого пока не мог бы проконтролировать.

— Мы уже решили, что помирились, Бусинка. «Кто старое помянет…» — Стараясь сохранить как можно более невозмутимый вид, Боруцкий подмигнул ей и отошел к окну.

Вид. Блин.

Да он, наверное, вообще, сейчас на чудище какое-то смахивает. С такого бодуна, небритый, помятый весь. Прокуренный насквозь. Как это она еще не струхнула и не сбежала? Подошла, прикоснулась. И не противно, что ли? Ему самому было не особо в кайф. И в душ хотелось, и переодеться. И стопку. И чая крепкого, или хоть кофе, на крайняк. А тут девчонка, и не кривится.

И, почему, вообще, ночью не ушла?

— Да, Вячеслав Генрихович, — она с готовностью кивнула, кажется, успокоившись.

— А ты почему вчера домой не ушла? — озвучил он свой вопрос, наблюдая за пустым переулком и размышляя вовсе не об этом.

— Так, поздно было, Вячеслав Генрихович, почти два часа ночи. А мне как-то неудобно стало Вове звонить. А самой — страшно. И… — Девчонка как-то замялась. — И, просто.

Он повернулся, чтобы глянуть на нее и разобраться в том, о чем Агния думает, но она отвернулась от него.

Честно говоря, так и тянуло спросить про поцелуй. Вот, будто кто за язык тянул, как у любопытной бабы. И Боров усилием воли сдерживался. Но все же, пока не понял, чего же это она опускает такую деталь. В том, что ему самому это не привиделось, он был уверен. А она — что думает? Что, как тот пацан, о котором говорила только что — напился и полез приставать? По-детски не придала значения? Или еще чего, такое же «лестное». Или боится, что он…

— Вячеслав Генрихович? — Она позвала его, не поворачиваясь.

Так и стояла к нему спиной, разбирая пальцами длинные, спутавшиеся за ночь волосы, похоже, собираясь чего-то заплести.

— Что?

Надо отойти от окна.

Вон, совсем осип. Или это от криков прошлой ночью?

— Я, наверное, пойду домой, да? — она глянула на него мельком, искоса, через все эти волосы.

«Нет», хотелось ему сказать. И отпускать не хотелось. И, вообще… Но Боруцкий не собирался проигрывать сейчас, если сумел вытерпеть всю эту длинную, долбанную ночь.

— Наверное, еще и в консерваторию, хоть на вторую пару, успею, — продолжала говорить она. — У меня, конечно, разрешение на пропуски, на всю неделю, как и у всех, кто поехал. Но, раз уж я осталась…

— А когда ты вернуться должна была? — Вынув изо рта полностью измочаленную сигарету, Боров бросил ее в пепельницу.

Глянул на стол, где во всей этой «куче-мале» лежала пачка. Но новую не взял.

— В воскресенье, кажется. А что? — Агния совсем обернулась, перебросив свободно-заплетенную косу через плечо.

— Ничего, маленькая. — Он подошел к столу, пока Бусинка начала что-то искать в своей сумке. — Давай, дуй домой. И, лучше б отоспалась сегодня, раз уж законное право есть. — Ухмыльнулся Боров, настойчиво игнорируя боль в голове.

Она улыбнулась.

— Ну, не знаю, я еще посмотрю, — Агния подхватила куртку, сумку, и уже направилась к двери.

Он так и стоял у стола.

— Стой.

Борову аж самому по слуху резануло, настолько ему его же оклик прошлую ночь напомнил.

А девчонка, хоть бы что, спокойно обернулась.

— Да?

— Сюда иди. — Махнул он рукой. — И, слышь, тебя кто пустил-то вчера? — Пока она подходила, поинтересовался Боруцкий.

Агния удивленно глянула.

— Федот ваш. Я знаю, что мне сюда нельзя после шести вечера. Но я так хотела извиниться. А Вова не знал где вы, позвонил по моей просьбе Федоту, и тот сказал, что вы в клубе. Даже разрешил Вове меня сюда привезти, когда я в город вернусь. И он меня встретил с заднего входа.

Господи. Чистое дите. Ни одной задней мысли.

Ему и смешно было, и внутри противно от своих собственных мыслей, которые никуда не девались, хоть и понимал он все о ее возрасте. И злость с новой силой всколыхнулась. Плеснулась в голову. И заставила сжать кулаки.

Федот, значит. Сука.

Она так и стояла рядом, снова с неуверенными, полными ожидания глазами, похоже, опасаясь, что он ее будет вычитывать и за проникновение в клуб.

Боров хмыкнул.

— Ладно. Опустим. И, на вот, — он осторожно достал из кучи хлама на столе сначала одну сережку. Потом вторую. Те смотрелись совсем крохотными в его ладони. Он и застегнуть бы их не смог своими пальцами, наверное. — Забери. И не бросайся больше. Обижусь.

— Не надо. — Она так радостно улыбнулась, что и у него губы, против воли, дернулись в ответ. И прижать ее к себе захотелось. Но Боров, ясное дело, даже не двинулся. — Не обижайтесь. Я ж не из-за злости или потому, что не ценю…

— Все, Бусина, я понял. Закрыли тему. — С усмешкой прервал он очередной поток ее объяснений. — Давай, иди. — Он махнул головой.

Девчонка схватила сережки, чуть коснувшись его ладони, и быстро ушла, на пороге обернувшись и еще раз ему улыбнувшись. А Боров сжал на минуту руку, постоял, и, наконец-то закурил, перевернув вверх дном содержимое ящика стола, пока обнаружил спички.

После третьей затяжки он вышел из своего кабинета и пошел по тихому коридору, подозревая, что знает, где найти друга.


Как он и думал, Федот расселся на одном из диванчиков в основном зале. То ли не спал ночь, стерег. То ли уже проснулся. Вон и кофеварка стоит перед ним. Две чашки. И бутылка с одной рюмкой. Пустой. Услышав его шаги, Федот поднял голову.

Боров молча подошел и, так и не сказав ничего, со всей силы заехал ему кулаком в нос. Так, что тот затылком ударился о спинку дивана, на котором сидел.

— Бл…! Ты че, охренел совсем?! — Зажав нос ладонью, Федот вскочил на ноги, явно, не собираясь простить такое «доброе утро». — Боров, ты совсем планочный стал? Какого хрена?!

— Ты что творишь, падла? — Ухватив друга за затылок, Боруцкий пресек попытку ответного удара. — Ты зачем девчонку сюда вчера пустил? Ко мне? В таком состоянии?

— А че? Не полегчало, смотрю? — Хмыкнул Федот, сплюнув слюну и кровь на пол. — Че, не стоила она такого мандража…

Он чуть об стену его еще не приложил, вдобавок.

Вячеслав еще там, в кабинете, когда она про Федота сказала, понял, что не просто так все. И это предложение выпить, с которым друг явился внезапно вечером, и появление самой Бусинки. Понял. И даже оценил. А все равно, вся нерастраченная энергия, злость, ярость, бушевали внутри, требуя крови. Всех подряд и кого попало.

Не надо было быть гением, чтобы понять план друга. Тем более что тот самого Борова очень хорошо знал.

— Слушай меня, сука! — Он ощутимо встряхнул Федота. — Ты хоть понимаешь, что если бы я хоть пальцем ее тронул, как ты, кажись, и планировал, я бы тебе сейчас не нос сломал, а мозги на стену вышиб бы?! Я б себя потом удавил, за то, что ее тронул, ты, недоносок!

Он оттолкнул Федота от себя, так, что тот снова упал на диван. Повернулся к столу и, схватив чашку с подогрева кофеварки, глотнул крепкого кофе.

— Так, я не понял. Она чего, так и осталась целкой? Ну, ты, блин, и даешь, Боров! — Федот уставился на него, похоже, обалдев. — Вы там что, разговоры вели всю ночь, что ли?

— А твое, какое дело?! Хоть семечки щелкали. — Он зло глянул на друга. — Радуйся, что живой. И молчи себе в тряпочку.

— Е-мое! «Вот из плесени кисель!…»

— Федот! — Боров еще глотнул кофе.

— Чего, Федот?! Чего?! — Видно, пришел черед друга орать.

Подскочив, тот схватил какие-то салфетки и принялся-таки вытирать с губ и носа кровь. Смял, бросил прямо на пол. И снова глянул на Вячеслава. Тяжело так.

Резкими движениями открутил бутылку водки, налил и выпил.

— Твою мать, Боров. Я, конечно, тоже хорош. «Сознаю свою вину.

Меру. Степень. Глубину…». Но, блин! Ты, хоть понимаешь, как влип?! Ты понимаешь, что…

— Не учи папку жить. — Боров сел прямо на стол и обхватил руками все еще гудящую голову. — Не дурак и не дебил. Все я понимаю. — Он сжал переносицу пальцами. — Прибить бы тебя. Чтоб не устраивал больше заговоров. И чтоб не спаивал. — Уже беззлобно ругнулся Боруцкий, думая о другом. Пронесло, и хорошо.

Федот молча наполнив рюмку и протянул ему.

Боров взял, покрутил пальцами, не отрывая от стола.

— Слушай, ты ее вчера, когда привел ко мне. Ты ее видел?

— В смысле? — Федот глянул на него как-то подозрительно.

— В смысле, в смысле, фингал у нее на щеке видел?

— Боров, оно мне надо, к малолеткам присматриваться. — Федот хмыкнул. — А что случилось-то?

— Ага, ты у нас сутенер, блин. Ты у нас не смотришь, просто из детей — шлюх делаешь, и все. — Боруцкий отставил рюмку, так и не притронувшись.

— Боров… — Попытался возмутиться друг.

— Цить! — Велел он, пытаясь думать с этой головной болью. — Ты знаешь, что, Федот. Пусть кто-то из наших ребят, что попроще, покрутятся в консерватории этой, где Бусинка учится.

— И?

— И узнают мне все про Сашку, который на четвертом курсе, и сейчас укатил в Киев.

— А че это за пацан? — Федот нахмурился.

— А ничего. Инвалид это. Вот вернется, и станет инвалидом, если не трупом. — Боров поднялся. — Достало меня тут все. Поехал я домой. Созвонимся.


Глава 13

Наше время

Он добрался до флэшки чуть ли не в двенадцать ночи. Пока Алексей закончил со всеми капельницами, пока Федот слонялся по квартире, вроде и поддерживая, а в тоже время, раздражая Вячеслава своим мельтешением. Пока Бусинка, наконец-то, успокоилась и снова уснула под действием всех этих лекарств. Короче, Боруцкому совсем не до того было. Он и забыл о флэшке, и уже сам почти улегся, когда что-то в мозгу все-таки щелкнуло. Пришлось вставать и идти в соседнюю комнату к ноутбуку, потому как не стал бы Соболь ему какую-то дребедень с таким важным видом совать.

А теперь, просматривая папки и отчеты, он понял, что Константин дал ему в руки если и не полную власть над Шамалко, то бешеный инструмент влияния — точно. И если часть из этого слить кому надо, а что-то отдать прессе, даже в виде провокации и наговоров — позиция Виктора на выборах пошатнется. Собственно, судя по словам Константина, от этой позиции уже и так ничего не осталось, но об этом знает пока только ограниченный круг людей, к которому сам Шамалко не принадлежит. А значит на того этим всем можно давить.

Информация о транзите наркотиков, махинации с государственной недвижимостью, как в прошлом, так и в настоящем. Даже схема транзита «живого товара» за рубеж. Что ж, нельзя сказать, что Борова что-то из этого удивило. Знать-то он знал, но вот документы, факты, числа — это куда весомей и серьезней. Даже интересно стало, как это Соболь столько накопал. Или, Карина, его жена, точнее, если верить Константину. А тут, наверное, удивляться не стоит, кем она была совсем недавно, Боров знал, а через постель к мужику не только в бумажник залезть можно, а куда угодно. Особенно, если жизнь заставит.

Впрочем, не так существенен источник информации, как способ ее использования. Соболь не шутил, с этими документами Шамалко его уже не достать. Но у Вячеслава то цель иная. Он не отсиживаться собирался, а прикончить эту падлу. И вот как этого достичь быстрее, и побольнее для Виктора, учитывая имеющиеся теперь аргументы, стоило подумать.

Обязательно стоило. Только не сейчас. Он старался, а все равно не мог сосредоточиться на чем-то, кроме Агнии дольше десяти-пятнадцати минут. Слишком нестабильным и непростым было ее состояние, чтобы именно в этот момент разрабатывать план мести. В конце концов, если исходить из слов Соболя, три-четыре недели до смерти Картова, у него еще есть в запасе. И там еще столько же где-то, плюс-минус неделя. Решит.

Захлопнув крышку ноутбука, Вячеслав пошел назад, в спальню. Бусинка за это время не проснулась. Леха ввел ей на ночь более сильные лекарства, пообещав, что они помогут Агнии перетерпеть ночь.

И это было хорошо.

Погасив даже свет в коридоре, чтобы не побеспокоить ее, Вячеслав разделся и лег рядом с женой. Он точно знал, что никогда не признается, даже ей не расскажет, как у него сейчас дрожали руки, и что он чувствовал, просто вытянувшись около нее на этом старом диване.

Эта квартира, эта комната, и диван тот же самый. Сколько всего случилось здесь, в этом доме. Сколько было сказано между ними, а сколько так и не произнесено, спрятано во взглядах и жадных вдохах. Сколько они оба здесь так старательно скрывали друг от друга. И сколько потом этих тайн выплеснулось, когда не хватило больше сил сдерживать, запирать все…

Он подвинулся ближе, ощущая, как Агния стала вздрагивать во сне, будто бы ей было холодно, и она пыталась обхватить себя, чтобы согреться. Вячек подтянул одеяло выше, закутав ее по самую шею, обхватил жену руками, обнимая крепче. И, зная, что все равно не сможет уснуть, пока она в таком состоянии, принялся размышлять, как использовать данные, которыми теперь владел.

Девять лет назад

Прошло три дня после ее несостоявшейся поездки в Киев.

Агния все же решила посещать консерваторию, бесцельно сидеть в пустой квартире было не так уж и весело. А общаться, так или иначе, ей было не с кем, кроме Вячеслава Генриховича, только не дергать же его всякий раз, только когда хотелось поговорить? К тому же, Агния надеялась, что все же сумеет подружиться с кем-то из тех, с кем посещала лекции и пары. Но пока ей не везло. И больше всех Агния разговаривала с Вовой. Который Лысый. Не очень разговорчивая компания, если честно. Но все же, не своя собственная.

За эти три дня она только однажды видела Боруцкого. Он приезжал в ресторан и просидел весь их обычный ужин молча, за два часа поинтересовавшись лишь тем, все ли у нее нормально. Но при всем желании и нехватке общения, Агния была настолько рада его видеть, что сама разговаривала за двоих.

И ей хотелось больше. Всего больше. Видеть его. Разговаривать. Молчать с ним.

Странно, но да. Гораздо больше.

А еще, она не могла не думать о том непонятном не то разговоре, не то ссоре, в ночь, когда Агния так и не уехала никуда. О том, что Вячеслав Генрихович говорил. О том, что и как говорила в ответ она.

Хотя, нет. Если честно, Агния об этом почти и не вспоминала. Стоило ей подумать о том вечере — в памяти появлялась лишь одна ассоциация.

Поцелуй.

И ей тут же становилось жарко. И пальцы на руках начинали подрагивать. И кровь приливала к щекам. И она, даже находясь дома одна, не могла усидеть на месте. Принималась метаться по комнатам. И думать, думать, думать.

Хотя, можно ли было назвать «думанием» тот хаотичный бардак, который тут же образовывался в мыслях, Агния сомневалась. Вроде и понимала она, что ничего тот поцелуй не значил. И что Вячеслав Генрихович просто выпил много. И, вероятнее всего, принял ее за какую-то женщину, за свою знакомую или любовницу, а прекратить думать и воскрешать это мгновение в памяти — не могла.

Вот, кстати, у нее в эти дни появилась еще одна тема для размышлений.

Женщина Боруцкого.

Ведь, наверняка, у него кто-то был. А может и не одна женщина. У таких мужчин, насколько она могла это для себя представить, вполне могло быть и несколько любовниц. Странно так. Она знала его больше года, видела, минимум, дважды в неделю, и никогда, никогда до этого поцелуя даже не задумывалась о том — есть или нет женщины у Вячеслава Генриховича.

А теперь, осознавая, что ее поцеловать он мог лишь по ошибке, Агния не прекращала об этом размышлять. И, сказать по правде, она соврала бы, заявив, что подобные мысли ее радовали. Агнии было неприятно думать о том, кто же именно есть у Боруцкого.

Бог знает, отчего. Ведь, по сути, ей не должно было быть до этого дела. Может у него и жена имеется. И что, что Агния об этом не знала и не видела ту? Так ведь Вячеслав Генрихович и не обязан посвящать в личную жизнь какую-то сироту, над которой «взял шефство».

Кто она ему, в конце концов? Так, подопечная, свалившаяся на голову. Другой бы прошел мимо и не вспомнил, а Боруцкий, хоть и имел славу бандита, а, просто, человек не такой, добрый и хороший. Правда, крикливый. Громкий такой, тут не слукавишь. Но совестливый и хороший. Вот и помог ей. Но при этом он же не обязан посвящать ее во все нюансы своей жизни.

А Агнии теперь было просто до жути любопытно — есть ли у него кто-то? И кто? И какая?

Наверняка, красивая. Он серьезный человек. Да и статус. Тот же образ «авторитета» — обязывает. Наверное, какая-нибудь модель, с такой фигурой, что все мужчины вслед оборачиваются. Такая женщина, что сразу виден шик и класс. Такая, которая соответствует статусу. А может и много, очень много таких женщин. Даже если жена есть.

Разве Агния телевизор не смотрит? Или книги не читает? Такие люди, как Вячеслав Генрихович, никогда не обходятся одной женщиной. Их чуть ли не положение обязывает менять спутниц, одну за другой, на еще более шикарных и красивых. А еще эти все сауны, бани, и случайные…

Почему-то ей становилось как-то неприятно и горько внутри от таких размышлений. От всех этих мыслей.

Господи!

Агнии было еще и стыдно, что она думает об этом. Не ее это дело, если честно. Совсем не ее. И думать о личной жизни Боруцкого ей не стоило. Только вот не могла Агния прекратить. И если раньше даже не задумывалась, вообще, о чьей-либо интимной жизни, то теперь, как назло, не могла пропускать и игнорировать подобную тему. Ни в фильмах, ни в книгах, ни в разговорах девчонок за соседними партами на лекциях.

Раньше ее знания в этом вопросе сводились к курсу анатомии в средней школе и мнению одноклассников. Потом нежданная смерть родителей и сиротство, вообще как-то, отвлекли, отграничили Агнию от подобного. А теперь вот — она жадно интересовалась любой информацией, пусть и тайком, стыдясь, подслушивая, кто с кем встречается, как долго, и сколько девчонок меняют парни на их курсе за семестр. За три дня она узнала столько всего, что у нее голова болела, и Агния впервые поняла, как эта самая голова может «пухнуть» от избытка сведений.

Но все это было не то. Боруцкий — не восемнадцатилетний и даже не двадцатилетний парень. Он взрослый мужчина. И Агния была уверена, что он как-то иначе смотрит на этот вопрос. Как? Она даже представить не могла.

И, наверное, именно это ее и мучило. Ну и то, что уж она-то сама по себе, точно никогда бы не обратила бы на себя его внимание. И если бы не водка, он никогда бы не поцеловал ее так…

На этом этапе она старалась одернуть себя и пыталась понять, ну почему же ее это настолько зацепило? Но пока не находила ответа. Эти мысли терзали и мучали ее ночами и днями, на лекциях и, порою, даже на семинарах. Так, что она стала не всегда внимательна к словам преподавателей.

Думала она об этом и сейчас, сидя дома на своей кухне с чашкой чая. До того момента, как Агния пойдет в ресторан, было еще три часа, за окном снова шел дождь и деревья стояли совсем-совсем без листьев. Небо казалось пасмурным и темным, не добавляя никакого позитива, как и все эти глупые размышления и домыслы.

И вот тут кто-то и позвонил в дверной звонок.

Агния очень удивилась, открыв дверь. Нет, она не распахнула ту, по старой привычке, ничего не спрашивая и не глянув в дверной глазок. Боруцкий ее буквально «выдрессировал», вычитывая всякий раз, когда Агния позволяла себе подобную беспечность. И сейчас она поинтересовалась, что же это за девушка стоит у ее квартиры? Оказалось, новая соседка. И теперь Агния с интересом ту рассматривала.

Перед ней стояла молодая девушка явно старше двадцати лет, но точный возраст Агния затруднялась определить. У девушки была очень стильная, совсем как в модных журналах или у ведущих на телевидении, короткая стрижка. На лице — аккуратный легкий макияж, который только подчеркивал красоту лица новой соседки. Темно-карих глаз, высоких скул, красиво-очерченных губ. Девушка была выше Агнии на голову, примерно, и модный велюровый домашний костюм не скрывал, а облегал все «преимущества» ее красивой фигуры.

Отчего-то, наверное, потому, что как раз сейчас думала о Вячеславе Генриховиче, у Агнии в голове мелькнула мысль — а не похожа ли эта девушка на ту, которых он выбирает себе? Стало как-то неприятно и тоскливо, потому как, реально оценивая себя, Агния поняла, что вовсе несравнима с красотой и стилем этой девушки, с ее умением держаться. А то, что подать себя девушка умела — бросалось в глаза, хоть они еще не успели обменяться и двумя словам. Правда, видно из-за этих дурацких мыслей и переживаний, впечатление Агнии оказалось неоднозначным, несмотря на всю красоту девушки, и даже больше неприятным.

— Привет, меня зовут Лена. Я из квартиры, которая как раз под твоей. Сняла ее. Теперь буду жить здесь. Вот, решила познакомиться с соседями. — С искренней и широкой улыбкой проговорила девушка.

Голос у нее был приятный. Как и она вся. Но, все же, и вот тут у Агнии настроение улучшилось, с ее собственным голосом тот даже сравнивать было нельзя…

Агния чуть не вздрогнула.

Фу. Стало как-то гадко. Что это с ней? С какой стати она вдруг стала на кого-то равняться и с кем-то себя сравнивать? Выискивать недостатки в людях, которых видит впервые.

— Привет. — И все же, Агния ответила не очень приветливо. Сдержанно так. И осторожно. — Очень приятно познакомиться. Я — Агния.

— Ух, ты! — Тут же восхитилась Лена. — Какое у тебя имя интересное! Никогда не слышала, чтоб так в жизни кого-то звали.

— Ну, вот. Меня зовут. — Как-то невпопад кивнула она.

И замолчала.

Лена, наверное, чего-то ждала. Но Агния не могла понять, чего именно. Потому не спешила говорить.

— Вот, я конфет принесла. Вроде как, чтоб не с пустыми руками знакомиться приходить. — Так и не дождавшись от Агнии ничего, снова заговорила девушка. И показала пакет с конфетами, который, и правда, держала в руке. — Я уже с Алиной Дмитриевной утром познакомилась. Она мне и о тебе немного рассказала. Говорит, ты в консерватории учишься?

— Да. — Агния кивнула.

И снова замолкла.

— Круто. — Лена усмехнулась. — Я на юридическом. Уже заканчиваю.

— Интересно, наверное. — Заметила Агния, толком не зная, что произнести. Она мало что знала о праве, и понятия не имела, интересно или нет, то изучать.

— Да, очень! — С энтузиазмом кивнула Лена. — Я уже и на работу устроилась, пока секретарем. Так, больше учусь пока, опыта набираюсь. На фирму, которая недалеко отсюда. Вот и квартиру новую искала. Я сама из района. Раньше в общежитии жила. А теперь решила переехать поближе к работе. Ну и, думаю, надо с людьми, которые рядом, познакомиться. Привыкла за четыре года в общежитии, что всех знаю. Да и, правильнее так, как думаешь? Ведь всегда надо знать друг друга. Не дай Бог, случится чего. Ну, или еще что-то.

— Да, наверное. — Опять односложно согласилась Агния. — Приятно было познакомиться с тобой.

Странно, вот, вроде, полчаса назад ей не хватало копании для разговоров, а сейчас уже голова гудит от болтовни новой соседки. И хочется, чтобы она ушла поскорее. Все-таки, отвыкла Агния от нормального общения за это время.

— Так, может, чая попьем? Поболтаем? Ближе познакомимся? — Проигнорировав ее намек, Лена вновь потрясла у Агнии перед носом конфетами. — Ты мне про консерваторию расскажешь. И на чем играешь. Я в музыке, если честно, полный ноль.

Агнии совсем не хотелось ее приглашать. Вот, вообще. Захотелось закрыть дверь и вернуться в свою пустую, но родную и любимую, уютную кухню. Ту, где ей уже было сложно представить кого-то чужого. Кого-то, кроме себя и Вячеслава Генриховича.

Но воспитание и вежливость, прививаемая с детства, не позволяли отказать.

Тяжело вздохнув, она уже открыла рот, чтобы пригласить Лену войти в квартиру. Но тут открылась входная дверь у Алины Дмитриевны и на площадке показалась пожилая соседка.

— О, Агния, как хорошо. А я к тебе. Здравствуй, Леночка. — Кивнула старушка девушке, подтверждая рассказа той, что они уже знакомы.

— Здравствуйте. — Синхронно ответили и Агния, и Лена.

— Агния. Там крестный твой звонит, что-то спросить хочет. Подойди. — Алина Дмитриевна, так и стоя на пороге, махнула Агнии рукой, приглашая ее зайти.

У нее сердце ойкнуло. И свет за окном лестничной площадке, будто, стал ярче. И, вообще. Настроение сразу такое стало… Она даже Лене улыбнулась очень искренне.

— Прости. Сегодня не выйдет. Может, завтра? — Предложила Агния, схватив ключи с крючка у двери, и уже выскочила, закрывая двери за собой.

— Да, конечно. — С понимание кивнул Лена. — До завтра, тогда.

Агния кивнула, думая уже совсем о другом человеке, и проскользнула мимо Алины Дмитриевны в прихожую квартиры соседки. Здесь сильно пахло луком и жарящимся мясом. Не обратив на это внимания, она схватила телефонную трубку. И краем сознания удивилась тому, что пальцы подрагивают.

— Алло? — Голос, почему-то сорвался. — Алло? — Еще раз попробовала Агния, откашлявшись.

— Эй, Бусинка, ты там не захворала, часом? — Поинтересовался Вячеслав Генрихович. — Ты чего хрипишь?

— Нет, нормально все. — Смутившись, и радуясь тому, что он не может ее видеть, ответила она. И зачем-то ухватилась за телефонную трубку обеими ладонями. Словно бы у нее ту вырывал кто-то.

— Если нормально, это хорошо. — Хмыкнул Боруцкий. — Я, собственно, хотел проверить, дома ли ты. А то с этим твоим расписанием и учебой, не привыкну никак. А раз дома, я сейчас зайду на пару минут. Дело есть.

«Он сейчас зайдет. Всего лишь через день, после того, как они в ресторане виделись».

Агнии так тепло внутри стало. И все глупые мысли, раздражение — мигом забылись.

— Да, конечно, Вячеслав Генрихович. — Бодро согласилась она. — Приезжайте.

— Давай. — Бросил Боруцкий и отключился.

Агния еще пару секунд послушала короткие гудки. Очень осторожно вернула телефонную трубку на место.

— Спасибо. — Поблагодарила она Алину Дмитриевну, которая прошла в кухню, пока Агния разговаривала. — Я пойду.

— Нормально все? — Соседка выглянула в коридор.

— Да, все хорошо. — Ничуть не кривя душой, кивнула Агния, улыбаясь.

— Ну и молодец. Ну и умница. — Похвалила Алина Дмитриевна, улыбнувшись в ответ. — Крестному своему привет передай, как увидишь. И двери захлопни, а то у меня тут котлеты подгорают.

— Обязательно.

Ответив согласием на обе просьбы, Агния побежала домой, торопясь поставить чайник, чтобы заварить свежего чая для Вячеслава Генриховича.


Он сидел в машине, глядя на ее подъезд, и чувствовал себя полным дебилом. Как можно ощущать себя так в тридцать пять лет, при всем том, что у него за спиной, Боров понятия не имел. Но вот ведь, третий день дурью мается. И все бы ничего, да прибить Федота мало. Надо было ему сильнее врезать тогда. Чтоб, вообще, ближайшую неделю рот открыть не мог. Или, лучше, челюсть сломать. Пил бы себе тогда кефир, просунув трубочку в скобы, и шепелявил бы потихоньку. И не капал бы Борову на мозги. А теперь вот, Вячеслав, как пацан, мнется, блин.

Достав сигарету, он прикурил, отдавая себе отчет, что в ближайший час вряд ли получится затянуться. А меньше времени сидеть с Бусинкой он не хотел. Не хотел, и все тут. И кто его выгонит? А никто.

Он с раздражением принялся барабанить пальцами по картонной коробке, которая лежала на коленях. Боров таскал ту за собой уже третий день. Таскал. А по назначению применить никак не решался.

Убьет он Федота. Вот сегодня вечером же и сломает челюсть.

Боров вышел на улицу под мелкий, противный моросящий дождь. Бросил окурок на асфальт. И снова глянул на коробку. Ладно, чего уж там. Все равно, эта идея все еще казалась ему правильной. Потому он сейчас пойдет и отдаст тот ей.

Он купил это почти сразу же после того, как отправил Бусинку домой в тот день. Сам поехал к себе из клуба, но посреди дороги остановился, увидев магазин мобильной связи. Тот только открылся. И, кажется, продавцы были не очень уверены, что его стоит пускать. Ничего удивительного если вспомнить о виде и состоянии Боруцкого в тот момент. Однако, свою роль, похоже, сыграла марка машины, из которой он вышел.

Его грызли изнутри мысли о том, что она так просто и не задумываясь рассказала. О том, как выскочила на вокзале. И о том, что звонила. А Боров, действительно, злился и слышать ничего не хотел. И видел ее звонки, а не поднимал.

Бля! А если бы с ней что-то случилось? Действительно случилось? Сейчас, наверное, после этой ночи, он уже без внутреннего блока и ломки мог признать, что не простил бы себе этого. Никогда. И не факт, что у него бы крышу не снесло, случись что-то с Бусинкой. Особенно от понимания, что он мог бы помочь, а был просто зол. Блин. Ну она же ребенок, ну чё с нее взять? И так вон, умнее его оказалась, сразу извиняться пришла. А он, как баран, уперся и орал…

Короче, он даже не задумывался над тем, с чего вдруг решил купить ей мобилку. Просто знал, что должен иметь возможность найти ее всегда, в любой момент. И она должна иметь возможность до него дозвониться при любом раскладе. И карточку он ей купил. И отдать собирался на следующий день, зная, что приедет в ресторан.

Только вот, дернул его черт подвезти Федота. Друг, вообще, обожал всякие технические новинки. Когда мобилы только появились, он раньше самого Вячеслава обзавелся «средством связи», а потом уже и друга заставил. И потому, стоило ему увидеть на заднем сиденье коробку с телефоном, Федот тут же схватил ту и принялся крутить.

— Ты че, решил мобилу поменять? — Не успев рассмотреть еще толком, друг принялся доставать его вопросами. — А мне чего не сказал? С той-то что? Косячит? Или… Блин! — Чуть ли не заорал Федот, когда открыл коробку. — Боров! Ну, ты и лоханулся! Ты на модель смотрел, когда брал? Кто тебе это впарил? Тебя ж люди на смех поднимут. Поехали, поменяем. Это ж бабья модель. Ты че, вообще не смотрел. Или с бодуна покупал?

— Рот закрой и положи на место. — Вячеслав хмуро глянул на дорогу.

Наверное, это оказалось достаточно выразительным и «многословным» для друга. Во всяком случае, тот тихо ругнулся и бросил коробку назад.

— Разобьешь, помчишься сейчас новый покупать. — Предупредил Боров.

— И не пошел бы ты?! — Федот зло чиркнул спичкой, прикуривая. — Боров, ты — придурок! Нет, идиот! — Друг со всей силы лупанул кулаком по боковой двери. — Так подставляться. Так… Хоть бы уже ее трахнул. Всех бы попустило. И тебя, в первую очередь.

— Заткнись. — Боруцкий косо глянул на Федота и отвернулся, поворачивая на боковую улицу. — Или сейчас вылетишь отсюда.

— Лады. — Федот выдохнул дым. — Лады. Я заткнусь. — Зло и сердито заметил друг, даже забыв о своих цитатах. — Плевать тебе на себя. И хрен с тобой. Задолбал уже. А что с ней тот же Косяч сделает, к примеру, если все просечет? Или Малевин? Ты об этом думал? Или, считаешь, что если ты в ее сторону дунуть боишься, то и другие девку не тронут. Умильно будут лыбиться, что ты на нее не надышишься? Боров! Да за ее жизнь, тебя же на колени поставить можно! Землю заставить есть… Гони ты ее. Гони, если тронуть не можешь. И себя спаси и ее, раз она тебе так важна. А не цацки таскай. Ведь просекут же. Поймут. Ты меня слышишь?!

Боруцкий не повернулся к другу.

— Ты мне про Сашку того узнал? — Вместо ответа спросил он.

— Нет еще. — Раздраженно буркнул Федот.

— Ну, так работай лучше, а не ори мне тут. — Велел Боруцкий, притормозив у дома друга.

В чем Федот был неправ?

А во всем прав. В каждом гребаном слове. Разве он сам об этом не думал еще черти когда. Сколько месяцев прошло с тех пор, как он впервые осознал, сколько Бусинка для него значит? Много. И он все еще надеялся, что переболеет этим? Нет. Уже нет. Не после той ночи, что была вчера.

И сам Боров это понимал, и Федот, как бы не бесился. И прав он, надо ему ее выгнать из своей жизни. Или самому из ее уйти. И переживать нечего — он уйдет, и у нее меньше проблем станет…

Только вот тот пацан к ней, ведь, вовсе не из-за Борова полез. И где она деньги возьмет, чтобы сумет прожить. И…

И все равно, Федот был прав. Если у Вячеслава оставались хоть какие-то мозги, надо было прекращать это безумие. Потому, наверное, и не взял он телефон, и не отдал ей в ресторане, как думал. И ни слова не сказал почти. Да и из того, что Бусинка рассказывала — ничего не слышал, считай. Боров смотрел на нее и думал, как это сделать, как все прекратить. Даже снял потом одну из девчонок Гели на всю ночь. Только вот, выгнал ее, стоило кончить. Потому что мало того что трахая эту девку, он о Бусинке думал, так еще и согнав свое перевозбуждение, ему почти гадко стало. И вымыться захотелось. Хоть он и выбирал девчонок Гели как раз за то, что можно было не бояться, тот следил за чистотой своего «товара» и в плане чистоплотности, и в плане болезней.

Думал об этом Боров и вчера. А сегодня — послал все к чертовой матери. Потому как понял, что без толку. Не сумеет. Все равно будет к ней ходить. И ее не отпустит. Он сделает так, что и она на нем с такой же силой свернется. Сделает. А если не сможет… Все равно не отпустит. Это его Бусинка. Его девочка. Он сумеет сделать так, чтоб никто ничего не просек, но и ее из своей жизни никуда не денет.

Может он и пьяный был тогда ночью, но ее слова: «вы для меня — все», помнил так, словно ему их по внутренностям вырезали. И не забудет.

И пусть она в них не то еще вкладывала, что он хотел бы услышать, Боров подождет. И дождется.

Ну а, приняв такое решение, он подумал, что и телефону хватит болтаться на заднем сиденье. И потом, задолбало его звонить ее соседке, когда Боров хотел свою Бусинку услышать.

Быстро поднявшись по ступенькам, он едва успел нажать на кнопку звонка, когда двери распахнулись и на него уставились сияющие глаза девчонки.

— Ну, е-моё! Ну, сколько повторять… — Начал возмущаться он, но больше по привычке, стараясь вернуть себе самообладание за эти пару минут, пока будет привычно ее ругать за беспечность.

— Так я же знала, что это вы. — Возразила Бусинка, отступив, чтобы пропустить его. — И светло на площадке, а я в глазок смотрела.

— Знала она. Откуда ты знала, кому в голову придет в дверь позвонить, пока я еду? — Он и сам понимал, что и ворчит уже так, чтоб не замолчать только. Потому что надо было что-то говорить, чтоб не потерять голову под этим ее сияющим взглядом.

— А я чай вам сделала, Вячеслав Генрихович. — Кажется, она его решила не слушать. — Я как раз сама пила, когда вы позвонили. И я вам уже заварила, как вы любите. Пойдемте. — Она вдруг ухватила его за руку и повела в сторону кухни.

Шустро. Так, что он даже куртку скинуть не успел. Но и одернуть ее, остановиться не захотел, чтобы не лишиться этого нежданного, но слишком желанного прикосновения. И потом, сам ведь решил ее понемногу к себе приучать, вот и надо начинать. Если выдержит и умом не тронется, конечно.

— А что случилось, Вячеслав Генрихович? Что за дело?

Что-то она какая-то не такая была, как обычно. Дерганая вся. И в глаза не смотрела, а как-то крутилась. То зыркнет, то тут же в пол уставится. И тараторит. Хотя обычно, наоборот, всегда плавно говорит. А здесь, словно нервничает. Ему захотелось обхватить ее руками и прижать к себе. Как-то утихомирить эту маленькую юлу. И уткнуться в ее волосы захотелось, не собранные в косу, как обычно, а распущенные по плечам. Влажные. Видно она под дождь попала, как из консерватории шла, и теперь ждала, пока пряди высохнут.

Вместо этого, чтоб вот так с ходу ее не пугать, он опустил на стол коробку.

— Вот. Чтоб больше не рыскала по вокзалам в поисках телефонов. И не Лысому звонила, если что. А мне.

— Ой. — Она моргнула. И села на стул. И руку его отпустила. Жаль. — Ой. — Чет он не наблюдал особой радости. Скорее какой-то ступор. — Это телефон?

Он кивнул, пока не поняв ее реакции. Не то, чтоб Боров покупал мобилку, рассчитывая на радостные визги. Но все-таки, девки обычно себя иначе ведут. И всегда подаркам радуются. А тут…

Одного грело душу — Бусинка радовалась, когда его видела. По ходу, его появление — для нее самым лучшим подарком было.

— Вячеслав Генрихович. — Она подняла на него свои глаза. И Борову они показались испуганными. — Мне не надо. Правда. Я же вам говорила. — Она чуть ли не с досадой закусила губу.

А ему до того захотелось дернуть девчонку на себя и поцеловать в этот момент, ворваться в рот языком, как уже попробовал однажды, что пришлось сжать пальцы на дверном косяке, лишь бы не поддаться.

— И я вам звонила, — Агния отвернулась, уставившись на свои пальцы.

— Я знаю. — Он отвернулся. И схватился за свою чашку с чаем, как за спасательный круг. — Теперь всегда дозвонишься. — Хмуро буркнул Боров, вертя кружку в руках.

Та была его, личной. Заведенной на этой кухне специально для Боруцкого. Он однажды пришел, а Агния поставила ту перед ним. Без всяких там цветочков и мордочек, как остальные ее чашки. Без ободков. Простая темно-синяя керамическая кружка. Лично его.

И чай она уже заваривала именно так, как он привык и сам делал. Один раз посмотрела, когда он ночевал у нее после смерти бабки, и запомнила.

— Так, маленькая. Тебя не спрашивают. И, вообще, у меня подопечная одна. Надо же следить, а то вон — за один вечер, сколько всего случилось. — Он хмыкнул, пытаясь как-то разрядить тишину кухни. — Да и потом, не могу же я вечно твою соседку дергать, когда мне поговорить надо. И не вечно же ты дома сидишь…

— Ой. — Она аж подскочила. — Он же зазвонить может, если мне кто-то позвонит. На парах. — Теперь Агния смотрела на него почти беспомощно. — У нас так ругают тех, у кого есть телефоны. Их всего десять человека на курсе, но преподаватели злятся.

Боруцкий усмехнулся. Теперь искренне.

— А ты не включай звонок на лекциях. И номер никому не давай — и звонить никто не будет. — Подмигнул он девчонке. — Кроме меня. — Боров отпил чая.

— Вячеслав Генрихович… — Бусинка шагнула к нему.

Он по неуверенности в ее глазах видел, что собирается продолжать спорить и отнекиваться. Точно, как с серьгами когда-то.

— Так, все, Бусинка. Вопрос закрыт. Сейчас возьмешь, вставишь карточку. И чтоб всегда включен был. Понятно? — Сурово велел он, не позволяя ей возражать. — И, да. Ты им не кидайся, пытаясь доказать, как тебе подарки не нужны. Это не серьги, разобьется.

У нее щеки вдруг порозовели.

— Я не буду, правда, Вячеслав Генрихович. — Она так робко и неуверенно ему улыбнулась, что у него чай поперек горла стал, обжигая пищевод.

Он только кивнул. А Агния с явным любопытством и, наконец-то, прорезавшейся радостью, принялась распаковывать коробку.

Следующие полчаса он честно пытался ответить на сыплющиеся из нее вопросы: «Что? Куда? Как? Зачем? Что с этим делать?»

И искренне кайфовал от того, что она начала радоваться. Блин. Да он бы ей каждый день что-то дарил ради того, чтоб наблюдать за этим осторожным и робким, но таким искренним восторгом. Еще б не приходилось поначалу уламывать и уговаривать. Но и к этому он начинал привыкать.

Одно плохо, ему пора было ехать. А совсем не хотелось. Боров бы просидел здесь еще и те полтора часа, что оставались Бусинке до выхода, и плевать, что курить хотелось. И до ресторана довез бы свою девочку. Только те дела, что должен был сделать сегодня, никак перенести и отложить не мог.

Она притихла, стоило ему подняться. Сразу поняла, что уходит, Боров опять по глазам увидел. И радость вся ее куда-то делась, хоть Агния и продолжала улыбаться. Но так, только для вида, думая, что он не разберет. Кивнула, когда он попрощался. И пошла провожать. А когда он уже обулся, позвала:

— Вячеслав Генрихович?

Он глянул на нее.

— Я вас попросить хотела.

Неужели? Ему стало интересно. Боров молча продолжал смотреть на Бусинку, которая, похоже, опять стеснялась.

— У нас перед Новым годом, в консерватории, концерт будет. Нам сегодня сказали. Вроде как показательно-отчетный. — Агния неуверенно улыбнулась. — В общем, нам разрешили пригласить своих родных и гостей. Кого захотим. Вот. — Она сцепила руки перед собой. — Я вас приглашаю. Вы придете? Пожалуйста?

Боруцкий глянул на ее взволнованное лицо и хмыкнул.

— Так я ж в опере твоей, ничего не смыслю. — Заметил он. — Ни хрена. Чего мне место занимать? Может, толковый кто придет…

— Вячеслав Генрихович, — она так разнервничалась, наверное, что опять подскочила к нему, став едва не впритык. И снизу вверх заглянула в глаза. — Я хочу, чтобы вы пришли. Вы. Мне других не надо. И не буду я никого больше звать. Пожалуйста. Я же уже просила прощения за то, что сказала. Я так не думаю, честно. — Бусина снова схватила его за руку.

Блин. Он же не каменный.

А вот если он ее будет хватать, когда приспичит, она нормально будет реагировать? Так он же тогда ее, вообще, из рук не выпустит…

Нет. Рано еще. Спугнет.

— Хорошо. Я приду. — Обхватив ее плечи, Боруцкий только на секунду прижал свою девочку к себе. И отстранился. — Маякнешь потом, куда и когда.

— Спасибо, Вячеслав Генрихович! — Ее улыбка снова была просто оглушающе-счастливой. И почему она телефону не так обрадовалась? — Огромное спасибо!

— Было б за что. — Отмахнулся Боруцкий, уже выходя в коридор.


Она случайно встретилась с Федотом. Просто торопилась за вещами после выступления и, заглянув в бильярдную, не заметила того. Решила «срезать» путь через пустую комнату. И прошла половину помещения, когда ее окликнули.

— О, Бусина! А ты чего тут делаешь? — Друг и помощник Вячеслава Генриховича сидел на одном из диванчиков у стены и курил.

Похоже, он находился тут один. Во всяком случае, уже внимательней осмотревшись, Агния больше никого не увидела. А жаль. Несмотря на то, что за последние десять дней она видела Боруцкого целых четыре раза, что было куда чаще, чем обычно, она не огорчилась бы и еще одной встрече. Но видно не сегодня.

— Я — Агния. — В который раз напомнила она, отступив немного. Просто так. На всякий случай. — И — ничего. За вещами иду. Я уже закончила выступать. Домой пора.

— Да, я слышал. — Федот откинулся на спинку дивана и выдохнул облако дыма вверх. — Ну, иди тогда. Чего застыла? Агния.

— Ничего. — Все-таки, он ее пугал. Странный какой-то. И не понятно, о чем думает. И зачем к ней цепляется.

— А, да. Слышь? — Окликнул он ее тогда, когда Агния почти дошла к выходу. — Что там, больше к тебе никто не цеплялся? Никому больше по голове надавать не надо? А то мест в больнице еще полно.

— Вы о чем? — Ничего не поняв, Агния повернулась и с удивлением посмотрела на Федота.

— Ну, как о чем? О пацане том, что лез к тебе. Не бойся, больше и пальцем не тронет. Нечем. — Федот ухмыльнулся, снова затянувшись.

У Агнии холод прошел по позвоночнику, и появилась какая-то странная, противная и мерзкая слабость в ногах.

— Какой пацан? Кто в больнице? — Чуть ли не шепотом переспросила она.

— Ну, к тебе пацан какой-то в поезде клеился? Сашка? С четвертого курса? Так? — Хмыкнул Федот. Поднялся с дивана. Потянулся.

Агния смогла только слабо кивнуть от вязкого, тягучего ужаса, накатившего на нее волной.

— Ну, так больше он к тебе не полезет. Да и друг его. И правильно, нечего к нашим девчонкам лезть. Надо знать свое место. Ты, как-никак, под нашей защитой. Наш же человек. — Федот ей подмигнул и, ухмыльнувшись, вдавил окурок в одну из пепельниц.

— Вы что? Вы его избили? — Еле слышно спросила она, понимая, что с трудом выговаривает слова.

— Я? — Федот хмыкнул. — Нет. Я, так, смотрел. Боров с этим хлюпиком и сам справился. Там, в принципе, и справляться особо не с чем.

Она с трудом глотнула, пытаясь смочить пересохшее горло.

— За что? — Почти шепотом спросила Агния.

— Как за что? — Удивился Федот. — Ты ж сама говорила, что он приставал. Да и парень признался, когда его спросили. Как на духу выложил. Ну, так мы и того, «…я ему

Растолкую, что к чему!

Я его до самых пяток

Распишу под хохлому!..»

Федот довольно хлопнул ладонью по бильярдному столу.

— Думаю, больше никаких непоняток не будет.

Агния не знала, что сказать. Она не могла поверить тому, что рассказал Федот. Не хотела верить, будто бы Вячеслав Генрихович мог кого-то побить. И за что? Только за то, что Сашка к ней полез? Обидно, конечно. Но больница…

Ничего не сказав, Агния развернулась и вышла из бильярдной, ощущая себя оглушенной.

Нет. Это Федот просто поддевает ее. Он любит доставать Агнию. Не в первый же раз. Вот. Он просто поддевает ее. Да…

Агния не помнила, как дошла до дома. Не знала, говорил ли Вова что-то по пути. Она ничего не слышала и не воспринимала, словно ее голову окутал толстый слой ваты.

Нет. Она не могла поверить. И даже несколько раз бралась за телефон.

Тот самый, серебристый, красивый, раскладывающийся. С цветным экраном и красивой музыкой. Который она первые несколько дней разглядывала при первой возможности и не могла поверить, что у нее такое есть.

Ни у кого на курсе такого не было. Агния не хвасталась и не показывала. Но смотрела на те телефоны, которыми буквально размахивали однокурсники, да и студенты с других курсов в консерватории. И тот, что ей подарил Вячеслав Генрихович, как поняла Агния, был одним из самых новых и лучших.

Вот сейчас Агния наберет его номер, один из всего трех, которые у нее есть в записной книге, и спросит. И, конечно же, Вячеслав Генрихович ее успокоит и все объяснит. И подтвердит, что Федот просто пошутил. Но с другой стороны, откуда Федот, вообще, знает о Сашке и о том, что случилось в поезде?

Она мучилась этими вопросами всю ночь. И так и не позвонила Вячеславу Генриховичу. А на следующий день ходила по консерватории, как лунатик, и прислушивалась к любому шепоту и слухам. И почти под конец дня, замерев на одной из лестниц, под которой курили старшекурсники, услышала. Парни обсуждали того самого Сашку. И Толяна. Которых пару дней назад кто-то действительно избил. Избил так, что парней отвезли в больницу. И те до сих пор находились там, в отделении травматологии. За что? Почему? Никто не знал. Однокурсники собирались сходить, проведать парней.

Агния так и села там же, на грязных ступенях, не обращая внимания на удивленных студентов, спускающихся вниз и торопящихся вверх. У нее голова гудела, а в ушах стоял звон. И во рту было как-то горько. А перед глазами мелькали какие-то темные точки. Хоть бы в обморок не упасть прямо здесь.

Она заставила себя глубоко вдохнуть, прижала руки к щекам и опустила голову на колени.

Господи! Господи, что же делать? Что же ей теперь делать?

Осознание того, что все это время она обманывала себя, обрушилось на нее, словно снежная лавина. Ухнуло, ударило по сознанию и совести, ужасом с горечью прокатилось по каждому нерву.

А ведь он никогда, никогда не скрывал от нее, кто такой. И все вокруг напоминали. Только Агния не хотела верить. Не могла. Ведь к ней Боруцкий относился так внимательно, так по-доброму… Неужели он и правда мог… Ей же и в голову не приходило, когда Агния рассказывала…

Как же теперь быть?

Идея пришла сама собой. Агния подскочила и буквально побежала прочь из корпуса, торопясь скорее оказаться дома. Она в понедельник получила зарплату в ресторане. Если отложить из той двести гривен, плюс шестьсот пособия, то до конца месяца сумеет протянуть. Конечно, придется есть яичную лапшу и варить суп, который Агния страшно не любила. Но это не беда. Да и в ресторане можно всегда что-то вкусное взять на ужин. Справится.

Домой Агния доехала быстро, время пробок еще не наступило. Забрав из шкафчика, стоящего в комнате, которая раньше была бабушкиной, большую часть своей зарплаты и того, что откладывала несколько месяцев, она снова вылетела из квартиры.

— О, привет! Ты куда так торопишься?

Уже на лестнице Агния столкнулась с Леной, отпирающей дверь своей квартиры.

— Так, по делам, — она мимоходом улыбнулась соседке. — Надо мне.

— Ну, смотри. — Лена улыбнулась. — Если успеешь перед работой, заходи, чаю попьем.

— Вряд ли, но я посмотрю. — Кивнула Агния и побежала дальше.

Они трижды пили чай с Леной. Два раза у Агнии и одни раз у соседки. Болтали о каких-то мелочах, обсуждали музыку и право. Каждая из них пыталась посвятить другую в тонкости своего пристрастия. Но сейчас ей было совсем не до чая и не до конфет.

Даже не подумав о маршрутке, Агния пешком пробежала пять кварталов, не обращая внимания на такой уже привычный мелкий дождь.

И остановилась, чтобы перевести дыхание только тогда, когда влетела в двор церкви, которую старалась посещать каждое воскресенье. Тот был совсем пустым. Да и основной вход оказался закрыт. Впрочем, Агния знала, что боковая дверь всегда днем открыта.

Перекрестившись и поклонившись у входа, она натянула на волосы платок, который вместе с деньгами прихватила дома, и вошла в церковь. Пожилая женщина, продающая в холле свечи, иконы, наборы для крещения, вопросительно глянула в ее сторону.

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась Агния, подойдя к ней. — А можно заказать молитву о прощении грехов?

— Конечно. — Устало кивнула женщина. Осмотрела ее. — Вот, на стене висит список того, за что можно заказать молитву, и о грехах, и за здравие, и за упокой…

Агния даже не глянула в ту сторону. За упокой родных она только пятнадцать дней назад сорокоуст заказывала. Сейчас ее интересовало не это.

— Я хотела бы, чтобы помолились о прощении грехов.

— Хорошо, — женщина улыбнулась, еще раз глянула на Агнию, кажется, решив, что ее грехи не так и сложно отмолить. — Скажи мне свое имя. — Женщина взяла карандаш, приготовившись записать.

— Это не мне. — Агния неуверенно переступила с ноги на ногу. — Вячеслав. За Вячеслава молитву.

— Хорошо. — Женщина записала и еще раз кивнула. — Двадцать гривен.

— Нет. Вот. За все эти деньги. — Агния достала из кармана все принесенные купюры. — Пожалуйста, чтобы за него молились каждый день. На сколько хватит.

— Здесь больше тысячи. — Женщина удивилась, начав пересчитывать. — Ты уверена?

— Полторы. — Агния кивнула. — Да. Уверена. Пожалуйста.

Женщина нахмурилась.

— Но…

— Извините. Мне надо идти. — Боясь, как бы ей не отказали, она отвернулась и быстро пошла прочь.

Она и сама за него каждый день молилась. Раньше просто, чтоб все хорошо было, и с благодарностью. Теперь будет просить и о прощении для Вячеслава Генриховича. Но что одна ее молитва. Тут, кажется, гораздо больше надо…

— Девушка! — Попыталась окликнуть ее женщина.

Но Агния так и не обернулась. Еще раз перекрестилась на выходе и, покинув помещение, вышла во двор.

Да так и осталась стоять, зачем-то рассматривая проезжающие мимо машины. И не заметила, как простояла сорок минут, и что уже темнеть начало. И ей пора идти в ресторан. Наверное, до самой темноты бы стояла, если бы ее телефон не начал звонить.

— Агния, ну ты где? Я тут в двери тарабаню. Уже соседка твоя вышла. — Похоже, Вова пребывал в недоумении.

— Я не дома. Тут, не очень далеко. В церкви. — Агния только сейчас спохватилась, обратив внимание на время и сгущающиеся сумерки.

— А че ты там забыла? — Искренне удивился Вова.

— Так, ничего. Захотелось зайти. — Увильнула она от ответа. — Давай, я пойду тебе навстречу, ты налево поверни, как из двора выйдешь.

— Ну уж нет, стой на месте. Меня Вячеслав Генрихович живьем закопает, если с тобой что-то случится. Стой, где стоишь, я сейчас подойду. — Велел Вова и отключился.


Глава 14

Наши дни

Она открыла глаза и попыталась понять, что ее окружает. Слабый свет из окна еще не резал глаза, но уже позволял рассмотреть все вокруг. И жарко. Уже было жарко. Но Агния даже радовалась. Когда вокруг было тепло и ей становилось легче. Уходил озноб. Уже не тот, реальный, а другой, словно живущий внутри нее.

Она чувствовала себя безумно уставшей. Настолько, что и пошевелить рукой казалось непосильной задачей. Даже голову повернуть было так тяжело. И нельзя сказать, что она продолжала ощущать ту боль, что мучила тело Агнии первые дни. Нет. Но казалось, будто каждой клеточке ее тела не хватает воздуха. И Агния задыхалась.

И чтобы избавиться хоть на секунду от мыслей об этом, она заставила себя все же повернуть голову.

Рядом спал Вячек.

Агния понятия не имела, как выглядит сейчас она сама. Наверное, ужасно. Ее же муж казался очень уставшим. Даже во сне. Все его черты обострились, а под глазами и скулами пролегли темные тени. Губы были плотно и напряженно сжаты, несмотря на то, что он вроде бы отдыхал. А в их углах проступили глубокие складки. Да и морщинки у глаз стали куда заметнее, чем раньше. На щеках виднелась жесткая щетина. Наверное, последнюю пару дней Вячек забывал бриться. А может, ему было не до того, ведь он столько занимался ею.

Агнии было стыдно. Пусть она слышала все его слова, все заверения в том, что нет вины Агнии в своей зависимости. Но мысль о том, что она могла бы быть сильнее, бороться с этим лучше — не позволяли ей успокоиться. Однако и мотивации не добавляли. Скорее изматывали еще больше. И угнетали.

Мелькнула мысль… Нет, даже не мысль, а какое-то не до конца оформившееся стремление или желание — вот, если бы ей достать хоть немного тех таблеток, что давал Виктор… Она бы смогла потом перебороть свою тягу к ним. Но эта слабость бы ушла. Только немного…

Она сжала пальцы так сильно, как только могла, прогоняя это желание, и опять посмотрела на любимого.

Нет, Агния не винила Вячека. Ни в чем. Никогда. Она знала, на что шла, однажды решив быть с ним. Она знала, кто он такой и понимала последствия своего выбора. Увидев его там, во время концерта, она решила, что сошла с ума, что кто-то из людей Виктора переборщил с дозой наркотика… Ее сознание готово было выдвинуть любую идею. И все равно — Агния в тот момент была дико, безумно счастлива его видеть. И ни на секунду в ее разуме не мелькнула мысль обвинить мужа в том, что ей довелось пережить за этот год.

Агния знала, что все в этом мире имеет свою цену. Она когда-то выбрала жизнь с человеком, который мог не задумываясь убить кого-то. Избить человека только потому, что Вячеславу такое действие казалось верным, не учитывая иные, даже самые веские резоны и причины. Вячека заботило только собственное мнение и собственный взгляд на действительность. И все это Агния приняла. И она осознавала, что рано или поздно ей придется заплатить за счастье с таким человеком.

А она была с ним счастлива. Счастлива так, что мир сиял вокруг нее не просто всеми красками, а, казалось, искрился бриллиантовой крошкой. Вячеслав окружил ее такой любовью, такой страстью, что Агния терялась в его чувствах. Тонула с головой. Эта любовь была жадной и требовательной, обособляющей, отграничивающей ее от всего остального мира. Ну и пусть, Агния ни в ком больше не нуждалась, если Вячек был с ней рядом. Все эти годы ей было достаточно только его присутствия.

Что ж, тем дороже оказалась цена.

Агния закрыла на секунду глаза и тяжело сглотнула. А потом снова посмотрела на спящего мужа. Как же сильно она измотала его за эти дни. И Агния даже не знала, сколько именно времени прошло с того момента, как он появился перед ней на концерте. Неделя? Месяц? Двое суток?

Нет, точно больше, чем пару дней. Вот только, сколько именно?

Светлое и темное время суток, дни и ночи — в ее сознании все смешалось, и Агния не могла уже четко разделить, когда она бодрствовала, снедаемая жадной, черной потребностью в наркотике, а когда спала, забывшись тяжелым забытьём под действием препаратов, которые вводил ей Алексей.

Она помнила, как Леша говорил, что первая ночь будет самой тяжелой, как убеждал в этом Вячеслава. Но все оказалось не так. Может быть ему, врачу, с его позиции, все казалось именно таким. Но Агния ощущала иначе.

Перетерпеть боль в теле, мучительное напряжение, когда не удавалось расслабиться и просто закрыть глаза без препаратов — да, это было сложно. Но терпимо, особенно с помощь всех тех лекарств, что ей вводили, и с присутствием Вячеслава рядом.

А вот справится с тем, что нахлынуло, оккупировало ее сознание после — не помогали ни лекарства, ни постоянное бдение любимого около нее. Апатия. Какое-то беспросветное и угнетенное, настолько подавленное состояние, что дышать не хотелось, не то, что двигаться или говорить. Ничего, абсолютно ничего не приносило не то, что радости, а хоть мимолетного ощущения комфорта. Никакое положение тела не давало облегчения, ничего не позволяло отвлечься.

Алексей пытался донести до нее какую-то информацию. Объяснить, что наркотик подавлял ее собственные «гормональные механизмы удовольствия» в мозгу, что тем необходимо теперь восстанавливаться, как, к примеру, конечности после перелома. Агния старалась поверить, старалась убедить себя бороться. Но мотивация не работала. Она дышать не могла. Телом не могла, не легкими. Ей просто было плохо. Все плохо, без уточнения и дифференциации на органы и составляющие. И даже видя, что от такого ее состояния страдает и мучается Вячек, ничего не могла с собой поделать. Она принимала таблетки, которые по его требованию давал ей Алексей, она старалась как-то встряхнуться и напомнить себе о том, что ей есть ради чего стараться и жить. Но пока это все не срабатывало.

Агнии стало безразлично совершенно все. И любая мысль, любое воспоминание лишь угнетало еще больше. Вновь накатила тоска и безумное горе от воспоминаний о потере ребенка. То отчаянье, которое толкнуло ее на попытку самоубийства, грех, который она никогда не считала себя способной совершить. Нет, сейчас Агнии не хотелось наложить на себя руки.

Ей даже этого не хотелось.

Вообще ничего. Она пребывала в каком-то сумеречном состоянии сознания и никак не могла из того вынырнуть.

Ни солнце за окном, ни лето, которое наступило уже в мае, ее не радовало. Единственное, что хоть немного вызывало отклик внутри — было все же присутствие Вячека, хоть и это не пробуждало ее волю к жизни. И, тем не менее, сейчас она лежала и смотрела на спящего мужа, понимая, что совсем измотала его своим собственным состоянием.

Все это время, сколько бы его не минуло, Вячеслав находился при ней неотлучно. Он был с Агнией, когда она открывала глаза и когда проваливалась в тяжелую дрему от лекарств Леши. Он заставлял ее хоть как-то двигаться и вставать, тянул к окну, принуждая смотреть на зелень и старую липу, по какой-то нелепой прихоти уже выкинувшую бутоны цветения совсем не по сезону. Вячеслав купал ее, держа на руках под струями душа, когда у Агнии не было сил стоять от боли, и сидел с ней в ванной, когда она просто не видела смысла что-то для себя делать, пусть и ради чистоплотности и здоровья. Так осторожно и нежно мылил кожу, одной пеной, казалось. Словно бы Агния могла бы раскрошиться, надави он чуть сильнее, или позволь себе прижать мыло к ее телу. И глядя на это, на его руки, куда больше привыкшие бить и ломать, чем так бережно гладить — ей хотелось плакать, особенно, когда глаза Агнии цеплялись за белесо-розовый шрам на месте двух пальцев. Но она не могла. Просто не могла.

А он так старался. Даже пытался растормошить ее, рассмешить, постоянно к чему-то подталкивая и чем-то грозя. После каждого купания, ежедневно он усаживал ее себе на колени и долго расчесывал. Хотя что-там было чесать-то, после ее похода в салон в Киеве? Но Вячеслав упорно водил расческой по коротким прядям, то обещая ей тихим шепотом, что волосы скоро снова станут длинными, то угрожая, что он сам ее выпорет и руки повыдирает, если она еще раз додумается их остричь. А Агния даже улыбнуться не могла. Просто покорно сидела, разрешая ему делать все, что Вячеслав считал нужным.

Он и есть ее заставлял, иногда просто «стоя над душой», а порою и кормил, лично держа у рта вилку или ложку, и не позволяя Агнии прятаться на его плече. Неумолимо игнорируя полное отсутствие у нее и аппетита и интереса к еде.

И самое страшное — она понимала, оценивала разумом, что именно и сколько Вячеслав делает для нее. Но встряхнуться, чтобы помочь ему в этом — не могла. Не могла и все тут, просто отстраненно наблюдала, словно бы рассредоточенное сознание находилось отдельно от тела, погруженное в серую и безэмоциональную, безрадостную реальность, в которой все просто было «плохо».

А вот сейчас при виде усталости на лице Вячека, когда он спал и просто не мог сохранять свой вечно уверенный и непробиваемый вид — ей стало неловко. И стыдно вроде, но не так, как до этого. Не смиренно.

Агнии захотелось что-то изменить. Да, это желание еще было едва ощутимым и слабым. Но оно появилось.

А еще ей захотелось протянуть руку и провести по его щеке пальцами, вспомнить, какова на ощупь эта жесткая щетина. Снова научиться сладко замирать от легкого царапанья его небритых щек, когда дрожь пробегает по коже и внутри что-то сжимается, перехватывая дух. И щекотно. И смеяться хочется, когда он специально дразня ее, проводит щекой по ее шее. Ей очень, очень-очень вдруг захотелось вспомнить все это.

Она подняла руку, вялую и бессильную. Даже не подняла, если честно, просто подтянула ту по простыне. И осторожно, не желая его будить, прижала пальцы к щеке Вячеслава.

И чуть не разрыдалась от обиды и разочарования.

Все было совсем не так, как когда-то. То, что Агния ощутила, показалось лишь бледной тенью прежних эмоций и чувств. И вовсе не потому, что она стала любить его меньше. Нет. Просто тело словно бы исчерпало возможности своих чувств и реакций, истощилось, не в силах реагировать даже на самого дорогого человека.

И все же, это словно что-то переключило в ней. Изменило. Заставило вскинуться в противостоянии. С трудом глубоко вдохнув, она заставила себя тихо сесть и все-таки не заплакала. Вместо этого она подвинулась еще ближе к Вячеку. Близко настолько, что ей стали видны линии вен под кожей у него на плотно сомкнутых веках.

Агнию бы взбесило то, что сделали наркотики с ее телом, если бы она сейчас могла испытывать такие чувства. Но и самого мысленного возмущения и обиды оказалось достаточно, чтобы понять — если она не попытается возродить себя, Вячек сам не справится, несмотря на все свое упрямство, настойчивость и любовь.

Не отрывая пальцев от его щеки, Агния все так же осторожно начала касаться кожи любимого, едва ощутимо поглаживать, легко прижимать. И вместе с тем — смотреть. Стараться вспомнить все то, что завораживало ее всегда в любимом мужчине, снова увидеть это, оживить, пережить.

Вячеслав лежал на спине, закинув одну руку себе за голову, а второй до этого словно обхватывал саму Агнию. Оберегая, укрывая. Как берегут ребенка, опасаясь, что во сне тот может упасть, не ощутив края кровати. И то, что сейчас ее муж даже не шевельнулся от ее легких прикосновений, только подчеркнуло, как же на самом деле он устал, сколько сил отдавал ей. Всего себя.

Обычно легкого шороха было достаточно, чтобы Вячек подскочил с кровати, уже схватившись за пистолет, с которым практически никогда не расставался и держал поблизости. Но сейчас он лишь немного нахмурился во сне, повернув голову к ней. Словно и ощущая ее касания, но и не имея сил открыть глаза.

Агнии захотелось его поцеловать. Наклониться и коснуться своими губами сжатых губ Вячеслава, нежно, мягко. Заставить его расслабиться. Ощутить полный вкус этого рта, а не просто позволить ему сдержанного и легко поцеловать саму себя. И Агния даже немного наклонилась, подалась вперед, собираясь сделать именно это, когда ее пальцы, продолжающие поглаживать кожу Вячека, наткнулись на какую-то неровность и шероховатость в месте перехода шеи в плечи.

Этого раньше не было. Агния могла бы с кем угодно спорить на то, что знает тело своего мужа до последнего миллиметра, все шрамы после ножевых и огнестрельных ранений, даже те, что остались после частично сведенных наколок. Этого рубца она не знала.

Холод от страха, пусть и запоздавшего, отозвался внутри острее, чем любое чувство минутой раньше. Ужас за жизнь Вячека, только вновь обретённого, прошелся по нервам, словно пробуждая ее тело.

Агния потянула простынь вниз и наклонилась, рассматривая странные полукруглые, какие-то рваные полосы и словно ямки, углубления.

Ему стреляли в живот. Это она помнила. Это то, что Агния видела тогда. В живот и куда-то в район груди. Добраться, добежать до мужа, чтобы помочь, чтобы постараться как-то спасти — ей тогда не дали.

Но эти шрамы не были похожи на пулевые раны, которых Агния насмотрелась за годы жизни с Вячеком.

Ощущая, что пальцы стали подрагивать, она стащила вниз простыню, которая укрывала их обоих. Вот. Агния коснулась уже белого шрама от пулевого ранения. Это новое. Наверное, именно сюда тогда и попал Щур, чуть ниже ключицы.

Она посмотрела ниже, на живот. Там не было видно шрама на месте входа пули. Зато там четко прослеживался длинный ровный шрам со следами швов. Видимо, дело рук Леши.

Боже. Боже! В мыслях она испытывала ужас, но тело глушило, делало этот страх за жизнь любимого вязким, не таким острым, как все ощущалось раньше.

Она начала рассматривать дальше.

Кроме этого по всему его телу: на руках, на плечах, даже на боку и на шее, то тут, то там — Агния друг стала замечать такие следы. Где-то они напоминали просто вдавления. Где-то больше сливались, образуя своеобразную полосу. А где-то терялись в рваных линиях небольших шрамов.

Господи! Да, что же это такое? Он же купал ее все эти дни. Лежал обнаженный рядом. Как же Агния не замечала? Не видела? Неужели, она настолько выпала из реальности, погрузившись в свою боль и оглушенность? И что это, вообще, такое?

Рука Вячеслава вдруг перехватила ее ладонь, некрепко сжав и не позволяя опустить простынь ниже, не разрешая дальше искать такие же следы.

— Вячек? — Агния растерянно посмотрела на проснувшегося мужа.

Он лежал, практически не поменяв положения, только руку опустил, которой сейчас держал, поглаживал ее пальцы. И смотрел на нее. Чуть прищурившись. Внимательно. Настороженно. Упрямо. Но и с какой-то надеждой в этих глазах.

Так. Он был рад тому, что она поднялась, что самостоятельно проявила интерес к чему-то. Однако, определенно, не собирался этот интерес удовлетворять.

— Привет, Бусинка. — Хрипло со сна прошептал Вячеслав, продолжая поглаживать уже ее ладошку. Сжал. Поднес к своим губам. Легко поцеловал. — Выспалась?

Он радовался ее самостоятельному пробуждению, каждому ее движению не по его указке.

Но Агния собиралась выяснить то, что не было ей понятно.

— Вячек? Что это за шрамы?

— Хочешь завтракать? — Сделав вид, что он глухой, Вячеслав положил ее ладонь себе на грудь и потянулся.

Агнии вдруг тоже захотелось. Мышцы словно заныли и спину будто закололо. Но она твердо посмотрела мужу в глаза.

— Я у Федота спрошу. Он мне не соврет. — Заметила она.

— Не соврет. — Согласился Вячек, обняв ее за талию. Подтянул к себе. Устроил свою голову на ее коленях. — Только не очень удобно Федоту будет говорить, когда я сломаю ему челюсть.

Довольно прикрыв глаза, муж прижался щекой к ее животу. Скользнул губами по коже.

— Вячек! — Она попыталась возмутиться, а вместо этого поняла, что ей все же приятно. Очень приятно ощущать его касания. Его ласку. Почему она не задумывалась об этом на протяжении последних дней?

— Бусинка. Забудь. — Вячеслав погладил ее спину своей горячей рукой. — Тема закрыта. Это все уже прошло. Уже не важно. Уже ничем не грозит.

Он поднялся и обнял ладонями ее лицо.

— А вот что важно — это завтрак. И я очень надеюсь, что вместе с любопытством в тебе проснулся и аппетит. Для твоей же пользы. — Вячеслав глянул на нее с явным приказом, читающимся во взгляде.

Агния вздохнула. Сказал так, значит и правда лучше челюсть другу сломает, чем позволит ей что-то узнать. Что она Вячека не знала, что ли? В том-то и дело, что знала.

Есть не то, чтоб хотелось. Но она понимала правоту его требования. И, кроме того, воля к жизни стала просыпаться внутри. Может и не такая сильная, как у ее мужа, но уже куда более ощутимая, чем еще вчера. Она кивнула, отвечая на его вопрос о завтраке.

— И лады. Моя умница. — Довольно кивнул Вячеслав.

Откинув простынь, он поднялся с дивана, еще раз потянувшись, чем снова заставил ее вспомнить это приятное ощущение, почти сладкой боли в мышцах. То, что она не могла испытать все это время.

Даже как-то неловко, испытывая некоторое смущение, Агния и сама потянула мышцы, откинувшись затылком и спиной на подушку. Забросила руки за голову, растягиваясь еще больше.

Это было приятно. Очень.

Быстротечно, мимолетно. Но здорово. И вспомнилось много других мелочей. Касание губ Вячека в поезде, жадность его страсти, его нежность и ненасытность на протяжении нескольких часов.

По телу пробежала легкая дрожь и волоски «встали» дыбом. И почему-то показалось, что если она сейчас дотронется до его щек, то уже ощутит сильнее, ярче покалывание щетины.

Способность чувствовать, ощущать, словно просыпалась, становилась сильнее тем больше, чем больше Агния ее стимулировала своим интересом, тем, что продолжала пробовать, а не свернулась в комок. Что не отрешилась от всего, как делала это вчера, и позавчера, и днем раньше.

И это подтолкнуло Агнию к новому действию.

— Я приготовлю. — Агния поднялась и села на диване, собираясь встать.

Вячеслав обернулся и посмотрел на нее в упор. Целую минут, наверное, смотрел. А потом широко улыбнулся.

— Поможешь. — Кивнул он в итоге, что-то для себя решив.

Она не спорила, только наклонилась, чтобы удобней опустить ногу, на которую села. Тут ее взгляд упал на ноги мужа, и все вдруг без слов стало понятно. Вот, будто Федот все-таки косо глянул на нее и прямо сказал, что к чему.

На правой ноге Вячека, в районе икроножной мышцы, тоже были такие шрамы. Да и на левой, собственно. Но на правой один большой, неровный и такой… Ну, словно кусок кожи зубами вырвали, даже немного с мышцами, как казалось из-за углубления на этом месте.

Зубами.

«Посмотрите, Агния Валерьевна, вам знакомы эти пальцы? Или Щур меня просто обманывает, утверждая, что тело именно вашего мужа бросил гнить на свалке?»

Голос Шамалко вдруг так ясно и четко зазвучал в голове, словно бы она снова стояла перед этим мерзавцем.

У Агнии кровь отлила от лица и в ушах зашумело.

Она покачнулась и села назад на диван, едва успев приподняться.

Свалка — шрамы — зубы… Псы.

— Господи! — Она моргнула, подняв распахнувшиеся глаза на мужа, лицо которого выражало недоумение и страх за нее.

Ужас вдруг стал острым и ярким. Таким сильным, как когда-то, до того, как началась эта проклятая ломка. До того, как ей стали давать наркотики. Просто сбивающим с ног. Ужас из-за понимания. Боль из-за того, что он пережил, с чем боролся, чтобы выжить, несмотря ни на что, остаться живым. Ее найти.

— Что такое, моя малышка? Что, Бусинка? — Муж тут же оказался рядом.

Готовый поддержать, помочь.

А она могла только смотреть на него, пытаясь подавить волны страха, которые все еще гнало по телу ее сердце вместе с кровью. Ее замутило.

— Это собаки, да? — Шепотом спросила она, с такой силой ухватив Вячека за руку, что сама себя удивила. — Все эти шрамы…

Лицо мужа стало непроницаемым.

— Мы закрыли тему, Бусинка. — Тоном того Боруцкого, которого боялись все бандиты в городе, отрезал он.

Значит и правда собаки.

Она зажмурилась. Не потому, что испугалась его. Просто Агнии надо было как-то справиться с такой остротой чувств, внезапно обрушившихся на нее после полного эмоционального вакуума.

Он прав. Прав, конечно. Главное, что Вячеслав жив. Что он смог это все пережить. И теперь рядом.

Вслед за это мыслью на нее вдруг нахлынуло счастье. Может и не такое сильное, как раньше. Но уж куда сильнее, чем она испытывала вчера. Или даже двадцать минут назад, только проснувшись.

Он жив. Господи! Он жив!

Она испытала такой восторг, словно только увидела его, впервые за этот год. Хотя нет, еще сильнее. Тогда она просто погрузилась в шок. Сейчас, полностью осознав, через что ее муж прошел, сколько выдержал, чтобы все-таки прийти за ней, вытащить ее из рук Шамалко — она действительно, пусть на секунду, но ощутила эйфорию.

Да, с горечью, да с металлическим и липким привкусом страха и ужаса. Да, это ощущение не смогло удержаться долго, вновь загоняя сознание Агнии в какую-то тупиковую бесчувственность. Но все же, эта вспышка, этот восторг — они были. И она бросилась к нему, изо всех своих сил обняв Вячеслава, прижалась к его телу всем своим, словно впитывая это ощущение, упиваясь им.

— Я так люблю тебя. — Совсем тихо призналась она.

Но не обреченно, как еще недавно, не напоминая себе об этом, ощущая эту любовь. А про себя, в мыслях, прошептала: «Спасибо, Господи». Впервые обратившись так искренно, так открыто к Богу после того, как думала, что все потеряла. После того, как пыталась лишить себя жизни, разуверившись и в Нем, и в Его милости.

— Ты чего, Бусинка? Ты меня до инфаркта довести хочешь, да? — Вячеслав стиснул ее в ответ с такой же силой. Нет, с большей, пожалуй. Так, что у Агнии ребра затрещали.

— Нет. — Она улыбнулась, ощущая, как следом за этим восторгом, телом и душой завладевает усталость. Но не собиралась поддаваться той.

Если Вячеслав приложил столько усилий, и она не имеет права быть слабой и просто поддаваться этим треклятым наркотикам и желанию вернуть себе остроту жизни с их помощью.

— Я помочь тебе с завтраком хочу. — С решительным вздохом заявила она, продолжая обнимать мужа. — И погулять потом. После завтрака. — Кажется, впервые за эти дни, сколько бы их там ни прошло, Агния изъявила желание выйти на улицу.

И пусть на самом деле ей тут же захотелось вновь улечься на диван. Пусть вернулась слабость в руках, а внутри ухнула тупая опустошенность, она знала, что не поддастся больше. Потому что радость в темных глазах Вячека стоила ее усилий, стоила этой борьбы и попыток справиться.

Девять лет назад

— Слушай, а что за человек, этот твой крестный? — Агния подняла голову и с некоторым недоумением посмотрела на Лену.

Они сидели на кухне у соседки, и пили чай. И если говорить откровенно, то Агнию сюда заманило в большей степени угощение, нежели перспектива очередной беседы с Леной.

Соседка стала ее немного утомлять своей навязчивой и открытой дружбой. То ли Агния привыкла за последний год к одиночеству, то ли просто не могла понять такого интереса к жизни другого человека, тем более соседа. В общем, постоянные визиты Лены и ее приглашения в гости — уже порядком надоели. Даже достали, наверное, как сказал бы Вячеслав Генрихович, если не грубее.

— Человек, как человек. — Агния пожала плечами, напоминая себе, что не стоит слишком уж перенимать стиль высказываний Боруцкого.

Все-таки, это было совсем неправильно, как бы ее кто-то ни раздражал или не надоел. Не стоило скатываться до откровенной грубости. И повторять те слова, которые, определенно, не могли быть оправданны никакими обстоятельствами в ее ситуации. Мало ли кто там, что в ее обществе употребляет.

Родители об этом ей всегда напоминали раньше.

— Ну, какой он, расскажи? — С любопытством спросила Лена. — Ты бери еще, чего стесняешься? — Соседка подвинула в ее сторону вазочку с печеньем.

Агния задалась вопросом, заметила ли девушка то, с какой жадностью она смотрит на угощение? И будет ли очень нагло попросить еще чая?

— А зачем тебе? — Не справившись с собой, Агния все же взяла очередное печенье.

Надо было поесть утром. Но она уже смотреть не могла на лапшу, которая составляла основу ее рациона последние три недели. Хорошо, что скоро ей идти на работу, хоть поужинает нормально. Агния, конечно, старалась не наглеть, питаясь там, и брала понемногу, хоть Семен Владимирович и разрешал всем сотрудникам питаться на кухне. Но она все же контролировала себя. Потому что иногда ей казалось, что она готова проглотить целиком бегемота, а не то, что какую-то отбивную или картошку. Деньги, что она отложила себе, подходили к концу. Регулярный проезд до консерватории и домой, до ресторана и обратно, плата за квартиру, и мелкие траты в самой консерватории, где, кажется, постоянно надо было на что-то сдавать взносы, изрядно подточили сбережения Агнии. А еще у нее начали протекать сапоги, и пришлось купить новые, ведь за окном ноябрь, не за горами уже и холода с морозами. Правда, на очень хорошие — денег не хватило, тогда бы пришлось до следующе зарплаты жить совсем впроголодь, и Агния купила «хоть какие-то», чтоб эту зиму пережить. Да и чай подходил к концу, поэтому она его берегла. Оставляла только для приходов Вячеслава Генриховича, тем более что тот любил пить очень крепкий. Сама же Агния все чаще пила просто кипяток, растворяя в том один леденец со вкусом «Дюшеса», которых купила целый килограмм по причине дешевизны. Собственно, она и сейчас сидела тут, у Лены, потому что чая очень захотелось, и печенья, вот и не сумела придумать причин отказаться, когда соседка позвала.

Ну да ничего.

Зато она ни капли не жалела о том, что отнесла все деньги в церковь, с просьбой помолиться о прощении грехов для Боруцкого. Ни на секунду не усомнилась в этом решении. А зарплата уже скоро, она протянет. И снова часть в церковь отнесет.

Агния теперь и сама в два раза больше молилась о Вячеславе Генриховиче, если честно, даже боясь представить, за какие же именно грехи просит Господа того простить. И о себе молилась. О том, что оказалась недостаточно чуткой и сострадательной, так мало заботясь о здоровье парней, по сути, пострадавших из-за того, что она говорила, не подумав. Из-за того, что она не желала смотреть правде в глаза о том, кто же такой Боруцкий. Ей было стыдно из-за своего отношения к Сашке. Тот все еще находился в больнице из-за сложного перелома ноги и, судя по рассказам, выписать его должны были еще нескоро. Агния чувствовала себя виноватой перед ним. Ощущала укоры совести из-за того, что так и не решилась пойти — проведать, извиниться лично. Ведь, наверняка, тот знал из-за кого его так избили. И ведь не за какое-то страшное дело, а из-за глупых и несерьезных, ошибочных действий спьяну.

Но все же она к нему не пошла. И знала, что не пойдет.

Агния просила в молитвах быстрого и легкого выздоровления для Саши. Но это было лишь упоминанием. Едва ли не все ее молитвы, и утренние, и вечерние, были направленны лишь за одного человека. Но даже так, Агния опасалась, что этого будет недостаточно.

Почему она вообще решила за него молиться после всего, что узнала и поняла? Бог знал лучше, наверное, Агния же еще не знала, и думать не хотела. Но и лишаться Боруцкого — не желала. Не могла. Не хотела! И не из-за всех его подарков, не из-за доброты к ней и внимания, даже. А потому, что проводя с ним время, все больше осознавала — он для нее особенный человек. Такой, каким другие никогда не станут. Никогда не займут в ее душе того места, какое уже прочно занял Вячеслав Генрихович, даже если он самый настоящий бандит. И не так уж важно, если он на нее никогда и не посмотрит иначе, чем на подопечную…

— Эй, Агния, ты что, уснула?

Она встрепенулась, оторвав глаза от чашки.

Лена смотрела на нее с веселым любопытством.

— Прости, что-то я устала сегодня. Сама не замечаю, как отвлекаюсь и задумываюсь над всякой всячиной. — Агния смутилась.

— Ничего, я и сама устаю, понимаю, какого это, и работать, и учиться. Ведь и за квартиру платить как-то надо, и на какие-то деньги жить. Так мне хоть родители еще помогают. А как ты справляешься, не представляю. — Лена с сочувствием покачала головой и долила ей еще чая. — Тебе совсем никто не помогает? Или крестный твой все же, что-то дает? Как-то поддерживает? Он кем работает?

— А что? — Агния как-то насторожилась.

Лена собиралась стать судьей, как закончит юридический. А кем был Вячеслав Генрихович у Агнии уже вопросов не осталось. И она вдруг испугалась — а не знает ли Лена что-то о Боруцком? Не пытается ли найти того, чтобы сообщить в милицию.

Наверное, любой законопослушный гражданин рассказал бы все, что знал. Но Агния поступила совсем иначе.

— Ты зачем спрашиваешь?

— Да, так, интересно. — Лена рассмеялась.

Агнию такой ответ не успокоил.

— Ой, да он, кажется, начальником цеха какого-то на металлургическом работает. — Ляпнула она первое, что пришло в голову. — У них, по-моему, уже три месяца зарплату не давали. Но он, конечно, все равно, приходит, старается меня морально поддержать, или там принесет что-то, у него мама в селе, недалеко от города. Он там все лето на огороде проводит, каждые выходные…

Агния чувствовала, что начала краснеть от такой нахальной лжи о Боруцком. Но лучше уж пусть так, чем им представитель закона заинтересуется.

— Да? А мне Алина Дмитриевна как-то говорила, что он солидный, интересный мужчина. — Лена немного смущенно потупилась. — Вот и думаю, дай тебя расспрошу, может, познакомишь? А вдруг — он мне понравится? Я же одна, хочешь-не хочешь, на любого мужчину внимание обращать будешь. Может, познакомишь? А вдруг мы понравимся друг другу…

Агния не то, что покраснела, ее просто в жар кинуло. Причем в такой злой, обиженный и горький. И злость какая-то волной из глубины души поднялась. Нехорошая такая. Она и так до сих пор не могла спокойно думать о мысли, которую осознала несколько недель назад — что у Боруцкого есть женщины. Что он целует их так, как целовал ее, только не спьяну, а по желанию, потому что они ему нравятся. И от этих размышлений ей становилось всегда так горько и грустно, что Агнии плакать хотелось. Ведь сама она такая… такая… и маленькая, и обычная, голос только — это да. Да что толку от голоса, когда внешность ее, ясное дело, проигрывает, вот той же Лене, к примеру.

И на фоне этого всего, такая просьба Лены пробудила у Агнии в душе что-то совсем не хорошее и не праведное.

— Ой, ты что?! Ты его просто не видела. — Она отложила печенье в сторону, ощущая что, несмотря на голод, кусок в горло не полезет. — Он мой крестный, конечно, и так нехорошо говорить, но он — ужасно некрасивый, просто. И курит много. Да и, сама понимаешь, вечные проблемы на заводе — он столько кричит, ужас. — Агния отставила и чай. — В общем, не думаю, что он тебе может понравиться, серьезно. Да и потом, ему же лет пятьдесят, почти.

— Да? — Лена казалось, удивилась. — Так много? И такой страшный? Вот как отличается оценка пожилых женщин, а? — Соседка рассмеялась и подмигнула. — Видно, для Алины Дмитриевны работа на заводе — залог солидности и надежности мужчины.

— Да, наверное. — Агния выразительно глянула на часы, висящие на стене, искренне радуясь, что не показывала Лене свой телефон. Сложно было бы объяснить такой подарок от крестного, работающего на разорившемся заводе без зарплаты и проводящего все свои выходные на огороде одинокой матери. — Ты знаешь, мне уже пора идти. Спасибо за чай.

Она быстро пошла к входной двери.

— Да, конечно. — Лена поднялась, чтобы проводить ее. — Завтра встретимся?

— Наверное. — Ничего не обещая, улыбнулась Агния и вышла.

Чуть ли не добежала до своей квартиры, захлопнула за собой двери. И тяжело вздохнула, прислонившись к тем спиной. И закрыла глаза.

— Ой, Боже! — Ей было так стыдно за свою ложь. Очень-очень. — Господи, прости, пожалуйста. Я знаю, что плохо. Но… — И молясь, Агния понимала, что ни за что бы ни взяла свои слова обратно. — Прости, Господи. — Еще раз прошептала она.

Достала телефон из кармана, тяжело на тот глянула.

— Простите меня, Вячеслав Генрихович. — Мысленно повинилась она и перед ним, представляя, как он может отреагировать, если узнает о том, как она его описала.


Глава 15

Девять лет назад

Наверное, впервые за все то время, как Вячеслав Генрихович стал приходить к ней на чай, Агния была не рада его визиту. Ну, то есть, не то, чтоб не рада, она очень хотела увидеть его, тут и вопрос не стоял. Но все оказалось как-то не вовремя. Все было как-то неудачно.

У нее практически полностью закончились деньги. Не беда, вроде бы, так как именно сегодня Семен Владимирович должен был выдать зарплату. Но так как Боруцкий приезжал к ней только позавчера, Агния не рассчитывала на столь скорый повторный визит, и снова домой к тому же, потому не купила заварки. А теперь и не за что было ту покупать.

Она с грустью глянула на дно жестяной банки, где всегда хранила чай еще ее мама. На одну чашку Вячеславу Генриховичу, конечно, наберется. А сама Агния скажет, что не хочет и лучше попьет воды. Но если он еще захочет?

Можно было бы сейчас сходить, попросить чая у соседей. Но Алина Дмитриевна уехала к сыну в соседнюю область и не вернется до старого Нового года. А Лена… С Леной была другая беда. Они договаривались сегодня встретиться. Потому прийти к ней и попросить чай для визита крестного Агния никак не решилась бы. Ясно, что и встречи не будет, время с Вячеславом Генриховичем она не променяет ни на какое другое общение. Но и Лене о визите последнего говорить не будет. А вдруг соседка все же захочет на ее «крестного» посмотреть? Нет. Агния совершенно не собиралась позволить случиться чему-то подобному.

В общем, заварки попросить было не у кого. Да и некогда, как оказалось спустя три минуты, когда кто-то позвонил в двери.

Очень надеясь, что это не Лена, которую в таком случае пришлось бы быстро спроваживать под выдуманным предлогом, Агния пошла открывать. Все же не забыв быстро снять резинку с косы и немного ту растрепать, так, на всякий случай. Она в университете подслушала у девчонок, что мужчинам нравятся длинные волосы у девушек, особенно когда эти самые волосы свободно распущенны. Что ж, хоть с волосами у нее проблем не было. Голос и волосы — невелико богатство, но может, все-таки, Вячеслав Генрихович и заметит…


Что-то с ней было не так. Боров уже не первый раз замечал это, но никак не мог просечь, что же именно. Бусинка выглядела уставшей. Ну, это ладно. Это понятно, вроде бы, учитывая, что она училась, и в ресторане каждый день пахала без выходных. Вот это, кстати, ему не понравилось. Боров узнал об этом только пару дней назад, когда поинтересовался графиком девчонки. А Семен его огорошил, что в этом месяце она не брала ни одного выходного. Почему? Вячеслав собирался это выяснить уже сегодня.

Но и кроме усталого вида непоняток хватало. Она осунулась. Глазища, и до этого огромные, сейчас казались еще больше из-за темных теней под ними. Тоже из-за постоянного напряга, или здесь что-то другое? И почему она перестала смотреть прямо ему в глаза? Вообще перестала. Позовешь ее, спросишь что-то — она вскинет голову, а в глаза все равно не посмотрит. Только тайком, искоса, когда думает, что он не видит.

Неужели она его бояться начала? Но сейчас-то с чего? С какой-такой стати?

И запинается как-то, молчит почти все время. Раньше тарахтела так, что приходилось осаждать, а теперь — чуть ли не вытягивать из нее слова приходилось. Какого хрена, спрашивается?

Он ничего не понимал. Вот чего она сидит и в стол пялится? Она никогда раньше так себя не вела. И чем дальше, тем больше. Борова это даже злить начало. Он не понимал, что происходит, но вместо того, чтобы становиться ближе, Бусинка, казалось, отдалялась от него все больше. А его из-за этого злоба изнутри начала раздирать.

Не отпустит. Не отдаст. «Мое», хотелось рыкнуть ему. Только непонятно было, кто пытался посягнуть на его малышку.

— Бусинка…

Он с громким стуком отставил почти пустую чашку на стол. И только открыл рот, чтобы начать выяснять все эти вопросы, как она подскочила. Глянула на него из-под своих светлых бровей и вскочила на ноги.

— Ой, Вячеслав Генрихович, я же там, приглашение принесла. На концерт. Нам раздали. Сейчас. — Пробормотала она и выбежала из кухни.

Блин! Ну, че такое? Ну, че за балаган?

Боруцкий и сам встал, чувствуя, что сейчас разнесет здесь что-то. Хоть стаканы те, что стоят в шкафу. Пытаясь сдержаться, что в принципе было ему несвойственно, потому как подозревал, что Бусинка расстроится, если он что-то начнет тут громить, Боров вытащил из кармана пачку с сигаретами и схватил одну зубами.

Взгляд упал на чайник. Вот, лучше он еще чая выпьет, может, попустит.

Включив конфорку, он достал с полки банку с заваркой. И несколько удивленно уставился на пустое дно. Отставил и глянул на пустую чашку Агнии, так и оставшуюся сегодня стоять на полке. Она сказала, что не хочет чая.

Вячеслав отставил коробку и принялся осматривать содержимое шкафчика. Глухо. Он не нашел ничего, кроме жмени карамелек и пачки яичной лапши. И едва начатой бутылки водки, которую он посылал купить Лысого год назад. Та так и стояла в дальнем углу. Так. Чет он не понял. Боров проводил в этом доме достаточно времени, чтобы знать, что запасные коробки с чаем и сахаром должны стоять именно здесь.

Чайник начал закипать, но Вячеслав не обратил на это внимания. Как и на то, что Бусинка уже вернулась, и сейчас стояла в дверях кухни, теребя в руках какую-то бумажку. Бледная. Глаза круглые. А щеки просто горят.

Тяжело глянув на нее, он молча пересек кухню и открыл холодильник.

Ну, ты глянь! Сюрприз. И здесь пусто. Какая-то завалявшаяся пачка майонеза на боковой полке и хлеб.

— Вячеслав Генрихович…

— Тихо. — Он не крикнул, просто закрыл дверь, повернулся и глянул на нее.

Внимательно так, не пропуская ни одной детали, осмотрел от макушки до тапок. Агния мялась на пороге. Послушно молчала, но и глаза снова отводила.

Ни одного выходного. Каждый день работает. А еды нет. Ничего. Даже яиц или пельменей, там.

Почему? Самое простое — нет бабок. Но это казалось абсурдом. Он точно знал, сколько она получала в его ресторане. И Вячеслав что-то не видел по ее виду, чтобы Бусинка шиковала или проматывала деньги на шмотки или побрякушки. У нее и украшений никаких не было, кроме крестика и тех сережек, что он подарил. В квартире тоже ничего нового. Так куда можно было потратить бабки, чтоб еды не за что оказалось купить?

То, что появилось в голове исходя из ее вида и поведения за последние недели, совсем по вкусу не пришлось

— Какого хрена у тебя еды в доме нет? — Обманчиво спокойно уточнил он.

— А я… Я в магазин забыла сходить сегодня. Не успела. — Она глянула на закипевший чайник, из носика которого вовсю валил пар. Снова уставилась в пол. — Нас задержали в консерватории, на вокале. А потом вы позвонили. И вот…

— И ты не успела по дороге купить сахара? — Недоверчиво хмыкнул он, зажав сигарету зубами. — Или чая? Хоть колбасы, в конце концов?

— Не успела. — Агния покачала головой, продолжая изучать свои тапки и теребить бумажку в руках.

— Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты мне даже не пыталась врать?! — Он с такой силой крутанул ручку плиты, что пластмассовый наконечник слетел. — Бл. ин! Иди сюда! — Рявкнул Боров, отбросив тот на стол.

Она вздрогнула, глянула на него как-то настороженно, но подошла.

— Я не вру. — Тихо возразила Агния. — Вот. — Подсунула к нему по столу приглашение.

Ага, не врет. Счас. А то он не разбирается. Вячеслав даже не взглянул на бумажку. Ухватив ее за щеки обеими руками, заставил запрокинуть голову и пристально всмотрелся в лицо, наконец-то поймав глазами взгляд Бусинки.

Прищурился и повернул ее лицо к свету. Зрачки отреагировали. Ладно, это еще не показатель. Отпустив ее лицо, он взял ее правую руку, дернул вверх кофту, посмотрел кожу. Проделал тоже и с левой рукой. Чисто.

Впрочем, это тоже еще ни о чем говорит. Мало ли вен в теле человека и мест, куда додумываются колоть наркоту. А еще курить можно. И нюхать. И глотать.

Бусинка смотрела на него с удивлением.

— Вячеслав Генрихович, вы что делаете? — Поинтересовалась она, похоже, и правда не понимая. Не притворялась. Но и не вырывалась, кстати. С той же доверчивостью, что всегда добивала его, позволяла Борову делать все, что не стукнет сейчас в голову.

Он кашлянул и глубоко вздохнул, заметив, что на кухне стало как-то жарко. Видно от пара, что все еще шел из носика чайника.

— Ты наркоту пробовала? — Все так же внимательно глядя в ее лицо, уточнил он. — На дурь деньги потратила?

А руку так и не отпустил, продолжая сжимать в своей ладони ее пальчики.

Агния моргнула, посмотрела на него как на ненормального и улыбнулась.

— Наркотики? Нет, вы что. — Она даже рассмеялась. — Нет, не покупала наркотики. И не пробовала никогда. Я же не глупая, и не ненормальная какая-то. Сама себя травить не буду.

Ладно, сейчас он готов был ей поверить.

— Хорошо. — Боров кивнул. — Допустим. Тогда, почему у тебя денег нет, чтоб еду купить?

— Вячеслав Генрихович. — Она опять отвернулась. — Ну, я же говорю, просто не успела никуда зайти…

— Бусинка, ты мне баки не забивай. Не пацан, поди. Чего, у тебя все сразу и закончилось? Вот в один день? И ты просто забыла. — Он выдернул сигарету изо рта и зло бросил в раковину. — У тебя деньги закончились? — Потребовал он ответа.

Она вздохнула и открыла рот.

— Не вздумай снова врать. Выпорю. — Серьезным тоном предупредил Вячеслав.

Агния как-то осторожно глянула на него снизу вверх.

— У меня сегодня будет зарплата. — Тихо ответила она.

— Кончились, значит. — Боруцкий сжал свободную руку в кулак и упер тот в стол, пытаясь не заводиться.

Она промолчала.

— И на что ты их потратила? — Уточнил он.

— Вы не говорили, что я должна отчитываться в том, куда трачу свою зарплату.

О-па, даже подбородок вперед выдвинула. И глаза засверкали. И губы сжала. Это он, типа, испугаться и задний ход должен дать? Ну-ну.

— А теперь говорю. Так что давай, отчитывайся. — Хмыкнул Боруцкий и сел на свою табуретку, не позволяя Агнии отойти.

— Вячеслав Генрихович! Ну, какая… — Ух, а малышка-то, и правда вскинулась. Только вот, замолкла чего?

— Что, какая? — Уточнил он, отдавая себе отчет, что начинает веселиться, глядя как она пытается сердиться на его требования.

— Ничего. — Буркнула Агния себе под нос.

Глянула на него, вздохнула и потянула свою руку. Боров не хотел отпускать. Не хотел и все тут. И на какое-то мгновение это даже стало очевидно, и в глазах малышки появился вопрос.

— Я жду. — Напомнил Боров, все-таки разжав пальцы.

Агния тут же воспользовалась этим. Скрестила руки на груди и отвернулась от него.

— Нам на Новый год надо было деньги сдать в консерватории. — Проворчала она глухо. — И за квартиру я же заплатила. И проезд. И просто там, по мелочи, то на дни рождения в группе, то на бланки.

— И ты на это все бабки спустила? Все? Так, что впроголодь живешь? — Показывая, что не поверил, хмыкнул он.

Она помолчала секунд тридцать.

— Я сапоги купила. У меня старые начали протекать. И… И джинсы еще. Вот.

Боров задумался. В принципе, нормальные вещи, конечно, стоили дорого. Только, какого ляда она тогда этот цирк с ужимками устроила?

— Покажи. — Велел он, все еще не веря.

Девчонка резко развернулась, так, что у нее волосы разлетелись, заставляя его отвлекаться, рассредоточивая, и уставилась на него распахнувшимися глазами.

— Вячеслав Генрихович! — Возмутилась она.

— Что?! — Передернул он это ее возмущение, пытаясь не так открыто на нее пялиться.

— Вы что, все-все проверять будете?! — Кажется, Бусинка даже обиделась.

— Буду, если захочу. — Снова хмыкнул он.

— Но… Но так же нельзя! — Бусинка даже ногой возмущенно топнула. И ладошки свои сжала, глядя на него с еще большим возмущением.

А Борову рассмеяться захотелось.

— Чего это нельзя? — Он приподнял бровь. — Я же твой опекун. Я должен следить, чтобы ты никуда не влипла. А как я буду точно знать, если не проверю? Вдруг ты мне снова врешь?

Не похоже, однако, чтобы девчонку это убедило. Бусинка казалась такой же возмущенной.

— Вы же не можете проверять все, что я покупаю?! — Она смотрела на него почти недоверчиво.

— Чего это? — Опять хмыкнул он.

— А если… Если… Если я белье на эти деньги купила, вы тоже будете смотреть?! — Негодующе крикнула она.

Что-то ему как-то чересчур жарко стало. Точно не от пара. Капец.

Он прочистил пересохшее горло.

— А ты… купила? — Медленно уточнил Боров.

Блин. Он и сам слышал, что голос сел.

Вот на это он точно не отказался бы полюбоваться. Даже если пришлось бы себе на горло наступить, чтобы остаться на месте. Но сам факт возможности увидеть ее в одном белье…

Это даже не пижама, е-мое.

Хотя, даже не на ней, а хоть просто так, вообразить то на ней он и сам сумеет…

Капец. Кажется, он уже минуты три уставился и смотрит на нее, не моргая.

И она так же на него смотрит.

На кухне стало так тихо, что стало слышно бульканье затухающего кипения воды в чайнике. И жарко. Вязко жарко. Так, что в голове стало пусто и иссушено.

Бусинка все еще смотрела на него, не отвечая. А в ее глазах Борову вдруг почудилось то, что раньше он там точно не видел. Вячеслав даже прищурился, пытаясь рассмотреть. Он бы сейчас сотню баксов дал кому угодно, лишь бы узнать, о чем она думала. Нет, больше. Сколько угодно. Но…

Агния вдруг моргнула, словно только сейчас подумала, что сказала. Еще какое-то мгновение глядела на него своими глазищами. И вдруг начала краснеть. Сильно так, даже уши и шея стали розовыми.

— Ой. — Она с трудом сглотнула и уставилась на руки, которые сцепила перед собой. Те, кажется, тоже порозовели, если это только возможно. — Я… В общем… Не то хотела сказать…

Резкий звук дверного звонка прервал ее жалкие попытки что-то объяснить.

Боров даже ругнулся сквозь зубы, проклиная любого, кто бы там не приперся так не вовремя. А Бусинка, словно струсив, тут же смылась с кухни, оставив его одного.

Впрочем, Вячеслав что-то не хотел сидеть и тупо ждать. Да и любопытно стало, кто это мог явиться к ней? Для Лысого рано. Да и Боров предупреждал пацана, что сам отвезет «крестницу» в ресторан.

Встав с табуретки, к которой, кажись, приклеился за эти минуты, он вышел в коридор, с удивлением увидев, что Агния не открывает двери, а прилипла к глазку и молча в тот смотрит.

И что это за фокусы?

Он подошел ближе, с удивлением заметив, что малышка еще и палец закусила. Да и, вообще, выглядит раздосадованной. Кто же это там пришел, а?

Мысли снова вернулись к деньгам, вернее к их отсутствию у нее. Блин, может она вляпалась куда-то? Маленькая же еще, опыта — ноль. Ее ж кто угодно при желании разведет. А если ее втянули куда-то? Кинули? А ему она не сказала, потому что стесняется, ну или запугали девчонку, долго ли, умеючи. Это она только его по придури какой-то не боится, а от Федота вон, на километр шарахается. И теперь ее дожимают, пытаются еще что-то выбить?

Сама мысль о том, что ее могут обмануть, что кто-то может угрожать его Бусинке — вдруг так разозлила Борова. Даже возбуждение отодвинулось на задний план.

И тут же захотелось все выяснить. И надавать кому-то по мозгам, если кто-то, и правда, к его девочке сунулся.

Он подошел почти впритык к Бусинке, которая так и стояла у дверей. И уже собрался поинтересоваться, на кого же она там любуется. Но тут, совершенно сбив его с толку, словно ощутив приближение Боруцкого, Агния резко развернулась и прижала свою ладошку к его губам.

По только успокоившемуся телу прошел горячий озноб.

Похоже, она не желала, чтобы он разговорами выдал наличие хозяйки в квартире.

Стопудовый метод, однако.

Он точно сейчас и слова не скажет. И не потому, что ладошка ее не позволит. Да она еле касалась его губ, если честно. Просто это слабое прикосновение ее пальцев припечатало его так, как некоторые поцелуи самых опытных шлюх не задевали.

Прав Федот. Ох, как прав, только в «свинячий голос». Ему бы валить отсюда надо было еще год назад. Еще когда первый раз ее увидел — выгнать так, чтоб больше никогда мысль вернуться в голову не заглянула. А теперь — уже давно поздно. Даже если прогонит — все равно не выдержит и через день разыщет, никуда от себя не отпустит.

Словно не замечая, что с ним делает, а может, и правда не видя, Бусинка приложила палец и к своим губам, выразительно покачав головой. Да, ладно. Не дурак, до него и так дошло, что она хочет.

Только вот, кто же это там пришел? Стояк, стояком, но и от мысли, что кто-то пытается его девочку обидеть, Вячеслав не избавился. Однако и приблизиться к двери, чтобы глянуть на того, кто там явился, она ему не позволила. Странно, конечно, было ожидать такой прыти от девчонки. Однако, едва поняв, что и он собрался глянуть в глазок, Бусинка ухватилась рукой за его плечо, продолжая вторую ладонь прижимать к губам Борова, и потянула его прочь от двери в сторону своей комнаты.

Так. Как-то подозрительно даже. Кого это она ему показывать не хочет? А если не в том дело, и не трогал ее никто, а пришел какой-то пацан? Такая идея понравилась Борову еще меньше.

Он что-то никак определиться не мог с вариантом, бросаясь из одной крайности в другую. Слишком уж странно девчонка вела себя.

Зайдя следом в ее спальню, он позволил ей захлопнуть двери, после чего выразительно глянул на Бусинку. Сжал губы, словно требуя, чтобы она убрала пальцы. Хотя, вот честно, совсем не хотел, чтобы она забирала ладонь.

— Не кричите, пожалуйста, Вячеслав Генрихович. — Тихо-тихо, почти одними губами прошептала она. А у него все тело дернулось от этого шепота. Блин. — Всего минутку.

А ладошку так и держала на его губах.

Она чё, издевается над ним?

Ладно. Он же решил, что пора приучать ее к более тесному контакту? И потом, эти непонятки с тем, кто так и трезвонил в двери…

Чуть наклонившись, Боров упер обе ладони в двери по сторонам от ее головы, отграничив Бусинку собой от остального пространства.

У нее горло дернулось, словно Бусинка попыталась сглотнуть, и девчонка уставилась на него во все глаза.

Хм…

Он еще наклонился, так, что коснулся лицом ее волос, а лбом уперся в висок Бусинки. Шепотом, так шепотом.

— И кого это принесло, что мы шифруемся? — Прошептал он прямо ей в ладонь, щекоча кожу каждым словом. Ладно, чего там, почти целуя, хоть ему самому как-то не по себе стало от того, что так этого хотелось.

— Мм… Эм. — Чет она утратила дар речи совсем.

Неужели и он ее задевает?

Вот, даже захотелось, чтоб была справедливость на свете. Ну, не в смысле «каждому по заслугам», а чтоб не он один так мучился. Чтобы она на нем сейчас так же свернулась, как и он на своей малышке, чтоб ни днем, ни ночью покоя не знала, и во всех пацанах вокруг — только его видела.

— Ты что — хахаля себе завела и теперь меня от него прячешь? — Ни на сантиметр не отодвинувшись, таким же тихим шепотом уточнил Боров тем же макаром, не отталкивая ее пальцы от своих губ.

Чуть отстранился и глянул в глаза, зная, то соврать ему она не сможет, не обманет. Малышка смотрелась слегка потерянной. И удивленной.

— Кого? — Так же тихо, как он сам, спросила она, облизнув нижнюю губу.

Боров чертыхнулся. Постарался поглубже вдохнуть, чтобы взять себя в руки. Только от этого не полегчало. Черт ее знает, что она для этого делала, но волосы Бусинки так и пахли тем запахом, который только больше скручивал его в «бараний рог».

— Пацан твой приперся? — Напряженно уточнил он.

Она моргнула. Улыбнулась все так же растерянно. И покачала головой.

— Нет, что вы? Какой парень? Нет у меня парней. — Агния прерывисто вздохнула.

И убрала все-таки свои пальцы с его рта.

Какого ляда? Он что, отталкивал? Или возмущался? Его все устраивало. Особенно после объяснений про парня.

— Это… Это соседка. — Она как-то неуверенно завела волосы за уши, так, что задела его щеку прядями.

Боров нахмурился, но не отошел.

— Разве она не уехала? И с каких это пор ты от Алины Дмитриевны прячешься? Или денег заняла у нее?

Агния косо глянула на него. Вот просто «стрельнула» глазами.

— Нет. Алина Дмитриевна уехала. И денег я ни у кого не занимала. Это другая, снизу. Недавно переехала. Я просто видеть ее не хочу. Устала, она вечно так много разговаривает. И… Вообще. Просто.

Бусинка, кажется, только заметила, что в двери уже минуты две никто не звонит. Неловко дернулась, попытавшись обойти его. Ага. Дудки. Так он ее и выпустил. Жаль, конечно, что отпала необходимость шептать.

— Что «просто»? — Уточнил он, возвращаясь к исходной проблеме денег и всем своим догадкам. Хоть и непросто было сосредоточиться на этом, когда ее к двери прижимаешь. — Не бормочи. Чего это ты от соседей бегать стала?

— Я что, не могу просто не хотеть кого-то видеть? — Почти сердито пробурчала Агния, отвернувшись от него.

— Ты? — Боров ухватил ее подбородок пальцами и снова повернул к себе. — Ты Лысого — Вовой называешь. А с Федотом на «вы». Ты вежливая до тошноты. Так что давай, правду говори.

— Так они же старше. — Девчонка глянула на него с искренним недоумением и обидой.

Вот, а он о чем. Появилось странное желание легко щелкнуть ее по кончику носа. Или поцеловать в тот.

— Бусинка… — С предупреждением в голосе протянул Боров.

Она опять нахмурилась. И губы поджала.

— Она мне не нравится. Правда. — Проворчала малышка. — И… Она юрист. Учится. Судьей собирается стать. Вот. — Бусинка все-таки поднырнула под его руку и отошла, а Боруцкий не остановил. — Не хочу, чтобы она вас видела и начала спрашивать.

— Что спрашивать? — Он решил, что не так понял. — Ты, чего? Ты меня от соседки прячешь? Потому что она судья? — Агния кивнула. — А я…?

Боруцкий не собирался потешаться. Но уж очень весело было смотреть на ее смущение, злость, неуверенность и еще что-то. И все это одновременно на этом личике.

— А вы… Сами знаете, кто вы. — Агния скрестила руки на груди и отошла к окну.

Наверное, и из комнаты сбежала бы, не стой он у двери.

— Ты меня что, от правосудия пытаешься защитить? — Боров прищурился и наклонил голову к плечу, присматриваясь к девчонке. Подошел ближе, испытывая недоверие и еще что-то, совсем непривычное и пока непонятное…

А эта чертовка обернулась, глянула на него через ресницы с каким-то настороженным выражением, и выскочила из комнаты.

— Вы приглашение так и не взяли. — Донеслось до него уже из коридора. — Забудете, ведь.

О-па.

Боров не собирался спускать все на тормоза. И очень даже хотел выяснить, что же это все значило, и имело ли смысл быть настолько довольным, как он сейчас себя ощущал.

Только вот человек, которого давно следовало прибить, опять влез не вовремя. И пусть Федот даже не представлял, как неудачно решил позвонить, настроения Борову это не добавило. Тем более, когда выяснилось, что ему надо уходить от девчонки и ехать решать дела.

Добравшись до кухни уже совсем с другим настроением, Боров забрал-таки бумажку и тяжело глянул в спину девчонки, которая стояла у раковины и очень уж тщательно терла его чашку. Будто он той глину черпал, а не чай пил.

— Пошли. Я отвезу тебя в ресторан. Мне по делам надо. — Тоном, не оставляющим пространства для споров, велел Боров. И вышел.

Ему сейчас холодный и ясный мозг нужен. А с ней в этом плане вечно прокол выходил.

И все-таки, спокойно уехать не удалось. И снова всплыла тема денег, как только он к сапогам ее присмотрелся, когда она в машину села.

Боров даже по рулю саданул от злости. И все-таки закурил, не выдержал, хоть и открыл окно. Достали его эти «качели», ей-Богу. Сил уже никаких не было. Сапоги, как сапоги, конечно. Нормальные. В таких вон, толпы по улицам ходят. Только он же не лох, и сто гривен — «красная» цена для такой обуви. Хорошо, если она зиму в них выходит и пальцы себе не отморозит при этом.

— Ты на вот «это» все бабки выкинула? — Едва сдерживаясь, чтобы снова не начать орать, спросил он, пытаясь смотреть на дорогу.

Бусинка молча уставилась на свои ладони.

— Бл…! Еще раз соврешь — пожалеешь. И в этот раз я серьезно. — Совершенно искренне уведомил он девчонку, притормозив на светофоре.

Совсем страх потеряла. И мозг, по ходу.

— Куда ты деньги спустила, а?

Девчонка молчала.

Боруцкий выхватил сигарету изо рта и стряхнул пепел в окно. И так рванул с места, что шины завизжали по асфальту.

— Слушай, Бусинка, ну ты чего морозишься, а? — Попытался он взять себя в руки и ее расколоть одновременно. — Я ж не враг тебе. Если влезла куда — скажи. Ну, кто не делал глупости по молодости? Я же, реально, помочь могу. Если давит кто-то, или втянули тебя в аферу…

— Вячеслав Генрихович, все хорошо, правда. — Она повернулась к нему впервые с того момента, как села в машину. Даже руку протянула и коснулась его ладони, лежащей на рычаге переключения скорости. — Я ничего не сделала. И не влезла никуда. Все нормально.

Он ухватил пальцами ее руку и, отвернувшись от дороги на минуту, глянул малышке в глаза.

Вроде не врала. Но Боров все равно не верил. Не чисто тут что-то было. Ну не могла она столько потратить за месяц. В прошлом все еще нормально было, вроде. А сейчас… И была бы парнем, еще бы как-то объяснить можно было, на баб, там, списать. На попойки…

Но Бусинка? Ну, куда она столько бухнула, что теперь голодная сидит?

Он остановил машину на парковке перед рестораном.

— Так, ладно. — Боров достал бумажник и вытащил несколько сотенных купюр. — Держи…

— Нет. — Агния отпрянула. — Не надо. Я сегодня зарплату получу, Вячеслав Генрихович.

Он снова выругался.

— Бери, говорю тебе! А если Семен не подбил баланс и не просчитал? Если завтра выдаст? Или через два дня? С голоду подохнешь? — Раздраженно рыкнул Вячеслав.

Но это дура только упрямо покачала головой.

— Я не возьму у вас денег, Вячеслав Генрихович.

— Твою ж… — Он выскочил на улицу. — А так тебе кто, Дед Мороз платит?! — Зло спросил Боров.

— Я получаю зарплату, Вячеслав Генрихович. То, что сама заработала. Это правильно и честно. Я потратила деньги. Я знала, на что иду, и чем это может мне грозить. А вот это, — девчонка кивнула на деньги, что он пытался ей дать. — Я не возьму. Я этого не заработала. И это не мое.

Он сжал кулак до хруста в костях. Даже попытался сосчитать до десяти. Напомнил себе, что она — дите.

Его выдержки хватило только до пяти.

Сплюнув на землю и вдавив окурок в асфальт, он схватил ее за руку и потащил к ресторану, не в состоянии заботиться сейчас о том, чтоб Бусинка за ним успевала. Силы уходили на то, чтоб молчать. Потому как, если он сейчас откроет рот и она узнает, что именно он думает о ее мнении…

Буквально влетев в холл, Боров отыскал глазами удивленного Семена, которому, видно, уже сообщили, что автомобиль Боруцкого появился на стоянке. Администратор торопился в его сторону.

— Ты сегодня им зарплату даешь? — Рыкнул Боров, цедя слова сквозь зубы.

Семен кивнул.

— Накормишь перед выступлением. — Отпустив Бусинку, он сурово глянул на Семена. — И с собой чего-то дашь, даже если отказываться будет.

Тот снова кивнул, ничего не спрашивая.

Вячеслав развернулся. Поглядел на ее растерянное, но упрямое лицо. Еще и застыдилась, похоже. Вон, глаза спрятала.

Он хмыкнул и пошел от греха подальше. Точно ведь выпорет. Во всяком случае, руки так и чесались задать трепку. Только, Бог знает, чем бы это могло в итоге закончиться.


Лысому он велел прийти на следующий день. Так или иначе, а этот пацан проводил больше всех времени около его Бусинки. Нет, Боров не боялся конкуренции со стороны Лысого. Насчет того, что можно и что нельзя делать Лысому около малышки, Боров потолковал с парнем еще год назад, впервые услышав, как она называет того «Вова». И тогда он вразумительно донес, как ходить, смотреть, говорить и даже дышать около его «крестницы». И у Вячеслава не было ни одного сомнения, что тот не просто все запомнил, но и не посмеет ослушаться. В конце концов, Боруцкий не спичками в киоске торговал. И о том, на что и в какой форме он способен, его люди были осведомлены прекрасно.

Так вот, сегодня он позвал Лысого для того, чтобы разобраться все-таки с этими долбаными деньгами.

Как он себе это представлял, если вчера малышка получила-таки свою зарплату (а у него не было повода считать иначе), вряд ли, чтоб Бусинка понеслась ту тратить сразу же после ресторана. Вечер, поздно, и Лысый под боком. А вот дальше … для того он и вызвал Вовку.

И сейчас Боров хмуро смотрел на парня, который точно очковал из-за этого «приглашения»

— Я все делаю, как вы говорили, Вячеслав Генрихович. — Лысый не выдержал-таки, начал его убеждать.

И нервно ерзать на своем стуле.

— Цить. — Боров откинулся на спинку своего кресла. — Бить не буду. Пока.

Лысый немного успокоился, похоже.

— Ты мне лучше скажи, куда она ходит и не встревала ли в последнее время в какие-то компании или дела?

Лысый даже сделал вид, что думает. Ну, молодец, парень. Растет над собой. Выслужиться хочет.

— Да, не, Вячеслав Генрихович. У нее каждый день одно и то же: консерватория — дом — ресторан — дом. Все. Ну, иногда еще в церковь ходит. И все.

— Церковь? — Боров прищурился. — Секта какая-то? — Эти выманивали деньги не хуже самых крутых вымогателей.

— Да, не, простая. Наша. У нее в нескольких кварталах от дома. Агния туда раз в неделю ходит. Когда чаще, когда реже.

Тут дверь кабинета открылась, и в комнату ввалился вовсе незваный Федот.

— Слышь, Боров, насчет вчерашнего и Соболя…

Вячеслав хмуро глянул на друга и кивком головы велел умолкнуть. Впрочем, тот и сам уже замолчал, увидев Вовку.

— И что? — Вячеслав снова глянул на притихшего пацана.

— Че — че? — Нет, рано Боров обрадовался. Не прыгнуть Лысому выше головы.

— Что она делает там?

— А… В церкви? — Лысый нахмурился и почесал лоб. — Ну, я не знаю точно. Я ж за ней туда не хожу. Так, звонил пару раз, или она упоминала, что в церковь ходила. Раз я ее встречал оттуда, перед работой, она вроде за родных своих свечки ставить ходила.

— Ясно.

Федот, кажется, тут же просекший о ком речь, красноречиво скривил морду и сел на диван в углу. Закинул ногу на ноги и щелкнул зажигалкой.

Игнорируя того Боров принялся постукивать пальцами по столу.

Свечки. Свечки сколько стоят? Ну, гривну, ну пять, ну десять — охапка, это крыша. Она же, если он правильно себе представлял, не меньше восьми сотен куда-то дела. Если не больше. И куда?

— Так, Лысый, программа твоего досуга меняется. — Боров хлопнул ладонью по столу, и поднялся.

Парень следил за ним напряженным взглядом.

— Ты теперь ходишь за ней хвостом и следишь: куда, когда и с кем она ходила, ясно? Только не светись. Встречай-провожай там, как и раньше. А так — тенью ходи, чтоб она не засекла. Следи за каждым шагом. И если кто-то подозрительный мелькнут — сразу мне говоришь, усек? И еще, — до того как Лысый успел открыть рот, добавил Вячеслав. — Ты там, когда провожать ее будешь, как-то попетляй, выспроси, на что она деньги тратит.

— А что? — Вовка снова уставился на него с явным непониманием во взгляде. — Агния натворила чего? Да не может быть, вот, зуб даю! Не такая она, Вячеслав Генрихович. Вы не слушайте, если вам кто-то на нее что-то говорит…

— Ну, ты глянь. А, как пацана-то охмурила. — Федот выпустил в потолок облако дыма. — Ты того, часом, не захворал, Лысый? «Третий день — ей, ей не вру! Саблю в руки не беру, И мечтательность такая, Что того гляди помру!» Ты нам тут, от шока — то, от любовного, не откинь копыта. Пойди, морду кому-то набей, что ли…

— Федот! — Рявкнул Боров, не увидев в шутке друга ни хрена смешного.

— Вы что? Я ж не. Не того. Вы не подумайте, Вячеслав Генрихович. Я на нее даже не смотрю. — Лысый, похоже, струхнул куда больше. — Я и в мыслях. Я ж помню. Оно мне надо, проблемы, чтоб на крестницу вашу…?

— Заткнулись! Оба. — Боров глянул на Федота так, что тот даже выпрямился на диване и примирительно поднял ладонь.

Умолк и Лысый.

— Так, ты меня понял? — Он еще раз глянул на пацана.

Вовка кивнул, видимо, не рискуя говорить.

— Лады. Начнешь с завтрашнего дня. А сегодня, — Вячеслав снова сел. — Сегодня это будешь делать ты. — Он перевел глаза на Федота.

— Боров, ты че?! Охренел? А ничего, что у меня свои дела? И я не нянька, сопли вытирать твоей девке? Если влезла куда-то, так и поделом, мозгов наберется…

— Тебе опять морду начистить? — Вячеслав отвернулся к окну.

— Знаешь, лучше морду попытайся набить, чем я буду шляться за этой малявкой…

— А я не хочу. Лень мне напрягаться с утра. Значит, будешь шляться. — Он и сам закурил.

— «Не гунди и не перечь,

А поди и обеспечь,

А не то в момент узнаешь,

Как башка слетает с плеч!..»

Ругнулся Федот, а потом, вместо стихов, выдал поток матов. Лысый просто нервно жался в свой стул, поглядывая то на одного, то на другого. А Борова даже забавляла идея, что Федот будет за Бусинкой следить. Ничего плохого он уже не натворит малышке, знает, что Вячеслав даже его за это по стене размажет. Но может хоть перестанет нос свой совать, куда не надо.

Когда красноречие друга иссякло, Боруцкий повернулся.

— И ты там, если не понял, не светись, ясно? — Он поднял брови, взглядом давая понять, что будет, если друг решит действовать по-своему.

Федот хмыкнул.

— «Действуй строго по закону,

То бишь действуй… втихаря.»

Опять перлы кидает. Успокоился, значит.

— Лысый — свободен. И рот на замке держи. — Боров указал парню на двери. — Перед рестораном Агнию встретишь, не будет же Федот целый день за ней ходить.

Федот на это только хмыкнул, со злым видом дымя сигаретой, которую прикурил от первой.

Вовка предпочел молча кивнуть и слинять из кабинета.

— Падла ты, Боров. — Федот запрокинул голову, уперев затылок в спинку дивана на котором сидел.

Боров хмыкнул. А кто спорит?


Глава 16

Наше время

Двигаться совсем не хотелось, но Агния заставляла себя делать шаг, а потом еще один. Она опиралась на руку Вячека, держась за локоть мужа, и смотрела на землю под своими ногами. Они уже некоторое время гуляли во дворе, Агния утратила способность следить за ходом минут и часов. Какие-то секунды, казалось, летели мимо нее, другие же, напротив, растягивались до невозможного. И хотелось махнуть на все рукой, попросить Вячека отвести ее назад, в квартиру. Но Агния не поддавалась этому желанию. Пока у нее хватало сил сопротивляться. Сбросив туфли, она стояла на газоне, всей ступней, каждым пальцем стараясь ощутить, прочувствовать теплую и мягкую землю, густую траву, которая щекотала кожу.

В нескольких шагах от них стояли два парня. Охрана. Не такая, к какой Агния привыкла. Эти двое мало чем напоминали Вову, который был рядом с ней с пятнадцати лет и который без малейшего колебания пожертвовал своей жизнью, пытаясь спасти Агнию от нападения. Только и такая жертва со стороны человека, которого Агния всегда считала другом, оказалась напрасной. Несмотря на все старания Вовы, ей не удалось убежать.

Горькие воспоминания не помогали бороться с плохим настроением, не прогоняли апатию, наоборот, казалось, притягивали ее. А Агния так старалась перебороть себя. Искала покоя в ветре, который развевал ее волосы, трепал юбку. Обняла мужа, который будто бы нюхом чуял, когда ей становилось не по себе, и тут же хмурился, тут же пытался поддержать, оказаться еще ближе, чем пару секунд назад.

Ей было очень сложно, и все-таки она пыталась. В какую-то минуту это давалось тяжелее, в следующую — легче. Все казалось таким непостоянным и ненадежным, даже себе самой Агния не могла больше верить. Только Вячеславу, ради которого и старалась.

— Они что, все эти дни стояли под дверью? — Опустив голову на плечо Вячека, она косо глянула в сторону незнакомых охранников.

— Нет, — муж улыбнулся. Обхватил ее за талию. — Я пару месяцев назад купил соседскую квартиру. Ту, где Алина Дмитриевна жила. Парни там сидят посменно.

— Посменно? — Она с удивлением глянула на Вячека. — Их много?

Он, казалось, усмехнулся, но Агния слишком хорошо знала мужа, чтобы пропустить напряженный взгляд и закаменевшие мышцы.

— Достаточно. — Скупо заметил он, и начал поглаживать плечи и затылок Агнии, определенно отвлекая.

«Не так, как тогда», то, что он не досказал. Вячеслав теперь, наверное, до конца жизни не расслабится, что позволил сделать себе год назад.

Девять лет назад

В этот раз она решила так не рисковать, тем более что Вячеслав Генрихович настолько заинтересовался вопросом ее трат. Агния и не думала, что он заметит, да еще и настолько дотошно станет выяснять, куда она дела свои деньги. Лучше бы заметил все ее попытки стать привлекательней, эх.

Вздохнув, она в последний раз провела по волосам расческой и взялась переплетать косу, растрепавшуюся под шапкой, да и за время пар в консерватории. Так вчера старалась, а все без толку, Вячеслав Генрихович не на нее смотрел, а на полки холодильника. Видно, Агния вовсе не в состоянии привлечь его внимание, что с распущенными волосами, что так.

Обидно, конечно, но что поделаешь.

Закончив с прической, она посмотрела на стопку денег, которую собралась сейчас нести в церковь.

Зачем ей в принципе внимание такого человека, как Вячеслав Генрихович, Агния не задумывалась. Просто хотела этого самого внимания, нуждалась в том. И с каждым днем — все сильнее. Раньше Агния тоже хотела его внимания, но другого, наверное. Участливого и заинтересованного, просто доброжелательного присутствия рядом близкого человека, которым для нее стал Боруцкий. Теперь же ее будоражили и тревожили вовсе иные желания. Особенно вечерами. И ночами, когда она вертелась с боку на бок не в силах уснуть. А уж этой ночью ей и вовсе покоя не было. Агния и молоко пила, и считала, и читать пробовала — только все было бесполезно. Стоило ей вспомнить, как Вячеслав Генрихович стоял около нее у этой самой двери, близко-близко, как шептал, по ее же просьбе, конечно. Но так, что у Агнии и мороз, и жар струились по венам — ни о каком сне и речи уже не шло. Было и жарко и неуютно как-то, и так хотелось чего-то, просто до крику, только знать бы чего именно? И казалось, что каждая нервная клеточка в теле напряжена и раздражена так, что кожа будто зудела при одной мысли о том, как губы Боруцкого скользили по ее ладони, а сам Вячеслав Генрихович почти касался своим лицом ее лица.

Вчера, когда это все происходило, Агния не ощущала ни рук, ни ног, она даже не человеком себя чувствовала. Нет, каким-то напряженным и возбужденным комком оголенных нервов, задыхающимся и сосредоточенным на одном единственным человеке во вселенной.

Ух, да у нее и сейчас щеки запылали, и дыхание сбилось от этих мыслей, а ведь Агния в церковь собралась. Наверняка, не лучший вариант отправляться туда в подобном состоянии.

Уперев ладони в прохладную поверхность зеркала, Агния глубоко вдохнула. Подумала и прижалась к зеркалу еще и горящей щекой.

Надо успокоиться. У нее не так и много времени, а успеть предстоит немало. Сделав еще десять глубоких вдохов, так, что даже голова закружилась, Агния аккуратно спрятала деньги в карман и вышла в коридор.


Ну и работу ему Боров подогнал, зашибись, просто. Вот делать Федоту нечего было, только за соплячками всякими следить.

Зло сплюнув и бросив окурок в снег, он закрыл окно машины. Хорошо было бы, если бы девчонка больше никуда не ходила. Ему-то и осталось перекантоваться часа два, а потом спокойно можно валить, предъявлять претензии Борову. Правда, не то, чтоб девчонка и так сильно напрягала его своими перемещениями. Лысый не врал, соплячка мало куда ходила. Утром — в консерваторию. Федот, поджидавший ее у дома, проследовал за маршруткой весь путь, а потом проторчал под окнами до обеда, выслеживая эту Бусину. Дождался, таким же макаром «довел» ее назад. В консерватории, ясень пень, не светился, уж больно морда у него приметная, еще она увидит, или кто другой обратит внимание. Объясняться с другом, почему малолетка засекла наблюдение — не хотелось. Хотя, кто ее знает, может именно там, на парах, она и девала куда-то деньги — может должна кому-то или влипла-таки во что-то по их специальности. Только если так, пусть Боров сам лезет и выясняет, че Федоту-то среди этих студентов тереться? Не хватало еще. Там Лысый больше к месту будет, пусть он за ней на парах и следит.

Вот. Может девчонка сделает ему подарок и больше никуда кроме ресторана не пойдет? Конечно, погода подфартила, снег валил с самой ночи и ни у кого не вызывал удивления автомобиль, движущийся со скоростью улитки. Но все же, фарт вечным не бывает. Да и западло было куда-то еще ехать. И так надоело — слякоть, квашня под колесами и ногами, когда он покупал кофе и сигареты в ларьке около этой консерватории. Холод собачий…

Не, он, конечно, мог признать, что перегнул тогда палку с подставой, играя на выдержке друга, но за что ж его в такие-то условия?

— «Нет войны — я все приму
Ссылку. Каторгу. Тюрьму.
Но желательно — в июле,
И желательно — в Крыму»

Бормоча себе под нос, Федот достал новую сигарету из пачки.

В этот момент, разбивая все его надежды на скорое окончание «вахты», девчонка выскочила из подъезда и, не обращая внимания на продолжающийся снег, поскакала за угол дома. И куда ее черти несут? Чего дома не сидится по такой погоде?

Федот раздраженно завел двигатель и тронулся с места. Хорошо, куртка у девки приметная, такую и по метели не упустишь из виду. Матеря в уме неугомонную девчонку, Федот медленно тянулся по проезжей части, не понимая, куда можно с такой охотой нестись по такому снегопаду, пока не увидел впереди купола церкви. Неужели снова будет свечки за покойников ставить? Ну, точно все, как Лысый и говорил.

Заехав во двор и дождавшись, пока девчонка скроется в какой-то невзрачной двери сбоку, Федот решил размяться. Это не консерватория, в церкви с любой мордой можно шляться, а его прям заело, что эта девчонка такая вся правильная из себя. Вот он сходит и посмотрит, что она там делает. Потихоньку постоит в уголке.

Конечно, он не рассчитывал что-то там обнаружить, но и тупо сидеть в машине уже терпения не хватало. А торчать на улице под снегом — просто не хотелось, вот Федот и пошел внутрь, рассчитывая хоть на какую-то смену обстановки. Дверь, в которую прошмыгнула соплячка, вела в какой-то коридорчик, темный и малопонятный, с чавкающей тряпкой у входа. Видно, какой-то боковой вход, на главный никак не тянет. Бегло осмотревшись, Федот пошел вперед, где виднелся тусклый прямоугольник света и откуда доносился неясный разговор.


Агния смотрела на стоящего перед ней священника с некоторой опаской и чувством разочарования. Она еще не совсем поняла, что именно тот хотел ей сказать, но деньги он, точно, брать не собирался. Больше того, пытался вернуть ей те, что Агния принесла в прошлом месяце. А ее это ну никак не устраивало. Совершенно.

Именно потому она и убежала тогда так быстро. Боялась отказа.

— Вы что? Вы не молились, да? — Она глянула на молодого священника с отчаянием.

Его пригласила та самая женщина, которой Агния в прошлый раз отдавала деньги, стоило девушке сказать, для чего она пришла.

Мысль о том, что все ее надежды не оправдались — оказалась такой горькой, что захотелось расплакаться. И возмутиться тем, что ей отказали. Ведь все имеют право на милость Божию, почему же они не захотели молиться за Вячеслава Генриховича?

Неужели они поняли, о ком она просила? Но как? Да, тогда, когда Агния прибежала сюда месяц назад, она действительно боялась, что все вокруг понимают, кто ее опекун и за кого она просит молиться. Вот смотрят — и знают, кто такой Боруцкий. Точно как в пословице про вора и шапку, которая горит. Но потом, подумав и успокоившись, Агния убедила себя, что это глупости. Мало ли Вячеславов в их городе? Ну откуда кто-то мог понять, чьи грехи она просит отмолить?

Но вот ведь, ей отказывают…

Священник тепло улыбнулся, видно заметив ее разочарование.

— Как тебя зовут, дитя? — Спокойным и приветливым голосом поинтересовался он.

Вот, опять «дитя». А ей в последнее время так хотелось быть взрослой. Хотя, может священник так всех называет, ему же положено, он же пастырь Божий.

— Агния. — Она грустно вздохнула. — Ну почему вы не захотели молиться? Ведь мне же сказали, что можно…

— Не торопись. Торопливость не к добру, Агния. — Священник коснулся ее плеча, словно старался успокоить. — Тебе сказали правду, и просьбу твою никто не отклонял. О рабе Божьем, за которого ты просила — молились, и читали Псалтырь.

Ей стало легче. Агния даже смогла робко улыбнуться.

— Спасибо. Но зачем тогда деньги…

— Ты не послушала Елену Петровну, она говорит, что ты куда-то торопилась. Те деньги, что ты оставила — это слишком много. Наверняка, ты не пересчитала. Да и такая сумма — с позволения ли ты их взяла? И не будет ли тебе чего-то недоброго. Это очень большие деньги. Одобрили ли родные твой поступок? Думаю, ты не подумала, принеся полторы тысячи. Елена Петровна сразу же пришла ко мне, и мы отложили эти деньги…

— Нет, нет, подождите! — Агния замотала головой. — Это мои деньги. Правда. Я их заработала. И хотела отдать именно столько. И сегодня еще принесла…


Чет он не особо понял, о чем они там болтают. То, что говорила девка, Федот услышал еще в коридоре. И мужик какой-то. И речь шла о деньгах. Полторы штуки. Ни фига. Вот это ее развели. Как он понимал, для Бусины это были приличные бабки. Не мудрено, что Боров землю рыть начал. Его зазнобу кто-то нехило кинул. Как же это ее на столько раскололи? На свечи, что ли? И не отпустят же, если почуяли, что можно дальше доить.

Федот осторожно подошел к дверному проему и заглянул в небольшой холл. Девчонка стояла перед священником и отчаянно мотала головой.

— Нет, не надо мне возвращать, ну, правда! Ну, пусть это будет пожертвования, если вы так не хотите взять. Просто, пожалуйста, молитесь за него и дальше. Это действительно мои деньги. И никто не будет против. Честно.

— Где ты взяла столько?

Священник смотрел на девчонку так, словно бы думал, что она умыкнула деньги у кого-то. Вот умора-то, да эта бы точно на такое не сподобилась. Да ее бы кто хошь засек еще «до того», у нее ж по глазам все видно. Только вот, если ее на бабки разводят, то с какой стати девчонка их еще и уламывает?

— Говорю же, заработала! Правда! — Вон, девчонка уже чуть не плачет.

Эх, нет тут Борова, он бы уже устроил этим попам локальный конец света, просто за то, что «Бусинку его» расстроили. И устроит, кстати, сто пудов устроит, особенно, если он, Федот, так и не просечет, что тут к чему.

— Хорошо, ты хочешь пожертвовать эти деньги? — Все еще недоверчиво уточнил священник.

Девчонка принялась кивать.

— И просишь молиться за раба Божьего Вячеслава?

Федот решил, что не так чего-то услышал. Ни хера себе? За кого?! За Борова? Может он недостаточно четко объяснил ей тогда, с кем она связалась?

— А он крещенный?

Агния кивнула. С паузой.

Ха, а священник просек, что она соврала? Прав Боров, девчонка вообще врать не умеет. Не знает ведь, а врет. Хотя, Федот о таких тонкостях тоже был не в курсе. Да и Боров, небось, о себе таких нюансов не знал.

— Агния. — Священник внимательно глянул на девчонку. — Почему ты так … беспокоишься об этом человеке? Так просишь? Он болен? Немощен?

Надо будет вот это, последнее, запомнить. Борову понравится. Точно.

Девчонка совсем голову опустила. Опять юлить будет. Ну-ну.

Федоту даже интересно стало. И не стыдно ей врать священнику? Это ж по ее понятиям, какой грех, наверняка.

— Нет, он здоров. Просто… — Девчонка замялась, сцепила руки перед собой. — Просто, я думаю, что он мог ошибаться. Раньше. Все же люди. Все ошибаются. Вот и прошу вас помолиться за него…

— И ты готова ради этого отдать столько? — Священник, казалось, испытывает девчонку.

— Но ведь так и надо. — Агния зыркнула на попа снизу вверх. — Разве нет? Я и все готова была бы отдать, лишь бы с этим человеком все хорошо было.

Священник кивнул, вздохнул.

— Хорошо, давай мы так решим, Агния. Мы будем молиться по твоей просьбе, каждый день вспоминать. Но ты сама, все же еще подумай. И если решишь, что хочешь поговорить — двери храма всегда открыты, и я готов выслушать.

Федот отошел. Он хотел бы многое прояснить, но не прям здесь. И, вообще… Чего-то он не догонял. Точно как этот поп, похоже. Может ли быть…

Торопливые шаги, приближающиеся к коридору, заставили его быстро слинять.

Он проехал за ней квартала два, наблюдая, как девка бредет по продолжающейся метели. А потом черт его дернул, видать, Федот газанул, обогнал девчонку и затормозил. Открыл пассажирскую дверь и посигналил.

Боров, конечно, сказал не светиться. Но…

Девка сделала вид, что не видит. А че, не тупая, все-таки, тем более что машины-то его, наверное, и не знает.

— Бусина, сюда греби. — Наклонившись, позвал он.

Она остановилась, оглянулась с видимым удивлением. И тут же с опаской глянула на церковь. Ну, шпиёнка, блин. Сама себя кому хочешь выдаст.

— Давай, шустрей, делать мне больше нечего, как мерзнуть, пока ты додумаешься до чего-то.

— Я…

— Я в курсе твоего имени, кроха. Садись. Довезу. Велика мне охота плестись за тобой, пока ты вязнешь в этом снегу.

— Вы за мной ехали? — Она испугалась.

Хорошо, что уже успела сесть.

— Ага, с утра. — Федот хмыкнул и хлопнул ее дверью. Опять газанул, выруливая с обочины.

— Зачем? — Она вся прям в комочек сжалась. И забилась в угол. Не присмотришься, и не заметишь за ремнем-то.

— Ты че, дура? Кто все деньги неясно куда ухнул? Думала, он об этом просто забудет? — Федот скосил глаза, наблюдая за ее реакцией.

Девчонка уперла локти в колени и закрыла ладонями лицо.

— Вы в церкви были? — Глухо уточнила она.

Федот только хмыкнул.

— Не говорите Вячеславу Генриховичу, пожалуйста. — Агния всем телом развернулась на сиденье. — Я вас очень прошу.

— Это чегой-то? С какой стати мне друга не порадовать, что за его бессмертную душу вся церквушка молиться будет на деньги, на которые его… опекаемая есть должна, а? Или ты у нас того, как эти, тоже духом одним питаешься? Тот-то я смотрю, отощала в последнее время, и шатает…

— Ну, не говорите, я вас очень прошу. Я в этот раз больше оставила, мне хватит на еду.

— А на кой хер, ты вообще туда бабки носишь, дура? — Федот завернул в ее двор и демонстративно прикурил сигарету. Выпустил дым в ее сторону.

Девчонка отвернулась. Расправила плечи.

— Извините, но это вас не касается.

Эта ее вежливость у него «в печенках» сидела. Как и сама девчонка.

— Давай, тогда, шуруй отсюда. Жди Лысого, он тебя в ресторан… сопроводит. — Федот ухмыльнулся с издевкой.

— Вы не скажите? — Девчонка опять уставилась на него.

— Иди, говорю, у меня еще своих дел куча, чтоб с тобой тут лясы точить. — Он красноречиво махнул рукой в сторону двери.

Девчонка помялась еще с полминуты, но все-таки вышла. Трижды оглянулась, пока зашла в подъезд. А Федот прикурил вторую сигарету от той, что уже догорала.

Не, он не поскачет сейчас же Борову обо всем докладывать. Тут еще разобраться надо, и понять, с какой радости девчонка такое творит. А может она не так и проста, может у нее свои какие планы?

А Борову мало ли чего в голову стукнет от таких новостей? Совсем крыша поедет. Нет, он пока с откровениями повременит. И к девке этой внимательней присмотрится.


Разговор шел серьезный, а Боров отвлекался каждые три минуты. Федот, сидящий сбоку на стуле у стены, вопросительно поднял бровь, прекрасно видя все это. Но Боров только махнул головой и вернулся к разговору. Блин, как же неудачно все совпало.

Он снова глянул на часы. Хоть раз пригодились. Честно говоря, по большей части те его бесили, мешая. Но новый имидж бизнесмена обязывал.

Впрочем, и сегодня этот агрегат, дорогой, кстати, Борова не радовал. Эта долбанная стрелка ползла вперед, а ничего не указывало на то, что люди, собравшиеся здесь, смогут договориться в ближайшее время. Бизнесмены хреновы.

Нет, раньше все-таки, было куда проще, когда все решалось по понятиям. Их, а не дельцов. Теперь же всем управляли деловые интересы, а пистолеты и налеты стали не в моде. Это добавило тягомотины и нюансов, а вот на скорости достижения соглашений — сказалось не ахти как. И если обычно он терпел, понимая неотвратимость новых реалий, то сегодня происходящее его просто выбешивало.

За овальным столом в конференцзале сидело пять человек, перед каждым стоял бокал с хорошим коньяком и пепельница. Один Соболев отличился — намекнул организаторам встречи, что будет пить только виски. Те не спорили, в Константине, который все уверенней становился монополистом области по металлургии и коксохимической промышленности, здесь были весьма и весьма заинтересованы. Тем более что в последнее время Соболь решил расширять свои дела, охватывая едва ли не все направления областной экономики. Местный олигарх прорисовывался.

Впрочем, Борова это задевало мало. У них с Соболевым были кое-какие совместные схемы, так, по мелочи, в том, что касалось автосалонов города, да по алкоголю. В остальном они пересекались редко, отдавая дань должного уважения друг другу.

У больших окон, на которые все приглашенные, кстати, поглядывали с настороженностью, не имея причин доверять собеседникам до конца, замерли услужливые официанты, готовые и алкоголя подлить, и сообразить чай-кофе, если кто пожелает. У боковых стен, в глубоких и удобных по виду креслах, сидели «помощники» типа Федота. Принцип равновесия тут соблюдали.

Боров в который раз глянул на время.

Твою ж мать. Чтоб успеть, ему надо просто сейчас встать и свалить отсюда, ясное дело, ничего никому не объясняя. А именно это и нельзя было делать, слишком важные планировалось решать вопросы. Да уж, засада. А эти все лясы точат, нет бы к делам переходили.

Следующие двадцать минут он медленно но верно закипал, бесясь от всех этих допущений, церемоний и «расшаркиваний ножкой» одного перед другим. И все четче понимал, что никакого толку от всей этой болтовни не будет. Не сегодня. Видно настроение у людей не то. Уже праздники на носу, и большая часть присутствующих расслабилась. Не хотят мозгами шевелить. Не надо было соглашаться на встречу. И это понимание подливало масла в огонь его раздражения.

Но и в таком настроении Вячеслав то и дело поглядывал в сторону Соболя, который с таким же сдержанным интересом наблюдал за ним. Не совсем понятно было, что Константину надо, но что-то таки он хотел, это Боров ясно видел.

Наконец, во время очередной паузы, когда собравшиеся пожелали размяться, Соболев, до этого все время сидевший на своем месте, поднялся и кивком головы предложил Боруцкому отойти.

А и хрен с ним, ему уже все равно стало, уровень раздражения достиг критического. Так что Боров поднялся и вместе с Соболевым вышел из комнаты, пока остальные переместились к окнам и кофе.

Следом выдвинулся Федот и кто-то из охраны Константина.

— Есть разговор, но не для этого места. — Соболь остановился в небольшом холле перед конференцзалом. Достал пачку сигарет, предложил Борову.

Тот взял сигарету.

— Срочный разговор? — Поинтересовался он, прикуривая и глядя уже на цифры электронных часов, висящих на одной из стен.

Везде висели какие-то гирлянды, а в центре холла стояла искусственная елка, украшенная белыми и синими шарами. До Нового года оставалось два дня.

— Не советовал бы откладывать. Предложение у меня к тебе есть. Интересное для обоих.

— А конкретней? — Боров стряхнул пепел в ближайшую урну.

Соболев оглянулся на остальных участников сегодняшней встречи, сейчас свободно перемещающихся по залу и холлу.

— У меня появилась возможность льготной закупки нефти и ее производных. Завод, опять-таки, есть на примете, который можно модифицировать на переработку. А у тебя сеть заправок города, да и не только, под контролем… — Константин многозначительно глянул на Борова. — Почему бы нам не покинуть это собрание, все равно ничего толкового здесь не выйдет. Не сегодня, точно. И не поехать бы в какое-нибудь тихое место, где можно хорошо пообедать и поговорить?

Елки-палки.

— Что ж, поехали тогда ко мне, я в другие рестораны не хожу, брезгую, еще отравят, по «старой дружбе». — Хмыкнул Боруцкий.

Соболев молча кивнул, видимо, не возражая. А Боров еще раз глянул на часы.

— Минуту. Мне позвонить надо.

Соболь без вопросов кивнул. И Вячеслав отошел в сторону, боковым зрением наблюдая, как Константин докуривает.

Три минуты до начала концерта, куда его так просила приехать Бусинка. И дураку ясно, что Боров туда не успеет, особенно с этим разговором. Расстроится. Сто пудов расстроится. Она же вчера ему трижды напоминала. Даже сегодня сообщение прислала, повеселив Борова. Скромненько так — время и адрес, даже не подписалась. Это, видно, на тот случай если он приглашение ее где-то посеет.

Он выбрал номер Бусинки в списке контактов. Дважды набирал, но Агния так и не подняла трубку. То ли не слышала, то ли не до того было, то ли просто не взяла с собой телефон. Это разозлило Вячеслава еще больше. Только толку от его раздражения никакого.

Точно расстроится, блин, а это совсем не входило в его планы. Тем более что по ходу, и тут — полный облом. Разве что, и правда, Соболь что толковое предложит.

Спрятав мобилу и проигнорировав хмурый взгляд Федота, он кивнул Константину, показывая, что свои дела закончил, и двинулся к выходу.

Велев другу садиться за руль, Боруцкий принялся раздраженно постукивать пальцами по приборной панели.

Федот глянул раз, второй. Даже рот уже открыл, чтобы сказать что-то. Только так и промолчал. И правильно сделал. Боров в последние две недели только и делал, что присматривался к Федоту, нутром чувствуя, что тот что-то мутит. Вот только расколоть не выходило. И задень Федот его сейчас — отгреб бы по полной. Тем более что наверняка просек, из-за кого Вячеслав хмурый такой. Тема Бусинки у них стала в последние дни какой-то напряженной и чуть ли не запретной. Даже возмущение и вечные упреки исчезли. Вместо этого пришел полный игнор темы и существования девчонки. Ну, почти.

После того, как Боров отправил его следить за ней, Федот начал что-то темнить и вообще, подозрительно притих.

То ли обиделся, то ли просто бесился, что Боров не внимает его доводам и предложениям. Зато Вячеслав начал подмечать какие-то непонятки, творящиеся между Федотом и Бусинкой. Пару раз он заставал этих двух в коридоре ресторана, и если в первый раз девчонка показалась ему расстроенной, то во второй — чуть ли не злой. Причем, что характерно, ни одна, ни другой, не желали объяснять Борову, какого хрена происходит. И как бы Вячеслав не пытался выспросить, узнать, убедить Бусинку, что Федот ничего ей не сделает и она может открыто ему рассказать, девчонка не кололась.

Молчал как партизан и Федот. Если честно, последнему хотелось опять расквасить нос. Пока он с этим желанием справлялся. Не до того было. Но если друг достанет его сейчас — Боров может не сдержаться.


Через полтора часа, когда Соболь, довольный достигнутым соглашением, ушел вместе со своими охранниками, Боров велел принести ему новую чашку кофе. Бросил на стол пачку сигарет, но так и не закурил. И устало прижал переносицу пальцами. Одно дело решил, как бы теперь с другим разобраться?

Федот пошел в бильярдную и его с собой звал, но Вячеслав не собирался здесь теперь задерживаться. Ему еще как-то с Бусинкой своей надо все уладить. Взяв одну сигарету, Боров принялся мять ее в пальцах. А ведь в последние две недели все шло так гладко, четко. Кроме непонятных эпизодов с Федотом, конечно. Но это так, по мелочи, Боров не сомневался, что расколет друга и выяснит, что к чему. А кроме этого, все было даже лучше, чем он мог бы рассчитать.

Плавно и ненавязчиво он увеличил количество времени, проводимого с Бусинкой до трех вечеров. И пусть его самого узлом скручивало, Вячеслав пока ограничивался разговорами и простым общением. Зато его девочку, похоже, то ли не задевало это все, то ли ни хрена не сдерживало, а может она по детству и простоте своей, даже не думала о подобном, только Бусинка по поводу контакта не заморачивалась. И касалась его по поводу и без, видно не замечая, до какого состояния доводит этим «крестного».

Ясно, конечно, что она сирота, и привыкнув к другому, просто истосковалась по близкому человеку, по любому контакту с теми, кому была бы небезразлична. Боров это понимал. Понимал и использовал. Не потому, что сволочь.

А кто сказал, что он не может стать ей этим самым «близким»? Ближе некуда. И он придушит любого, кто попробует это отрицать. Потому, хоть и сам старался не начинать, ей совсем не мешал его касаться, и поддерживал даже. А она, похоже, все проще и легче воспринимала эти касания, почти перестав замечать или смущаться, воспринимая все как норму. Чего он и добивался. И лишний раз увидел этому подтверждение вчера.

Он реально случайно оказался в ресторане, заскочил по просьбе Семена и нежданно застал свою Бусинку, уже почти на пороге. Дел у него больше не было, и Боров предложил не напрягать Лысого, подвезти ее домой. Малышка не просто согласилась, а ради этого еще и задержалась, хоть и полноценно отработала перед этим. Но и не от этого Боров кайфовал всю следующую ночь.

Она уснула по дороге уже минут через пять, видно совсем забегалась со своей консерваторией, репетициями перед концертом и работой. Он всю дорогу поглядывал на свою девочку. На то, как играли с ее лицом тени от дорожных фонарей, как она хмурится или чему-то улыбается во сне. Смотрел, не пытаясь понять, что это все вызывает у него внутри. Просто смотрел и все тут.

А она спала. И продолжала спать даже тогда, когда он заглушил двигатель. Можно было ее позвать, в голос сообщить, что уже приехали. Вместо этого Боров наклонился и провел костяшками пальцев по ее щеке. Осторожно. Боясь придавить или причинить боль, прекрасная зная силу своих рук. Он касался ее кожи, балдея от этого ощущения, от тепла, какой-то мягкости, совершенно ему непонятной, и от этого — ломающей, дурманящей. Наверное, такой кайф испытывают нарики от дури до первой ломки.

Провел по волосам, опять заплетенным в косу, снова вернулся к щеке, задев сережку в ушке по пути.

И, похоже, именно это ее и разбудило. Бусинка вздохнула и медленно, с явной неохотой, открыла глаза. Сонные и потерянные, но все такие же счастливые и радостные, когда она посмотрела на него. И с тем же новым выражением, которое стало все чаще появляться в глазах Агнии в последние недели. Глубоким и неясным, немного напряженным и словно ожидающим от него чего-то.

— Приехали. — Заметил Боров, делая вид, что нет ничего ненормального или неправильного в том, что он так и продолжает поглаживать ее щеку.

И вся ее реакция лишь подтверждала, что это именно так.

Двумя глотками выпив горячий кофе, он сгреб со стола мобилку, сигареты и спички, и поднялся. Сидеть некогда, надо разгребать.


— Давай, уже все переоделись. Тебя ждут. Ты идешь? Агния, ау! Ты что, в этом платье собираешься по улице до бара тащиться? — Аня, ее однокурсница, стояла прямо перед Агнией и настойчиво пыталась привлечь к себе внимание.

Но Агния слабо реагировала на нетерпение девушки.

— Я не хочу. Идите сами. — Она вымучила из себя улыбку. — Что-то устала сильно, и голова просто раскалывается. Мне сейчас не до празднования наступающего.

— Да ладно, пойдем. Бокал шампанского или вина — и сразу голова отпустит, и веселей станет. Давай. — Аня подошла ближе и даже шутливо попыталась стащить Агнию со стула. Видно, во чтоб то ни стало, решила вытянуть сироту погулять в компании.

Но она не поддалась.

— Не надо, Ань, правда. У меня нет настроения. — Отвернувшись от девушки, она принялась вытягивать шпильки из высокой прически.

— Ну, как знаешь, конечно. — Аня сдалась, похоже. — Но если передумаешь, мы в «Антике». — Однокурсница остановилась на пороге.

Агния видела неуверенность на ее лице в отражении зеркала.

— Да, хорошо. Празднуйте. — Выдавить еще одну улыбку из себя не вышло.

Аня ушла, а Агния осталась одна в комнате, которую сегодня использовали как «гримерку». Даже и не комнате, в общем-то, так, в подсобке, небольшом закутке за сценой. Еще пару часов назад здесь стоял гам, творилась суета и неразбериха. Все, кто участвовал в концерте, старались выглядеть еще лучше, еще больше стать похожими на уже серьезных, «взрослых» артистов и исполнителей. Однокурсники перекрикивались, толкались и толпились. Подбадривали друг друга. Кто-то тут же распевался, кто-то разминал руки или лихорадочно пытался вспомнить слова, забывшиеся из-за волнений.

И Агния готовилась. Только не нервничала. Ежедневная практика перед совершенно разной публикой приучила ее спокойно относиться к выступлениям, а может, притупило остроту того самого «первого» раза. Бегая к сцене, она высматривала только одного человека среди гостей, заполнявших зал. Чьи-то родители, друзья, бабушки и дедушки, знакомые. К каждому, кто сегодня выступал, кто-то пришел.

Кроме нее. Вячеслав Генрихович так и не появился. Она ждала, все время ждала. Даже тогда, когда уже сама выступила, и просто смотрела, как выступали другие. Даже когда Зоя Михайловна завершала концерт словами похвалы и поздравлениями с наступающим Новым годом.

Только без толку. И дело было не в суматохе и количестве гостей. Агния знала, что все равно бы заметила, увидела бы Боруцкого. Разве еще в самый первый вечер знакомства с ним, она не ощутила, что он всегда выделяется из толпы? Знала она и то, что просто почувствовала бы его присутствие, его взгляд. Не смогла бы описать, как именно, но почувствовала бы. Только его не было.

И радостное предвкушение, с которым она больше месяца ждала этого концерта, сменилось опустошенностью. Настолько острым чувством одиночества, что стало по-настоящему больно внутри. Особенно от того, что все вокруг были окружены родными и любимыми людьми.

Сейчас все разошлись: кто-то домой, кто-то в бар, расположенный напротив консерватории, как Аня и многие другие однокурсники, праздновать приближение Нового года. Агния и раньше не планировала туда идти, теперь же — вовсе никакого желания не имелось.

Если честно, у нее была тайная надежда, что после концерта она сможет еще какое-то время провести с Вячеславом Генриховичем. Может он отвезет ее домой, как прошлым вечером, и она уговорит его остаться на чай. Или они могли бы просто погулять немного, она бы ему консерваторию показала, аудитории, двор с внутренней стороны…

Но сейчас, судя по всему, у нее имелся лишь один вариант — переодеться и пойти домой, где можно будет почитать книгу или заняться просмотром телевизора. А что, тоже выбор, разнообразие.

Отвернувшись от зеркала, висящего на стене, Агния спрятала шпильки в маленькую косметичку. Провела пальцами по уставшей коже головы, растирая ее, разбирая пряди. Все было лень делать, даже расчесываться или заплетать косу. Она ничего не хотела. Просто вот так сидеть. Еще бы не думать ни о чем, вообще стало бы хорошо.

Хотя, какой-там. Не было ей хорошо. Скорее очень-очень грустно. И горько. И обидно. Сильно обидно. Агния столько всего ждала от этого дня, от этого концерта, а получилось все совсем по-другому.

Нет, эта не была злая или гневная обида. Какое право она имела сердиться на Вячеслава Генриховича? Он взрослый человек, не связанный с ней ничем, кроме собственного участия. У него много дел, а может и семья, о которой Агния так и не решилась спросить, почему-то не желая знать, что Вячеслав Генрихович может заботиться еще о ком-то. Еще кому-то уделять время так, как уделяет ей. Еще с кем-то пить чай или говорить, или просто молча сидеть, слушая чьи-то рассказы и разговоры. Вот от этой мысли ей становилось действительно больно. И… как-то «жадно», если можно было сюда это слово применить.

Агния не хотела его ни с кем делить. Понимала, насколько абсурдно это желание. Осознавала его эгоистичность и неправильность. Все понимала. Но изменить это не могла. А ведь даже молилась о смирении и здравомыслии.

Да видно молитва не помогла. И ей все так же хотелось, чтобы Вячеслав Генрихович, все его внимание и время принадлежало ей одной. Может, потому и не было его? Может это и есть ответ на молитву? Напоминание о том, что на самом деле Агния не имеет никакого права на время Боруцкого?

Испытывая боль и дискомфорт от своих мыслей и умозаключений, она медленно побрела в сторону сцены. Хоть и понимала Агния глупость такого страха, факты от этого не менялись.

Это не он ей — никто. А она Боруцкому. Всего лишь девчонка, которая однажды достала настолько, что он позволил ей работать у себя в ресторане. И все. Не больше, если смотреть реально.

Осмотрев пустой зал, она подошла к краю сцены и села, не думая ни о чистоте платья, ни о том, что надо бы идти домой. Правда, туда она всегда успеет, тем более что не ждет никто.

Объятия, поцелуи, смех и улыбки, поздравления — этим был наполнен зал всего лишь двадцать минут назад. И ей хотелось этого всего, чтобы кто-то знакомый и близкий был рядом, чтобы она ощущала тепло и поддержку. И поцелуев хотелось, и объятий. И, если совсем честно, то не «кого-то», а конкретного человека. Вряд ли присутствие Вовы порадовало или воодушевило бы Агнию, или той же Алины Дмитриевны. Появление соседки поддержало бы, конечно, но не подарило бы то ощущение парения и эйфории, которое приносил с собой лишь один знакомый ей человек.

А сейчас… Сейчас здесь, в этом зале, было тихо и пусто. И Агния сидела одна. Очень наглядная иллюстрация ее жизни, разве не так?

Еще сегодня ночью, проснувшись часа в три и вспоминая вечер накануне, как он касался и гладил ее, ощущая горящие в темноте щеки и стягивающий, томящий и напряженный узел в животе, Агния думала, что это не так. И она не одна.

Более того, никогда бы не призналась никому, наверное, но она пришла к мысли, что, похоже, влюбилась в Вячеслава Генриховича. Нет, она не призналась бы и ему, и не попыталась бы навязываться, но…

Может от того и было настолько горько сейчас? Ночью мечталось хорошо, и можно было позволить себе допустить крохотную вероятность, что и ему она нужна, небезразлична, пусть не так, как Агния нуждалась в Боруцком, но хоть чуть-чуть.

А сейчас все становилось на свои места. И было понятно, что не имеет она права обижаться или на что-то претендовать. Не имеет.

Только все равно было горько. Так, как в детстве, когда обижало что-то. И точно по-детски хотелось отвернуться от всего мира, скрестив руки на груди, сжать губы и заплакать слезами, от которых пекло в глазах и давило в горле.

Стараясь подавить это, прогнать, она подтянула ноги под себя, обхватила колени руками и опустила голову, словно спряталась от всего мира под своими волосами. Она постаралась вздохнуть и успокоиться, и взглянуть на всю ситуацию иначе, по-взрослому. С пониманием.

Но не получалось.

Агния так сосредоточилась на этом, что перестала обращать внимание на окружающее. И только ощутив вибрацию покрытия сцены, на котором сидела, вскинулась, решив, что пришла уборщица. Агния не желала выглядеть перед ней той, кем на самом деле была. Жалеющей себя сиротой, которой не к кому было идти, и к которой никто не пришел.

Только вместо пожилой Николаевны увидела возле себя хмурого Вячеслава Генриховича. Он, не вынимая рук из карманов пальто, подошел почти впритык к ней и опустился рядом, присев на корточки. Внимательно глянул на Агнию.

Агния напряженно замерла, растерявшись.

— Что, Бусинка. Проштрафился я? — Хмуро хмыкнул Боруцкий, отвернувшись и начав осматривать пустое помещение.


Глава 17

Девять лет назад

Она дернулась вся и уставилась на свои руки. Сдавленно сглотнула.

— Здравствуйте, Вячеслав Генрихович.

Бусинка пролепетала это так тихо, что ему пришлось голову наклонить, чтобы что-то услышать. А потом, так и не подняв головы, она аккуратно опустила ноги и спустилась со сцены:

— Как у вас дела? — Бусинка отошла на два шага и остановилась к нему спиной. — Все хорошо?

Капец. Ему захотелось удариться головой об стену.

Он когда только вошел и увидел ее одну в этом зале — все внутри комом свернулось, а уж после этих слов… Таким голосом только «за упокой» читать. И ведь не строит из себя ничего, наоборот, пытается улыбнуться.

Он сжал зубы, наблюдая, как Бусинка от него отходит.

Боров сунулся в консерваторию потому, что она первая по пути была, не очень рассчитывая на удачу, но решив проверить. По его прикидкам, концерт должен был не меньше двух часов идти, да и потом еще суматоха всякая. Вот и зашел. Правда, не знал где искать этот зал. Если бы не группа молодежи, попавшаяся на первом этаже — и не нашел бы. Ребята попались разговорчивые и не только охотно рассказали куда идти, но и оказались в курсе места нахождения Агнии, внушив Вячеславу некоторый оптимизм на быстрое разрешение ситуации. Однако все эти надежды рухнули, стоило ему войти и увидеть ее.

И ведь, что характерно, видно же, что грустно и обидно ей, совсем опущенная сидит. А ничего, никаких претензий, еще и делами его интересуется.

Бусинка, Бусинка. Она же его этим без ножа, по живому режет.

Хоть бы губы надула, что ли, хоть бы один упрек, ведь обещал прийти, а не выполнил. Другая бы ему с порога истерику закатила. А она ничего подобного, похоже, и не собиралась говорить.

Ругнувшись сквозь зубы, Боров оперся ладонью об пол и спрыгнул со сцены следом за Агнией. Пальто и чертов пиджак — мешали. Хорошо, что он хоть галстук оставил в машине. Этот долбанный имидж!

Пробормотав ругательство уже в голос, Вячеслав резким движением сбросил пальто, кинув его на сцену, и расстегнул пиджак.

— Слушай, Бусинка, — кинув пиджак поверх пальто, Вячеслав с облегчением начал закатывать рукава рубашки. — Серьезно, я понимаю, что ты обиделась…

— Нет, что вы! — Агния резко развернулась и глянула на него снизу вверх. — Вы заняты, наверное, были, — его девочка принялась растирать руки, словно ей стало холодно, — я так и поняла, Вячеслав Генрихович. И не обиделась, что вы! Это же мелочь, так, не важно…

Агния снова отвернулась. И голос у нее прерывался. Че он, дурак, что ли? Не видит, что ей действительно обидно. Или она рассчитывает, что Боров на этот лепет купится? Не важно, ага. А то он не помнит, как она хочет стать певицей.

— Вы знаете, даже хорошо, наверное, что вы не пришли. Концерт вышел так, не очень, — все еще не глядя на него продолжала тараторить Бусинка, сцепив руки и вытянув их перед собой. И головой кивала. То ли себя убеждая, то ли его пытаясь убедить. — Я думала, что выйдет веселей, что ли, интересней. Да и у меня сегодня, что-то не то с голосом, наверное, я и Семену Владимировичу позвоню, скажу, что не могу…

— Малышка…

Блин. Наверное, сейчас не лучший момент напоминать, что вранье — не ее фишка.

Вместо этого он в два шага пересек расстояние, разделявшее их, и, наплевав на собственный принцип «не начинать первым», опустил ладони на ее плечи. Притянул свою Бусинку к себе, крепко обняв со спины. Она вся будто дрожала. И правда замерзла, что ли? Или сдерживалась, чтобы не заплакать?

Исходя из голоса, Боров склонялся ко второму. Твою ж.

— Я действительно был занят, — тихо признал Боров, прижавшись щекой к ее волосам, рассыпанным сегодня по плечам Бусинки совсем уж как-то взъерошено и беспорядочно. Глубоко вдохнул запах этих прядей. — Собирался прийти. Но появилось дело, которое нельзя было отложить.

— Ну что вы, Вячеслав Генрихович, вы не должны мне ничего объяснять. Это же все понятно и естественно.

Она стояла прямая как палка, напряженная, жесткая. Даже на миллиметр не поддалась, не потянулась к нему, как это случалось обычно, если он все же разрешал себе ее обнять. Более того, Бусинка попыталась отойти.

Борову это не понравилось. Чет он не понял.

— Вы и так уделяете мне столько времени. А концерт, и правда, был не ахти какой. Так что…

Она дернулась, выворачиваясь из его рук, и опять отступила.

— Почему ты вечно пытаешься мне соврать? — сквозь зубы поинтересовался Боров, вновь приближаясь к ней впритык, — я что, так тупо выгляжу? И с голосом у тебя все нормально, если реветь перестанешь.

— Я не реву! — о, впервые за это время нормальный голос прорезался. И возмущение.

— Я вижу.

Хмыкнув, Вячеслав снова обнял ее за плечи и притянул еще ближе к себе. Но она оставалась все такой же напряженной.

— И не вру, — проворчала Агния, куда-то ему в район плеча, — я ведь серьезно понимаю, что вас ничто не обязывает проводить время со мной, тем более что и дела, и столько обязанностей. И… — Бусинка умолкла.

Он уже хотел заглянуть ей в лицо и уточнить, что там за «и», и чего еще она себе надумала, когда малышка его просто огорошила.

— Вячеслав Генрихович, а у вас, наверное, жена есть? И… — Еще один напряженный вздох. — Ой, а может у вас и дети есть?

Бусинка опять отступила на шаг и так на него глянула…

О-па. Неужели.

Борова что-то на хохот потянуло. Блин, ну и мысли у нее в голове, оказывается. И, главное, с какого-такого дуба, а? Инте-р-р-есно. Очень даже.

— А что это ты вдруг озаботилась, Бусинка? — он пальцами поднял ее лицо, чтобы увидеть глаза.

Она смотрела напряженно, пряча слезы, настороженно и с какой-то грустью.

— Вы столько времени со мной проводите, а у вас, наверное, есть другие люди, которым ваше внимание нужно. Ну, а вы на меня тратите. Вы не переживайте, я пойму, если вы не сможете приходить, правда, — ну все, сейчас она точно зарыдает.

Вот он прям так и поверил, что она просто за кого-то там волнуется, что время чье-то отбирает. И в рубашку его вцепилась просто так. Жена, блин. Ну, она его и насмешила. Главное, и оправдание какое придумала. Время чужое он на нее тратит.

Внутри стало тепло, а желание рассмеяться только усилилось, хоть он и старался сдержать это довольный смех.

— Не реви, я сказал, — Боров надавил на ее плечи и снова притянул малышку ближе, прижал ее голову к своей груди, — блин, как ты до такого додумалась, а?

Она промолчала, кажется, стараясь сглотнуть слезы. Он не переносил этого. Когда она плакала, а ему пыталась втемячить обратное.

— Елки-палки, девочка, заканчивай это мокрое дело! — Боров легонько ее встряхнул, — и с глупостями завязывай. Нет у меня жены, и детей, тем более. Так что нечего мной командовать. С кем хочу, с тем и провожу свое время. Усекла? — он еще раз ее встряхнул.

Бусинка затихла.

То есть, не просто плакать перестала, а будто замерла вся, застыла. Он и дыхание ее сейчас не слышал. И в тоже время словно расслабилась. Наконец-то нормально устроилась в его руках. Так словно приникла вся. Совпала, что ли. Не мог он подобрать слова, просто в кайф стало, что девчонка так доверчиво прижалась к нему.

— И того. Ты не сердись. Я действительно собирался прийти. — Он скользнул рукой по ее плечу вверх, мягко и тихо, обхватил затылок. Погладил, запутавшись пальцами во всей это копне. — А когда понял, что не успею, попытался дозвониться. Но кое-кто не брал трубку. И на кой тебе телефон, спрашивается?

Пальцы легли во впадинку ее затылка над позвонками. Почему-то появилось ощущение ее хрупкости и беззащитности. Такая тонкая шейка. Не дай Бог, сожмет сильнее, передавит… И ведь хотелось стиснуть, прижать к себе, не со злобы или дури, а потому что так хотел свою Бусинку, что дышал бы ею, ни на минуту от себя не отпускал…

Но Вячеслав надавил чуть-чуть, совсем слабо. Провел большим пальцем. Хотелось развернуть ее, откинуть все эти волосы и уткнуться в эту впадинку лицом, глубоко вдохнуть, чтоб вся грудь наполнилась ее запахом. Прижаться губами к коже, поцеловать, втянуть в себя, прикусить даже. И к сцене этой придавить, и…

Боров сам задержал дыхание, пытаясь совладать с собственным желанием. И справился. Не блеск, конечно, но все-таки не впился в рот поцелуем, а лишь прижался губами к виску Бусинки, уговаривая себя остановиться на этом.

Черт ее знает как такое возможно, но девчонка еще больше замерла и притихла. Ощутила что ли то, что внутри него бушевало? Или почувствовала это касание? Испугалась?

— Вы звонили мне?

Агния подняла голову и посмотрела на него такими глазами, что у Борова слова все куда-то делись. Блин, ну как так можно?! Она готова его простить только потому, что он звонил? Вон, глазища сияют, и хоть слезы еще не высохли, а сколько радости. Девчонка.

Только у него все равно внутри все сдавило. И опять тряхануло не по-детски.

— Я телефон в кабинете Зои Михайловны оставила перед тем, как сюда идти. И сумку. Тут же такая толпа была. Все бегали, ходили, толкались — не уследить. А я не хотела, чтобы с вещами случилось что-то… — вдруг затараторила Бусинка, словно решила перед ним оправдаться.

— Тихо. — Вячеслав чуть сильнее сжал пальцы у нее на затылке. — Разобрались. И с телефоном ты права, умельцев много, можешь мне поверить, вытащить из сумки — раз плюнуть. — Он усмехнулся, продолжая наблюдать за сменой выражений на лице своей девочки. — Проехали?

Она робко кивнула.

И откуда это в ней? То глаза поднять боится, то так заорет, что у него уши закладывает. Попробуй, угадай реакцию Бусинки.

— Ну, так что, Бусинка, как концерт-то? Только по-честному в этот раз, — предупредил он ее.

— Хорошо. — Она вздохнула и нежданно для Борова опустила голову, устроившись на его плече. — Не профессиональный еще, конечно. Но здорово выступали. Почти все. — Еще один вздох. Подозрительный. Словно опять слезы глотает. — Мне грамоту дали. И стипендию от города — за успехи и чтоб поддержать, вроде. Похвалили, в общем.

Бл…ин.

М-да. Проштрафился он по полной. Тут такое дело, а он не пришел. Весь праздник ей испортил. И точно, глаза снова на мокром месте. Ясень пень, обидно. Он, конечно, себе смутно представлял всю кутерьму со стипендией и прочим, но с заслуженной гордостью показать то чего добился — кто угодно захочет. Это и ежу понятно. Разве он сам не таскал ее несколько месяцев назад по перестроенным клубам, хвастаясь? Потому что именно ей, этой девчонке все показать хотелось.

— Большая хоть стипендия? — поинтересовался Вячеслав, прижавшись губами к ее волосам.

Она рассмеялась. Звук вышел влажным из-за спрятанных от него слез. Эх.

Малышка покачала головой.

— Сто гривен. Не прожить, конечно. Но все равно приятно.

— Я думаю, — хмыкнул Боров.

Провел пальцами по ее щеке, вытирая слезы. Агния отвернулась еще больше, увиливая. А он и сам не понял, когда «ушел» с виска, и уже касался губами ее лба, бровей. И не давил, вроде, и успокаивал. Только он сам-то знал, что закипает, накаляется внутри. И не факт, что его сейчас не прорвет… Господи, какая же она сладкая!

— А с голосом твоим что? — хрипло спросил Вячеслав, стараясь отвлечься, — ты как спела?

И, долбанный придурок, опять поцеловал, коснувшись губами мокрых от слез ресниц и зажмуренного века. Соленая. Сладкая. Бусинка его. Как бы удержаться и не позволить себе добраться до ее рта. Девчонка же расстроена, и есть за что на него обижаться, а у него опять заскок на нее, е-мое.

Мать его так, что же он делает? Как-то уж очень шустро. Притормозить бы. Только не выходило что-то.

— Хорошо. Наверное. Я как оценю? Вроде понравилось всем.

Она стала говорить еще тише, чем до этого. И прерывисто как-то, словно дышать стало тяжело.

— Опять врешь, Бусинка. — Вячеслав прижал ее голову к своему плечу, сжав пальцы на затылке малышки, только чтоб не дать себе переступить черту. Стараясь сдержаться. И коснулся щекой ее макушки. — Ты всегда поешь офигенно. Даже перед упившимися посетителями в ресторане, и вон ту свою лабуду. Думаю, и тут не сплоховала.

Она опять рассмеялась. Уже хорошо. Все лучше того, какой он застал ее по приходу. Сам обидел, сам и веселить теперь будет.

— Не знаю, — все еще не подняв к нему лица, Бусинка неловко пожала плечами.

А Вячеслав сделал вид, что не заметил, как она обняла его за пояс. Всем своим поведением старался показать, что все так, как должно быть. Все естественно.

— Мне споешь? Знаю, что не заслужил сегодня. Но может по старой памяти, а? — спросил он, продолжая поглаживать ее затылок под этой копной волос.

— Сейчас? — она как-то растерялась, похоже.

— Нет, — он усмехнулся, — сама говорила, сейчас не то что-то с голосом. Завтра. Раз этот твой концерт я пропустил, будет у нас свой, на двоих. Заодно и Новый год встретим. Хочешь? — Боров глянул на нее.

— А можно? — Бусинка смотрела недоверчиво, но с радость. Толька та вдруг сменилась разочарованием. — Ой, мне завтра выступать же надо в ресторане, почти до десяти, или позже даже…

— Забей, — широко усмехнулся Боров, — считай, у тебя выходной завтра. Который на зарплате не скажется, — добавил он.

— Вячеслав Генрихович! Ну что вы вечно. Можно подумать, что мне кроме денег ничего от вас не надо…

— А надо? — с искренним интересом уточнил он.

Ее щеки начали краснеть. И не было похоже, что она прям так сразу и ответит.

— И нечего от денег отказываться, — решил он ответить на ее возмущение, избавляя девочку от неловкости, — а то я не знаю, какая у тебя премия за праздники. Что? Мне тебя лишить денег, чтоб ты на эту их городскую стипендию жила?

Бусинка снова спрятала лицо у него на груди. Так это у нее и в привычку войдет, по ходу. Только кто против? Однозначно не он.

— Вячеслав Генрихович? — позвала она его из своей «нычки».

— Что? — Борову приходилось напрягаться, чтобы голос звучал нормально.

— А я, правда, с вами Новый год встречу? — малышка запрокинула голову и глянула на него снизу вверх.

— Я тебе сказал? — он сжал ладонь на ее шее.

— Сказали, — Бусинка кивнула.

— Бусинка, я хоть раз тебе врал?

— Нет, — она покачала головой.

— Ну, так и сейчас за базар отвечу, — хмыкнул Боров.

— Здорово! — выдохнула девчонка с настоящим восторгом.

И опустила лицо.

А у него горло перекрыло, и сердце стало в груди колом. Отворачиваясь, малышка коснулась губами его шеи над воротом рубашки. Легко, едва ощутимо. Так, как он касался ее лица, целуя все это время.

Случайно задела, наверное. Хотя, он бы многое отдал за то, чтобы сейчас ошибиться в своих выводах.


Агния с некоторым недоумением смотрела на закрытую дверь. Это уже третий раз она приходила к Лене, и вчера, и сегодня, но соседки дома не оказывалось. Видимо, как и Алина Дмитриевна, Лена уехала на праздники. Насколько Агния помнила, девушка упоминала, что ее родители живут в одном из поселков области. Что ж, ладно. Отдаст свой нехитрый подарок — коробку шоколадных конфет и сувенирную свечу — после Нового года, когда соседка вернется.

Определившись с этим, Агния побрела вверх по лестнице к своей квартире. Сказать по правде, она не так уж стремилась поздравить Лену с Новым годом, сколько хотела отвлечься. Потому как очень сильно, просто безумно нервничала. Агния волновалась весь вечер, всю ночь, и целое сегодняшнее утро — и все из-за предстоящей новогодней ночи вместе с Вячеславом Генриховичем.

Ох!

Нет, в этом волнении не было ничего неприятного или грустного. Господи, она с таким нетерпением ждала наступления вечера и того, что он заедет за ней — потому и не могла спокойно сидеть. Ей хотелось куда-то пойти, что-то сделать, чем-то себя занять — только бы время прошло скорее. А оно, как назло, казалось, едва ползло.

Захлопнув за собой дверь, она мимоходом отметила что замок в последние три дня стал заедать, но тут же забыла о том, что стоит позвать слесаря. Спрятав конфеты и свечу в шкаф на кухне, Агния решила выпить кофе. Она редко пила тот, но ей очень не хотелось быть сонной сегодня вечером или зевать всю ночь, так что.

В гостиной работал телевизор и привычные, год за годом повторяемые перипетии в жизнях героев старого фильма вносили некую стабильность и размеренность в этот день. Первый ее Новый год совсем без родных. Без елки, которую она просто не успела купить. Первый Новый год с Вячеславом Генриховичем… Первый? Ох…

О чем бы она не думала, мысли Агнии так или иначе возвращались к нему. Большую часть ночи ей не спалось, и подушка была не такой, и одеяло мешало и, вообще, в квартире становилось слишком жарко.

Особенно, если Агния вспоминала, как посмела коснуться его. Господи! Ей хватило наглости его поцеловать… Да, тайком и едва ощутимо. Просто задеть шею губами. Он, наверное, и не заметил этого. Но у самой Агнии губы горели, до сих пор сохранив это ощущение. И еще одно — шероховатое и колючее, будоражащее и непозволительно смелое, как ей казалось. Прощаясь с Вячеславом Генриховичем, уже после того, как показала ему всю-всю консерваторию, все свои самые любимые места, аудитории и коридоры, после того, как напоила его чаем у себя дома, в самых дверях, провожая, она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Боже, как же она смутилась! Сама не знала, что заставило ее так поступить. Захотелось. Очень сильно, так, что не возникло желания одернуть себя или остановить. И она на секунду прижалась губами к его щеке, рукой коснувшись плеча Боруцкого. Его кожа была горячей, шероховатой, чуть грубой. И колючей.

Обилие таких непривычных ощущений взбудоражило, оглушило, вызвало растерянность. И Агния не сумела взглянуть ему в лицо, чтобы посмотреть, как Вячеслав Генрихович отреагировал на подобный поступок с ее стороны. Так и промямлила: «до свиданья», уставившись на руки, сцепленные перед собой. А Боруцкий ничего не сказал, только откашлялся, возможно, даже недовольный ее поступком, и ушел. Но и своего приглашения не отменил. И Агния надеялась, что все-таки не рассердила его.

Так или иначе, то, что у Боруцкого не было в наличии семьи, вовсе не значило, что он жаждал каких-либо знаков внимания со стороны шестнадцатилетней девчонки. Может он, вообще, относился к ней, как к дочери, а Агнию так трясет просто от мыслей о нем…

Ох, нет, ей вовсе не хотелось, чтобы Вячеслав Генрихович видел в ней дочь. Совсем.

Тряхнув головой, словно прогоняя нежеланные мысли, Агния размешала сахар в своей чашке. Подкрученные ради сегодняшнего вечера локоны немного непривычно подпрыгнули вокруг лица. Сегодня никакой косы, даже просто распущенные волосы не подошли бы, потому Агния потратила уже полтора часа на создание «естественной волнистости» на своей голове. И платье… Платье она выбирала с самого утра, трижды меняла варианты, и остановилась в итоге совсем не на том, которое думала одеть поначалу. У Агнии имелось несколько концертных платьев. В основном маминых, только перешитых по ее фигуре. Так посоветовала Зоя Михайловна, потому как жаль было выбрасывать такое добро или позволять тому пылиться в шкафу. Все эти платья были красивыми, изящными, с достаточно богатой и нарядной отделкой. И все они были слишком вычурными на ее вкус. Одно дело петь в таком платье на сцене, и совсем другое — провести вечер с мужчиной, который заставляет всю тебя трепетать. Боже! Да она точно запутается в юбке, или станет страшно смущаться, постоянно поправляя оборки. И, вообще, Агния не ощущала себя в этих платьях к месту. Все-таки, они были сшиты для другой ситуации и не казались ей уместными сейчас. В результате, еще не совсем уверенная, что поступает правильно, она выбрала очень простое трикотажное платье, купленное еще с матерью, в прошлом сентябре перед самым их отъездом. Платье было шерстяным, с длинным рукавом, простым V-образным вырезом, и рядом декоративных пуговиц, идущим по центральной линии спереди. Но основным и самым важным его преимуществом, помимо простоты, с точки зрения Агнии было то, что она действительно хорошо в нем смотрелась. Платье облегало и подчеркивало ее фигуру. И, пусть она еще краснела, понимая, что пытается сделать, это не мешало ей хотеть обратить внимание Вячеслава Генриховича на себя. Показать ему, что она ну… привлекательная, что ли. А не просто его «крестница», и совсем уже не ребенок.

Однако, несмотря на желание предстать перед Вячеславом Генриховичем в самом лучшем виде, краситься Агния не решилась. Она так боялась показаться ему нелепой, или сделать что-то не так, или … Господи, она слишком много боялась и волновалась обо всем на свете! О любой мелочи и детали: о прядке волос, которая легла не так, как Агнии хотелось, и теперь постоянно лезла в глаза (хоть бери и заново мой голову), о том, что тушь может «осыпаться» или размазаться, если Агния все же решиться накрасить ресницы. Она беспокоилась, что Боруцкому может стать скучно в ее компании, ведь у него, наверняка, уже были планы, которые он спешно поменял лишь для того, чтобы загладить пропуск ее концерта. Она думала об этом и еще о сотне деталей, а потом застывала посреди комнаты, вспоминая, как он вчера обнимал ее, успокаивая, и как его губы касались ее лица. Едва ощутимо, нежно, и в тоже время так, что у нее в горле появлялся «нервный» комок, а живот подводило. И ей хотелось обхватить себя руками. Обнять, закрыть глаза, провести пальцами по своим векам, бровям, щекам, представляя, вспоминая, как Вячеслав Генрихович касался ее кожи вчера.

Может, ну хоть капельку, хоть чуть-чуть, но она его интересует? Не как подопечная, а как девушка, на которую можно обратить внимание?

В общем, занимаемая всеми этими мыслями, Агния не знала покоя, и бродила по квартире туда-сюда. Наверное, раз в десятый заглянула в холодильник, собираясь пообедать, но только бездумно осмотрела полки и закрыла дверцу. И не потому, что есть у нее было нечего. Наоборот, теперь Агния очень тщательно следила за наличием продуктов. Вернее, Вячеслав Генрихович следил, а ей оставалось стараться сделать все, чтобы Боруцкому не к чему было придраться. Хорошо, что в этот раз она оставила больше денег, иначе, Агния не сомневалась, он снова бы что-то заподозрил и принялся допытываться, куда она потратила зарплату. Пока же эта тема, к счастью, больше не всплывала.

Допив последний глоток кофе, она сполоснула чашку и пошла в гостиную. На диване, упакованный в красивую праздничную бумагу, правда сдержанного серебристого цвета, без всяких там колокольчиков и Санта-Клаусов, лежал ее подарок Вячеславу Генриховичу. Агния долго думала, что ему подарить, еще до этого приглашения. Она понятия не имела, в чем мог нуждаться такой человек, как Вячеслав Генрихович. Да и на что-то серьезное и солидное денег после пожертвования не осталось. И тогда она решила выбрать что-то, что можно было бы воспринять как сувенир, но такой, который бы все время был ему нужен.

Боруцкий курил. Не то, чтобы Агния с восторгом относилась к подобной привычке у людей. В ее семье, по понятным причинам, всегда с некоторым пренебрежением и неодобрением относились к курящим людям. Но Агния соврала бы, сказав, что ее отталкивает то, что Боруцкий курит. Он просто был таким. Самим собой. Человеком, от которого у нее захватывало дух, со всеми его привычками и особенностями, пусть иногда и малопонятными для нее. Потому она купила ему зажигалку. Чтобы он не искал спички, как это зачастую случалось, или не покупал постоянно пластиковые «китайские». Почему-то она не могла забыть, как одна из таких просто треснула в руках у Вячеслава Генриховича. Вот и купила хорошую, не самую дорогую, но и далеко не дешевую.

Конечно, он мог посчитать это бесполезной мелочью и просто забросить куда-то, ну или выкинуть. Но Агния очень хотела ему что-то подарить. Сделать что-то приятное для Вячеслава Генриховича, а ничего лучше не сумела придумать.

Убеждая себя успокоиться и прекратить смотреть на часы каждые тридцать секунд, Агния села на диван и попыталась сосредоточиться на фильме.


Он решил, что не будет подниматься к ней. Это могло оказаться слишком сильным искушением и послужить последней каплей. Той мелочью, которая сокрушит его выдержку без всякого шанса на спасение. Особенно после того ее «прощального» поцелуя.

Блин, кто поверит, что взрослый мужик может не спать полночи, мучаясь с проклятым возбуждением только потому, что шестнадцатилетняя девчонка чмокнула его в щеку на прощание? Дебилизм какой-то, ставший этой ночью реальностью Вячеслава. Он вновь и вновь пытался воскресить это ощущение, смакуя его и наслаждаясь этим поступком своей Бусинки, разрешая себе допустить, что возможно, и то касание в полутемном зале, ставшее неожиданностью для него, не было случайным.

Будет ли она теперь всегда целовать его при встрече и прощании? Он не был бы против. Если только Бусинка не считала, что целует его по родному, как целовала бы брата, отца, или опекуна, которым он фактически и являлся. Мать его так! Этого он точно не хотел. Впрочем, отцов и братьев в шею не целуют, не так ли? Так что, вполне вероятно, его тактика дает свои результаты.

Только вот, проблема в другом: как он будет контролировать себя, если она и правда станет так делать? Поцелуй в щеку — это еще однозначно не готовность девочки к чему-то серьезному, типа секса. А его вчера проняло так, что он удивился, как не сорвал дверной косяк, в который вцепился пальцами тайком от нее. Чтобы ее не схватить, не испугать, не прижать к себе. Или к стене. Или просто зажать между собой и стеной…

Бл…! Что-то он не оригинален. Мысли вертятся только вокруг одного. Ей его внимание и присутствие, участие сейчас надо, пусть он и весьма смутно себе представляет, как ей это дать. Чего только ее опустошенность из-за его отсутствия вчера стоит? А у него мозги завернулись на сексе. Он же на нее наброситься готов. И так все последние месяцы.

Елки-палки. Надо как-то расслабиться и отвлечься. Надо. Сорвавшись, он не поможет ни себе, ни ей, ни им.

Он прикурил вторую сигарету от той, которая догорала.

Итак, что он имеет по ходу? А ни хрена. Пригласил вот ее Новый год вместе встретить, а что он для нее сделать с этим праздником может? Куда отвезти?

Никуда. Потому что нельзя ему нигде ее светить. Нельзя. Одно дело с ней в своем же ресторане ужинать, когда она работает там же. Тем более что для всех она под его опекой и защитой, как «крестница». И совсем другое — начать появляться с Бусинкой где-то в других местах. Сколько он сможет держаться в ее компании отстраненно и покровительственно? И где гарантия, что заинтересованный наблюдатель не заметит того, как Боров трясется над ней, как свихнулся на своей девочке. Федот же все видит.

Федот, кстати.

Друг тоже не был в восторге, что у Борова поменялись планы. Предполагалось, что они проведут эту ночь в клубах, вроде и курируя проведение праздника, и с ребятами да корешами, которые однозначно заскочат, посидят, выпьют пару рюмок. Теперь же надо было что-то менять. Но не мог же Федот разорваться и везде поспеть?

Так или иначе, а Борову придется заехать в клуб. И Бусинку туда завести, в машине он ее не бросит. Бред это. Он же ей праздник устроить хочет. Да и его машина… Мало ли мужиков из их среды в машинах и порешили?

Блин, знать бы еще, как же все-таки устроить все так, чтоб все четко вышло, путем. В ресторан тащить? Она там каждый день работает, девочке там, небось, уже и осточертело все. И к себе везти — не вариант. По той же причине, по которой он сейчас не решается к ней подняться. Не выдержит. А его девочка такая хрупкая.

Боров достал из кармана маленькую коробочку и, отбросив крышку, глянул на содержимое. Тонкий и изящный, почти невесомый золотой браслет-цепочка с тремя подвесками в виде бабочки, полумесяца и … медвежонка.

Е- мое. Он себя вот таким медведем и ощущал. Огромным, по сравнению с Бусинкой, нескладным и совершенно неспособным сделать тут что-то толково. Это тебе не налет спланировать, или схему сбыта алкоголя толкнуть. Даже не клуб раскрутить. Он вообще не знал, как она себе представляет этот вечер и чего хочет. А после вчерашнего промаха не хотелось снова сплоховать.

Он еще раз глянул на браслет. Вячеслав надеялся, что подарок Бусинке понравится. Не то, чтобы он долго размышлял, что ей выбрать. Он об этом вообще не думал до вчерашнего вечера. Зато эту ночь — ломал голову, и утром первым делом заехал в магазин.

Хлопнув крышкой, Боров спрятал подарок. Поднял голову, ища ее окна глазами. Снег на улице так и лежал, хоть погода стояла и не шибко морозная. Но в целом, для Нового года потянет. Уже темнело, изо всех окон слышались шум и перекрикивания, сопровождающие приготовления. На улице носились мужики с выпученными глазами, посланные в последний момент за забытой селедкой или банкой икры. Пошатываясь, ходили другие, те, что уже с утра решили «праздновать». Были и третьи, семейные, похоже, которые парами, с женами спешили куда-то, видно, в гости к родным и друзьям.

Толку тут стоять — никакого. Надо ее забирать и что-то придумывать. Только подниматься все-таки не стоит, видимо. Нечего самому беду кликать.

Достав мобилку, он выбрал ее номер из списка и нажал на вызов.


Агния поняла, что случилось, только тогда, когда они почти добрались до клуба, куда Вячеславу Генриховичу обязательно надо было заехать. Она с ужасом уставилась на свои пустые руки. Каким образом можно было умудриться забыть подарок, который она купила еще две недели назад? Неужели она настолько нервничала? Или так задумалась над дилеммой: будет ли наглостью поцеловать Боруцкого и при встрече? Или просто — так обрадовалась звонку Вячеслава Генриховича, что выскочила из дома, как ненормальная? Как голову-то не забыла? И пальто…

Испытывая острый приступ разочарования, ужаса и самоосуждения, она с горестным вздохом прижала ладонь к губам.

Боруцкий тут же оторвался от дороги и глянул в ее сторону. Видно было что-то на ее лице такое, что Вячеслав Генрихович тихо ругнулся сквозь зубы и тут же съехал на обочину.

— Бусинка, ты чего? Что случилось? Тебе плохо? — Заглушив двигатель, он полностью развернулся к ней.

— Вячеслав Генрихович… — Агния со стыдом глянула на него. — Я забыла подарок. Ваш подарок. Который для вас приготовила.

Она опять уткнулась лицом в ладони.

Он, кажется, улыбнулся:

— Эй, ты что, ты реветь из-за этого собралась? — Она почувствовала, как теплые пальцы Боруцкого обхватили ее подбородок. Осторожно погладили. У нее дыхание перехватило. — Ты что, маленькая? Мы же не последний раз видимся. Завтра отдашь или еще когда-нибудь.

— Нет. Я не плакать… Просто так глупо. — Она вздохнула и опустила ладони, понимая, что совсем не хочет, чтобы он убирал свои пальцы. — Я так долго его выбирала, готовила, прятала, чтобы вы не увидели, когда приходите, а теперь…

Агния растерянно сжала губы.

А Вячеслав Генрихович как-то странно посмотрел на нее. Отвернулся к лобовому стеклу, оставив ее лицо в покое, и крепко сжал руль.

— Ну, ты не кисни. Он того… Из квартиры твоей никуда не денется. Так что — нечего грустить. Праздник, все-таки.

Агния невнятно угукнула.

— Ты придумала, куда хочешь? — Вячеслав Генрихович завел двигатель и опять выехал на проезжую часть.

Агния покачала головой. Она понимала, что Боруцкий прав. Но это ее не очень успокоило. Это же новогодний подарок и дарить его надо в новогоднюю ночь, а не «потом, как-то…», и реакцию его хотелось увидеть. И просто…

— Думай, полчаса-час у тебя еще есть, пока я все в клубе улажу.

Боруцкий еще раз глянул в ее сторону, но промолчал. Только кивнул.

А Агния даже не задумалась над его вопросом. Не специально, просто отвлеклась. Уставилась на ладони, все еще переживая свой «провал», а потом начала вслушиваться в тишину. Боруцкий никогда не слушал в машине музыку. Правда, может только при ней. И они всегда ездили в этой тишине. Раньше, если Вячеслав Генрихович ее подвозил, Агния даже не обращала на это внимания, а в последние недели и месяцы — стала ощущать все острее. Прислушивалась к каждому его движению и вздоху. Смотреть, правда, решалась редко, как бы сильно не хотелось. Только тайком, искоса, исподтишка. И слушала, слушала, слушала — вволю.

И сейчас слушала: как он дышит, как его руки поворачивают руль, как он скупо двигается. Ей уже давно не казалось, что Вячеслав Генрихович «негармоничный». То ли в ней что-то изменилось, то ли в нем, но Агния однажды вдруг поняла, что каждое его движение слаженное и выверенное, а совсем не хаотичное и расстроенное, каким казалось ей вначале. В этом человеке было свое звучание, особенное, присущее только ему, такое же бешенное, как и весь характер этого мужчины, такое же бескомпромиссное и мощное, как то «гудение», которое она когда-то ощутила около него. И все это звучание было таким интенсивным, что у нее, кажется, волоски на коже поднимались «дыбом», когда он оказывался рядом.

Однако, несмотря на это, Агния теперь старалась не пропустить ни звука.

И ощущала какую-то тягучую неловкость, от того, что вроде бы подглядывает за ним. И в то же время, такое счастье, что имеет вот этот кусочек времени с ним, какой-то общей «тайны», чего-то очень личного — что хотелось закружиться на месте, раскинув руки, и счастливо засмеяться.

Ему она этого не говорила. Да и вряд ли когда-то решится.

Смешно, конечно, но это казалось ей настолько запредельно-смущающим и неловким, но таким сладким ощущением. И мысль разделить его с Вячеславом Генриховичем заставляла ее заливаться краской. Даже сейчас.

Агния исподтишка скосила глаза на Боруцкого, боясь, чтобы он ничего не заметил. Да так и застыла, тайком любуясь. И в глубине души гордясь тем, что оказалась достаточно смелой, чтобы и при встрече коснуться губами его щеки. И даже смущенно глянула на него, дезориентированная резким и коротким, будто бы недовольным вздохом. Правда так ничего и не смогла понять по напряженному лицу, тем более что Вячеслав Генрихович как раз в этот момент моргнул, спрятав от нее свои глаза.

— Приехали, Бусинка. Сейчас будем тебя контрабандой в клуб протягивать, — заметил Вячеслав Генрихович, отвлекая Агнию от мыслей, — сам запретил, и все время разрешаю тебе нарушать этот запрет. — Он с кривой усмешкой покачал головой и вышел из машины.


Агния сидела на диване в кабинете Вячеслава Генриховича, ожидая, пока он вернется, и бессмысленно водила ладонью по обивке. Она не была здесь после той ночи, когда они мирились. Но в кабинете мало что поменялось. Разве что чище было и не накурено. Из зала доносились приглушенные ритмы музыки, смех и крики тех, кто пришел праздновать Новый год в клубе, но ей эти звуки не мешали. Она так и не придумала, чего хотела. Ей было безразлично, где встречать Новый год, честно. И ехать больше никуда не хотелось. Агнию и здесь все устраивало, к примеру. Главное, что Вячеслав Генрихович был рядом. Ну, или должен был вернуться сейчас, по крайней мере. Несмотря на весь кофе, что она выпила дома, Агнию начало клонить в сон, время приближалось к одиннадцати вечера, и организм привычно требовал отдыха. Правда, пока она относительно успешно боролась с этим желанием. Почти…

Очень хотелось на секундочку закрыть глаза. На совсем-совсем крохотную секундочку. Она только закроет их, и тут же откроет. Она вполне в состоянии не уснуть, тут нет никаких сомнений.

И Агния поддалась этому желанию. Подтянула ноги под себя, сбросив на пол туфли, устроилась щекой на мягком подлокотнике и прикрыла веки.

Она услышала, как открылись двери. Совсем скоро, наверное, спустя минуты две. Как в кабинет ворвались звуки из коридора, резанув куда более громкой музыкой. Как эта же дверь закрылась. Но не смогла открыть глаза, несмотря на всю свою недавнюю уверенность. Только немного поморщилась.

Слышала она и шаги Вячеслава Генриховича (точно его), приблизившиеся к дивану, где устроилась Агния. Она даже почувствовала, как он смотрит на нее, но и это ее не разбудило полностью.


На ум даже мат не шел. Вообще ничего.

Исправился, мать его так! Искупил вину. Охренеть, как хорошо справился.

Вздохнув, он плотно закрыл дверь за своей спиной и еще раз глянул на Агнию.

Эта девчонка его убивала. Он дышать спокойно не мог, глядя на нее. Особенно в этом долбанном платье. Вячеслав когда-то думал, что ее пижама — пытка для него? Это платье, пусть и совсем без кружев, шерстяное — было ничуть не лучше.

Оно подчеркивало все. Все. Совсем все. Ничего не показывало, но и ни хрена не скрывало. Оно так хорошо облегало грудь, талию и бедра его девочки, что у Вячеслава руки зудели от желания провести по этим изгибам, впечатать их в себя, ощутить своим телом. Увидеть без всякой дурацкой ткани. И простое такое платье. Черное. Пуговицы какие-то спереди. Но как же шикарно она в нем выглядела. И волосы. Волосы его Бусинки, все с тем же одурительным запахом.

Как давно он стал одержимым?

Давненько. И не похоже, чтоб это прошло, как Боров когда-то надеялся. Ладно, к черту. НЕ в этом сейчас дело. Несмотря на все свои мысли, он не пытался избежать ее. Блин, больше всего он хотел бы последний час сидеть со своей Бусинкой, а не тратить время на общение с людьми, с которыми был должен поддерживать хорошие отношения. Сейчас положение держалось не только на собственной силе и смекалке, но и на поддержке других группировок и кланов. Ты можешь быть авторитетом для них, и твое слово будет решающим, но и ты должен проявлять уважение к этим людям и ценить то, что они обеспечивают твердость твоей позиции. И эти самые люди его задержали. Особенно Косяч, которого Боров в принципе не желал бы видеть в радиусе трех километров от своей Бусинки. Федот когда-то не зря предупреждал друга — Косяч мог пойти на что угодно, чтобы изменить баланс сил. Сейчас Косяч был слабее Вячеслава, но только потому, что он имел на него рычаги влияния в виде контроля над сферой автобизнеса, которая составляла основу достатка Косяча. Он не пропустил бы шанса это изменить.

Короче, Боруцкому пришлось задержаться дольше получаса в зале. Ненадолго, но все-таки.

А она уснула.

Наверняка, Агния не так себе представляла встречу этого Нового Года.

Жестко помассировав лицо рукой, Вячеслав вздохнул. Провел ладонью по волосам. Бусинка продолжала спать, лишь слабо хмурясь из-за его возни.

Блин.

Он достал из кармана брюк коробочку и подошел к дивану. Она ему подарок, оказывается, несколько недель выбирала. По фигу, что забыла, даже не важно, что именно она там подарить решила. Сам факт — заставлял его кайфовать. Несколько недель… А он, недоумок, только прошлой ночью додумался. И ведь уже был прокол с ее Днем Рожденья.

Ладно. Проехали. Дальше умнее будет.

Присев рядом с ней, он очень постарался не смотреть на ноги Агнии. Ага, куда там. Глаза его не слушали. Она, босая, в одних колготках, через которые все равно видно пальчики на ступнях, спала на диване в его кабинете. В том самом кабинете, в котором он уже однажды испытывал пределы своей выдержки. И сейчас его скручивало, только уже совсем не так.

Настолько же сильно. Но к безумному вожделению и желанию давно прибавилась нежность и забота. Не мог он ее обидеть. Не мог причинить боль, принудив к чему-то, к чему сама малышка не была готова.

Раскрыв коробочку, он аккуратно достал браслет. Отложил футляр на диван сбоку, с сомнением глянул на замочек. Не фонтан, конечно, но придется справляться. И очень аккуратно, стараясь ее не разбудить, обхватил золотой цепочкой тонкое запястье.

Она проснулась.

Не потому, что он сделал что-то неловко. Собственно, Боров мог по праву гордиться с собой. Ему удалось застегнуть замок с первого раза, несмотря на всю миниатюрность последнего. Но он справился. И даже не задел кожу Бусинки ни разу. А она все равно проснулась. И с удивлением, сонно моргая, чуть сощурившись, глянула на него. Потом перевела глаза на свою руку.

— Ой…

Ну, е-мое. Ну что это у нее за реакция на подарки? Ну, когда она радоваться им начнет?

Боров вздохнул.

— И все? Ой? Не нравится?

— Нравится.

Агния вдруг широко улыбнулась, кажется, еще не до конца проснувшись, и еще сильнее подтянула ноги под себя, попытавшись сесть.

— Вы вернулись!

Ладно, без разницы, как она будет реагировать на подарки, пока так радуется ему.

— Не то, чтоб вовремя, да? — Он хмыкнул.

Отвернулся и сел, уперев локти в колени, переплел пальцы перед собой.

— Что, плохой я тебе праздник сделал, да, маленькая? И концерт пропустил, и здесь не справился.

— Ну, что вы, Вячеслав Генрихович! — Она подскочила и ухватилась за его плечо.

Ее волосы скользнули по его спине, затылку, упали на щеку. Подбородок девчонки уперся ему в плечо. Она вся прижалась к его спине.

Боров закрыл глаза и мысленно выругался. И тяжело втянул воздух.

— Я сейчас кофе выпью и все будет хорошо. Все и так замечательно. Можно мне кофе? Здесь же его делают?

— Делают, — хрипло согласился Вячеслав, — ты решила, куда хочешь поехать?

Он не поворачивался к ней. Так и сидел, вперив глаза в пол перед собой. И она не сдвинулась с места. Твою мать!

— Решила! — Агния кивнула. Он прочувствовал этот кивок всем телом. — Давайте здесь останемся, и не будем уже никуда ехать. Смысл? До Нового года полчаса, если не меньше, а тут очень хорошо, по-моему…

— Ага, так здорово, что ты отрубилась, по ходу, — проворчал Боров, ощущая спиной, как вибрирует ее голос в ее же теле.

Наверное, ему не стоило бы думать об этом. Но оно как-то само, против воли думалось.

— Вячеслав Генрихович, я серьезно. Давайте останемся тут. — Она совсем перегнулась через плечо и попыталась заглянуть в его лицо. — Где еще мне разрешать встретить Новый год в ночном клубе в моем-то возрасте? — Бусинка смотрела на него с лукавой улыбкой.

Эта девчонка из него веревки вьет.

— В зал — не пущу, — рыкнул Боров, памятуя о шоу, которое должно было начаться сразу после полуночи. Там совсем не место для его малышки, точно.

Он рывком поднялся, пытаясь вернуть себе контроль над собственным телом.

— Хорошо. — Она села на пятки и проследила, как он шел к столу. — Мне и здесь хорошо.

Как ни странно, ему тоже было хорошо. Просто офигеть, насколько, несмотря на весь напряг с контролем.

— Вадик, — набрав на коммутаторе администратора, он косо глянул в сторону девчонки. Она крутила руку, рассматривая браслет. Даже губу закусила, от внимания, что ли? — Пусть мне в кабинет принесут кофе, нет, не крепкий, обычный. И шампанского. Да, два.

Распорядившись, он небрежно бросил трубку и повернулся к Бусинке. Она наблюдала за ним с любопытством, даже от браслета отвлеклась.

— Что, Бусинка, Новый год, по ходу, не кофе же ты со мной будешь чокаться, — подмигнул ей Боров.

— Здорово, — похоже, ей понравилась эта перспектива. Во всяком случае, в глазах Бусинки ему почудились веселые и радостные искорки.

Не совсем уверенный, что это лучший метод, он все же понадеялся, что сумеет хоть как-то реабилитировать почти испорченный вечер.

И тут он вспомнил о том, что вполне могло дополнить впечатления. Не центральная площадь города, конечно, но все же. Боров глянул на часы — семь минут еще есть, потом надо выходить.

Официант постучал в двери кабинета через четыре минуты. Забрав у него бутылку с бокалами и кивком головы велев поставить кофе на стол, Боров отправил парня. Сам открыл и наполнил бокалы. Отставил бутылку. Глянул на малышку, с интересом наблюдающую за каждым его действием и, усмехнувшись, поманил ее к себе пальцами.

Опустив ноги, она не глядя нащупала туфли, продолжая следить за ним, а у него кровь горела от этого безыскусного и открытого взгляда, полного интереса и чего-то того, что так будоражило его последние недели.