Юрий Александрович Уленгов - Грань человечности

Грань человечности 1682K, 313 с.   (скачать) - Юрий Александрович Уленгов

Юрий Уленгов
Метро 2033: Грань человечности

© Д. А. Глуховский, 2016

© Ю. А. Уленгов, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *


Пушистый зверек с черным мехом. Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Нет, что ни говорите, дражайшие выжившие, а жизнь у меня веселая и богатая на интересных людей. Вот, к примеру, недавно зашел у меня разговор с одним автором нашей серии. Назовем его, к примеру, Икс. И вот говорит мне тот автор Икс с не то чтоб даже обидой, но – с укоризной голосе:

– Что ж ты меня обманул? Сулил ведь, что книга автора Игрек – боевик. А она что?

– Что? – спрашиваю я, холодея конечностями. Уж больно строг бывает автор Икс. Как посмотрит – хоть сквозь землю провались до тех самых глубин, которые Руслан Мельников описывал. Да и вообще, обманывать людей плохо. Особенно – авторов. Это я сам, как автор, знаю не понаслышке, и оттого мне еще больше неуютно делается.

– Чернуха!

Тут я, на всякий случай изобразив лицом скорбь и смирение, принялся лихорадочно размышлять. Знаю триллер. Знаю нуар. Знаю dark fantasy. Знаю, что самый «мясной» вид хоррора именуется слэшером. И даже Чака Паланика читал (помимо всего прочего). Но вот «чернуха»… Что за странный зверь такой? Особенно применительно ко «Вселенной», где, вообще-то, с агнцами нежными, кудрявыми большие напряги. Все больше козлищи, а нет – так пушистые зверьки с ценным мехом. Постап все-таки, понимать надо.

В общем, так ничего путного я и не придумал, а принятое впопыхах выражение лица мне совершенно не шло. Делать нечего, пришлось обратиться за разъяснениями к автору.

Оказалось, что это (в представлении автора Икс, разумеется, но не только его, судя по всему) практически постап-панк. То есть постап грубый, жестокий, наполненный массовыми изуверскими убийствами, пытками, изнасилованиями, каннибализмом и еще бог знает чем. А главное – «безо всего этого вполне можно обойтись», «нас же дети читают», «зачем смаковать гадости» и тэ дэ и тыр-пыр.

Тут я призадумался во второй раз. Вроде, прав автор Икс. Читают дети, никуда не денешься. Хоть и маркируются книги серии «16+», а все равно тянут ручонки. Что греха таить, моя четырнадцатилетняя дочь еще года три назад утверждала, что часть одноклассников Глуховского читали, и слегка обижалась, когда я ей книжки не давал. Опять же, можно без всего перечисленного написать роман? Можно. Автор Икс – пишет, автор Зет – пишет, и даже какой-нибудь Омикрон пишет тоже.

А вот другие: Туллио Аволедо, например, или Дмитрий Манасыпов, или наш сегодняшний герой Юрий Уленгов – пишут по-другому.

Как там в неувядающем шедевре-то было: «Вы посмотрели драму “Пиф-паф!” Охотник и заяц – кто прав, кто не прав?»

Нет у меня ответа на этот вопрос. И не будет. Потому что права в первую очередь литературная достоверность и великий триумвират «идея – тема – конфликт». Потом – читательский адрес (хотя я все-таки категорически против того, чтобы делать из чего-то версию «софт» только на основании того, что им могут воспользоваться дети, для которых оно не предназначено. Давайте уж тогда и половину сетевого контента запретим, потому как дети ж могут увидеть, ай-яй-яй! И ведь есть таки инициативы от иных депутатов, есть.) Ну и жанровые своеобразия романа постапокалиптического, куда ж от них деваться. И если смог ты, автор, зацепить аудиторию и не пойти против себя, оперируя лишь средствами «не чернушными», не допустил, чтобы белый мех ценного пушного зверька потемнел – честь тебе и хвала. Но в нашей песочнице, как и везде, по-прежнему актуально правило «На вкус и цвет все фломастеры разные». Литературно выражаясь: «Не суди, да не судим будешь».

Справедливости ради должен добавить: автора «Грани человечности» я как раз просил немного снизить градус насилия и натурализма в тексте. О чем, кстати, он честно сообщил в послесловии, если вы привыкли читать книги от начала до конца и еще до оного не добрались. И так же честно признал, что где-то, с его точки зрения, текст от того выиграл, а где-то – проиграл. Спорить не буду, скорее всего так и есть. Но, помимо соблюдения разницы в рейтингах «16+» и «18+», – а она таки есть, – мною двигала уверенность, что за умело выставленным многоточием может скрываться такой ужас, который вряд ли адекватно выразишь буковками.

«Что ты знаешь о боли?» – спрашивает у пленного отморозка, убившего его семью, герой Уленгова. Бывший хирург, у которого есть нож. И всё. И звенящая тишина. И дикий крик, слышный только автору и читателю.

Разному автору и разному читателю. В этом-то вся шутка. В этом-то вся прелесть.

А вы говорите – песец…


Глава 1. Бесконечное одиночество

– Что же ты так, паря? Ну чего ты дергался? А?

Он закончил зашнуровывать почти неношеные берцы. Пылились, видать, где-то на складе, пока их этому охламону не выдали. Неприязненно взглянув на лежащий рядом труп, вздохнул, опер ружье о ствол поваленного дерева и присел на замшелый пень. Достав из-под поеденного молью тулупа кисет и обрывок газеты, начал неторопливо сворачивать самокрутку.

С куревом давно уже было туго, впрочем, как и со всем остальным. Особенно тяжело оказалось с обувью. На его лапищу так и вообще не сыскать. Вот, сегодня подвезло…

Правда, патронов почти не осталось, а переснаряжать стреляные гильзы практически нечем. Сегодня еще один потратить пришлось. Говорил же, снимай по-хорошему обувку, нет, надо было ерепениться. Снял бы, глядишь, и живым бы остался.

Еще раз тяжело вздохнув, он прикурил получившуюся «козью ножку» и, глубоко затянувшись, гулко закашлялся.

Нагнувшись, он подтянул к себе вещмешок, ранее принадлежавший солдатику, «одарившему» его новой обувкой. Распустил тесемки и приступил к инспекции содержимого.

Так, запасные портянки и теплое белье, хорошо. Запасливым солдатик был. Консервы. Две банки. Тушенка. Он оценивающе покрутил жестянки и, сплюнув, запустил их в сугроб, одну за одной. В них и раньше гадость одну совали, а во что они теперь превратились – одному Богу известно. Нет уж, увольте.

На дне мешка что-то глухо стукнуло. Он запустил руку глубже и извлек на свет помятую алюминиевую флягу. Отвернув крышку, понюхал, и его широкое, давно не знавшее бритвы лицо озарила широкая улыбка.

– О! Вот это дело! Ну, упокой, Господи, душу твою грешную!

Посмотрев на тело, он широко перекрестился и сделал большой, жадный глоток из фляги. Склонил голову набок, прислушиваясь к ощущениям. Алкоголь пробирал до самых внутренностей. Он передернул плечами.

– Ух! Хороша чертовка!

Затянувшись так, что аж обожгло губы, выбросил окурок и стал собираться. Долго прилаживал снегоступы к обновке, вздыхая и с тоской поглядывая на свои старые валенки. Нет, не починить уже, прохудились совсем. Покачивая головой в такт каким-то мыслям, переложил содержимое своего латаного-перелатаного мешка в новый, солдатский, и затянул тесемки.

Солдатики стали появляться в его краях недавно. Сидели, видать, где-то в бункере законсервированном. Раньше их много было по всей стране, таких вот затерянных в глуши полузабытых воинских частей. Но то было раньше, а теперь и страны-то той нет. Вообще ничего нет. Есть его бревенчатая изба и заснеженный лес, простирающийся на сотни километров. И Даринка еще есть. И Анечка…

А солдатики, видать, из срочников бывших. По крайней мере, те, кого он видел. Сколько им лет было, когда все началось? Восемнадцать? Девятнадцать? А сколько лет назад Срань случилась? Пятнадцать или двадцать? Он уже давно перестал следить за ходом времени. Наступил новый день, ну и ладно, и хорошо. Какой смысл считать? И как? Зарубки ставить? Раньше ставил, потом стал забывать. Какая разница? Чтобы знать, когда затяжная зима сменится короткой весной и еще более коротким летом, которое резко, без осени, перейдет обратно в зиму? Зачем?

В очередной раз вздохнув, он перекинул ремень ружья через плечо, поправил вещмешок на спине (надо же! до сих пор новьем пахнет!) и ухватил тело за ногу. Хлипкий солдатский полушубок уже успел пропитаться кровью. Надо бы подальше утащить, на запах обязательно твари припрутся, а до его избы не так уж и далеко.

Снег весело хрустел под снегоступами, тело, которое он волочил за собой, давно перестало оставлять кровавый след. Замерзла кровушка, на таком морозе-то! Сам он к холоду давно привык, еще до Срани… В лагере и холоднее бывало, особенно в конце трудового дня, если буржуйка в бараке прогорала. И одиночества он давно уже не чувствует. Тем более, что у него Аня есть. И Даринка.

* * *

Угрюмым и нелюдимым он был с рождения, а срок, полученный им, если вдуматься, за дело, сделал его еще более замкнутым.

Когда-то давно, еще в той, прошлой жизни, Захар должен был стать врачом. Хирургом. И весьма неплохим, как говорили врачи отделения, в котором он проходил интернатуру. Задатки, говорят, были у него. Да все было, если рассудить. И дом, от матери покойной в наследство доставшийся, и машина, кредит за которую выплатил как раз незадолго. Семьи только не было, да он к ее созданию особо и не стремился. Рано было еще. И работу он свою будущую любил очень. И прочили студенту большое будущее. До тех пор, пока он не зарезал пациента на столе. Случайно. Рука дернулась.

У медсестрички из их отделения день рождения был, вот они и усугубили на дежурстве. Хирург – так вообще в дрова. А тут парня привезли. Тяжелого. Ну и…

Времени на то, чтобы вызывать кого-то из врачей, не было – дошел бы парень. И Захар вызвался оперировать самостоятельно. Не вышло. Слишком мало опыта.

На суде Захар ничего не отрицал и всецело признал свою вину. Было же? Было. Так чего отпираться-то? Ну, и поехал в край вечного холода. Лес валить.

В лагере «лепилу» уважали. Человек интеллигентный, тихий. И задирать его опасались. Ну-ка, медведь такой! Да и повода не давал. Работал, как все, если не лучше, не встревал никуда. Мужик, одним словом.

По окончании срока Захар не стал возвращаться в родной город. Зачем? Работы по специальности ему не видать, а улицы мести не хочется. И людей тоже не хочется видеть. И он остался здесь. Смог устроиться лесничим в частный заказник. Домой съездил на неделю, продал дом и машину, расширил и благоустроил лесничью избушку, превратив ее в настоящие хоромы, прикупил снегоход. Хороший. Японский. Нужды ни в чем не испытывал, если нужно было – гонял, поднимая тучи снежной пыли на своей «Ямахе» в городок, за восемьдесят километров. Летом – на старом, на ладан дышащем «Урале» с коляской за припасами мотался. Там с Анной и встретился. Случайно совсем.

Всегда в одиночестве комфортнее было, а тут вдруг что-то защемило. Среди людей оказаться захотелось. Вот и занесло его в кинотеатр. Не глядя на название фильма, купил билет и с комфортом устроился в полутемном зале. Самое смешное, крутили какую-то драму о жизни врачей. Хирургов. Он смотрел и посмеивался, а впечатлительная молодая женщина на соседнем кресле все время крутилась, охала и, кажется, даже всплакнула. Не выдержав, он нагнулся к ней и посоветовал не принимать картину близко к сердцу, на что она удивленно захлопала длинными ресницами.

– Как не воспринимать?! Ведь как в жизни все!

И, глядя в ее красивые глаза, он вдруг, удивляясь сам себе, предложил:

– А хотите, я вам расскажу, как оно, в жизни-то?

Через два месяца Анна стала его женой. Ее не смущало ни его прошлое, ни настоящее. Ей даже понравилось в избе, в глуши, среди тайги. В его жизни появился смысл, и он сам удивлялся происходящим с ним переменам. Ощущение, что его ждут дома, было новым, приятным и каким-то… теплым, что ли? Оказывается, нужно было прожить полжизни, чтобы наконец обрести простое человеческое счастье.

А еще через полгода пришла Срань.


Захар врал себе. Он четко помнил, сколько времени прошло с того момента, когда привычный мир перестал существовать. Двадцать лет. Двадцать холодных, страшных лет. Полжизни, практически. Когда вдали загудело, загрохотало, он решил, что гроза идет. А когда неожиданно яркая вспышка озарила небосклон и окрестности, сердце его екнуло. Бросив силок, который поставил вчера на заячьей тропе, он со всех ног рванул к Плешивому холму. Захар не знал, откуда посреди тайги возник этот холм, на котором не росло ни одного деревца, лишь редкие кустики покрывали его поверхность. Да и не интересовался никогда. Знал лишь, что с его вершины очень удобно любоваться закатом. Казалось, вся бескрайняя тайга была как на ладони. К тому моменту, когда, задыхаясь от бега, он поднялся на вершину Плешивого, свечение уже угасло, и даже как будто стало темнее. Тем не менее, огромный дымный гриб на горизонте было видно отчетливо. Не веря своим глазам, он все стоял и смотрел, когда вспышка снова озарила небо. На этот раз свет пришел с другой стороны, и явно издалека, потому как и время, и интенсивность свечения были гораздо меньше, чем в прошлый раз. Вслед за вспышкой прикатились далекие раскаты грома.

– Не может быть… – прошептал Захар. Зябко поежившись, он поднял рюкзак и поспешил домой.

Пока добирался до заимки, вдали сверкало и грохотало еще несколько раз. Теперь явно уж очень далеко. Захар гнал от себя нехорошие мысли, но умом понимал, ЧТО может так сверкать и грохотать.

Анна встретила его на крыльце.

– Ты это слышал?

– И слышал, и видел тоже, – буркнул под нос Захар.

– Захарушка, что это? Это же…

– Я думаю, это война, – произнес он и, обняв жену за плечи, увлек ее в дом.


Всю ночь дул сильный ветер, деревья гнулись и трещали. Захар лежал под одеялом с открытыми глазами, обнимал жену и молился, чтобы радиоактивное облако пронесло мимо. После увиденного он уже не сомневался – это были именно взрывы, однако в глубине души надеялся, что ошибается. По часам уже должно было наступить утро, но светлее на улице не становилось. Обуреваемый самыми мрачными предчувствиями, он мечтал только об одном: чтобы все происходящее оказалось дурным сном.

Через неделю он наконец решился поехать, посмотреть на город. Все это время он не выходил из дому и не выпускал Анну. Хорошо, что за несколько дней до… Он не знал, как это назвать, в общем, до всей этой срани, он ездил в город, за припасами. Гараж был наполовину заполнен колотыми дровами, а помимо основного бака солярки для генератора, он всегда держал в запасе еще два.

Светлее за это время не стало. На тайгу опустились густые сумерки. Да еще и снега навалило – мама дорогая. И это в июле-то! Вспомнив о последствиях ядерного взрыва все, что осело в памяти еще с армии и инструктажей по гражданской обороне, проводимых в институте, Захар постарался как можно лучше подготовиться. Нашел в кладовой старый ОЗК, ранее использовавшийся только в поездках на рыбалку, порывшись на дальней полке, откопал несколько респираторов, оставшихся еще от старого хозяина заимки. В каких целях тот их использовал – неизвестно, но сейчас они были как раз кстати. Выбрав один, по виду – самый новый, он добавил его к своему снаряжению. Немного подумав, открыл шкаф, достал оттуда старенькое ТОЗовское ружье, и пачку патронов. Повертел коробку в руках. Крупная дробь. Сойдет. Для чего сойдет? А бог его знает. Взяв ружье в руки, он, удивительное дело, почувствовал себя спокойнее, хотя раньше к оружию относился ровно. Даже живя в тайге, не был любителем охоты, предпочитая рыбалку, только иногда ставил силки, чтобы разнообразить рацион свежей зайчатиной. С ружьем Захар обращаться умел, пришлось научиться. Когда живешь в глуши, неизвестно, чего ожидать. Самому Захару, с его-то судимостью, никто бы оружие, даже охотничье, не продал бы. Ружье ему презентовал предшественник, когда передавал дела. По его словам, в городе, куда он перебирался, ружье ему ни к чему, одна морока, так что, пусть, мол, остается. Лишь улыбнулся вялым отнекиваниям Захара, сказав «пусть будет», и вручил ему инструкцию по пользованию. Сейчас подарок пригодился.

ТОЗ-34 – это, конечно, не компактное ТОЗ-106, ласково именуемое в народе «смерть председателю», но имеет перед ним одно неоспоримое преимущество: у «тридцать четверки» два ствола. Да плюс ко всему, «вертикалка» была еще и красивой. Резной приклад и цевье так и притягивали к себе взгляд. Анна с испугом наблюдала за мужниными приготовлениями.

– Захар, ты уверен, что ехать нужно? – в голосе слышались едва сдерживаемые рыдания.

– Нужно. Необходимо. Мы должны знать, в конце концов, что произошло, а сидя здесь, я этого не выясню.

Женщина стояла, прислонившись плечом к дверному косяку и зябко обхватив себя за плечи, влажными глазами смотрела на мужа.

– Ты только… Ты только поосторожнее там, пожалуйста! – она всхлипнула.

Захар подошел к жене и ласково обнял ее.

– Конечно, маленькая. Конечно…

* * *

– Уф-ф. Ну и тяжелый, ты, братец!

Он отпустил ногу трупа и устало привалился к дереву. Достав из-за пазухи фляжку, еще разок приложился к ней. Глоток алкоголя подействовал ободряюще.

– Спирт. Уже и забыл, когда пил в последний раз. Уважил ты меня, братец, уважил.

Не находя ничего странного в разговоре с успевшим окоченеть телом, он присел на корточки и стал сворачивать новую самокрутку.

– Откуда ж вы повылазили-то, братцы? И чего сидели там так долго? Боялись? А кого? Зайцев шестилапых, что ли? Да нестрашные они. И на вкус ничего.

Хмыкнув, он приложился к фляжке еще разок.

– Хотя, да. Есть, наверное, кого бояться. Я, правда, не видел их ни разу, но слышал. Слышал, да… К жилью, правда, особо не суются, но воют-то, воют-то как! Волками были, наверное. Ну, тогда, до Срани… Следы видел тоже, да… Здоровенные такие… Но пока не лезут. Главное – слышь, ты – главное, как стемнеет, далеко в лес не высовываться. А так нормально. Нормально, да…

* * *

…Он стоял на опушке и смотрел на город. Нет, его не бомбили. Что тут бомбить-то, в их захолустье? Не, вроде в тайге где-то были какие-то особые части, люди говорили, но кто про них помнит-то уже? Снабженцы, разве что. Во всяком случае, город на вид был целым. Лишь кое-где еще дымились отдельные дома, указывая на то, что не все ладно. И не было людей. Совсем. Городок, скорее всего, покинули. Здесь-то, в отличие от его глуши, связь с цивилизацией имелась. Может, успели предупредить. Только почему тогда брошенные машины то тут, то там стоят?

Город произвел на него тягостное впечатление. Казалось, тут случилось что-то страшное. Что-то давило, кричало: «Уезжай!». Он боролся с этим чувством некоторое время, но, в конце концов, подчинился ему. Нечего тут делать. Не на что смотреть. Пусто. Никого не осталось.

Захар давно подумывал разжиться радиостанцией на всякий случай, но так и не сподобился. Спутниковый телефон разгрохал, а учитывая его стоимость, начальству об этом объявлять не спешил. Вот и не узнал, что за беда пришла. И теперь, скорее всего, никогда и не узнает. Да и надо ли ему оно? Ведь что в его жизни изменится? Да ничего. Силков только теперь побольше ставить надо. И керосина раздобыть. А там… Прорвемся как-нибудь. Лишь бы темень эта прошла поскорее.

Анна забеременела через два года. До этого как-то не получалось. Но они не расстраивались. Что, по здравому рассуждению, может ждать ребенка сейчас в новом мире? Тем более, в их ситуации. В глуши, в чаще, без связи с внешним миром. Неизвестно, остались ли еще люди на Земле. А если и остались, то до них не добраться. Нет, добраться-то, наверное, можно, но смысл? Уходить из уютного, благоустроенного места в неизвестность, во мрак… Уж лучше здесь. В общем, ребенка они не ждали и не надеялись. Но, когда стало ясно, что Аня беременна, Захара как подменили! Куда делась его угрюмость, замкнутость? Он целыми днями напевал, мастеря что-то в гараже. Плотник из него никакой, но при должном упорстве и терпении, разве ж это наука? И не такому люди учились. В итоге, место рядом с их большой кроватью заняла грубоватая, но симпатичная детская кроватка. Захар дни напролет бродил по окрестностям, выискивая под снегом дикий чеснок – практически, единственный доступный им источник витаминов. Пересилил страх перед однажды испытанным ощущением и выбрался-таки в город. Прошелся по краю буквально, заскочил в супермаркет с поскрипывающей на ветру распахнутой дверью, удивился порядку – нетронутое все. Нашел пеленки, распашонки и подгузники. Нагреб, не разбирая, каких-то присыпок, детских прикормов, каш. Стал намного аккуратнее вести себя во время своих лесных экспедиций, и все время сверялся со стареньким радиометром, найденным на бездонных антресолях заимки. Хорошо хоть, снегоход пока не подводил и исправно жрал солярку из бака, обходясь без ежегодного обслуживания в сервисе. Иногда Захар с ужасом представлял себе, что с двигателем что-то случится и он застрянет в темном, мрачном лесу, за много километров от дома. Встряхивая головой, он гнал прочь от себя мрачные мысли. И становился еще аккуратнее и внимательнее, пробираясь сквозь чащу домой, к жене.


Света от нескольких керосиновых ламп вполне хватало, чтобы осветить их небольшую спальню. В доме жарко натоплено. Несколько часов назад у Ани начались схватки, и Захара, уже несколько недель подготавливающего себя к этому моменту, охватила нервная дрожь. Только бы все прошло нормально! В последнее время Аня не очень хорошо себя чувствовала, но в целом все было гораздо лучше, чем можно было себе представить. Сейчас она в забытьи лежала на окровавленной простыне. Взгляд ее блуждал, а кожа приобрела мраморный оттенок. Ничего, это бывает, это пройдет. Послеродовой шок как реакция на стремительные роды. Зато, вот какая у них красивая девочка! И не кричит, как большинство новорожденных, спокойная! И ничего страшного, что ее глазки пленкой затянуты и вряд ли когда-нибудь откроются. Ничего, она все равно самая красивая! И как тянет к папочке свои маленькие ручки! Красивая наша девочка…

* * *

– Ну, вот мы и пришли!

Он с усилием перевел дух и вытер рукавицей выступившую испарину.

– Все, братец, теперь нам не по пути. Ты остаешься здесь, а я, пожалуй, домой пойду. Заждались меня, поди, уже. Спасибо тебе, брат, за обувку, за спиртик тоже спасибо. Ты не серчай на меня, коли что, сам ведь виноват. Ну, все, бывай. Не поминай лихом.

Окоченевшее тело с глухим стуком покатилось в неглубокую яму. Раньше она была глубже, но сейчас была уже наполовину заполнена отлично сохранившимися в холоде телами в заляпанном кровью зимнем камуфляже. Да вон того, крайнего, видать, уже драл кто-то. Близко стали твари подходить, близко… Непорядок.

Запрокинув флягу, он допил остатки спирта, выдохнул, хрюкнув, и пару раз встряхнул емкость, проверяя, не осталось ли еще жидкости. Ничего не услышав, он с сожалением отправил флягу вслед за телом и нетвердой походкой отправился назад.

Где-то поблизости глухо ухнул филин.

– А, это ты. Ну, пойдем. Проводишь меня.

Когда филин появился в первый раз, Захар не на шутку струхнул. Видано ли? Дикая птица вслед за человеком с дерева на дерево перелетает. Прижав приклад к плечу, он долго выцеливал птицу, но, так и не обнаружив ее, плюнул. Ухает, да и ухает. Филин ли это вообще? Захару хотелось думать, что филин.

Он брел по темному лесу, бормоча что-то себе под нос, и громкое уханье сопровождало его, раздаваясь то с одного дерева, то с другого.

– Ухает он. Ухай, ухай. Вот возьму и стрельну как-нибудь. Доухаешься. Ага. Может. Не сегодня. Но – стрельну. Обещаю.

Птица замолкла.

– Что, испугался? Да ладно, не боись. С тобой веселее пока. Пока. Но имей в виду…

Бормотание становилось все невнятнее. Один раз он свернул с тропы, чтобы проверить силок. Силок оказался сорванным, и он, ругаясь, побрел дальше.

– Ухают, силки срывают, трупы едят. Совсем распоясались. Забыли, кто здесь хозяин?

Лес расступился, и он вышел на большую просеку. В центре просеки, огороженный высоким частоколом, стоял большой крепкий деревянный дом. Из трубы вился дымок.

Толкнув воротину, он оглядел двор и, удовлетворившись увиденным, направился за дом, сразу как-то выпрямившись, и протрезвев. За домом он стянул с головы драный треух и тихо сказал:

– Ну, вот я и дома, девочки. Не скучали?

Он стоял и смотрел на два грубо сколоченных креста. «Прокофьева Анна Дмитриевна 22.09.1990–26.03.2016». «Прокофьева Дарина Захаровна. 11.07.2015–26.03.2016».

Филин ухнул в последний раз и затих. Пошел снег. Крупные, белесые хлопья ложились Захару на плечи и на непокрытую голову. Он стоял, ничего не замечая. Так продолжалось некоторое время, пока где-то вдалеке ему не послышался какой-то шум.

Обойдя дом, он стал у ворот и прислушался. Да нет, вряд ли. Хотя…

– Егоров! Его-о-о-ро-о-ов! Его-о-ро-ов!

– О! Еще гости! Солдатика, поди, пропавшего ищут! Сколько же вас здесь?

Он посмотрел на свои новенькие берцы.

– Пойти глянуть, что ли? Да ну, откуда у них еще такой размер? Сорок семь, как-никак… Это так, повезло. Хотя… А вдруг спирт еще будет? Спирт должен быть, да! Точно!

Он нацепил треух и порылся в карманах. Выудив два патрона, посмотрел на них задумчиво.

– Два всего. Последние. А хватит двух-то? А если не хватит? Да не, должно хватить. Ладно, точно хватит. Вдруг сапоги? И спирт… Да, спирт…

Перехватив ружье поудобнее, он взвел курки и двинулся в чащу.

– Его-о-о-ро-о-ов! Егоро-о-ов!

Склонив голову набок, он прислушался. Примерно сориентировавшись по звуку, Захар ускорил шаг и, злорадно хихикая, растворился в сумраке вечернего леса.

* * *

Это произошло в третий год от П.С. – Пришествия Срани, как он окончательно для себя это все окрестил. Уже вторую неделю в сером небе периодически образовывался просвет, в который на несколько минут робко выглядывало солнце. Ну, или луна. В зависимости от времени суток. Это вселило в их сердца надежду. Надежду на то, что вечные сумерки, угнетающие и вселяющие тоску и страх, рано или поздно окончатся.

В тот день солнце выглянуло с самого утра. И то, что наступило утро, он в первый раз за долгое время определил не по безотказным «командирским» часам, которые он по привычке регулярно заводил раз в двенадцать часов, а по ласковому лучику, пощекотавшему его плохо выбритую щеку. Он поморщился, открыл глаза, улыбнулся и перелег на другой бок. Вдруг, осознав, что именно его разбудило, Захар рывком поднялся с кровати и посмотрел на окно. В сумерках крепкие ставни казались монолитными и непроницаемыми, но стоило выглянуть солнцу, как его игривые посланцы сразу же нашли себе щелку. Он покачал головой, думая о том, что ставни надо бы подогнать плотнее. Осторожно, стараясь не разбудить своих девочек, вышел в кухню.

Поставил греться воду и, достав бритвенные принадлежности, с ненавистью посмотрел на опасную бритву. Так и не получилось приноровиться к ней за все это время, и, если бы не Анюта, Захар не брился бы вообще. Теплее, и раздражения нет.

Кое-как соскоблив щетину, отросшую за сутки, он снова заглянул в спальню. Его девочки так же безмятежно спали. Проскочила шальная мысль разбудить их, пусть полюбуются на солнце, но передумал. Даринку что-то беспокоило, и Аня всю ночь проспала вполглаза, нормально заснув лишь под утро. Пусть поспят еще. А он пока проверит силки.

Одевшись, вышел в гараж. Верная «Ямаха», не первый год служившая верой и правдой в суровейших условиях эксплуатации, стояла посреди помещения. Глядя на снегоход, Захар восхищенно прищелкнул языком. Ну вот умеют же японцы делать! С самой Срани – ни техобслуживания, ничего. И не ломается же! Его познания в механике дальше долива масла и замены свечей не заходили, так что он представить не мог, что будет делать, если верная техника все же сломается. Ай да мастера, ай да инженеры… были. Учитывая количество атомных электростанций на сейсмически нестабильных островах, после первой же бомбы от Японии наверняка мало что осталось. Только такие вот памятники человеческому гению, как его снегоход.

Генератором в качестве источника электроэнергии они не пользовались уже давно. Лампочек и прочего расходного добра в городе хватало, а вот с солярой было сложно. Нет, раньше проблем не было, но в прошлом году сгорела единственная в городке заправка, на которой он до этого и добывал топливо, так что пришлось вернуться к способу добычи горючего из баков машин. Соляра там была выдохшаяся от времени. Очень часто приходилось по пять минут насиловать стартер, чтобы завестись. Но приходилось пользоваться тем, что имелось в наличии.

Стараясь оттянуть неизбежный момент, когда топливо закончится совсем, Захар все больше ходил на лыжах. Раньше не любил и не умел, а теперь… Не сказать, что он влюбился в коньковый ход, но вот наблатыкался в этом нелегком способе передвижения знатно. Но сегодня ему надо проверить дальние силки, и поэтому он возьмет снегоход. Иначе до темноты вернуться не получится.

Открыв ворота гаража, он выкатил снегоход. Вытолкав машину подальше от двора, чтобы не будить девочек шумом мотора, вернулся и закрыл ворота. Усевшись в седло, он посмотрел на небо. Так долго, как сегодня, солнце еще не светило ни разу за все это время. Заведя «Ямаху», он покатил в лес, понемногу набирая скорость и улыбаясь каким-то своим мыслям. Настроение было приподнятым.


День определенно удался. Захар возвращался назад с полным мешком добычи. Ни один силок не был сегодня пустым. Видимо, тоже радуясь появлению солнца, шестилапые, чуть ли не гурьбой шастали по своим тропам, где закономерно попадали в Захаровы силки.

Впервые шестилапый заяц попался в силок месяцев восемь назад, после продолжительного отсутствия дичи. Тогда Захар посчитал его больным и выпустил ушастого. Но через пару дней в другой силок, расположенный довольно далеко, снова попался шестилапый. Он никак не мог быть тем же, и Захар задумался. Через два-три месяца редкостью в силках стали уже обычные четвероногие зайцы. Это наводило на мысли не о случайных уродствах, но об устойчивой генетической мутации. На некоторое время это ввергло его в панику. Зайчатина составляла их основной рацион, так как птиц практически не было, да и охотник из него был так себе. Хотя охотиться пробовал он неоднократно – но, увы, безрезультатно. Зверье будто ушло куда-то. Только зайцы и бегали, да по утрам иногда неподалеку от заимки следы видел, на волчьи похожие. И с мишкой едва не столкнулся. Ну, он так думал, что с мишкой. Кто еще в чаще так ворочаться может? Захар выяснять не стал, просто уехал оттуда, да и все. Береженого бог бережет. Так что перспектива остаться без мяса его не порадовала. Другой еды не предвиделось. Суровая зима затянула дальние озера толстым льдом, и, даже если в них и осталась рыба, неизвестно, что с ней. Во всяком случае, желания ехать за двести километров по сумрачной, постъядерной тайге только ради эксперимента у Захара не было. Как ехать в город, оставляя девочек одних.

На некоторое время он воздержался от охоты, надеясь, что все придет в норму, но, когда запасы замороженного мяса стали подходить к концу, он понял, что деваться некуда. Поймав шестилапого зайца, Захар привез его домой и произвел вскрытие. Внутренне шестилапый ничем не отличался от своих четырехлапых собратьев. Все органы выглядели обычно. Но все равно, сначала он изловил в подвале крысу и скормил ей большой кусок зайчатины. Спустя сутки с крысой все было нормально, но ради чистоты эксперимента Захар кормил ее зайчатиной, пока та не закончилась. Никаких изменений с крысой не произошло, разве что брюшко ее стало круглее, и грызун заметно обленился. Тогда на семейном совете было принято решение вернуть зайчатину в качестве главного блюда на стол. С тех пор шестилапые прочно вошли в их меню.

«Ямаху» слегка потряхивало, солнце все еще поднимало настроение и настраивало на лирический лад. Внезапно в шум двигателя вкрался какой-то посторонний звук. Захар насторожился. Да, определенно, был слышен какой-то стрекот. Выжав тормоз, он заглушил двигатель и остановился. Звук шел со стороны заимки и постепенно удалялся в сторону города. Он бы сказал, что так шуметь может вертолет, но звук был гораздо тише и шел явно не сверху. Им овладело беспокойство, повернув стартер, он снова завел снегоход и, постепенно набирая скорость, устремился к дому.

Захар понял, что дома не все ладно, едва завидев ворота. Обе их половинки были распахнуты настежь, чего не могло быть ни при каких обстоятельствах. Пока мужа не было, Анна ни в коем случае не вышла бы во двор сама и тем более не открывала бы ворота. У них существовали твердые правила, которых жена строго придерживалась. Он выкрутил ручку газа до упора и буквально влетел во двор. Теперь у него не оставалось сомнений: случилась беда. Крепкая входная дверь болталась на перекошенных петлях. Соскочив со снегохода, Захар бросился в дом и первым, что он увидел…

Даринка лежала в сенях в луже крови, рядом валялся окровавленный туристический топорик. Его топорик. Такой удобный, с прорезиненной ручкой. Внутри него будто что-то оборвалось. Он упал на колени рядом с трупиком дочери и застыл, обхватив голову руками. Так, раскачиваясь из стороны в сторону, просидел довольно долго. Постепенно его рассудок все больше затуманивался. Но вот он встал и завертел головой по сторонам в поисках жены.

– Анна! Аня! – Его крик был больше похож на рев раненого медведя. Медленным, тяжелым шагом он вошел в дом.

Жену он нашел в спальне. Руки и ноги ее были привязаны к спинкам кровати бельевым шнуром, одежда порвана. Глумились над ней, судя по всему, не один час, и с большим знанием дела. Медленно, как во сне, Захар приблизился к изголовью кровати и стал возле нее на колени. Анна не дышала.

– Сейчас, милая, сейчас… – бессвязно бормоча, он ощупывал ремень в поисках ножа.

Дрожащие пальцы долго не могли справиться с клапаном самодельных ножен. Достав, наконец, клинок, разрезал веревки и прижал голову жены к груди. Просидев так несколько минут, он аккуратно уложил жену на подушку, встал и заботливо прикрыл ее валявшимся на полу одеялом. Постояв с минуту у кровати, резко развернулся и вышел прочь из комнаты. Во взгляд вернулась ясность, а движения стали экономными и выверенными, словно у робота, четко настроенного на выполнение заложенной программы. Проходя через сени, он, не останавливаясь, поднял окровавленный топор и засунул его за пояс. Подойдя к снегоходу, одним движением сорвал с багажника мешок с тушками шестилапых и отбросил его в сторону. Засунув руку в карман, убедился в наличии патронов, забросил ружье за спину. Пинком завел снегоход и вывел утробно зарычавшую машину со двора. Следы трех полозьев четко отпечатывались в глубоком снегу. Захар опустил на глаза защитные очки и выкрутил ручку газа.


Он несся по заснеженному лесу, привстав на сиденье и вздымая тучи снежной пыли. Еще никогда он не использовал весь потенциал двигателя дряхлеющего японца. «Только не подведи, только не заглохни, милый!» – шептал он про себя, обращаясь к мотору. Бездушной технике как будто передались эмоции хозяина, и она, ровно ревя мотором, нетерпеливо глотала километр за километром. Машина, на которой уходили преследуемые, была явно перегружена и оставляла глубокий, хорошо различимый след. Вот он вильнул, и Захар вылетел из зарослей. Теперь слева от него находилась ровная стена деревьев, которая, мелькая, сливалась в зелено-коричневую ленту, а справа – довольно крутой обрыв, по дну которого извивалась скованная льдом лента реки. А впереди… впереди, всего в паре километров от него, не спеша удалялись большие аэросани. Захар еще прибавил ходу, выжимая из надсадно ревущего двигателя все, на что тот был способен, и расстояние между снегоходом и аэросанями стало быстро сокращаться. Огромный вращающийся пропеллер транспортного средства полностью закрывал Захара от сидящих в кабине, и он не преминул этим воспользоваться. Когда до саней оставалось с десяток метров, он вытащил из-за пояса топор и что было сил бросил его, больше полагаясь на удачу, потому что точно прицелиться на такой скорости было практически невозможно.

Топор влетел аккурат между прутьев защитного кожуха, и пропеллер, вращающийся с бешеной скоростью, со всего размаху ударился лопастью о стальное топорище. То, что произошло дальше, заняло считанные секунды. Пропеллер сорвало с ротора, и он, с гулом рассекая воздух, отлетел в сторону. Аэросани, двигатель которых заклинило на полном ходу, развернуло, и они, моментально потеряв устойчивость, закувыркались, сминая легкую дюралевую кабину и не оставляя пассажирам шансов. Расстояние между снегоходом и тем, что некогда было аэросанями, стало стремительно сокращаться, и Захар, как можно точнее выправив снегоход, направил его прямо в искореженную кабину. После этого он перекинул ногу через седло и боком, довольно неуклюже, свалился с мчащегося японца. Неожиданно твердый снег больно ударил в плечо, выбивая его из суставной сумки, и разодрал незащищенное лицо. Захара швырнуло с обрыва, и он кубарем полетел вниз. Последнее, что восприняли его органы чувств, была яркая вспышка и грохот взрыва. Потом был мощный удар головой, и сознание погасло.

Очнулся он от холода. Трудно было сказать, сколько прошло времени, но скорее всего, немного, так как темнеть еще не начало. Он попробовал пошевелиться, и резкая боль пронзила плечо. Выругавшись сквозь зубы, Захар попытался сесть. С трудом, но ему это удалось. Он сидел на льду в нескольких метрах от берега. Откос был довольно крутым, и подняться на него, пользуясь только одной рукой, нечего было и думать. Захар попробовал встать. Тяжело поднявшись, побрел к одинокому деревцу, ветви которого нависли над рекой. Подойдя к нему, он некоторое время смотрел на тонкий ствол, а потом, примерившись, что было сил ударил по нему больным плечом. Раздался треск становящегося на место сустава, руку обожгло, и, не выдержав, он заорал. Громкий вопль боли разнесся над рекой и заметался эхом, отражаясь от высоких берегов.

Когда боль стихла, он попробовал пошевелить рукой. Получилось. Рука слушалась плохо, но слушалась, и это было главным. Пошарив вокруг взглядом, Захар увидел свое ружье, которое выронил, катясь по откосу. Лесник сделал пару шагов, и его вырвало. Голова пошла кругом, в ушах послышался легкий звон. Новый приступ мучительной тошноты заставил его упасть на одно колено. Зубами стянув рукавицу, он зачерпнул горстью холодный снег и протер лицо. Снег окрасился в розовый. Лицо он подрал знатно.

Попытавшись встать, он снова рухнул на колени. Мутило безбожно. Налицо сильное сотрясение. На четвереньках Захар добрался до ружья, и, опершись на приклад, как на посох, в очередной раз выпрямился. Голову как будто сдавило тисками, пульсирующая боль, рождаясь в районе затылка, добиралась до желудка, чтобы превратиться там в страшную тошноту. Он постоял так несколько минут и, когда окружающий мир прекратил кружиться бешеной каруселью, поковылял к обрыву. Он не представлял, как будет подниматься. Знал только, что это ему необходимо, ведь у него там остались незавершенные дела. Подойдя к склону, он одной рукой оперся о него, а другой попытался закинуть ремень ружья через плечо. Это удалось сделать лишь с третьей или четвертой попытки. Еще раз набрал снега и вновь растер им лицо. Стало чуть полегче. Следующую порцию снега он отправил в рот. От ледяной свежести заломило зубы, и тошнота отступила. Тогда Захар отцепил от пояса нож и, используя его как альпеншток, начал восхождение.

Сколько времени занял подъем, он не помнил. Помнил только, что несколько раз, добравшись почти до середины, он срывался и на животе скатывался вниз. Руки его окоченели, снег набился в унты, за пазуху изорванного полушубка, и, возможно только от этого холода, он ни разу не потерял сознание. Когда он наконец перевалился через края обрыва, то долго лежал, перевернувшись на спину и жадно глотая холодный воздух.

Наконец, он пришел в себя, попытался встать. Как ни странно, но получилось это у него гораздо лучше, чем внизу. Он стоял, опершись на ружье, и оглядывал плод трудов своих. Остатки снегохода и аэросаней догорали, отчаянно коптя пластиком. Захар тяжело поднялся и, хромая и покачиваясь, пошел в ту сторону. От саней к лесу тянулась полоса примятого, окровавленного снега, – видимо, от сильного удара кого-то выбросило из саней, и при взрыве он не погиб. Хм. Тем хуже для него.

Опираясь на ружье, сильно припадая на правую ногу и периодически встряхивая головой, чтобы прогнать тошноту, он пошел по следу. Далеко идти не пришлось. У самой границы леса, тяжело и хрипло дыша, лежал лицом в снег мужчина. Заслышав шаги, он зашевелился и попытался перевернуться на спину. Получилось это у него далеко не с первой попытки. Захар внимательно посмотрел на мужичка. Да. Именно так. Мужичок. Небольшого роста, плюгавенький, фиксатый рот приоткрыт, жадно втягивая воздух. Волосы коротко пострижены, явно по устоявшейся привычке, некрасивое лицо же, наоборот, покрыто густой щетиной. Синие ватные штаны и такая же телогрейка призваны были защищать хозяина от холода, но, видимо, справлялись с этой задачей из рук вон плохо, так как сверху на телогрейку была напялена Захарова «аляска». И гадать, откуда она у него взялась, не приходилось. Довершали наряд «говнодавы» характерного вида. Да и сам мужичонка вида был самого что ни на есть характернейшего. Захар на таких насмотрелся. В лагере.

– Э! Мужик! Мужик! Помоги!

– Конечно! О чем речь! Сейчас помогу! – Дружелюбно воскликнул Захар, широко осклабился и, вскинув ружье, выстрелил.

Заряд дроби разворотил мужичонке колено, и окрестности огласил дикий вой, от которого Захар брезгливо скривился.

– Ща еще помогу, браток, потерпи немножко. – с этими словами он перезарядил ружье, развернулся и поковылял назад, туда где все еще дымили остатки техники.

Проходя мимо саней, он заглянул в кабину. Из шести мест заняты были три. Водитель превратился в кровавый фарш с обломками костей, торчащими из тела. Двое пассажиров, как с удовлетворением отметил Захар, похоже, просто не смогли выбраться и сгорели заживо, пока он валялся в отключке. Сохранившиеся на трупах фрагменты одежды, такой же, что и на Плюгавеньком, окончательно подтвердили Захаровы предположения.

Зэки. Колоний тут вокруг множество, и сейчас, поразмыслив, он даже удивился, как это за все время ни разу не довелось столкнуться с их контингентом. Наверняка, паника, холод и тьма убили далеко не всех. Возможно, многие подохли по собственной глупости, задав деру в первые же сутки наступления Срани, когда личный состав был слишком растерян и напуган. Такие далеко не ушли, став жертвами радиоактивных осадков. А эти же были более умными. Наверняка, власть на зоне, где они приятно проводили время, захватили такие же «синие» и, перебив вертухаев, устроили свое маленькое государство. А теперь, дождавшись солнца и потепления, двинули, кто куда. И где-то же раздобыли такой экзотический транспорт! Захар отошел на пару шагов и еще раз взглянул на аэросани. На закопченном, измятом ударом дюралевом борту все еще читалась надпись: «СССР. Наркомсвязь № 2». Ни фига себе. Раритет, епта.

Захар сплюнул в снег кровью и побрел дальше. Несколько минут поисков – и он нашел, то, что искал. Топор, оборвавший жизнь Даринки и трех беглых зеков валялся в снегу, неподалеку от оторванного пропеллера аэросаней. Захар подобрал его и, пошатываясь, пошел обратно. Когда он вернулся к Плюгавенькому, тот уже не выл, катаясь по земле, а лишь тихонько поскуливал.

– Ну что, браток, живой еще? – Захар взглянул в затравленные глаза зека.

Тот лежал, не говоря ни слова.

– Живой, спрашиваю? – Захар нахмурился, и Плюгавенький отчаянно закивал. Уж очень страшен был этот еле держащийся на ногах мужик, с разодранной до мяса, обмороженной рожей.

– Это хорошо, что живой. Зовут-то тебя как? – Не увидев никакой реакции, он приблизил свое лицо вплотную к перекошенной от страха и боли харе Плюгавенького, и вдруг оглушительно рявкнул: – Как звать, говори, сука!

– Во-о-ва… – выдавил Плюгавенький.

– Вот. Так-то лучше. – Он снова наклонился к зеку и участливо поинтересовался:

– Сильно болит-то, Вова? – Не услышав ответа, он вдруг подался вперед, наступил унтом на израненное колено «сидельца». Дожидаясь, пока дикий крик умолкнет, он уселся прямо в сугроб и, достав из-за пазухи потрепанный кисет, стал мастырить «козью ножку». – Вижу, сильно болит. Ай-яй-яй. Тебе срочно нужна квалифицированная помощь. – Он глубоко затянулся и выдохнул дым раненому в лицо. – Но тебе, Вовик, несказанно повезло. Я – врач. Более того, я не какой-нибудь терапевт, который тебе сейчас что мертвому припарки. – Он снова выпустил дым и засмеялся собственной шутке. Смех, правда, очень быстро перешел в надсадный кашель. – Я, Вовик, как раз тот, кто тебе и нужен. Хирург я, хотя и не совсем состоявшийся. И сейчас буду делать тебе операцию. Анестезиолога, правда, боюсь, мы не дождемся, поэтому начнем без него.

Он выплюнул в снег докуренную самокрутку, снял с пояса нож и поинтересовался:

– Скажи, Вовик, что ты знаешь о боли?


Ночная тайга резко отличалась от той, к которой он привык. До Срани она была совсем другой. То олень проломится вдалеке через заросли, то, взметая снег, взлетит напуганная человеком ночная птица, то заяц перебежит тропинку. Раньше лес был наполнен звуками. Теперь же всего этого не было. Нет, лес не умер, он будто бы погрузился в летаргический сон. Захара окружала пугающая тишина, которая буквально физически давила на уши. Лишь потрескивали от мороза ветки, да поскрипывал снег под унтами. Только сейчас он понял, насколько же замерз и проголодался. Солнце исчезло еще несколько часов назад, будто бы не желая слушать крики Вовика, периодически оглашающие окрестности. Захар постарался, чтобы насильник и детоубийца испытал весь существующий спектр болезненных ощущений, а когда ему надоело – оборвал мучения зэка тем же топором, которым кто-то из них убил Даринку.

Захар поймал себя на том, что, вспоминая об этом, он улыбается. Что ж, каждый мутирует по-своему.

Он остановился, тяжело дыша, и огляделся. Хорошо, хоть снег не пошел, и следы снегохода и аэросаней служили ему указателем направления, иначе он давно бы уже заблудился. В горячке погони он даже не заметил, сколько отмахал. Так то – на снегоходе, а теперь весь путь ему предстояло преодолеть пешком. Ладно, хватит отдыхать. Ножками, ножками.

Он шел, механически переставляя конечности, спотыкаясь, проваливаясь в сугробы. Мороз крепчал, и Захар двигался вперед, не давая уставшему организму поблажек и больше не останавливаясь для отдыха. Бывший лесничий знал, что если он остановится, то не сможет удержаться и сядет. А сев – уже не поднимется. Когда-то ему доводилось находить таких «подснежников». Самое страшное, что человек сдавался, когда до цели, до долгожданного тепла оставалось совсем ничего. Захару не хотелось, чтобы его постигла та же участь, и он упрямо шел вперед. Выбитое плечо нестерпимо ныло, ободранное лицо кололи тысячи иголок. Видимо, в придачу ко всему он еще и обморозился. Весело, ничего не скажешь.

Очередной поворот. Захар обернулся. Ему показалось, что сзади мелькнула какая-то тень. Мелькнула и скрылась в зарослях. Возвращаться и проверять уже не было сил, и он, плюнув, двинулся дальше.

След. Сугроб. Упал. Встал. Шаг. Еще. Колено подломилось. Упал. Встал. Упор ружьем. Шаг. Еще. Еще один. Вперед. Осталось немного. Дом. Тепло. Шаг. Сугроб. Упал. Сил встать нет.

Захар лежал ничком и пытался найти в себе силы. Их почему-то не находилось. Ему послышался скрип снега, как будто кто-то к нему приближался. Захар попытался поднять голову. С трудом, но это ему удалось. Лапы. Четыре. Мощные. Покрытые шерстью. Он поднял голову выше и столкнулся взглядом с голодными глазами, горящими желтым огнем. Волк. Здоровый, собака.

– Ну, что смотришь? Жрать меня пришел? Санитар леса хренов. Че ж ты не напал, когда я на ногах стоял, а? Боялся? Боялся, я тебя спрашиваю?

Захару было уже все равно. Наплевать на все. Только сжигала обида. Ведь он почти дошел.

– Че молчишь? Ты ж хозяин леса! Королем ходить должен! А ты по кустам от меня шхерился. Ну, давай, чего уж там. Жри. Жри меня, падла!

Захар повысил голос. Волк подступил на шаг и угрожающе зарычал.

– Че рычишь? Напугать меня хочешь? А не получится! Не боюсь я тебя! А знаешь почему? Потому что это больше не твой лес. Не твой, понял? Иначе ты бы по кустам не жался, не выжидал, пока я упаду! А я тебе скажу, отчего так. Потому что ты сам боишься! Боишься тех, кто придет, когда упадешь ты!

Не отводя от волка взгляда, Захар приподнялся на одной руке.

– Ты больше не хозяин здесь, понял? – он встал на одно колено и стал шарить вокруг руками в поисках ружья. – Да, ты не хозяин. А знаешь, кто теперь хозяин этого леса? – Он наконец нашел ружье, и обмороженные руки сомкнулись вокруг холодной стали ствола. – Я! Здесь! Хозяин! – с диким криком Захар вскочил на ноги и что было сил размахнулся ружьем.

Используя его как дубинку, он ударил тяжелым прикладом в голову опешившего волка. Мощный удар (и откуда только силы взялись!) пришелся точно в висок, и только что чувствовавший себя хозяином ситуации хищник тяжело рухнул в снег. Не теряя ни секунды, Захар выдернул нож, еще не очищенный от крови Вовика, и, упав всем весом на зверя, вонзил клинок тому в горло. Еще и еще. Горячая кровь брызгами разлеталась во все стороны, а он упоенно кромсал волка, безумно хохоча и выкрикивая с каждым новым ударом:

– Я! Здесь! Хозяин!


Он не помнил, как дошел до заимки. Помнил только вкус горячей волчьей крови во рту, когда он впился в разорванное горло зверя. Видимо, сделал он это уже чисто интуитивно. Всплыло в подсознании что-то из Джека Лондона. Или еще откуда. Это ли помогло, или еще что – неизвестно. Во всяком случае, он выжил и даже добрался до дома.

Замотавшись в мохнатый плед, Захар лежал на диване в гостиной, прямо в одежде, скинув в полубессознательном состоянии лишь унты. Его лихорадило. Котел давно затух, и при каждом вздохе изо рта его вырывались облачка пара. Через силу поднявшись, он, охая от боли и холода, побрел в гараж, натыкаясь в темноте на предметы. В гараже на ощупь нашел керосиновую лампу и запалил ее. Подумав, подошел к генератору, прихватив по пути канистру с соляркой, и вылил ее в резервуар. Нажал на кнопку стартера. Ничего. Видимо, сдох хиленький аккумулятор, использующийся для старта. Ну, ничего, мы не гордые, мы и вручную заведем. Пошарив под генератором, нашел ручку дросселя и резко дернул ее на себя. Ух, ты ж, м-мать! Плечо стрельнуло, и перед глазами заплясали разноцветные огоньки. Нет, так дело не пойдет. Захар взялся другой рукой и повторил процедуру. Получилось. Отказоустойчивый механизм чихнул дымом, рыкнул пару раз и ровно затарахтел. Под потолком затеплилась лампочка.

Да, топливо теперь экономить незачем. Захар отправился к котлу. Положил бумагу, несколько щепок, зажег спичку, и вскоре сухие, как порох, дрова уже весело трещали, объятые пламенем.

Скинув изодранный, окровавленный полушубок, он нацепил старый ватник, валявшийся на верстаке, и, прихватив лопату, отправился за дом.


Копать он закончил к утру. Физическая работа разогнала кровь по жилам, и теперь чувствовал он себя гораздо лучше. Физически. Несколько раз за ночь возвращаясь в дом, то за ломом, то заменить сломанную лопату, то просто подкинуть дров в котел, он входил только через гараж, избегая даже смотреть в сторону сеней. Он не знал, хватит ли ему душевных сил собственноручно закопать двух самых близких для него существ. Настало время это проверить.

Все прошло гораздо лучше, чем он ожидал. Более того, теперь, стоя над двумя свежими холмиками земли, он не испытывал каких-то сильных эмоций. Была лишь опустошенность и ощущение, что на всей планете остался лишь он один. И холод. Не снаружи, нет. Холод поселился в его душе. И вряд ли найдется что-то, что заставит этот холод отступить.

Постояв так некоторое время, Захар тяжело вздохнул и, волоча за собой лопату, пошел в дом. Вот и перевернута очередная страница летописи его жизни. Что будет написано на следующей? Кто знает…


Глава 2. Разделяй и властвуй

Захар сидел на крыльце и нервно затягивался самокруткой. Таких реальных снов ему не снилось уже очень давно. И черт бы с ним, вот только в этом сне к нему пришла Аня. Такая, какой он ее видел в последний раз. И он мог бы поклясться, что это не сон! Аня, одетая в то самое, ее любимое, платье, в котором он ее хоронил, вошла в спальню, где, не раздеваясь, спал Захар. Подошла и села рядышком. Смотрела так ласково, гладила по лохматой голове, по давно не бритым щекам, а потом заговорила:

«Уходить тебе нужно, Захарушка. Да побыстрее. А иначе – смерть».

Захар хотел сказать, что он не боится смерти, что после их гибели ему и жизнь не мила, что сам не знает, для чего до сих пор живет, но язык будто присох к небу.

«Я все знаю, – снова зазвучал голос жены, такой знакомый, будто в последний раз он слышал его не восемнадцать лет назад, а всего лишь несколько часов. – Не для того ты жить остался, чтобы в глухой тайге от пули загнуться. Собирайся и уходи утром. Не медли, а то поздно будет».

Наклонилась к нему, нежно поцеловала в щеку и ушла. И тут же он проснулся. Ощущение ирреальности происходящего не покидало его. Такое впечатление, что он и не спал вовсе, будто не сон это был, и действительно приходила к нему Аня. Чтобы предупредить и уберечь. Но ведь такого не может быть! Или может? Может, его собственное подсознание говорит ему таким образом о какой-то опасности? Ведь практически звериное чутье, обострившееся до предела за годы одиночества, еще ни разу не подводило его! Может, неспроста глухая тоска раздирает душу на части с того момента, как проснулся?

Захар затянулся в последний раз и швырнул окурок в ведро возле ступеней. Опасность… Гм. Неужто добрался до своих солдатик-то? И что, мстить теперь придут? Вполне возможно. В принципе, Захару все равно, можно и остаться, подождать, повоевать малость. Какое-никакое – а развлечение все ж. Смерти Захар действительно не боялся, он и жил-то теперь исключительно по инерции. Но этот сон… А, была не была!

Захар смачно плюнул в снег и пошел в дом. Собираться. Пересек сени, зашел в гараж. Потянул с верстака рюкзак, повернулся выходить. Взгляд зацепился за стоящий в углу автомат Калашникова. Захар взял оружие в руки, нежно провел рукой по вороненому стволу и улыбнулся. Да, не спиртом единым…


Когда Захар вошел в лес, уже порядком стемнело. Крики солдатиков, ищущих своего непутевого друга, переместились дальше от заимки. Его они, видимо, не услышали. Может, ну их? Нет, вон орут как, настырные! Еще яму найдут, тогда точно покоя не будет. Стараясь ступать потише, Захар лешим крался среди деревьев, ориентируясь на звук. Несмотря на внушительные рост и вес, лесник передвигался практически бесшумно. Вот он остановился и, наклонив голову набок, стал прислушиваться. Постоял так минуту-другую и, удовлетворенно кивнув самому себе, снова двинулся вперед, немного изменив направление движения. Чем ближе подходил он к месту, которое для себя отметил как подозрительное, тем больше он походил на гигантского хищника, вышедшего на охоту. Впрочем, так оно и было, разве что оружием служили не зубы и когти. И вот уже можно различить голоса. Захар опустился на корточки и на четвереньках нырнул под раскидистую ель, могучие лапы которой надежно укрыли его от посторонних взглядов. Чуть слышно раздвинув ветки, он выглянул и с трудом сдержал ругательство. Ну, точно! Вот, как в воду глядел!

Солдатов было двое, и они стояли на краю ямы. Снегопад, так резко начавшийся было час назад, также внезапно прекратился, и снег не мог скрыть следов его недавнего посещения захоронения.

Солдаты негромко переговаривались. И если первый был как брат-близнец похож на того неудачника, труп которого Захар не так давно сбросил в яму, то второй… Его непохожесть на остальных, виденных Захаром в здешних местах, прямо-таки бросалась в глаза.

Во-первых – рост. Боец был одного роста с Захаром, а это значило, что два метра в нем точно есть. Во-вторых – обмундирование. В отличие от обычного зимнего «хэбэ», в которое были одеты все умерщвленные Захаром солдаты, на нем красовался превосходный зимний камуфляж, идеально подогнанный по фигуре. Захар такого не застал, но, кажется, именно его называют заграничным словечком «адаптивный». Бело-серых тонов разгрузочный жилет, почти сливающийся с курткой, ботинки с высокими берцами такой же расцветки. На голове, вместо привычной «ушанки» – камуфлированная шапочка. Лесник был готов поспорить, что, случись необходимость, странный боец одним движением превратит ее в маску с прорезями для глаз. Но не это главное. Главным же отличием от всех бойцов, виденных Захаром в округе ранее, было то, что этот оказался вооружен. Да-да! Как бы ни парадоксально это звучало, ни у одного из солдат, «делившихся» с бывшим хирургом своим имуществом, не обнаруживалось оружия! Даже ножа! Захар много размышлял в свое время над этим фактом, но так ни к чему и не пришел, приняв это как данность. У этого же через плечо висел автомат, и не допотопное «весло», а что-то из более поздних моделей. И это делало солдата в разы опаснее. Именно поэтому он умер первым.

Захар, стараясь даже не дышать, просунул ствол ТОЗа меж заснеженных ветвей и в тот момент, когда боец открыл рот, собираясь что-то сказать своему подчиненному (именно подчиненному, в этом Захар не сомневался ни секунды), лесник нажал на спусковой крючок.

В царившей тишине звук выстрела прозвучал, подобно грому. Заряд дроби, выпущенный с расстояния в пару метров, практически начисто снес бойцу голову. Фонтан темной крови из разорванных артерий взметнулся вверх, заливая все вокруг. Второй солдат, лицо которого вмиг покрыли алые капли, только беззвучно раскрыл рот. Не давая ему времени на отчаянный вопль, который уже готова была исторгнуть глотка перепуганного рядового, вторым выстрелом Захар разворотил ему грудь. Кинетический импульс, приданный бедолаге зарядом дроби, швырнул его в яму.

На все про все ушла пара секунд. С треском проломившись сквозь ветки, Захар выскочил из своего убежища и успел схватить начавшее клониться тело странного бойца за буксировочную петлю на разгрузке. Ему совсем не улыбалось лезть за трофеями в яму. Схватил – и замер. Потому что бойцов было не двое. Их оказалось трое, и этот третий сейчас перепуганными глазами глядел на Захара, высунувшись из кустов. Такой же рядовой, как тот, который в агонии дрыгал ногами на дне ямы. Круглые, вытаращенные глаза, без малейшего проблеска мысли, замызганная «хэбуха» и длинная нить тягучей слюны, прилипшая к подбородку. Видимо, узрев на дне ямы своих сослуживцев в столь непотребном виде, солдатик решил как можно скорее избавиться от содержимого своего желудка. А так как воспитание не позволяло ему блевать в присутствии старшего по званию, он нырнул в кусты, что, в конечном итоге, и спасло ему жизнь. Теперь же он пялил на Захара испуганные буркала и, отходя от шока, понемногу пятился. Через секунду, видимо, окончательно придя в себя, рядовой резко развернулся и что было сил припустил вглубь темного леса, петляя, как заяц.

Захар растерянно переводил взгляд со спины рядового на разряженную двустволку, из стволов которой до сих пор курился легкий дымок, и опять на спину бойца. Спустя несколько ударов сердца, беглец окончательно растворился в сгущающейся темноте, и Захар смачно выругался. Если бы он сработал чисто, то, возможно, эту троицу никто и не стал бы искать, а если даже и искали бы – не факт, что наткнулись бы на заимку. И даже если наткнулись бы – поди докажи, что нелюдимый лесник в драном тулупе как-то причастен к исчезновению трех солдат, один из которых – ну чисто с экрана телевизора сошел. А теперь… Теперь они пойдут целенаправленно, и чем все это закончится, достаточно очевидно для того, чтобы строить какие-то иллюзии на этот счет. Захар еще раз выматерился, пихнул обезглавленное тело в снег и уселся рядом. Через минуту он уже вовсю дымил самокруткой, а тяжелые складки на его лбу говорили о том, что мозг занят нешуточным мыслительным процессом.

* * *

Когда-то это место было запасным командным пунктом. Когда армию в очередной раз реформировали, и все ЗКП были исключены из структуры боевого управления РВСН, этот ЗКП также был снят с боевого дежурства. По официальной информации его не существовало, но в закрытых документах появился некий «Объект 847», являющийся по номенклатуре малым хранилищем Росрезерва. Ну а если у кого было желание копнуть глубже и имелся соответствующий допуск, те могли узнать, что и это не основное назначение бывшего командного пункта. «Объект 847» также был испытательным полигоном для обкатки альтернативных источников энергии. Правда, обслуживающий персонал, слыша такое громкое название, только морщился и фыркал.

В начале двадцать первого столетия командование, то ли распиливая очередной бюджет, то ли проникшись всеобщей вялотекущей паранойей по поводу возможной ядерной войны, выдало распоряжение по внедрению на все автономные объекты безопасных технологий самообеспечения. Одной из таких технологий и стал образец энергоустановки на твердооксидных топливных элементах для стационарного применения, а говоря проще – биогазовый генератор нового поколения. Ну а если совсем простым языком – под землей была обустроена самая настоящая свиноферма, отходы которой и обеспечивали нужды бункера электроэнергией. В идеале – это был замкнутый цикл, обеспечивающий свет, тепло и питание для личного состава, и теоретически такой объект мог просуществовать в условиях полной изоляции неограниченное количество времени.

Маразм, конечно, но командование возлагало на эту разработку большие надежды.

И, надо сказать, она их оправдала.

Когда двадцать лет назад пришел сигнал «Ядерная атака», полковник Трегубов воспринял его как очередную учебную тревогу, но, тем не менее, действовал строго по инструкции. Загнал смену «вованов», несущую караул на подступах к бункеру, вниз, проконтролировал герметизацию створов входного люка и спустился в убежище, к личному составу. Личный состав представлял собой взвод охраны, осуществлявшейся силами Внутренних Войск МВД: два взвода солдат-срочников, и восемь офицеров, в число которых входил сам Трегубов. Матерясь сквозь зубы, он на чем свет стоит костерил про себя шутников из штаба, решивших без предупреждения устроить проверку забытому богом хранилищу. Полковник продолжал это увлекательное, но, увы, бесполезное занятие ровно до того момента, пока в командный отсек не ворвался дежурный радист с выпученными глазами и не протянул Трегубову две ленты. На одной – распечатка переговоров, перехваченных в эфире после сигнала тревоги, вторая же была расшифровкой данных с сейсмографов. Полковник взял первую и начал читать. По мере чтения, выражение лица его менялось, а кожа стремительно бледнела. Откинувшись на спинку кресла, он расстегнул верхнюю пуговицу форменной рубашки и поднял глаза на радиста.

– Это… это что?

– После объявления сигнала «Ядерная атака» я, как и предписывается, запустил оборудование в режиме сканера. Данная распечатка – это то, что удалось засечь в эфире. Над каждым радиоперехватом указано время. – Перепуганный радист вытянулся по стойке «смирно».

– Угу… – полковник снова опустил глаза к отпечатанным на принтере листкам.

«“Заря”, “Заря”, я – “Жетон”. Фиксирую множественные пуски. Запущено определение целей. Тревога не учебная, повторяю, тревога – не учебная. Примите все ме…»…

«“Сокол-1”, я – “Сокол-2”. Неопознанный борт в зоне ответственности, иду на сближение. Неопознанный борт, ответьте, или будете уничтожены! Неопознанный борт! Назовите себя! Что? Твою мать!!! “Сокол-1”!!! Это В-52!!! Это “Стратофортресс”! Запрашиваю дальнейшие указания! Запра…».

«Все! Всем! Всем! Говорит база “Север-11”! Тревога не является учебной! Повторяю! Тревога не учебная! Всем, кто меня слышит, немедленно…»

Строки поплыли перед глазами Трегубова. Кровь ударила в голову, он начал клониться вперед. Его заместитель, майор Фесенко, успел подскочить и перехватить сползающее с кресла тело.

– Чего стоишь? Воды принеси! – гаркнул майор на радиста. Это было последнее, что услышал полковник, потом наступила тишина.

Полковник Трегубов был потомственным военным. И его прадед, и дед, и отец – все посвятили жизнь… нет, не Родине. Армии. Казалось бы, как можно служить в армии, не посвящая жизнь Родине? Да легко. Нет, прадед и дед еще были настоящими офицерами, преданными служаками, но для отца будущего полковника и в дальнейшем для самого Петра Николаевича армия была лишь удобным инструментом для обогащения. Оба были тыловиками, оба имели доступ к хранилищам Росрезерва. Но не к тем, в которых в оружейной смазке, от времени превратившейся в комки твердой, сухой грязи, ржавели СКС и ППШ, предназначенные для резервистов, а к тем, где в вакууме хранились АКМ и АКС, ровными рядами стояли РПГ и ящики с выстрелами к ним. К тем хранилищам, в подземных ангарах которых стояли законсервированные БТР и БМП. Николай Наумович еще в первую Чеченскую разработал отлаженную схему, благодаря которой его банковский счет в одной из оффшорных зон пополнялся семизначными суммами, борцы за независимость маленькой, но очень гордой страны не испытывали нужды в боеприпасах, а зеленые бойцы-срочники, которых после месячного КМБ бросали в полыхающий ад городских боев, возвращались на родину в наглухо запаянных цинковых гробах.

Со временем Николай Наумович «подтянул» в «бизнес» и сына. На протяжении нескольких лет схема работала идеально. Настолько, что, даже когда разразился скандал, Трегубовы отделались малой кровью. Под трибунал, а потом и на зону пошел ничего не понимающий майор, подпись которого почему-то оказалась под всеми фигурирующими в деле документами, а Николай Наумович ушел в давно полагающуюся по возрасту отставку. Сыну повезло меньше. Петр Николаевич отправился командовать «Объектом 847». Да, неприятно, но свои люди в штабе уверяли, что это ненадолго. Как только уляжется шум, Трегубова должны были с повышением перевести на место, аналогичное старому. Год-два – и все должно было утрястись. Учитывая, что каждый из «знакомых из штаба» получал от операций Трегубовых внушительную долю, сомневаться в их обещаниях не приходилось, и Петр Николаевич Трегубов отправился в ссылку. Но, даже зная, что срок назначения рано или поздно выйдет, полковник всеми фибрами души ненавидел это место.

Сначала он даже воодушевился: еще бы, секретный испытательный полигон! Но когда он узнал, ЧТО именно испытывают на объекте «Зауралье», его едва не хватила кондрашка. Боже! Командовать свинарями! Такого позора Трегубов не ожидал. Не иначе, кто-то из недоброжелателей приложил руку к назначению. Ну, ничего! Дайте только вернуться! Год-два он в этой дыре как-нибудь переживет, зато потом… потом одна-две торговые операции – и вслед за глубокоуважаемым старшим родственником в отставку. А там – Таиланд, Кипр, да все, что душе угодно! Лишь этими теплыми мечтами согревался Трегубов длинными, зимними ночами. Вплоть до сигнала «Ядерная атака».

Первые сутки после сигнала он провел, запершись у себя в кабинете, уставившись невидящим взглядом в стену, и поглощая стакан за стаканом выдержанный армянский коньяк, создание запаса которого было первым, что он сделал, вступив в новую должность. Лишь одно распоряжение последовало от полковника, и, выполняя его, радист ни на секунду не отлучался из радиорубки, где одна радиостанция постоянно работала в режиме сканера, вторая – на прием, а по третьей охрипший и полуоглохший от треска и завываний статики радист беспрестанно пытался связаться хоть с кем-нибудь. Полковник втайне надеялся, что тревога ложная. Но кроме «белого шума» в эфире не было ничего. К середине следующего дня в дверь кабинета кто-то уверенно постучал. Не дожидаясь ответа, в комнату вошел, пригнувшись, командир взвода охраны, старший лейтенант Тарас Воронов. Окинул взглядом комнату, привычно задержал взгляд на гордости полковника – полке, уставленной боксерскими трофеями – рядом кубков, завоеванных на районных и областных соревнованиях, на перчатках, висящих на гвозде, на потертом плакате с изображением довольно скалящегося Эвана Холифилда, поднимающего над головой чемпионский пояс. Метнул быстрый взгляд на нижние полки стеллажа, уставленные бутылками с коллекционным коньяком.

– А, это ты… Проходи, садись. – Не глядя, Трегубов достал из ящика стола второй стакан и приглашающе мотнул головой в сторону второго кресла.

– Петр Николаевич. У нас ЧП.

– Какое еще ЧП? Что сейчас может вообще чрезвычайного произойти? Америкосы высадили десант в тайгу? – Трегубов невесело рассмеялся. – Садись, выпьем.

Воронов молча подошел к столу и забрал бутылку из рук собравшегося наполнить стакан Трегубова.

– Петр Николаич, кончай, а? Там правда твое присутствие требуется.

– Прям требуется? Ну ладно, тогда пойдем.

Трегубов встал из-за стола, одернул портупею, поправил галстук и абсолютно трезвым шагом направился к выходу. Воронов пошел за ним.

Услышав этот диалог, сторонний человек предположил бы, что Трегубов не особо следит за субординацией. Однако дело обстояло абсолютно не так. Полковник был настоящим тираном и за любое нарушение жестоко наказывал. Любой другой офицер, не говоря уже про обычных бойцов, за подобное отправился бы на гауптвахту на несколько суток. Воронову же были позволены некоторые вольности. Дело в том, что Тарас был двоюродным племянником Трегубова. Видимо, самой судьбе было так угодно, чтобы родственники, не видавшиеся много лет, случайно встретились в забытом богом уголке заснеженной тайги. Особых чувств к Воронову Трегубов не питал, но учитывая, что окружающих он вообще ни во что не ставил и считал их недостойными общения, двоюродный племянник был едва ли единственным, с кем Петр Николаевич общался на объекте вне службы. А учитывая, что Тарас весьма недурственно играл в шахматы, к коим Трегубов питал некоторую слабость, родственники быстро сошлись на этой почве и нередко проводили свободное от вахты время за шахматной доской и бутылкой-другой коньяка на сон грядущий.

– Что случилось и куда идем?

– Сейчас сами увидите. – Обычно невозмутимый Воронов сейчас находился явно в расстроенных чувствах.

– Так идти-то куда?

– На КП, Петр Николаевич.

– Ну, пойдем, – нахмурился Трегубов.

Командный пункт был одним из парадоксов местной службы. Учитывая, что ЗКП таковым больше не являлся, он был отключен ото всех стратегических линий. Но, так как специального устава для объектов подобного типа не существовало, на бывшем ЗКП продолжал действовать старый, согласно которому на Командном пункте обязательно должен был находиться дежурный офицер. Единственная польза, которую могла бы нести эта вахта – сбор сведений про обстановку на поверхности. Но то обстоятельство, что большая часть внешней аппаратуры, включая наружные камеры наблюдения, давно приказала долго жить, сводило эту пользу на нет. Однако, зная характер Трегубова, никто не рискнул даже в сложившейся ситуации забить на символическую, бесполезную вахту.

Воронов с восхищенным удивлением смотрел в спину начальственному родственнику. Широкий шаг, уверенная походка – ничто не указывало на то, что еще совсем недавно этот человек пережил тяжелейший стресс, а потом еще сутки заливал его алкоголем. Сам Тарас старался не думать ни о семье, оставшейся на «гражданке», ни о том, что же теперь, собственно делать, и как жить. До добра такие мысли сейчас не доведут, и то, что случилось в Командном пункте – живое тому подтверждение. Хотя, скорее, мертвое.

Вот мелькнула еще одна переборка, Трегубов резко дернул дверь на себя и вошел внутрь Командного пункта.

– Ну и что тут? Ага. Понятно. – Трегубов резко развернулся в сторону начальника гарнизона охраны. – И из-за этого ты меня дергал? Сами не могли управиться? Или мне убраться помочь?

Тарас еще раз взглянул на то, что находилось за спиной у Трегубова. В кресле дежурного сидел заместитель полковника, майор Фесенко. Возле кресла валялся табельный «Макаров», а обзорные экраны, за которыми, если бы ЗКП был действующим, полагалось следить дежурному, были выпачканы серо-бурым. Верхняя часть черепа майора отсутствовала.

«Ствол под челюсть нижнюю сунул, вот крышку черепа и снесло», – мелькнуло в голове у полковника.

– Точно сам? – Трегубов вопросительно взглянул на Воронова.

– Так точно, Петр Николаевич. Боец из срочников видел.

– А сейчас где он, этот боец?

– В сортире, блюет.

– Тащи его сюда.

Старший лейтенант развернулся и вышел. Трегубов подошел к пульту, вытянул из-под него второе кресло и внимательно осмотрел. Не обнаружив на нем ни брызг крови, ни ошметков мозгов, удовлетворенно кивнул, откатил кресло подальше от трупа самоубийцы, уселся в него и с явным наслаждением закурил, откинувшись на спинку.

Не успел он докурить сигарету, как в коридоре вновь послышались шаги. Первым в Командный пункт вошел бледный, худощавый солдатик. Глаза бойца испуганно бегали, а нижняя челюсть подергивалась, из-за чего складывалось впечатление, что солдат вот-вот заплачет. А может, так и было. Увидев полковника, рядовой придал своей фигурке какое-то подобие уставной стойки «смирно» и, отдав честь, заикающимся голосом доложил:

– Рядовой Кобыев! По вашему приказанию прибыл. – Из-за спины бойца раздался смешок Воронова.

– Вольно, рядовой Кобыев. – Трегубов сбил пепел прямо на пол. – А расскажи-ка мне, рядовой Кобыев, что ты на КП делал? Или у нас тут уже рядовые вахту несут?

– Нн-никкак нет, товарищ полковник! Я… пришел доложить дежурному о творящемся непотребстве, а он тут как раз… Бах! – и мозги наружу… – Боец позеленел, видно было, что слова даются ему с огромным трудом.

– Стоп-стоп-стоп, Кобыев! О каком еще непотребстве? И почему ты, а не старший рабочей смены?

– Так старший тоже там… с ними… сам…

– Что «сам»?! С кем «с ними»?! Где «там»?! – Гаркнул, не выдерживая, Трегубов. – Ты будешь внятно докладывать или продолжишь мычать?

– На ферме… пьют…

– Что??? – Полковник аж подпрыгнул.

– Пьют, товарищ полковник. Вскрыли запасы спирта и пьют… а я… а мне… Нельзя же так! Сейчас, наоборот, когда такое творится…

– Хватит – оборвал Трегубов словоблудие рядового. – Молодец! От лица службы выношу благодарность за бдительность! Воронов!

– Я!

– Дуй, возьми пару своих бойцов – и за нами. А мы пока пойдем, взглянем, чего там, на ферме, творится. Да, Кобыев?

– Так точно, товарищ полковник!

– Вольно, вольно, – осадил Трегубов опять вытянувшегося солдата. – Веди, давай.


Чтобы попасть на ферму, нужно было миновать три жилых уровня и один хозяйственный. На первом уровне находились комнаты офицеров, и так называемая кают-компания – общая комната с телевизором, шахматными досками и мягкими диванами, стоящими по периметру. Здесь в свободное от дежурства время собирался немногочисленный офицерский состав, покурить, посмотреть телевизор, сразиться в шахматы, а то и «расписать пулю». Сейчас там было пусто.

Следующий жилой уровень был отдан гарнизону охраны. Казарма, столовая, опять-таки общая комната, где проводила время свободная смена. Из казармы доносился раскатистый храп, нос полковника уловил терпкий запах портянок, заставивший поморщиться и прибавить шагу. Воронов нырнул в общую комнату, полковник же и рядовой продолжили путь.

Третий уровень был идентичен второму, здесь обитал личный состав бойцов-срочников.

Обычно шумный уровень сейчас был абсолютно тих. И ни единой живой души. Полковник нахмурился и ускорил шаг.

Хозяйственный уровень проскочили еще быстрее. Здесь находились кладовые, медсанчасть, оранжерея, призванная обновлять запас кислорода и разнообразить меню личного состава зеленью и овощами. Здесь же начинался коридор, ведущий к стальной двери малого хранилища.

В принципе, «Объект 847» можно было назвать хранилищем Росрезерва, даже малым, лишь с большой натяжкой. Настоящие хранилища создавались на глубине свыше сотни метров, в соляных шахтах, там, где естественные условия были наиболее благоприятными для хранения всего необходимого для выживания. Площади таких хранилищ могли занимать по несколько квадратных километров, и хранилось там все, от консервов до автомобилей, от автоматов до промышленных станков и запчастей к ним. Такие хранилища были призваны обеспечить всем необходимым на немаленький срок население нескольких областей, и местоположение их было строго охраняемой государственной тайной. Там не было места солдатам срочной службы, лямку тянули только кадровики войск специального назначения. «Объект 847» же по сути своей являлся тем, чем был и до переименования – запасной командный пункт, подвергшийся переоборудованию в рамках переосмысления командованием стратегии выживания после вероятного ядерного удара. Однако именно благодаря переоборудованию у персонала ЗКП имелись все шансы на достаточно комфортное выживание в условиях тотального апокалипсиса. Биогазовый генератор давал энергию для освещения, вентиляционных установок и обогревал убежище, благодаря ферме и оранжерее гарантировался запас свежего мяса и овощей, а в опечатанном складе разместился запас продовольствия длительного хранения. Водой хранилище обеспечивалось из двух подземных скважин, так что в условиях полной автономности просидеть тут можно было не один год.

«А ведь мне нужно благодарить судьбу, за то, что в момент Удара я находился здесь, а не в своем московском кабинете», – подумал полковник, невесело усмехнувшись. Нетрудно догадаться о судьбе столицы. Наверняка, смертельный дождь из бомб и ракет с ядерной начинкой просто-напросто стер с лица земли древний город в считанные минуты. Хотя Москва и защищена системами ПВО и ПРО, их эффективность далеко не так высока, как утверждалось, и весь город сейчас представляет собой один большой радиоактивный котел. Возможно, кто-то спасется в метро, которое, по сути, задумывалось с двойным назначением, как и все серьезные объекты, построенные при Союзе, но вероятность этого была не такой уж и большой. Да, Москва расположена на сейсмически стабильном участке, но множественные ядерные удары наверняка эту стабильность поколебали, и метро затоплено и разрушено. Хотя, кто его знает.

В любом случае – о крупных городах придется забыть. Питер, Новосиб, Москва, – этот список можно продолжать долго. Полковник готов был дать руку на отсечение – во всех этих городах не осталось ничего живого. Помощи ждать неоткуда, а соответственно, нужно было думать о том, как выжить. И желательно, не просто выжить, а прожить то, что осталось, в максимально комфортных условиях. Иллюзий полковник не строил. Техники, способной перемещаться по поверхности в сложившихся обстоятельствах, не было. Если верны выкладки аналитиков, моделировавших последствия ядерной войны, наверху сейчас очень темно, холодно и опасно. Радиоактивные осадки, отсутствие видимости, низкая температура и отсутствие подготовленного к таким условиям транспорта делало любую попытку добраться хоть куда-либо заранее обреченной на провал. Да и некуда добираться было, по сути. Поэтому эти сутки после удара Трегубов не столько пил, сколько проводил отчаянный одиночный мозговой штурм. И то, что его прервали, – ему абсолютно не понравилось.

Преодолевая последний виток винтовой лестницы, ведущей в помещения фермы, полковник страдальчески скривился. Едкий запах, казалось, обжигал до самых легких. «Ну вот, теперь придется форму стирать», – эта на первый взгляд безобидная мысль внезапно неимоверно взбесила его. Напряжение последних суток требовало выхода, и эта мысль была последней каплей, переполнившей чашу терпения.

Дверь на ферму полковник открыл ногой, и то, что предстало его взгляду, заставило его и вовсе побелеть от бешенства.

Ферма представляла собой длинный коридор. С каждой стороны – по длинному загону, в каждом из которых размещалось до сотни свиней. Отдельные загородки для свиноматок, клетка племенного хряка. Запасы комбикорма, которым был забит один из коридоров хранилища, позволяли смотреть в будущее с оптимизмом – в ближайшие пару десятков лет свинкам будет чем питаться, а значит, будет чем питаться и людям. В принципе, коридор был точной копией любого колхозного свинарника, только перенесенной под землю. Правда, в обычном свинарнике в конце коридора не находился резервуар биогенератора, в который загружались отходы свинской жизнедеятельности.

Посреди коридора красовался длинный верстак, обычно стоявший в складском отделении фермы, отделенном от основного пространства перегородкой. На верстаке возвышались несколько литровых бутылей со спиртом, некоторые значительно опустевшие, на газетах разложена нехитрая закуска – овощи из оранжереи, хлеб, – и дымилась наполовину забитая окурками пол-литровая банка, используемая в качестве пепельницы. На мешках и ведрах вокруг верстака разместились оба взвода бойцов срочной службы, практически в полном составе. Не нужно было особенно присматриваться, чтобы понять, что большая часть солдат мертвецки пьяна. Некоторые из бойцов, включая и одного из сержантов, сладко похрапывали, развалившись на мешках. Длительное воздержание от алкоголя, отсутствие горячей закуски, перенесенный стресс, а главное – желание напиться сделали свое дело. Всего за какой-то час отдыхающая и рабочая смены свинарей упились в дым, и сейчас полковнику предстояло выяснить, как это произошло.

– А, товарищ полковник! – Из-за импровизированного стола выбрался командир второго взвода, сержант Киреев, и, пошатываясь, направился к Трегубову. Не доходя пары метров, он остановился, скривился, разглядев за широкой спиной полковника съежившегося Кобыева. С фальшивым радушием, покачнувшись, сделал широкий приглашающий жест. – Присоединитесь, товарищ полковник? Коньяков с разносолами, к сожалению, не имеем, но, как говорится, чем богаты…

Трегубова трясло мелкой дрожью. Казалось, полковник сейчас просто лопнет от бешенства. Это заметили все, кроме Киреева, который продолжал кривляться.

– Так как, присядете, товарищ полковник? Помянем Землю нашу, матушку, близких с родными помянем. Или брезгуете спирт в свинарнике с рядовыми пить? – Маленькие глазки сержанта злобно блеснули, а пошедшее от спиртного красными пятнами лицо исказилось.

Быть может, будь сержант немного трезвее, он бы смог заметить удар, сломавший ему нос и отбросивший прямо на верстак. Заметить – да, отразить – вряд ли. Хотя Трегубов и был тыловиком, но за собой следил. Мало кто из заплывших жиром коллег полковника мог похвастать, что в сорок три года способен выйти на спарринг с КМС по боксу и выйти из поединка победителем. Да, дыхалка уже не та, но удары, с восьми лет оттачиваемые сначала в районной секции, а потом – с приглашенным тренером, били кузнечным молотом. В этот раз только неконтролируемое бешенство помешало полковнику отправить сержанта в глубокий нокаут, а то и убить. Удар вышел несколько смазанным, и уже через несколько секунд сержант неловко сполз с верстака. Мотнув головой, отчего во все стороны полетели кровавые брызги, Киреев нащупал сзади себя бутылку и, ухватив ее за горлышко, прорычал:

– Ну, держись, сука! Ща я тебя…

Вслед за сержантом с ведер и мешков поднялись еще несколько бойцов. Двое также вооружились бутылками, а третий взялся за ручку коротких вил, использовавшихся для уборки.

За спиной полковника громко икнул от страха Кобыев. Полковник, не теряя самообладания, потянулся к кобуре и с ужасом осознал, что она пуста. Табельное оружие осталось лежать на столе, в его кабинете! Увидев растерянность на лице полковника, сержант сделал шаг вперед и обнажил зубы в торжествующей ухмылке, больше похожей на звериный оскал.

В этот момент сзади послышался какой-то шум, и в дверной проем буквально вкатился Воронов в сопровождении двух бойцов. Все трое были вооружены автоматами. Мгновенно оценив ситуацию, Тарас рухнул на колено, передергивая затвор автомата. Его примеру последовали и сопровождающие его бойцы.

– А ну побросали все на хер! Руки в гору, шаг назад! Ну! – рявкнул старший лейтенант.

Со звоном покатились по бетонному полу бутылки, боец с вилами осторожно отставил инструмент и отошел от него. Киреев, с искаженной физиономией поставил бутылку на пол и также сделал шаг назад.

– Чего так долго? – просипел полковник.

– Разрешите доложить! – Тарас обратился к Трегубову по уставу, однако не поменял при этом позы, все так же припав к прицелу автомата и зорко наблюдая за скучковавшимися, перепуганными и уже почти протрезвевшими солдатами.

– Докладывай.

– Дверь в санчасть взломана. В подсобке найден избитый начмед. Связанный, с кляпом во рту. После освобождения доложил о нападении на него, совершенном Киреевым и еще несколькими бойцами. Опознать остальных не успел, после отказа выдать спирт, начмеда стали бить. После того, как он потерял сознание, Киреев с бойцами связали его и заперли в подсобке.

– Нападение, значит? Оч-ч-ч-чень интересно… – протянул Трегубов. – Что имеешь сказать по данному поводу, а, Киреев?

– Пошел ты, урод! – зло выплюнул Киреев. – Весь мир рухнул, а ты все в солдатики играешь! До тебя что, не доходит? Это – все! Больше ничего уже не будет! Ничего! Чего ты от меня хочешь?! Чтобы я продолжал тут за свинками убирать? Да хрен тебе по всей морде, понял?! Родины, которой я присягу давал, больше не существует, а следовательно – я никому ничего не должен! И делаю теперь то, что считаю нужным! Ясно тебе это?!

– У вас все, сержант Киреев? – Голос полковника вмиг изменился и звучал теперь, подобно синтетической речи – холодно и бесстрастно. – Тогда так. По законам военного времени нападение на старшего по званию и хищение госимущества, а попросту – мародерство – является особо тяжким преступлением и карается расстрелом. Приговор выносится полевым судом, обжалованию не подлежит и приводится в исполнение незамедлительно. Но! – Полковник, прищурившись, смотрел на побледневшего Киреева. – Как ты очень верно заметил, сынок, Родины больше нет. И присяга недействительна. А соответственно, недействителен и устав. И остается только одно правило – правило доминирующего хищника. Так вот, запоминайте, дебилы: доминирующий хищник здесь – это я! Я теперь ваш хозяин, царь, и бог! И как с вами поступать – решаю тоже я! Отныне вы – мои рабы и лишаетесь абсолютно всех прав! Запомните, для меня вы больше не люди, и жизнь вот этих вот свиней для меня гораздо важнее, чем все ваши, вместе взятые! Воронов!

– Я!

– Вызови еще бойцов и обеспечь конвоирование этих отбросов в карцер!

– Но, товарищ полковник, они там все не поместятся!

– А мне – насрать! Пусть хоть штабелями ложатся.

– Есть! – Старший лейтенант сделал знак одному из своих бойцов, и тот сорвался с места, выполняя приказ полковника.

– И, еще…

– Да, товарищ полковник!

– Пистолет! – Трегубов требовательно протянул руку. Тарас молча щелкнул застежкой кобуры-кармана на разгрузке, извлек оттуда АПС и передал полковнику рукояткой вперед.

Трегубов передернул затвор и взглянул на Киреева. Под взглядом налившихся кровью глаз полковника Киреев невольно вздрогнул.

– Киреев! Кру-гом!

Сержант дернулся, но автоматически выполнил команду.

– По проходу вперед – марш!

Перепуганные бойцы расступились в стороны, освобождая дорогу своему недавнему предводителю. Сглотнув, сержант зашагал вперед. В самом конце коридора повторный окрик полковника остановил его.

– Нале-во! – последовала следующая команда.

Киреев резко и четко, как на плацу, выполнил команду и, вздрогнув, отпрянул.

Прямо перед его лицом к прутьям прижалась отталкивающая, огромная морда. Большой, грязный пятак протиснулся между прутьев клетки и с отвратительным звуком втягивал в себя воздух. Маленькие, злобные глазки не мигая уставились на Киреева.

Сержант сглотнул.

Эта клетка была одиночной. В ней держали огромного, трехсоткилограммового племенного кабана по кличке Вепрь. Вепрь достигал в холке полутора метров, а про его злобный нрав бойцы знали не понаслышке. В дурном настроении он уже как-то подрал бойца, убиравшего у него в клетке. Тому две недели пришлось проваляться в санчасти. Огромный вес и злоба делали кабана настоящим монстром, который, однако, тоже требовал ухода, и бойцы тянули между собой жребий, кому сегодня идти в клетку к Вепрю.

– Открывай! – последовал новый приказ.

Киреев побледнел и замотал головой. Кажется, он понял замысел полковника.

– Открывай, я сказал! – Сержант замер, парализованный страхом, не в силах пошевелиться.

– Кобыев! – новый возглас полковника заставил вздрогнуть всех. Лишь бойцы взвода охраны замерли, словно статуи, держа на прицеле срочников.

– Я! – севшим голосом отозвался рядовой, которому казалось, что про него благополучно забыли.

– Помоги товарищу, а то его что-то заклинило, – с усмешкой отдал приказ полковник.

– Но, товарищ полковник…

– Что?!!

– Так точно! Слушаюсь! – на негнущихся ногах Кобыев проследовал в конец коридора. Один из бойцов охраны тут же взял на мушку Киреева, опасаясь, что тот выкинет какой-нибудь фокус.

– Открывай!

Позеленевший Кобыев откинул массивный железный запор и завозился с дополнительным засовом.

– Быстрее! – новый окрик Трегубова подстегнул его, подобно плети.

– Готово! – выдохнул рядовой.

– Возвращайся на место.

– Есть! – видно было, что этот приказ он выполняет с невероятным облегчением.

Полковник направился вперед. Он шел по коридору неспешной расслабленной походкой, а по обе стороны от него жались спинами к прутьям клеток испуганные солдатики. Трегубов и впрямь напоминал сейчас доминирующего хищника, царя зверей, степенно шествующего к водопою среди своих перепуганных подданных. Напротив сержанта Трегубов остановился. Зрачок пистолета немигающим взглядом смотрел Кирееву в грудь.

Полковник, не отводя глаз от сержанта, протянул руку и распахнул дверь клетки. Вепрь непонимающе отступил вглубь, к кормушке.

– Заходи! – тихо, почти ласково, проговорил полковник, приглашающе качнув стволом пистолета в сторону клетки.

– Господин полковник! – попытался подать голос со своего места Воронов, но Трегубов метнул на родственника такой взгляд, что тот предпочел умолкнуть.

– Заходи, мразь! – рявкнул полковник и, не дожидаясь реакции сержанта, схватил того за грудки свободной рукой, сделал шаг вперед и что было сил толкнул Киреева внутрь клетки.

Споткнувшись, сержант упал на спину и завозился в неубранном свином дерьме, пытаясь подняться. В углу глухо заворчал Вепрь.

Обреченным взглядом сержант проследил, как Трегубов тщательно запирает клетку. С лязгом засова из его души испарилась последняя надежда на благоприятный исход.

– Я сказал вам, что жизни этих вонючих животных для меня намного важнее, чем ваши. Это так. Их жизни – это свет, тепло, воздух, вода и мясо. Ваши жизни – лишние рты. Любой, чье существование не будет подчинено обеспечению жизнедеятельности объекта – ненужный балласт, зря потребляющий кислород. Паразит. А паразиты мне здесь не нужны. Но и от балласта я буду избавляться так, чтобы он стал полезным хотя бы своей смертью. С сегодняшнего дня я начинаю экономить комбикорм!

Обведя взглядом испуганных солдат, вновь прибывших, ничего не понимающих бойцов охраны, замерших в дверях, полковник на миг встретился взглядом с Вороновым. Ему показалось, или он заметил в его взгляде неодобрение? Пожав плечами, полковник повернулся к клетке с Вепрем и точным выстрелом раздробил сержанту колено. От грохота, прокатившегося по бетонному коридору, многие вздрогнули, а вопль боли раненого Киреева потонул в свином визге. Вепрь также сначала отшатнулся, врезавшись своим многокилограммовым телом в стену. Но через мгновение он уже жадно втягивал ноздрями воздух, почуяв в нем запах свежей крови. Медленно и нерешительно он сделал несколько шагов к лежащему на грязном полу сержанту.

Полковник с интересом наблюдал за ним. Огромный кабан повернулся вполоборота и уставился на полковника, будто спрашивая у того разрешения. Усмехнувшись этой мысли, Трегубов шутливо кивнул, и в ту же секунду Вепрь сорвался с места. Киреев страшно закричал, когда одно из копыт монстра проломило ему грудную клетку, но кабан не обратил на это внимания. Утробно рыча, он впился отвратительными мелкими зубами в лицо сержанта. Киреев отбивался, но разве можно остановить локомотив. Кабан только раздраженно всхрюкивал, не в силах зацепить кусок вожделенной плоти. Наконец ему удалось надежно впиться зубами, и он нетерпеливо дернул рылом. Раздался дикий вопль, и самые впечатлительные из солдат отвернулись в сторону. Трегубову картина тоже удовольствия не доставляла, однако ему нужно было держать лицо, и потому он, не отрываясь, наблюдал за пиршеством. Свиньи вокруг, почуяв терпкий аромат крови, будто взбесились, но ни один из людей, смотрящих на кошмарную казнь, не издал ни звука.

Когда тело сержанта перестало дергаться, полковник перевел взгляд на своих подчиненных.

– Я сейчас, возможно, скажу сакраментальную фразу, – негромкий звук спокойного голоса Трегубова прозвучал в абсолютной, как по мановению волшебной палочки, наступившей тишине, – но так будет с каждым, кто осмелится меня ослушаться.

С этими словами полковник направился назад. Проходя мимо Воронова, полковник, не глядя, вернул ему пистолет и распорядился вполголоса:

– Остальных – как и сказал – в карцер. На три дня. Здесь оставишь Кобыева с одним из своих, пусть позаботятся о животных. Офицерский сбор у меня в кабинете через полчаса. Ты – ко мне, как только здесь закончишь. Поговорим до того, как соберутся остальные. Ясно?

– Так точно, товарищ полковник! – глухим голосом, не глядя на дядю, отозвался Воронов.


Сейчас, спустя много лет, Трегубов ни секунды не жалел о принятом тогда решении. После решительного разговора племянник согласился, что иначе – не выжить. На собравшемся офицерском собрании его также поддержали. Кто – из страха (рассказ о происшествии на ферме уже облетел объект, успев обрасти леденящими кровь подробностями), а кто – и искренне. Уж сильно велико было желание прожить остаток жизни за чужой счет. Никому из офицеров не хотелось спускаться на ферму и заниматься свиньями, а рано или поздно это пришлось бы делать, оставайся все по-старому. После собрания перестали существовать солдаты и офицеры, зато появились три своеобразные касты.

Каста рабов, в число которых вошли все солдаты срочной службы, кроме бойцов взвода охраны – те образовали касту воинов. Офицеры же стали кастой «думающих», как назвал ее сам Трегубов. На рабов повесили всю работу на объекте, держали их на ферме и кормили чуть ли не хуже свиней. Каста воинов занималась охраной рабов и «обеспечением безопасности убежища». Проще говоря, пара бойцов с автоматами постоянно присматривала, чтобы рабы работали и не испортили случайно или намеренно генератор, без которого дальнейшее существование не представлялось возможным, один – охранял коридор, ведущий к хранилищу, а остальные бесцельно болтались по убежищу, либо дули разбавленный спирт у себя на этаже. Раздача спирта была мерой, на которую полковник согласился, скрепя сердце. Как ни крути, а бойцов охраны было больше, чем офицеров, и подготовлены они не в пример лучше. По этой же причине и питание у них было неплохим. Бунта вооруженных бойцов убежище не выдержало бы. Ну а каста «думающих» жила в свое удовольствие, питалась как, чем и когда захочется, и только иногда контролировала работы.

В общем и целом существование рабовладельческой общины, в которую превратился личный состав режимного объекта, было тихим, вялым и безмятежным. Единственное, чем пришлось пожертвовать, – это поверхностью. Трегубов наложил жесточайший запрет на любое упоминание о возможном выходе из убежища. Боясь, что, узнав о том, что вверху можно вполне сносно существовать, его подданные разбредутся в попытке добраться до родных мест, полковник пугал людей ужасными монстрами, что бродят на поверхности, жутчайшим радиационным фоном и вечной тьмой ядерной зимы, опустившейся на планету. По его словам, члены общины были едва ли не единственными выжившими на Земле. Никто не спорил, и сытая жизнь продолжалась.

Полковник часто с тоской думал о том, что будь у них женщины, то они смогли бы образовать вполне жизнеспособную колонию. Но женщин не было, и приходилось только принять все так, как есть. Криво усмехнувшись, полковник бросил взгляд на голую пятку, высунувшуюся из-под одеяла. Он дернул локтем, заставляя сопящее тело подвинуться, и Кобыев, замычав во сне, перевернулся на другой бок.


Глава 3. Кто с мечом к нам придет…

Тарас осторожно высунулся из-под раскидистых лап ели, и, немного поерзав, устраиваясь поудобнее, поднес к глазам бинокль. В принципе, расстояние позволяло вести наблюдение и невооруженным взглядом, но старшему лейтенанту нужны были все подробности.

Окуляры бинокля глухо стукнули о панорамное стекло противогаза. Тарас выругался про себя. Как неудобно, непривычно, жарко и противно! Толстая резина ОЗК стесняла движения, замедляла и невероятно раздражала. Тарасу захотелось сплюнуть, но в противогазе это выглядело бы несколько нелепо. Спасибо, что противогаз хоть нового образца! И обзор намного лучше, и дышится легче. Да уж! Поможет ли только все это? Полковник говорит, что фон на поверхности не позволяет находиться там больше трех часов, даже используя средства индивидуальной защиты. По прошествии же трех часов даже прием ударной дозы препаратов, нейтрализующих действие радионуклидов, не гарантирует, что ты сможешь вернуться в убежище. И бойцы, уходившие чинить вентиляцию, недавно начавшую ломаться с неприятной регулярностью, подтвердили этот факт своими жизнями.

Несмотря на ОЗК и противогазы, несмотря на целый комплекс противорадиационных препаратов, которыми были укомплектованы аптечки ремонтников, несмотря на все меры предосторожности – никто из них не вернулся в Убежище. Да, все они были из касты рабов, но, тем не менее, у Воронова каждый раз сжималось сердце, когда Трегубов сообщал ему об очередном не вернувшемся ремонтнике. А в последний выход на поверхность с ремонтниками отправился один из людей Воронова. Дело в том, что боец, отправленный на замену подшипников в последний раз, со своей задачей не справился. Вентилятор так и не заработал, боец так и не вернулся. Трегубов предположил, что раб мог подвергнуться нападению хищников, которых и так в тайге хватало, а за несколько лет отсутствия человека зверья расплодиться должно было еще больше. На ремонт отправили трех бойцов со свинофермы, и придали им в охранение Вороновского зама, в полной выкладке. А через несколько часов Тараса вызвал Трегубов.


– Проходи, присаживайся. – Полковник повел рукой в приглашающем жесте.

– Спасибо, Петр Николаевич. Что там, вернулись наши? – Хотя прецедентов успешного возвращения не было, каждый раз Тарас надеялся, что картина на поверхности не так страшна, как ее обрисовал полковник, и когда-нибудь ему удастся покинуть опостылевшие стены Убежища. Что он будет делать дальше – Воронов не задумывался, главным было именно вырваться из давящего на мозг подземелья.

– Не совсем. Поэтому я тебя и вызвал. Вернулся один из рабов. Облученный донельзя, без ОЗК, противогаза и всего остального. Прежде, чем умереть, он рассказал, что группа подверглась нападению. Окончив ремонт вентиляции и поняв, что доза облучения, полученная ими – смертельна, они решили послужить Убежищу еще хоть чем-нибудь. Уже ставшие героями, спасшие нас всех от медленной смерти от удушья, они решили провести разведку на местности, насколько хватит сил! – голос полковника театрально возвысился, зазвучав настолько пафосно, что Тарас даже поморщился. Уж очень наигранно это звучало. Хотя с чего полковнику играть? Парни действительно герои, и достойны уважения. Просто Трегубов действительно за них переживает. Наверное.

Здесь мысли Тараса споткнулись о всплывшую в памяти картину со страшной казнью сержанта Киреева, когда это все только началось. Тогда Воронов оправдал для себя поступок полковника жесткой необходимостью, ведь не наведи тогда Трегубов порядок железной рукой, выживание всех, населяющих Убежище, было бы поставлено под угрозу. Но что-то в глубине души говорило ему, что это не так. Разделение на касты ему тоже не совсем понравилось, но во время голосования он оказался в меньшинстве. Только он, да начмед проголосовали против рабства и различий в питании, большинство же офицеров поддержало полковника.

Во-первых, кому-то работать действительно было нужно, а во-вторых… если бы Тарас захотел, он бы придумал и во-вторых, и в-третьих, и в-четвертых… Лучше всего на свете человек умеет находить оправдания своим поступкам или же, наоборот, бездействию. Тарасу было не до этого. Первые двое суток после Удара прошли для него, как в горячке, потом же его, как мешком по голове, накрыло осознание масштаба произошедшей катастрофы. Осознание того, что больше никогда не увидит молодую жену и двухлетнего сына. Никогда больше не приедет в гости к родителям, не выгонит из гаража свою видавшую виды «ауди» и не отправится вместе с соседом на двух-трехдневную рыбалку, которая чаще всего заканчивалась жутким похмельем и потерей части снастей. Не пройдет по улицам родного города, не поднимет голову к синему, безоблачному небу, подставляя лицо ласковым весенним лучам солнца.

Осознание того, что на весь остаток жизни его домом станет подземная казарма, с прикрученным к полу железным столом и откидной койкой невыносимо давило на психику. Одно время Тарас даже подумывал последовать примеру майора Фесенко, однако что-то удержало его от этого поступка. Со временем старший лейтенант смирился с положением вещей, но все равно не мог сдержать гримасы отвращения, глядя на толстых, обрюзгших, с трудом передвигающихся представителей высшей касты. Хотя Тарас и сам принадлежал к ней, однако жить он продолжал на этаже охраны. Все время, не занятое игрой в шахматы с начмедом (с полковником играть Воронов больше не мог, по непонятным ему самому причинам) и немногими обязанностями по Убежищу, проводил в импровизированном спортзале, стараясь удержать в форме хотя бы тело. Однополые отношения, получившие популярность среди высшей касты, вызывали у старшего лейтенанта чувство отвращения, и он предпочитал выплескивать тестостерон, остервенело меся грушу, или в спарринге с кем-либо из своих подчиненных. Бойцы, бывшие матерые волки из спецназа внутренних войск, также деградировали. Отсутствие нагрузок, тренировок, общее моральное состояние, доступность алкоголя и безделье превратили тренированных спецназовцев в располневшие, безвольные куски мяса. Лишь пара-тройка человек, глядя на командира, не вылезали из спортзала и с радостью принимали приглашение на тренировочный бой. Один из этих бойцов, его зам, Андрей Степанов, и отправился в качестве охранника на поверхность вместе с ремонтниками. Назначил его сам Трегубов, чему Тарас немало удивился. Он считал, что полковник и в лицо-то его парней не знает, не говоря уже про имя-фамилию. Однако факт оставался фактом: вызвав Воронова к себе, Трегубов поставил того в известность, что, согласно его распоряжению, вместе с ремонтниками на поверхность идет Степанов. «Без вопросов», – согласился тогда Тарас. Он так и не узнал, что перед выходом на поверхность Степанов упорно пытался встретиться со своим командиром и о чем-то с ним поговорить, но ему не дали такой возможности.

– В общем, завалил кто-то твоего Степанова и свинарей тоже завалили. Более того! Завалили их, когда они нашли несколько трупов наших бойцов, в нескольких километрах от входа в Убежище, в лесу. Их всех убили. Понимаешь? Всех! И тех, кто уходил ранее! Тех, кто клал свои жизни за то, чтобы мы могли продолжать жить! Эта тварь мочила и грабила наших парней, в то время как мы считали, что они становились жертвами радиации и мутантов! Так этого оставлять нельзя! Берлога того, кто нападал на наших ребят, где-то неподалеку, не иначе. Ты должен найти его и уничтожить! Иначе… Иначе эта угроза для всего убежища!

– Но ведь… Петр Николаевич, на поверхности же жизнь невозможна! Как же тогда там живут те, кто убивает наших?

Полковник пристально взглянул на родственника. В полумраке кабинета его глаза хищно блеснули.

– А я разве утверждал, что это люди?

Глядя на племянника, неуютно съежившегося в кресле напротив, полковник внутренне усмехнулся. Все складывалось, как нельзя удачнее. От придурка Степанова отделаться удалось с гарантией. Кто ж знал, что спецназер окажется настолько пронырливым? Оказывается, Степанов сам по себе совсем не глупый малый, уже давно следил за полковником, ощущая нестыковки в версии Трегубова о смертельно опасной поверхности. Сразу с командиром он говорить не стал, надеясь сначала собрать побольше доказательств. Так случилось, что полковник утратил бдительность и боец застукал его во время ежедневного снятия показаний с наружных, якобы вышедших из строя, приборов. Внешние камеры действительно давным-давно пришли в негодность, но показания радиометра, барометра, термометра и анемометра полковник регулярно снимал и записывал в толстую тетрадь. В этой же тетради он вел календарь. Когда Вороновский подчиненный увидел практически нормальные значения, от изумления он распахнул пасть так, что чуть стол ему слюной не забрызгал. Хорошо, что насколько он пронырливым был, настолько же и наивным. Трегубов толкнул ему телегу, мол-де, последние несколько месяцев обстановка на поверхности стремительно налаживается, но он, полковник, не хочет раньше времени давать своим людям даже луч призрачной надежды, ведь разочарование в том случае, если полковник ошибается, может быть сокрушительным. И вот, мол, именно сейчас, само провидение послало полковнику Степанова. Именно сегодня он собирается отправить наверх людей, чтобы они подтвердили или опровергли версию о том, что наверху все стабилизировалось. Но показания приборов не могут сказать, имеются ли на поверхности враждебные человеку формы жизни, и поэтому рабов кому-то придется охранять. И эта великая честь выпала на долю самого подготовленного и опытного бойца Убежища – на Степанова.

Тот от изумления только еще сильнее выкатил глаза. Конечно, ему очень хотелось быть героем, и он клятвенно пообещал ни слова не говорить никому, включая собственного командира, вплоть до самого выхода, время которого полковник постарался назначить на как можно более ранний срок. Полковник предполагал, что Степанов изменит решение и попытается поговорить с Вороновым, поэтому, под предлогом лучшего отдыха для будущего героя, благоразумно поместил спецназовца в апартаментах верховной касты, поставив часового у двери. Степанов несколько раз порывался спуститься на этаж охраны, но ему не дали. Только когда за «избранными» закрылся тяжелый люк гермодвери и Трегубов лично заблокировал тугой запорный штурвал, только тогда полковник позволил себе вздохнуть с облегчением. Если бы до Воронова дошло, что поверхность практически безопасна, власти полковника пришел бы конец. Трегубов не раз обращал внимание на то, как сильно тоскует по поверхности старший лейтенант. При первой возможности он ушел бы сам и увел бы своих людей, а без защиты касты воинов «думающим» давно бы вспороли животы. Этого Трегубов допустить ну никак не мог. Полковник не мог отказаться от своей призрачной, эфемерной власти, вкус которой так сладок. И пусть власть эта была мала, в масштабах Убежища, но его это абсолютно устраивало.

Когда ему доложили, что кто-то бешено колотит в герму с наружной стороны, он лично отправился в выходной тамбур, чтобы исключить малейшую вероятность распространения ненужной ему информации. Выслушав испуганного бойца, лопочущего про нападение на группу, полковник хладнокровно выстрелил из пистолета ему в голову. Теперь многое становилось на свои места. Еще когда он отправлял наверх первых ремонтников, он четко решил для себя, что назад пускать их не будет, и приготовился прочитать личному составу несколько лекций на тему лучевой болезни и мутаций, вызываемых воздействием радиации. Ему очень не хотелось, чтобы кто-нибудь сжалился над бедным «облученным» и впустил того назад в Убежище, раскрыв тайну полковника. Однако, к его удивлению, никто не ломился в запертую гермодверь, не стонал и не плакал по ночам у вентиляционных отдушин. Ему это было только на руку, и Трегубов ни на секунду не задумался над тем, что же с ними случилось. Он даже закрывал глаза на то, что многие из них тащили с собой на поверхность усиленный паек и зажиленный спирт – пикники там устраивать собирались, что ли? Сегодня же в этом деле проявилась некоторая ясность.

Этот сумасшедший, которого видел боец. Скорее всего, именно он позаботился о солдатиках, бродивших по зимнему лесу. Почему полковник так думал? Да потому что до ближайшего населенного пункта было свыше восьмидесяти километров, и ни один человек, будь он даже трижды безумным, не пойдет в глухую тайгу, в сторону, прямо противоположную возможным остаткам цивилизации. Значит тот, кто здесь бродит, находится в лесу с самого Удара. У Трегубова была гипотеза, кто именно это мог быть. Не так далеко от запасного выхода, того самого, через который он и отправлял наружу свои «ремонтные партии», находилась заимка, где жил местный лесничий. Если лесник не полный идиот и имел хотя бы минимальные навыки выживания в лесу, у него были шансы прожить бирюком все эти годы. А солдат зачем мочил… Да от скуки! По крайней мере, Трегубов вполне допускал такое толкование поступков отшельника.

Но, как бы то ни было, от ретивого лесника не помешало бы избавиться. Если он с обычным ружьем умудрился спецназовца завалить, то что стукнет ему в голову сейчас, когда к нему перекочевало все вооружение Степанова – одному богу известно. Да и свои проблемы заодно порешать можно. Трегубов уже давно задумывался, как бы по тихой воде избавиться от не в меру впечатлительного родственничка, но удобный случай все никак не представлялся. Теперь же одним махом можно избавиться от всех проблем! Помимо Воронова, во всем убежище лишь два человека не признали нерушимую власть Трегубова. Ну, вернее, до этого их было трое, но Степанов уже кормит в лесу падальщиков. Два сержанта ВВ, презревшие сытую жизнь обеспеченной касты, практически живущие в спортзале и всячески вступающиеся за рабов – вот еще два персонажа, избавившись от которых Трегубов вздохнет намного свободнее. Весь остальной личный состав спецназа ВВ давно и прочно смирился с положением дел, обрюзг и растолстел от безмерной жрачки, а практически неистощимые запасы спирта сделали из них самых настоящих алкоголиков. И пусть только кто-то попробует лишить их этого рая! Да они ему глотку перегрызут!

Все, что нужно полковнику, – это отправить всех троих навести порядок вокруг базы. Даже если безумный лесник не справится с троицей отлично подготовленных бойцов, назад их никто пускать будет. Трегубов объявит их заговорщиками, планирующими погубить Убежище, – и все будет в ажуре. Осталось только подумать, под каким соусом подать это своим верноподданным, но этим он займется позже. Сейчас ему нужно правильно и красиво поставить задачу старшему лейтенанту.


– Значит так, парни. – Тарас собрал своих бойцов в спортзале этажа охраны. – Нам поставлена практически невыполнимая, но чертовски интересная задача. Кто-то убивает наших ремонтников на поверхности. Нам необходимо выяснить, кто это, и ликвидировать опасность.

– На поверхности? Но…

Удивлению сержантов не было границ. Андреев, обладатель огромных голубых глаз, из-за которых к нему сразу же прилип трогательный и абсолютно не воинственный позывной Бемби, пялился на своего командира, как будто тот сказал, что никакой войны не было, а все эти годы проходили секретные учения. Реакция второго сержанта, Рязанцева, была спокойней. Дима Рязанцев вообще славился своей невозмутимостью. На поверхность – так на поверхность, че там.

Андреев справился со своим удивлением, и смог наконец задать осмысленный вопрос.

– Но ведь на поверхности невозможно выжить! Там же такой уровень радиации, что и часа нельзя пробыть! И мороз – минус пятьдесят четыре! И темно! Мы сами… – Сержант поперхнулся и замолчал.

– Короче. За несколько последних месяцев на поверхности произошли внушительные изменения. В лучшую сторону. Но это – строго между нами. Ни одна живая душа об этом знать не должна. Полковник не хочет, чтобы об этом узнали раньше времени, не хочет обнадеживать людей. На сегодняшний день, наевшись антирада, в ОЗК можно пробыть на поверхности около трех часов без особого вреда для здоровья. За три часа мы должны выяснить, кто нам противостоит, и ликвидировать угрозу.

– А кто нам может противостоять, если ты говоришь, что больше трех часов там не протянуть? И это сейчас. Раньше же вообще было нос не высунуть…

– Ну, во-первых – три часа – это с нашим уровнем экипировки. И препараты бывают поинтереснее, и костюмы не только ОЗК существуют. Во-вторых, полковник выдвинул одну очень интересную гипотезу. Кто-то из обитавших неподалеку людей мог измениться под действием радиации и перестать ее бояться. Ведь наша часть – не единственное обитаемое место в здешних краях. Есть и ИТУ, и метеорологические станции, затерянные в тайге. Да тех же лесников взять – здесь несколько лесничеств имеется, и мы на границе с одним из них находимся. Есть подозрение, что изменившийся лесник и орудует. Как бы то ни было, исходим из худшего варианта: противник разумен, его вооружение – трофеи, снятые со Степанова.

Бойцы потупились. Весть о погибших быстро пронеслась по Убежищу, однако нигде не было такой реакции на печальное известие, как на этаже охраны. Особенно среди последних, не опустившихся бойцов.

– И, вполне возможно, из-за воздействия радиации он быстрее и сильнее нас. Выходим завтра с утра. Прочесываем окрестности, находим и зачищаем чужака. Или чужаков. Ни в коем случае не забываем, что их может быть несколько! Задача ясна?

– Так точно! – В две глотки зычно гаркнули сержанты.

– Отлично. Завтра, в шесть – сбор здесь же. Получаем оружие, экип, медикаменты – и выходим. Разойтись!

И вот сейчас Тарас в бинокль наблюдал место предстоящих боевых действий. Сомнений в том, что виновником гибели солдат Убежища являлся спятивший лесник, не оставалось. Найденная неподалеку яма с останками, среди которых валялись клочья окровавленного камуфляжа, и протоптанная тропинка, ведущая от ямы к заимке лесника, служили тому доказательствами. Единственное, что не понятно было Воронову, – для чего тому это нужно было. Ведь, окажись Тарас в подобной ситуации, и встреть он людей после двадцати лет одиночества – да он бы им на шею кинулся и расцеловал бы. Видимо, действительно мозг лесника претерпел значительные изменения под воздействием радиации и человеческого в нем осталось мало.

Старший лейтенант снова сосредоточился на предстоящем задании. Если честно, он ожидал, что все будет намного проще. Ну вот никак не думал он, что на месте хлипкого забора, который нарисовало ему воображение, окажется высоченный частокол. Толстые бревна высотой под четыре метра были плотно подогнаны одно к одному и заканчивались заостренными верхушками. И думать было нечего штурмовать такую преграду, будучи облаченными в стесняющую движения химзу. А снять ее – означало сократить и без того малое время нахождения на поверхности. Воронов еще раз с досадой вспомнил испорченные радиометры. Был бы у них на руках хоть один исправный счетчик! Но, к сожалению, вся партия, которой комплектовалось хранилище, оказалась безнадежно испорченной. Заводской брак или неосторожность доставлявших запасы – неизвестно, но факт оставался фактом. Разумеется, Тарасу и в голову не могло прийти, что это плод усилий властолюбивого полковника. Предусмотрительный Трегубов, опасаясь, что кто-либо узнает истинное положение дел на поверхности, долго и вдумчиво приводил приборы в негодность.

Андреев, отправленный на разведку, вернулся, и знаками показал, что заимка со всех сторон представляет собой сплошное укрепление. Бревна для забора предприимчивый лесник заготавливал здесь же, не отходя от кассы, так сказать, поэтому местность вокруг забора представляла собой отлично просматриваемое, а значит, и простреливаемое пространство, усеянное торчащими из земли пеньками. Единственным проходом являлись крепкие ворота, сложенные из все тех же бревен. В них еще виднелась калитка, сбитая из толстых досок. Ну, что же… Видимо, придется идти через парадный вход. Скорее всего, калитка на засове, но вся эта фортификация явно не от людей придумывалась, так что сбросить засов труда не составит.

Знаками Воронов разъяснил бойцам свой план. Как таковой, он отсутствовал. Тарас с Андреевым выдвигаются к воротам, Рязанцев остается их страховать. Вооружение Рязанцева легко позволяло это делать на расстоянии до четырехсот метров, поэтому Дима со своим «Винторезом» облюбовал себе рухнувшую сосну, наклонно лежащую на стволе соседнего дерева. С высоты снайперу открывался отличный вид на двор заимки. С трудом забравшись по скользкому стволу, Рязанцев расположился меж сучьев, поерзал, поудобнее устраиваясь в неуклюжем ОЗК, и приник к окуляру прицела. Воронов и Андреев, прикрывая друг друга, на полусогнутых двинулись к воротам.

* * *

Захар уже успел основательно продрогнуть, когда наконец услышал тихое поскрипывание снега. Поспешно засунув термос с травяным настоем обратно в рюкзак, лесник прижался к земле и затаил дыхание. По тропинке тихо, стараясь не шуметь, водя стволами по сторонам и контролируя сектора, двигались три фигуры. Необычное, незнакомое Захару вооружение, плащи ОЗК с натянутыми на свиные рыла противогазов капюшонами, небольшие рюкзаки-«суточники» за плечами. Движения плавные, отработанные. Видно, что спецы, да. Вот только какого хрена они в резине-то преют? Пожалуй, не будь на бойцах громоздкой «химзы», Захар бы не рискнул с ними связываться, тихонечко прополз бы в другую сторону, раскопал бы замаскированные в снегу салазки с припасами и дернул бы в сторону города. Нехай красавчики с оставленными сюрпризами ближе знакомятся, ага. Но сейчас, подметив пусть редкие, но лишние движения и неловкие позы, принимаемые бойцами время от времени, в нем крепла уверенность, что зачистить перед уходом тылы – не такая уж и непосильная задача. Да, перед ним, бесспорно – профессионалы, но! Во-первых – громоздкие костюмы ОЗК явно не были привычны для бойцов, а это уже минус к их боевым навыкам. Во-вторых – мужики ощутимо нервничают. Это ощущалось в каждом их движении. Казалось, что-то их тяготит, им невтерпеж закончить со своим делом и свалить. Даже те, что попадались Захару ранее, были пораскованнее. Эти же вели себя так, будто каждую секунду им угрожает смертельная опасность. Нервозность движений выдавала их с головой. Чего боятся – непонятно, однако их страх Захару был только на руку.

Подобравшись к началу вырубки, фигуры опустились в снег, будто совещаясь о чем-то, да, скорее всего, так оно и было. Один из «прорезиненных», видимо, старший, показал что-то жестами своим подчиненным, один из которых сразу же отвалил в сторону и по широкой дуге отправился в обход заимки. Захар напрягся было, но, глядя, как двое других по очереди разглядывают его дом в бинокль, успокоился. Третьего, видимо, отправили разведать, что там, с другой стороны дома, и пока он не вернется, активных действий не предвидится. Зевнув, Захар покопался в боковом кармане рюкзака, достал оттуда полоску вяленого мяса и, засунув ее в рот, со скучающим видом приготовился к длительному ожиданию.


Вчера он решил-таки уходить. Небольшой рюкзак, снятый с Рэмбы, как он окрестил для себя необычного бойца, набил всем необходимым. Термос с настоем трав, который вот уже несколько лет с успехом заменял ему чай, длинные полоски вяленой зайчатины, допотопный радиометр, «прихватизированный» в одну из былых вылазок в городок из кабинета ГО местной школы. Коробку с самолично переснаряженными когда-то патронами, тестовой, так сказать, партией, испробовать которую он так и не решился, а потом и вовсе забыл про них. А сейчас нашел – и порадовался. Вчера он долго думал, что делать с образовавшимися двумя единицами «длинноствола». Таскать и ружье, и «калаш» желания не возникало. Запутаешься еще в ремнях в критический момент, и – пишите письма. Поэтому после некоторых раздумий и колебаний «ТОЗ» лишился приклада и половины ствола и превратился в самый настоящий обрез. Идеальное оружие ближнего боя! И мощное, и особых снайперских навыков от стрелка не требует. Заряжай хоть дробь, хоть картечь – и пали, не целясь. После некоторой возни с ножом, иглой и частью ремней с разгрузки Рэмбы, Захар сваял не особо эстетичную, но очень даже функциональную кобуру для обреза. Выглядит страшновато, зато отлично крепится к ноге. И движению не мешает. И выпасть – не выпадет, а достать – дело одной секунды.

«Калашников», который выглядел незнакомым, при ближайшем рассмотрении оказался точно таким же, как тот, который Захар столько раз собирал и разбирал на уроках ДПЮ и позже – в армии. Норматив на скорость он сейчас, конечно не сдаст, но и запустить оружие не запустит. Это хорошо. Нож, снятый все с того же поставщика подарков, Захару глянулся тоже. Прямой, в меру длинный, обоюдоострый, с серрейторной заточкой ближе к рукояти, он ложился в руку идеальным орудием убийства. Даже не раздумывая, Захар сменил свой старый охотничий нож на это чудо. Бинокль, сверток с вяленым мясом, две фляги – одна со спиртом, другая с водой, импровизированная аптечка. Все. Больше в этот рюкзак класть что-либо смысла нет. Разве что… лесник с сомнением покосился на лежавший на столе пистолет. Раньше Захар таких не видел. Вроде и тот же «Макаров», но как-то поменьше размерами. Что означает надпись «ПБ» Захар дотумкал, только когда нашел в кармашке кобуры стальную трубу глушителя. Бесшумный, значит, ага. К пистолету было два магазина, помимо того, которым он уже был снаряжен. К автомату – целых четыре. Подумав, Захар решил, что столько железа таскать на себе – резона нет, и убрал пистолет, вместе с кобурой, глушителем и магазинами в рюкзак. Все. Теперь здесь точно все.

На очереди – припасы. Для них – большой туристический рюкзак. Тащить на себе его не придется, он на санках поедет. В него – все то, без чего не обойтись в дальнем походе. Почему в дальнем? Да потому, что в городке оставаться тоже бессмысленно, наверное. Город – да, однозначно, но только как промежуточная цель путешествия. Куда идти дальше, он решит. По дороге. Даже без предостережения, полученного во сне, Захара уже начинало захлестывать раздражение от сидения на одном месте. Сначала, когда была жива семья, он считал, что так будет лучше, потом ему было все равно. Сейчас же, когда жуткий рубец в душе ныл все тише, он начинал ловить себя на мысли, что сидеть посреди заснеженной тайги становится откровенно скучно. Опять же, что-то людно тут в последнее время становится. Припасы на исходе, в рейд за восемьдесят километров пешим строем не выдвинешься, а вот если с концами…

В большой рюкзак отправилась двухместная туристическая палатка, примус, спиртовка. Подумав, Захар решил не тащить ни порох, ни дробь, ни форму для отливки. Все необходимое наверняка сохранилось в городе, так что лучше запастись едой, бумагой для розжига костров, да теплыми вещами, еще не поеденными молью. Одежду он в городе тоже найдет, вот только туда еще дойти надо. Боеприпасов ему хватит точно, а вот мерзнуть – нехорошо.

Уже почти укомплектовав рюкзак, Захар вдруг в сердцах швырнул его на пол. Да какого хрена, в конце концов? Почему он должен бежать из собственного дома? Бежать, даже не попытавшись дать отпор? Да, он все равно собирался уйти, но одно дело – уйти добровольно и совсем другое – бежать, подобно загнанному животному! Да еще и оставить здесь все то, что он с таким трудом нажил! Относительно безопасный, уютный дом, припасы, приспособления для выживания. И кому-то все это достанется даром? Ну, нет! По крайней мере, несколько сюрпризов гостям он оставит, а там – поглядим. Может, еще и самих гостей потрепать получится! Взгляд упал на лежащий отдельно гранатный подсумок, снятый с трофейной разгрузки. Хищно оскалившись, Захар достал одну из гранат – ребристую «эфку» и ухмыльнулся, глядя на нее.


Под чулками ОЗК похрустывал снег. Сосредоточенно водя стволом «Вала» из стороны в сторону, Тарас старался контролировать сектора, изредка поглядывая на спину идущего впереди напарника, но, то и дело отвлекался на собственные мысли.

Кошмарная поверхность оказалась мифом. Перед выходом полковник отчасти открыл карты перед родственником, рассказал ему, что уже несколько месяцев фиксируются улучшения, что он подумывает о переселении из подземелья, и только ужасная радиация тому помехой. Сейчас Тарас сомневался в этих словах. Лес выглядел точно так же, как и восемь лет назад, деревья не казались искореженными радиацией, как ему представлялось. Так ли она велика? С другой стороны, полковнику нет смысла врать. Он точно так же, как и другие, тяготится подземным заключением. Вот только тяготится ли? Если здраво рассудить, то у Трегубова в Убежище вполне комфортная жизнь и абсолютная власть. Мог ли он кормить личный состав страшными историями, только для того, чтобы эту власть удержать? Ответ – мог. Ему это выгодно.

Тарас не сомневался ни минуты: окажись жизнь на поверхности возможной, весь его взвод покинул бы Убежище и отправился на поиски уцелевших. В конце концов, не так уж тут и далеко от цивилизации. В городке, что неподалеку, вполне можно привести в рабочее состояние какую-нибудь технику, те же снегоходы, и на них двинуть дальше. А без преданной охраны царствию Трегубова – конец. Его тем же свиньям и скормили бы. По крайней мере, несколько лет назад. Сейчас Воронов уже не был уверен, что его бойцы последовали бы за своим командиром. Слишком уж вольготную жизнь им предоставил полковник. Придется жестко поговорить с родственничком по возвращении. Но это потом, а сейчас…

В размышлениях Тарас и не заметил, как они добрались до ворот. Твою ж мать! А если бы опасность? Так и проморгал бы. Хорошо, спину Рязанцев страхует. Идущий впереди Бемби поднял вверх сжатый кулак: «Стоп!». Они вплотную подошли к калитке. Показав жестом, мол, страхуй, Андреев извлек нож и теперь старался поддеть засов. Через какое-то время ему это удалось, доска, запиравшая вход, выскользнула из креплений и мягко упала в снег. Взяв оружие наизготовку, Андреев ногой толкнул дверь, и они ввалились во двор.


Захар видел, как отправленный на разведку боец вернулся и жестами объяснял что-то своему командиру. Тот ответил такой же серией коротких, рубленых движений. После чего третий вояка, вооруженный, судя по массивной оптике, чем-то снайперским, полез на поваленное дерево. Дерево при этом качалось, с его веток ссыпался вниз снег. Захар аж покачал головой. Ну вот, как дети малые, ей-богу! Будь они без этих презервативов резиновых – их бы ни увидеть, ни услышать, а так – как медведи неуклюжие, чесслово! И чего они их понапяливали?

Дождавшись, пока товарищ обоснуется в своем «гнезде», командир вместе со вторым бойцом направились к воротам. Ну да, этот вон на дерево еле влез, и как бы они забор его штурмовали – вот смеху-то! Но командир у них не совсем тупой, понимает, что с такими раскладами путь у них один – через калитку. Ну, давайте, хлопцы, удачи! А мы пока с вашим другом погутарим. Захар, стараясь не шуметь, вылез из сугроба, в котором прятался, и направился к поваленному дереву. В руках он сжимал трофейный «ПБ», с навинченной трубой глушителя. Пусть он не самый меткий Робин Гуд в этом Шервуде, но с четырех-пяти метров не промахнется. Бойцы уже достигли ворот и копались возле них. Может, взорвать додумаются? Он подавил смешок. Не, вон скинули засов чем-то, во двор входят. Захар немного ускорился и вскоре уже стоял под деревом, на котором восседал мало что слышащий под резиной снайпер. Захар поднял пистолет в вытянутых руках и тщательно прицелился. Ч-черт! Толстые ветки, усыпанные густыми иглами, мешали выстрелить, частично закрывая голову бойца, а стрелять в корпус Захар не решался, справедливо опасаясь бронежилета, поддетого под «химзу». Ну, что ж. Не получается так – придется по старинке. Присев под деревом, лесник осмотрел ствол. Ну, так и есть! Он же сам это дерево и срубил когда-то. Он тогда частокол заканчивал и увлекся немного. Бревен уже хватало, и ему было лениво тащить во двор и очищать от веток такую бандуру. Бросил тогда, как было, и – гляди ж ты – сейчас это ему сыграло на руку.

Ствол лежал на пеньке и держался на честном слове и куске коры. С другой-то стороны дерево надежно фиксировалось за счет собственного веса и раскидистых ветвей, а вот с этой… Засунув пистолет за пояс, Захар достал новый нож, сделал пару шагов в сторону, и, склонив голову набок, стал чего-то ожидать. Звуки отлично разносились по безмолвному зимнему лесу. И в тот момент, когда со стороны заимки послышался металлический лязг, треск, будто сломали сухую ветку, и сдавленное мычание в противогазе, видимо, означавшее дикий крик боли, он, сделав два быстрых шага, что было мочи ударил подошвой берца в основание ствола дерева. Хрустнула, ломаясь, узкая полоска коры, ствол соскочил с пенька, и шаткая конструкция обрушилась вниз, увлекая за собой обосновавшегося на дереве человека.

* * *

Дима Рязанцев был невозмутимой личностью. По крайней мере, так считали окружающие. Он оставался невозмутимым, когда его в школе пинали сверстники. Он не плакал, не жаловался ни учителям, ни родителям. Он просто пошел и записался в секцию боевого карате. Через пару лет все с той же невозмутимостью он отвечал ударом на удар, ломая носы обидчикам. Спокойно и хладнокровно смотрел в глаза родителям «обиженных», когда те, брызжа слюной, доказывали, что малолетнего хулигана надо изолировать от общества. Спокойно поступил в институт, неплохо учился, защищал честь родной альма-матер на районных и областных соревнованиях. А потом влюбился. Отчаянно и бесшабашно, в самую красивую девочку на потоке. Она в него влюбилась тоже. Одна беда: она встречалась с непростым парнем. Тот, сынок то ли криминального авторитета, то ли удачливого бизнесмена, что по сути одно и то же, не пожелал мириться с таким раскладом вещей. «Забил стрелку» обидчику, на которую приехал с друзьями и травматическим оружием. Вполне предсказуемо, и сам баловень судьбы, и его друзья-подельники отправились в больницу, а против Димы попытались возбудить уголовное дело по факту тяжких телесных повреждений. Над выбором служить или сидеть Дима думал недолго. Таким образом, спортсмен и отличник Рязанцев вместо пятого курса отправился в армию. Здесь-то парень и нашел себя. Здесь все было проще, чем на гражданке. Да, и здесь плелись интриги, а высокие чины схлестывались в партере подковерной борьбы, но спецуры это все, по большому счету, не касалось. Спецназ ВВ был настоящим боевым братством, где каждый готов был подставить другу плечо. Здесь все было ясно: вот – свои, а там – враг. Или ты его, или он тебя. Не раздумывая, после срочки Дима остался служить по контракту. Лагерь спецназа стал его новым домом, и даже горы вокруг не пугали, а завораживали его.

Одна из операций закончилась полным провалом. Ее тупо слили, продав информацию о готовящемся ударе командованию боевиков. Той ночью с задания вернулся только он. Все его товарищи остались лежать там – «у незнакомого поселка, на безымянной высоте», как поется в песне. После тяжелого ранения Рязанцева хотели комиссовать, но он воспротивился. На него смотрели, как на идиота, однако ходатайство решили-таки удовлетворить. Только перевели его на участок, мягко говоря, потише. Так сержант Рязанцев оказался здесь, посреди тайги.

Здесь и не пахло боевым братством. Здесь вообще ничем не пахло. Лютые морозы, сугробы и заснеженный лес наводили тоску, а перспектива заступать на дежурство по такому холоду вгоняла в уныние. И народ здесь подобрался… как бы помягче так сказать… гниловатый. Сюда слали тех, кто имел волосатую лапу на гражданке и не торопился проливать свою кровь там, где пачками гибли вчерашние студенты. Лучше здесь померзнуть, но хоть в живых остаться – примерно так рассуждали здешние псевдо-спецназеры. Кроме самого Рязанцева из боевых здесь был только командир взвода охраны Воронов, его зам Степанов, да балагур и весельчак Андреев. Остальные – так, серединка на половинку.

До Удара сержант старался, по возможности, вообще ни с кем не контачить. После – так уже не получалось. Нравы, воцарившиеся в Убежище после Удара, пугали и отталкивали его, но сделать он ничего не мог. Тут-то и стало понятно, кто из «товарищей по оружию» тварь дрожащая, а кто – право имеет. Большая часть бойцов охраны с радостью переметнулась под крыло Трегубова. Дима остался наблюдать в стороне. Вскоре выяснилось, что нормальных мужиков во взводе, кроме него всего трое – все те же боевые. Хотя командир и приходился каким-то родственником полковнику, однако далеко не все его взгляды он разделял. Наверняка, если бы не плачевное положение дел на поверхности, Воронов кликнул бы сочувствующих и ушел из Убежища. Однако идти было некуда. Оставалось только смириться.

Задание полковника Рязанцев воспринял, как манну небесную. Наконец-то! Стряхнуть с себя пыль, снова побывать на поверхности, которую уже и не чаялось увидеть, а главное – снова ощутить тот азарт охоты. Охоты на самого опасного и умного хищника – на человека. И даже если ему не суждено вернуться с этого выхода, даже тогда это будет лучше, чем овощем гнить в этом погребе!

Сейчас Дима сидел, вжав наглазник оптики в окуляр противогаза, и изо всех сил старался не отвлекаться на посторонние мысли. От него сейчас, возможно, зависели жизни двух товарищей, и он не собирался подставлять их из-за какой-то ерунды. В ОЗК было жарко, нестерпимо чесалась кожа под толстой резиной, окуляры противогаза запотевали, сбивая прицел. Еще резина капюшона очень глушила звуки, иначе Рязанцев обязательно услышал бы, как из сугроба позади него выбралось нечто среднее между лешим и партизаном времен Второй мировой, и, держа в согнутых руках пистолет с глушителем, зашагало прямо к его засидке. Все внимание спецназовца было обращено на двор, в который зашли парни. Зашли – и на мгновение исчезли из поля зрения. Именно в этот момент дерево тряхнуло, и он вдруг почувствовал, что теряет равновесие. Он попытался выправиться, но все его убежище пришло в движение. Застигнутый врасплох боец падал спиной вперед, запутавшись в еловых ветвях широким плащом костюма химической защиты. Вот он почувствовал сильный удар о землю и попробовал рвануться вперед, но перед его лицом возникла отталкивающая, покрытая шрамами рожа, до самых глаз заросшая бородой. Рожа подмигнула ему, широко улыбнувшись плотоядной ухмылкой, а потом он почувствовал острую боль в шее. Грудь залило чем-то горячим, а через мгновение его сознание померкло.


Прошло всего лишь несколько мгновений с того момента, как засов повалился в снег. Воронов не успел еще полностью оказаться во дворе, как из-под ноги шагнувшего в полуприседе вперед Андреева взметнулась снежная пыль. Послышался металлический лязг, а вслед за ним – ужасный крик боли, который поставил бы на уши всю округу, если бы не противогаз. Во все стороны брызнул тугие струйки крови, а Бемби завалился на бок и пытался руками разжать огромный медвежий капкан. Окровавленный обрубок ноги держался лишь на лохмотьях резины ОЗК, да на нескольких лоскутах кожи ниже колена. Кровь хлестала не останавливаясь. Тарас сделал шаг вперед, намереваясь помочь товарищу, одна рука его уже достала из узких ножен длинный боевой нож, а вторая, нырнув за пазуху, выдернула из-под липучки нарукавного кармана ИПП. Мысли неслись быстрее курьерского поезда.

«Промедол. Двойную, нет, тройную дозу, следом – противорадиационный комплекс и закрыть ногу остатками ОЗК. Может, еще не поздно. К черту эту миссию, нужно Бемби до базы живым дотащить. Хоть бы этот урод стрелять сейчас не стал, а то оба здесь ляжем», – скакало в голове, а руки тянулись к лежащему на грязно-кровавом снегу сержанту. Андреев, видя это, лихорадочно выкатил глаза и замотал головой. Вот благородный же! Боится, как бы меня не достали из-за того, что я тут с ним валандаюсь. Ну, ничего, сейчас все будет хорошо. Он присел на колени и уже примерился сделать первый надрез, когда услышал сдавленный стон.

– Командир! Командир, вали отсюда. Мне все равно вилы. Уходи.

Тарас вскинулся. Андреев, не в состоянии докричаться до начальства сквозь противогаз, стянул его, и сейчас жадно вдыхал бодрящий воздух поверхности.

– Ты… Ты зачем снял? Серега! Назад одень! Быстрее! Сейчас, сейчас тебя освобожу, назад вернемся…

– Я не хочу назад, старлей. Нечего мне там делать. А ты иди, а то у меня сил держать нет уже. Вырублюсь сейчас. Больно, как больно-то, с-с-сука!

– Что держать? Что держать, Серый? – похоже, подчиненный уже бредил. Глаза Андреева уже закатывались, но у него еще хватило сил прошептать:

– Граната…

Тарас опустил взгляд вниз – и замер. К грязному, ржавому капкану на медведя стальной проволокой была привязана граната. При срабатывании механизма «эфка» встала на боевой взвод, и все это время Андреев, разглядевший двойную ловушку, терпя ужасную боль, прижимал рычаг гранаты, не давая ей взорваться и положить их обоих. Сейчас же пальцы сержанта медленно разжимались. Последним усилием Андреев скрючился в немыслимой позе, прикрывая гранату своим телом, а в его огромных, васильковых глазах уже сквозила вечность. Понимая, что сейчас произойдет, Воронов отбросил сантименты и, перескочив через тело своего бойца, кинулся к поленнице, сложенной вдоль забора. Оттолкнувшись обеими ногами, он рыбкой перелетел через кучу дров, приземлился, сгруппировавшись, на другой стороне и вжался в землю. Глухое «бум» отдалось в землю, следом за ним раздались еще несколько взрывов – сдетонировали гранаты в подсумке сержанта и по поленнице пробарабанили осколки. Воронов выглянул из-за дров и ему стало плохо. Не выдержав, старлей стянул противогаз и тут же его вывернуло. Он забыл о задании, забыл о сидящем в своем гнезде Рязанцеве, забыл обо всем. Перед его взором лишь плыли васильковые глаза Бемби, да высокая, кряжистая фигура Степанова.

Придя в себя, Воронов отшвырнул противогаз в снег и удобнее перехватил «Вал».

– Ну, держись, сволочь! Я сейчас мочить тебя буду!

Мозг заработал быстро, холодно и расчетливо. Раз он еще жив, значит, этой твари попросту нет дома. Никто бы не отказался от такой удобной мишени, как два бойца, валяющиеся в снегу. Значит, подождем. Только вот заходить с парадного хода мы больше не будем. Мало ли какие сюрпризы тут еще имеются. Учитывая хитро прикрученную к капкану гранату, товарищ им попался талантливый.

А Рязанцев-то – молодец! Выдержка у парня, что надо. Наблюдать такое в прицел и не кинуться на помощь товарищам! Такому можно спину доверить! Повернувшись в сторону леса, он жестами показал снайперу, чтобы тот продолжал прикрывать, и двинулся в обход постройки. Воронов даже представить не мог, что тот, кому он сейчас подавал знаки, как раз в этот момент прекратил хлюпать собственной кровью, хлещущей из перерезанного горла, в последний раз дернулся – и затих.

Перед ним вырос сарайчик. Навесной замок на двери говорил о том, что в данный момент в нем никто скрываться не может. Тарас воздержался от проверки, помня о возможных сюрпризах, и грамотно «нарезая пирог», обогнул постройку. За домом имелась пристройка, причем, судя по глухим ставням и массивной двери, сообщающаяся с домом. Вряд ли кто-то стал бы так заморачиваться из-за нежилого помещения. Опять же, сарайчик. И дверь хлипкая, даром, что с замком, и окошки обычные застекленные имеются. Так что проход в дом из пристройки есть наверняка. Вот там и обоснуемся в ожидании хозяина. А потом уж и поговорим по душам! Несколько быстрых шагов – и вот он уже в тупичке, образованном с двух сторон таким же глухим забором, а с третьей – стеной пристройки. Воронов уже взялся было за дверную ручку, но вдруг что-то в периферийном зрении завладело его вниманием. Повернувшись, он увидел два заметенных снегом холмика, с обледеневшими досками крестов. Подойдя ближе, он разглядел и таблички. Могилы. О как! Это кого же он так бережно здесь похоронил? Пацанов, вон, в яму побросал, а тут… В принципе, старший лейтенант уже догадывался, что он там увидит, но, чтобы подтвердить свою догадку, он нагнулся вперед и стер перчаткой ОЗК иней с таблички. Посмотрел секунду-другую и перешел к следующей.


Пару секунд Воронов осмысливал прочитанное, а затем его внимание привлек шорох сзади. Он резко развернулся, вскидывая автомат, но выстрелить так и не успел. Широкая совковая лопата с треском врезалась ему в голову, и мир перед глазами померк.


«Успокоив» снайпера, Захар задумался. Уходить сейчас или еще понаблюдать за ситуацией? Судя по хлопку гранаты, во дворе уже тоже «минус один», а, если повезло – то и «минус два». Наверное, стоит вернуться, посмотреть, что там, только не через главный ход, как эти придурки. В любом случае, если кто-то там и выжил, то сейчас возможны два варианта развития событий. Первый – один из бойцов попытается вытащить другого, если тот каким-то чудом еще жив. Второй – оставшийся в живых засядет в доме и будет ожидать возвращения Захара. Ну, или, вернее, попытается засесть. Как бы ему залечь не пришлось. Захар усмехнулся в бороду собственной корявой шутке. Окна везде наглухо забиты ставнями, а возле каждой двери незваного гостя ожидало по сюрпризу. Да. Пожалуй, он ничего не теряет. Надо сходить, посмотреть. Внутри по телу разливался уже знакомый азарт – азарт охоты на человека, и даже руки начали подрагивать от возбуждения. Не, этого нам не надо.

Попытавшись вытащить из-под здорового бойца, да еще и приваленного деревом, его куцый рюкзачок, Захар плюнул и, перекинув через плечо диковинную винтовку снайпера, с которой решил разобраться позже, двинулся через вырубку. Зайдя со стороны поленницы, Захар нагнулся, пошарил рукой в снегу и откинул стопор. Целая секция забора качнулась на свежесмазанных петлях, бесшумно пропуская хозяина во двор. Прикрыв за собой потайную калитку, Захар выглянул из-за поленницы. Да уж. Подразметало парня, однако. Цепочка свежих следов вела от того места, где сидел Захар, вокруг сарайчика за дом. Рядом исходила паром на морозном воздухе лужа рвоты и валялся какой-то новомодный противогаз. Старясь ступать след в след, чтобы не выдать себя хрустом снега, бывший лесник направился за дом. Добравшись до угла, он аккуратно выглянул. Последний оставшийся в живых боец был цел и невредим, но, судя по лежащей на дверной ручке руке – ненадолго. «Ну, давай же, давай, милый!». Но боец не услышал его. Внимание солдата привлекли могилы, слегка запорошенные снегом.

«Чего ты туда поперся?! Чего ты там забыл?!» Душная злоба вскипела, и Захар, на ходу прихватив прислоненную к стене лопату, которой периодически убирал снег, подкрался к бойцу. Подойдя на расстояние удара, он широко размахнулся. В этот момент, видимо, почувствовавший что-то боец, начал оборачиваться, одновременно вскидывая оружие, и Захар, испугавшись, что не успеет, со всего маха заехал бойцу в голову. Раздалось гулкое «бэмс», и боец, не издав не звука, тяжело опустился в снег. Захар подскочил к двери пристройки, аккуратно, не больше чем на пару сантиметров приоткрыл дверь, и, срезав трофейным ножом капроновую нить импровизированной растяжки, вздохнул с облегчением. Отворил дверь, заволок солдата внутрь (ох и тяжелый же, зараза!) и, устроив того на тяжелом резном стуле, доставшемся еще от прежнего хозяина, деловито принялся вязать бездыханное тело. Закончив, он закрыл за собой дверь, водворив на место засов, и прошел в дом. В доме он поставил на не успевшую еще погаснуть печь, чайник и вернулся в пристройку. Скрутив самокрутку, Захар водрузился на хромоногий табурет, закурил и принялся ждать, когда гость очнется.


Глава 4. «Мне отмщение и аз воздам»

Сознание медленно возвращалось к старшему лейтенанту. Сначала вернулся слух, потом в нос ударил густой и сложный «аромат», среди компонентов которого была и вонь нестираных портянок, едкий штын пережаренного лука и терпкий запах самосада. Когда через несколько мгновений к нему вернулось зрение, он смог увидеть носителя этого запаха. Прямо напротив него, прислонившись спиной к стене, сидел мужик. Или старик? Не понять. Густые черные волосы с изрядной проседью спускались на плечи, в лопатообразной бороде также хватало сивых волос. Но глаза у старика были молодые. Цепким и слегка насмешливым взглядом он рассматривал Тараса. Точно. Мужик. Лет сорок пять, полтинник максимум. Но здоровенный какой! Как медведь, прямо. Сколько ж в нем росту? Метра два есть точно. И плечи широченные. Силищи у него немерено, должно быть.

И в этот момент до него дошло: да это же тот самый лесник! Та нечисть, что убивала ребят!

Воронов резко дернулся вперед, норовя прыгнуть на врага. Стиснуть его шею в могучих руках и душить. Душить, пока ненавистные глаза не вылезут из орбит. Дернулся – и обмяк. Последним чувством вернулась боль. Боль в жестко стянутых за спиной руках, в слишком сильно заведенных назад плечах и в икрах ног, в которые врезалась веревка, пережимая мышцы.

Мужик, уже не пряча ухмылки, выдохнул Тарасу в лицо струю вонючего дыма.

– О! Оклемался! Как голова-то? Не болит?

Тарас старался не показать, насколько хреново ему на самом деле. И не только физически, но и морально. Убивать он его пришел, ага. Команда из трех подготовленных профессионалов не смогла справиться с одним противником. И ладно бы, противник был достойным, а то… Колхозник какой-то! И он сам хорош тоже. Командир, блин! Пришел за парней поквитаться и огреб лопатой по голове. И смех, и грех! Ангел мщения недоделанный! Нужно потянуть время. Рязанцев наверняка видел все со своей позиции и сейчас подбирается к избе. В этот момент блуждающий взгляд старшего лейтенанта упал на предмет, никак не вязавшийся с окружающей обстановкой. В углу, прислоненный к хромоногому табурету стоял… Винторез ВСС! Воронов сглотнул. Да… Стало быть, не придет уже на выручку к нему сержант Рязанцев. Но как?

– Мне вот одно интересно – продолжал между тем мужик. – Нахрена вы презервативы эти понапяливали? – Он пнул ногой валявшийся небрежным комком комплект ОЗК. Только сейчас до Тараса дошло, что ни «химзы», ни разгрузки на нем нет.

– Радиация! – испуганно выдохнул он. Черт, черт, черт! Даже выпутайся он сейчас из этой передряги – он не выживет! Ему предстоит сдохнуть от лучевой болезни, изойдя кровавым поносом!

– Что? – Впервые на лице лесника отразились какие-то эмоции. – Что ты сказал? Радиация? – Глаза лесника округлились донельзя. Еще секунда – и он скрючился в приступе дикого смеха. Хохоча, он звонко лупил себя по ляжкам. Точно, сумасшедший. – Радиация! Ой, я не могу! Какая, нафиг, радиация? Тебе кто эту сказку рассказал? – Внезапно его лицо стало серьезным, и он вплотную приблизился к связанному старшему лейтенанту. – Вы че там, в своем бункере, совсем двинутые? Какая радиация, придурок? Ближайшая бомба упала где? В Иркутске? В Новосибирске? В Улан-Удэ? Ты ж, вроде, военный, паря? Что ты мне тут вкручиваешь? Какая радиация? На, смотри! – Резко метнувшись к одной из полок, лесник схватил что-то оттуда и сунул прямо в лицо Тарасу. Резкий толчок чем-то угловатым разбил старшему лейтенанту губу. Теплая струйка побежала по щеке. Когда проморгался, смог прочесть выцвевшие буквы на корпусе: «Радэкс».

– Хочешь проверить, сколько ты хапанул здесь? Давай посмотрим! – С энтузиазмом одержимого, лесник стал водить радиометром вокруг тела старлея. – Здесь? Не пищит! А здесь? Здесь тоже не пищит! Нет, ну ты только глянь! И здесь молчит! Ну! Убедился? Че молчишь?!

– Полковник, с-с-ука! Вернусь – убью! – именно в этот момент в голове у Тараса щелкнуло, и кусочки паззла наконец сложились в общую картинку.

– Кого ты там мочить собрался, убивец? – Лесник заинтересованно нагнулся к Воронову. – Ну!

И старший лейтенант сломался. Страшное открытие, будто камнем ударило его. Сначала спеша и запинаясь, а потом все спокойнее он выложил леснику все. Начиная с сигнала «Ядерная атака» и до последних событий.


– Да, красавец ваш полковник, сказать нечего! – Лесник хохотал до слез. – И че, вы все, в натуре, там повелись? Ой, не, не отвечай, че-то мне и так хреновенько сделалось! Да, повеселил, брат лихой, повеселил, ничего не скажешь!

Тарас уныло смотрел на затянувшееся веселье своего «гостеприимного» хозяина. Когда, в процессе рассказа, Воронов выразительно поглядел на стоящее в углу ведро с водой, не прекращающий веселиться хозяин отстегнул от пояса флягу и дал старлею напиться, взамен потребовав указать, где находятся вентиляционные шахты и главный и резервный входы в бункер. Тарас безвольно согласился, и отметил на засаленной карте необходимые места. Лесник посерьезнел и теперь задумчиво расхаживал взад-вперед по пристройке, задумчиво бормоча что-то себе под нос. Тарас смирился уже со всем. И с ложью полковника, и со своим пленением. А возможно, и со скорой гибелью. Лишь один вопрос не давал ему покоя.

– Зачем ты все это делал? Зачем ты убивал их? Ведь… Ведь у тебя здесь было все для выживания!

Лесник усмехнулся.

– Нет, не все, ошибаешься. Ботинок у меня не было моего размера. Кстати, ты какой носишь? – В этот момент напускная улыбка сползла с испещренного шрамами лица лесника.

– Ты очень четко подметил. «Для выживания». А вот то, чем я жил, – у меня отняли.

Лесник вдруг перешел на крик, и Воронов дернулся. Да он пьяный! Или сумасшедший? Или и то, и другое?

– Ты и такие, как ты, – вы во всем виноваты. Вы! Больше никто! Это вы, уроды, все устроили и спрятались в свои норы. Спрятались и сидели там! На всем готовом!

Искаженное лицо приближалось к опешившему старлею. Он моргал от брызжущей изо рта сумасшедшего слюны, а от жуткой вони самосада и подгнивающих зубов уже было невозможно дышать. Тарас с трудом отвернул голову и выдавил из себя:

– Но при чем тут я? Я в таком же положении, как и ты!

– Ты? Да не смеши меня! Именно ты, и те, кому ты служишь, развязали эту войну. Именно вы забрали миллиарды жизней, а сами трусливо попрятались в бункера и убежища. Все эти годы ты хоть в чем-нибудь нуждался? Ты не выглядишь изможденным! А я голодал неделями, отдавал беременной жене последние куски гребаного мутантского мяса, чтобы у нее и моей дочери был шанс выжить! Ты не накручивал в отчаянии десятки километров по морозу, в дырявых валенках, отмораживая пальцы, надеясь, что ну хотя бы вон в том дальнем силке окажется добыча! Что-то, что сможет продлить моей семье это жалкое существование, по ошибке называемое жизнью. Когда ты хотел есть – ты шел и брал еду! Именно из-за вас и ваших либеральных законов те, кого в цивилизованных странах травят газом или убивают электричеством, вырвались на свободу! Из-за вас они пришли в мой дом! Из-за вас я потерял все, ради чего стоило жить! Так какое право на жизнь после этого имеете вы?

Выговорившись, лесник немного успокоился. Достал откуда-то из-за пазухи кисет, оторвал полоску от газетного листа, аккуратно насыпал на нее табак, и, смочив слюной, стал сворачивать очередную самокрутку. Руки у него дрожали. Порывшись в карманах, он достал обломок охотничьей спички, и, чиркнув ею о полоску металла, которым была обита изнутри дверь, жадно затянулся. Надсадно закашлялся, затянулся вновь и изучающе посмотрел на Тараса.

– Знаешь, а я ведь когда-то готовился стать хирургом. Совсем немного оставалось доучиться. И вот мучил меня постоянно один вопрос: если человеку аккуратно ампутировать руки и ноги, а потом поменять их местами, приживутся конечности? А? Как ты думаешь?

Тарас похолодел. Этот человек и впрямь сумасшедший! Почему-то он сейчас не сомневался в том, что псих не шутит. Что и вправду собирается сделать то, о чем говорит. Лесник, между тем продолжал:

– Представляешь, просыпаешься ты с утра, а у тебя руки – из жопы растут! Прикинь? А ноги прямо под носом подванивают! Вот незадача-то, а? – Постепенно безумец опять входил в раж. – А что? Давай эксперимент такой проведем? Ты ведь никуда не спешишь? Ты не бойся, я все аккуратно сделаю! Артерии посшиваю, вены, там. Капилляры. Не, ну, может, немного крови ты и потеряешь, но ты ведь вон какой кабан! Ты и не заметишь, правда? Так, что нам понадобится?

Лесник отошел к полкам и начал увлеченно копаться в наваленном на них добре. Именно в этот момент толстая деревянная дверь, обитая полосами железа, взорвалась щепками. Засов, не выдержав нагрузки, просто лопнул, и на месте вышибленной доски возникла мощная, когтистая лапа, покрытая густой шерстью. За дверью раздался недовольный рев, лапа рванулась назад. От мощного рывка дверь сорвало с петель. Послышался треск досок, и в пристройку сунулась огромная коричневая голова. Взревев еще раз, монстр рванулся вперед, дверной проем затрещал, разламываемый мощными плечами, и в пристройку ввалилось нечто.

* * *

История старшего лейтенанта повергла Захара в шок. Это ж какую больную психику нужно иметь! Замуровать себя заживо в бетонном погребе только для того, чтобы наслаждаться властью над несколькими десятками человек! Крысиный король, туды его в качель! И ведь это старший командный состав! Именно такие люди и довели сначала страну до разорения, а потом и всю планету на карту поставили. Кто быстрее ударит по красной кнопке? У кого реакция окажется лучше? Война без победителя, жест бессильной злобы. Итог – планета лежит в руинах. Наверняка Захар этого не знал, но цепную реакцию, последовавшую после первого же пуска, представлял себе хорошо. Интересно, кто был первым? Хотя, какая разница? В итоге, проиграли все.

И что теперь делать с этим гавриком? Не проводить же, в самом деле, обещанную операцию. Не садист же он, в конце концов. Вариант один: достать ПБ – и пулю в затылок. Да, пожалуй, это лучший выход из всех существующих. А потом наведаться к их бункеру и разобраться с оставшимися. Вряд ли это будет сложно. Кое-какие задумки на этот счет у Захара уже имелись.

От громогласного рева и треска раздираемых досок погрузившийся в свои мысли Захар аж подпрыгнул. Он резко развернулся, рука дернулась к уже привычно висящему на бедре обрезу, но, увидев, кто пожаловал к ним в гости, лесник в оцепенении замер.

Несомненно, раньше ЭТО было медведем. Одним из самых опасных лесных хищников. Но, судя по тому, во что он превратился, родительница конкретного экземпляра не спала спокойно в берлоге, будучи на сносях, как положено любой нормальной медведице, а шлялась по лесам, неоднократно попадая под радиоактивные осадки. Во всяком случае, только этим можно объяснить изменения, произошедшие с топтыгиным. Король лесов обзавелся костяным наростом на голове, практически закрывающим глаза, а и без того немаленькая медвежья пасть, стала еще больше. Из нее угрожающе выпирали корявые клыки. Густая шерсть кое-где зияла проплешинами. Конечности вытянулись, стали еще более мускулистыми, а сам медведь – более поджарым и тощим. А ведь это, кажется, медвежонок еще. Черт, а что будет, если он с родителями в гости пришел? Об этом не хотелось даже задумываться. Взгляд маленьких, налитых кровью глазок красноречиво говорил лишь об одном: это хищник, и он – на охоте. А добыча – вот она, только лапу протяни. Медведь повел головой, принюхался, и злобный взгляд вонзился в старшего лейтенанта. Привязанный к стулу пленник стремительно побледнел. Плащ ОЗК, сплошь покрытый кровью и ошметками плоти Андреева, валялся у него под ногами, недвусмысленно намекая хищнику, кто здесь завтрак.

Неожиданно медведь дернулся, как будто сзади его сильно толкнули. Недовольно зарычав, он, ломая широкими плечами доски, протиснулся в пристройку, а позади него в дверном проеме возникла еще одна коричневая башка. Медведь был не один.


«Вот и все. Сейчас он бросится, и…». Перед глазами Воронова не проносилась калейдоскопом вся жизнь, как это красочно описывают в бульварных романах. Мозг работал на полную катушку, изыскивая путь к спасению. Лесник замер в углу, боясь даже пошевелиться, на пленника внимания он не обращал. Почувствовав, что зверь сейчас атакует, Тарас попытался воспользоваться последним шансом. Изо всех сил он подпрыгнул вместе со стулом, одновременно заваливаясь назад. Если разломать стул, хотя бы часть веревок ослабнет, и тогда у него появится призрачный, крохотный шанс выжить. Не получилось. Проклятый стул выдержал падение, лишь жалобно захрустела одна из ножек. Сам же Тарас со всего маха приложился затылком об пол. Не отошедшая еще после предыдущего удара голова загудела, а перед глазами поплыли темные круги. В этот момент зверь прыгнул. Тяжеленная туша обрушилась на старшего лейтенанта, многострадальный стул затрещал, ломаясь на части, и Воронов, полураздавленный навалившейся массой почувствовал дикую боль в спине. Толстая, острая щепка вошла в спину, раздвигая плоть и разрывая внутренние органы. От вспоровшей тело боли хотелось орать, но Тарас словно онемел. Рот наполнился кровью, и последним, что он почувствовал, было смрадное дыхание зверя. Разверстая пасть сомкнулась на голове старшего лейтенанта, и, прежде чем скользнуть в небытие, он успел услышать хруст костей собственного черепа. Мир погас.


Чудовищная смерть старлея вывела Захара из ступора. Если он не хотел разделить участь бойца, нужно было срочно что-то делать. Ясно, как день, что лупить из обреза по этим монстрам – что воробьям дули крутить. Эффект будет приблизительно одинаковым. Нужно искать другой выход. Бегство как вариант спасения Захар отмел сразу. Эти твари догонят его в два счета, и вряд ли получится от них отделаться, притворившись трупом. Отсидеться тоже не получится. Второй зверь, почуявший запах крови, бесновался на улице, пытаясь вломиться в пристройку, но пока что ему мешала туша его товарища, рвущая тело старшего лейтенанта. Но стоит тому хоть немного подвинуться…

Дверь в стене, ведущая в основные помещения дома, так и манила, но она была «по ту сторону медведя». Если он попадет в дом, то еще можно выкрутиться. Здесь же – смерть.

Не теряя времени, Захар отступил на шаг и, воспользовавшись небольшим свободным пространством позади себя для разбега, рванулся вперед, пытаясь в отчаянном прыжке перемахнуть пировавшего хищника. Не вышло. В воздухе он зацепился коленями за бугристую спину медведя, его развернуло, и лесник врезался в пол. Не чувствуя в горячке боли от удара, на четвереньках он метнулся к двери. Потревоженный ударом зверь глухо заворчал, сдвинувшись в сторону, освобождая искалеченный дверной проем. Второй хищник будто только этого и ждал. Зверь с ревом ворвался в пристройку, норовя присоединиться к трапезе товарища, но тот не пожелал делиться добычей и ударом косматой лапы отогнал нахлебника.

Всего этого Захар уже не видел. Подхватив с пола рюкзак, в который он побросал добытые с карателей трофеи, он распахнул дверь и дернул в дом. Второй медведь рванул вслед за ним, но фокус с проламыванием стен мишке не удался. В отличие от пристройки, которую Захар выгнал самостоятельно, изведя на нее весь запас доски-сороковки, сваленной во дворе под брезентом, сама изба была сложена из полноценных бревен, и отчаянный мишкин таран к успеху не привел. Медведь только застрял в дверном проеме. Злобно рыча при виде ускользающей добычи, зверь отчаянно протискивался в дом.

Куда? Куда дальше? Лесник не сомневался, что рассерженный и голодный зверь будет преследовать его, пока не настигнет. Оставалось только одно: медведей следовало убить. Но как это сделать?

В отчаянии он сорвал с бедра обрез и, прицелившись в голову хищнику, с диким криком дернул оба спусковых крючка.

– Получи, тварь!

Выстрел пропал впустую. Дробь не смогла нанести зверю серьезных повреждений, костяной нарост на лбу защитил глаза, и медведь, лишь приведенный болью в еще большую ярость, изо всех сил рванулся вперед. Затрещало дерево, и хищник ворвался на кухню. Плотно застрявший в дверной коробке зверь просто вырвал ее из пазов, и Захара спасло лишь то, что сдавившая плечи деревяшка сейчас интересовала зверя больше, чем прием пищи. Дико ревя, животное металось по кухне, в попытке сорвать с себя так раздражавший его ошейник. Звенела посуда, тарелки, падая с полок, бились вдребезги, и зверь бесился еще больше. Со звоном разбившаяся об голову мутанта банка с подсолнечным маслом натолкнула перепуганного лесника на спасительную мысль. Солярка!

Метнувшись в гараж, он схватил канистру с дизтопливом, предназначенным для генератора, и, вытащив пробку, вернулся на кухню. Медведь все еще сражался с дверной рамой, но треск дерева говорил о том, что скоро он от нее избавится. Подскочив к хищнику. Захар вывернул на него канистру. Резко пахнущая жидкость растеклась по шерсти, и медведь негодующе заревел. Мало! Еще!

Он снова вернулся в гараж и выбив пробку из здоровенного бака, с трудом подтащил его к дверному проему. Ударом ноги ему удалось перевернуть емкость, и вязкая жидкость с бульканьем потекла по полу. Он снова вернулся в гараж и успел перевернуть еще один бак, прежде чем громкий треск и победный рев возвестили о том, что хищник освободился.

Ободранная дробью морда зверя показалась в дверях. Не на шутку струсивший Захар схватил с пола первый попавшийся предмет и с криком запустил его в зверя. Тяжелый баллон врезался мутанту в голову, заставив его недовольно взрыкнуть и отступить. Баллон! Газ!

Когда-то давно Захар использовал газ для приготовления пищи. Но, замаявшись мотаться в город за газовыми баллонами, которые, к тому же, было крайне неудобно перевозить на снегоходе, плюнул и стал готовить на печи, топя ее, как и котел, дровами. С тех пор старенькая газовая плитка пылилась в углу гаража, но несколько баллонов у Захара осталось.

Полимерно-композитные баллоны не взрывались, это Захар помнил точно, так как продавец-консультант в строительном магазине всю плешь ему проел, расписывая их преимущества перед обычными, стальными. Захару тогда было наплевать на это, его интересовало лишь то, что они были более компактными и их проще было закрепить на снегоходе. При деформации или сильном нагреве срабатывал предохранительный клапан, и струя газа под давлением вырывалась наружу. Не взрывались, да. Но зато газ замечательно горел, а это в данный момент и интересовало Захара. Схватив еще два баллона, он метнул их в кухню и заозирался в поисках того, чем подпалить разлитую по полу соляру. С обычными спичками тут ловить было нечего, чтобы знать это, не нужно было быть технарем. Температура не та. Только в кино злодей угрожал взорвать все вокруг при помощи цистерны с дизтопливом и зажигалки «Зиппо», бывшей неотъемлемым атрибутом всех голливудских блокбастеров. Фальшфейер!

В хозяйстве Захара их было несколько штук. По инструкции, лесник должен был обозначать фальшфейерами место посадки вертолета МЧС в случае чрезвычайной ситуации. Была где-то у него и ракетница, но искать ее сейчас просто не было времени. А фальшфейеры – вон они, в картонной коробке на верхней полке.

Разъяренный медведь ворвался в гараж, и Захару ничего не оставалось, кроме как запрыгнуть на полку. Металлический стеллаж стонал и прогибался в то время, как он карабкался по нему на самый верх. И когда осталось лишь протянуть руку, чтобы достать вожделенную коробку, медведь с разгона врезался в стеллаж. Хлипкие крепления, не выдержав, лопнули, и Захар, со всем хламом, хранящимся на полках, полетел вниз.

Мощный удар об пол выбил из него дух, какая-то коробка ударила по голове, разбив бровь, но времени отлеживаться не было. Вконец разозленный медведь заворочался под стеллажом, разворачиваясь к расторопной пище мордой. Захар завозился, скользя по залитому соляркой полу и пытаясь найти точку опоры. Наконец, ему это удалось, и он рванул на четвереньках к пластиковой трубе фальшфейера, закатившейся под верстак. Когда он схватил ее, медведю за его спиной удалось отшвырнуть стеллаж. Угрожающе зарычав, зверь двинулся к леснику, осторожно переступая лапами по скользкому полу. Захар, все так же на четвереньках, задом наперед миновал высокий порог и оказался на кухне. Вот что-то попало ему под руку. Он на секунду отвел взгляд от медведя и, подобрав одной рукой оброненный в пылу схватки обрез, засунул его за пазуху. Медведь неумолимо приближался. Сзади послышалось рычание. Лесник рывком обернулся и обомлел: второй хищник, покончивший с трапезой, пришел за добавкой и стоял в развороченном дверном проеме, ведущем в пристройку. Зверь еще раз угрожающе зарычал, будто подтверждая намерения. Захара вдруг перемкнуло.

– Знаете что? А не пошли бы?!

Рывком он поднялся на ноги и рванул запальный шнур фальшфейера. Тот зашипел и, выпустив целый сноп искр, стал разгораться. Через секунду искусственный факел уже горел вовсю. Захар качнулся вперед, угрожая ткнуть огнем в морду преследовавшего его медведя. Тот, угрюмо рыча, отшатнулся.

– Что, съел? Не нравится? – Он резко повернулся ко второму мутанту, успевшему полностью втиснуться на кухню. Тот отпрянул.

Захар поискал взглядом вещмешок с трофеями и, обнаружив его у себя под ногами, в одно движение закинул его на плечо.

– Ну что, уроды? Счастливо оставаться! – С этими словами он бросил фальшфейер на пол и, мощно оттолкнувшись, бросился в окно. Зазвенели осколки, затрещали гвозди в вырываемых из стены ставнях, и он вывалился на улицу. Морозный ветер лизнул изрезанное лицо, но ему было не до этого. Вскочив, он выдернул из мешка пистолет и заглянул в выбитое окно. Навстречу ему высунулась медвежья морда, и он рефлекторно дернул спусковой крючок. Еще, и еще. Залязгал затвор, и пули, с легким хлопками покидающие ствол, вонзились медведю в морду. Особых повреждений они не нанесли, а одна и вовсе, срикошетив от медвежьего лба, свистнула над ухом у Захара, но хищнику явно не понравилось такое угощение, и он резво убрался внутрь. Фальшфейер горел вовсю, разбрасывая сноп искр, испуганные медведи метались по дому, в панике не находя выхода и круша все, что еще оставалось целого. Потихоньку занималась солярка. Захар перевел ствол на газовый баллон, валяющийся в луже разлитого по полу дизтоплива, и несколько раз выстрелил в него. Пули впились в баллон, деформируя его, и из отверстий с шипением вырвались струи газа. Захар бросился в снег, в доме пыхнуло. Испуганно заревели медведи. Не теряя времени, лесник на четвереньках отполз от окна. Выпрямился и что было сил рванул вокруг дома. Ни в коем случае нельзя было дать медведям выскочить через пристройку! Мощные ворота гаража, запертые на тяжелый амбарный замок, их натиск выдержат, входная дверь уже была объята пламенем, и туда мишки сунутся побояться. А вот пристройка… Он успел.

Один из медведей уже сунулся в пристройку, когда Захар нашел в рюкзаке гранату, с трудом с непривычки выдернул из нее чеку и метнул ее внутрь. За ней сразу же полетела следующая. Захар отпрыгнул за угол. Два взрыва слились в один, и медведь, посеченный осколками, тяжело рухнул в дверном проеме, намертво блокируя его. Уже не спеша Захар обошел дом, уселся на поленницу и трясущимися руками стал крутить неизменную самокрутку. Дом весело полыхал, трещала крыша, сквозь которую начали прорываться языки пламени. Внутри, как-то скуляще на одной визгливой ноте голосил оставшийся медведь, что-то лопалось, взрывалось.

Захар поморщился от жара, нашел в кармане спичку, и зажег о полено. Жадно затянулся, стер рукавом кровь с лица, текущую из разбитой брови и многочисленных мелких порезов. От пережитого его всего трясло мелкой дрожью.

– Вот это фейерверк… – Задумчиво пробормотал лесник, прежде чем потерять сознание.

Судя по тому, как ярко полыхал дом, в отключке он пробыл недолго. Захар с тоской смотрел на свое жилище. Вместе с ним сгорала немалая часть его жизни, но, как ни странно, он не чувствовал сожаления. Наоборот, будто очищался от скверны, накопившейся в нем за все эти годы. Поморщившись от невыносимого жара, он встал, отряхнул от снега штаны, поправил изодранный тулуп и медленно побрел к выходу со двора.

Постарался обойти ошметки того, что до взрыва гранаты было человеком. Плюнул, поняв все бесполезность этого занятия, и зашагал вперед, осторожно ставя ноги. Тяжелый запах крови и вывалившихся внутренностей перебивал даже запах гари, который гонял по двору свежий ветерок. Немудрено, что мишки пожаловали в гости. Теперь Захар понял, и кто погрыз трупы в яме, и кто силки периодически обрывал, и чьи следы он наблюдал неоднократно вокруг дома. А ведь и правда медвежата были. От этой мысли его передернуло. Не хотелось бы встретиться с их родней, ох, не хотелось бы. Дураку понятно, что на открытой местности у человека нет ни единого шанса остаться в живых после такой встречи.

Выйдя из калитки, он направился к своей захоронке. По дороге свернул, вернулся к тому месту, где нашел покой снайпер, и срезал у того со спины рюкзак. Напрягшись, вытянул его из-под трупа и, не рассматривая содержимое, забросил за плечо. Добравшись до раскидистой ели, выволок из-под нее салазки с привязанным рюкзаком, снял сверху обмотанный мешковиной автомат и повесил его через плечо. Распустил тесемки маленького рюкзака и достав патронташ с собственноручно снаряженными патронами для дробовика, нацепил его на пояс. Вытащил из-за пазухи уже набивший несколько синяков обрез, перезарядил его и воткнул в кобуру на бедре. Подумал, что в ближайшее время надо озаботиться чисткой оружия, вздохнул и, впрягшись в санки, потащил их по молчаливому лесу. Часто останавливался, думал о чем-то, горестно качал головой и снова упрямо шел вперед. Добравшись до могильника, Захар остановился. Отвязал от санок лопату, специально прихваченную для этой цели, снял слой снега с краю и принялся долбить мерзлый грунт. Убрать за собой он собирался еще до визита мутантов, а увидев воочию, какие твари бродят в этих лесах, только утвердился в своем решении. Тела надо закопать. Нечего мутантов раскармливать.

Смерзшаяся земля шла тяжело, но он упрямо копал. Мыслями же он был далеко отсюда.

За годы, проведенные здесь, он будто сроднился с этим лесом. Ни разу до последнего времени у него не возникало даже мысли о том, чтобы куда-либо уйти. Зачем? Здесь была крыша над головой, крепкий забор, еда и топливо. Но в последнее время его начала заедать тоска. Ну чем он занимался, если так рассудить? Проверял силки, ел и спал, да еще бесцельно бродил по лесу. Вспомнив свои «прогулки», Захар вздрогнул. А ведь медведи все это время были где-то рядом! Вряд ли их берлога далеко отсюда. Представляя, что в любой момент своих блужданий по лесу он мог нарваться на этих тварей, Захар невольно ежился. Считал себя хозяином леса. Ха! Чуть не схарчили сегодня хозяина, еле ноги унес. Только шрамов прибавилось, да дом сгорел. Отлично, че!

За размышлениями он не заметил, как стало смеркаться. Критическим взглядом окинув яму, он остался доволен. Тела полностью скрылись под комьями мерзлой земли. Он снова приторочил лопату к рюкзаку и двинулся дальше. Мелькнула мысль вернуться назад и переночевать за крепким забором, но он отогнал ее. Неизвестно, где сейчас спокойнее. На шум и свет могло сбежаться зверье со всего леса. Лучше уж здесь. Отойдя на достаточное, как ему показалось, расстояние от могильника, Захар придирчиво выбрал место и приступил к установке палатки. Провозился неожиданно долго, и, когда закончил, уже было темно. Двухместная туристическая палатка была достаточно теплой, и когда он, забравшись внутрь, зажег толстую парафиновую свечу, внутри стало даже уютно. Хлебнув настоя из термоса, Захар разложил на полу ветошь и приступил к чистке оружие.

В первую очередь Захар вычистил и смазал верный «тозик». После, наморщив лоб и вспоминая давно забытые уроки, разобрал «калаш». Как ни странно, это удалось ему довольно быстро. Вычистив и собрав автомат, он достал из рюкзака ПБ. За свою жизнь Захару несколько раз довелось держать в руках боевое оружие. Пистолеты ему не очень нравились. Поиграться с каким-нибудь «магнумом» случая не приключилось, а «макаровы» и «ТТ» в его лапах казались несерьезными игрушками. Да и легкими они были слишком, как на его вкус. Здесь же – абсолютно другое дело. И с виду, и по весу – все тот же «макаров», но, когда накручиваешь насадку глушителя – ситуация кардинально меняется. Пистолет пришелся Захару, что называется, «по руке». Пусть говорят, что из «Макара» с успехом можно только застрелиться – он на звание Буффало Билла не претендовал. С пары метров тихо вальнуть кого – милое дело. С пистолетом он провозился дольше всего. Захар тщательно вычистил его, сменил магазин и стал думать, куда бы его приткнуть. На бедре – обрез, на плече – автомат, за спиной – топор, на поясе – нож. Если еще пистолет куда-то привесить – ваще ахтунг будет. Шагающий арсенал, епта. Да и не так уж удобно ствол с глушителем навернутым носить. Ладно. Для ближнего боя обрез сгодится, а ПБ пока – в рюкзак. Все равно часто пользовать его не придется.

Прислушавшись к своим мыслям, Захар усмехнулся. До недавнего времени он отлично обходился одним ружьем. Восемь патронов за два года потратил. А тут – разошелся, Аника-воин. Никак решить не может, куда очередную цацку повесить. С кем воеввать-то собрался? Хотя… учитывая круговорот последних дней… Это как презерватив: пусть лучше он будет, но не понадобится, чем наоборот.

Покончив с чисткой оружия, Захар задул свечу и, удобно положив голову на рюкзак, закрыл глаза. Сон пришел моментально.

Этой ночью к нему опять пришла Аня.

Она просто стояла и смотрела на него. Он тоже не торопился говорить. Наконец, она прервала затянувшуюся игру в молчанку:

«И чего ты добился? Разве нельзя было просто уйти?»

«Я защищал свой дом», – тихо, но твердо произнес Захар.

«Не ври мне. Ты же сам знаешь, что это не так. Ты… Ты просто убивал. Раньше ты таким не был».

«Так и жизнь раньше была другая», – пробормотал Захар.

«Жизнь все время одинаковая. Одни люди всегда едят других. Но только если поступаешь по праву сильного – будь готов, что и с тобой так же поступят».

«Я готов! – с вызовом произнес Захар. – Они шли, чтобы убить меня, я убил их. Их было трое – а я один. Все по-честному».

«Это закон джунглей, Захар. А в джунглях всегда есть хищники. Ты уверен, что ты – самый опасный из них? Я вот – нет. В тебе еще много того, что отличает человека от зверя, но с каждым днем этого становится все меньше. Я вижу».

«Если бы я был зверем изначально – вы были бы живы!» – Захар потихоньку начал выходить из себя.

«Если бы ты был зверем изначально – меня бы с тобой не было. Запомни: самый страшный враг человека – это он сам. Когда в тебе не останется ничего от человека, твой внутренний зверь сожрет тебя. А сейчас ты задумал то, что приблизит тебя к этому моменту».

«Откуда ты знаешь, что я задумал?» – опешил Захар.

«Теперь я знаю многое. Я знаю, что ты становишься на путь, с которого свернуть будет очень сложно! Зачем тебе их жизни?»

«Они не люди! Они – твари. Мерзкие насекомые, которых нужно давить без сожаления! Палец о палец не ударили, чтобы помочь кому-либо! Они сидят на своих запасах, как собака на сене, и боятся высунуть нос из своей конуры! Там, под землей, столько припасов, что можно прокормить полгорода! Это те припасы, которые должны были спасти сотни жизней! Или ты думаешь, что в округе кроме нас и них никто не выжил? Они даже не пытались искать выживших! Вместо этого забились в щель, как тараканы, и предались пьянству, чревоугодию и разврату! Подумай только! Мы могли бы жить в теплом, электрифицированном бункере, есть нормальную пищу, купаться в чистой, отфильтрованной воде, а не топить снег на печке! Наша дочь… – на этом месте голос изменил ему. Он сглотнул, и продолжил: – Наша дочь была бы жива!»

«Ты винишь других за то, что должно было случиться. За то, за что они не в ответе. Я еще раз говорю тебе, Захар: ты выбрал не ту дорогу! Отступись, пока не поздно!»

«Ты мне говоришь? А где же ты была все эти годы, когда я сходил с ума от тоски по тебе? Когда я просыпался от звука собственного голоса, шепчущего твое имя? Когда мне все равно было, жить мне – или умереть! Ты явилась сейчас, но ты ли это? Моя жена мне никогда не перечила! Я – мужчина! Я выбрал свой путь, и я пойду по нему до конца!»

«Да будет так», – тихо прошептала женщина и растворилась в ночном мраке. Лишь легкий ветерок слегка качнул полог палатки.


Захар проснулся в холодном поту. Рывком сев, он пошарил вокруг себя в поисках спичек. Найдя их, зажег свечу, трясущимися пальцами достал кисет и бумагу. Свернув самокрутку, он прикурил от огонька свечи (в голове метнулось, что этого делать нельзя, но почему именно – вспомнить он не мог), затянулся, выпустил дым и, закашлявшись, расстегнул клапан палатки.

Вокруг царила тишина. Особенная тишина, такая, которая бывает только в предрассветном зимнем лесу. Когда не шевелится ни одна веточка, не хрустит снег под лапами ночного зверя, когда, кажется, даже деревья перестают расти.

Выйдя наружу, он глубоко вдохнул ночной морозный воздух, затянулся в последний раз и щелчком отправил остатки самокрутки в снег. Тлеющий окурок, подобно миниатюрному метеориту, прочертил огненную параболу и, зашипев, погас, воткнувшись в снег. Захар сложил руки на груди и поднял голову к начинающему сереть небу. Огоньки звезд, едва различимые, уже начинали потихоньку угасать, и лишь одна светила ярко и пронзительно. Захару хотелось верить, что это горит его звезда. И этот холодный свет внушал ему надежду на то, что он поступает правильно.


Утро Захар начал с инспекции экспроприированного имущества. Разложив содержимое рюкзака на полу палатки, он принялся сортировать добро. Первым делом он взял в руки разгрузку, снятую со старлея, и начал прикидывать, как бы приладить ее на себя. Вроде получилось. Это хорошо. А то как-то не дюже приятно гранаты в рюкзаке носить. Мало ли. Переложил гранаты в подсумок, отстегнул от пояса самодельные ножны с трофейным ножом и вернул его в законное место – удобные ножны на груди. Была здесь и кобура под ПБ, но, попробовав вложить туда пистолет и покрутившись, Захар решил пока оставить его в мешке. Неудобно. С непривычки кобура мешала и стесняла движения, поэтому он отстегнул ее и отложил в сторону. Усмехнулся, представив, как выглядит со стороны. Трофейные камуфляжные штаны (удобные, кстати, и теплые, а главное – не промокают!), заправленные в трофейные же ботинки. Драный тулуп, из-под воротника выглядывает капюшон теплой толстовки, а поверх этого – подвесная система с гранатным подсумком. Испещренная шрамами рожа, до самых глаз заросшая бородой, и порченный молью треух, из-под которого выбиваются длинные, давно не знавшие ножниц волосы. На бедре – обрез, на плече – автомат. И неизменный топор сзади, заткнутый за поясной ремень разгрузки. Моджахед, блин! Пес войны, туды его в качель!

Улыбнувшись, он продолжил перебирать добро. Две фляги, одна – со спиртом, вторая – с водой. Ну, это он уже сам наполнял. Вроде все. Или нет? В глубине мешка угадывалось еще что-то. Запустив руку внутрь и достав свою находку, он едва не заплясал от радости. Сигареты! Настоящие! С фильтром! И хрен с ним, что задрипанный «Донской табак»! Он раскрыл пачку трясущимися руками. Не хватало всего двух! Настроение стремительно улучшалось. Так, а это что? Супер! Большой пучок охотничьих спичек, заботливо упакованных в целлофан. Это тоже очень и очень хорошо! Спички нынче в дефиците, как, впрочем, и все остальное. Закурив, он с наслаждением затянулся, и даже прикрыл глаза от удовольствия. Слабоваты, конечно, после самосада, но вкус!

Чуть ли не насвистывая, Захар потянулся к аптечке, оставленной «на сладкое». Интересно, чем комплектуют-то вояк нынче? Здесь интерес был не только шкурный, но и профессиональный. Итак, приступим.

Помимо стандартного набора (жгут, салфетки, ИПП, пластырь), в аптечке лежало несколько шприц-тюбиков. Они и привлекли внимание Захара. Промедол. Целых три шприц-тюбика. Хорошо! Дай бог, не понадобится, но наличие радует. Дальше. Цистамин! В шприце! Не встречал раньше, хм. Раньше он сталкивался только с таблетированной формой этого радиопротектора. Не самое лучшее из существующего, но гораздо лучше, чем ничего, да. И последний пенал со шприц-тюбиками прямо-таки озадачил его. Шприцев было здесь целых пять, но название препарата ему ничего не говорило. Он понял только, что это – какой-то мощный обеззараживающий комплекс. Ну, нормально, в принципе. И прогресс не стоял на месте, пока он сидел сначала на зоне, а потом – в тайге, да и военные по разработкам всегда впереди планеты всей. Главное, чтобы не навредило. Оставшееся содержимое он просмотрел мельком. Нитросорбит, дротаверин, аквасепт – это хорошо, это воду очищать можно, да. Стандарт, в общем. Аптечка была в удобном мягком подсумке, крепящемся к ремням подвесной, но Захар решил, что цеплять ее не будет. Будем надеяться, не понадобится, а на нем и так уже навешано – мама, не горюй!

Ладно. Хватит время тянуть. Пора с этим заканчивать и двигать дальше.


Резервный вход в бункер Захар нашел без труда. Не особо он и замаскирован был. Тяжелый люк, вмурованный в бетон. Ну, логично. Лесенка вниз, шлюзовая. И основные гермоворота, открывающиеся уже только изнутри. Это без проблем, это мы уже знаем, как сделать. Основной вход, которым, по словам старлея, пусть ему спокойно будет там, не пользовались с самой Срани, находился на расстоянии метрах в пятистах от резервного. Захар внимательно осмотрел и его. В принципе, здесь тоже все элементарно. Оставался вопрос, а надо ли ему это? Наверное, да. Разберемся.

Резервный ход он завалил за пару-тройку часов. Его «Командирские» разбились еще во время приснопамятной погони на снегоходе, и теперь время определять оставалось только по солнцу, благо, что его было видно. Неподалеку от входа в убежище нашлось скопление валунов, и он, кряхтя от натуги, довольно быстро навалил сверху приличный вес, по его прикидкам, тонны полторы там было точно. С главным ходом все было сложнее. Там пришлось повозиться гораздо дольше. Захар рубил молодые сосны, очищал их от ветвей, заострял и заколачивал в мерзлую землю, заклинивая гермоворота. Не удовлетворившись этим, он изготовил несколько длинных и толстых бревен, установил их враспор и расклинил все теми же кольями. И тут его накрыло. Голос Ани буквально ворвался ему в голову, оглушив его: «Уходи! Немедленно уходи отсюда!» Лесник, обхватив голову руками, упал на колени, а в голове продолжал надрываться голос жены: «Уходи! Здесь – смерть!». Следом пришла паническая атака. Дикий страх объял его, и, в конце концов, он не выдержал. Вскочив, побежал туда, где были спрятаны его пожитки. И с каждым шагом, уносящим его прочь от убежища, ему становилось легче. Оказавшись около захоронки, он выдернул санки из-под снега и замер, прислушиваясь к себе. Вроде бы все нормально. Но стоило ему сделать шаг в сторону бункера, как непонятная тревога снова навалилась на него. Еще некоторое время он стоял на месте и глядел на холм, в котором находился вход в убежище. Наконец он принял решение.

– Ну и хер с вами! Живите.

Сплюнул в снег и нагнулся, чтобы пристегнуть к ботинкам лыжи. Проверив крепления, он впрягся в постромки санок и, не оглядываясь, двинулся прочь.

* * *

Полковник даже не подозревал, как он ошибался в своей оценке ситуации. Удалив способный здраво мыслить костяк спецов, он избавился от угрозы, что нависла над безоблачным существованием элиты, но это послужило лишь небольшой отсрочкой. И кто знает, поступи он по-другому, может, все сложилось бы иначе.

Все началось с того, что на этаж охраны спустился начмед.

Свободная смена сидела вокруг стола в общей комнате. Большая бутыль в центре стола, нехитрая снедь, разложенная вокруг, и – непривычная тишина, бывавшая редкой гостьей на солдатских сабантуях. Стеклянные глаза бойцов говорили о том, что сидят давно. Начмед брезгливо поморщился.

Обведя взглядом бойцов и не найдя того, кого искал, он вышел на середину комнаты и сказал в пустоту:

– Мне нужен Степанов.

Бойцы завозились, переглядываясь, но молчали. Лишь один из них поднял голову и тихо произнес.

– Нету больше Степанова.

– Что? Как «нету»? – Опешивший доктор не сразу сообразил, что означают эти слова.

– Да вот так – нету, – боец потянулся к гитаре, прислоненной к стене, и, взяв несколько аккордов, пропел:

«Был пацан – и нет пацана,

Впереди у него – весна…»

– Стоп-стоп-стоп! – Док даже замахал руками, прерывая поющего. – Что случилось? И почему я не в курсе?

– А никто в курсе не был, пока полковничья «шестерка» к нам не заглянула сегодня. Наш верховный бог позавчера отправил его с тремя «вонючками» вентиляцию чинить. И – все. Не вернулся Степанов.

– Что значит «не вернулся»? Да что там произошло, вообще?

– Ну, до нас не доводили, но шмара полковничья сказала – облучились они.

– Облучились? И почему их в лазарет не доставили?

– А нечего доставлять было. Их убили.

– Как убили? Кто убил? Они же облучились, ты сам сказал! – Начмед аж за голову схватился.

– Ну, дык, все правильно. Облученных и убили.

– Да кто их убить мог?

– На поверхности кто-то. Не знаю. – Тон солдата говорил о том, что ему все по барабану. Убили. Облученных. На поверхности. Что еще можно сказать? И никто даже не увидел той огромнейшей логической дыры, что прямо-таки выпирала из рассказа.

– Так. Понятно. – Начмеду стало ясно, что здесь он ничего не добьется. – Где Воронов?

– Нету. – Все тот же голос без эмоций.

– Мля, да что значит «нету»?! – обычно спокойный, начмед начал выходить из себя.

– Со вчерашнего утра никто не видел. Ни его, ни сержантов. Наверное, в барских покоях. Тоже… поминают.

Мозг начмеда был готов взорваться. Он шагнул к столу и, схватив ближайший наполненный стакан, залпом опрокинул его в себя. Занюхал рукавом белого халата, накинутого поверх «камка», и только потом взял со стола кусок жареной свинины. Откусив кусок, без аппетита прожевал. Еще раз бросил взгляд на одурманенных алкоголем бойцов, резко развернулся и вышел из комнаты.

Полковник сидел за своим столом и что-то писал в толстой тетради, когда дверь без стука распахнулась и в кабинет ворвался раскрасневшийся начмед.

– Где Воронов? – с порога выпалил он.

– И тебе здравствуй, Александр Георгиевич. Стучать не учили?

– Где Воронов? – начмед сделал пару шагов и стоял теперь прямо перед столом.

Полковник дипломатично сделал вид, что не заметил тона начальника медицинской службы, и спокойно, подпустив печали в голос, начал говорить.

– Я как раз собирался объявить общий сбор перед обедом, чтобы до всех довести это печальное известие. Старший лейтенант Воронов не вернулся из исследовательского рейда на поверхность. – Полковник решил прибегнуть к уже опробованной лжи. – По моим выкладкам, в последние месяцы ситуация на поверхности стремительно улучшается. Я рассчитал, что радиационный фон наверху приблизился к нормальному, пепел и пыль осели, и возможно даже, на поверхности значительно потеплело. Когда я поделился этой информацией со старшим лейтенантом, у него аж глаза загорелись! Ты же знаешь, как одержим он был идеей вернуться домой! Он добровольно вызвался проверить мои выводы, с ним вызвались идти оба сержанта взвода охраны. К сожалению, по-видимому, я ошибался. Никто из них не вернулся. Воронов погиб, как герой, и мне вдвойне жаль, ведь он был не только отличным командиром, но и моим двоюродным племянником. Я считаю…

– Стоп! – Начмед сам удивился собственной наглости. – А что там за история со Степановым? Облучился, убили… Что там произошло, на самом деле?

– Лейтенант Степанов был придан в охранение трем бойцам срочной службы, перед которыми была поставлена задача по ремонту наружной части вентиляционного комплекса… – монотонно, словно робот, заговорил полковник. – Во время выполнения поставленного задания на группу было совершено нападение. Один из срочников сбежал, лейтенант Степанов и один из ремонтников были застрелены во время поисков, последний оставшийся в живых боец, получивший радиационные ожоги, не совместимые с жизнью, нашел в себе силы добраться до Убежища и доложить о случившемся, после чего скоропостижно скончался.

– Хватит! – разъяренный начмед в ярости хлопнул ладонью по столу. – Хватит мне вкручивать это говно, полковник! Кому доложил? Тебе? Лично? А почему же ты тогда не у меня в лазарете лежишь, глотая цистамин и молясь о том, чтоб не сдохнуть, а сидишь здесь и глушишь коньяк?

Полковник, не веря собственным ушам, слушал начмеда. Обычно тихий и спокойный, сейчас начмед буквально метал молнии.

– Я терпел, пока ты все эти годы вешал на уши лапшу личному составу. Ни родных, ни близких у меня нет, поэтому мне по херу, если честно, где доживать, только здесь я точно от холода не загнусь, что на поверхности не гарантируется. Мне также по херу, что кучка ограниченных дебилов считает, что наверху открыт филиал преисподней. Но мне становится не по херу, когда ты – слышишь, ты, и никто другой! – убиваешь нормальных, не опустившихся до уровня быдла ребят по какой-то своей прихоти! Какая радиация, полковник? Мы в восьмидесяти километрах от ближайшего населенного пункта, стоящего в зеленой зоне, которая никому не обосралась! Кто будет ее бомбить? Кто, и на хрена, я тебя спрашиваю? Не знаю, чем ты запудрил мозги своим офицерам, я знаю только одно: на поверхности – абсолютно нормальный фон, и никакой ядерной зимы нет и не было! Зачем ты убил ребят, полковник? Что они тебе сделали?

По телу полковника пробежала дрожь. Какой там Степанов? Какой Воронов? Оказывается, граната с выдернутой чекой все эти годы пролежала у него под задницей, а он об этом даже не догадывался! А теперь… теперь достаточно одного неверного хода, и эта граната рванет. Да так, что от него, полковника Трегубова, и кусочков не останется! С начмедом нужно что-то делать, причем срочно! Рука полковника потянулась к полке под столом, на которой во внезапямятные времена покоилась компьютерная клавиатура. Там, рядом с наполненным коньяком стаканом, лежало его табельное оружие, верный ПМ. Конечно, на выстрел кто-нибудь прибежит, но там уж он что-нибудь придумает. Не впервой.

В этот момент раздался робкий стук, и дверь приоткрылась. Полковник отдернул руку и принял начальственный вид. В кабинет просунулась голова дежурного по кухне.

– Обед, господин полковник! Вам сюда подавать, или вы в офицерскую пройдете?

– Пошел на хер! – Рявкнул полковник. Голова скрылась, но момент был упущен. Начмед уже стоял в дверном проеме.

– Мы еще обязательно вернемся к этому разговору, полковник.

– Только попробуй, сопляк, кому-нибудь… – начал полковник, но дверь за начмедом уже со стуком захлопнулась.

Полковник откинулся на спинку стула, снял с головы фуражку, и вытер выступившую на лбу испарину. Взял трясущейся рукой стакан и до дна, маленькими глотками осушил его. Резко выдохнув, он положил голову на сложенные на столе руки и крепко задумался.


…– Вот такие дела, мужики. – Закончив свою речь, начмед снова приложился к стакану с разведенным спиртом. Острый кадык заходил туда-сюда, поглощая жидкость. Остолбеневшие бойцы охраны с ошарашенными лицами взирали на начальника медицинской службы.

– Так что это получается? Он все это время вешал нам лапшу на уши? То есть, в любой момент мы могли подняться на поверхность?

– Я вам больше скажу. Через какое-то время после выпадения ядерных осадков, воспользовавшись припасами, которых здесь – хоть жопой жри, вы вполне могли разбиться на группы по интересам и попытаться добраться до дома. Я, конечно, не говорю, что везде обстановка такая же благоприятная, но вы бы, по крайней мере, попытались.

– Но… но зачем он это делал? – На обманутых бойцов было больно смотреть. Привыкшие беспрекословно выполнять приказы командования, они и мысли допустить не могли, что это самое командование все время их так жестоко обманывало. Молодые пацаны, ставшие мужиками в возрасте, прожившие здесь ровно половину жизни…

– Власть. Покой. Достаток. Сытая жизнь. Нужное подчеркнуть, – абсолютно спокойным голосом ответил начмед.

– А пойдем и сами у него спросим! – раздался чей-то голос. Его сразу же поддержали еще несколько бойцов. Через секунду вся казарма уже была охвачена праведным гневом. Все, как один, бойцы ломанулись из помещения.


Караульный в оружейной комнате опешил, когда его грубо отпихнули в сторону, сорвали у него с пояса ключи и, отперев решетку, стали разбирать автоматы.

– Э, мужики! Вы чего? Вы куда это? – оторопевший караульный с отвисшей челюстью смотрел на своих сослуживцев, с решительным видом проверявших боеготовность оружия.

– Некогда объяснять! Бери ствол и пошли! – гаркнул кто-то.

Удивленный караульный не нашел ничего лучшего, чем, закинув свой автомат на плечо, двинуться следом за всеми.


Дверь полковничьего кабинета от мощного пинка слетела с петель. В помещение, грамотно страхуя друг друга, ворвалось трое бойцов.

– Чисто!

– Чисто!

– Ушел, гад!

– За ним!


Офицерский состав заканчивал обед, когда в столовую вошли несколько вооруженных автоматами бойцов охраны в полной экипировке. Раскатанные шлем-маски скрывали их лица, и понять, кто из них кто, было невозможно. Кто-то попытался дернуться, но, заметив у соседа на лбу красную точку лазерного целеуказателя, моментально успокоился. Красные огоньки, подобно диковинным насекомым, ползали по лицам всех присутствующих.

– Где Трегубов? – раздался приглушенный тканью властный голос.

– Его… его не было на обеде… – растерянно пролепетал кто-то из офицеров.

– Ясно. Тополь!

– Я!

– Остаешься здесь. Только кто дернется – стреляешь!

– Есть!

– Приятного аппетита, господа офицеры! – Издевательская реплика прозвучала в полной тишине и как будто повисла в воздухе. Офицеры с недоумением и страхом поглядывали друг на друга.


– У нас двухсотый! Ярощук стоял на вахте у хранилища! Пулевое в голову, дверь открыта. Полковника в хранилище нет!

– Черт! – Боец, взявший на себя обязанности командира, распорядился: – Двое – к резервному выходу, остальные – за мной, идем на главный. На поверхность уйти хочет, сука! – Теперь никому не нужно было ничего доказывать. Поведение полковника подтверждало все слова начмеда. – Брать только живым!

Бойцы бежали по длинному коридору, ведущему к главному ходу. За ними, едва поспевая, торопился начмед. Он не уставал дивиться метаморфозе, произошедшей с солдатами. В один миг соскучившиеся по активным действиям и обуреваемые праведным гневом бойцы превратились из безвольных алкоголиков в тех самых свирепых профессионалов, при одном лишь упоминании о которых вражеские диверсанты неуютно поеживались.

Спец, взявший на себя командование (ефрейтор Сургут, вспомнил наконец начмед), добежав до поворота тоннеля, за которым находились гермоворота главного входа, упал на одно колено и поднял вверх сжатый кулак. Бойцы замерли, прижавшись к стене. Сургут осторожно выглянул за угол.

Шлюзовая камера была распахнута. Полковник безуспешно пытался открыть главные ворота. Пневматика работала, запорное колесо исправно вращалось, но дверь не сдвигалась ни на миллиметр. Большой, туго набитый рюкзак валялся в углу, через плечо у полковника висел автомат.

– Трегубов! Бросай ствол и выходи в центр коридора с поднятыми руками!

В ответ раздался истеричный визг:

– Заперто! Он всех нас запер! Воронов! Это все он, сука!!!

– Выходи! Разберемся, кто здесь ссучился! – снова гаркнул Сургут.

Ответом ему была заполошная очередь на полрожка, перечеркнувшая пространство коридора. Противно завизжали рикошеты. Кто-то, застонав, схватился за простреленное бедро.

– Все на пол! Не стрелять! Надеть респираторы! Работаю! – скомандовал Сургут.

Порывшись в подсумке, он достал гранату со слезоточивым газом и, убедившись, что все исполнили приказ, выдернул чеку и резким движением метнул гранату четко в шлюзовую камеру. Опустил респиратор сам и приготовился к захвату.

Ответ не заставил себя долго ждать. Вслед за раздавшимся шипением гранаты, коридор снова разорвала длинная очередь, внезапно прервавшаяся. Из-за угла донеслись всхлипывания и лихорадочные щелчки. Видимо, у полковника перекосило патрон в стволе, но он лихорадочно продолжал жать на спусковой крючок. Не дожидаясь окончательного действия газа, Сургут метнулся вперед. Он с маху вскочил в зеленоватое облако и, различив силуэт полковника, вырвал у того автомат. Послышался треск хрустнувшей кости, полковник вскрикнул. Не обращая на это внимание, ефрейтор нанес серию сильных, выверенных ударов. Голова, корпус, шея. Через секунду полковник обмяк и безвольной куклой свалился на пол.

– Конец операции! – подытожил Сургут. Ухватив полковника за ногу, он выволок его из облака газа.


Полковник медленно приходил в себя. Глаза нестерпимо резало, в легкие как будто кто-то насыпал раскаленных углей. Он скорчился в приступе мучительного кашля.

Выплюнув сгусток мокроты, Трегубов наконец разодрал слезящиеся глаза, попробовал пошевелить руками и тут же вскрикнул от острой боли в запястье. Память сразу же услужливо подсунула картинку: он в зеленом облаке газа, и боец в респираторе, вырывающий у него из рук автомат. «Перелом», – констатировал полковник.

Трегубов поднял голову и обвел взглядом помещение, в котором оказался.

Свиноферма. Полковник сидел на полу, прислонившись спиной к прутьям клетки. Что-то мокрое ткнулось в его затылок. Он вздрогнул.

Перед ним стоял, выстроившись, весь оставшийся личный состав взвода охраны.

– Полковник Трегубов! За многочисленные преступления против Родины, за моральное разложение вверенного вам личного состава, и за хладнокровные убийства вы приговариваетесь к смертной казне через… съедение! – Вокруг послышались одобрительные смешки. – Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение немедленно! – Говоривший боец нагнулся к нему и, доверительно понизив голос, продолжил: – Вепрь уже старенький и слепой, ему с вами тяжело сладить будет. Мы решили облегчить ему задачу. – Пока полковник осмысливал услышанное, боец размахнулся и нанес ему сокрушительный удар ребром ладони по уцелевшей кисти. Раздался мерзкий хруст, и Трегубов взвыл от боли, пронзившей вторую руку. Все так же ухмыляясь, боец выпрямился. Гримаса ярости исказила его лицо и резким ударом ноги, обутой в тяжелый ботинок, он размозжил полковнику коленную чашечку. Полковник снова заорал, но рвущая нервные окончания боль во втором колене заставила его замолчать. Он был полностью парализован болью и густыми волнами отвратительного страха, накатывающими на него. – Не нравится? Пацанам, наверное, тоже не нравилось. – Боец повысил голос: – Закиньте его внутрь. Его там уже заждались.

Два бойца рванулись вперед и, подхватив полковника, перекинули его через прутья, огораживающие клетку. Трегубов снова заорал от боли, неловко подвернув под себя сломанную ногу. Послышался невнятный хрип, и грязная туша неимоверно старого кабана медленно заворочалась в углу. Хряк поднялся на ноги и, с трудом переставляя конечности, двинулся в сторону полковника. Слепые глазки смотрели мимо, но большой, грязный пятак, подобно локатору, вел животное на запах крови. Подойдя к полковнику, кабан открыл пасть, и Трегубова обдало густым смрадом. Когда мелкие, редкие зубы впились в его тело, он снова, который раз за этот сумасшедший день, заорал. Но его никто не слышал. Бойцы, не желавшие до конца смотреть на сцену жуткой казни, уже покинули хозблок.

* * *

Кобыев, всхлипывая, полз по узкому техническому туннелю. Сволочи, какие же все они сволочи! Как они могли… как они могли так поступить с тем, кто подарил им жизнь! Да если бы не полковник, они бы все давно погибли от холода и радиации! Именно он дал им всем шанс, а они так бесчеловечно с ним обошлись! Самое обидное, что Кобыев не мог понять мотивов этих людей. Когда вооруженные бойцы ворвались в спальню к полковнику, рядовой еще спал. Проснулся он от того, что с него рывком сорвали одеяло. Ничего не понимающий Кобыев рефлекторно скорчился в позе эмбриона, пытаясь прикрыть свою наготу, но мощный удар под зад сбросил его с кровати. Ствол автомата ткнулся ему в лицо, разбивая губы, неприятно скрежеща по зубам и раздирая десны.

– Где полковник? – гаркнул один из бойцов.

– Я… я не знаю… – пролепетал перепуганный вконец Кобыев.

– Уверен?

Страшный удар в пах застал его врасплох. Слезы так и брызнули из широко распахнутых удивленных глаз.

– Я, правда, не знаю! – прохныкал Кобыев. – Я… я спал!

– Ну что, шлепнуть сучку? – видимо, ему поверили и теперь, все так же уперев ствол автомата ему в рот, бойцы решали его дальнейшую судьбу.

– Может, не надо? – с сомнением в голосе протянул второй боец. – Глянь, как он ствол облизывает! Не зря же полковник его к себе забрал. Видать, хорошо получается! – Бойцы заржали.

– Ладно, пусть живет пока. Потом проверим. – Даже в маске было видно, что боец плотоядно усмехнулся. – Живи пока, мразь.

Потом Кобыев слышал какой-то шум, стрельбу, а когда всех погнали на свиноферму, он тоже пришел, но вперед не лез, робко выглядывая из-за чьей-то спины. Увиденное в хозблоке потрясло его до глубины души. Его кумира, человека, за которого он, не раздумывая, отдал бы свою жизнь, сначала жестоко изувечили, а потом забросили в клетку к страшному кабану-людоеду! Кобыев снова не удержался и заплакал. Ну, за что они с ним так? За что? Ну, ничего! Он им отомстит! Утирая слезы свободной рукой и без конца поправляя неудобную трубу, болтающуюся за плечами, Кобыев упрямо полз вперед. Наконец он добрался до конца туннеля и, спустившись по скобам, вмурованным в стену, вниз, с трепетом посмотрел на открывшуюся ему картину.

Сердце Убежища. То место, благодаря которому они все и существовали. Огромный кожаный мешок накопителя метана, выделяемого биореактором из отходов, занимал почти все огромное помещение. Именно здесь аккумулировался весь газ перед подачей на электрогенераторы. В тонкости процесса Кобыев не вникал, и, хотя ему было непонятно, как все это действует, однако он хорошо знал, как взрывается метан. Выросший в шахтном поселке рядовой то и дело слышал про аварии, происходящие то тут, то там на близлежащих шахтах. И причина была всегда одна: нарушение техники безопасности и, как следствие, взрыв метана. Метан, будучи соединенным с кислородом, взрывался от любой искры, достаточно лишь чиркнуть зажигалкой или ударить железом о железо. Кобыев же припас кое-что получше.

Воспользовавшись суматохой, он проскочил в оружейную комнату хранилища, и первое же, что ему попалось на глаза, отлично подходило для реализации его плана. РПО «Шмель». Страшное оружие, уничтожающее все живое на площади около восьмидесяти квадратных метров в замкнутом пространстве, сейчас должно было послужить лишь катализатором для еще более страшного взрыва. Сам Кобыев смерти не боялся. Во-первых, он, скорее всего, даже не успеет ничего почувствовать, а во-вторых… во-вторых, без человека, открывшего истинную сущность рядового, подарившего ему столько ласки и нежности, жизнь ему не нужна.

Кобыев, безутешно рыдая, скинул со спины трубу реактивного огнемета, привел ее в готовность и поднял к плечу. Прицелившись в кожаный мешок, наполненный газом, он зажмурился и нажал на спуск.

* * *

Захар двигался по широкой просеке. Возможно, когда-то это была ведущая к части дорога, но для него это было не важно. Сейчас эта была лишь удобная поверхность для лыжного бега.

Чем дальше он уходил от убежища, тем легче ему становилось. Сейчас он никак не смог бы объяснить те галлюцинации и приступ прямо-таки иррационального страха, накрывшего его возле входа в Убежище. Ну, да и черт с ним. Единственное, ему было немного обидно, из-за незавершенного дела. Как школьник, позвонивший в дверь и убежавший, ей-богу. Пришел, подпер, убежал. Хотя… Крысам самое место под землей. Хрен они оттуда теперь выберутся!

Лесник перебирал ногами, салазки бодро катились по твердому насту. Испорченное было настроение быстро возвращалось. Захар даже засвистел непонятно как прилипший к нему мотивчик, уже несколько часов настойчиво крутившийся у него в голове:

«Рельсы упрямо лезут в тайгу,
Дерзко и прямо – в зной и пургу.
Веселей, ребята, выпало нам
Строить путь железный,
А короче – БАМ…»

В этот момент раздался такой «БАМ!», что земля взбрыкнула под ногами. Захара подбросило в воздух, и он рухнул наземь. Сверху его ощутимо приложило санками с припасами.

– Ну, ни хрена ж себе! – пробормотал лесник, переворачиваясь на спину.

Позади, где-то там, где остался бункер, в небо поднимались клубы черного дыма. Захар был уверен, что, находись он поближе, вполне смог бы разглядеть языки ревущего пламени, вырывающегося из-под земли. А ведь останься он там, его бы в клочки разорвало! Выходит, не глюки это были? А что тогда?

Решив подумать об этом в более спокойное время, он поднялся на ноги, перевернул санки и, достав из заплечного мешка флягу со спиртом, сделал большой глоток. Шумно выдохнул, произнес:

– Ну, вот и восторжествовала справедливость. – Бросил флягу обратно, закинул рюкзак за спину и снова зашагал вперед. Ему предстоял длинный путь.


Глава 5. Ночная гостья

Город встретил его тишиной и запустением. Не сказать, чтобы Захар ожидал чего-то другого, но, тем не менее, как-то боязно было. Вот выйдет он сейчас на опушку, а внизу – нормальная жизнь продолжающей развиваться цивилизации. Работают магазины, суетятся люди на рынке, ездят автомобили, детишки в школу идут. И все, что происходило с ним, все эти бесконечные годы окажутся просто дурным сном, горячечным бредом.

Ага.

Город серым призраком лениво развалился в низине. Не город даже, так, городок. Захара постоянно мучило любопытство: куда делись его жители? Ну, вот не могли они в одночасье подорваться все – и свалить. Даже если была эвакуация. В любом случае, в человеческой массе, превысившей отметку в несколько сотен голов, уже высок процент всяческих неадекватных личностей, что говорить уж про городок с населением в несколько тысяч человек?

Вон, когда Чернобыль рванул – так там вообще была организованная эвакуация. И сколько народа по подвалам да чердакам пряталось, не желая покидать единственное, что у них есть? Так и дохли потом, в тридцатикилометровой зоне отчуждения, что вокруг Припяти образовалась. Хотя до сих пор (ну, до сих пор – это он явно загнул, никого там сейчас не осталось, ладно – до Срани) по телеку периодически показывали разных личностей, что довольно успешно проживали во всяких Новошепеличах. А здесь – целый город. Город, не зараженный радиацией, не травленный биологическим и бактериологическим оружием (во всяком случае, Захар на это очень надеялся). Грабь, воруй, круши! Никто тебе слова не скажет. Но, гляди ж ты – нет никого. Как так?

От этих размышлений делалось жутковато. Жители целого города просто взяли – и исчезли. Бред какой-то.

Стараясь гнать от себя подобные мысли, он начал медленно спускаться с холма. Вчера он специально подгадал по времени, чтобы на ночь остановиться неподалеку от города, а с утра за часик неспешно добраться до окраины. Ну, вот не хотелось ему с наскоку ночевать в городе, хоть ты тресни. Зато теперь его ждало увлекательнейшее занятие – шопинг.

За последние несколько дней одежда Захара окончательно пришла в негодность. Тулуп, стоически перенеся испытания, для которых он создан явно не был, сейчас просто рассыпался. Зайчатина опротивела во всех видах, самопальные боеприпасы доверия не внушали. Ко всему, еще он вчера сломал лыжу, что значительно замедлило его продвижение. Выход был только один – отправиться по магазинам. Ну, собственно, за тем он сюда и направлялся.

Сугробы на улицах, где их не сдувало ветром, достигали окон второго, а кое-где – и третьего этажа. Там, где с пустырей дуло, как из аэродинамической трубы, снега не было и было видно потрескавшийся асфальт. В домах кое-где провалились крыши. Редкие не занесенные снегом автомобили, попадающиеся по дороге, покрылись ржавчиной, резина покрышек сгнила и будто бы вросла в асфальт. Происходи дело где-нибудь в средней полосе, город наверняка бы уже превратился в джунгли. Так что в холоде тоже есть позитивные моменты.

Очень дико было идти по пустым улицам, в полной тишине, вдоль нетронутых магазинов и домов с целыми окнами. Перебираться через сугробы, а на перпендикулярной улице ступать по практически чистому асфальту. Еще с холма Захар обратил внимание, что именно окраины пострадали больше. Заправка не просто полностью выгорела, но от нее, видимо, занялись еще несколько зданий. А какие-то дома, должно быть, сгорели просто по неосторожности, когда кто-то в спешке забыл выключить электроприборы. Центр же был нетронут. Покачивались на ветру распахнутые двери кинотеатра с сорванным противовесом, ветер нес по тротуару обрывок газеты. Захар аж поежился, настолько бездушным и враждебным казался сейчас город. Город… Он усмехнулся.

Городом поселок с блещущим оригинальностью названием Золотое-1 не называли только те, кто находился здесь первые пятнадцать минут. Для основной публики, как проживающей здесь, так и приезжающей сюда за припасами, это был Город. Да, именно так, с большой буквы. Когда большая часть жизни проходит в бараках, когда интернет – недосягаемая роскошь, а из связи – спутниковый телефон у бригадира участка, и звонить по нему можно только в случае крайней необходимости – в случае стихийного бедствия или, когда нужно заказать не два, а три ящика водки завхозу, отправившемуся к очагу цивилизации пополнять припасы, – тогда даже пять пятиэтажек в одном месте будешь называть городом. В Золотом же их было аж тридцать. И даже одна девятиэтажка. Чем не город?

Клондайк для торговцев амуницией и продуктами питания, Бродвей для золотодобытчиков и геологов, приезжающих сюда выпустить пар, когда деньги жгут ляжку, а на Большую Землю еще нескоро. Чикаго для сотрудников местного отделения полиции из пяти человек. Именно им приходилось расхлебывать последствия загулов, а довольно часто – и ограбления с ножевыми и огнестрельными.

Север – край не только вечного холода и нетающего снега, север – еще и обитель больших денег. Шахтеры. Геологи. Золотодобытчики. Нефтяники. Народ свирепый, вспыльчивый, многие – с невнятным, темным прошлым. Вертеп тот еще. Был.

В первую очередь Захара интересовал магазин с поражающим воображение названием «Охотник». Его расположение Захар помнил отлично. Он был третьим от кинотеатра с не менее эпическим названием «Полярник». В этом кинотеатре он познакомился с Аней. Молодая учительница русского языка и литературы, только-только закончившая институт и попавшая в Золотое по распределению (Захар даже не подозревал, что такое еще где-то есть), чтобы найти здесь свою судьбу. Свою смерть. Жестоко.

Нет, в этом городе явно произошло что-то непонятное. Раньше Захар на эту тему не заморачивался. Сам он заезжал сюда всего несколько раз и дальше окраины не совался. Все, что ему нужно было, он находил и там, а тратить слишком много времени он не хотел – дома ждали Аня и Даринка, и каждый раз, когда приходилось отправиться в путь, жена с ума сходила от беспокойства. Да и сам он переживал, чтоб ничего не случилось в его отсутствие. Но вот теперь в центре города странности очень даже сильно бросались в глаза. Такие, как незапертая дверь банка, к примеру. Не сдержавшись, он толкнул дверь и вошел внутрь. Все на своих местах, только покрытое толстым слоем пыли. Пихнув плечом еще одну дверь, он с трудом протиснулся в тесное пространство кассового закутка. Ящик. Открыт. С деньгами. Привычными рублями, от вида которых он, впрочем, уже успел отвыкнуть, и не совсем привычными долларами, здесь и сейчас смотревшимися совсем чужеродно. Он зачем-то протянул руку и тронул пальцем одну из пачек. Деньги были как новые. Сухо. Холодно. Что с ними станется?

Выбравшись из тесной комнатушки, Захар уселся на пыльный диван и выщелкнул из пачки последнюю «цивильную» сигарету. Хотя, почему «последнюю»? Если они тут бабос казенный так бездарно бросили, то с сигаретами проблем не будет, как ему кажется.

На самом деле, оставленные на произвол судьбы деньги заставили его крепко задуматься. Касса. Брошенная и даже не запертая на ключ. Во время любой катастрофы – природной, техногенной ли – людям свойственно хватать в первую очередь материальные ценности. Более того, даже в инструкциях на такие случаи это прописано. Почему же здесь не только свои не убрали, но и чужие не размародерили? Интересно.

Захар был готов поспорить, что даже сейчас, когда ценность купюры равняется ее полезной площади, и, как следствие ее пригодности для известной гигиенической процедуры, найдется немало народу, который будет готов выбросить из рюкзака последний тушняк, чтобы набить его выцветающими бумажками сомнительной ценности. А и правда, вот если предположить, что где-то возрождаются зачатки цивилизации, там же, по-любому, торговля вылезет сразу на первый план. А что сейчас может иметь ценность? Да такое, чтобы в любом месте ход имело? Обменники-то – тю-тю. Скорее всего, это будет золото и камни. Меновая торговля, опять же, вполне возможна. Самые ходовые товары – оружие, одежда, еда. Те, кто подгребет под себя запасы, имеют все шансы недурственно подняться.

Захар усмехнулся. Или остаться без головы. Шансы примерно равны. Вряд ли, конечно, где-то уже настолько все цивилизованно, но он пообещал себе обязательно прихватить с собой мешочек с алмазами, если такой попадется ему по дороге и будет не сильно много весить.

Затушив окурок прямо о дорогую обивку кожаного дивана, он встал и двинулся на улицу. Мысли о вечном – это, конечно, хорошо, вот только размышлять лучше с полным желудком, тепло одетым и желательно – находясь в безопасном месте.

Чтобы попасть в охотничий магазин, пришлось хорошенько потрудиться. Вход был погребен под огромным сугробом. Даже его положение Захар определил лишь приблизительно – по выглядывающему из сугроба краю вывески. И промахнулся. На окно попал. Впрочем, тоже неплохо. Особенно учитывая, что роллеты опущены не были.

Тройной стеклопакет подался с четвертого удара кирпичом. Достав рукой в перчатке торчащие из рамы осколки, он боком пролез в магазин и спрыгнул на пол. Под ногами зазвенело стекло, но он не шуметь и не пытался. Захар уже начал свыкаться с мыслью, что он – единственная живая душа здесь, а если так, то кто запретит вести себя, как вздумается? Вот именно. Никто.

Лесник обвел взглядом торговый зал и присвистнул.

Да. Он, конечно, подозревал, что ситуация для мародерства в городе будет благоприятной, но не до такой же степени! Прям, коммунизм какой-то, чесслово! Когда «все вокруг народное, все вокруг – мое».

Первый зал. Висящие плотными рядами комплекты зимней одежды. Куртки, комбезы, анораки. Штаны. Между вешалками выстроились стеллажи с обувью. Унты. Ботинки. Берцы.

Рюкзаки. Палатки. Спальники.

Второй зал. Оружие. Гладкоствольное, нарезное, помповое, полуавтоматическое. Оптика. Кофры, чехлы. И, самое главное – боеприпасы. К «калашу» он здесь вряд ли что-то найдет. Даже если какие-то патроны и подойдут, он не знает, какие именно. С другой стороны – он из него и не выстрелил еще ни разу, кстати. А вот верный обрез выручал уже неоднократно. Дверь подсобки, как ни странно, была закрыта. Высадив хлипкий замок ударом каблука, Захар зашел внутрь. И сразу же вышел.

Нужно искать транспорт. Срочно. При своей домовитости он сейчас так затарится, что ляжет здесь. И будет лежать, пока не сдохнет под тяжестью присвоенного имущества, не сделав ни малейшей попытки избавиться хоть от чего-то. Срочно. Транспорт. А потом уже сюда. Единственное, что он взял в магазине, не откладывая – пару горстей патронов двенадцатого калибра для «ТОЗа». Часть – в карман, часть – в пустующие подсумки от подвесной, извлеченные из рюкзака. Да, в карманах велик риск растерять боезапас при падении, но и заряжаться так намного быстрее. Окинув еще раз взглядом здешний охотничий Сезам, он вышел на улицу.

Если до этого Захар допускал вероятность такого варианта лишь в самых смелых своих фантазиях, то сейчас, посмотрев вокруг, он был сама уверенность, что найдет то, что ему нужно. И в исправном состоянии.

«Братья Бурым. Снегоходы и квадроциклы. Продажа и сервис» гласила вывеска. И она не обманывала. Обстановка здесь была такой же, как в банке и в «Охотнике». Разве что копать пришлось меньше. Сейчас Захар верил, что такую же картину увидит везде в этом городе, куда бы ни зашел.

И вот тут его ожидало жестокое разочарование. К сожалению, братья Бурым работали по предзаказу. Несколько моделей, стоящих в витрине, были показательными экспонатами, и Захару, мягко говоря, не подходили.

Квадроциклы он отмел сразу же. Баловство одно, по заносам не пройдут, а если и пройдут – снегоход поустойчивее будет. Снегоходы же, к его величайшему сожалению, оказались представлены спортивными моделями, чьи хищные обводы наводили на мысли о безумной скорости и нечеловеческом расходе топлива. Понятно, что на безрыбье и сам раком станешь, только вот совсем не этого хотелось Захару. Ему бы чего помедленнее, поосновательнее, чтоб и расход поменьше, и полезности – побольше. Ну что ж. За неимением гербовой будем писать на туалетной. Прицеп бы какой к этому чуду смастерить. Правда, его только горючкой загрузить и придется. В основном. Лишь бы завелся.

Задумавшись, он толкнул дверь, ведущую из магазина в примыкающий гараж, в котором и происходило таинство починки зимней техники. В гараже было темно. Вернулся назад, осмотрелся, нашел под прилавком газету, поджег ее и вернулся.

Через минуту Захар уже со всех ног несся по улице обратно в «Охотник». Добравшись до магазина, он с ходу влетел в подсобку и зарылся в картонных ящиках. Да где же оно? Видел же! Вот! Вот оно!

Он вытащил картонную коробку на центр комнаты, разорвал, не церемонясь. Оттуда посыпались упаковки поменьше. Выхватил первую попавшуюся, достал фонарик в пупырчатом пакете, предохраняющем при падении. Нажал на клавишу динамки раз, другой. Не работает. Не разбираясь в причинах, зашвырнул фонарь в угол. Достал другой. Третий… есть! Все так же бегом он выскочил из магазина и понесся назад. Влетев в гараж, он разогнал динамку фонаря до предела и в бледном его свете стал осматривать находку.

Посреди гаража стоял большой снегоход. Грузовой. С прицепом. «Утилитарный», как называют этот класс задроты от техники. Захару было плевать, как это называется. Перед ним стояла его мечта, воплотившаяся во вполне материальное транспортное средство с надписью «Arctic Cat» по сине-белому обтекателю. С мощными лыжами и широкой гусеницей. Судя по потертостям пластика, машина была изрядно б/у, и сюда ее пригнали на ремонт. Плевать. Он сам все починит. Ради обладания этим зверем он готов был в недельный срок освоить профессию автомеханика или как там называется тот, кто ремонтирует снегоходы? Пофиг. Он им станет. Так. Успокоиться.

Где-то здесь обязательно должен быть журнал приема-выдачи техники. Там по-любому должна быть запись о неисправности, с которой сюда поступила машина. А может, ее даже успели устранить.

Журнал нашелся за стойкой продавца. Пожелтевший, с выцветшими страницами, однако последняя запись, сделанная черной гелевой ручкой, была четко различимой.

«Arctic Cat Bearcat 570 XT. Воздушная пробка в топливной системе. Замена масла. Плановое т/о». Ну что ж. Это лучше, чем, скажем, проблемы с двигателем. Это, возможно, и удастся исправить своими силами. Что значит «возможно»? Да он по винтику разберет этот снегоход и соберет назад, лишь бы завести. Но это – завтра, с самого утра и займется. А сейчас – топливо.

Плохой новостью было то, что, как узнал Захар из паспорта снегохода, лежащего тут же, «арктический кот» ездил на бензине. Где взять солярку, Захар худо-бедно представлял, с бензином же было сложнее. Нет, понятно, в гаражах можно найти некоторое количество, но как быть с его качеством? Гарантийный срок хранения бензина – пять лет. В здешних условиях этот срок увеличивается примерно вдвое. Но! При условии, что соблюдены все правила длительного хранения. То есть, емкость должна быть герметично запечатана, абсолютно исключено попадание воздуха и испарение этого самого бензина. Надо думать.

Захар нахмурился. Какая-то мысль вертелась у него в голове, никак не давая ее зацепить. Что-то связанное с работой. С бывшей работой. Нет! Стоп! Вспомнил!

Когда Захар доводил до ума заимку, ему понадобился лес. Доска, тес, бревна. До Срани за самовольную вырубку можно было не только с работы вылететь, но и обратно в места не столь отдаленные отправиться. Тем более что именно он как бы с этой самой самовольной вырубкой бороться и должен. Ему посоветовали обратиться в заготовительную контору. Там, в процессе общения с завхозом, бесконечно разговаривающим то по мобильному, то по спутниковому телефону, и бегающему по всему двору, он и увидел то, что сейчас ему было жизненно необходимо. Под навесом была сложена целая пирамида из металлических бочек с яркой надписью «Petrol». Скорее всего, некоторое их количество хранилось там и по сей день. Он поднял голову и взглянул на солнце. До темноты было еще достаточно времени, и он решил, что вполне успеет смотаться на разведку и вернуться обратно до того времени, когда пора будет оборудовать ночлег.

Засунув за пазуху паспорт на снегоход, Захар проторенной дорогой отправился назад в «Охотник».


Склад находился на другом конце города. Здраво рассудив, что если за все это время никто так и не добрался до всех этих сокровищ, то за пару часов точно ничего не случится, Захар, прихватив из магазина автомат и рюкзак и плотно прикрыв дверь (вот оно, чувство собственности!), тронулся в путь, на ходу жуя последнюю полоску вяленой зайчатины.

По идее, можно было подождать. Даже нужно было. Отыскать нормальную еду, передохнуть с дороги, одежду выбрать новую, наконец. Обустроить ночлег, а может, и переночевать. Куда ему спешить? Но он знал, что не заснет, пока не узнает, есть на складе бензин или нет. Будет ворочаться с боку на бок, прикидывать варианты и в конце концов вымотается еще сильнее. Так что лучше уж сразу. Придерживая ремень автомата, он вырулил на перпендикулярную улицу, на которой снега было поменьше, и двинулся к нужному месту.

Да, при свете дня город выглядел страшновато. Годы, проведенные без людей, наложили определенный отпечаток на атмосферу этого места. Выбитые стекла, заметенные снегом, обледеневшие мостовые. Средняя школа, скалящаяся пустым дверным проемом. Он быстро шагал по улице, стараясь не обращать внимания на следы запустения. Очень уж все это угнетало. Задерживаться здесь не хотелось. Захар решил для себя, что, как только сможет завести снегоход – сразу же отчалит отсюда. Куда? Хороший вопрос. Захар уже задавал его себе несколько раз по дороге и в итоге пришел к выводу, что надо выбираться к людям. Зачем – он и сам не знал. Наверное, хотелось все же узнать, что случилось с их шариком и каковы масштабы этого самого случившегося. Если где-то и есть кто-то, осведомленный лучше Захара, то явно не в их безлюдном Казачинско-Ленском районе. Если люди выжили, то искать их надо вблизи больших городов. Того же Иркутска, например. Даже если там все и стерто с лица земли, оттуда все же ближе до цивилизованной части страны. А то все снег, тайга… Тоска!

Ладно, все это лирика. Сначала нужно завести этот самый снегоход, а потом уже и маршруты рисовать. Да и топливо… Захар досадливо поморщился. Топлива до Иркутска не хватит. Это точно. Даже будь в заготконторе целый танкер этого самого бензина – на чем он его потащит? На горбу? Придется что-то по ходу придумывать. Или же часть пути – причем, довольно значительную его часть – придется проделать пешком. Чего также не особо хотелось бы. Это сейчас мороз спал, двадцать-тридцать, больше не поднимается. Но это лето! До Срани в это время температура до плюс сорока поднималась, а теперь вот мерзни. Да ну. Он пешком год идти будет. Надо что-то думать.

Погрузившись в размышления, он и не заметил, как добрался до промзоны. Хороший поселок, компактный. Все под боком. Только вот с размышлениями подвязывать надо, ничем хорошим такие погружения в себя не закончатся.

К воротам заготконторы он подошел, уже собравшись. Естественно, они были закрыты. Зато дверь офиса – нараспашку. Выставив ствол автомата, он заглянул внутрь. Пусто. Вполне предсказуемо. А что он ожидал увидеть? За несколько часов, проведенных в поселке, он не встретил ни одной живой души. Все говорило о том, что люди покинули поселение давно и насовсем. Чего же он ожидал здесь? Пройдя через проходную и на всякий случай заглянув в комнатушку менеджеров, он вышел во двор. Миновал высокие штабеля бревен, бросил взгляд на несколько навеки замерших вдоль ангаров «Уралов» и повернул за угол. И замер.

Да! Вот оно! Сегодня звезды явно ему благоволили! Высокий штабель зеленых, двухсотлитровых бочек никуда не делся! Фасованные не из наливника, а на заводе, герметично запечатанные бочки! Двести литров – это… это… Захар достал из-за пазухи прихваченный в мастерской паспорт и стал лихорадочно листать облезшую книжицу. Так, объем двигателя, объем бака, расход. По паспорту расход топлива (без загрузки, конечно!) составлял 35 литров на сто километров. Ну, пусть будет сорок, учитывая то, что он планировал основательно загрузить снегоход. Больше одной бочки взять не получится, и так двести килограммов, шутка ли! Но даже так, бочка, да шестидесятилитровый бак… Да это на шестьсот километров хватит с лихвой! А учитывая, что по мере движения бочка будет пустеть – так и больше. Маловато, конечно, раза бы в два больше, но выше головы не прыгнешь. В идеальных условиях топлива хватило бы ему до самого Иркутска, только где они, те идеальные условия? Ладно, разберемся.

Вот в этом пришибленно-счастливом состоянии его и накрыли.

На зверя, показавшегося из распахнутых ворот стоящего поодаль барака, Захар не обращал внимания до той самой минуты, пока не услышал глухое, угрожающее рычание. Подняв голову, лесник встретился взглядом с крупным псом непонятной масти. В прямом и немигающем взгляде недвусмысленно читалась угроза. Он не предупреждал рычанием, не пугал, нет. Пес тупо хотел жрать. И одинокая человеческая фигура показалась ему как нельзя более подходящей кандидатурой для трапезы.

Захар рефлекторно сделал первое, что делает любой человек, завидев собаку: он присел и сделал вид, что подбирает камень. Пес зарычал еще громче. Захар выругался. На звук рычания из барака вышли еще две собаки. Все такого же невнятного окраса и лишь слегка уступающие вожаку в росте. Лесник невольно попятился. Сделав еще шаг назад, он замер. Над базой лесозаготовительной конторы висела гнетущая тишина. Только отчетливое «клац-клац» собачьих когтей, постукивающих по ледяному насту, послышалось из-за спины.

Обложили, суки.

Он в отчаянии огляделся.

Высокий бетонный забор не давал ни единого шанса. Кажется впервые, с самого детства, Захар пожалел, что не умеет летать.

Псы медленно начали движение вперед.

Будь это просто одичавшие собаки, у него оставался бы шанс крикнуть на них, напугать, в конце концов. Но это поколение никогда не видело человека. Они просто не догадывались, что перед ними – венец природы, высшее звено пищевой цепочки. Они хотели есть, и это странное двуногое, вторгшееся на их территорию, отлично подходило под их представление о вкусной и здоровой пище.

За пирамидой бочек стоял вросший покрышками в землю грузовик. Точно такой же «Урал», как и те, что он видел за углом. Если взобраться на него – появится шанс отбиться. Если.

Захару бежать до грузовика было меньше, чем собакам, но, учитывая его скорость передвижения и прыть двуногих хищников… фифти-фифти. Пан или пропал.

Не давая себе времени на раздумья, он рванул вперед. Собаки, злобно рыча, сорвались с места.

Он бежал, стараясь не отвлекаться на звуки за спиной, не думать о том моменте, когда взвившаяся в воздух собака сомкнет клыки на незащищенной шее.

Собаки мчались ему навстречу. Собаки догоняли сзади. Не в силах больше сдерживаться, он заорал. Заорал так, как может кричать лишь смертельно перепуганный человек. Именно таким он и был. И этот дикий, нечеловеческий вопль и позволил ему отыграть драгоценные доли секунды. Собаки, прущие навстречу, опешили на какую-то секунду. Лишь на секунду, но эта секунда подарила ему жизнь.

Оттолкнувшись от земли, что было сил, Захар взмыл в воздух.

Одновременно с ним прыгнул вожак, но Захар оказался все же чуть ближе к кабине автомобиля.

Тяжело рухнув на капот «Урала», он отчаянно зашарил руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы не соскользнуть под колеса машины, прямо в пасти голодных собак. Сзади глухо гавкнул промахнувшийся вожак. Второй раз он не промахнется. Нащупав какой-то выступ на крыше автомобиля, Захар вцепился в него что было сил, в отчаянном рывке подтягивая тело вверх. Встав наконец на ноги, лесник «щучкой» нырнул через кабину прямо в пустой кузов грузовика. Тяжело рухнул, больно ударившись коленом, сбил дыхание, но, не давая себе передышки, быстро вскочил на ноги и развернулся к кабине. Черт! У него же автомат на плече! Ну как он мог забыть про него? Лесник сорвал оружие с плеча и прицелился.

Вожак стоял на капоте, готовясь к финальному прыжку.

Сдвинув рычаг предохранителя, Захар встретил хищника короткой очередью прямо в оскаленную пасть.

Пса сбросило с капота. Захар огляделся. Собак было около десятка. Сгрудившись вокруг вожака, они обнюхали его и вновь подняли оскаленные морды вверх. Он выругался. Собаки не хотели жрать вожака, как он надеялся. Собаки хотели жрать Захара.

Крупный пес запрыгнул на капот автомобиля. Захар так же легко сшиб его, как и первого, но на подходе уже был следующий. Лесник замешкался, и собака успела уже поставить лапы на крышу, когда он навел на нее ствол автомата. Судорожно вдавил спусковой крючок, но выстрела не последовало. Пес метнулся вперед, и Захар успел только пригнуться, пропуская собаку над собой. Приземлившись на все четыре лапы, пес проскрежетал по скользкому кузову когтями, быстро сориентировался, развернулся и бросился на человека. Захар все еще сжимал в руках бесполезный автомат. Не придумав ничего умнее, лесник бросил в животное заклинившее оружие. Собака рефлекторно вцепилась зубами в цевье, что дало ему время, достаточное для того, чтобы выдернуть из кобуры обрез. Грохот выстрела – и окровавленный пес отлетел к заднему борту. Почувствовав движение за спиной, Захар, резко обернувшись, разрядил второй ствол в голову очередной псине и, выхватив из-за пояса топор, отступил к заднему борту.

Внизу наконец завязалась драка. Собаки не могли решить, кто первым доберется до теплого мяса. Захар вздохнул было с облегчением, собираясь перезарядить обрез, но тут в кузов запрыгнул новый пес. Лесник нанес отчаянный удар, снизу вверх, будто клюшкой для гольфа, топор провернулся во вспотевшей ладони, и хищника лишь отбросило. Разъяренный лесник сделал шаг вперед и изо всех сил пробил псу ногой в голову. Голова пса мотнулась в сторону, шейные позвонки, ломаясь, хрустнули. Захара повело вперед, он попытался поймать равновесие, но тяжелое мохнатое тело врезалось ему в грудь, сбивая с ног, и он рухнул на спину. Смрадное дыхание зверя ударило в нос. Он едва успел выбросить руку, схватив животное за горло. С трудом подтянув вторую руку к груди, он выдернул нож и несколько раз с силой всадил его в бок животному. Собака дернулась и обмякла.

Столкнув с себя труп зверя, Захар увидел над собой еще одну оскаленную пасть.

– Да когда ж вы уже закончитесь-то, а? – Он попытался схватить пса за морду, чтобы прикончить ударом ножа под челюсть, но собака дернула головой и вцепилась ему в руку. Многострадальный тулуп затрещал, ничего не понимающий пес принялся трепать оторванный рукав, в надежде добраться до теплой и податливой плоти. Перехватив нож обратным хватом, Захар вонзил его псу в шею. Еще удар – и вот он уже хватает собачьи трупы за загривки и сбрасывает их вниз, надеясь затруднить собакам подходы к кабине.

Захар подхватил валяющийся обрез, переломил стволы и, нащупав в кармане патроны, принялся лихорадочно перезаряжаться, каждую секунду ожидая новой атаки. Но она почему-то задерживалась. Держа обрез перед собой в вытянутых руках, он на ватных ногах приблизился к кабине и выглянул вниз. Собак внизу не было. Ничего не понимая, он глянул с одной стороны, с другой – собак не было. Он пересчитал трупы.

В залитом кровью кузове, напоминающем скотобойню на выезде, валялись два собачьих тела. Внизу… раз, два… Пять!

Захар помотал головой, пытаясь прийти в себя. Так это что, он со всеми разделался?

Лесник прошелся по кузову. Подобрал нож, вытер его о собачью шерсть, вложил назад в ножны. Нашел топор. Проделал ту же процедуру, заткнул за ремень. Автомат просто забросил на спину, потом разберется, что там приключилось. Не выпуская обрез из рук, аккуратно вылез из кузова, стараясь не поскользнуться на мокром от крови капоте, спустился вниз. Сразу же – на колено, взгляд вниз, под машину. Никого. Гм. Неужели – все?

И тут его накрыл откат. Тело мстило за полную мобилизацию и сверхчеловеческое напряжение последних минут. И без того ватные ноги перестали держать хозяина, Захара повело, и он безвольной куклой опустился в окровавленный снег. Тело трясло, дергалась челюсть, отчего зубы смешно постукивали. Его реально знобило.

Горлышко фляги, отбив ритмичное стаккато по зубам, наконец попало в рот. Захар сделал несколько быстрых, жадных глотков и, только почувствовав, что вот-вот не сможет терпеть жар, обжигающий желудок, пищевод и глотку, остановился. Стало значительно лучше. Он закрутил флягу и поднес к лицу правую руку, собираясь занюхать спирт, но, только бросив взгляд на оборванный рукав, грязной тряпкой сбившийся на запястье, сплюнул и выругался. Посидел, покурил, нахлобучил на голову шапку и попробовал подняться.

Отсюда надо было валить. Если это, не приведи господи, была не вся стая, ему кирдык. Он даже рыпнуться не сумеет. Куда, нафиг? Этих-то еле-еле размотал. Не, валить, однозначно. И чем быстрее – тем лучше.

Выбросив оборванный рукав и поправив автомат на плече, он направился к выходу, не выпуская из рук обрез. Хватит. Дорасслаблялся уже. Дозадумывался. Добавки не хочется.

Выйдя за ворота, он ускорил шаг, стараясь теперь идти по центру улицы, издалека огибая углы и оглядываясь на каждый шорох. Вскоре он уже был на месте.

Первым делом – в «Охотник». Нахрен все шмотки старые. Термобелье, новый свитер, теплый анорак, отличные штаны с накладными карманами. Стрелковые рукавицы, как детские варежки – на резинках, чтоб не потерять. Тщательно отер разгрузку от собачьей крови, нацепил сверху. Подошел к зеркалу – и заржал в голос. Убитый треух ну очень органично смотрелся на фоне всего остального! Отсмеявшись, выпустив пар, он выбрал себе из имеющегося ассортимента лыжную шапочку-мародерку. А че? Нормальная тема! Когда в путь двинется – сверху еще шлем и очки, и в самый раз будет!

Выглянув на улицу и убедившись, что до темноты пара часов еще имеется, он отправился в набег на бакалею. Памятуя о недавней стычке, не расслаблялся ни на секунду, стараясь ничего не упускать из виду, но все равно, обнаружив нехилый запас круп, чуть не пустился в пляс. Нормальная еда! Боже, подумать только! Сколько он уже не ел подобного?

Схватив корзину для покупок, он метался по магазину. Когда он наконец покинул бакалею, в корзине лежал килограммовые пачки гречки, соль, шелестели когда-то красочными пакетиками упаковки специй. Самую главную находку он нес в руке, наплевав на безопасность и засунув обрез в кобуру. Бутылка дешевого коньяка сейчас для него была как лучшие коллекционные виды «Хенесси» или «Курвуазье». Сегодня у него будет пир. Он заслужил.

Прогулявшись к черному ходу бакалеи, Захар за несколько ходок натаскал кучу деревянных ящиков. Покидать гостеприимный «Охотник» не хотелось, уже обжитой магазин казался уютным, а близость многочисленного оружия придавала уверенности. Даст бог, и не сожжет он магазинчик.

Темнота опустилась стремительно. Ночной холод заползал сквозь дверной проем, оставленный открытым для дымоотвода, – ему надоело лазать через нору, вырытую в сугробе, и за сорок минут он расчистил себе нормальный проход к дверям. Несмотря на открытую дверь, тепла от костра пока было достаточно. Красные отсветы метались по стенам, тихонько похрустывал хворост в огне, случайный сквозняк лениво играл языками пламени. Захар поскреб ложкой по стенкам котелка, скривился, увидев, что остатки пригорели и опорожнил ложку в костер. Огонь лениво зашипел, принимая подачку, стрельнула, перегорая, ветка, и снова наступила тишина.

Как бы то ни было – а день оказался удачным. Одежда, еда, оружие, патроны. Папиросы в бакалее нашлись. «Беломорканал», во! Целый ящик! Снегоход, опять же и бензин к нему. Хм. Да. Бензин. При воспоминании о дневной стычке Захара аж передернуло. Он сыто рыгнул, и снова приложился к бутылке. Будь у него побольше времени – обязательно еще пошарил бы по городу. Люди уходили в спешке, многие квартиры оставлены незапертыми. Да что там квартиры! На магазинах даже ставни не опустили. Интересно, куда все-таки они делись? Неужели все же была организованная эвакуация? Но это означало, что о Срани знали задолго до ее начала. Ведь такой масштабный исход за пару часов не организуешь. Даже учитывая, что многие уходили на своем транспорте, – это подтверждали пустые распахнутые гаражи. Непонятно.

Ладно. Сначала завести снегоход – а там посмотрим. Может, и побродит еще.

Сытое тепло наполняло его. Лесник сидел, привалившись спиной к прилавку на теплом спальнике и вытянув ноги к огню. Устал он сегодня зверски. Ну-ка, так намахался! Еще и автомат этот… Что-то там конкретно заклинило. По мере сил разобрав оружие, Захар так и не смог устранить неполадку. Плюнув, он забросил оружие в угол. Завтра подберет себе что-нибудь из окружающего изобилия. Усталость постепенно затуманивала рассудок, полный желудок тянул веки книзу, а ополовиненная бутылка коньяка довершала работу, начатую теплом и едой. Захар сам не заметил, как задремал.

Внезапно в тишине безлюдного города ему послышался какой-то звук. Он привстал, встряхнулся, прогоняя остатки сна, и прислушался. Почудилось? Нет, точно не почудилось. Захар встал и подошел к дверному проему.

Где-то неподалеку плакал ребенок.

Сняв с пояса фонарь, Захар несколько раз нажал на клавишу динамки. Фонарь зажужжал, и бледный луч осветил пустую улицу. Где-то здесь.

Он выбрался из магазина, и холод сразу же принялся за него, забираясь под анорак и впиваясь своими когтями в тело, моментально покрывшееся гусиной кожей. Захар вгляделся в ночную тьму.

Ветер лениво мел поземкой, круглое лицо луны выглядывало из-за домов. Ему показалось, что в конце улицы, там, где она плавно изгибалась, переходя в центральный проспект города, в тени дома кто-то есть. Он сделал несколько нерешительных шагов, но, услышав новый всхлип, ускорился, направляясь к источнику звука.

Ну, точно! Точно, там ребенок! Услышав шаги, маленький силуэт, скрывающийся в тени дома, зашевелился и вроде бы даже повернул голову в его сторону. Захар уже почти бежал. Но не успел он преодолеть и половины расстояния, как ребенок (а в том, что это был именно ребенок – уже не оставалось сомнения) вскочил на ноги и выбежал на проспект.

– Стой! Куда же ты?

«Аже ты, аже ты, аже ты». Эхо его голоса заметалось от стены к стене, заставив его вздрогнуть. Ответом ему был лишь дробный топот маленьких ножек по оледеневшему тротуару. Тогда Захар тоже побежал. Вылетев на проспект, поскользнувшись и едва не упав, он успел лишь заметить, как маленькая фигурка скрылась в какой-то подворотне на противоположной стороне улицы. Маленькая, стройная фигурка, со светлыми волосами, выбившимися из-под шапчонки. Девочка! Маленькая девочка, лет шести-восьми! Откуда? Одна, в мертвом городе? Или здесь есть еще люди?

Не раздумывая, Захар припустил следом. Грохот его ботинок по льду тротуара мешал услышать топот ног девочки, но он звучал в его голове. Лесник будто знал, куда ему нужно. Влетев в подворотню, он промчался через проходной двор с воистину спринтерской скоростью. Какие-то гаражи, ветки под ногами, сугробы. Он бежал, не разбирая дороги. Провалился в сугроб по пояс, рывком выскочил из него, отпрыгнул к стене дома, где снега было меньше, и снова бросился в погоню.

Вот впереди снова мелькнула маленькая фигурка, Захар прибавил и успел рассмотреть, как она забежала в раззявленную пасть подъезда. Через секунду он уже сам влетал в дверной проем. Запнувшись за порог, едва не упал. С трудом удержав равновесие, он услышал, как где-то впереди хлопнула дверь. Подъезд оказался проходным! Собрав последние силы, Захар устремился вперед и, снова споткнувшись, всем весом врезался в дверь, открывавшуюся внутрь. Дверь не выдержала такого издевательства и с треском вылетела в морозную ночь.

– Да стой же ты! – Никакой реакции.

Через дорогу, напротив, возвышалась громада недостроенной пятиэтажки. Захар увидел, как что-то на секунду заслонило свет в одном из оконных проемов первого этажа. Он с ревом кинулся следом. С ходу запрыгнул в окно, ломанулся вперед, выскочил из квартиры и понесся по недостроенному коридору. Строительный мусор мешался под ногами, и он, споткнувшись уже в который раз за последние пять минут, не смог-таки удержаться на ногах и всей своей немаленькой тушей распластался на обломках кирпича. Фонарик вылетел из руки и, жалобно звякнув разбитым стеклом, потух.

– Твою мать! – в сердцах выругавшись, Захар поднялся и, потирая ушибленное плечо и тяжело дыша, двинулся по коридору.

С улицы снова донесся всхлип.

– Да чего же ты убегаешь?

Он высунулся в зияющую дыру и огляделся. Как назло именно этот момент луна выбрала, чтобы спрятаться за облаком. Все погрузилось во мглу, едва-едва разбавляемую слабым отсветом снега. Захар зло сплюнул на пол и, тяжело спрыгнув в сугроб, упрямо пошел вперед.

– Никуда от меня не денешься – поймаю. А поймаю – так уши надеру – мало не покажется, – бурчал себе под нос Захар, пытаясь отдышаться.

Девчонка могла убежать только на этот пустырь, с темнеющими то тут, то там валунами. Слева недостроенное здание загибалось уродливой буквой «г», а справа высились такие нагромождения строительного мусора, что для их преодоления потребовалось бы альпинистское снаряжение. Захар обо что-то споткнулся. Это что еще за булыжник?

Луна лениво выползла из-за тучи, и он прочитал:

«Матвеев Александр Леонидович. 1944–2009. Муж, отец, дед. Покойся с миром».

С отшлифованного камня на Захара молчаливо взирал улыбчивый старик. И тут Захара пробрало.

Какая девочка ночью посреди города, который уже восемь лет, как мертв? Откуда ей взяться тут? Да ей лет меньше, чем этот город пустой стоит! Но… Но что это тогда?

Где-то в стороне прозвенел мелодичный детский смех. Как будто пригоршню монет рассыпали на мостовой. Захар резко повернулся на звук, мысленно проклиная себя за то, что так и не вооружился, но сожалеть было поздно. Быстрая, как молния, маленькая фигурка уже была рядом с ним. Миг – и стодесятикилограммовая туша лесника, получив мощнейший удар, сбивший дыхание, летит, сшибая оградки и могильные камни. Приземлился он метрах в пяти от места старта, пребольно впечатавшись спиной в основание какого-то памятника. Удар о гранит не добавил ясности сознания, но он был готов поклясться, что маленькая фигурка, через секунду уже сидящая у него на груди, преодолела это расстояние одним прыжком. Ухватившись тоненькими ручками за горловину анорака, маленькое чудовище несколько раз приложило Захара о памятник. В глазах поплыло, и он обмяк, практически утратив способность сопротивляться. Мелкие, но даже на вид очень острые зубы блеснули в неестественно широко распахнутой пасти. В последний момент он каким-то чудом сумел увернуться и подставить вместо беззащитной шеи плечо. Ночная тварь с визгом вгрызлась в подставленную конечность, и от острой боли, пронзившей руку, в голове у него прояснилось.

Свободной рукой он ощупал правое бедро. Есть! Не потерял, хвала всем богам! Только бы не вырубиться от боли!

Непослушными пальцами он расстегнул ставший вдруг таким тугим ремешок. Тварь тем временем еще глубже вонзила зубы, боль буквально раздирала Захара. Кое-как высвободив обрез из самодельной кобуры, Захар, скрежеща зубами, упер оружие стволами в землю, рискуя забить их.

Щелк! Щелк! Звук взведенных курков показался ему благостнее любой литургии. Теряя сознание, он ткнул обрез куда-то в тельце твари и нажал на оба спусковых крючка.

Жахнуло, так жахнуло! В голове зазвенело, и он второй раз за несколько мгновений едва не потерял сознание. Это были собственноручно снаряженные патроны и с порохом он, видать, переборщил. Как еще стволы не разорвало!

Зато маленькую тварь будто сдуло с него. Захар повернул голову, и челюсть его отвалилась.

Получив такие раны, любой организм только и думал бы о том, как заползти в ближайшую канаву, чтобы тихонько отдать там богу душу. Тварь же, разорванная выстрелом практически пополам, злобно вереща и скалясь, ползла в его сторону.

Новая волна ужаса придала ему сил и заставила забыть о подранном плече. Отскочив в сторону и подхватив с земли гранитную плиту, им же сбитую с постамента, он размахнулся и что было сил опусти ее на голову твари. И еще. И еще.

Он бил, пока, обессиленный, не упал на колени рядом с грязной кашицей, в которую превратилось тело ночной гостьи. Но и тогда он сперва, морщась от боли, перезарядил обрез и лишь потом привалился спиной к оградке. Посидев так несколько минут, Захар с трудом поднялся, цепляясь за металлические прутья, и пошарил в кармане. Достав измятую пачку «Беломора», он после нескольких бесплодных попыток выудил-таки уцелевшую папиросу. Чиркнув охотничьей спичкой о перила оградки, он раскурил папиросу, с наслаждением затянулся и, зажимая порванное плечо здоровой рукой, хромая и пошатываясь, побрел в город. За его спиной небо робко, словно стыдясь чего-то, залилось легким румянцем. Близилось утро.


Глава 6. Будь как дома, путник

Большое помещение. Круглый зал, забитый вычислительной техникой, очень похожий на какой-нибудь центр управления полетами, какими их любят показывать в заокеанских блокбастерах. Разве что не хватает рядов длинных столов с людьми в наушниках, сосредоточенно глядящими на мониторы. Техники, отвечающие за наведение спутников, – в соседнем зале. Перед округлым пультом, протянувшимся на всю длину стены, сидят всего три человека. Белые лабораторные халаты, желтоватые немолодые лица, раскосые узкие глаза. Люди о чем-то переговариваются между собой, перебрасываясь короткими деловитыми фразами. Перед ними – огромный, во всю стену, панорамный экран. По несколько мониторов поменьше перед каждым, показывающих непонятную техническую абракадабру.

За толстым стеклом, отделяющим основную часть зала, в мягких креслах сидят еще люди. Деловые костюмы. Несколько человек в военных мундирах. Большие звезды на погонах, масса регалий. Внимание наблюдателей приковано к панорамному экрану, который отсюда замечательно видно. Все ожидают чего-то.

Ожили динамики, установленные в зале.

– Спутник наблюдения готов. Расчетная точка достигнута. Даю картинку.

Большой экран замерцал, и на нем появилась панорама небольшого городка, утопающего в зелени у отрога горы. Небольшой, компактный. Картинка приблизилась. Вот можно различить людей, снующих по улицам, проезжающие автомобили. Здание школы. Ватага ребятишек, увлеченно играющих в мяч.

В динамиках раздался голос невидимого комментатора:

– Казачинско-Ленский район. Поселок городского типа Золотое-1. Заложен в 2003 году, благодаря открытым неподалеку золотоносным жилам. Самое крупное поселение района. В 2006 году стал административным центром района вместо села Казачинское. Население – 12 842 человека по данным статистики за 2012 год. Основная часть населения – нефтяники, золотодобытчики, геологи. Сообщение с внешним миром преимущественно по воздуху и по озеру. Прилегает к заказнику «Туколонь». Объект для испытаний выбран как наиболее отдаленный от цивилизации населенный пункт с наибольшей численностью населения.

Один из людей в мундире наклонился к человеку в костюме.

– Вы считаете, у них может получиться? – вполголоса поинтересовался он.

– Должно. Профессор Джинхэй – один из ведущих специалистов страны в области человеческой психики. Совместно с доктором Кангом, специалистом по радиоволновому излучению, они работают над проектом около восьми лет. Достигнуты значительные успехи. Опыты на приматах показали блестящий результат; именно благодаря этим опытам правительство дало добро на изготовление экспериментального образца установки. Был выделен огромный бюджет. Подключены настоящие светила в смежных областях. Председатель возлагает огромные надежды на этот проект.

– Хм. – «Мундир» откинулся на спинку кресла и поднес ко рту стакан с минеральной водой. Сделал сдержанный глоток, поставил стакан на место. – Посмотрим-посмотрим.

– Объект «Кхуньчи» достиг расчетных координат, – послышалось из динамика. – Ведется подготовка к полной изоляции объекта.

– Это они о чем сейчас? – человек в мундире снова наклонился к собеседнику.

– Планируется накрыть поселок радиоизоляционным колпаком. На время проведения эксперимента у них не должно быть никакой связи с внешним миром.

– А как же наш сигнал? – военный вскинул брови.

– Частота нашего сигнала сильно отличается от частот связи. Даже тех, на которых работают спутниковые телефоны. А интенсивность излучения должна пробивать любую радиолокационную защиту.

– Блокада установлена. Пульт управления активирован. Можно приступать к эксперименту – возвестил все тот же бесстрастный голос из громкоговорителя.


Профессор Джинхэй старался расслабиться. Удавалось с трудом. Еще бы! Решающие испытания его детища, работе над которым он посвятил почти всю свою жизнь. Еще будучи студентом, он увлекся идеей манипуляции людьми. Но тогда он двигался по ложному пути. Нейролингвистическое программирование, «двадцать пятый кадр»… Все это было не настолько действенным, как хотелось бы. НЛП работало только при непосредственном контакте, «зомбирование» при помощи изображения на экране показало себя недостаточно эффективным. Все изменила его встреча с доктором Кангом. Их познакомили на какой-то конференции, они разговорились, и тогда, хватив лишнего, Джинхэй поведал коллеге о своей идее. Она заключалась в воздействии на человеческий мозг радиоволн, определенной частоты модуляции. Канг, вопреки опасениям профессора, не поднял его на смех, а очень внимательно выслушал.

На следующий день Джинхэй проснулся от стука в дверь гостиничного номера. Морщась от головной боли (награда за вчерашнюю несдержанность в спиртном), он кое-как поднялся, накинул на себя халат и открыл дверь. За дверью стояли люди в форме. Один из них отдал профессору честь и достаточно приветливо уточнил:

– Профессор Джинхэй?

Получив утвердительный ответ, он продолжил:

– Нам предписано сопроводить вас. Вас ждут в министерстве обороны. Одевайтесь, мы подождем в холле.

С этой минуты его жизнь кардинально изменилась.

Доктор Канг, светило теоретической физики, работал на министерство обороны. Вот уже несколько лет он бился над поставленной ему задачей: нелетальное оружие, желательно массового поражения, способное дезориентировать противника и лишить его способности обороняться. Пока его работа напоминала бег на месте, но небо услышало его мольбы и подарило ему случайную встречу с профессором Джинхэем.

С тех пор проект прошел длинный путь – от теоретических выкладок на бумаге до первых чертежей. От изготовления лабораторного образца – до первых опытов на гориллах. И вот теперь всего лишь несколько минут отделяло их от звездного часа. Или от полного провала.

Что будет в случае провала – не хотелось даже думать. Проект находился на особом контроле Председателя. Политическая обстановка становилось все напряженнее, международная атмосфера все накалялась. Аппетит самого заслуженного «миротворца» всея планеты – Соединенных Штатов – рос не по дням, а по часам, Российская Федерация, резко выступающая против укрепления блока НАТО, заняла очень агрессивную позицию, и назревающий конфликт мог разразиться со дня на день. Отдел, занимающийся разработкой объекта «Кхуньчи», получил карт-бланш в виде практически неограниченного финансирования. И вот теперь они получили разрешение на проведение испытаний на территории вероятного противника. Условие было только одно: в ходе испытания выживших быть не должно. Продемонстрировав требуемый эффект, установка должна была выйти на полную мощность. О пределах возможностей своего детища и Канг, и Джинхэй только догадывались, но теоретически мощности установки должно было хватить, чтобы полностью сжечь все синаптические связи в мозгах подопытных, что неизбежно приведет к смерти. Страхуя эксперимент, на базе в районе Аргунь-Юци уже раскручивали винты готовые в любой момент оторваться от земли транспортные вертолеты, набитые до зубов вооруженным десантом в форме без опознавательных знаков. Разумеется, силовой вариант был самым неблагоприятным, и нужно очень постараться до него не доводить.

И Джинхэй, и Канг были уверены в своем изобретении на все сто, опасения внушала лишь техническая часть. Третий человек за пультом, главный инженер проекта, доктор Чуанли, заметно нервничал. Именно он отвечал за техническую реализацию, и хотя перед началом эксперимента он неоднократно заверил коллег в надежности техники, используемой в проекте, сейчас он нервно ерзал в своем кресле.

Канг и Джинхэй переглянулись. Джинхэй, являющийся официальным руководителем проекта, откашлялся и проговорил, наклонившись к микрофону:

– Все системы готовы. Начинаю эксперимент. Стадия первая. Тревога.

* * *

Николай в раздражении ударил дорогущим спутниковым телефоном по пластику «торпеды». Твою ж мать! Такие деньги за связь дерут, а толку – ноль!

Ненадежность обычных сотовых телефонов в этом суровом краю уже давно стала предметом шуток и анекдотов. Связь прерывалась, сигнал запаздывал, да и зона покрытия оставляла желать лучшего. Те, кому связь была нужна не для развлечения, а как суровая рабочая необходимость, уже давно перешли на спутниковые телефоны. Да, большой, громоздкий и неудобный, но зато можно в любой момент связаться и с Большой Землей, и с бригадами добытчиков. Вот и сейчас. Ему просто жизненно необходимо было связаться с бригадиром одного из участков, но связи почему-то не было. Для спутникового телефона это было нехарактерно. Редкие обрывы связи были возможны, лишь когда метеоусловия были совсем отвратительными.

Николай включил поворот и свернул на обочину. Порылся в карманах, достал обычный мобильник, намереваясь позвонить в офис, но, лишь взглянув на дисплей, выругался. Сети не было.

«Наверное, гроза где-то». Промелькнувшая мысль поначалу не вызвала никаких эмоций. Но, поблуждав по закоулкам мозга и вновь вынырнув на первый план, она уже имела тревожную эмоциональную окраску. Гроза. В этих краях грозы не были редким явлением. Те, кто жил здесь давно, уже привыкли к ним. Но не все.

«Обычно же в грозу вроде нормально все работает. Так почему же сейчас оборвался сигнал? Черт, а если это – Очень Большая Гроза? Гроза, которая уничтожит здесь все живое?» Не так давно он смотрел какой-то фильм-катастрофу, так там тоже с туч на горизонте начиналось. Открыв дверцу, он вышел из машины и уставился вдаль. Так он простоял несколько минут. На душе становилось все тревожнее и тревожнее, плохое предчувствие скреблось в нем, не останавливаясь ни на секунду. Рядом с машиной Николая припарковалась еще одна, такой же серебристый внедорожник. Тоже кто-то из компании. Водитель высунул бледное, осунувшееся лицо в опустившееся окно.

– Что, что там? – обеспокоенно поинтересовался мужчина.

Николай уже не сомневался в том, что видит. Далеко на горизонте ему чудились свинцовые низкие тучи, приближающиеся все ближе.

– Гроза. Большая гроза. Буря, – сказал он.

Мужчина за рулем вздрогнул и дал по газам, едва не сбив зеркало с автомобиля Николая. И чего так мчаться, спрашивается? Все равно от большой бури не спастись. Хотя, стоп! Наверняка в поссовете в курсе! Их же сразу в известность ставят во время чрезвычайных ситуаций! И план эвакуации есть наверняка! Нужно туда, быстрее. Иначе они без него улетят!

Запрыгнув в машину, Николай сорвал тяжелый внедорожник с места и вжал педаль газа в пол.


Настроения у Лены и так не было, а тут еще эта хамоватая покупательница. Все расхаживает туда-сюда, то здесь что-то не устраивает, то там. То состав не такой, то срок годности. Она перебирала продукты, вполголоса приговаривая:

– Одно народ потравить норовят. Закупают полупропавшее или вообще синтетику. Подешевле чтоб, а потом нам впаривают втридорога. Доставка! Какая доставка, если каждый день вертолеты летают! Привыкли кровь пить. Паразиты.

Лена вдохнула поглубже. Проще всего не обращать на тетку внимания. Побурчит, да свалит. Как всегда. Расплатившись платиновой «MasterCard». Самая бедная, ага.

Все произошло так, как Лена и предполагала. Бухнув тяжеленную корзину на прилавок, не потрудившись даже достать из нее продукты, тетка швырнула на стол пластиковую карту. Спутниковый интернет обходился магазину в немалую сумму ежемесячно, но зато клиенты, предпочитающие наличке бездушный пластик, шли именно в их магазин.

Продавщица вздохнула и стала пробивать товар. Писк сканера, обычно монотонный и успокаивающий, сейчас казался каким-то тревожным, зловещим. Лена почувствовала какую-то необъяснимую тревогу. Как будто вот-вот должно произойти что-то нехорошее. Ритмичный писк сканера, звучащий в полной тишине, только усиливал это ощущение. Она подняла голову и вздрогнула. Тетка глядела на нее исподлобья.

– Че смотришь?! – взвизгнула вдруг тетка. – Два раза один и тот же товар пробила? А ну, покажи!

– Монитор перед вами, – выдохнула Лена. Ей почему-то стало жутковато, и она бросила быстрый взгляд в торговый зал. В магазине были только она и психованная покупательница. Лена перевела взгляд на клиентку и непроизвольно дернулась, наткнувшись на пристальный недобрый взгляд. Маленькие свиные глазки покупательницы смотрели на нее с неприкрытой ненавистью. Внезапно девушке показалось, что тетка сейчас вцепится ей в волосы и не успокоится, пока не выцарапает глаза.

– Вижу. В этот раз не обманула. Но только о том и думаешь! Я все время смотрю за тобой!

Лене стало реально страшно. Она до дрожи в красивых коленках боялась эту мрачную тетку. Больше всего ей хотелось, чтобы та наконец ушла.

Лена взяла карту и трясущейся рукой вставила ее в терминал.

Никакой реакции.

Еще раз.

Ноль.

Тетка подняла на нее налитые кровью глаза:

– Ты че, сука, деньги у меня воруешь!?

Страх ледяной рукой сдавил сердце, а пол под ногами закачался. Покупательница дернулась вперед, пытаясь выхватить карту, и Лена ойкнула, почувствовав, как между ног у нее стало горячо и мокро. Синие джинсы стремительно потемнели с внутренней стороны. Теплая струя побежала по ногам, вытекая из узких штанин на выложенный плиткой пол.

Девушка подняла полные слез глаза на тетку, но той уже не было никакого дела до продавщицы. С расширившимися от ужаса глазами она стояла и смотрела на поток людей, несущийся по улице. Что происходило у нее в голове в это время, какие потаенные страхи выплывали из самых глубин подсознания – неизвестно, однако солидная тетенька, неестественно взвизгнув, вдруг подобрала подол и рванула из магазина. Через пару мгновений она исчезла из поля зрения, влившись в людской поток. Лена смотрела на улицу еще некоторое время, а потом выбрела из-за прилавка, распахнула дверь и, хлюпая мокрыми кроссовками, двинулась следом за толпой.

* * *

Джинхэй ликовал. Вот оно! Вот его личная минута славы! Его звездный час, к которому он шел всю свою сознательную жизнь! Установка работала, еще и как работала! Толпы людей текли по улицам поселка. Огромная толпа уже ворвалась в здание, занимаемое местными властями, но, видимо, никого не найдя там, выплеснулась на улицу. К зданию подъезжали все новые машины. Их владельцы выпрыгивали из своих транспортных средств и вливались в единый организм, беснующийся на экране. Профессор отхлебнул воды из стаканчика, встал из кресла, взял микрофон в руки и повернулся к стеклянной стене, отделяющей зал от приемной комиссии.

– Итак, вы наблюдаете стадию «Паника». Стадию «Страх» мы умышленно не демонстрировали только потому, что вы не увидели бы ничего интересного, кроме попрятавшихся по темным углам людей. Да, главной задачей была деморализация вражеского личного состава, но сейчас я хочу показать вам тот этап, который не был документирован. Это, да простит меня доктор Канг, мой личный вклад в этот проект. Как вы, может быть, знаете, моей целью всегда было не простое внушение эмоций, а манипулирование личностью. Как оказалось, проще всего это делать, когда человек напуган. Стадный инстинкт еще более упрощает управление человеческим сознанием. Опуская подробности, я хочу представить вам стадию «Зомби». Благодаря кое-каким изменениям в частоте излучения, вся эта беснующаяся толпа становится подконтрольной. С помощью проекта «Кхуньчи» вы получаете абсолютно послушных и не ведающих страха солдат в глубоком тылу врага. Конечно, выполнять сложные задания толпа не способна, но при всем примитивизме это – весьма могущественное оружие в умелых руках. И, чтобы продемонстрировать вам это наглядно, сейчас я заставлю человеческие существа, которые мечутся на вот этом самом экране, побороть самый сильный инстинкт человека – инстинкт самосохранения!


Люди, подобно перепуганным животным, мчались прочь из города. Впрочем, какие люди? В этих существах не оставалось ничего человеческого! Больше всего они напоминали животных, спасающихся от лесного пожара. Расталкивая друг друга, сбивая с ног и затаптывая более слабых, толпа неслась туда, где на дне провала ущелья, глубоко внизу, извивалась черная лента горной речки. Вот первые ряды приблизились к краю обрыва и, не сбавляя скорости, отталкиваясь от края, посыпались вниз. Если кто-то и останавливался, задние ряды, напирая, увлекали нерешительных за собой. И все это – в полной тишине. Именно эта тишина и пугала больше всего. Люди градом сыпались вниз, разбиваясь о стены ущелья, нанизываясь на острые камни, торчащие из воды. Всего за несколько мгновений вода окрасилась багрянцем. Десять минут – и все кончилось. Дно ущелья оказалось завалено изуродованными трупами. Тех, кто еще двигался, вскоре добьет кровопотеря. Поселок Золотое-1 опустел. Навсегда.


Приемная комиссия пребывала в оцепенении. Люди, не в силах поверить своим глазам, смотрели на картинку, транслируемую со спутника. Только что, на их глазах, несколько тысяч человек, подчиняясь приказу этого сухонького профессора, покончили с собой. Это было…

– Великолепно! – Тот самый «мундир» вскочил с кресла и захлопал в ладоши. – Непревзойденно! Профессор Джинхэй, я вас поздравляю! Вы только что продемонстрировали самое могущественно оружие современности! Я немедленно доложу об испытаниях Председателю! Вы – гений! Шампанского!

Не факт, что остальные члены приемной комиссии разделяли чувства «мундира», но, учитывая, что тот был, ни много, ни мало – министром обороны, сочли за лучшее присоединиться к поздравлениям. Профессор, красный от смущения и восторга, стоял с бокалом шампанского и непрестанно раскланивался.

– Я хотел бы произнести тост! – снова прогремел голос министра обороны. – Я хочу выпить за…

За что хотел выпить министр обороны – осталось тайной. Через несколько секунд и министр, и профессор, и бункер, в котором проводились испытания, прекратили свое существование.

Ядерный гриб вспух над секретным бункером на окраине Маньчжурии. Самое страшное оружие в истории человечества оказалось уничтоженным в считанные секунды. Само человечество ненамного его пережило. Мир вступил в новую эру. Эру Смерти.

* * *

Захар, хватая широко открытым ртом воздух, рывком сел на кровати. Черт, что это было? Сон? Или кто-то решил показать ему, куда все же делись жители? Видение, такое реалистичное, до сих пор стояло перед глазами. Он вытер со лба крупный холодный пот. При этом движении что-то кольнуло в плече. Он скосил глаза. Левое плечо было туго обмотано свежим чистым бинтом. Болело. Болело сильно. Стоп. Где он вообще находится? Откуда кровать? Кто сменил повязку?

После схватки на кладбище он долго и муторно добирался до своего убежища. Несколько раз падал. Терял сознание. Должно быть, потерял немало крови, вот откуда эта противная слабость. Добравшись до магазина, он в первую очередь нырнул в аптечку. Пригодилась. Разрезав рукав, морщась от нестерпимой боли, залил плечо перекисью. Зашипело, запузырилось. Стиснув зубы, воткнул прямо в рану шприц-тюбик с обеззараживающим комплексом. Подумал и вкатил еще один. Рука задеревенела. Кое-как стянул края раны пластырем, залил коллоидным клеем. Разорвал ИПП, наложил тампон, по мере сил замотал бинтом. Хреново. Одной рукой повязку накладывать было неудобно, и получилось плохо. Бинт лежал не очень плотно, повязка соскальзывала. Рану подергивало. Плохо. Одному богу известно, чем питалась ночная тварь, прежде чем попытаться закусить Захаром, и какая дрянь могла попасть в рану вместе со слюной маленького монстра. Хотя Бога, наверное, нет. Вряд ли он допустил бы существование подобных существ. С этой мыслью Захар и вырубился.

Дальнейшее он помнил плохо. Помнил, что ему послышался колокольный звон. Такой натуральный, как будто он действительно существовал. Хотя после шуток, что выкидывает его мозг в последнее время, удивляться чему-либо было глупо. Наверное, он сходит с ума. Или уже сошел. Иначе как объяснить существование этого абсурдного мира, в котором маленькие девочки оставляют рваные раны на плечах здоровенных лесников?

Как в тумане, он выбрался из магазина. Пошел на звук. Идти получалось плохо. Несмотря на холод, ему было жарко. Очень. Лихорадило. Видимо, поднялась температура. И немаленькая. Сдохнет он от заражения, как пить дать, сдохнет. Обидно. Споткнувшись, он упал и больше не поднялся.

Раздался скрип, из открытой двери в комнату упала полоса яркого света.

– Ну что, очнулся? – раскатистый бас заставил Захара вздрогнуть.

На пороге стоял… самый настоящий священник! Во всяком случае, длинная черная ряса (или сутана? как оно там у них правильно называется?), массивный золотой крест на груди, окладистая борода и густые длинные волосы, ниспадающие гораздо ниже плеч, недвусмысленно на это намекали.

– Очнулся. – Теперь голос звучал утвердительно. – Ну и хвала Господу. Я уже думал, все, не выкарабкаешься. Но ты сильный.

– Где я, кто вы, как я тут оказался?

Почему-то священник у Захара симпатии не вызывал. Впрочем, служителей религиозных культов любого вероисповедания он недолюбливал всю жизнь. Человек глубоко материальных воззрений, как, впрочем, и все врачи, он считал церковный институт не чем иным, как удобным инструментом по добыванию денег. И власть церковь во все времена имела немалую. Бог – если он есть – он в людях. Никак не в вычурных зданиях, построенных для отмыва бабла в промышленных масштабах. И если Захар и верил во что-то в глубине души – точно не в прощение, которое подарит ему почтенный старец в часах за несколько сотен тысяч баксов, раскатывающий на внедорожнике, купленном… Ну конечно же на зарплату. Кстати, а у церковников вообще зарплата есть, интересно? Никогда не задавался таким вопросом.

Лесник мотнул головой и сморщился от боли. Мысли путались и куда-то убегали. Как будто не проснулся до конца и вот-вот назад в сон провалится.

– Ты в надежном месте, сын мой. Здесь тебе ничего не угрожает. Зовут меня отец Сергий, тебя же я подобрал на улице. В беспамятстве был ты. Принес, отогрел. Рану обработал. Кто тебя так это?

– Сам не знаю. – Почему-то Захару не хотелось пока посвящать священника во все перипетии своих похождений. – Прыгнуло что-то в лесу, впилось. Насилу отбился.

– Да, много странного появилось после Дня Судного. Разверзлись врата Ада, и Порождения Тьмы заполонили Землю. Пока их мало, но больше становится год от года. И становятся они сильнее. Тебе повезло. Но давай же посмотрим рану твою. Пора сменить повязку.

Захар аж припух. Не, ну все священники немного не от мира сего, но это – явный перебор. По ходу, дядя совсем шизанулся. Да уж. Только двинутого священника ему и не хватало для полного счастья. Хотя… Двадцать лет в безлюдном городе. И как он выжил вообще?

Тем временем священник зашел в комнату, зажег керосиновую лампу, стоящую на тумбочке в голове кровати, вышел и вернулся через секунду с тазиком, полным воды, и охапкой чистых тряпок. Сноровисто размотал бинт, аккуратно снял тампон и взглянул на рану.

Захар покосился на плечо. Зашито. Отлично! А если там инфекция? Он глянул на священника и спросил:

– Сколько я здесь?

– Четыре дня уже. Все в бреду метался, Аню какую-то звал. Жена?

– Жена, – задумчиво протянул Захар. Четыре дня. Ага. – А рану вы когда зашили?

– Об инфекции беспокоишься? Правильно. Вчера вечером зашил. Плохая рана, заражение внутрь проникло все-таки. Но ты ее вовремя обработал, иначе было бы хуже. Ты в медицине смыслишь, вижу? Как звать-то тебя?

– Немного смыслю. Звать Захаром. – Он решил, что дальше угрюмо молчать будет невежливо. В конце концов, он этому попу жизнью обязан, получается. Не от сепсиса, так от мороза на улице точно загнулся бы.

– И как же ты тут оказался? Как выжил-то в День Гнева Божьего?

День гнева, о как! Захар сдержал смешок. Ну, пусть день гнева будет.

– Я лесником работал в «Туколони». Там гнев не столь страшен был, как здесь. А что с поселком стало, отец Сергей? – Старорусское «Сергий» сразу неприятно резануло слух, и он переиначил имя на более привычный лад. Священник, вроде, не обиделся. – Поселок пустой, ни души, а все целое. Как так?

– Услышали они в День Гнева зов Сатаны и взбесились все. Плохой поселок был. Грех алчности обуял всех. Вот и выбрал лукавый его для дел своих темных. Много душ получил он в день тот. Убились все.

– Что значит, убились?

– Да то и значит.

Тут и рассказал священник про ущелье, заваленное трупами. Про затоптанных и задавленных, чьи трупы на дороге валялись.

Захар вспомнил свое видение. Выходит, так все и было? Не бред это? Проводили-таки китайцы здесь свой эксперимент? Но откуда он об этом узнал? Ведь впечатление сложилось, будто он фильм смотрел. Ну, или сон. Как? Он вспомнил свои сны, в которых приходила к нему Аня, чтобы предупредить его, вспомнил свое чудесное спасение возле бункера. Ведь если бы он остался там тогда, погиб бы от взрыва, сто процентов погиб бы. На этом фоне видение уже не казалось таким странным. Так что с ним произошло? И что тому виной? Радиация? Или действительно, высшие силы какие-то?

– А вы как спаслись, отец?

– Я в отъезде был в это время. На дальнем прииске бригадир помирал, не хотел отходить, не исповедавшись. А когда вернулся – увидел пустой город. Потом только нашел я место, откуда грешники в ад отправились. А позже понял, что для всей земли День Гнева наступил. Не стал Господь в этот раз ни казней Египетских насылать, ни воду на землю низвергать, ни огнем жечь созданий своих неумных. Не отправлял он и архангелов своих, чтобы они карающей дланью вразумили грешников. Он лишь дозволил людям довершить то, к чему шли они. Разум человеческий, то, что возвысило человека над другими твореньями Его, то стало проклятьем. И мрак, и хлад стояли над землей, и стоны искалеченных земель доносились отовсюду. Лишь праведники одни жить остались, и лишь от них зависит теперь, возродится ли вновь род человеческий, либо же сгинет бесследно во времен пучине.

Праведники? Захар про себя ухмыльнулся. Ага. А он – самый яркий их представитель. Образец праведности, туды его в качель. Священник явно был не в себе, но спорить Захар с ним не стал. А то нарвется еще на лекцию из молитв, притч и описания деяний всех святых. Нет уж, увольте. Это без него. Тем более, веки потяжелели, глаза закрываются, а перина так и тянет откинуться, утонуть в ней, закрыть глаза и ни о чем не думать. Ни о наступившем апокалипсисе, ни об испытаниях китайских спутников, ни о сбрендивших священниках. Будто сквозь туман донесся до него голос священника.

– Ты спи, набирайся сил, правильно. А то вон как исхудал. Яд еще долго выходить будет. Спи.


Когда Захар пришел в себя в следующий раз, первое, что он ощутил, был нечеловеческий голод. Священника поблизости не наблюдалось. Захар попытался встать с кровати и чуть не упал, успел ухватиться за спинку кровати. Только сейчас он понял, насколько же он ослаб. Пошатываясь и держась за стену, он двинулся к двери. Это было тяжело, и к выходу он добирался, держась за стену. Открыл дверь и оказался в следующей комнате.

Скорее всего, это была изба, наподобие Захаровой. Во всяком случае, Захар не слышал о «русских» печах в квартирах. Пол, выстланный крепкими, некрашеными досками, грубая, но добротная мебель, чугунки и котлы на полке. Захар улыбнулся, глядя на все это. Очень уж колоритно смотрелось. И тут вновь раздался колокольный звон.

На этот раз он звучал гораздо громче и ближе, Захар аж дернулся. Неужели опять галлюцинации? Но сопоставив колокольный звон со священником, немного успокоился. Скорее всего, нет. И в тот раз тоже галлюцинаций не было. Он пересек широкую комнату, толкнул тяжелую деревянную дверь и вышел на улицу.

Дом священника находился сразу за небольшой часовней с колокольней наверху. Ухоженный двор, крепкий высокий забор. Наверное, здесь отец Сергей чувствовал себя в безопасности. Хотя, чего ему тут бояться? Захар хмыкнул. Ну да. Нечего. Например, маленьких девочек со звонким смехом и острыми зубами, похожими на швейные иглы. Захар поежился.

Быстро, насколько мог в этом состоянии, он направился к часовне. Обойдя здание, увидел, где находится часовня, и поежился. За забором простиралось то самое кладбище, а далеко слева маячила недостроенная пятиэтажка. Плечо потянуло болью, напоминая о ночной схватке.

Зябко обхватив себя за плечи, Захар потянул дверную створку за ручку и шагнул внутрь. Шагнул – и замер.

Все здесь выглядело так, как будто и не было всех этих страшных лет. Чисто, ни пылинки, никаких следов запустения. Дневной свет, проходя через разноцветные витражи, рассеивался по помещению приятным полумраком. Круглый пятачок пустого пространства, иконы на стенах, купель в углу, алтарь, расписной потолок и стены. Множество свечей, зажженных над алтарем, разгоняли полумрак. Захар неожиданно робко прошел внутрь и прислонился к колонне, у которой стояла… Ну, подставка, в общем, для свечей под иконой. Не знал он, как это называется. Да и знать не хотел особо.

Лесник прислушался к собственным ощущениям. Было как-то… странно. Впервые он чувствовал что-то необычное, находясь в подобном месте. Быть может, виной тому эта ухоженность и новизна среди всеобщей разрухи и запустения, может – умиротворяющая и спокойная обстановка… Да. Вот верное слово. Спокойно тут. Очень.

Колокольный звон прекратился. Через какое-то время легонько скрипнула дверь за алтарем, и в помещении возник отец Сергий.

Облачение священника отличалось от того, в котором его увидел Захар впервые. Сейчас он выглядел по-другому, и весь был наполнен какой-то торжественностью. Широкие праздничные одежды, высокий головной убор и печать смирения на лице. Священник подошел к алтарю и что-то вполголоса забубнил. С того места, где стоял Захар, слышно было крайне плохо, но двигаться ему не хотелось. Так прошло минут пятнадцать. Постепенно голос отца Сергея становился все громче и громче, и вот уже Захар стал различать отдельные слова, а вскоре – и целые предложения, складывающиеся в осмысленный текст.

Священник вскинул голову, его голос загремел под сводами. Глаза его буквально светились, он весь пребывал в экстазе.

– «И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и я услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.

Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить.

И когда он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри.

И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч.

И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей.

И слышал я голос посреди четырех животных, говорящий: хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий; елея же и вина не повреждай.

И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри».

Чем дальше, тем сильнее заводился отец Сергий. Более того – самого Захара тоже пробрало. Он чуть ли не с благоговением внимал тексту. Тексту, описывающему то, что произошло с крохотным шариком, несущемся во мраке и бесконечности Вселенной. Шариком, называемым планета Земля. Он, человек бесконечно далекий от церкви, абсолютный прагматик, сейчас стоял и, стараясь не пропустить ни строчки, поедал взглядом священника.

– «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными».

Меч, голод и мор. Не мечом ли были ядерные удары, низвергнувшие человека с вершины пищевой цепочки, уничтожившие все то, что создавалось тысячелетиями, уничтожившие саму цивилизацию?

Не мором ли были вырвавшиеся из лабораторий вирусы, боевые штаммы, созданные с любовью, выпестованные безумными гениями, умеющие выборочно поражать человека по его национальности, половому признаку и возрасту? И звери земные – порождения радиоактивных осадков, что уже встречались ему на пути? Выходит, настоящим пророком был Иоанн Богослов? А если так – то стоит ли все, написанное в Библии, считать бредом, как раньше и думал Захар?

Между тем, священник продолжал:

– «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.

И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?

И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число.

И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь.

И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои.

И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих.

И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?»

Эта странная служба продолжалась еще долго. Будь Захар искушен в религиозных делах, он удивился бы еще больше, ибо Откровение Иоанна Богослова никогда не входило в обедню. Но он этого не знал и просто находился под впечатлением густого баса отца Сергия и слов, им произносимых. Священник же распалялся все больше и под конец уже просто вопил в экстазе. После трехкратного «Ей, гряди, Господи Иисусе!», он рухнул на колени и замер.

Так прошло несколько минут. Захара постепенно отпустило. Священник все сидел в той же позе, и лесник не нашел ничего лучше, чем покинуть часовню и вернуться в дом. К тому же, только сейчас он заметил, насколько он замерз. Часовня не отапливалась, а он покинул избу в одном лишь драном свитере.

Вернувшись в дом, он поспешил нырнуть под теплое одеяло. Сейчас, подумав, он решил ничего не говорить об увиденном отцу Сергию. Он не знал почему, но это казалось ему правильным.

Спустя какое-то время в соседней комнате послышался шум, половицы заскрипели под тяжелыми шагами, и, приоткрыв дверь, в спальню заглянул священник, уже одетый в повседневную черную рясу. Или сутану? Не разберешь, как у них там что называется.

– Проснулся, сын мой? Хорошо. Как себя чувствуешь?

– Спасибо, отец, вполне терпимо.

– Ну, вот и хорошо. Сейчас будем обедать, чем Бог послал. Сможешь ко мне присоединиться или тебе принести сюда? – Священник был сама любезность. Ничто в его облике не говорило о том, что еще совсем недавно этот человек бился в религиозном экстазе.

– Спасибо за заботу, отец. Думаю, что смогу.

– Превосходно. Тогда я жду тебя за столом, – священник закрыл дверь и удалился.


Едва войдя в общую комнату, Захар почувствовал просто умопомрачительный аромат. В животе утробно заурчало, а рот наполнился слюной. Священник лишь улыбнулся и кивнул на свободный стул.

Посреди стола стояла большая кастрюля, исходящая паром. Перед священником – глубокая эмалированная миска с алюминиевой ложкой и такие же приборы – напротив. Что мешало отцу Сергию разжиться в городе более удобными и презентабельными столовыми приборами, оставалось загадкой. Видимо, священникам чужд был азарт мародерки, и заповедь «не укради» относилась и к вещам, которыми уже никто и никогда не воспользуется.

– Садись, сын мой. Вкусим того, что Бог послал.

К вящему удивлению Захара, отец Сергий не стал молитвенно складывать руки и благодарить небесного отца за ниспосланную им еду. И хорошо. Захар еще ни разу не видел, чтобы что-то кем-то откуда-то посылалось. Чтобы заработать свой кусок, приходилось вкалывать в поте лица, и фраза о «посланном хлебе» казалась Захару слишком фальшивой и неуместной.

Перед Захаром возникла парящая миска, наполненная супом. В ней плавали прямо-таки здоровенные куски мяса, и Захар, не удержавшись, вопросительно взглянул на священника.

– Порося заколол. Решил свежены в честь твоего выздоровления сварить. – Отец Сергий правильно истолковал взгляд Захара.

– А не жалко? Сейчас, поди, не так уж и легко свина вырастить? – поинтересовался Захар.

– Не жалко. Господь еще пошлет.

Священник как-то странно улыбнулся, но Захару было не до этого. Наплевав на приличия, он буквально пожирал суп. А впившись зубами в шмат мяса, вообще довольно заурчал. Еще никогда не ел он более вкусного мяса.

Священник все с той же улыбкой наблюдал за ним.

Отставив пустую миску, Захар с надеждой поглядел на кастрюлю, но отец Сергий помотал головой.

– Нельзя тебе много сразу, плохо может стать. Сколько дней на одном бульоне, а сейчас налопаешься – и все что угодно случиться может.

Разумом несостоявшегося врача Захар и сам все это прекрасно понимал, но утроба лесника требовала добавки. В конце концов, после непродолжительной борьбы с самим собой он встал из-за стола, поблагодарил отца Сергия и направился в свой закуток. На самом деле, он и так переборщил с едой. Быстро восстанавливающийся организм, насытившись, теперь требовал отдыха. Едва коснувшись подушки, он провалился в сон.


Проснулся Захар среди ночи. Как будто толкнул кто-то. Рывком сел, уже привычно поморщился от боли, дернувшей плечо, и попытался понять, что же его разбудило. Так и не придя к какому-то выводу, он уже собрался было снова направиться в объятия Морфея, как вдруг услышал с улицы какой-то звук. Или ему показалось, или там кто-то кричал. Вот! Опять! Не показалось!

Захар встал с кровати и, тихо приоткрыв дверь, выглянул в общую комнату. Темно. Никого. Он огляделся по сторонам, ища, что бы накинуть вместо свитера, но на глаза ничего не попадалось. Выругавшись про себя, он, стараясь не скрипеть досками пола, двинулся вперед. Осторожно открыл дверь и высунулся на улицу. И тут же, отплевываясь, нырнул назад в избу.

Смахнув с лица мокрый снег, брошенный ему прямо в лицо порывом ветра, он, как перед погружением в воду, задержал дыхание и шагнул наружу.

На улице мело. Разыгравшийся не на шутку ветер сразу же накинулся на него, разомлевшего после сна. Может, почудилось? Скорее всего, это не более чем ветер. И в этот момент крик послышался снова.

Крик был мужским. Захар попробовал сориентироваться, ища во тьме источник звука, но при таком ветре это было невозможно. Тогда он просто пошел вперед. Во мраке, при тусклом свете луны, проглядывали очертания часовни. Выглядела она ночью, честно говоря, жутковато. Маленькие окошки часовни были тускло освещены. Захар уже направился было ко входу, как вдруг взгляд его привлек приземистый длинный сарай, приткнувшийся сбоку участка. Он видел его и раньше, вот только тогда на нем болтался здоровенный амбарный замок. Сейчас же она была распахнута, и ветер избрал ее в качестве своей игрушки, азартно хлопая ею. Захар решил, что большой беды не случится, если он сначала заглянет туда. Даже если крики – просто игра воображения, то стоит хотя бы прикрыть двери, чтоб хозяйские поросята не померзли. Просто из уважения к хозяину.

Добравшись до сарая, что при таком ветре оказалось не так уж и просто, Захар ввалился внутрь и с наслаждением выдохнул. Здесь, по крайней мере, ветра нет. Нос щекотал какой-то странный запах. Захар принюхался, и ему стало дурно. В воздухе явственно ощущался терпковатый аромат свежей крови. Чего-чего, а этого он за последнее время нанюхался с лихвой.

Лесник почувствовал себя неуютно. Кровь, от которой исходил этот запах, была свежей, бесспорно. И никак не могла остаться тут с обеда, когда хозяин заколол поросенка. В такой мороз она замерзала практически моментально. Значит, сюда пролезла какая-то тварь, позарившаяся на свинину. Пролезла? А что, если она все еще здесь?

Захар попятился, и в этот момент усталой луне удалось-таки найти разрыв между бешено мчащихся туч и обратить свой взор на землю. Мертвенно-бледный свет, озарив заснеженное пространство, залил ближнюю часть сарая.

Лесник вскрикнул, отпрянул и его вывернуло.

Вдоль всего сарая, под самой крышей, была прикреплена длинная металлическая штанга. И на ней, слегка покачиваемые порывами ветра, висели в ряд освежеванные трупы.

Человеческие тела. Частично обглоданные. Или…

Присмотревшись, лесник понял, что животные здесь ни при чем. Все мягкие части тела были аккуратно срезаны острым ножом.

И тут Захара вывернуло во второй раз. Он понял. ЧТО именно ел на обед. И ЧЬЕ мясо показалось ему настолько вкусным.

На этот раз его рвало гораздо дольше. До тех самых пор, пока содержимое желудка полностью не оказалось на промороженных досках. И даже после этого ошарашенный организм пытался исторгнуть из себя даже воспоминания об ужасной еде.

Выпрямившись, Захар вытер рот рукавом. Мысли потекли холодно и отстраненно, как всегда бывало, когда ему не терпелось кого-нибудь убить. В последнее время это стало входить в привычку. Лесник усмехнулся.

В углу сарая исходила паром какая-то куча. Медленно подойдя к ней, стараясь не дышать глубоко, он толкнул ее ногой.

Это оказалась человеческая кожа.

Свежеснятая человеческая кожа.

Под ногой что-то звякнуло. Лесник, сражаясь с рвотными позывами, нагнулся, пригляделся. Цепь. Обычная металлическая цепь… С ошейником.

Взяв цепь в руку, он на ощупь двинулся к ее противоположному концу.

Остановился, упершись в стену. Ощупал ее, наткнулся на замок, зацепленный дужкой за дверную ручку. Хмыкнул и потянул дверь на себя.

Здесь было светло. Луна светила в забранное металлической решеткой окно. Решетка оказалась закреплена снаружи. И не выглядела старой и прогнившей.

Пол комнаты был усыпан соломой. В углу навалено тряпье – как гнездо устроено. На тряпье что-то белело.

Захар подошел, нагнулся. Поднял с пола предмет. И вздрогнул.

Это была кукла. Обыкновенная кукла, рассчитанная на то, что с ней будет играть девочка лет шести-восьми. Не миниатюрная барби, или как их там называли, а крупный такой пупс, из крепкой пластмассы, таких при Союзе еще делали. С двигающимися руками, ногами и головой.

И с отметинами от длинных, тонких зубов.

Он отбросил куклу и решительно вышел из сарая. Теперь многое стало на свои места.

При свете луны стал отчетливо виден кровавый след, ведущий в сторону часовни. Захар двинулся по нему.

Дверь в часовню распахнул пинком. Пусто. Хотя, не совсем.

В помещении горели свечи. Много, очень много свечей. Гораздо больше, чем днем, во время службы. Почему-то Захар не сомневался – они сделаны из человеческого жира. Священника видно не было, но на алтаре лежала какая-то бесформенная куча. Приблизившись, Захар понял, что это. Это тело.

Человеческое тело.

Борясь с приступом тошноты, Захар наклонился над ним. Человек был мертв. Что вполне, впрочем, ожидаемо. Даже случись все это до Срани, и происходи дело в суперсовременном медицинском центре с отличным реанимационным блоком и гениальными специалистами, помочь бедняге уже было нельзя. Захар горестно покачал головой. Разглядывая кошмарную картину, он не услышал, как скрипнула входная дверь.

– Вот же ж неугомонный! И чего не спалось тебе? – густой бас священника в тишине прозвучал особенно громко. Захар дернулся от неожиданности и отступил на шаг.

Отец Сергий стоял у входа. Сутана была испачкана красным, а в руке он сжимал окровавленный нож внушительных размеров.

– Что, никак не мог своей очереди дождаться? Чего сюда пришел?

Захар взглянул на священника.

– Отец Сергий, вы же священнослужитель! Зачем вы это делаете?

– Затем, что сочтены дни людские. Неумные создания Его погрязли в грехах и пороках. Его терпение велико, но не бесконечно! Дни Гнева уже настали, и скоро спустится Он на землю, един в трех лицах, чтобы вершить суд свой праведный. Воздастся всем по делам их, и лишь праведники войдут рука об руку с Ним в небесный дом Его.

– Да? Вы серьезно рассчитываете оказаться в их числе? Да бросьте! Убивая людей и поедая их мясо, вы стремитесь приблизиться к царствию небесному?

– Люди отвернулись от веры истинной, снова к золотому тельцу обратились они. Забыли они, что есть грех, и вкушали от него ежечасно.

– Не, это я понял. Но каннибализм тут при чем? – Захар уже достаточно овладел собой и теперь намеренно пытался вывести священника из равновесия. Без оружия и после изнурительной болезни, ощущая предательскую слабость во всем теле, он не решался атаковать попа-людоеда, который отнюдь не выглядел хлюпиком.

– «И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец. Спустя несколько времени, Каин принес от плодов земли дар Господу, и Авель также принес от первородных стада своего и от тука их.

И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел. Каин сильно огорчился, и поникло лицо его».

– Это вы сейчас чего сказать хотите? Что жертвоприношения богоугодны? Ну, фиг с ним, может быть, я не теолог. Но про людоедство я так и не понял. Да, и вы в курсе, что Авеля потом убили? – Насмехаясь над священником (хотя, какой он, к черту, священник! поп, самый натуральный!), Захар лихорадочно шарил глазами по часовне. Ища что-нибудь, что смогло бы послужить ему оружием. Ничего не попадалось.

– «И когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое. И, взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов. Сие творите в Мое воспоминание», – густой бас снова загремел под сводами.

– Знаешь, мне кажется, ты все не так понял. Даже мне, очень далекому от всей этой мути человеку, ясно, что это – не более чем метафора. Не хочу тебя расстраивать, но, пытаясь приблизиться к спасению, ты попал в еще большую жопу. Такие дела, – продолжая говорить, Захар потихоньку смещался в сторону массивного бронзового подсвечника. За неимением другого оружия – сойдет.

– Я причащаюсь плотью и кровью, что благословляет Господь, и становлюсь сильнее.

– Да ладно тебе! – Захар максимально приблизился к своей цели. Подойти к подсвечнику ближе и остаться незамеченным не получилось бы. – По-моему, ты – просто свихнувшийся ублюдок, жрущий человечину для удовлетворения своих извращенных наклонностей. Я прав?

– Ты убил ее!

Лесник понял, о ком говорит священник. О маленьком монстре, встреченном той ночью. Монстре, который жил в сарае, на ворохе тряпья. На цепи. Кто была ему та девочка? Дочка? Внучка? И что с ней произошло? Что превратило ее в то, что чуть не убило Захара? Она ли поставляла священнику свежую пищу?

Он не успел поинтересоваться об этом у священника. Хотя тот вряд ли ответил бы.

Отец Сергий сорвался с места и ринулся на Захара. Лесник поднырнул под вскинутой рукой с ножом, и удар, предназначавшийся ему, пришелся в алтарь. Огромный нож прорвал ткань, которой тот был задрапирован и глубоко увяз в дереве. Пока священник пытался высвободить лезвие, Захар схватил подсвечник и обрушил его на голову попа. Тот, словно имея глаза на затылке, отскочил в сторону, и подсвечник прошел вскользь. Лесник сделал шаг вперед, намереваясь исправить упущение и раскроить череп противнику, когда отец Сергий вскочил и сорвал со стены над алтарем огромное распятие. Взмахнув им, как дубиной, он ударил распятием Захара в грудь. Тот выронил подсвечник и отлетел на пару метров, распластавшись на бетонном полу.

– Вот же… – вырвалось у Захара.

Священник сейчас был страшен. Развевающаяся сутана (или ряса, или что у них там?), сверкающие глаза и огромное распятие в руках. Истинный миссионер, несущий свет веры неразумным братьям своим. Причем, «несущий свет» – отнюдь не метафора. Несколько свечей из подсвечника вылетели и запутались в складках одежд священнослужителя, и сейчас край одеяния уже ласкали небольшие язычки пламени. Священник сделал шаг и снова замахнулся крестом. Захар откатился, удар пришелся в пол, от деревянного распятия полетели щепки. Лесник вскочил и изо всех сил ударил носком ботинка по ребрам полусогнутому священнику, пытающемуся вновь поднять тяжелое распятие. Раздался хруст, священник взвыл, отлетая в сторону. Захар, развивая успех, разогнавшись с двух шагов, ударил еще раз, будто по мячу. Снова хруст и вскрик священника. И – третий удар, чудовищный по своей силе, нацеленный в голову. Носок тяжелого берца ударил в височную кость, и с неприятным треском часть черепа священника промялась внутрь. Поп конвульсивно засучил ногами. Захар оглянулся, отошел назад и подобрал с пола распятие. Поднял его, взвесил в руках и со вздохом поставил к стене. Подошел к подергивающему ногами каннибалу и что было сил опустил подошву ботинка тому на затылок. Раздался треск.

– Аминь! – выдохнул Захар.

Веселые язычки огня активно облизывали священника. Ряса уже занялась, и по помещению поплыл неприятный запашок. Захар вышел на улицу, набрал снега и посыпал им тело. Огонь зашипел и задергался, как живой. Повторив операцию еще несколько раз, Захару удалось потушить одежду людоеда. Лесник постоял с минуту, оглядывая церковь, посмотрел на труп и затоптал ботинком возникшее было снова пламя.

– Отопительные приборы, оставленные без присмотра – причина пожара, – глубокомысленно сказал он в пустоту часовни. Затем повернулся и пошел назад в дом. Досыпать.


Глава 7. За топливом

Мотор снегохода кашлянул, зафыркал, чихнул пару раз и снова заглох. Древний бензин, найденный в канистре в подсобке, давно выдохся, и внутренне лесник был готов к тому, что завестись с ним не получится. Тогда придется идти на склад и тащить топливо оттуда. Если только оно тоже не протухло. Захар выругался и вытер пот, выступивший на испачканном лбу. Понятно, что это уже прогресс, но, сколько можно валандаться-то уже со снегоходом этим, а? Второй день ведь уже! Хорошо хоть в инструментах нет недостатка. Да и не автомобиль, гораздо проще. Даже для него.

Лесник в очередной раз провернул ключ в зажигании. Мотор зажужжал, заелозил, громко выстрелил в выхлопную трубу… и ровно затарахтел, чтобы снова закашлять, практически заглохнуть и вновь набрать обороты. Захар с трудом сдержал торжествующий вопль. С тех пор, как он узнал, что не одинок в городе, он решил воздерживаться от чересчур громких звуков. Ни к чему это.

Оказывается, поселок был не настолько пуст, как ему показалось. Сначала – воспитанница попа-людоеда, потом и он сам. Непонятные темные фигуры, замеченные им позапрошлой ночью и почти неслышно движущиеся в ночи, вполне могли быть обманом зрения. А могли и не быть. И вчера он видел людей.

Четверо вооруженных людей прошли по параллельной улице. Шли тихо, сторожко озираясь по сторонам и ощетинившись во все стороны стволами охотничьих ружей. В принципе, и не странно. Это Захар здесь так, мимо проходил, а они, возможно, еще чего про местную живность знают. А вот кто они сами такие – неизвестно. Так что не стал он к ним кидаться с распростертыми объятиями, а просто проводил их стволом карабина, да попрактиковался к оптическому прицелу прикладываться. Ничего так, удобно.

Карабином он вооружился по возвращении от гостеприимного священника. Свой обрез Захар нашел в избе. В большом сундуке, где вообще хватало всякого добра. Видимо, все то, что поп с жертв своих поснимал. Копаться в сундуке было противно, и Захар не стал. Хотя там наверняка могло найтись что-нибудь полезное. К черту! У него целый охотничий магазин в распоряжении.

Вернувшись, он сразу же кинулся к вещам. Все было на месте. Снова переодевшись, занялся подгонкой. Нашел и нацепил плечевую кобуру, наплевав на собственные же размышления. Глушитель замечательно и на поясе можно разместить, а вот лишний ствол – не помешает. Лучше, чем в мешке будет валяться. С пистолетом под мышкой и обрезом на бедре он почувствовал себя гораздо уютнее. Но душа желала чего-то убойного. Поражаясь самому себе, он медленно пошел вдоль рядов винтовок и ружей, висящих на стене. Ведь еще недавно он и «ТОЗ»-то свой в руки брать лишний раз не хотел, а теперь, чем больше железяк на нем навешано, тем спокойнее ему было. Судя по тому, что приключения набирают интенсивность по мере удаления от дома, к Иркутску лучше всего подъезжать на танке. Невесело усмехнувшись, он покачал головой.

Карабин он нашел в подсобке. Разобранный, в заводской, промасленной упаковке, он резко выделялся из всего вооружения в магазине. Нетипичный. Скорее всего, под заказ кому-то привезли, да только не успел хозяин обновкой насладиться.

В коробке, помимо самого карабина, находился набор для чистки, две коробки с патронами и черная небольшая шкатулка. В шкатулке, утонув в мягкой прокладке, покоился оптический прицел. Захар не разбирался во всех этих приблудах, но надпись Leupold на корпусе прицела красноречиво говорила о том, что в стандартную комплектацию он точно не входит.

Зарывшись в ящик поглубже, он обнаружил паспорт на карабин, он же – инструкция по сборке и руководство по эксплуатации. На обложке значилось «Карабин охотничий самозарядный “Вепрь-223”».

Через пару часов лесник уже прилаживал оптику на собранный и вычищенный от смазки карабин. Взвесил оружие в руках, повозился немного с ремнем и остался доволен.

Помимо стандартного магазина на пять патронов, в коробке нашлись два увеличенной емкости, десятизарядных. Захар тут же набил все магазины, а побродив по помещению, смог отыскать целый ящик подходящих патронов. После этого он направился в мастерскую.

Снегоход был на месте, чему Захар несказанно обрадовался. Ремонтом он решил заняться на следующий день, а пока стал обустраивать мастерскую для продолжительного проживания.

Сначала у него проскочила мысль перебраться на время ремонта в избу священника, однако, подумав, он отмел эту идею, как негодную.

Во-первых, далековато. Сначала оттащить туда нелегкий снегоход, потом возвращаться за инструментами и снаряжением. А если вдруг понадобится что-то неучтенное, что, опять через полгородка чухать?

Во-вторых… во-вторых, Захару не нравилась близость кладбища. И хотя он гнал прочь воспоминания о ночной схватке, тем не менее они нет-нет, да и всплывали в памяти. И хоть он и знал, что тварь (думать о ней, как о девочке, у него не получалось) мертва и существовала, скорее всего, в единственном экземпляре, тем не менее возвращаться ему не хотелось.

Снова вспомнив остроту многочисленных тонких зубов, он поежился, и решил на ночь запереться получше.

Следующие два дня прошли в изучении паспорта снегохода, в размышлениях, поисках технической документации и попытках устранить неполадку. И вот наконец ему это удалось.

Сделав еще два-три пробных пуска, он отворил ворота мастерской, ведущие на задний двор, заранее вычищенный от снега, и выкатил снегоход на улицу. Сделал несколько кругов и снова загнал машину обратно.

Двигатель чихал, машина двигалась рывками, будто норовистая лошадь. Без нормального бензина дело не выгорит. Так что надо прекращать испытания и двигать за топливом. Все равно, если какая мелочь присутствует, он ее вряд ли заметит. Так что оставалось только всецело положиться на его величество Случай.

Но сначала он решил подготовиться к путешествию и выработать маршрут.

На стене висела пожелтевшая карта области. Несмотря на почтенный возраст, карта оставалась вполне информативной. Набулькав в стакан коньяку, Захар закурил и уселся на стол, рассматривая линии на пожелтевшей бумаге и прикидывая возможный маршрут.

Отхлебнув из стакана, Захар глубоко затянулся и, не отводя взгляда от карты, выпустил густую струю дыма.

Байкал. Однозначно.

Напрямую до Иркутска, несомненно, ближе, и ближе намного, вот только станет ли прямая дорога ближе для него? В этом Захар очень уж сомневался. 350 километров по лесам и оврагам – против почти пятисот – но по ровной поверхности. Есть разница? Есть, несомненно. И это даже не беря в учет лесных жителей, хотя бы таких, как те же мишки, из-за которых он бомжом стал. Привлечет к себе внимание таких красавчиков – и до свидания. А на озере все просматривается на несколько километров, соответственно, риск – намного меньше. Да и опять же. Напорешься в лесу на пенек какой, снегом замаскированный, – и все. Дальше – пешком. А пешком ходить на большие расстояния желания больше не возникало. Хватит с него марш-броска до города, ага. Так что решено! Путешествие по легендарному озеру, с остановками ближе к берегу. Загадывать не хочется, но, даже учитывая, что снегоход – не самое удобное и, что немаловажно – не самое теплое средство передвижения, недели ему хватит за глаза даже с длительными остановками.

Вот с бензином быть как – это вопрос. Расход по паспорту – это хорошо, конечно, только вот не помнил Захар, чтобы машины ели горючку строго, как указано. А тут еще и нагрузка, и возраст топлива почтенный. Хрен его знает. Ладно, все равно надо рассчитывать на худшее. Как бы пешком идти ни ломало, но, видать, без вариантов. Лыжи он выбрал хорошие, ходить и даже бегать на них научился неплохо. Прорвемся! А нет – так альтернатива есть всегда. Вон, можно в городе остаться. По собачкам стрелять и за девочками бегать.

Захара передернуло.

Определившись с маршрутом, он даже как-то успокоился.

Захар не мог объяснить, почему так рвется в Иркутск. Для себя он определился, что хочет узнать, что же все-таки произошло и в каких масштабах. Однако, если задуматься, то эта версия не выдерживала никакой критики. Простое знание ситуации не стоило сил, положенных на длинное и, без сомнения, опасное путешествие. Даже если Срань – локальна и где-то сохранилась цивилизация, лично ему прежнему от этого – ни жарко, ни холодно. Он и до Срани месяцами не вылезал из тайги, и причиной тому была вовсе даже не работа.

В последнее время на лесное хозяйство совсем забили. И, если в более приближенных к цивилизации местах заказники и заповедники использовались хотя бы как места активного отдыха для сильных мира сего, то здесь абсолютно никому до заповедника дела не было. Официально заказник давно принадлежал какому-то частному предприятию. Вроде как там собирались строить комплекс для экстремального зимнего отдыха, но на момент прихода пушного зверька никаких телодвижений в эту сторону предпринято не было. Тем не менее кто-то должен был следить за тем, чтобы лес не вырубали незаконно, да чтоб зверье не стреляли. Ну и пожарная безопасность, опять же. Впрочем, работа была, что называется «не бей лежачего». Захар подумывал, что заповедник приобрели для отмыва денег в какой-то мутной схеме, а сам он по себе никому не сдался. Не зря же при трудоустройстве ни прошлым Захара особо не интересовались, ни обязанностями не грузили. И даже «добро» на перестройку заимки дали сразу же, как будто отмахнулись. Так что работой он перегружен не был.

Сидеть в чаще его заставляла врожденная нелюдимость. Не то чтобы он прямо совсем не любил людей, просто в одиночестве чувствовал себя гораздо лучше. Исключение сделал лишь для Анечки. И позже – Даринки.

Захар затушил окурок прямо об столешницу и задумался, глядя в одну точку. Посидел так некоторое время, допил коньяк, встряхнулся и постарался поймать ускользнувшую было мысль.

Да. Как ни крути, а последние события встряхнули его, вырвали из пасти безумия, в которую он все глубже проваливался, находясь наедине с самим собой. Стоило признаться самому себе – ему тупо хочется к людям.

Ему хочется нормальной жизни.

Скорее всего, этой самой нормальной жизни и не осталось-то нигде, но он предпочитал выяснить это лично. Должны же люди спастись хоть где-то! Была же куча бункеров всяких, бомбоубежищ. Системы ПРО были, наконец! Неужели все и везде похоже на этот самый городок? Не может быть! Должны остаться нормальные люди! Нормальные живые, не сбрендившие вояки. Сейчас Захар понял – если где-то и есть живые, он их отыщет! Даже если при этом ему придется добраться до самой Москвы!

Подумал так – и гнетущая тоска, бывшая его постоянной спутницей на протяжении нескольких последних лет, дрогнув, отпустила.

Он отыскал в недрах стола сморщенный блокнот с картонной обложкой, простой карандаш и принялся набрасывать список необходимых для путешествия вещей.

Через час он, едва не насвистывая, вышел из мастерской и направился «по магазинам».

Аккуратно вычеркивал карандашом пункты в блокноте, хмурился, если не мог найти что-то, по его разумению, крайне необходимое, и лихорадочно придумывал, чем это заменить. Вскоре все пункты в блокноте были аккуратно перечеркнуты.

Добычу Захар стаскивал в мастерскую и складировал в углу.

Набив два больших баула и заготовив несколько свертков поменьше, Захар, по какому-то наитию, отволок их в инструментальную кладовку и перетащил к двери небольшой стеллаж, полностью закрыв дверь от любопытных глаз. Зачем он так делал – он не знал и сам, но тем не менее так ему было спокойнее.

Остаток дня он провел, заготавливая дрова и провизию. В гараже стояла металлическая печка-«буржуйка». Тело, едва-едва оправившееся от болезни, требовало тепла. Сказывался день, проведенный на морозе. И хотя одежда Захара теперь была куда как морозоустойчивой, тем не менее, нет-нет, да и пробегала по телу противная мелкая дрожь. Чтобы согреться, он старался как можно больше двигаться.

Растапливать печь днем Захар воздерживался. Стоял полный штиль, морозный воздух аж звенел, и одинокий столб дыма из трубы был бы виден за многие километры. Ругаясь вполголоса, Захар периодически отхлебывал из фляжки. Перетаскивая из оружейного все свое снаряжение, он прихватил недопитый коньяк, но, вместо того чтобы надираться, как он сделал в прошлый раз, он аккуратно перелил содержимое бутылки во флягу, и в моменты, когда тело начинало совсем уж бунтовать, сотрясаясь мелкой дрожью, лесник глушил холод алкоголем.

Едва начало темнеть, в заржавленной буржуйке заполыхал огонь. Рыжее пламя громко постреливало, жадно поглощая сухие, как порох, вымороженные поленья. Несмотря на холод, Захар подавил в себе желание набить жадный зев печи дровами до отказа. Сделай он так – и искры, высоко выпрыгивающие из дымохода, вмиг демаскируют его убежище.

Положил в изголовье карабин, обрез тоже пристроил под рукой и забрался в спальный мешок. Кобуру с пистолетом даже не стал снимать. Будет давить – ничего страшного, не принцесса на горошине, переживет.

Дотянулся до термоса, налил в крышку горячего настоя, отхлебнул и решил воспользоваться моментом относительного спокойствия для размышлений.

Ведь действительно, уже несколько дней ему и подумать толком некогда. Как закружилась череда событий, так и не отпускала до сих пор. Солдаты, медведи, марш-бросок к городу. Схватка с собаками, ночная тварь, священник-людоед. Захар аж присвистнул. Твою ж дивизию! Да у него за всю жизнь такого количества приключений не было! А теперь – вон как! И опять же, приключения эти хорошенько его встряхнули. До этого он, кажется, медленно, но верно, сходил с ума. От горя. От боли. От одиночества. Еще немного – и мрачная тьма безумия с чавканьем засосала бы его. Те же солдаты убитые. Хотя, тоже неадекваты те еще. Первого когда увидел – радостно поскакал к нему, думал – помощь! А помощь едва не пришибла его суковатой дубиной. Вариантов мало было, судя по настрою солдата – или-или. Ну, сломал ему шею, да. Долго терзался потом. Хотя, если посудить, терзаться было не из-за чего. Защищался же. И остальные – такие же придурки, включая того, с кого он ботинки снимал. Хотя, после беседы со спецом, понятно почему. Их там настращали, они и думали, что он – мутант какой. Вот и кидались.

А потом его охватила ненависть. Когда узнал, что они все эти годы жили там, припеваючи, харю плющили да свинину жрали. В то время, когда банда немытых зэков походя лишила Захара самого дорогого, что у него было – семьи. Не за себя было обидно, ему и так неплохо было. А вот за семью – очень. И жили бы в тепле и комфорте, и питались бы нормально, и вообще… живы бы остались. Хотя, если вспомнить – в том бункере сплошь голодные мужики… неизвестно, что лучше. Но тем не менее за бункер ему тоже не особо совесть выговаривала. Да и замочили они себя сами, судя по всему. Неясно, что у них там случилось, но шарахнуло знатно!

Ну, а за город он себя вообще виноватым не чувствовал. Неясно, что это за девочка-зверушка ночью была, но пусть на него Гринпис в суд подаст, если она в Красную книгу занесена была! Девочка – не девочка, зверушка – не зверушка, непонятно, что это вообще было, но если он своими руками завалил последний экземпляр вымирающего вида – то туда ему и дорога. Да и священнику, чтоб ему пусто было. Таким вообще на земле не место. Да.

Так что с этим вроде все ясно, и радует, что рефлексий на тему «тварь дрожащая, или право имею» не предвидится. И старушек за ним не числится. Пока, по крайней мере. А голова определенно на место стала. Хотя, видимо, не совсем…

Его разговоры с Аней. Ее голос, спасший от увечий, а то и гибели при взрыве бункера. Все эти мелкие моменты, в совокупности образующие весьма тревожащую тему для размышлений. Потому как уж очень сильно это шизофренией попахивает. С другой стороны – в основном он сохраняет ясность рассудка. А все эти моменты… Два раза это были сны. А что такое сны – еще никто толковый ответ дать не смог. Возможно, беседы с подсознанием просто такую форму у него приняли. Что заслуживает внимания – так это предупреждение перед взрывом. Если все остальное объяснялось работой подсознания, то это никак не вписывалось в рамки. Это внезапно возникшее чувство тревоги, почти паника, и Анин голос, приказывающий ему убегать. Вот это он уже никак объяснить не мог. Размышляя на эту тему, он все ворочался с боку на бок, пока наконец приятное тепло, исходящее от печки, не расслабило его полностью. Так и не найдя ответ на свой вопрос, Захар, утомленный долгим и продуктивным днем, наконец заснул.

* * *

Здесь было холодно, тихо и страшно.

Выглянувшая из-за туч луна осветила скованную льдом речную гладь, скелет моста, будто оставшийся от гигантского доисторического животного, и корабль, завалившийся на бок на том берегу реки.

Он сделал шаг вперед и удивился отсутствию звуков. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно резать и мазать на хлеб. Не скрипел снег под ногами, не шумел ветер, не трещал лед от мороза.

Захар почувствовал, что, если он не будет идти вперед – он так тут и останется. Вмерзнет в берег и останется стоять здесь ледяным изваянием. С трудом совладав с собственным телом, он двинулся к реке. Шаг, еще шаг, еще. Идти стало легче. Ноги больше не казались ватными.

Что это за место? И что он тут делает? И куда, черт подери, подевались звуки?

Повинуясь безотчетному порыву, Захар обернулся.

По ледяному склону, в который превратился берег, спускалась девушка.

Невысокая, стройная и изящная даже в теплом морском бушлате, ушитом в нужных местах, и ватных штанах, также подогнанных соответствующе.

Он остановился, намереваясь дождаться незнакомку и задать ей все накопившиеся вопросы. Но когда она подошла ближе – вопросы куда-то улетучились.

Это была Аня.

В своем любимом цветастом платье, выглядывающем из-под расстегнутого бушлата, она казалось чужеродным элементом здесь, среди холода и запустения. Густые темные волосы, как обычно были собраны в тугой хвост, движения – легки и невесомы.

Сердце Захара пропустило удар.

Он попытался что-то сказать, но горло отказывалось издавать какие бы то ни было звуки.

«Тебе нужно поторопиться. Времени не так много», – заговорила Аня. Ее голос был спокойным и ровным.

«Аня! Что ты здесь делаешь? Как ты тут оказалась?» – К нему, наконец, вернулся дар речи. Если только можно было назвать речью то хриплое покашливание, что выдавили его голосовые связки.

«Ты верно решил добраться до Иркутска, – продолжила жена. – Не задерживайся. Это не очень хорошее место. Они могут не дождаться».

«Кто «они»? Почему они меня ждут? Что мне нужно сделать? – Захара переполняли вопросы. – Аня, как это получается, что мы разговариваем? Что со мной?»

«Просто поспеши!» – прошелестела она.

«Да куда поспешить?»

Кажется, впервые Захар увидел, как жена потеряла терпение. Ее глаза сверкнули, она махнула рукой, и Захар рухнул на колени, хватаясь за голову, не в силах вытерпеть навалившиеся на него ощущения.

Боль. Отчаяние. Обида. Злость. Ненависть. Желание умереть. Желание убивать. Он как будто почувствовал эмоции сотен людей одновременно. Вернее, не так. Не почувствовал. Они навалились на него, подмяли и парализовали. Били в практически ощутимом спектре. В висках стучало, в глазах темнело…

Все закончилось так же внезапно, как и началось.

«Поспеши. Эти люди ждут тебя».

Аня повернулась к нему спиной и растаяла в непонятно откуда вдруг взявшемся тумане.


Захар попытался вскочить, но запутался в спальном мешке и тяжело рухнул на пол. Падение окончательно выбило из него остатки сна. Он выругался и сел. Дотянувшись до пачки, вытрусил сигарету, прикурил и глубоко затянулся. Закашлялся, плюясь дымом, и выругался еще раз.

Опять. Ему уже страшно за себя становится. Помешательство? Даже после гибели семьи его так не плющило. А тут постоянно, чуть ли не каждую ночь! Это можно бы списать на напряжение последних нескольких дней, если бы не одно «но». Захар не верил, что это просто сон. Особенно учитывая показанную ему недавно картину гибели городка, полностью совпавшую с рассказом каннибала. Вот и это место – теперь он был в этом просто уверен – находится где-то в Иркутске. И по всему выходило, что его там кто-то ждет. Ага. Окончательная фаза шизофрении, например.

Он встал, размял затекшие конечности и прошелся по мастерской. Печка уже затухла, но тепло не успело уйти из небольшого помещения. Захар с наслаждением умылся, почистил зубы и всмотрелся в свое лицо, отражающееся в небольшом зеркале, которое он притащил сюда из туалетной комнаты. Немного подумал, пробуя на вкус мысль, появившуюся еще вчера, и приступил к ее реализации.

Пошарив в ящике, заполненном всякой нужной мелочью, прихваченной во время «шопинга», он достал ножницы, гель для бритья (его находке он обрадовался едва ли не больше всего) и пачку лезвий. Из собственного рюкзака извлек ненавистную опасную бритву. В магазине был неплохой выбор станков разного калибра, но он решил ограничиться лезвиями. И места меньше занимают, да и привык он уже к аккуратным и осторожным движениям при бритье «опаской». Процесс бритья напоминал ему то время, когда он готовился стать врачом, и любое неосторожное движение скальпелем могло привести к смерти пациента.

Сняв с печи тазик с теплой водой, еще вчера бывшей слежавшимся снегом, он пристроил зеркальце поудобнее, глубоко вздохнул и принялся за работу.


Через час, наполненный сдержанными выражениями, аккуратными движениями и желанием бросить все это дело к чертям, на Захара смотрел из зеркала обритый наголо мужик средних лет с тяжелым взглядом серых глаз и тщательно выскобленным подбородком. Он долго раздумывал, перед тем как лишить себя густой гривы, и решил, что минус к морозоустойчивости станет очень большим плюсом к гигиене. С «Хэд-энд-шолдерсом» давно наблюдались перебои, а в пути голову точно не помоешь. Насчет бороды же он и не раздумывал. Пара сосулек, вырванных из густой «лопаты» вместе с волосами и матом еще по дороге в город, склонили чашу весов в сторону лишения растительности. Ну его к лешему, на которого, к слову, он наконец-то перестал походить.

Так, с туалетом покончено, пора приступать к делу. Все время, пока Захар наводил марафет, он размышлял, как забрать и доставить бензин в мастерскую. В принципе, ничего особо сложного, на санях тянуть даже большую бочку будет не так тяжело, по слежавшемуся снегу отлично пойдет, главное – с места сорвать. Почему-то раскатывать по поселку на снегоходе Захар не хотел до самого выезда. Среди пустых многоэтажек звук двигателя, многократно усиленный эхом, будет слышен далеко. И кто именно его услышит – неизвестно. Потому бензин он потащит «пердячим паром». Так что здесь все элементарно. Вот только ему не улыбалось грузить бочку на сани, поминутно оглядываясь, не подтянулись ли к нему остатки собачьей стаи. А еще очень хотелось пристрелять карабин. Конечно, выстрелы тоже будет слышно далеко, но подумав, он решил, что большого вреда от этого не будет. Одно дело – пойти посмотреть, кто это там стреляет, рискуя самому получить пару непредусмотренных природой отверстий в теле, и совсем другое – заполучить средство передвижения. Ради такого дела и тушкой драгоценной рискнуть можно. Поэтому, пущай «арктик кэт» его пока здесь дожидается, а он прогуляется пешочком. Вот только подготовиться нужно.

Собрав в рюкзак все самое необходимое, он разбаррикадировал дверь и, взяв карабин наизготовку, вышел на улицу.

В первую очередь он направился в магазин. Не в бакалею, а в мясную лавку. Понятно, что ничего из предлагаемых там продуктов в пищу уже не годилось, но это ему не нужно было. Ему просто требовалось мясо, неважно в какой кондиции.

Он быстро прошел вверх по улице до дверей искомого магазина. Заглянул в витрину, удовлетворенно хмыкнул и скрылся внутри. Через некоторое время он вышел, таща что-то в большом пакете. По дороге в мастерскую он снова зашел в бакалею, нашел там большой рулон фольги и отправился назад.

Вернувшись в мастерскую, он плюхнул в таз со специально не вылитой теплой водой, оставшейся после бритья, здоровенный, килограммов на двадцать пять, шмат мяса. Таз он водрузил на потухшую, но не остывшую еще печь.

Мясо было покрыто темными пятнами, и уже через некоторое время по мастерской пополз тяжелый дух. Через десять минут в небольшом помещении настолько сильно завоняло тухлятиной, что Захар едва сдержался от рвотных позывов, заворачивая мясо в фольгу, затем засовывая фольгу в целлофановый мешок, а тот, в свою очередь, – в старый рюкзак. После чего проверил вооружение, рассовал магазины для карабина по подсумкам и отправился в путь.

Подходящие сани он приметил на самом складе. Видимо, именно бочки на них и возили. Ничем другим их форму было не объяснить. Конечно, при загрузке, да и доставке придется попотеть, но ничего не поделаешь. Помочь некому.

Мороз несколько спал, солнце нередко пробивалось сквозь тучи, и настроение у Захара было приподнятым. Однако по мере приближения к боковой улочке, на которой находился склад, он становился все внимательнее и сосредоточеннее. Навряд ли собачьи охотничьи угодья ограничиваются складской зоной. На улочку он свернул, двигаясь практически бесшумно, просматривая местность через прорезь мушки. Особенность крепления оптики на карабине позволяла одновременно пользоваться открытым прицелом, чему Захар нарадоваться не мог. Оптикой ему только предстояло научиться пользоваться, так что сейчас он одновременно два хороших дела сделает.

До ворот склада он добрался без приключений. Миновав их, он прошел вдоль территории до того места, где рядом со стеной ангара, выполняющей заодно роль забора, стоял наполовину вросший в землю «ЗиЛ»-фургон. Осторожно, стараясь не греметь прогнившим железом, он влез на крышу кабины, а потом и на «будку», пытаясь распределить вес тела таким образом, чтобы прогнившая крыша не дрогнула, расползаясь под ногами совсем не маленького лесника.

Первым на крышу полетел рюкзак, приземлившийся со смачным шлепком. Следом, аккуратно и бережно, последовал карабин. Захар ухватился за толстую скобу, как по заказу торчащую из бетона, подпрыгнул и, подтягиваясь, перевалился на занесенную снегом крышу. Руку, толком не зажившую после встречи с ночной гостьей, резануло болью, аж перед глазами поплыли темные круги. Захар перекатился на спину, полежал немного, рассматривая свинцовые облака, и решительно встал.

Основательная бетонная крыша была почти полностью завалена снегом. Плотным, слежавшимся. Лишь кое-где, в тех местах, где снежные глыбы под собственным весом сползали с крыши, выглядывали черные ошметки, некогда бывшие рубероидом. Стараясь держаться таких проплешин, чтоб не рухнуть в замаскированную снегом дыру, Захар приблизился к противоположному краю и аккуратно выглянул.

Грузовой «Урал», молчаливый свидетель эпического сражения с собаками, стоял метрах в десяти правее. Захар находился примерно посередине между ним и «собачьим» ангаром. Просматривался двор базы, как на ладони. А вон там, неподалеку от штабеля бочек с бензином, и сани стоят, присмотренные Захаром. Отлично. Можно начинать.

Достав из рюкзака сверток, он принялся разматывать мясо. Заботливо обмотанное фольгой, оно, еще теплое, сразу запарило на морозе. Стараясь не дышать, Захар отошел назад, и, сделав несколько шагов и широко размахнувшись, бросил источающий зловоние, парящий шмат во двор базы. Отпихнул подальше целлофан, фольгу и, отвязав от рюкзака «пенку», расстелил ее и поспешил улечься.

Ну, в принципе, как он и думал. Кому – вонища страшная, а кому – сигнал «кушать подано».

Когда-то давно Захару довелось посмотреть одну кинострашилку про оживших мертвецов. «Рассадник зла», что ли? Там тоже фигурировали собаки. Мертвые. Крупные, сильные и внушающие отвращение. Так вот, если бы художник по гриму данного фильма увидел то, что сейчас через прицел наблюдал Захар, он бы удавился на хрен от зависти.

Во время бойни с собаками, леснику было не до разглядывания подробностей. Сейчас же, приближенный оптикой «Льюпольда», бывший друг человека предстал перед ним во всей красе.

Морду выглянувшего из ангара пса покрывали отвратительные струпья. Одно ухо практически отсутствовало, второе же было рассечено надвое. Из пасти выглядывали желто-коричневые кривые клыки. Свалявшаяся шерсть непонятной расцветки местами и вовсе отсутствовала, открывая взору изъеденные лишаем кожные покровы. Однако, несмотря на внешний вид, впечатления больного пес не производил.

Поведя носом по воздуху, псина вышла из ангара и неспешно направилась к источнику запаха. Захар всмотрелся через прицел в темноту проема: в глубине отражали тусклый свет зимнего дня еще несколько пар глаз.

Первый пес, тем временем, добрался до куска подгнившего мяса, источающего такой манящий аромат, и принялся его обнюхивать. Захар специально выбирал шмат побольше, пытаясь найти компромисс. С одной стороны, кусок должен был быть достаточно тяжелым, чтобы пес его попросту не утащил, но в то же время достаточно легким, чтобы Захар его добросил, не улетев с крыши вслед за ним.

Понюхав мясо, походив вокруг куска, пес ткнулся мордой в неожиданное угощение и начал трепать шмат, пытаясь оторвать от него кусок. А из ангара, тем временем, выбралась следующая псина. Большой кобель, разительно отличающийся внешним видом от своего собрата, успешно сделавшего бы карьеру в фильмах ужасов, направился к дармовому угощению. Захар даже залюбовался псом. Большой, с мощной грудью, на крепких лапах. В отличие от первой псины, эта прямо-таки лучилась здоровьем и силой. Даже как-то жаль его. Однако лесник не питал иллюзий. Случись ему оказаться в зоне досягаемости острых зубов, собака бы не терзалась сомнениями.

Через некоторое время к пиршеству присоединилась вся стая. Что тут говорить, Захару сильно повезло, что в прошлый раз не все псы были «дома». Даже после того, как Захар основательно проредил стаю, она состояла из десяти-двенадцати взрослых особей. Если бы они кинулись на него всей кучей, он бы не отбился, определенно. Но пора приступать.

Собаки, толкаясь и рыча, рвали мясо на части. Захар прикрыл на секунду глаза, после чего тщательно прицелился и, затаив дыхание, выбрал спуск.

Грохнуло. Мягко толкнуло в плечо. Захар даже удивился такой слабой отдаче. Собаки шарахнулись в сторону, а тот самый пес, что вышел из ангара вторым, остался лежать на мерзлой земле.

Захар порадовался и одновременно подивился собственной меткости. Стая, кинувшаяся было врассыпную, остановилась. Собаки удивленно крутили головами, пытаясь понять, что это был за грохот и почему один из стаи остался лежать на земле. Не имевшие дела с огнестрельным оружием, они не могли связать шум, так напугавший их, с неподвижностью крупного кобеля.

Очень скоро запах свежей, теплой крови пересилил голос разума, и собаки вернулись к трапезе. Вот только теперь они рвали не только кусок гнилого мяса, но и труп своего недавнего собрата. Захар снова прицелился и выстрелил. Все повторилось до мелочей, только теперь на земле остался первый пес, с отталкивающей внешностью.

Так продолжалось несколько раз. И снова собаки ели заметно уменьшившийся кусок мяса и раздирали трупы соплеменников. Захар целился, стрелял, передергивал затвор, снова целился и снова стрелял. Промахнулся он всего несколько раз. Животный голод и дурманящий запах свежей крови пересиливали инстинкт самосохранения, и собаки снова и снова возвращались на линию прицела. Лишь под конец, когда из всей стаи остались в живых две или три особи, до них дошло, что творится что-то неладное. Одну из псин, сильно напоминающую лайку, Захар провожал прицелом и снял в движении, а последнюю положил уже в воротах ангара.

Выждав некоторое время и убедившись, что ни один пес не спрятался в мертвой зоне, лесник встал, скатал подстилку, снова пристегнул ее к рюкзаку и, закинув его на одно плечо, направился назад.

Результаты стрельбы его порадовали. Глазомер не подвел, и теперь он мог быть уверен, что на не очень большом расстоянии он уверенно сможет поразить цель средних размеров.

Аккуратно спустившись на крышу фургона, он повесил карабин на плечо и, освободив из кобуры обрез, мягко спрыгнул на землю. Неспешными, осторожными шагами он вошел в ворота базы. Обходя углы построек по широкой дуге, он внимательно вглядывался в затененные места.

Наконец он добрался до цели. Большие зеленые бочки лежали все таким же аккуратным штабелем. А за штабелем стояла конструкция, несомненно, предназначенная для их транспортировки.

Между двумя мощными полозьями был приварен лист металла, которому придали форму желоба, чтобы бочка не скатывалась с ровной поверхности. Видимо, этими импровизированными санями рабочие склада пользовались, когда территорию заметало, а заправлять машины нужно было срочно. То, что нужно, в общем.

Он зябко поежился и приступил к погрузке. Подкатив сани к штабелю бочек, он попытался аккуратно скатить на них одну. Скатить – получилось, аккуратно – не очень. Бочка с шумом рухнула в сани, заставив стальной лист прогнуться между полозьев еще сильнее. А вот легла бочка идеально, ни дать, ни взять. Даже корректировать не пришлось. Еще раз оглядевшись по сторонам, Захар поправил карабин за спиной и, впрягшись в постромки саней, попробовал столкнуть их с места. Получилось не сразу, но зато, когда получилось, сани довольно легко и ходко заскользили по снегу.

С задвижкой на воротах склада пришлось повозиться. Прочно прихваченная морозом и ржавчиной, она сопротивлялась до тех пор, пока Захар, психанув, не вынул из-за пояса топорик и несколькими мощными ударами обухом не выбил ее из пазов. Распахнув ворота, Захар выкатил сани с бочкой на улицу, пристально вгляделся в оба конца тупиковой улочки и, не обнаружив ничего подозрительного, двинулся в путь.

Сани делались людьми, явно знающими. Если во дворе заготконторы снега было мало – сносило все порывами ветра к дальним ангарам, то на улице сугробы все-таки были порядочные. Под внушительным весом бочки сани, будь они стандартными, неминуемо бы проваливались. Однако широченные самодельные полозья держали вес и только слегка проминали снег. Во всяком случае, так ему показалось сначала.

Чем дальше он шел – тем тяжелее становилось. Взмок лесник уже через пять минут, не успев даже выйти за поворот. Пришлось устраивать привал.

Перекурив, он снова взялся за веревку и потащил сани вперед.

Через некоторое время стало понятно, что чем чаще останавливается на отдых, тем труднее ему становится. Чтоб сорвать ношу с места, приходилось делать мощный рывок. Дальше сани худо-бедно двигались, используя инерцию и предел возможностей Захара.

Он уже несколько раз пожалел о решении отправиться пешком. Наконец, в очередной раз попытавшись стронуть сани с места и потерпев неудачу, он плюнул, выругался и, швырнув веревку на снег, пошел за снегоходом.

Хрен с ним, с тем звуком мотора! Закроется в мастерской, обложится оружием, и пусть только попробует кто-нибудь завладеть его имуществом! Ага, два раза! Пусть идут, сами себе ищут.

Бурча себе под нос, он с упорством парового локомотива преодолевал сугробы. Вот он уже добрался до первых жилых построек. Крайняя улица была засыпана почти под второй этаж, и он еще раз обругал себя за попытку тащить бочку на себе. А ну-ка, яма где под снегом? И горючку потерять можно, да так, что потом не вытащишь, и самому кувыркнуться.

Еще несколько минут борьбы с сугробами – и Захар подошел к своему временному убежищу. Еще издали он почуял неладное. Чем ближе к мастерской – тем сильнее от волнения билось его сердце.

И вот уже четко различимы следы нескольких человек, лыжня и взрыхленный снег. Он кубарем скатился по собственноручно прокопанному проходу и влетел в мастерскую. Глаза пару мгновений привыкали к темноте, а потом он взревел белугой, изо всех сил впечатав кулак в стену. Хлипкий гипсокартон не выдержал такого издевательства и с треском лопнул, заглотнув руку по самый локоть. Больно резануло пальцы – видимо, поранился о профиль. Но Захар не обратил на это никакого внимания. Он пытался осознать простой факт.

Снегохода не было.


Глава 8. Те, кто выжил

– Оп-па! Ну ниче се, подгон! Ты где урвал его, Шмыга?

Крапленый стоял на морозе с непокрытой головой и откровенно любовался большим снегоходом, с которого только что с молодецкой удалью спрыгнул один из его «заместителей».

– Гы! – осклабился худосочный Шмыга, смачно втянув соплю. – Вор ворует, фраер пашет! Все по понятиям, Крапленый!

– Ты че бредишь, Шмыга? Какой фраер? – Бугор выглядел слегка озадаченным.

– Ну, я ж базарил, Крапленый! Юродивый какой-то по поселку шарится, бесстрашный аж полностью! Ни горгулий, ни звона не боится!

– И че? – пахан, которого разбудили при приближении снегохода, со сна никак не мог увязать фраера, о котором ему базарил Шмыга, с мощным транспортом, пригнанным им же.

– Да ниче! Юродивый магаз какой-то откопал и снегаря подмарафетил. А сам срулил куда-то. Мы в лабаз его луканулись – а там он, стоит, красава! И видно, что фраер рассекал на нем уже. Ворота почищены, и лыжня прокатана малясь. Ну, мы и подломили его. А хер ли добру пропадать? – Шмыга осклабился щербатым ртом в довольной ухмылке.

– И то верно, – Крапленому явно пришлась по нраву обновка, и он благосклонно кивнул Шмыге. – Ладно, загоняй в барак, да греться иди. Да! Твои-то где?

– Мои? – Шмыга снова растянул жабий рот в самодовольной ухмылке. – А мои стволы и патрики тащат. Скоро подтянутся. Им бы тоже погреться. – Он преданно взглянул в глаза пахану. Тот уже не скрывал своего удивления.

– Стволы?

– Ага. – Шмыга ликовал. Теперь-то он займет достойное место при пахане. Теперь его положение однозначно укрепится. А то Волнорез совсем обурел. Скоро вообще, как к шохе голимой относиться начнет. Ох-хотни-чек, мля! Таскает мясо звенящее, а ходит – кум королю! Ничего, сегодня Шмыга точно надолго убрал его! Шутка ли? Снегарь, да еще стволов охапок несколько! А к ним – и припас знатный. – Мы, Крапленый, немного по округе пошарились, и, прикинь – снова нам юродивый подсобил! Магаз охотничий откопал! А там этого добра – закачаешься. Я шнырей нагрузил, наказал сюда тащить, а сам на снегаря – и к тебе, с вестью доброй.

– С доброй, говоришь?

Изменившиеся интонации в голосе Крапленого заставили Шмыгу, упивающегося своим триумфом, снова поднять глаза на пахана. Поднял – и очканул. Ссыкотно ему стало… до усеру. Потому как видел он недавно, как Крапленый таким же взглядом на Витю Шепелявого смотрел, когда тот конкретно набочинил. И ничем хорошим тот бок для Вити не закончился.

– А не тебя ли я, Шмыга, отправлял волыны искать, еще когда пришли сюда только, а? Ты мне тогда чего сказал? Мол, копали, как на кладбище, обморозились все, но стволов так и не нашли. Так, Шмыга?

Худосочный вор сразу поник, пытаясь сделаться, как можно незаметнее.

– Сукой буду, Крапленый… – начал было он, но пахан оборвал его.

– Не базлай, Шмыга! А то вдруг будешь? – Хотя в голосе звучала насмешка, ничего хорошего голос тот провинившемуся не сулил. – Копали-копали, да ни хрена не выкопали, так? Не нашли охотничий. Хотя тебя, Шмыга, как раз здесь и замели в последний раз, да?

Щербатый вжал голову в плечи.

– Был ты, Шмыга, щипачом – щипачом и сдохнешь, – сказал, как выплюнул, Крапленый. – Скажи спасибо, что мало нас осталось. Так бы ответил ты за базар гнилой свой. Вали, Волнорезу технику сдавай и двигай его охотникам помогать.

– Но, Крапленый… – Карманнику совсем не улыбалось унижаться перед конкурентом, да еще и идти потом вместе с простыми мужиками разделывать дичь в промерзшем бараке-холодильнике. Понятно, что из них никто и не вякнет, и работу за него всю сделают, но на холоде торчать придется все равно.

– Ась? – Крапленый придурковато прищурился, а рука его скользнула к поясу.

Шмыга, не раз слышавший подобный тон и видевший, как моментально выпорхнувшая из-за пояса «опаска» рисовала вторую улыбку тому, на кого был этот самый прищур обращен, живо отскочил в сторону и закивал.

– Да-да, Крапленый, понял я тебя. Бегу уже.

– Вот и беги. – Старый вор повернулся и вразвалку двинулся к своему бараку, стараясь не кривиться от боли в опять, так не вовремя, прострелившей пояснице.

* * *

Кодла Крапленого обреталась здесь уже как восемь лет. Разморозка зоны, в которой мотал срок пахан, произошедшая, как бы это дико ни звучало, из-за конца света, не принесла ничего хорошего. Шепот, старый, авторитетный вор, поднявший бунт, установил жесткую диктатуру. Вот серьезно, хуже, чем с вертухаями было, ей-богу. И хотя в глубине души Крапленый, чей авторитет если и был ниже, чем у Шепота, то совсем на немного, понимал, что если бы не порядок, установленный Шепотом, они все передохли бы, как мухи, еще в первый год, тем не менее мириться с ним не желал. Со временем скрытая неприязнь стала перерастать в открытое противостояние, и Шепот, пригласивший Крапленого «на побазарить», предложил тому уйти.

– Ни тебе, ни мне бессмысленные смерти пацанов не нужны, верно, Крапленый?

Старый кавказец дымил самокруткой и в упор сверлил Крапленого своим хитрым взглядом.

– Ты же подмять меня хочешь, Крапленый. И не базарь, что не так это. Стукачей везде хватает. И если раньше я тебя за беспредел такой марануть должен был, то сейчас просто говорю – уходи. Время другое пришло, и говна теперь и без этого хватит. Тесно тебе со мной здесь – так иди, поищи доли лучшей. Держать не буду, чифана дам, возьмешь всех, кто идти с тобой решит. Как, согласен?

Согласился. А какие варианты? Не согласился бы – так его бы в ту же ночь шестерки Шепота в ножи взяли бы. А подними он своих – так тем же закончилось бы. Шепот реально большим авторитетом был, и не каждый бы рыпнулся на него. Положил бы только пацанов преданных в заранее обреченной на провал попытке захватить власть – и весь сказ. Стараясь сохранить авторитет, собрал людей, обрисовал ситуацию. Опыт многочисленных «терок» легко позволил перекрасить черное в белое, и вот уже не Шепот Крапленого гонит, завалить грозясь, а сам Крапленый ведет своих людей к лучшей жизни, прочь из обреченной на вымирание зоны. Согласились не все, но многие. С Крапленым пошел почти весь его отряд и несколько человек из других отрядов, либо крепко набочинивших, либо просто ищущих лучшей доли.

Шепот не обманул. Более того. Помимо обещанной провизии, выделил даже транспорт. Два вездехода, ранее принадлежавших охране, несколько снегарей и аэросани, морально устаревшие, но не утратившие своей функциональности. Одни – большие, способные взять на борт двенадцать человек, и одни пятиместные, с гордой красной надписью по борту «СССР. Наркомсвязь № 2». Неизвестно, как эти ископаемые попали сюда, но Крапленый был рад им. Все лучше, чем пешком.

Выходили утром.

Техника, прогретая и заправленная, ожидала за воротами. Неожиданно добрый Шепот расщедрился даже на топливо про запас, рассованное по багажным отделениям машин.

Жиденький ручеек покидающих зону потянулся за ворота. Крапленый выходил последним.

Он все ждал подлянки от Шепота, и живот невольно крутило в судороге, ожидая секущего огня пулеметов с вышек. Положить их сейчас – дело двух секунд. Однако Шепот сдержал слово.

Все шестьдесят с лишним заключенных, ушедших с Крапленым, заняли свои места. В технику пришлось набиться, как селедкам в бочку, но поместились все. Никому не хотелось давать заднюю. Наконец Крапленый, уютно разместившийся в больших аэросанях рядом с водителем, дал отмашку. Разномастная колона, гудя двигателями, тронулась с места. Только теперь Крапленый вздохнул с облегчением. Как оказалось – зря.

Окружающий мир неузнаваемо изменился. Стал более суровым и враждебным. И, как уже позже понял Крапленый, – не только из-за произошедших перемен. Осужденные, бойко тараторящие на «фене», умеющие всадить электрод в горло сопернику, или шустро ныкать запрещенные вещи во время шмона, были просто-напросто неприспособлены к выживанию в тайге. Это стало ясно на первой же стоянке, когда медведь, совсем на медведя непохожий, за пару минут сократил численность подданных Крапленого на семь душ. Несколько автоматов, выделенных щедрым Шепотом, с трудом утихомирили косолапого.

Еще шесть человек и сразу три единицы техники Крапленый потерял, когда своенравные зеки, не пожелавшие объезжать большое озеро, направили свои снегоходы напрямик. Да так и сгинули подо льдом. Крапленый запретил даже пытаться их вытаскивать. Следующая потеря стала значимее и больнее. Вова Маленький, хороший кореш Крапленого и его «заместитель», среди ночи сорвался с места и укатил куда-то в тайгу на тех самых пятиместных аэросанях вместе со своими «шестерками». Подумав, Крапленый посчитал, что это и к лучшему. Пусть лучше свалит вот так, по-тихому, чем воткнет перо в бок в самый неожиданный момент.

К тому моменту двигавшийся наугад маленький караван уже знал пункт назначения. Одна из «шестерок», щипач, со смешным погонялом Шмыга, рассказал о то ли городке, то ли поселке старателей и геологов, расположенном неподалеку. Воришка, промышлявший в этом самом поселке, где его впоследствии и приняли, расписал перед вечерним костром это самое Золотое так, будто это чистый рай на земле. Крапленый, к тому моменту совершенно потерявшийся, воспрянул духом и отдал приказ двигаться навстречу новой жизни.

Поначалу Золотое и впрямь показалось остаткам переселенцев чистым раем. Сорок девять оставшихся в живых заключенных вступили в границы заметенного города, аки в землю обетованную. Шмыга чувствовал себя героем. Еще бы! Привести всех в совершенно пустой поселок городского типа, подходящий для жизни во много раз больше, чем суровая зона посреди тайги! Так поначалу показалось и Крапленому. Выбрав в качестве пункта временной дислокации здание поссовета, он отправил людей на промысел. Кого – за дровами для обогрева, кого – на поиски лекарств для многочисленных больных. Шмыгу же, как местного, он отрядил на поиски провизии, придав ему в распоряжение троих заключенных.

К вечеру в большом актовом зале, на листах оцинковки, весело горел огонь. Несколько «шестерок», назначенных кашеварами, мутили что-то непонятное из нескольких сортов круп, большие пакеты с которыми приволок Шмыга, еще более поднявшись в глазах пахана. Больные, напичканные просроченными антибиотиками, дремали у костра, наслаждаясь редким теплом, а сам Крапленый, в компании наиболее приближенных, чифирил, развалившись на последнем ряду откидных кресел. И казалось, что жизнь группки заключенных наладилась, и рисовались в голове радужные планы на будущее.

А потом за дверью тихо заплакал ребенок.


Вспышки пламени, рвущегося из дула «ксюхи» в руках Волнореза, «гладиатора» Крапленого, ослепили пахана. Сбитый с ног телохранителем и оглушенный дробным перестуком очереди, оказавшейся такой громкой в не самом большом помещении, Крапленый успел увидеть немного. Фонтан крови, бьющий из разорванного горла сердобольного Волохи, открывшего дверь плачущему ребенку, его оседающее тело, да маленькую фигурку, в мощном прыжке отталкивающуюся от плеч раненого. Потом он упал за кресла и лишь вжимался в пол, вздрагивая от грохота теперь уже нескольких автоматов. Минуту спустя какая-то сила оторвала его от пола и буквально вышвырнула в распахнутые двери. Испуганный, машинально выхвативший из-за пояса опасную бритву, он едва не черканул лезвием по горлу склонившейся над ним фигуры, но, узнав Волнореза, успел сдержать рефлексы.

– Уходим, Толик! – проорал на ухо телохранитель.

Потом была бешеная тряска в десантном отделении вездехода, забитом потными телами, рев двигателей, да вонь соляры. Волнорез, сидящий в кресле механика-водителя, остановил машину, лишь когда они на несколько километров удалились от последних многоэтажек.

Их осталось тридцать пять человек. Те, кто сумел вырваться из актового зала вместе с Крапленым, те, кто чуть позже прикатил на вихляющих из стороны в сторону, давно уже неисправных аэросанях, да Шмыга, примчавшийся в одиночку на снегоходе. На вопрос об остальных он лишь лепетал о маленькой твари, перепрыгивающей со снегохода на снегоход и буквально отрывающей головы пытающимся спастись на открытых машинах. Был он бледен, сильно дрожал, а когда мрак ночи сменился серым свинцом предрассветных сумерек, Крапленый увидел, что щипач совершенно седой.

Сидя на броне вездехода, пытаясь поднести пляшущее горлышко фляги со спиртом ко рту, пахан еле слышно пробормотал:

– Епт, да кто же это был?

– Горгулья, – раздался сзади голос.

Крапленый подпрыгнул от неожиданности, а бесшумно взобравшийся на броню Волнорез, обычно ревностно блюдущий дистанцию, бесцеремонно забрал из его дрожащих рук флягу, сделал несколько жадных глотков, занюхал рукавом драного ватника и закончил фразу:

– Так ее Проф назвал. Перед тем, как помер.


В поселок возвращаться не захотел никто. У Крапленого у самого до сих пор стояла перед глазами жуткая картина, и желания познакомиться поближе с маленькой тварью не возникало. Перепуганные, враз лишившиеся всех припасов, оставленных в поссовете, зеки недобро косились на Крапленого и крайне неохотно выполнили распоряжение выдвигаться дальше. Его власть ощутимо пошатнулась, и в ближайшее время нужно было с этим что-то делать. Иначе и верный Волнорез не спасет.

Неожиданно ситуацию спас Шмыга. Еще несколько часов назад ходивший королем, он притих и старался не попадаться никому на глаза. На снегоходе он укатил далеко вперед и сейчас выполнял функцию головного дозора, хотя об этом его никто не просил.

Не прошло и часа, как Шмыга примчался назад. Крайне возбужденный, он пристроился рядом со снегоходом, в котором теперь расположился Крапленый, и на ходу пытался что-то показать знаками. Глянув, как щипач в тщетных попытках привлечь внимание чуть не кувыркнулся со снегохода, Волнорез обернулся к Крапленому:

– Там Шмыга чего-то нашел по ходу. Тормознуть?

Крапленый хмыкнул:

– Та он уже раз нашел. Ну, тормозни, покурим заодно.

Откинув люк броневика, вор выбрался на броню и, сворачивая самокрутку, вопросительно посмотрел на Шмыгу, тут же подскочившего к борту.

– Рассказывай, – проронил пахан.

– Там… – Щипач аж задыхался, так переполняло его желание рассказать об увиденном. – Там лагерь! И люди!

– Какой еще лагерь? – нахмурился Крапленый. – Ты, никак, бредишь?

– Лагерь старателей. И люди. Человек двадцать.


Через несколько часов основательно потрепанные зеки обрели новый дом. Старатели сначала обрадовались нежданным гостям. Ну-ка! Люди! Впервые за такое долгое время, да еще на технике! Радость была недолгой. Когда Волнорез с другими «торпедами» изъял все оружие, вплоть до топоров и столовых ножей, а Крапленый толкнул обильно сдобренную феней речь, из которой стало понятно, кто теперь здесь главный, работяги приуныли. Успешно выживающие здесь длительное время, наладившие какой-никакой быт, им совсем не улыбалось гнуть спины ради блага пришельцев. Однако через пару дней все понемногу наладилось. Во-первых, старатели поняли, что горбатить придется не им одним. Из всей шайки Крапленого иммунитетом к работам обладали от силы десять человек, остальные пахали наравне с другими. И даже те, кому работать не полагалось, не сидели без дела.

Волнорез стал во главе сколоченной из зеков и старателей охотничьей артели, Шмыга, вновь сильно приблизившийся к пахану, вместе с еще несколькими зеками взял на себя поисковые работы. А когда бывший бригадир старателей после чаевничания с продуманным Крапленым внезапно был поставлен старшим над припасами и инвентарем, совсем притихли. Да, кое-что изменилось. Теперь нужно было тщательно выбирать выражения, чтобы не задеть резких на расправу блатных, у которых каждое слово могло иметь несколько значений. Поначалу были непонятки, переходящие в молниеносную поножовщину или ночную «темную», но Крапленый вместе с бригадиром старались оперативно разруливать такие ситуации. Когда же начала роптать братва, дескать, мы так скоро и понятия забудем, пахан собрал всех пришедших с ним в большом бараке и произнес проникновенную речь. Мол, понятия понятиями, а выживать как-то надо. И гораздо проще делать это большой оравой. И так понятно, что народ здесь собрался крутой и уважаемый (при этих словах плечи расправились даже у «мужиков» и «шестерок»), но здесь не зона и резать почем зря народ, никакого понятия об этих самых понятиях не имеющий, не только глупо, но и недальновидно. Говоря короче, выпендриваться не перед кем. Старшие все, ну или почти все, поймут и простят, а старатели тоже парни матерые. И так прогнулись под нас, а борзеть будем – перебьют ночью, и вся недолга. Нет, не значит, что их надо бояться. Надо научиться с ними со-су-ще-ство-вать. После собрания народ расходился задумчивый. Против высказались только двое «отрицал», да только после их никто уже не видел.

Так жизнь маленького поселка потихоньку начала входить в колею. Зеки выбирались в поселок, стараясь тащить, в основном, по окраинам. В центр соваться никому не хотелось. В памяти еще был слишком жив плач ребенка, стоивший жизни стольким лишенцам. Добавил масла в огонь и рассказ старателей. Около года назад они тоже решили туда перебраться, но из четверых разведчиков, заночевавших там, не вернулся никто. А еще четверо, отправленные следом, нашли лишь обглоданные тела и разбросанные по занесенным снегом улицам внутренности. После этого мысли о переселении оставили. Хотя и без этого в поселке хватало страшных тайн. Взять, например, тот факт, что там не осталось ни одного человека. И трупов тоже не было. Крапленый предполагал, что всех эвакуировали, но бригадир старателей заверил его, что их бы тогда здесь тоже не забыли. А иногда, когда мороз особенно крепчал и успокаивался ветер, гоняющий мелкую снежную взвесь, со стороны пустого поселка доносился колокольный звон.

Всех этих страшилок хватало с лихвой для того, чтобы и старатели, и люди Крапленого держались в стороне, ограничиваясь редкими быстрыми набегами.

Шло время. Большая Земля не подавала никаких признаков жизни, и людям из затерянного в снегах лагеря старателей казалось, что они последние разумные существа на Земле.

* * *

Захар, нахмурившись, сидел на скрипящем металлическом каркасе, бывшем некогда офисным стулом. Ткань обивки давно расползлась, синтетика, набитая внутрь, вывалилась, и, чтоб не проломить своим немалым весом хлипкий пластик сиденья, Захар подложил на него кусок доски. Он был зол. Очень. Болел кулак, расцарапанный о металлический профиль, на который крепился пробитый в сердцах гипсокартон, болела нога, которой он с психу пнул буржуйку, отбив пальцы даже в крепких ботинках. Но злился Захар не на боль. Не на профиль, не на печку и даже не на тех, кто уволок снегоход. Захар злился на себя. За то, что не предусмотрел подобную ситуацию. Он знал, что здесь не один, и все же оставил технику. Перемудрил с подстраховкой. Побоялся тащить снегоход с собой и теперь остался ни с чем. Лишь припасы в кладовой за стендом, да бочка с топливом, утонувшая в снегу. И все.

Снегоход надо вернуть. Это однозначно. Хотя бы попробовать. Понять-посмотреть, куда его укатили, определиться, насколько реально вернуть технику, и действовать. Потому что других вариантов – нет. А оставаться в этом пропитанном страхом месте совершенно не хочется. Решено.

Захар растопил печь, загрузил ее дровами потолще, чтоб до утра не прогорело, и завалился на импровизированный лежак. Успел еще подумать, что, если следы за ночь занесет – будет крайне плохо, и отрубился, разом рухнув в бездну сна.


Проснувшись еще затемно, Захар стал готовиться к поискам пропавшей техники. Отодвинул стенд, зарылся в барахло, собирая необходимое. Не видя больше смысла в маскировке, растопил печь, вскипятил воды. Залил кипятком большую кружку, скривившись, окунул туда же пару чайных пакетов, сыпанул кубики рафинада. Несмотря на пакетированную форму, чай пошел великолепно, он пил его с явным удовольствием, шумно втягивая в себя горячую жидкость и отдуваясь. Залил термос, закинул его в небольшой рюкзак. Туда же полетела непочатая коробка с патронами, охотничьи спички, бумага для растопки и набор для чистки оружия. Захар заново набил опустевший магазин, загрузил один из подсумков патронами для обреза. Пистолет он снова пристроил в кобуре под мышкой, решив, что возможным оппонентам совершенно ни к чему знать о наличии еще одного ствола. Две запасные обоймы к нему он засунул в предназначенные для них петли на ремнях кобуры. Накинул на свитер толстовку с капюшоном, застегнул молнию, подошел к зеркалу. Насколько он мог рассмотреть, изучая в маленькой мутной поверхности зеркала свое отражение, кобуры под толстовкой видно не было. Он усмехнулся. А где он раздеваться-то собрался? Надел куртку, натянул поверх нее подвесную, поправил подсумки и застегнул на ноге кобуру с обрезом. Все, он готов. На руки – рукавицы, такие, чтоб скинуть враз, если что, рюкзак на плечо, карабин в руки – вперед!

Снега ночью не было, и след был глубокий и четкий. Стало чуть теплее, и Захар даже скинул на спину теплый капюшон. Лыжи исправно скользили по твердому насту, и он сам не заметил, как добрался до конечной точки своего вынужденного маршрута.

Он стоял на вершине холма. Внизу бежала быстрая узкая река, а на ее берегу стояли несколько домов.

Как только он осознал, что строения обитаемы, он тут же рухнул в снег. Лежа отцепил от рюкзака туристическую пенку, улегся на нее и, выставив ствол карабина, принялся наблюдать за небольшим поселком сквозь прицел.

Это был не поселок. Скорее, лагерь, как у старателей, охотников и геологов. Учитывая близость речки, скорее всего это и было поселение старателей. Мыли золото в речке, менялись раз в неделю или реже и мечтали поскорее вернуться домой. А возможно, здесь и жили, используя городок только как базу для пополнения припасов. Но это было раньше, до Срани. Кто облюбовал это место сейчас – неизвестно.

Частокол, высокий и крепкий, местами – подправленный совсем недавно. Некоторые участки выделяются новизной, дерево еще не успело потемнеть там, где рука неизвестного строителя обтесывала верхушки, превращая их в заостренные колья. Два больших приземистых барака, несколько пристроек, приткнувшихся к стенам.

Именно к кособокой и несуразной пристройке и вел след, ныряющий с холма вниз, исчезающий на одной стороне самодельной переправы и снова появляющийся с другой. След его снегохода.

Возле одного из строений стоял броневик. Что именно из всех этих бесчисленных аббревиатур, скрывающих назначение техники, и так любимых военными, он сейчас видел – Захар не знал. Да оно ему и не нужно было. Важным было лишь то, что орудийный ствол из небольшой башенки не торчал. Это значило, что орудие либо демонтировано и установлено где-то в более удобном месте, либо его нет в принципе. Пошарив взглядом по территории лагеря, пулеметного гнезда Захар не обнаружил, или же оно было тщательно замаскировано.

В лагере жили люди.

Вот распахнулась дверь одного из бараков, из нее вышел мужчина, держа что-то на вытянутых руках, и направился в пристройку. Захар присмотрелся: мужчина нес мясо. В пристройке, по всей видимости, было обустроено хранилище, поскольку туда еще несколько раз носили большие, перепачканные кровью куски.

Через час Захар мог сказать приблизительно, сколько человек населяет лагерь. Тридцать – тридцать пять. Может, в бараках находился кто-то еще, но ему показалось, что в лагере проживает не больше сорока человек. Большему количеству в двух бараках было бы тесновато, и они наверняка пристроили бы еще какие-то жилые помещения. Все – мужчины. По крайней мере, Захар женщин не видел. Вооруженными по лагерю не ходят, но оружие есть наверняка. А наличие броневика позволяет допустить, что оружие вполне может быть не только охотничьим, но и автоматическим.

Теперь оставался главный вопрос: как вернуть снегоход? Проникнуть на территорию лагеря труда не оставит, даже если они выставляют кого-то сторожить на ночь. Больше одного человека на холод не выгонят, даже два – это уже слишком много для такого маленького объекта. Пуля, выпущенная из пистолета с глушителем, решит эту проблему. Что дальше? Вряд ли обитатели лагеря не услышат, как он сбивает замок и выгоняет технику. Так что тогда? Опять бревна и клинья? Подпереть двери, зафиксировать. Дальше что? Вон броневик и аэросани. Неясно, на ходу ли они, но лучше исходить из наиболее неприятного варианта, а значит – будем считать, что на ходу. Аэросани он испортит легко, но что нужно сделать с броневиком, чтоб его обездвижить? Захар даже не знал, где у этого монстра находится двигатель, кроме того, он слышал, что у некоторых модификаций их два. Разбираться где там и что – времени не будет. Но, если этого не сделать – погоня неминуема. Захар даже представил, как это будет. Вот в тарахтенье снегохода вплетается басовитый рык мощного двигателя, его фигуру, согнувшуюся под обтекателем, освещает мощный прожектор, звучит короткая очередь…

Нет. Так точно не пойдет. Погоню допустить нельзя. А значит что? А значит, этим людям придется умереть. Желательно – всем.

Он даже не удивился, как легко пришел к такому решению. Люди, населявшие лагерь, стали просто частями уравнения, которое нужно было решить. Дома сложены из толстых бревен, крыша покрыта рубероидом. Окон нет. Это хорошо. Если подпереть как следует двери, облить бараки в нескольких местах солярой или бензином – полыхнет знатно. За несколько часов ничего не останется. А то и быстрее. Дерево же наверняка сухое, как порох. И даже если кому-то удастся вырваться из огня, он будет больше занят тушением пожара, чем выяснением его причин и погоней. А он к этому времени уже будет далеко…

Стоп!

Это что он сейчас понапридумывал? Захара бросило в дрожь, и он торопливо потянулся за термосом. Отхлебнул горячего чая, обжег небо, но даже не почувствовал этой боли. Он пытался осмыслить все, что произошло у него в мозгу.

Только что он хладнокровно обрек на смерть – ужасную смерть в огне – сорок человек. Пусть и только мысленно. Пока – мысленно. Только потому, что они забрали его снегоход и показались ему опасными. Черт! А как бы он сам поступил на их месте, наткнувшись на исправную технику, способную значительно облегчить выживание в этом суровом краю, а то и спасти чью-то жизнь? Стал бы он искать хозяина и выяснять, не желает ли тот поделиться транспортным средством, или просто сел бы на него – и уехал? Ответ очевиден. Тот, прежний Захар, может, и подождал бы владельца техники, поискал варианты. Вот только прежний Захар не добрался бы до снегохода. Он бы вообще не выжил. Хотя… Он и не выжил.

Прежний Захар умер в ту минуту, когда увидел свою дочь с размозженным черепом в сенях собственного дома. Когда понял, какую страшную смерть приняла его жена – единственный человек, которому удалось отогреть его сердце – привязанная к кровати, убитая похотью нескольких ублюдков, истосковавшихся по женскому телу. Гнался за аэросанями и расчленял Вовика, забивал прикладом волка и хоронил тела уже совсем другой Захар. Тот, который и лежит сейчас на вершине холма, и думает, не сжечь ли ему, к чертовой матери, сорок человек только потому, что у него украли снегоход.

Так о чем вообще может идти речь?

Твою ж мать, это же люди! ЛЮДИ! Те, кто выжил после Срани. Те, у кого, возможно, есть связь с Большой Землей. Кто, возможно, знает, что произошло и в каких масштабах. То есть, это те, к кому он стремился, только не какие-то гипотетические в возможно выжившем далеком Иркутске, а вполне реальные, здесь, у подножия холма, на котором он лежит, рассматривая их сквозь прицел карабина!

Еще не успев понять, что он делает, Захар резко поднялся на ноги, сунул пенку под клапан рюкзака, забросил его на одно плечо и, повесив на другое карабин стволом вниз, принялся спускаться с холма.

Гостя заметил Шмыга.

Выйдя на улицу для того, чтобы отнести на ледник очередной кусок мяса, он мазнул взглядом по другому берегу и увидел человека, спускающегося с холма. В первую секунду он не придал этому факту никакого значения, решив, что возвращается кто-то из припоздавших охотников, однако уже через секунду он вспомнил, что все охотники греются в большом бараке, вернувшиеся с удачной охоты, результат которой он и держит сейчас в руках.

Мигом метнувшись в пристройку, Шмыга избавился от мяса, обтер снегом руки и устремился в жилой барак. Рывком открыв дверь, еще не видя внутри никого, он уже кричал:

– Человек! Там человек идет!


К тому моменту, когда Захар подошел к воротам, его уже встречали. Калитка в воротах была открыта, а за ней стояло все население этого небольшого лагеря.

Пересчитывать по головам Захар не стал, но было понятно, что если он и ошибся в подсчетах, то – не намного.

Встречающие стояли полукругом, и, едва Захар вошел во двор, ему пришлось остановиться.

Напротив него стоял мужчина. В годах, скорее, даже, пожилой. Мужчина стоял, широко расставив ноги, уперев руки в бока, отчего накинутый на плечи тулуп выглядел каким-то рыцарским плащом. Вся левая сторона лица у него была побита оспой, в зубах торчала спичка, а от взгляда внимательных черных глаз Захару стало не по себе. Он опустил взгляд ниже и пожалел о том, что заявился сюда так открыто. Пальцы мужчины покрывали синие «перстни».

Зеки.

Черт.

– Здравствуй, человече. Ты кто таков будешь? – говорил мужчина медленно, нарочито лениво и совершенно обыденно. Будто каждый день к ним в лагерь забредают одинокие путники.

Захар глубоко вдохнул и постарался так же спокойно ответить.

– Меня зовут Захар. Я пришел за своим снегоходом.

– Оп-па! Не, вы видали? Терпила пожаловал за техникой!

Вперед вышел невысокий мужичок неопределенного возраста, двигающийся как-то странно. Как на шарнирах. Пожилой скривился, но ничего не сказал, наблюдая за реакцией гостя. А Захар шагнул вперед, схватил двумя пальцами «шарнирного» за нос и потянул на себя.

– Ты сейчас что сказал? А ну-ка повтори!

Движение кистью по часовой стрелке и вниз. Из глаз шарнирного брызнули слезы, и он, не в силах противиться боли, рухнул на колени перед Захаром.

– Отпусти, сука, петушара гребаный!

Захар похолодел. Такие слова безнаказанными по блатным понятиям оставлять нельзя. За такой базар нужно отвечать, и чаще всего, отвечали языкатые собственной жизнью. Потому что если не среагировать – действительно опустят. И не спасет ни рост, ни вес, ни уровень ай-кью. По крайней мере, именно так было там, за колючкой. И никто из ставших свидетелями расправы над кидавшими подобные фразы никогда не «предъявит» за заточку, воткнутую в бок трепачу, или за его треснувший от удара о бетонную стену коридора череп.

Вот только сейчас они были не на «зоне». И напротив Захара стоял человек, заинтересованно наблюдающий за его реакцией. А за спиной этого человека – сорок харь, некоторые из которых уже успели вооружиться. И какая реакция последует на любой его поступок – неизвестно.

Стараясь выглядеть бесстрастным, не выпустить на лицо всю гамму эмоций, что бурлили внутри, Захар, встретившись взглядом с внимательным и слегка насмешливым взглядом «пахана», медленно опустил левую руку и плавным движением достал обрез из самодельной кобуры. Перед ним, на коленях, что-то гундосил «шарнирный», не пытающийся вырваться, боясь причинить себе еще более сильную боль. Так же медленно Захар взвел курки, приставил срез ствола к голове «шарнирного» и выстрелил.

Гулкое «бум» заставило людей, стоящих напротив, дернуться. В следующую секунду произошло сразу несколько событий.

Тело «шарнирного» с развороченной головой мягко осело в снег.

Захар отпрыгнул назад, вытянув руку с обрезом и пытаясь сбросить с плеча карабин.

В толпе послышались щелчки затворов, линия сдвинулась, но пожилой остался на месте, раскинув руки, сдерживая толпу ревом: «Не сметь!».

И над всеми этими звуками раздался новый, перекрывающий шум толпы и крики пожилого. Радостный рык, услышав который Захар от неожиданности едва не вдавил спусковой крючок:

– Хирург! Лепила, твою ж через коромысло!!! Ты, что ли?

Расталкивая людей, мешавших ему рассмотреть как следует пришельца, из толпы вынырнул невысокий гибкий татарин. Даже не верилось, что рев, слышанный ранее, издавала его, совсем не богатырская с виду грудь. Татарин замер на секунду, присматриваясь к прижавшемуся к воротам Захару, а потом обернулся и весело закричал:

– Крапленый! Ложный кипиш! Сукой буду, это нормальный пацан! Я отвечаю!

И только сейчас Захар узнал его.

– Волнорез! – выдохнул бывший лесник, и широко улыбнулся.

С Волнорезом Захар познакомился, когда уже досиживал свой срок. Ну, как «познакомился». Пришлось познакомиться. Когда на работах «торпеда», проигравшая желание, воткнула заточку в бок невысокому татарину, бывшему с Захаром в одном отряде, только быстрые и умелые действия несостоявшегося хирурга смогли спасти жизнь Волнорезу – достаточно авторитетному и имеющему славу «правильного пацана» сидельцу. Волнорез продержался всю дорогу из лесу до «больнички» и не забыл потом, кого за это благодарить.

После выздоровления Волнореза Захара перевели в «привилегированный» барак, работать пришлось чуть меньше, а есть – чуть больше. Как ни странно, огромный, медведеподобный русский и маленький юркий татарин на удивление быстро сошлись. Волнорез оказался эрудированным и сообразительным собеседником, с живым умом и подвешенным языком. Захар только диву давался и гадал, за что собеседник получил срок, и, судя по всему – срок не малый. Но – не спрашивал. Когда несостоявшийся врач освобождался, Волнорезу еще накинули сверху за убийство, совершенное по приказу кого-то из авторитетов, и направили досиживать по этапу на «строгач». Захар и не думал, что им когда-нибудь доведется встретиться, да и не желал этого особо, а вот – поди ж ты. Встретились.

– Хирург, значит? Тот самый, благодаря которому ты небо до сих пор коптишь? Хм, помню. – Пожилой качнул головой. – Ну, проходи, разговаривать будем. Хирург…


В тесной печурке пощелкивали поленья, привнося какой-то домашний уют в барачное помещение. Света от тряпочных фитилей, плавающих в плошках с жиром, было немного, светильники брали тьму количеством. Посреди барака примостился стол из грубых, неструганых досок.

На столе – деревянные тарелки, с исходящей паром горячей олениной. Кружки, ложки – все тоже из дерева. Мастерство заключенных еще до Срани было широко известно. Сейчас оно стало полезным навыком.

В центре стола – большая бутыль с мутной сивухой. Над столом, напротив Захара – такие же мутные, тяжелые лица. Волнорез, отряду охотников которого лагерь обязан этой одурманивающе пахнущей олениной. Крапленый, сосредоточенный и подозрительно смотревший на Захара. Захар сам был предельно насторожен, невзирая на выпитое. Он давно отвык от людей, а те, что встречались ему после Срани, мягко говоря, доверия не вызывали.

В помещении находились еще несколько приближенных Крапленого. Их погоняла Захар даже запоминать не стал. Зачем? Если за ночь ничего не случится, он отправится дальше и никогда не увидит больше этих людей. А если случится – не увидит тем более. Оно и ночевать-то стремно, но Крапленый дал слово. Слово вора. А оно, в определенных условиях, что-то да значит.

– Зачем ты поедешь куда-то, Хирург? Оставайся у нас. Жить как-то приспособились. В тепле, сытые, выпить есть чего. А ты мужик правильный, способный. Если уж выжить умудрился, – Крапленый хмыкнул. – Вон, опять же, Волнорез за тебя ручается, а его словам я склонен доверять. – Волнорез, сидя с наполовину прикрытыми глазами, важно кивнул. – А так сгинешь по дороге, и всех делов. Как там «… и никто не узнает, где могилка твоя».

– Жить, говоришь? – протянул Захар. Язык, вроде бы не заплетается, но для себя он решил, что еще пару повторов – и хватит. – А что за жизнь у вас, Крапленый? Сидеть в бараке, оленину под самогон жрать, да ждать, пока сдохнешь? Так это вы к этому по жизни привычные. А я достаточно просидел. Хватит.

Крапленый великодушно пропустил мимо ушей слова о привычке и продолжил.

– Ну ладно. Доберешься ты, положим, до Иркутска. Если доберешься. – Слово «если» старый вор выделил отдельно. – И что дальше? Ну, полюбуешься на руины, да развалины, может, дозу схватишь. И что потом?

– А вот тогда я и воспользуюсь твоим приглашением, если позволишь. Если туда доберусь – то и назад получится. И заживем, как в сказке, – Захар хмыкнул.

Вор только покачал головой и дал отмашку Волнорезу:

– Наливай.

Вонючая сивуха снова полилась в деревянные кружки, от едкого запаха аж голова закружилась.

– Ну, давайте. За все, – произнеся короткий тост, Крапленый запрокинул голову, и острый кадык заходил туда-сюда под дрябловатой кожей.

Все последовали примеру пахана. Захар тоже резко выдохнул, и одни махом опрокинул кружку. И тут в голове будто взорвалась бомба. Он больше не сидит в бараке с бывшими зеками. Он стоит посреди ночного заснеженного леса и смотрит на небольшое скопление техники. Большой вездеход, навечно теперь замерший памятником самому себе у барака Крапленого, несколько снегоходов. Пассажирские аэросани, размером с микроавтобус, также виденные им в лагере. А поодаль… поодаль стоят тоже аэросани, только поменьше. С красной надписью «СССР. Наркомсвязь № 2» по дюралевому борту.

К саням, осторожно ступая и явно боясь наделать лишнего шума, крадутся несколько фигур. Вот они загрузились внутрь, через минуту двигатель взревел, и сани умчались в глубину ночного леса.

Опять вспышка. Двор его, Захаровой заимки. И снова эти же сани. Стоят за воротами. Возле них топчется, дымя самокруткой, человек в лагерной фуфайке. Заглядывает во двор, вытягивая шею, ждет чего-то, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Дверь избы нараспашку, на пороге лежит что-то маленькое и темное. Из распахнутых дверей доносятся женские крики и громкий мат.

Вспышка. Боль в выбитом плече. Обожженный остов аэросаней и все та же надпись по борту. «СССР. Наркомсвязь № 2». А в стороне, под деревьями, лежит плюгавенький мужичок.

Захар поперхнулся, закашлялся. Алкоголь обжег желудок, и полупрозрачная пелена спала с глаз.

– Эй, эй, ты чего? – Крапленый смотрел на него озабоченно, кто-то услужливо постучал по спине.

– Ни… Кх-кх… Ничего… – выдохнул Захар. – Крепкая, с-с-сволочь.

Зеки рассмеялись.

Захар взял кусок оленины, шмякнул на странного вида лепешку и откусил большой кусок. Прожевал. Откинулся на спинку самодельного стула и обвел взглядом помещение.

Как просто. Обрез – на бедре, пистолет – под мышкой, в кобуре. Пистолет никто не видел. Полезть за сигаретами, резко достать ствол и выстрелить в лицо Волнореза. Сразу убрать его как наиболее опасного. Одновременно под столом разрядить обрез в пах Крапленому. Отбросить стул, перестрелять остальных. Того, у печки, и еще двоих, режущихся в карты на деревянных нарах, накрытых шкурами.

Вот только Аня, показывая ему это, хотела совсем другого, наверное.

– Пойду, покурю, – Захар тяжело поднялся со стула и направился к выходу, сгорбившись, и разом постарев на десяток лет.

– Да кури здесь, че попрешься-то на холод? – крикнул кто-то в спину.

– Да воздухом подышу! – буркнул он, толкнул дверь, и с удовольствием подставил лицо холодному ветру.

Выйдя на улицу, Захар прошел немного и уселся на лавочку под навесом, устроенным возле большого барака. Повозился, устраиваясь поудобнее, пошарил по карманам в поисках курева. Достал сигарету. Чвиркнула спичка, осветив на миг лицо, пересеченное морщинами. Затянувшись, Захар откинулся на спинку лавочки и выпустил густую струю дыма.

Хлопнула дверь, заскрипел снег под унтами. Крапленый пристроился рядом, отмахнулся от предложенной сигареты, достал кисет, бумагу и стал скручивать самокрутку.

Некоторое время они сидели и молча курили.

Тишину нарушил Захар:

– Много лет назад мне казалось, что жизнь моя удалась. Квартира. Машина. Учеба. Учился резать, сшивать, с того света вытягивать. Нравилось. А потом – повернулось все. Круто повернулось. Да ты и сам знаешь. Оп – и на нарах, в СИЗО. Оп – и в поезде, на севера. Барак, лютые рыла. Ничего, прижился вроде. Нормально. Вон, Волнорез не даст соврать.

Крапленый, прищурившись, внимательно смотрел на Захара, не перебивая и попыхивая самокруткой.

– Вышел. Опять хорошо. Свобода. Вот только быстро понял, что людей видеть не хочу. Ушел в лес. Тихо. Одиноко. Спокойно. А потом я Аню встретил.

При этих словах правый кулак бывшего лесника сжался. Крепко, до отчетливого хруста.

– И тоже хорошо все стало. Вообще. Как в сказке. Даже, когда бахнуло, не особо поменялось что-то. Ну, стал я не покупать, а просто брать вещи нужные в городке, да у зайца на столе ног больше стало. Даже плюс, ептыть. А потом…

Бывший лесник тяжело вздохнул.

– А потом, Крапленый, я встретил твоих людей. Вернее, они на меня наткнулись. На дом мой. И не стало у меня ни жены, ни дочки.

Захар поднял голову и пристально посмотрел на пахана. И того проняло. Столько боли, злости и ненависти плескалось в глубине глаз этого здорового мужика, похожего на медведя. Крапленый вздрогнул и рефлекторно подался назад.

– Я же не сразу к вам притопал, – продолжил Захар. – Я сначала на холме повалялся, смотрел на вас. И думал, как бы вас всех убить сподручнее. А потом плюнул – и решил: да будь, что будет! Встал и пошел. Я в последнее время почему-то часто так поступаю. И когда понял, кто вы, что вы и что именно из вашей кодлы те твари были, которые без семьи меня оставили, решил сначала… Да я вижу, понял ты, что я решил. Успокойся, не лезь к поясу. Что там у тебя? Нож? Не дергайся. Так вот. Посмотрел я на вас и понял: меняются люди. И то, как вы быт наладили, и то, что старатели не в рабстве у вас – все говорит про то, что смог ты зверя в себе на привязь посадить, Крапленый. А мой вот – вырвался. Все, кого повстречал я с самой Срани, – все изменились. Кроме ушлепка того вашего, который без головы остался. И тяжело мне смотреть на все это, Крапленый. Тяжело и страшно. Потому что сейчас со всех маски послетали. Кто был гнидой, да прятался – наружу выпустил сущность свою. И наоборот. А страшно мне от того, что я никогда ни злым, ни плохим особо не был. А как все это началось – будто и не я это. Настолько мне все равно стало. Я, Крапленый, за это время народу, наверное, больше, чем ты за всю жизнь, перевалил. И – никакого сожаления, никаких мук совести. И умом я понимаю, что по-другому – никак, что сейчас, если в одиночку – зверем быть надо, чтоб выжить, а толпой если – так еще и самым зубастым. Но все равно не по себе как-то.

Захар встал, хрустнул затекшей шеей и пошел к бараку.

– Эй! Хирург! – Захар повернулся. Пахан встал, облокотился на столб навеса и посмотрел на Захара. Тяжело смотрел, задумчиво. – А на хрена тебе все это надо, а, Хирург? Путешествие это твое? Оставайся здесь. Дело для тебя найдется, крепкий ты, да и бедовый. А там непонятно, осталось ли еще что, да и доберешься ли? Куда ты идешь, Хирург?

Захар встретился взглядом с зеком и нехорошо усмехнулся:

– Куда? Себя я иду искать. Себя искать, Крапленый.


Утро было прекрасным. Без преувеличений. Ветер утих, морозный воздух звенел и был таким прозрачным, таким чистым, что его хотелось пить. Захар стоял возле снегохода, вокруг столпились зеки и старатели. Хотя, какие зеки, какие старатели? Вокруг стояли жители, возможно, последнего поселка на Земле. Сумевшие выжить, не превратиться в зверей окончательно. Устроиться и самим своим существованием плевать в оскаленную морду Судьбы, устроившей глобальную зачистку на планете. Захар смотрел на них и думал: может, действительно, зря? Может, стоит остаться, дожить здесь спокойно и не дергаться попусту? И тут же сам себя оборвал. Хватит. Насиделся в чаще. Больше – не хочется.

К снегоходу подошел Крапленый:

– Ну что, Хирург? Не передумал?

Захар отрицательно помотал головой:

– Нет, Крапленый. Поеду я.

Старый вор лишь пожал плечами. Захар ухмыльнулся и ударил ногой по рычагу, заводя снегоход. Техника коротко взревела и, будто одумавшись, тихо замурчала на холостых оборотах.

– Эй, Крапленый!

Вор, уже отошедший было, вернулся назад. Захар пригнулся к нему и сказал вполголоса:

– В город можете попробовать вернуться. Твари там больше нет. А в колокола священник звонил. Тоже… умер.

Бывший лесник не смог сдержать улыбки, глядя на округлившиеся глаза пахана. Наконец тот пришел в себя.

– Спасибо… Захар. Удачи тебе!

– Спасибо, Крапленый! И тебе удачи! Вам всем. Я еще воспользуюсь твоим приглашением, если вдруг чего.

Не затягивая больше, Захар повернулся в седле, плавно выжал газ, и машина двинулась по глубокому снегу вперед. Въехав на холм, он притормозил, еще раз взглянул на лагерь, лежащий у подножия, и, выкрутив газ, помчался к своему временному убежищу. Времени терять больше не хотелось.


Глава 9. Монастырь

Ржавый засов заскрежетал, отодвигаемый в сторону, дверь отворилась, и тесную клетушку осветил рваный свет факела.

– Эй, ты! Как там тебя? На выход давай, короче.

Захар встал, хрустнул затекшими запястьями и выпрямился перед дверью во весь свой немаленький рост.

– Чего замер? Выходи, говорю. Старшой зовет.

Захар не стал препираться. В конце концов, плохого ему пока ничего не сделали. Смысл дергаться?

Человек за дверью сделал шаг назад, и Захар, пригнувшись, дабы не стукнуться о низкую притолоку, вышел из клетушки.

Широкий двор монастыря был погружен в ночную тьму. Лишь кое-где она слегка рассеивалась тусклым светом факелов, установленных в тех местах, где без освещения совсем уж было нельзя. Как, например, у входа в местную КПЗ.

За дверью стояли двое. Один из ожидающих, невысокий рыжий бородач, держал в руках ружье – старую одностволку. Держал не картинно, не угрожающе. Просто пришел с ней. На всякий случай. Второй с виду был безоружен. В правой руке он держал раритетный фонарь-«переноску», с трепещущим в глубине огоньком пламени, а левую засунул в карман.

Захар внимательно осмотрел обоих и вопросительно вскинул брови.

Рыжий посмотрел на него испытующе и мотнул головой в ответ, обозначая направление, в котором следовало двигаться.

– Да ты говорун, – пробормотал Захар.

Через несколько шагов его обогнал тот, что с фонарем, но толку от этого особого Захар не увидел. Тусклый свет если и освещал что-то – то только для того, кто фонарь и нес. Сам же лесник успел споткнуться по дороге уже несколько раз.

Днем, когда его вели по территории, он заметил, насколько тут все неплохо. И даже технологично при необходимости. Одни ангары со снегарями чего стоят. Когда его проводили мимо ворот, за которыми скрылся и его «Кот», он четко услышал запах сварки, а потом услышал и характерные звуки работающего сварочного аппарата. Да и то место, где его взяли – не просто так там все, для антуража, верно? Так чего ж тут темно тогда так, как в жопе негра-то? Хотя… А правильно же. Нахрена тратить ресурс генераторов? Зачем палить топливо, гонять почем зря электростанцию? Ток и от нее, и от ветряков можно набирать в аккумуляторы, а потом и расходовать при необходимости. Так же? Так. Все правильно делает тот, кто тут рулит всем этим хозяйством. Экономия должна быть экономной. Ну и рассказывать иллюминацией ночной по секрету всему свету, что тут кто-то неплохо устроился – не нужно. И так днем маскировку не наведешь. А уж ночью – и подавно. Ладно. За старшего тут мужик умный, это видно. Осталось выяснить, насколько. Ну, это станет сейчас понятным. Вот же вляпался. А ведь ничего не предвещало…

* * *

Дорога до Байкала оказалась намного проще, чем он думал. Он готовился к высоченным заносам, к тому, что проехать будет невероятно сложно, а то и вовсе невозможно. Однако это было не так. До самого озера он добрался всего за двое суток, притом что в движении каждый день находился не больше восьми часов. Холодно все же на снегоходе рассекать, даже на небольшой скорости. Поэтому он останавливался каждые четыре часа, разбивал палатку, разжигал примус и отогревался горячим чаем. Остановки выходили долгими, но его все полностью устраивало. Припасов должно было хватить на всю дорогу с запасом, а торопиться ему особо некуда, хотя из головы не уходил дурной сон, в котором Аня говорила «они ждут тебя». Но, во-первых, кто такие эти самые «они» – ему было неизвестно, а во-вторых – если двадцать лет прождали, то и еще подождут, ничего с ними не случится.

Когда после затяжного и нервного подъема на очередную сопку перед ним раскинулась безбрежная белая гладь, Захар даже не сразу понял, что ему все же удалось достигнуть промежуточной цели путешествия. А когда понял – почему-то не обрадовался. Таким недружелюбным, неприветливым выглядел скованный льдом Байкал. Аж тоскливо на душе стало. Только сейчас, увидев озеро своими глазами, а не на карте, посмотрев, как теряется вдали край гладкого, белого поля, Захар в полной мере осознал масштаб предстоящего предприятия. Проехать почти весь Байкал в одиночку, на открытом всем ветрам снегоходе… Дьявол, да на что он вообще надеется? Однако природное упрямство взяло верх. И что, что далеко? Не возвращаться же теперь!

Тряхнув головой, Захар добавил оборотов и начал осторожный спуск.

Ехать он решил не по самому краю, резонно опасаясь возможно хрупкого льда у берегов, а так, чтоб и не терять берег из виду, но и не приближаться к нему. Слишком живы в памяти воспоминания о мишках. Этот край всегда был богат на живность. Но ночевать в любом случае придется на берегу. Тут ничего не поделаешь.

Первый день пути по озеру прошел обыденно и однообразно. Снегоход ворчал, уверенно двигаясь в пространстве, волоча за собой прицеп с припасами и неся на себе мерзнущего Захара, лед издавал странные звуки, а временами раздавался настоящий взрыв, и где-то глубоко под снегом лед пересекала очередная трещина. Услышав этот звук в первый раз, Захар порядком перенервничал. Одно дело – знать о том, что лед лопается от смены уровня воды, или от чрезмерного давления, или от температуры неравномерной, и совсем другое – слышать это лично, когда едешь на тяжелом снегоходе, с припасами на прицепе, а под тобой – в среднем семьсот метров черной холодной воды. Однако вскоре Захар уже привык к этим звукам, не особо на них отвлекаясь.

Первая ночь на озере прошла неспокойно. Кто-то в чаще ходил, хрустел ветками и, кажется, даже рычал. Захар сидел в палатке, держа на коленях карабин и не пытаясь выглянуть наружу, чтобы узнать, кому не спится по ночам. В конце концов он даже привык к этим звукам, а еще через час, убедившись, что никто его сожрать не спешит, махнул рукой и завалился спать.

Следующий день прошел примерно так же, если не считать того факта, что Захару ужасно хотелось спать. Он откровенно клевал носом, и один раз едва не свалился со снегохода. После этого он остановился, хорошенько растер лицо снегом и выпил крепкого чая из термоса, приготовленного еще перед выездом. Но несмотря на все ухищрения, спать хотелось до безумия, и потому он плюнул на все, присмотрел место на берегу и разбил лагерь еще засветло.

А на следующий день случилось то, благодаря чему он и попал сюда и находился сейчас на положении то ли пленника, то ли проходящего фильтрацию – непонятно.

Остановившись перекурить и глотнуть чая, Захар услышал шум. После тишины, стоящей над озером, этот шум очень неприятно резанул по ушам. Первым поползновением было прыгнуть в седло и уехать, но через какое-то время любопытство взяло верх.

Прихватив карабин, Захар направился к берегу и нырнул в заросли, намереваясь пройти по ним до источника шума. Идти пришлось недалеко. В нескольких десятках метров от того места, где он вошел в лес, берег резко вилял вправо. Его на две части делило русло речушки, впадающей в озеро. Сверху быстрая вода была покрыта льдом, текла будто в футляре, но вот выше по течению кто-то этот самый лед сломал.

Казалось бы – ничего интересного. Прошло животное, лед треснул. Можно ехать дальше. Но что-то подсказывало Захару, что животные не ставят кособокие деревянные строения возле речек. И не погружают в разломы во льду портативные гидроэлектростанции. А ничем другим та штука, что вращала лопастями в быстрой воде, быть не могла.

Подойдя ближе, он увидел и толстый кабель, упитанной змеей уползающий к ветхой постройке, слепленной из досок разной степени дряхлости. Скорее всего, там стоял аккумулятор.

Узнать так это или нет он не успел. Увлекшись наблюдениями, лесник выбрался на пригорок. Где его и окликнули.

Дергаться было поздно. Захар медленно опустил карабин на снег и приподнял руки вверх. На пригорке кто-то зашевелился, поднимаясь в полный рост, из-за постройки вышел сурового вида мужик с берданкой в руках, а сзади кто-то ткнул ему стволами между лопаток.

– Твой снегоход на льду? – послышался хриплый голос из-за спины.

– Мой, – не нашел причины отпираться Захар.

Видимо, стоящий за спиной что-то скомандовал жестами, так как один из мужичков с той стороны потрусил вдоль речушки к озеру.

– Иди. На ту сторону.

Немногословные ребята, однако.

Захар аккуратно спустился к речке. На ту сторону был перекинут хлипкий деревянный мостик, жалобно заскрипевший под весом лесника.

Его отвели за пригорок, где стояло два снегохода. Попроще, чем его, постарее с виду. Но и такая техника в здешних краях была признаком роскоши. Интересно, что это за дядьки такие серьезные? На бандитов непохожи вроде. Хотя, с другой стороны, кого сейчас считать бандитом? Самого Захара считать или нет? Вполне могут эти бородатые дядьки его тут грохнуть и прикопать. Не надо судить по оснащению.

Со стороны озера раздался шум двигателя, и в распадок медленно вполз «Арктик Кэт» с прицепом. Судя по широкой ухмылке, которую восседающий за рулем мужик пытался изо всех сил скрыть – такая богатая добыча была им в диковинку. Захар помрачнел еще сильнее. Ну точно грохнут. Кто ж отпустит обладателя такого хабара?

Однако, вопреки ожиданиям, никто убивать Захара не стал. Ему крепко стянули руки и усадили на один из снегоходов. Усадили грамотно, впереди себя. Чтобы, значит, не потерять пленника по дороге. При этом все происходило в полной тишине. Ну и Захар не стал с вопросами лезть. Захотят – скажут. Не захотят – сам увидит. Какая разница?

Ехали недолго. Едва выехав из длинной ложбины между холмами, снегоходы забрали влево, и у Захара отвалилась челюсть.

Примерно в километре от них, на опушке леса, вздымались серые каменные стены. Башенки, зубцы, огромные ворота, сложенные из цельных бревен, загнанных в стальную раму – если бы у него не были связаны руки, он бы обязательно протер глаза. На видимом участке стены прохаживался часовой. По мере приближения к стене, Захар смог рассмотреть добротную одежду серого цвета, бинокль, висящий на груди и «калашников» с внушительной блямбой оптического прицела.

Часовой повернулся к ним спиной и подал какой-то знак. Тут же одна створка ворот начала медленно открываться.

За воротами стояли еще двое с «калашниковыми». Тоже в серой форме, сливающейся с каменными стенами, как и часовой наверху. Процессия притормозила, и один из встречающих подошел к снегоходу, на котором сидел Захар.

– Возле гидрухи взяли. Пялился. Вон его транспорт.

По шевельнувшемуся телу сзади Захар понял, что говоривший показал на его снегоход.

– Сопротивлялся? – хмуро поинтересовался человек с автоматом.

– Нет. Спокойный. И даже вопросов не задавал.

– Ясно. Все равно заприте его. Пусть посидит, пока старшой освободится. Он занят сейчас. Снегоход его в ангар загоните. У, здоровый какой! – Это уже про Захара.

Снегоход снова двинулся с места, медленно въезжая во двор.

Внутренний двор внушал уважение своими размерами. Вдоль стен стояли несколько добротных бараков, в одном из них сверкала сварка. Еще постройки стояли посредине, вытянувшись в несколько рядов. Захар прикинул, что место здесь экономят, а значит, людей тут проживает немало.

«Монастырь! Елки, это же монастырь! – проскочила в голове мысль. – Ну да. Что бы еще строили с таким воистину средневековым размахом? Только то, что в средневековье и строилось. – Интересно, сколько же тут народа?»

Народа во дворе было прилично, и все при деле. Кто-то колол дрова, кто-то возился с большими санями. Мужички, такого же вида, что и «принявшие» Захара, таскали что-то в мешках из одного барака в другой. На противоположной стене маячила фигура часового.

Снегоход снова остановился.

– Технику – в ангар. Да позовите кого-то, пусть этого заберут, обыщут хорошенько да запрут пока. Старшой освободится – будет разбираться – кто, откуда, да чего надо тут ему.

«Спокойный, говорите? Значит, таким и буду. Раз вам западло со мной разговаривать, так и я только со старшим вашим базарить стану.» – злорадно подумал Захар. Так и сделал. Не проронил ни слова ни когда его обыскивали, ни когда вели через двор. Один только раз повернулся и тяжелым взглядом вперился в паренька, что собрал в кучу все снятое с него снаряжение и собрался уходить. Дождавшись, когда тот почувствует взгляд, Захар добавил в голос угрожающих ноток и произнес:

– Не потеряй ничего. А то обижусь.

Подействовало. Парень старался не показать виду, но проняло его знатно. Захар про себя усмехнулся. Так-то.

И вот теперь, после нескольких часов, проведенных на морозе, в тесной клетушке пристройки, его наконец-то соизволил принять Сам. Ну-ну. Посмотрим, чего тут за старшой.

Скрипнула обитая железом дверь, они вошли внутрь. Тут фонарь давал больше света, отражающегося от каменных стен, и Захар смог еще раз убедиться в том, что здание это постройки очень и очень старой.

Они долго шли по коридорам, то спускаясь, то поднимаясь по лестницам. Останься Захар вдруг один – он вряд ли бы нашел дорогу назад. Один раз они прошли через очень оживленный этаж. Здесь было светло и жарко, по коридору бегали дети, и за дверью слышался женский смех. Захара будто током ударило. До него только сейчас дошло, что он уже много лет не то что не видел женщины – даже не слышал женского голоса. Если не считать, конечно, Ани, приходящей в его сны в последнее время все чаще. И этот вот смех будто молотом в грудь ударил. Вдруг захотелось увидеть женщину, прикоснуться к ней, провести заскорузлым пальцем по нежной белой коже. Нет, никакого сексуального контекста. Хотя, если задуматься…

– Иди давай! Встал он тут!

Оказывается, он аж остановился, и тут же в первый раз за все время шествия его пихнули в спину стволами ружья. Ну да. Женщины и дети. Генофонд колонии. Единственный шанс на выживание. Немудрено, что провожатый разнервничался.

– Иду, иду. Только с игрушкой своей осторожнее будь. Она стреляет иногда, – прогудел Захар, продолжая играть роль крутого парня. Или уже не играть? Лесник затруднялся сказать, насколько он изменился, как за эти восемь лет, прошедшие с начала Срани, так и за то недолгое время, что он находился в пути. Но что-то подсказывало ему, что трансформации, произошедшие с его психикой с того момента, как он покинул дом, едва ли были сильнее всего одного события, навсегда изменившего Захара.

Дойдя до конца коридора, идущий впереди открыл двери, и они снова вышли на лестницу. Только здесь его провожатые расслабились. М-да. Не надо бы мужиков против себя настраивать. Хотя он что? Да ничего он. Просто остановился.

– Стой тут, – пробурчал мужик с фонарем, когда они уперлись в дверь, которой заканчивался коридор. Сам же он вошел в двери. Послышался стук кулака по дереву, скрип несмазанных петель, и глубокий, хорошо поставленный голос спросил:

– Привели?

– Ну да, – ответил провожатый.

– Пусть заходит.

– Нам с ним или тут подождать?

– Спать идите. Отработали на сегодня. Хотя нет, стой. Ты останься. А Федор пусть идет. Жена уже, небось, заждалась.

Жена… Захар покатал полузабытое слово на языке. Вы поглядите, какая у них тут роскошь! Жена, понимаешь, постоянная… Значит, приличное общество. Только вот где они баб столько набрали? Интересно вообще, что это за поселение. С виду-то монастырь, только вот живут в нем точно не монахи.

– Заходи, – снова мотнул головой повеселевший рыжий, также услышавший разговор.

Захар пожал плечами и шагнул вперед. За дверью оказалась небольшая прихожая. Справа стоял деревянный стол со скамьей, слева пристроился большой сундук. Не задерживаясь, Захар прошел ко второй двери, открыл ее и остановился на пороге, оглядываясь.

Тут было тепло и уютно. В углу потрескивала поленьями небольшая печка, обмазанная глиной, посредине стоял круглый стол, чуть в стороне – стол поменьше, обычный. Если первый стол пустовал, то второй, наоборот, был завален бумагами. Но нельзя сказать, что на нем был беспорядок, нет. Бумаги были аккуратно разложены по стопкам и лежали едва ли не в шахматном порядке – видно было, что владелец этого кабинета любит чистоту. Возле стола стояло кожаное кресло внушительного размера, в углу – большой железный ящик – сейф, старый еще, советского производства. Всю левую стену занимал шкаф с книгами. На потолке вполнакала горела электрическая лампочка – надо же! На себе не экономим, значит? Последней подмеченной Захаром деталью был пистолет, тускло поблескивающий воронением на краю стола.

Хозяин кабинета стоял у окна, заложив руки за спину. Красуется или действительно настолько задумчив, что стоит, пялясь в окно и не реагируя на гостя? Будто услышав мысли Захара, здешний глава развернулся и подошел к столу. Захар смог рассмотреть его получше.

В плотном свитере с высоким горлом и серых шерстяных штанах. Среднего роста, коренастый и крепкий, с ухоженной бородой до груди, волосы аккуратно острижены под машинку. На вид – лет пятьдесят. Под густыми бровями блестели умные серые глаза.

– Ну заходи-заходи, тепло не выпускай.

К вящему удивлению лесника, старший вышел из-за стола и протянул ему руку для приветствия.

– Андрей.

Хмыкнув про себя, Захар пожал протянутую руку. Рукопожатие у Андрея было крепким и уверенным.

– Захар.

Андрей кивнул на стул напротив своего стола и бросил мужичку, так и торчащему у двери.

– Сереж, сделай нам чайку, пожалуйста. Будешь чай, Захар? Хороший, на травках. Успокаивает и сил придает, – Андрей будто рекламировал чай.

Захар, намерзшийся на улице, жеманничать не стал.

– Буду.

А потом не выдержал и спросил:

– А это вы всех гостей сначала на улице морозите, а потом чаем отпаиваете? Или только меня?

Андрей удивленно вскинул брови:

– Сергей, а что это он про улицу говорит? Вы где его держали?

– Ну дак заперли же. В холодной.

– Ну чудак-человек, – очень искренне расстроился старший. – Скажи, его когда встретили – он сопротивлялся?

Сергей удивленно качнул головой, не понимая, куда ведет старший.

– Может, бранился он, угрожал? Убежать пытался?

– Нет, – снова помотал головой Сергей.

– Ну а зачем тогда вы его в холодную посадили, а? – не дожидаясь ответа, Андрей нахмурился. – Ну что ты будешь делать, а? Захар, ты на мужиков не обижайся, хорошо? Они как лучше хотели. Ну, как НАМ лучше, понимаешь?

Захар только коротко кивнул, с интересом наблюдая за хозяином кабинета. Это еще чего за гэбэшник доморощенный нарисовался? Типа, тупые подчиненные неправильно сделали? А на деле его должны были чаем с ватрушками в теплой избе поить-кормить? Ну нет, мил друг. На мякине не проведешь. От этой показухи за версту фальшью разит. Не так серьезен хозяин кабинета, как показалось сначала. Но если такие спектакли устраивает – значит, какой-то интерес свой преследует. Надо бы ухо востро держать.

На раскаленной докрасна плите засвистел чайник. Сергей налил кипяток в заварник и поставил его настаиваться. Захару стало жарко. Ничуть не смущаясь, он встал, снял куртку и поискал взглядом, куда бы ее деть.

– Да вон туда, на стул положи пока.

От Захара не укрылось, каким взглядом Андрей посмотрел на добротный новенький пуховик.

Сергей поставил на стол две фарфоровые кружки с чаем, затем – вазочку с вареньем. Даже так! Ничего себе, кучеряво живут! Свою кружку Сергей забрал и тихо устроился в уголке.

Отхлебнув чая, Захар от удовольствия даже зажмурился. М-м-м, прелесть какая! Не чета тому шмурдяку, что он сам заваривает. У того назначение чисто функциональное – взбодриться да согреться. Здесь же – и аромат тебе, и вкус.

– Может, покрепче чего? – сделал пробный заход Андрей, внимательно наблюдающий за Захаром.

– Да нет, спасибо, – ответил Захар. – Чай вкусный.

– Это да. Это женщины наши намастырились справно. Откуда ты, Захар?

Вопрос в лоб для Захара неожиданным не был. Более того, он только его и ждал. Ибо понятно было – не чаи гонять его сюда позвал хозяин монастыря. Не это ему надо. Новый человек в этом мире, мире после Срани – это всегда тревога и угроза. Кто он, откуда, с какой целью пришел? Не разведчик ли? Может, сегодня его чаем напоишь, а завтра отчаянная банда вырежет всех мужиков, над бабами надругается, да детей с собой угонит? Монастырь – лакомый кусочек. Ресурсы – самое нынче востребованное. А уж в такой глуши – и подавно. Захар бы сам начал с этого вопроса. Да только чаев бы не предлагал, не согревал бы. Выбил бы правду вместе с зубами. Ошибся бы – ну, бывает. Когда на кону вопрос выживания крупной колонии – не до сантиментов. Труп в прорубь, и все дела. А с совестью – оно всегда договориться можно.

Захар видел, что сидящий напротив мужик умен, несмотря на такую нелепую игру в гостеприимного хозяина. Потому не стал ничего сочинять и придумывать, а сказал, как есть.

– Из тайги. Лесник я.

Захар не стал выкладывать все. Мало ли, вдруг впечатлительным слишком хозяин окажется? Да и не стоило рассказывать ни про поселок с зэками, ни про священника-людоеда. Про бункер взорвавшийся – и подавно. Рассказал приглаженную полуправду о том, как жил в тайге, как умерла семья, потом кончились припасы и пришли звери. Как шел через лес к Золотому. Помня о «ПБ» в своих вещах – о том, как нашел в лесу труп солдата, непонятно как там оказавшийся. Как откапывал магазины, чтобы добыть еду и оружие. Как ему повезло, и он нашел снегоход. Ну и как доехал сюда. Аж сам удивился, насколько скучная история вышла. Но лучше уж так.

Однако что-то подсказывало Захару, что хозяин не очень поверил его рассказу.

– Вид у тебя такой… Воинственный. Оружия столько. Пистолет, карабин – классный карабин, скажу тебе – обрез еще. Ты с кем воевать-то собрался?

Захар и бровью не повел.

– Обрез меня в Золотом выручил очень. Собаки там расплодились. По ним дробью – самое оно. Вот и решил все время при себе держать. Карабин – для зверей. Бьет далеко, кучно, сильно. Понравился. А пистолет – ну не выбрасывать же мне его было, верно? Нашел – взял. И веревочка в дороге пригодится.

– А если двуногие звери встретятся? – прищурился старшой.

– А двуногих карабин так же хорошо шьет, как четвероногих. Ему без разницы. Лишь бы звери, а не люди добрые, – не моргнув, ответил Захар.

Старший монастыря задумчиво покивал головой.

– Ну да. Верно говоришь. И куда ты дальше путь держишь?

Захар посмотрел на Андрея. В принципе, большой тайны он не делал из своей цели. Но и вот так вот выбалтывать запросто не хотелось. Да и норов показать пора бы. А то оглянуться не успеешь, как окажешься терпилой, на котором ездят все. Решат, что скотина безответная, фиг чего вернут и к работе полезной приставят. Еще и скажут, что благодарить должен. Цивилизация же.

Как ни странно, с первой минуты своего появления здесь, Захар не сомневался, что задерживаться он не станет. Да, люди. Да, налаженная жизнь. Но что-то здесь было такое, чего не было даже в лагере Крапленого. Что-то не очень хорошее витало в воздухе. Это сложно было выразить словами, но Захар уже привык доверять этому своему странному чутью, появившемуся не так давно. Сваливать надо отсюда.

– Ты извини, но расскажи мне все же: это мы беседуем сейчас за кружкой чая или я на допросе? С какого перепугу твои молодчики в меня стволами тыкать начали? И на морозе держали несколько часов? Это у вас со всеми путниками так обращаются?

Глава общины поморщился.

– Да ну какой допрос, о чем ты говоришь? Беседуем, конечно. Стволами тыкать… Ты пойми. Электростанция, что ты видел на берегу, – наше самое большое сокровище. Как бы ты сам отреагировал в подобной ситуации?

– Ага. То есть, того, что я наткнулся на вашу динамку, уже повод для того, чтобы держать меня на улице?

– Тут промашка вышла. Это инициатива не моя была. Я сам о тебе час назад только узнал. Так что ты не думай. Видно же по тебе, что ты мужик нормальный, правильный. А по специальности ты, прости, кто? – сделал очередной заход Андрей.

– Я же тебе сказал вроде, в начале самом: лесник я. До этого бродил, приключения искал. С геологами, с нефтяниками. Прикипел к местам этим. Вот и решил остаться. И остался. Правда, не рассчитывал, что так надолго. Сидел бы и дальше. Да зверушки пожаловали, и, в итоге, дома у меня больше нет. Вот и решил прокатиться, посмотреть, как люди живут. Если живут еще.

Рассказывать о незаконченном медицинском образовании Захару не хотелось от слова «совсем». Угадай с трех раз, кто самый редкий специалист сейчас, после Срани? Ан-нет, не угадал. Специалист по собачьему маникюру самый редкий. А вот врач – самый ценный, настолько, что никто его никуда не отпустит – вот это аксиома, не требующая доказательств. И потому лучше сопеть в две дырки.

– Понятно. Но наш человек, получаешься, таежный, – по тону Андрея не было понятно, утверждает он или задает вопрос.

Захар на всякий случай кивнул.

– Ладно, Захар. Совсем не такой я встречу с новым человеком представлял. Не буду тебя держать больше. Отдохни, поешь, искупайся. Давно в дороге, поди? Надеюсь, так сможем загладить пребывание твое на холоде.

– Угу.

Захару здесь не нравилось все. Уже было ясно, что хозяин кабинета прощупывал его только. Атака завтра начнется. А сейчас задобрить хочет. Что ж ему надо-то, суке такой? Ладно, сыграем в валенка, тюфяком прикинемся. А дальше по ходу разбираться будем.

– Спасибо, – кивнул Захар. – Помыться и правда не помешало бы.

Он ухмыльнулся, увидев, как Андрей на секунду расслабился и неприязненно повел носом. Хм, а что ж ты хочешь-то, мил друг печено яблочко? Чтоб путник лавандой благоухал? Да нет. В пути давненько.

– Могу идти? – Захар привстал, и стул облегченно скрипнул.

– Да, конечно. Сергей, проводи гостя, покажи все ему да накормить горячим не забудь.

При словах о горячем у Захара громко булькнуло в животе. Сергей и Андрей сделали вид, что не услышали. А сам Захар растянул рот в улыбке. Горячее – это крайне хорошо. Наверное, даже лучше, чем возможность помыться. Нет, ну, наверное, конечно, не все тут так просто. Но об этом он подумает позже. Когда плотно поест и помоется. А пока его все это не интересует.

Сергей вел его по узкому коридору явно в сторону от того места, где жили женщины и дети. Ну и правильно. Захар и сам бы никого не подпустил к самому ценному сокровищу замка. А самому ему все равно где ночевать, лишь бы не там, где день просидел.

– Ты уж извини, там печь не топленная. Не ждали гостей-то, – произнес молчальник Сергей. Кстати, как заметил Захар, они тут все немногословными были. – Но протопится быстро, глазом не успеешь моргнуть.

– А почему у вас тут центрального отопления нет? – спросил Захар. – Трубы, я смотрю, имеются.

– Да ну, смеешься, что ли? «Центральное…». Это ж где дров столько напастись, чтобы все протопить? Не, так экономнее выходит. Какие надо помещения – те топятся, а какие не надо – так и нет. А в трубы мы дымоходы вывели. И тяга хорошая, и стены ломать не пришлось. Пришли.

Сергей отпер дверь, зашел и чиркнул спичкой. Разжег керосинку, приглашающе кивнул Захару. Тот зашел, остановился на пороге, огляделся.

Небольшая печь в углу, дымоход, стыкующийся с толстой трубой центрального отопления. Треть печки занимает большой бак, сваренный из металлических листов, – воду на помывку греть. Аккуратный штабель дров, мешок с углем.

– Вот, располагайся. Сам растопишь же? А я пока сбегаю поесть тебе соображу.

– Растоплю. Вещи мои принеси, хорошо? Те, что в рюкзаке лежали, сверху прицепа. А то я и сам сходить могу.

Захар взглянул на Сергея. Ага. Отпустит он его по замку одного шастать, конечно. И к снегоходу тоже пойти разрешит. Два раза.

Сергей ожидаемо скривился.

– Поздно уже, вещи твои искать сейчас, куда их на хранение определили – долго это.

– А я никуда не спешу, – оборвал его Захар. – Принеси, пожалуйста.

– Ладно, хорошо, поищу. Но не обещаю.

Сергею явно не хотелось делать ничего сверх приказанного старшим. Только Захару накласть вприсядку на это. Если мыться – так по-человечески. Хоть и понятно, что в вещах точно не будет ничего опасного для обитателей монастыря, но оно ему и не надо. При желании он и с кочергой здесь кипиш наведет. А пока ему хотелось получить свои предметы личной гигиены. Ну и продавить монастырских немного. Чтоб не думали, что лесник такая уж овца безропотная.

– Эй, спички! – крикнул Захар уже в спину уходящему Сергею. Тот, не поворачиваясь, бросил из-под руки коробок. Захар спички поймал и пробурчал: – И дверь за собой закрывать надо. В лифте родился, что ли?

Выбрав из кучи тонких щепок, Захар заложил их в печурку, высек огонь, и уже через несколько минут пламя весело полыхало за металлической заслонкой. Решив не экономить (с чего вообще ему об экономии печься?), лесник набил полную печь дров и уже минут через пятнадцать по помещению начал распространяться теплый дух. К тому времени, как Сергей принес еду и с раздражением шмякнул на пол изрядно похудевший Захаров рюкзак, лесник уже сидел у печи в одном свитере и с наслаждением курил в поддувало. Сергей на самокрутку глянул косо, но не сказал ничего. Вот и молодец. Зубы целее будут. Юркий холуй уже начал заметно напрягать Захара, и, когда тот свалил, прикрыв на этот раз за собой двери, лесник выдохнул с облегчением. Встал, коснулся рукой воды в баке – нет, прохладная еще, перенес керосинку на колченогий стол, придвинул стул и взялся за еду.

Монастырские не бедствовали. От разваренной, аж распадающейся на части картошки шел ароматный пар, грибная подливка заставила закатить глаза от умиления, а уж тушеная рыба на отдельной тарелке – и вовсе едва не застонать от восторга. Захар только сейчас понял, как же давно он не ел вот такую домашнюю пищу, да еще и приготовленную наверняка заботливыми женскими руками. На стол явно просилась выпивка, однако, несмотря на то, что его фляга оказалась на месте, пить Захар не стал. Вместо этого нашел мелкую кастрюльку с крышкой и приспособил ее вместо чайника. Не стоит выпивать, пусть и немного, в столь мутной ситуации. Ну его.

С трапезой он покончил быстро. Захар был рад, что ему не пришлось ужинать в чьем-либо обществе, ибо картину за едой он являл не самую приглядную. Чавкал, причмокивал, закатывал глаза и шумно отдувался, наслаждаясь давно забытым вкусом домашней еды. Нет, он и сам не дурак был состряпать что-нибудь эдакое, вот только уже много лет желания у него такого не было. Поел да поел. Энергия восстановлена – что еще надо?

Закончив, составил тарелки и отодвинул их на край стола. К тому моменту в комнатушке уже было достаточно тепло, а вода в баке достигла наконец приемлемой температуры. Лесник нашел в углу большой таз, налил в него горячей воды и принялся с наслаждением мыться. Закончив, достал бритвенные принадлежности, удалил успевшую отрасти растительность на голове и лице. Опасную бритву убирать в рюкзак не стал. Пусть поближе лежит. Забросал печь углем так, чтобы он через время образовал монолитную корку, хранящую тепло внутри себя, подумал и поставил тяжелую кочергу у изголовья кровати. Мало ли? Встал, подпер стулом дверь, чтоб хотя бы проснуться, если кому-то придет в голову его посетить, задул керосинку и с наслаждением рухнул в расстеленную кровать, чтобы уже через несколько минут погрузиться в глубокий сон.

* * *

Сегодня матушке игумении не спалось. Как чувствовала, что плохое что-то будет. Не поняли ее визитеры недавние, как есть не поняли. Посчитали, что сейчас, когда гнев Божий на землю сошел, не осталось ни Его законов, ни законов человеческих. Вот только она так совсем не считала. Не должны мужчины с сестрами Христовыми жить под одной крышей. Тем более – такие мужчины. Видит Бог, она не считала их плохими. Но суровые северные люди, долгое время скитавшиеся по тайге, познавшие гнев Божий и укрывающиеся от него – они могут быть зверям подобны в своей алчности и похоти. Не верила она в их добродетель. С тех пор, как отец-настоятель улетел в Иркутск по делам духовным и мирским, а на следующий день свершилась кара Господня, ни один мужчина не переступал порог монастыря. Да будет так и впредь. Снаружи, по ту сторону крепких стен монастыря есть, где обустроить жилье, зверя тоже хватает. Конечно, она отказала просящим, но просили ли они? Или требовали? Второе, скорее. Гнетущее беспокойство не давало ей уснуть, и, накинув теплую шубу, она покинула жарко натопленную келью.

Сестры спали. Лишь некоторые усердно молились в центральном зале. Матушка не стала им мешать, тихой тенью проскользнув к дверям, ведущим на улицу. Двор был темен. Она сама не знала, что влекло ее на улицу. Посмотрев на восток, где через несколько часов должна была заняться заря – этот бесценный дар Господний, который она уже и не надеялась увидеть вновь, матушка игумения пошла к воротам.

Она знала монастырский двор, как собственные руки, и прекрасно ориентировалась в нем. Путь до ворот не занял и двух минут. Лишь однажды она остановилась, чтобы еще раз взглянуть на восток и осенить себя крестным знамением. И тут в голове ее будто шепнул кто-то: «Вернись».

Матушка качнула головой, отгоняя наваждение, перекрестилась еще раз и продолжила путь. Возможно, вернись она в келью, ей бы удалось сохранить себе жизнь. Но случилось то, что случилось.

Мощный взрыв аммоналовых шашек, заложенных под ворота, сорвал с петель одну могучую створку и разметал в щепы другую. Обломок доски, вжикнув по воздуху, ударил матушку игумению точно в шею, практически снеся ей голову. Монахиня захрипела и, хватаясь слабеющими руками за деревяшку, торчащую из шеи, медленно осела в сугроб. А двор уже наполнился людьми. Темные фигуры с ружьями заскакивали в проем, рассыпаясь по двору, ломились в двери, подбадривая друг друга криками. Где-то истошно закричала женщина, ее крик прервал грохот выстрела дуплетом. Затрещало дерево дверей, зазвенели стекло и посуда. В главном зале молодые монахини с ужасом взирали на ворвавшихся бородатых мужланов, в зареве занимавшегося пожара похожих на самих демонов Ада. Затрещала ткань, раскатился звук звонкой оплеухи, тонко закричала молодая послушница.

Разграбление и надругательство продлились несколько часов. Разгоряченные и одуревшие от запаха крови и молодых податливых тел, одурманенные безнаказанностью, нападающие азартно ломали двери келий, за волосы вытаскивали сестер из их комнат, рвали на них одежду, оценивая доставшееся тело, и либо затаскивали женщин назад, либо, наградив пинком, оплеухой или зуботычиной, отправлялись на поиски новой жертвы. Изредка были слышны ружейные выстрелы – самые отмороженные и кровожадные из нападавших не утруждали себя рукоприкладством.

Когда солнце, нашедшее просвет среди сердито нахмурившихся свинцовых туч, залило мертвенным светом двор монастыря, все уже прекратилось. В центре двора стоял мужчина. Коренастый и крепкий, с окладистой бородой до груди. Внимательными серыми глазами смотрел он, как монахинь, переживших эту ночь, сгоняли на улицу, пытаясь построить в некое подобие шеренги. Некоторые из женщин руками придерживали разорванные одежды, молодая сестра безуспешно пыталась остановить кровь, идущую из разбитого носа. Мужчина подошел, достал из кармана бушлата носовой платок и протянул сестре. Та посмотрела испуганно, не решаясь принять его. Он кивнул с успокаивающей улыбкой: бери, мол. Та выдернула платок и, что-то пробормотав, прижала его к лицу.

Через некоторое время во дворе выстроились как обитательницы монастыря, так и его захватчики. Мужчина обвел всех внимательным взглядом, откашлялся и заговорил неожиданно приятным и глубоким голосом.

– Значит, так, сестры. Как вы, наверное, уже поняли, теперь вы будете делить кров и очаг с нами. Начало положено не совсем правильное, не такое, как я хотел, но в этом винить вы можете только лишь свою старшую, как там бишь она у вас обзывается? Ну да, вон та, что с доской в горле у ворот валяется.

Из толпы послышались сдавленные рыдания.

– Да, именно так. Пусти она нас по-доброму – глядишь, и по-другому все бы повернулось. Но случилось так, как случилось. Вы, наверное, сейчас скажете, что это промысел Божий, а я вам отвечу: никакого промысла тут нет. Давно стало понятно: то, что вам с юных лет вдалбливали в головы – не что иное, как циничная сказка, единственное назначение которой – дурить головы и превращать людей в стадо. Иначе – разве могло бы случиться все это? – Мужчина обвел широким жестом двор монастыря, но по нему было понятно, что на самом деле под словом «все это» он подразумевает куда как более широкий смысл. – Значит, теперь так. Мы будем жить здесь. И это, как вы понимаете, не обсуждается. Вы также можете остаться – по крайней мере те из вас, кто достаточно молод и силен, чтобы работать и рожать детей. Те из вас, кто не может или не хочет работать, или чья башка набита вот этим всем говном сверх меры – те могут идти на все четыре стороны. Я не держу тут никого. Даже позволю взять с собой продуктов и теплую одежду в дорогу. Беспределу и беззаконию я тоже не дам вершиться. И пусть события минувшей ночи вас не обманывают. Егор! Поди сюда! – повысил голос мужчина.

От компании мужиков, стоящей поодаль, отделился здоровенный детина, в шинели нараспашку и без головного убора. Увидев его, монахиня с разбитым носом заплакала в голос. Именно он каких-то сорок минут назад выстрелил в голову ее соседке по келье, а ее саму швырнул на кровать, разорвав одежду и подкрепив свои намерения коротким тычком в нос.

Детина остановился, не дойдя нескольких шагов до старшего, вызывающе глядя тому в глаза. Старший не стал рассусоливать, а просто достал из кармана пистолет и дважды выстрелил. Ничего не понимающий Егор упал на колени, зажимая руками простреленную грудь. Старший бросил взгляд на ту самую монахиню. Возможно, ему показалось, но он был готов поклясться, что на красивом молодом лице промелькнула тень злорадной радости. «А ведь хороша девка», – мельком подумал старший, делая зарубку в памяти.

Одновременно с выстрелом пистолета прозвучало еще несколько, уже ружейных, и еще три фигуры повалились в снег. Один из мужиков рысцой подбежал к старшему и что-то ему прошептал. Тот кивнул, хлопнул его по плечу и снова обратился к сестрам:

– Это люди, убившие ваших сестер. Я могу понять изголодавшихся мужиков, многие из которых видели бабу последний раз еще до Большого Дерьмища. Но я не могу понять одуревших от крови животных. Им не место среди людей. Здесь будет Закон! – отчеканил старший. – И этот Закон – я!

Среди сестер пробежал ропот. Одна из них, наиболее смелая, шагнула вперед.

– Простите, но здесь – монастырь, обитель сестер Христовых. Вы…

Старший не дал ей договорить, прервав начавшуюся было речь взмахом руки.

– Христа – нет. Может, и был когда-то, да вышел весь. Нужны еще доказательства? Поверь мне, детка. Если бы он был – он бы сам от себя отрекся, а на скрижалях, принесенных с Синая, большими буквами была бы выбита десятая заповедь: «Негоже верить в того, кому насрать на верящих в него». Не время думать о Боге, когда он сам забыл о детях своих. Грешно это. Я понятно излагаю?

Спустя час несколько сестер, кутаясь в тулупы и неся в руках тощие узелки с едой, вышли из ворот монастыря, вокруг которых уже кипела деятельность по восстановлению.

Андрей поднялся на стену и окинул взглядом территорию монастыря. Да. Хорошее место. Все правильно он сделал. Главное теперь – не расслабляться. Все только начинается.

* * *

Захар рывком сел на кровати и открыл глаза. Дрожащие руки нащупали спички, высекли огонь. Неверный свет керосиновой лампы заметался по комнате, задрожал в такт крохотным язычкам пламени внутри стеклянной колбы. Подобрав кочергу, лесник уселся у печки, пошуровал внутри, ломая угольную корку, и прикурил, засунув лицо едва не в печь.

Выпустив густую струю дыма, не заботясь о том, чтобы курить в поддувало, он взял со стола кружку холодной воды и одним махом опустошил ее. Вот так вот, значит. Не зря, не зря не понравился ему ни сам монастырь, ни атмосфера, в нем царящая, ни старший. Вот такая ты сука, да Андрюша? Что ж, будем иметь в виду. От такой твари всего ожидать можно.

С силой раздавив остатки самокрутки о железный угольный ящик, Захар на минуту представил старшого на месте окурка. Ладно. Разберемся. Потом. А сейчас нужно отойти от реальности видения и хотя бы немного поспать. Утро вечера мудренее.


Глава 10. Игры разума

Захар проснулся в подавленном настроении. Он уже перестал гадать, откуда берутся эти его видения, сбой ли это в работе мозга, вызванный постоянным стрессом и одиночеством, или, может быть, он обрел какие-то экстрасенсорные способности. В экстрасенсорику он не особо верил, а в психическое расстройство верить не хотел. Он просто принял это как данность. В некоторых случаях эта данность пугала. В некоторых – облегчала жизнь. В некоторых – просто позволяла удовлетворить любопытство. Расширить кругозор, так сказать. Однако некоторых картин он бы предпочел не видеть. Таких, как вот эта, к примеру.

Одевшись, Захар растопил затухшую за ночь печку, поставил кипятиться воду и умылся, стараясь смыть дурное настроение. Получилось плохо. Он с трудом удержал себя в руках, когда в дверь для порядка стукнули и в комнату ввалился давешний рыжий.

– Собирайся, пошли. Старшой зовет. – Рыжий повернулся и уже пошел было, уверенный в том, что Захар последует за ним, когда от брошенной фразы вздрогнул вдруг, как от удара.

– Сейчас, чаю попью. Через полчаса зайди.

Рыжий медленно повернулся, округлившимися глазами глядя на лесника, невозмутимо насыпающего заварку в металлическое сито.

– Ты что, не понял? Пошли, говорю! Старшой зовет!

– Понял. С первого раза все прекрасно понял. А ты не дослышал видать, да? Через полчаса говорю зайди.

Взбешенный рыжий подскочил к Захару и схватил его за воротник. Лесник перехватил его кисть одной рукой, второй взялся за плечо рыжего и шагнул вперед, заходя ему за спину. Легонько надавил – и рыжий ткнулся носом в стол, издав булькающий звук. Захар нагнулся и прошипел в ухо посыльному:

– Не зли меня, рыжик. Я очень злой, когда невыспавшийся. И пока я не проснусь – меня лучше не трогать. Попью чаю, покурю – приходи. А сейчас – пшел вон отсюда!

Ухватив мужика за ворот телогрейки, Захар развернулся и пихнул того в сторону дверей. Рыжий пробежал несколько шагов, едва не ударившись о дверь, затормозил руками о дверной косяк и повернул перекошенное злобой лицо к Захару:

– Ты… Ты… Ты зря это!

– Что?! – взревел Захар, нащупывая на столе сзади себя тяжелую металлическую кружку. – Ты еще здесь?!

Хлопнула закрывающаяся дверь, за ней раздались удаляющиеся шаги и приглушенная брань.

Захар сплюнул в угольный ящик и достал курево. Посмотрел на портсигар, задумался на секунду. Сигареты он из Золотого решил не тащить. Не накуривался он уже ими. А вот десять больших пачек табака в рюкзак уложил. Достал бензиновую зажигалку, прихваченную в той же табачной лавке, высек огонь. Рука, поднесшая к самокрутке пламя, мелко дрожала. Вот же вывел, урод! Говоришь ему по-хорошему, а он не понимает. Что за люди?

Снова в дверь постучали не меньше чем через полчаса, а то и минут через сорок. Постучали и остались ждать реакции с той стороны. Захар хмыкнул.

– Не заперто!

Дверь отворилась, и в комнату шагнул уже другой мужичок.

– Попил чая? – хмуро глянул он на Захара.

Лесник, уже успевший одеться, кивнул. От его взгляда не ускользнула расстегнутая куртка на мужике, демонстративно открывающая кобуру на поясе.

– Тогда пойдем.

Захар снова кивнул и двинулся следом.

Снова поход по коридорам и лестницам – и вот они уже у двери. Мужик постучал, дождался ответа, и пропустил Захара вперед.

– Иди.

Внутри не поменялось ничего, разве что на столе не было бумаг. Хотя пистолет лежал на том же месте. Захар прошел внутрь и, не спрашивая разрешения, уселся.

– Здравствуй, – кивнул ему Андрей. Захар молча кивнул в ответ. – Слышал, у вас с Федором инцидент вышел? Ты зла не держи. Неправильно он меня понял немного. Чай ты, как я понимаю, уже попил? – старший монастыря весело прищурился.

– Попил, – прогудел Захар.

– Ну вот и хорошо. Тогда можем сразу к делу перейти. Значит, так.

Андрей встал и сделал два шага к окну, развернулся и вернулся назад, опершись о стол.

– Места у нас здесь хватает, сам видишь. Но, для того, чтобы остаться – нужно быть полезным. Понимаешь? Нахлебников здесь нет. Каждый вносит посильную лепту в благоустройство. Так что сразу предупреждаю – придется работать.

Захар с искренним интересом уставился на Андрея. Тот, видимо, истолковав этот взгляд по-своему, продолжил:

– На самом деле это не значит какой-то рабский труд с утра до ночи. Народу в монастыре хватает. Но первое время поработать придется, да. Сам понимаешь, поставить себя, показать…

– А с чего ты взял вообще, что я хочу остаться?

Старший осекся.

– То есть?

– С чего. Ты. Взял. Что я. Хочу. Остаться? – очень разборчиво повторил Захар.

Андрей не нашел, что сказать в ответ. Уставившись на Захара, как на полоумного, он пододвинул стул и уселся.

– А ты, значит, не хочешь? – прищурился старший.

– Нет. Не хочу. Спасибо за гостеприимство, но я, пожалуй, загостился. Поеду я. Где могу вещи остальные забрать, оружие и снегоход? – Захар пристально посмотрел в глаза собеседнику.

– Хм. Поедешь, говоришь? – Андрей нехорошо улыбнулся. – Нет, друг. Не поедешь ты никуда. Не верю я тебе. Ни единому слову. Сам на снегоходе приехал из Золотого? Лесник, говоришь? Угу. Что там, вас собралось достаточно уже, чтобы монастырь взять? А чего умнее легенды для разведчика не придумали?

– Слушай, ты не приболел ли часом? – заботливо поинтересовался Захар. – Что-то бредишь ты, как мне кажется. Кого «вас»? Какого разведчика? Ты там с чайком не перемудрил, а? С травками-то?

– То есть, ты хочешь сказать, что вся твоя история – правда? И на электростанцию нашу ты наткнулся случайно?

– Да ничего я тебе говорить не хочу. Че с тобой разговаривать, если у тебя с башкой что-то не то с утра пораньше? – Захар намеренно говорил так, как будто это он вызвал старшого на ковер, а не наоборот. Риск, конечно, можно совсем из себя вывести, но где наша не пропадала? Кочерга, скользнувшая в ладонь из рукава пуховика, была уже наготове. Пусть только попробует до пушки своей дотянуться, щегол, мигом с клешней перебитой заскачет. Ну а с пистолетом да с аж самой главной шишкой в заложниках можно много сделать, да.

– Борзый ты. Но, что-то мне говорит, что не врешь. Странно. Но придется проверить, – как-то очень быстро «переобулся» Андрей. Захар аж диву дался. – Пройдешь проверку – отдам тебе все твое добро, да и вали на все четыре стороны. Не пройдешь – нам вреда меньше будет, и подготовиться успеем.

– Эй, ты чего, товарищ Андропов? Какие проверки еще? Ну точно заболел. Может, позвать кого?

– Рот закрой. Хватит уже зубоскалить.

Внезапно Захар понял, что напротив него – по-настоящему опасный враг. Что не успеет лесник кочергой своей замахнуться даже. А пистолет на столе для отвода глаз лежит. И весь этот бред про какую-то банду, собравшуюся захватить монастырь, – он не случаен, но полностью выдуман. Что-то этому жуку от Захара надо. Но что?

– Так что, Захар? Готов проверку пройти? Или сразу к стенке тебя отводить можно? – Андрей пригнулся, вглядываясь в глаза Захара. – А, лесник? Что мы с тобой решим?

Захар тяжело вздохнул. Как же ему все-таки везет на сумасшедших! Эх, взять бы за затылок этого урода и бить мордой об стол, пока нос внутрь не вдавится, за все дела его. Хер с ним. Успеется еще. Сейчас надо из ситуации идиотской выкарабкиваться.

– Ну давай, рассказывай, что там за проверку ты придумал, гэбист хренов. – Захар вызывающе вскинул голову, глядя на старшего. И увиденное ему не очень понравилось. Вот сейчас, именно сейчас он сделал то, что старшому и было нужно. Ну-ну. Посмотрим, кто будет смеяться последним. И без последствий ли?


Снегоход остановился, не доезжая до первых деревьев нескольких сотен метров. Вторая машина выскочила вперед, разворачиваясь боком. Сидящий на заднем сиденье перетянул ружье со спины и положил его на колени, недвусмысленно направив ствол в сторону Захара.

– Слезай, приехали.

Захар, сидящий позади Федора, соскочил в снег и отошел в сторону.

– Ты все понял? Ориентиры, как найти вход, куда идти? – Федор смотрел на него внимательным взглядом.

Захар не стал отвечать, только коротко кивнул.

– Хорошо. Когда закончишь – если закончишь – выходишь сюда же. Бросаешь оружие и отходишь от него в сторону. Мы тебя заберем. Все.

Машины рыкнули моторами, заложили крутой вираж и умчались обратно в направлении монастыря. В сотне метров от Захара одна из машин притормозила, и в снег полетел холщовый мешок. После чего водитель снова поддал газу, и снегоход попер вдаль, взметая тучи снежных брызг.

Захар постоял немного, а потом не торопясь пошел к мешку.

Перестраховщики. Даже если бы каким-то образом Захар и оказался возле мешка сразу после того, как его сбросили, – на то, чтобы развязать хитромудрый узел у него ушло не меньше двух минут. Вряд ли за это время фигуры на снегоходах остались бы в зоне поражения двуствольного обреза, лежащего в мешке.

Кроме его собственного обреза, патронташа и топора в мешке лежала лишь фляга. Захар открыл крышку и принюхался. Спирт. О как. Расщедрился Андрюша. Зачем только – не очень понятно. Ну, пусть будет. Захар приладил кобуру с обрезом на бедро, надел патронташ и, сунув флягу за пазуху, пошел в лес.

Вообще, все это крайне дурно пахло. Нет, понятно, что там подлянка какая-то, но какая? К чему такие предосторожности? Почему было не довезти его до входа и не подождать там? Почему мужики уехали назад, чтобы вернуться через несколько часов? Ладно. Будет видно.

Монастырский урод все очень верно рассчитал. Если Захар хочет остаться в живых и продолжить свой путь – ему придется выполнить поставленную задачу. Без вариантов. Хотя и так терзают смутные сомнения, что техника и припасы к нему вернутся. Ладно, будем решать проблемы по мере поступления. И то, что ему придется все же сделать то, что делать не хочется, – тоже факт. С одним обрезом и флягой спирта далеко не уйдешь. И дело даже не в оружии – при очень большом желании и без него обойтись можно. Дело в припасах. Опять же, в теории – Захар вполне может уйти сейчас, плюнув на все, понадеявшись на те десять патронов, что торчат в патронташе, и на то, что ему попадется какая-либо съедобная дичь. Но что дальше? Без огня и средств к его разведению пройти триста километров, питаясь сырым мясом? И куда? Обратно к Крапленому? Нет, спасибо. Уж лучше сделать попытку вернуть свое добро, чем сдохнуть в бессмысленном пути.

Проверка, придуманная Андреем, была проста. Где-то тут неподалеку находился некий бункер, в который старший монастыря почему-то до уссыку боялся отправлять своих мужиков. Вернее, как понял Захар, когда-то он туда кого-то уже посылал, но вернуться посланные не спешили.

Андрею нужны были некие бумаги из кабинета начальника части или как тут у них это называется? В общем, Захару предстояло спуститься вниз, найти этот самый кабинет и принести бумаги из сейфа. Что делать, если сам сейф окажется закрыт, – Захару не сказали. Вообще много чего не сказали. Уроды.

Расчет хозяина монастыря был прост: если Захар действительно из какой-то банды, которой не терпится захватить монастырь – тогда он не вернется. Уйдет пешком к своим. Потеря невелика: припасы и снегоход вполне компенсируют любые возможные разведданные. На самом деле не имеет значения, что увидит в монастыре лазутчик – взять эту твердыню просто нереально.

Лесник считал, что этот вариант – исключительно плод воображения Андрея. Повод. На самом деле ему нужны бумаги из бункера, ему понравилось Захарово добро, и ему не хочется терять своих людей. Принесет Захар бумаги – ну, молодец. Может быть, и отпустят. Не вернется – ну и хрен с ним. Добро останется в монастыре, свои все уцелеют. Подождут нового лоха. Элементарно, Ватсон.

Захар присмотрелся. Лес стал редеть, конечный пункт короткого путешествия, видимо, уже близок. Да, так и есть. Вон уже виднеются бетонные столбы, на которых ранее висели металлические ворота части.

Сами ворота, скорее всего, давно перекочевали в монастырь. Да и все остальное наверняка было вытащено. А вот бункер… С бункером им не повезло. К сожалению. И теперь это придется разгребать кому? Правильно, Захару. Оно б ему и на хер не надо было, но теперь уж вариантов нет.

Захар остановился, оперся на дерево, привычно скрутил самокрутку и закурил.

Территория выглядела пустой и безопасной, но где-то глубоко внутри зародилось смутное беспокойство. Он попробовал прислушаться к этому ощущению и через несколько минут, проведенных в полной тишине, понял, что идти на территорию части ему не хочется. Совсем не хочется. Тлеющая самокрутка обожгла пальцы, и он, прошипев что-то нечленораздельное, отбросил окурок в сторону. Что-то тут не так. Не зря его сюда уродец Андрей отправил. И не зря своих больше не посылает. Стремно тут. Хмыкнув, Захар запустил руку в мешок и нашарил флягу. Семь бед – один ответ. Раз беспокойство не удается прогнать – нужно его хотя бы приглушить. Он сделал несколько больших глотков и скривился. Дыхание перехватило, а на глаза навернулись слезы. Ух! Отвыкает понемногу от древнего искусства врачей, впитанного с первыми сменами в отделении на правах интерна еще, – глушить спирт неразбавленным. Усмехнувшись, он скрутил новую самокрутку. Огненный шар внутри начал неспешный путь из желудка в голову. Зажав самокрутку в зубах, Захар поправил обрез, забросил мешок за спину и решительно пошел вперед. В жопу предчувствия. Он пришел сюда за бумагами – и он их добудет.

Территория части, как и предполагал Захар, выглядела будто после нашествия Мамая. Вытащено было все, что только возможно вытащить. Даже КПП при воротах было частично разобрано. А вот чем дальше в глубину части – тем меньше было признаков мародерства. Как будто тот, кто не побрезговал разобрать на кирпичи уличный толчок за срытым до фундамента зданием КПП, вдруг удовлетворился количеством добытого стройматериала и удалился восвояси. А может, его кто-то спугнул? Кто-то. Или что-то.

Чем ближе Захар подходил к центру части, тем хреновее ему становилось. Беспокойство, заглушенное было спиртом, снова проснулось, мерзкой холодной щекоткой пробегая по позвоночнику и медленно, но уверенно превращаясь в липкий, противный страх. Хотя пока не страх, так, страшок. Но что-то подсказывало Захару, что чем ближе он будет к цели – тем сильнее будет это чувство. Лесник раздраженно сплюнул в снег, отстегнул фиксатор кобуры и ускорил шаги.

Вскоре показалось приземистое здание казармы с приткнувшейся сбоку бойлерной. По наитию пройдя мимо висящей на петлях двери казармы, он вытащил обрез и шагнул в проем пристройки. Тусклый свет, падающий через открытое окно, указал на доказательство того, что он не ошибся. Прямо посреди помещения, окруженная пузатыми баками бойлеров, виднелась бетонная надстройка. Откинутый заржавленный люк не оставлял сомнений – спуск в бункер был тут. Только сейчас Захар понял, что Андрей не сказал ему, где находится вход в подземелье. Забыл? Или не надеялся, что лесник отправится выполнять поручение? Сейчас это значения не имело. Захара охватил странный азарт. Достав из кармана фонарь, он несколько раз нажал на корпус, разгоняя динамку, и склонился над люком.

Вниз вели вмурованные в бетон металлические скобы. Внимательно осмотрев их, Захар нашел их достаточно крепкими для того, чтобы доверить им вес тела. Оглядевшись по сторонам, он поднял валявшийся в стороне шлакоблок и положил его на крышку люка. Так, на всякий случай. Мало ли. Не хотелось бы, чтобы люк захлопнулся, пока он будет внутри. Вздохнув, он собрался с духом и полез вниз.

Внизу царила кромешная темнота. Пожужжав динамкой, Захар обвел тусклым лучом пространство вокруг себя. Длинный узкий коридор уходил во мрак, где-то капала вода. Капли разбивались о бетон со звонким звуком, как будто подчеркивая запустение. Зеленая казенная краска на стенах коридора поблекла и покрылась плесенью. Мрачное место. Безысходное какое-то. А еще из коридора ощутимо тянуло падалью. Лиса, что ли, упала и сдохла?

Лесник достал обрез, положил его на сгиб локтя и медленно пошел вперед. По мере того, как он удалялся от входа, под ложечкой сосало все сильнее. Усилием воли отогнав лезущий в голову бред, Захар ускорился. Достать эти долбаные документы, да и дело с концом. И быстрее назад, туда, где еще светит хоть и тусклое, но живое солнце.

Коридор повернул в сторону и закончился дверью. Тяжелая металлическая створка со штурвалом затвора была распахнута. Почему-то Захару показалось, что она очень напоминает открытую пасть.

За дверью был небольшой тамбур – шлюз. Когда-то выход из него закрывался такой же дверью, что и на входе. Сейчас вторая дверь валялась на полу, в стороне. Захар едва слышно присвистнул. Это какой же силищей надо обладать, чтобы вырвать тяжеленную конструкцию и отшвырнуть ее в сторону? Или это был взрыв? Да нет, непохоже. Ни гари, ни следов осколков. Да и первая дверь не тронутой осталась. Интересное место. До жути.

Метров через десять от тамбура, там, где коридор расширялся и раздваивался, Захар наткнулся на труп. Вернее – на скелет. Чистые, будто отполированные кости, явно принадлежали человеку. Лесник присел над костяком, носком ботинка перекатил череп на бок: в виске зияла дыра. Что-то звякнуло, и из глазницы выпал сплющенный свинцовый комочек. Пуля.

Гадать, кто убийца, долго не пришлось. Неподалеку лежал еще один скелет. Между ребер торчал ржавый нож, а возле руки лежал покрытый пятнами коррозии пистолет. Все ясно. Этому всадили нож в грудь, но он нашел в себе силы достать пистолет и прикончить убийцу. Интересно, из-за чего они повздорили? И кто это вообще? Непохоже на разведчиков из монастыря. Уж слишком давно лежат. Впрочем, Андрей не сказал ему, когда именно отправлял людей. И все же Захар почему-то был уверен: это не они.

Встав, лесник продолжил путь. Перед его выбором он колебался всего несколько секунд и в итоге свернул в правый коридор. Пол там покато шел под уклон, а Захар сомневался, что нужные ему бумаги лежат наверху. Скорее, где-то ниже, там, где жилые помещения.

Запах падали усилился, превращаясь в полноценную вонь. Захар поморщился и поднял ворот свитера, уткнувшись в него носом. Эх, жаль, не додумался с собой одеколона какого взять! Хотя, кто ему его бы дал? Тут и за фонарь с обрезом спасибо. Он подумал, остановился. Достал из кисета газетную бумагу, которую использовал для самокруток, скрутил две плотные трубочки и вставил их в нос. Дышать ртом не так удобно, но его, по крайней мере, не вывернет.

Коридор кончился ступенями бетонной лестницы без перил. Вниз вели два коротких марша. Убедившись, что лестница в целости, Захар быстро спустился вниз, и его едва не стошнило от ударившей в нос вони. Опустив глаза, лесник понял, что нашел разведчиков Андрея.

Пол у лестницы был завален фрагментами полуразложившихся тел. Рука, нога, какой-то бесформенный кусок мяса, голова… Еще одна. К горлу подступил огромный комок. Очень захотелось вернуться назад. Сунув обрез в кобуру, Захар нашарил флягу и сделал большой глоток. В этот раз он даже не почувствовал жидкости, прокатившейся по горлу в пищевод. Зато стало немного легче, отпустило. Настолько, что он даже решился рассмотреть подробности. Подробности ясности не добавили.

Здоровых сибирских мужиков кто-то попластал на куски широким острым лезвием. Как котят беспомощных. Возможно, кто-то и пытался сопротивляться – вон, рука, разрубленная вдоль со стороны ладони. Видать, пытался закрыться. Но кто это сделал? И самое главное: где этот «кто» сейчас? Ушел? Или до сих пор бродит где-то тут, по сырому подземелью?

– Да ну нахер, – вслух выругался Захар. – Кто тут сидеть будет? Кому оно надо – в темноте и холоде?

И будто в ответ откуда-то слева донесся шум.

Захар сам не понял, как обрез оказался у него в руках. В мгновение ока лесник развернулся, направляя короткий ствол в направлении шума. Туда же светил подрагивающий луч фонаря.

Никого.

Кричать «Эй, кто здесь?», как в плохих фильмах ужасов, изредка смотренных до Срани, Захар не стал. В голове мелькнула строчка, читанная где-то в Сети еще тогда, когда эта самая Сеть была: «Лучше выстрелить, перезарядить и снова выстрелить, чем светить в темноту и спрашивать: «Кто там?». Очень тонко подмечено. Только вот патроны не бесконечные, а твердой уверенности в том, что ему не послышалось, у Захара не было. В этом гребаном подземелье что угодно может послышаться. А может, это просто крыса? Живут крысы в холоде и запустении или нет? А хрен его знает. Но какой-то мелкий падальщик с поверхности спуститься мог легко. Во всяком случае, так хотелось думать.

– Хрень какая-то…

Захар настороженно двинулся в ту сторону, где ему послышался шум. Глухая стена. Точно почудилось. Надо отсюда выбираться скорее. А то вообще крыша съедет. Впрочем, есть от чего.

Когда он проходил мимо выхода на лестницу, под ногами что-то бряцнуло. Посветив под ноги, Захар разглядел саперную лопатку, покрытую темными пятнами крови. Широкая. И острая. Раньше была.

– Дьявольщина.

Он сплюнул на пол и удобнее взялся за рукоять обреза.

Где в армейском убежище могут храниться важные документы? В сейфе. В кабинете того, кто тут был за главного. Мелькнувшую мысль о том, что, если документы в закрытом сейфе, хрен он их достанет, Захар отогнал. Проблемы надо решать по мере их поступления. Сначала нужно найти кабинет этот.

Он шел по коридору медленно, стараясь не издавать лишних звуков, непроизвольно пригибаясь. Хотя и сам понимал, что это глупо. Если здесь действительно кто-то есть – его уже услышали. А если нет – что скорее всего, – тогда это и подавно не имеет смысла. Но поделать с собой он не мог ничего. Подумав, лесник признался самому себе, что ему страшно. Реально страшно. Так, как не было даже там, на кладбище, где при свете луны он вбивал жуткую человекоподобную тварь надгробием в мерзлую землю. Страшно до липкого пота по телу, до мелкой дрожи в руках. Но теперь достать документы ему хотелось не только из-за того, что ему, возможно, вернут его добро. Теперь это стало делом принципа.

А еще Захар знал: стоит ему повернуть назад, как страх превратится в захлестывающую панику. Как в детстве, когда, напугав друг друга страшилками у костра, идешь домой в одиночестве. Когда страх заставляет кинуться бежать, а подхлестываемый паникой мозг превращает легкий ветер, колышущий ветви деревьев, в шум крыльев планирующей гарпии. А это место и без того было настолько пропитано страхом, что, казалось, еще немного эманаций – и он обретет форму. И потому Захар не позволял себе ускорять шаг или поворачивать назад. Он шел по коридору, до боли в челюстях стиснув зубы, выставив перед собой ствол обреза, и концентрировался на мерном жужжании динамки фонарика, чтобы окончательно не сорваться в липкую бездну безумия.

За очередным поворотом началась жилая зона. Во всяком случае, Захар представлял ее именно такой. Проемы дверей по обе стороны, двери, в основном широко распахнутые. Он осветил одно из помещений, не пытаясь сунуться внутрь: столовая. Кое-где на длинных столах еще осталась неубранная посуда.

Так, а это что-то вроде кают-компании: длинные обшарпанные диваны вокруг стола, на стене матово поблескивает экраном плазменный телевизор. Или жидкокристаллический – кто его разберет? В центре экрана – дыра. «В жопе у тебя дыра. Это отверстие», – неожиданно всплыло в памяти. Ну ладно. Отверстие. Пулевое. От которого во все стороны разбежались извилистые змейки трещин. Кто-то психанул.

Следующая дверь. Каптерка? Железные ящики у стен, какое-то барахло свалено на столах. Скорее всего. Дальше. Следующая дверь закрыта. Проверить? Надо. Вдруг тут табличек вешать не принято и это и есть кабинет самого главного? Захар подкачал динамку фонаря, вытер потную ладонь о штаны и рывком распахнул дверь.

На этот раз сдержаться он не смог. Сумел только отвернуться в сторону, да шею вытянуть, чтобы мутный поток рвоты не запачкал одежду. Рвота оживила забитое обоняние, трупная вонь заполнила ноздри, и его вырвало во второй раз. Лесник отер рот рукавом, достал из кармана обрывки газетной бумаги, приберегаемой для самокруток, запихал несколько полосок бумаги в нос, скрутив их трубочками. Стало несколько легче. Он подобрал оброненный обрез и снова заглянул внутрь.

Когда-то помещение было казармой. Сейчас же оно больше напоминало склеп. Братскую могилу. Скотомогильник. Что угодно, только не помещение, в котором проводят досуг и отдыхают солдаты.

Весь личный состав был здесь. На перекинутых через грубые потолочные балки поясных ремнях. Бойцы висели, будто коровьи туши на мясоперерабатывающем заводе, одетые в остатки армейской формы. Низкая температура и отсутствие циркуляции воздуха не дали им разложиться, но полностью остановить процессы гниения не смогли. В тусклом свете фонаря Захар различал вздувшиеся, позеленевшие лица. Сквозняком один из трупов качнуло, и на лесника взглянула отвратительная смертная маска, покрытая трупными пятнами.

Не в силах больше разглядывать ужасную картину, Захар закрыл дверь, привалился к ней спиной и зашарил по поясу в поисках фляжки.

Алюминиевое горлышко фляги отстучало по зубам мелкую дробь, а потом спирт устремился в желудок. Но облегчения не принес.

– Так и спиться недолго… – пробормотал лесник, пряча флягу в чехол.

Твою мать! Что могло тут случиться, чтобы весь личный состав пришел в казарму, забрался на кровати, перекинул петли из ремней через балку и дружно повесился? В то, что солдат повесили, Захар не верил. Невозможно повесить пару десятков крепких мужиков. Да еще и одновременно. Хрень это.

Больше всего сейчас ему хотелось плюнуть на документы, на свое имущество, на монастырь и двинутого царька, управлявшего им и свалить отсюда куда-нибудь подальше. Только вот далеко ли свалит он? Недалеко. Потому дело надо довести до конца.

Спирт неожиданно шибанул в голову, и лесник глупо усмехнулся. Мертвецы, говорите? Да херня ваши мертвецы. Висят себе тихонечко, не трогают никого. Живые – другое дело. А этих… Этих-то чего бояться? Бросьте.

Отлипнув от двери, Захар пошел увереннее. Облегченный желудок с энтузиазмом впитал алкоголь, растворил его в крови и отправил в мозг. И убежище уже не казалось таким страшным. Ну чего тут страшного, на самом деле? Хотя все же страшно…

– Идя долиною… Смертной тени… – забормотал вдруг Захар молитву, которую так часто повторяла Анна после Срани, – не убоюсь я зла… Потому что… Потому что… – Почему-то в голову никак не приходило продолжение строки. – Потому что я и есть самый злобный сукин сын в вашей гребаной долине! – Всплывшие в памяти строки явно не принадлежали молитве и почему-то виделись на английском. Черт, сколько же хлама хранилось в памяти человека-жившего-до, человека-эпохи-до-Срани, человека-теперь-вымирающего. Почему-то последняя формулировка показалась ему ужасно забавной, и он хохотнул, не в силах сдерживаться. – Во, как спиртяга могуч! Раз – и все страхи прочь! Спирт – сила, спорт – могила! – Захар глупо хихикнул.

Так, что у нас тут? Тут у нас понятно, что, душевая у нас тут. А тут? Фу-у-у-у, сортир. Ага, понятно. Так, поворот… Оп!

Тупик. И дверь. Последняя дверь на этом уровне. Закрытая. Закрыта или заперта? Захар шагнул вперед и потянул за ручку.

Дверь открылась легко. Луч фонаря осветил комнату, и Захар невольно дернулся, враз протрезвев.

Это явно было тем местом, которое он искал. Два стола, составленные буквой Т, стулья с высокими спинками, большой несгораемый шкаф у стены. И фигура человека, сидящего во главе стола.

Захар еще подкачал динамку и смог разглядеть остатки кителя с полковничьими погонами. Тело откинулось на спинку, голова запрокинута. Слева в черепе зияла дыра выходного отверстия. Лесник уже не сомневался, что, если поищет, под столом обнаружится пистолет, из которого офицер вынес себе мозги. Только его интересовал не пистолет. Его интересовали бумаги, рассыпанные по полу. Обойдя стол, он опустился на корточки и принялся перебирать их, подсвечивая фонарем.

– Так… «Отчет о…» – не то, «План мероприятий» – не то, «Личное дело»… Не то. Черт!

Он прокопался в бумагах несколько минут, но так и не смог найти нужных документов. При этом он был уверен, что просмотрел все: бумаг было на удивление мало. Он встал и огляделся по сторонам. На столе перед мертвым полковником лежало несколько папок, и Захар решительно направился туда.

Первая папка, вторая, третья… Не то, не то, не то… Оп-па!

«План-схема расположения малых хранилищ на территории Иркутской области. Строго секретно».

Ну нифига себе секретность у них! Папка просто на столе валяется – бери, читай, просвещайся. Странные парни.

Он открыл папку. Внутри – несколько плотных листов. Карта! Развернул прямо на столе, посветил фонарем, желая удостовериться, что нашел именно то, что нужно. Так… Это вот Иркутск… Это вот дальше идем, Байкал… а вот и его заповедник! И жирный красный крест на месте бункера, из которого солдафоны лезли. Захар вспомнил взрыв и усмехнулся. Помогли вам ваши резервы, козлы? Наелись тушенки да сгущенки?

Да. Это было то, что нужно. Так. Это что у нас?

Карта была в двух экземплярах. Захар начал ее разворачивать, как вдруг услышал легкий скрип.

Как будто кто-то пошевелился на стуле.

Забытый было страх горячей волной взметнулся откуда-то снизу живота и ударил в голову, мгновенно покрывая тело липкой испариной. Если в крови еще и оставались спирты, то сейчас они выветрились моментально. Медленно, боясь увидеть то, что нарисовало его воображение, Захар поднял голову…

… и заорал.

Зеленовато-черное лицо полковника, с частично отслоившейся кожей, оказалось ровно напротив его лица. Сквозь дыру в черепе Захар смог рассмотреть коричневую слизь, в которую превратились остатки мозга. Мертвец сменил позу и теперь сидел, подавшись вперед, оперевшись на локти. И смотрел слепыми глазами на Захара.

– Твою мать!

Мертвец шевельнулся. Захар, инстинктивно схватив со стола бумаги, отпрянул назад, споткнулся и тяжело рухнул на задницу.

– Что за херня?!

Ответа не было. Только шорох в темноте, обозначающий шевеление.

Захар лихорадочно зашарил по полу вокруг себя, пытаясь отыскать оброненный фонарик. Его нигде не было. Из темноты раздался отчетливый скрип – будто кто-то поднялся со старого стула.

Рука нащупала теплый пластик корпуса, Захар лихорадочно нажал на рычаг динамки и посветил вперед и вверх.

– Черт!

Высокий, почти с Захара ростом, офицер, высился над ним. Молчаливый. Широкоплечий. И мертвый.

– С-сука…

Тело отреагировало само. Бумаги отправились за пазуху, руки вскинули обрез, а пальцы дернули оба спусковых крючка.

От грохота заложило уши. И без того мертвое тело, получив в грудь заряд крупной дроби, перелетело через стол и рухнуло в углу… и зашевелилось, пытаясь подняться.

Больше Захар себя не сдерживал. Пятясь, он наткнулся на дверной косяк, поднялся, перебирая по нему руками, а когда темный силуэт в глубине комнаты выпрямился, просто развернулся спиной и рванул по коридору.

Туда, где уже тихо открывалась дверь казармы.

В преградившие ему путь фигуры Захар врезался всем телом и, отлетев назад, грохнулся на пол. Зазвенело – фляга вылетела из чехла и покатилась по бетону. Лесник заревел и потянул из-за пояса топор.

– Ну давайте! Поглядим, кто кого! – нечленораздельно прорычал он.

Ему на плечо опустилась холодная рука, он вскрикнул и бросился вперед.

Топор вошел во что-то мягкое, брызнуло, завоняло даже сквозь трубки, скрученные из газеты. Но Захару было не до вони. Он отбивался от мягких, вздувшихся рук, норовящих его ухватить едва ли не со всех сторон. Он же лишь что-то орал и продолжал наносить удары.

В какой-то момент он почувствовал, что освободился, и со всей доступной скоростью рванулся вперед. Сзади донесся хрип и тяжелое шарканье множества ног: мертвецы шли за ним.

Выход на лестницу он едва не пропустил, ухватился рукой за дверной косяк, затормозил. Оглянулся назад. В темноте не было видно ровным счетом ничего, но он знал: они где-то там. Бредут в темноте. Сюда, к нему.

Он лихорадочно переломил ствол обреза, выбросил гильзы и трясущимися руками затолкал два новых патрона. Подготовившись, Захар рванулся вверх по лестнице… и тяжело рухнул, в кровь разбивая лицо.

Кто-то держал его!

Искать фонарь времени не было. Он просто взмахнул топором, надеясь, что в темноте не отрубит себе ногу.

Удар высек из ступеней сноп искр, и Захар снова, в который раз за последние несколько минут, заорал.

При вспышке он разглядел отделенную от тела руку, что крепко вцепилась в его щиколотку. Куски мяса, в которые превратились разведчики Андрея, шевелились, будто пытаясь двинуться в сторону Захара.

А в коридоре, совсем близко, уже шаркали многочисленные ноги.

– А, сука! На! На! На! На тебе!

Забыв об опасности разрубить себе ногу, Захар раз за разом наносил удары топором. В какой-то момент он почувствовал, что свободен, и, подвывая от нестерпимого ужаса, на четвереньках стал карабкаться вверх по лестнице.

Оставшиеся метры до подъемной шахты он преодолел в считанные секунды, затормозил, отбив ладони о бетонную стену.

Ступеней не было.

Ни железных скоб, ни хотя бы следов того, что они здесь когда-либо были. Он нервно хихикнул и вдруг осел на пол, сотрясаемый беззвучными рыданиями.

Похожий на медведя лесник, в одиночку положивший тройку бойцов охраны бункера, разобравшийся с двумя медведями-мутантами, сидел на бетоне и плакал, размазывая слезы и сопли по лицу. Из коридора за его спиной все ближе слышался звук шагов.

– Да отвалите от меня, долбаные ублюдки! Вас нет, нет вас, вы слышите? Вы сдохли, сдохли, сдохли! – не выдержал Захар.

Суча ногами, он отполз на заднице к стене, прислонился к сырому бетону, вжался в него, будто пытаясь раствориться между молекулами раствора. А совсем рядом, по короткой лестнице без перил, доносились шаркающие шаги мертвых солдат. Они шли сюда. Шли за ним.

– Пошли вон, твари! Хрен вам, а не я, понятно? Хрен вам!

Лесник нащупал на полу возле себя обрез, взвел оба курка и, обдирая эмаль на зубах и царапая небо, сунул холодный ствол себе в рот. Большие пальцы легли на спусковые крючки и задрожали. Шаркающие шаги приближались. Он изо всех сил зажмурился, пальцы дрогнули…

«Захар!!! Стой!!!»

От неожиданности он едва не спустил курки, но успел остановиться. Вынув обрез изо рта, он закрутил головой по сторонам.

– Аня?

И будто кто-то разом обрубил все звуки.

Тишина. Полная тишина. Мертвая. Ни хрипа, ни шарканья. Что за дерьмо?

Он оперся об пол и попытался подняться. Получилось, хотя и с трудом. Колени дрожали, было неприятно и холодно.

– С-сука…

В паху было мокро. Черт, стыдно как! Хорошо, никто не видит. Но стоп! Что за хрень тут происходила?

В памяти остались лишь смутные образы – едва покачиваемые сквозняком трупы солдат в казарме, тянущий руку к нему офицер со снесенным выстрелом черепом. Шевелящиеся куски мяса на лестнице.

– Ничего себе… – только и пробормотал лесник, вытирая лицо.

Сейчас ничего из вспомнившегося не было. Только вонь стояла. Воняло будто газом каким-то. Что за ерунда? Когда спускался, он этого запаха не слышал. Что это? Какая-то боевая фигня, хранившаяся здесь, дала утечку? И глюки от этого? Захар нащупал фонарь, разогнал его, высунул голову в коридор и скривился.

Прямо у входа в тамбур лежала мертвая лиса. Скелетов – ни с ножом в груди, ни с дырой в голове видно не было.

– Да пошли вы все! – пробормотал лесник, отступил назад и, ухватившись за такие холодные и такие надежные скобы лестницы, полез наверх.


Глава 11. Побег

Выбравшись наружу, Захар, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, быстро вышел с территории части. Лес за воротами уже не казался таким угрожающим. Когда деревья скрыли вход на территорию, леснику стало спокойнее, но он не останавливался, пока не дошел до опушки. Там он опустился на колени, набрал полные ладони снега и растер лицо. В висках еще стучало, но дыхание уже начало успокаиваться. Рука наткнулась на что-то, и Захар выдернул из носа трубочки, скрученные из газет, с отвращением отшвырнув их в сторону. Дышать сразу стало легче. Чистый воздух наполнил легкие и показался невероятно вкусным.

Надышавшись, лесник осмотрел свое имущество. Все было на месте. Если бы не это, да не бумаги за пазухой, он решил бы, что сам поход по подземелью ему причудился. А так он не мог с уверенностью сказать, что из пережитого было реальностью, а что – плодом воспаленного воображения. По крайней мере, зарубки на топоре говорили о том, что он им определенно орудовал. М-да. Дела.

Он посмотрел через плечо назад, и ему вновь стало не по себе. Сплюнув под ноги, лесник двинулся в ту сторону, откуда должны были приехать снегоходы.


К воротам монастыря он подошел, когда уже смеркалось. Никто его так и не встретил. Достав из-за пояса топор, он несколько раз сильно ударил по дереву ворот обухом.

– Кого там хер принес? – послышалось с той стороны. – Свои все дома!

Скрипнуло железо, и в воротах открылась узкая смотровая щель.

– Ты?! – голос часового звучал удивленно. Загрохотал засов, и ворота приоткрылись. – Входи, только без глупостей.

За воротами на него уставились темные зрачки стволов пары охотничьих ружей.

– Обрез и топор на землю! – рявкнул один из часовых.

Почему-то его голос под конец сорвался. Захар глянул на мужика исподлобья. Да он боится?!

Лесник молча шагнул вперед, отведя рукой оружие, прошел мимо охраны. Те лишь переглянулись и, выдержав дистанцию, двинулись следом.

Дорогу он, несмотря на многочисленные петляния, запомнил. Чисто визуально. Так и шел, не останавливаясь, сжимая в одной руке топор с иззубренным лезвием.

На этаже, где находился кабинет Андрея, охрана попробовала его догнать, но хватило одного взгляда исподлобья, чтобы они остановились. Да что с ними?

Дверь он открыл ногой. Сидящий на стуле «настоятель» что-то читал при свете керосиновой лампы.

От стука двери он вскинулся, явно намереваясь высказать много берущим на себя подчиненным, и онемел, увидев перед собой Захара. Тот быстрым шагом пересек комнату, остановился в шаге от стола и бросил на него сложенную вчетверо карту.

– Мне нужен мой снегоход, прицеп и оружие.

Андрей молча смотрел на него.

– Ты… вернулся? – выдавил он.

– Да, вернулся и принес тебе твои гребаные бумаги. И теперь жду, что ты тоже выполнишь обещание.

– Э… Да, конечно.

Непонятно почему, но Андрей вел себя совсем не так, как при их последнем разговоре. Он вжался в спинку стула, и испуганно смотрел на лесника. Захар бросил взгляд искоса в висящее тут же на стене зеркало, и едва сдержался, чтобы не вздрогнуть.

Да уж. Перепачканное кровью из разбитого носа и губ лицо, глубокая складка поперек лба, лопнувшие капилляры в безумных глазах… Он бы тоже испугался. Теперь понятно, почему они себя так ведут. Но это пока. А сейчас они очухаются, и тогда…

– Ну! – снова повернувшись к старшему по монастырю, рявкнул Захар. – Я жду!

Андрей, тем временем, начал приходить в себя. Проигнорировав Захара, он потянулся к карте и развернул ее на столе. Придвинул лампу и вперился взглядом в значки и пометки.

Когда он поднял голову, его взгляд изменился, стал таким же, как раньше, во время последнего разговора.

– Ты смотрел карту? – он прищурился.

– А как бы я понял, что это именно то, что нужно?

– Угу. Логично.

Андрей откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок на животе и покрутил большими пальцами, раздумывая. Резко вскинулся и крикнул в коридор:

– Убейте его!

Захар ждал чего-то подобного. А вот для двух идиотов в коридоре это, судя по их заторможенной реакции, стало неожиданностью. Потому он успел. Резко развернувшись, Захар схватился за ствол поднимающегося ружья и дернул стрелка на себя, одновременно сильным ударом сверху вколачивая топор тому в голову. В следующую секунду он уперся ногой в бедро обмякшего мужика и пихнул его на второго. Обух топора, торчащий в голове дергающегося в агонии товарища, ударил охранника в нос, а тело сбило с ног. Прогремел выстрел, но пуля из задравшегося вверх ствола ударила в потолок, срикошетила и со звоном битого стекла вылетела в окно.

Андрей отскочил назад, переворачивая стул, и запустив руку за спину, но Захар наставил на него коротко обрезанные стволы. Оба курка уже были взведены.

– Даже не думай.

Тот замер.

– Клешни задери! – скомандовал лесник.

Андрей медленно поднял руки вверх. Шагнув вперед, Захар резко ударил ногой, и хозяин монастыря согнулся, держась за пах. Прыгнув ему за спину, лесник выдернул пистолет у того из-за пояса и сунул себе в карман. Схватив за волосы, он дернул что-то шипящего Андрея вверх, разворачивая, и наотмашь ударил его, ломая нос и отбрасывая на пол.

– Что, сука, только с бабами можешь воевать?

Картины, увиденные во сне, стояли перед глазами, как живые, и он едва сдерживался, чтобы не спустить оба курка, уперев обрез в голову уроду.

– Встал! – гаркнул лесник, и Андрей, держась за лицо, поднялся. Из коридора уже слышался топот. Захар дернул старшего к себе, обхватывая рукой за горло, развернул к дверям, стоя у него за спиной и направив стволы обреза в голову заложнику.

– Стоять! – гаркнул Захар. – Ни шагу больше, или я снесу ему башку!

В дверях замерли несколько мужиков с оружием.

– Пушки на пол, быстро! – снова заорал лесник.

Те в смятении замерли.

– Ну! – Захара трясло от бешенства, он вдавил обрез в висок Андрея и нажал.

– Делайте, что он говорит! – просипел тот. – Положите оружие!

Медленно и неохотно, но послушались. На пол легли несколько дробовиков, «Сайга» и потертый АКСУ с увеличенным магазином.

– Ты! – мотнул головой Захар в сторону одного из мужиков. – Поднял калаш и за ремень подал его мне. Слышишь?

Плюгавенький мужичок медленно нагнулся, поднял оружие и, сделав два медленных шага, протянул его Захару в вытянутой руке. Лесник, на пару секунд освободив горло пленника, схватил оружие, быстро забросил его себе за спину и скомандовал:

– А теперь нахер отсюда! Быстро!

Андрей закивал, подтверждая распоряжение Захара.

Мужики, недовольно бурча, задом стали пятиться по коридору.

– Быстрее! – гаркнул Захар, и те, повернувшись, побежали. – Вот и хорошо. – буркнул Захар.

– Не делай этого. Ты не выйдешь отсюда! У меня много людей. – К Андрею начала возвращаться смелость.

– Людей у тебя много, а жизнь одна. – рассудительно проговорил Захар, снимая со шторы плетеный шнур и связывая им запястья пленника. – И, если жить хочешь, – никто ничего не сделает. Ты же хочешь жить, а, Андрюша?

Тот молчал.

– Молчание – знак согласия. Ладно, хорош базарить. Пошел вперед! – Захар подкрепил свой приказ пинком под зад.

Хозяин монастыря что-то промычал и двинулся вперед.

– Где мой снегоход?

– Внизу, в гараже.

– Веди.

Захар быстро нагнулся не без усилия извлек окровавленный топор из головы незадачливого стрелка, обтер лезвие об одежду мертвеца и снова сунул за пояс. Переложил обрез в левую руку, а в правую взял автомат, перекинув ремень через плечо. Он не знал, сможет ли стрелять с одной руки, но твердо решил попробовать при необходимости.

– Как ты прошел? – вдруг спросил Андрей, обернувшись через плечо.

– Прошел куда? – Захару почудился какой-то шум за спиной, и он бросил быстрый взгляд назад. Вроде бы спокойно.

– Как ты смог добраться до бумаг?

– А что до них добираться? – деланно удивился Захар. – Спустился, нашел кабинет главного, взял документы и вернулся.

– Ты врешь! – Андрей даже пустил петуха от волнения.

– А ты откуда знаешь? – Захар пихнул Андрея стволом автомата. Тот молчал, прикусив язык, но было поздно. – Был там, да, урод? Был, не смог пройти и вернулся? Потом людей своих послал туда, да? Да ты, я смотрю, прям вообще людям как отец родной, да, Андрюша?

– Ты… ты видел их? – голос пленника дрожал.

– Видел, – невозмутимо подтвердил Захар.

Они добрались до лестницы. Лесник выглянул вниз, убедился в том, что там никого нет, и пихнул ногой Андрея.

– Видел, да. Они порубили друг друга. У кого-то из них оказалась под рукой саперная лопатка. Крайне неаппетитное зрелище, скажу я тебе.

– Но… Но ты же тоже видел, да?

Захару показалось, что сейчас заложника больше волнует не его текущее положение, а то, что скажет Захар.

– Что именно? Висящих под потолком солдат? Или что?

– И их тоже… – прошептал Андрей. Сглотнул и продолжил: – Я там был давно. Пять или шесть лет назад. Случайно наткнулся на дезертира оттуда. Парень был единственным, кто выжил. Рассказывал мне страшные вещи. Про чертей, демонов, про сошедшего с ума фельдшера. Про застрелившегося офицера, повесившихся коллег и тварь с тысячей глаз, которая охотилась за ним.

– Тварь с тысячей глаз?

Захар услышал шум и резко обернулся. Над поворотом лестницы вверху мелькнула тень, и лесник выжал спуск. Автомат затрясся в руке, вверху завизжало рикошетами.

– Я что вам сказал, мать вашу? Хотите, чтобы я пришил вашего босса? Нахер пошли! А ты не стой, пошел! Продолжай, мне очень интересно, – потребовал Захар, когда они миновали еще один лестничный пролет. – Что сталось с солдатиком?

– Он рассказал мне про систему малых хранилищ Росрезерва, разбросанных по тайге. Рассказал про эту часть. Сказал, что есть карта. Провел меня к части. Оттуда наши снегоходы, генераторы, одежда, оружие. Мы взяли все, что было на поверхности. А вот под землей…

– И что с солдатиком сталось? Хотя нет, можешь не говорить. Дай, догадаюсь. Ты его замочил.

– А что мне было делать с конченым психом? Ждать, когда он ночью меня зарежет? – спокойно пожал плечами Андрей, и Захар не смог не согласиться с ним. Ну да. Хрен его знает, что у психа в голове. Зачем рисковать?

– И ты пошел за бумагами, да? А когда не смог их забрать – послал людей, так?

– Да. Но это было потом. Я сомневался в том, что видел тогда.

– Угу. Потому ты зассал перепроверить и послал мужиков, которые там и остались, да?

Ответа не последовало. Да и не нужен он был уже Захару.

Лестница кончилась. Впереди показалась тяжелая деревянная дверь.

– Идешь первым. Если тебя твои же замочат – это твои половые трудности. Но лучше выходи и ори, чтобы все разбежались и подальше. Кого увижу – завалю. И тебя потом заодно.

Толкнув дверь, Андрей вышел на улицу. На улице совсем стемнело, но, в отличие от первого раза, когда Захар был здесь ночью, двор купался в ярком электрическом свете. Весть о захвате старшого уже облетела весь монастырь, и Захар не удивился бы, узнав, что за каждым углом сидит по стрелку. Хотя, может, он и преувеличивает любовь местных к своему вождю.

– Пошел к гаражам! – прошипел Захар.

Андрей повиновался. Старший не соврал: снегоход стоял тут же. И даже прицеп не отцепили. Правда, карабина не было. Захар покачал головой. Помнится, он обещал пареньку яйца оторвать, если что-то из его имущества пропадет. Придется прослыть человеком, бросающим слова на ветер: возвращаться для поиска и наказания явно не стоило. Захар выглянул из гаража. Вторые ворота были совсем рядом. Возле них, в тени, маячили две фигуры, полагавшие, что их не видно. Странный народ какой-то. Они ж тут вроде охотники все да выживальщики. Чего ведут себя так глупо? Или совсем обленились за стенами?

Лесник проверил бак: бензин вроде на месте. Бочка тоже темнеет уродливым горбом в прицепе. И прочие паки вроде не тронуты. Руки не дошли, что ли? Или и правда отпустить собирались? Ладно, не важно, что они собирались делать. Главное, теперь вылезти отсюда и не «зажмуриться» сдуру.

– Эй, вы! У ворот! Открыли и отошли.

Ноль реакции. Шхерятся, твари. Захар пнул Андрея по голени.

– Скажи им!

Тот высунулся из гаража и скомандовал открыть ворота. Старшего послушались. Захар тем временем достал из сумки, притороченной к снегоходу, пачку газет. Скрутил их в трубку, чиркнул спичкой. Поводил под двигателем, надеясь, что этого нехитрого приема хватит, чтобы завести машину. На всякий случай повторил еще несколько раз. В принципе, тут не так холодно, может, и зря это он. Но лучше подстраховаться.

Заскрипели открываемые ворота. Захар щелкнул стартером. Снегоход кашлянул, плюнул выхлопом и ровно заурчал на холостых оборотах.

– Я могу идти? – Андрей повернулся к Захару.

Тот усмехнулся.

– Ага. Аж два раза. Сюда иди, козел.

Андрей приблизился, и Захар двинул головой, снова разбивая старшему только переставший кровить нос. Хрустнул хрящ: кажется, второй перелом за вечер. Ну, ничего. Переживет, урод.

– Это тебе за монашек, – буркнул Захар.

– От… откуда ты знаешь? – просипел хозяин монастыря, плюясь кровью.

– Я много чего знаю. Сюда иди.

– Опять бить будешь? – Видимо, перспектива показалась Андрею не самой привлекательной.

– Сюда, сказал! – Захар повысил голос и многозначительно повел стволом автомата.

Андрей подошел, и лесник кивнул ему на снегоход.

– Залезай. Не так. Задом садись. Вот так, да. И не дергайся, если жить хочешь.

Захар взгромоздился на снегоход. Сзади, спиной к нему сидело его живое прикрытие. Хоть руки у Андрея и были связаны, Захар на всякий случай достал обрез из кобуры и сунул его между собой и сиденьем. Автомат передвинул вперед, поправил шапочку и несколько раз выжал газ, прогревая двигатель. Гараж наполнился сладковатым дымом выхлопа. Техника работала нормально, и Захар решился.

– Держись, Андрюшка!

Лесник выжал газ, и тяжелая машина, увлекая за собой прицеп, выкатилась из гаража, быстро набирая скорость.

Треснули несколько выстрелов, потом кто-то заорал, видимо, узнав Андрея, и стрельба прекратилась. Захар миновал ворота и крутанул на себя ручку газа. Снегоход, покачиваясь на сугробах, устремился прочь от монастыря.

Сзади что-то замычал Андрей, но Захар не обращал на него внимания. Только отъехав на безопасное расстояние, лесник остановил машину и, не глуша двигатель, спрыгнул в снег.

– Слезай, – скомандовал пленнику. Тот послушался, неуклюже соскользнув с сиденья. Повернулся к леснику, встал, опустив голову. – Страшно? – вкрадчивым голосом поинтересовался Захар. – Не отвечай. Вижу, страшно. Это хорошо, это правильно. Потому не надейся, что я сейчас вот так просто возьму и избавлю тебя от всех страхов. Ты ж на самом деле не этого боишься, да? Ты боишься, что увиденное в бункере – действительно существует, да? Что ты там увидел, Андрей? Не отвечай, не надо. Мне все равно неинтересно.

Захар ухватил пленника за воротник свитера и притянул его к себе, прошипел в разбитое лицо:

– За то, что ты натворил, мразь, тебя ждет нечто гораздо худшее, чем просто смерть. Не спрашивай, откуда я это знаю. Я без понятия. Но поверь – моя интуиция меня в последнее время не подводит. И потому я не буду тебя убивать. Я оставлю тебя в живых. Мучайся, гнида! Пошел нахер отсюда! Бегом!!!

Андрей повернулся и неуклюже побежал. Бежать со связанными за спиной руками было неудобно. Он спотыкался, падал в сугробы, поднимался и снова бежал. Захар дождался, пока тот не скроется в воротах, и сел в седло снегохода. Проехал несколько метров, выкрутил руль и завел машину за большую сосну. Заглушил двигатель, спрыгнул и со всех ног кинулся назад, прижимая автомат к бедру.

Пробежав половину дороги до ворот, он нырнул в сторону и упал в снег, выставив перед собой ствол автомата.

Двигатели зарычали буквально через минуту. Сверкая фарами, в ворота вылетели два снегохода с двумя фигурами на каждом. Захар вдавил в плечо рамочный приклад автомата. Когда до снегоходов оставалось тридцать-сорок метров, он выдохнул и выжал спусковой крючок.

Пули ударили по машинам, брызнули осколки стекла и пластика. Фары погасли, один из снегоходов занесло, водитель не смог справиться с управлением, и машина повалилась набок. Захар привстал на колено и стрелял, стараясь не задеть людей, но максимально искалечить технику. Вдруг автомат заглох – патроны в магазине кончились. Захар отбросил в сторону ставшее бесполезным оружие, рванул из кобуры обрез и кинулся к своему снегоходу, стараясь держаться на темном фоне деревьев. Сзади были слышны лишь стоны и ругань: кого-то он наверняка зацепил, а остальные, потеряв технику, оказались полностью деморализованы. Этого он и добивался. В гараже он видел всего четыре снегохода, и два из них сейчас замерли в снегу, истерзанные пулями. Вряд ли Андрей станет рисковать последними машинами, но ожидать можно чего угодно. Потому Захар не медлил. Добежав до снегохода, он прыгнул в седло, завел машину и выжал газ, спеша оказаться как можно дальше от этого места.

* * *

Андрей сидел у себя в кабинете и пил. Начал, как только обработал разбитое лицо, вымылся и переоделся. Посылал по матери всех, кто стучал в двери, и все подливал в большую чайную кружку золотистый, ароматный коньяк. Он уже и не помнил, кто, откуда и когда притащил напиток, и раньше считавшийся элитным, а сейчас вообще ставший большой редкостью, да это его сейчас и не интересовало. Он пил благородную жидкость не запивая, большими глотками. Пепельница, словно еж, ощетинилась желтыми иглами окурков. На столе перед ним лежал пистолет и короткий ментовский «калаш».

По возвращении никто не сказал ему ни слова, но он чувствовал, как изменилось к нему отношение. Все. Жесткий и жестокий лидер умер. Кончился авторитет. Через сколько его пошлет нахер Олег, который и так смотрит на него косо с момента наказания за жестокое обращение с его бабой? А Игнат? Федор? Нужно смотреть правде в глаза: его власть кончилась. И конец ей положил случайно забредший лесник. Избил его, проволок по двору на глазах его людей, и… не убил.

Андрей скривился и отхлебнул из кружки.

Все время, с того момента, как бывший геолог стал во главе сначала небольшого отряда выживших, а после – и целого поселения, он воспитывал в себе жесткость. Не давал спуску ни себе, ни людям. Оступишься – все. Сожрут. Оно и раньше человек человеку совсем не друг, товарищ и брат был, а после того, как вся нежно взращиваемая веками цивилизация рухнула, стало еще хуже. Чтобы выжить, нужно было стать хищником. И желательно – самым опасным. До сегодняшнего дня у него это получалось вполне успешно.

Привычная жизнь закончилась двадцать лет назад, когда радиостанция геологоразведочной экспедиции разразилась сигналом атомной тревоги. Сначала они не поверили. Посчитали глупым розыгрышем. Задумались, лишь когда пропал сигнал и в эфире не осталось ничего кроме завывания статики. Ни на одной из частот. Везде сухой треск. Ни развлекательных радиостанций, ни позывных других отрядов, блуждавших по тайге, ни переговоров военных или спасателей. И так – несколько дней.

Нет, они слышали, не могли не слышать далекий грохот. Видели вспышки, озаряющие небо далеко на горизонте. Видели, что солнце зашло и всходить не собирается. Но одно дело видеть внешние признаки, и совсем другое – поверить. Верили они совсем в другое. Человеку вообще свойственно верить в лучшее. Однако покидать импровизированный поселок в три избы геологи не решались. Когда почему-то никак не начинается день, а с неба валит снег вперемешку с пеплом – как-то оно боязно.

Первым слетел с катушек обычно спокойный и уравновешенный Серега. За несколько дней до того, как рация издала пронзительный вой и навсегда пропала связь со спутником, через который геологи ходили в интернет, он разговаривал с женой по видеосвязи. Та показывала Сереге дочку. Маленькую, пухленькую и забавную девчонку, родившуюся сразу после Серегиного отъезда. Он просто вышел из избы, когда все спали, забрал ружье, часть припасов и снегоход, и растворился в темноте. Куда он поехал, как собирался добираться до и без того далекой, а сейчас и вовсе недосягаемой Москвы – непонятно. Но он ушел. Чтобы никогда не вернуться.

Потом, спустя два года, Андрей нашел снегоход, на котором уехал Серега. Японская машина больше походила на смятую консервную банку, но в том, что это был именно тот снегоход – сомнения не было. Оставалось только гадать, с чем именно столкнулся Сергей. И, к сожалению, догадки были.

Первые три года они оставались там же, на базе экспедиции. Сложилось так, что кроме Сереги семейных среди них не было. Потому и идти было, по большому счету, некуда. Вот и остались. То ли надеясь дождаться эвакуационного борта, то ли просто боясь дойти и узнать, что лучше было остаться. Пытались охотиться – с трудом, но удавалось найти дичь. Правда, со временем делать это было все сложнее. К исходу третьего года они практически не разговаривали друг с другом – о чем? Вспоминать былое, высказывать вслух надежды, которые, скорее всего, были пустыми? Они успели это сделать по тысяче раз уже. Новых тем для разговора не было. Все общение сводилось к скупым бытовым фразам: «Сходи за водой», «Надо почистить снег», «Какая сука доела рис?». Сложности начались, когда припасы стали подходить к концу, а силки и капканы – все чаще оставаться взведенными. И пустыми.

Сейчас Андрей не помнил, с чего началась ссора. Скорее всего, из-за какой-то мелочи, типа неплотно запертой двери или потухшей по чьей-то вине печи. Очень быстро перепалка переросла в серьезную свару. В ход пошли обвинения в крысятничестве, в воровстве и поедании припасов в одиночку. А потом Антон, здоровенный бугай, заросший сейчас бородой по самые глаза, схватился за нож и медленно пошел на Андрея, пытавшегося угомонить ссорящихся.

Было страшно. Высокий и плечистый Антон, казалось, занял все и без того тесное пространство избы. Дверь была за его спиной, и Андрею не оставалось ничего, кроме как медленно пятиться назад. Остальные прижались к стенам и молча наблюдали. Вмешиваться никто не хотел – Антон был самым сильным из них. Да и… да, все верно. Хоть какое-то развлечение.

Именно искорки интереса, промелькнувшие в глазах товарищей по несчастью, и сорвали ему крышу. К тому моменту отступать было уже некуда – в спину дышал жар раскаленной буржуйки, а Антону оставалось сделать всего пару шагов.

«Интересно вам? Зрелищ захотели? Хорошо. Сейчас вам будет зрелище!».

Он аккуратно завел руку за спину, пытаясь найти нужный предмет. И нашел. Как раз, когда Антон на секунду замер, перед тем как ударить зажатой в руке финкой.

Ухватившись за ручку сковородки, собственноручно поставленной на печь пару минут назад, он сделал шаг в сторону и резко взмахнул рукой, выплескивая раскаленный жир прямо в лицо нападающего.

Антон взвыл и упал на колени, прижав к лицу большие ладони, а Андрей шагнул вперед, перехватил сковородку двумя руками и нанес удар. По дуге, сверху вниз и снова вверх. Ребро тяжелой чугунной сковороды врезалось в голову отнявшего на миг от лица руки Антона, ломая носовую кость и вбивая ее внутрь. В мозг.

Глухо стукнула о доски пола голова. Тело даже не дергалось в конвульсиях – Антон умер мгновенно. Андрей, тяжело дыша, стоял над убитым геологом, чуть пригнувшись, сжимая в руке вымазанную красным сковородку, и исподлобья смотрел на замерших мужиков.

– Ну!? – рявкнул он, делая шаг вперед. – Кто-то здесь еще хочет выяснить отношения?

Не захотел никто. Продрав горло, Андрей шумно сплюнул на пол и, пинком открыв дверь, вышел из избы. Зашел за угол, и только тут позволил себе выблевать остатки завтрака.

Так умер Андрей-геолог, один из шести застрявших в глухой тайге мужиков, и родился Андрей-лидер – тот, кто смог собрать под своим началом группу в семьдесят человек, прокормить ее в самую жуткую пору, когда трещали морозы и не было дичи, найти монастырь и занять его. Основавший, пожалуй, первую жизнеспособную колонию в этой части Сибири.

А еще… а еще он нашел того солдата и бункер. И узнал про карту. Карту хранилищ, разбросанных по всей стране. Хранилищ, в которых было все: еда, оборудование, инструменты. Которые позволили бы ему и его людям стать настоящими хозяевами края. Вот только забрать карту так и не получилось.

Он вспомнил, как пошел туда в составе группы. И как вернулся оттуда один. Как внезапно его товарищи обернулись теми, кого ему уже довелось упокоить на своем жизненном пути. Здоровяк Антон, полусумасшедший Игорь, мужики из рыбацкого поселка, не пожелавшие отдавать своих баб, и сами эти бабы, не захотевшие тихой и спокойной жизни, которые предпочли сдохнуть вместе со своими слабаками-мужиками, изрядно потешив перед этим андреевских.

Все они были здесь. Совсем рядом. В тесном пространстве бункера. Смотрели на него стеклянными глазами, с застывшим немым осуждением. И тянули к нему руки. А откуда-то из-за спины, из глубины коридора, куда и нужно было им попасть, тянулся трупный смрад, слышалось шарканье множества ног, но самое главное – накатывал УЖАС. Истинный и первобытный. И чтобы убежать от него, ему предстояло пройти сквозь строй своих давних жертв.

Андрей потянулся за кружкой и сделал большой глоток, не ощущая вкуса жидкости.

Он смотрел на карту, расстеленную перед ним на столе, а видел лишь лица.

Глаза, затянутые смертной поволокой, язвы и струпья на лицах. Рука сжимала рукоять пистолета, а ощущала мокрую от крови ручку саперной лопатки, которую он оставил там, потерял, бросил, когда, спотыкаясь о фрагменты тел бежал назад, к суровому свинцовому небу и чистому морозному воздуху.

Он резко выдохнул и вскинул голову. Ему показалось, или по комнате будто прошел кто-то? Окинул безумным взглядом пустую комнату. Никого. Андрей поднял кружку. Задвигался под кожей острый кадык. Вкуса не было.

Рука, опустившаяся на его правое плечо, заставила бывшего геолога поперхнуться коньяком. Струя золотистой жидкости выплеснулась на карту, расползаясь по ней пятном, а Андрей каким-то диким, животным прыжком сорвался со стула, успев схватить «укорот».

Он резко развернулся, передергивая затвор и замер.

В глубине комнаты стояла мать-настоятельница монастыря. Голова была склонена набок, перерубленные мышцы шеи не давали держать ее ровно. Из уродливой, рваной раны сочилась кровь.

– К-к-как-ого хрена? – руки задрожали мелкой дрожью, в горле пересохло.

– Я же просила тебя по-хорошему: уйди. – Дыра в шее мешала нормальной работе голосовых связок, потому настоятельница не говорила, а тихо шипела. – Ты не послушал меня. Почему?

– Я… Я… Да пошла ты! – теряя над собой контроль, выкрикнул геолог, вскидывая автомат. – Тебя нет! Ты умерла! Убирайся отсюда!

– Это тебя уже нет. Почти, – прошипел призрак, делая шаг вперед.

Андрей прицелился в центр силуэта и вдавил спусковой крючок. В маленькой комнате лай автомата ударил по ушам. Залязгал затвор, полетели гильзы. Прекратив стрелять, Андрей открыл крепко зажмуренные глаза. Кроме него в комнате никого не было.

– Что за чушь, твою мать?

Он покосился на бутылку из-под коньяка, упавшую на пол. Быть может, дело в алкоголе? Мог он за годы приобрести галлюциногенные свойства? Да нет, вроде как. А может… Может, ему что-то подсыпали? Точно! Какая-то тварь решила от него избавиться. Игнат? Или Олег? Да без разницы! Порешить обоих – и дело с концом! Точно!

Он развернулся к дверям, намереваясь тотчас же осуществить задуманное – и отпрянул.

Темная фигура стояла, привалившись к дверному косяку. Заляпанный кровью свитер, слипшаяся в неряшливые сосульки борода – и темный провал выше челюстей. Антон?!

– Ну вот и свиделись, Андрюша. – Фигура сделала шаг вперед. – Я у тебя давно хотел спросить, да случая не представлялось все: зачем ты со мной так? Я же тебя только припугнуть хотел. Ну, порезал бы немного. Но убивать не стал бы. Как же я из-за жратвы тебя убил бы? А вот ты… Ты поступил плохо. Зачем ты меня убил?

Антон вновь шагнул к Андрею, и тот дернул спуск. Тишина. Он что, расстрелял весь магазин по монашке? И не заметил этого? Или патрон перекосило? Твою мать, где же люди? Они должны были уже сбежаться на выстрелы!

Он попятился, зацепил стол, перевернув пепельницу. Пошел дымок – он не затушил окурок. Зашарил взглядом, пытаясь отыскать пистолет. Но оружия не было. Дьявол! Да что здесь происходит?

В углу зашевелилась густая тень, и оттуда выступил мужчина. Хлипкий, невысокий, неестественно бледный. Он руками придерживал полы куртки, не давая им распахнуться.

– Привет, Андрей. Хорошо устроился, я смотрю. Забыл про меня совсем? Ты же обещал меня вывести. Помнишь? Тогда, когда мы заблудились? А что сделал на самом деле, а?

Геолога затрясло.

– Ты… Ты… Откуда ты здесь?

– Оттуда. – Мужчина мотнул головой в сторону окна. – Из тайги, в которой ты меня бросил. У меня тоже к тебе вопрос: вкусно хоть было? Не противно? Сырым же, наверное, да?

– Чтто… сссырым?

– Да ладно тебе придуриваться, – беззлобно сказал щуплый. – Ты же и сам все знаешь. – И распахнул курточку.

Андрей уставился на обнаженные, окровавленные ребра, с которых когда-то срезал широкие пласты мяса и кожи.

– Так как? Тебе понравилось? Я помню, соль у нас вроде оставалась, да?

– М-м-мы же заблудились тогд-дда. – Зубы геолога отбивали дробь, ему казалось, что он медленно отступает назад, но на деле он не мог сдвинуться с места, будто прирос к полу. – Т-ты же понимаешь. Понимаешь же?

– Конечно. Конечно я понимаю, Андрей. И Антон все понимает, да, Антон? Да мы все всё понимаем, не переживай!

В комнате внезапно стало людно. Из углов появлялись все новые и новые тени, становившиеся все реальнее по мере приближения к свету от горящей на столе карты, пропитанной алкоголем.

– Да пошли вы все!

Геолог решился. Размахнувшись, бросил в подступающую толпу автомат, развернулся и, сделав два быстрых шага, головой вперед прыгнул в окно. Посыпалось разноцветное витражное стекло, раздался короткий крик, и внизу, на каменных плитах двора, влажно шмякнуло.

Дверь с треском распахнулась. Игнат и Федор, привлеченные криком и стрельбой, смогли наконец совладать с запертой изнутри прочной дверью и ворвались в комнату.

– Какого хрена?

Федор среагировал первым. Подскочив к печи в углу, он схватил с нее ведро с водой и выплеснул на стол. Пламя, начавшее уже было лизать книжный стеллаж возле стола, недовольно зашипело и погасло.

Игнат подошел к окну, высунулся вниз и покачал головой. Повернулся, глянул на Федора.

– Ну что? Пошли народ будить. Кажется, старшего выбирать надо.

Тот лишь кивнул. Игнат прошел по комнате, поднял с пола разряженный автомат и, также сокрушенно качая головой, вышел в коридор.


Глава 12. Завод

Снегоход взрыкнул в последний раз и стал, дернувшись.

– Ну что же ты, а? – Захар в сердцах ударил ладонями по рогам руля. – Ну давай, родной! Совсем чуть-чуть осталось же!

Машина молчала, не реагируя на стартер.

Лесник слез со снегохода и присел возле стремительно остывающего мотора. Он понятия не имел, что случилось с техникой. Да если бы и имел, то что? Он встал и озабоченно поглядел назад.

Небо на западе темнело, заволакивая горизонт мутными серыми тучами. Единым фронтом они стремительно двигались вперед. Слишком стремительно. Температура резко упала, и Захар начал подмерзать. Пока еще слабые порывы ветра резвились, поднимая поземку, но было видно: еще немного – и они превратятся в секущие крылья, полными горстями кидающие снег в лицо, застилающие глаза и не дающие сориентироваться в окружающем пространстве.

Приближался буран.

Судя по признакам – такой, какого не было давно. Разгоняясь над скованным льдом Байкалом, не встречая преград на пути, ветер мчался сюда, чтобы закрутить одинокого путника в последнем танце и оставить в сугробе окоченевший труп. Раньше таких называли подснежниками. Захар и сам на таких натыкался у себя в лесничестве. Только вот на него самого вряд ли кто-то наткнется.

Он тяжело вздохнул, глянул на небольшой лесок на горизонте, в котором планировал укрыться от бурана, достал из прицепа лопатку и принялся рыть яму. Печально, конечно, что снегоход кончился. Но сейчас не до него. Сейчас нужно спастись самому и спасти припасы. А лучшего способа, чем зарыться метра на три в снег, Захар придумать не мог.

С той ночи, когда он вырвался из монастыря, прошла неделя. Размеренная и пустая. Ехал, останавливался, разбивал лагерь, отогревался, спал и ехал снова. Как будто мир вокруг не рухнул в тартарары восемь лет назад, а сам он – из тех двинутых, кому не сиделось дома с семьей и все тянуло на приключения, покорения и преодоления. В Амундсенов все играли. Легко быть Амундсеном, когда у тебя в кармане спутниковый телефон и максимум, что тебе грозит – слишком большая сумма за то, что спасатели на вертолете с оранжевыми полосами прилетят вытащить тебя из задницы, в которую ты влез по недомыслию и скудоумию.

Захар сплюнул. Ветер крепчал, и он копал все быстрее, надеясь зарыться на нужную глубину до того, как его накроет бураном.

И надо ж было снегоходу именно сейчас навернуться! Когда до конечной цели путешествия оставалось всего ничего. По его прикидкам, до Иркутска оставалось не больше пятидесяти километров. День пути – и он на месте. Да, по сугробам снегоход шел тяжелее, чем по льду Байкала, здесь снег не так разметался ветрами, как на озере, но скорость передвижения упала не критично. И вот нате вам пожалуйста – не дотащил Захара кот арктический. Устал.

Он успел углубиться метра на полтора, когда сквозь завывания ветра услышал звук. Он обратил на него внимание, потому что очень уж он отличался от всего, слышанного за все время путешествия. Такой забытый и в то же время такой знакомый звук.

Звук работающего большого двигателя.

Выбравшись из ямы, Захар огляделся и едва не вскрикнул от удивления. Совсем недалеко от него, в каком-то километре, по снегу медленно ползла темная гусеница вездехода.

Лесник кинулся к снегоходу и принялся рыться в чересседельной сумке. Именно там лежала так ни разу и не понадобившаяся ракетница, которую он прихватил еще в Золотом. Мелькнувшую было мысль о том, что в вездеходе совсем не обязательно должны быть добрые люди, а, скорее всего, совсем даже наоборот, он отогнал. Лучше во время бурана в вездеходе с не самыми лучшими людьми, чем в сугробе рядом со сломанным снегоходом. Куда они могут ехать? Да только в Иркутск. Больше некуда. И то, что им по пути, – это очень и очень хорошо.

Ракета понеслась почти параллельно земле и перпендикулярно пути следования вездехода. Так, чтоб с гарантией увидели. И в вездеходе увидели. Машина остановилась, а потом медленно повернулась и поползла в его сторону.

Вторую ракету он вбил в небо, чтобы точно обозначить свое местоположение. Десять томительных минут ожидания на пронизывающем ветру под стремительно темнеющим небом – и вот темная гусеница превратилась в приземистую продолговатую машину с просторной кабиной, жилым отсеком и грузовым отделением.

Дверь вездехода поползла вбок, и из нее выскочил плотный мужик в армейском зимнем камуфляже. На груди его висел то ли «Каштан», то ли «Кедр» – Захар не разбирался в оружии, и такие штуки видел раньше только в кино. Да и без разницы что это, на самом деле. Для человека из вездехода важным было то, что с коротким автоматом он мог свободно и быстро действовать в кабине вездехода, для Захара же – то, что, при необходимости свинцовый рой из ствола смешного автомата вполне успешно прервет любую его попытку сопротивления. Да, обрез висит на бедре, есть еще и пистолет в кобуре под курткой. Только если это военный, то вряд ли Захар успеет воспользоваться оружием. Да и если не военный – тоже.

– Эй, мужик! Ты кто такой и откуда? Ты что, один тут? – голос из-под раскатанной шапочки-балаклавы, поддетой под капюшон, слышался глухо.

– Да, один. В Иркутск ехал. Техника сломалась. Не подкинете?

Мужик в камуфляже издал звук, походивший на смешок. Видимо, ему, как и Захару, стало смешно и неловко от этой фразы, такой обыденной и будничной. И такой неуместной.

– Да подкинем, чего не подкинуть? – пожал он плечами. – Погоди.

Сунулся в кабину, о чем-то переговорил с водителем и вылез назад.

– Давай сюда! Полезай и поехали.

Лесник развел руками.

– У меня тут снегоход, бочка с остатками бензина и куча припасов. Бросать, что ли?

Камуфляжный пожал плечами.

– Зачем бросать? С собой заберем. Не то время, чтоб ништяками разбрасываться. Сейчас.

Он снова полез в кабину, двигатель вездехода заурчал, и машина развернулась почти на месте, отработав левой гусеницей.

Вдвоем с Камуфляжным они кое-как засунули снегоход в большой багажный отсек, более чем наполовину забитый освежеванными тушами. Охотники? Захар приободрился даже. Если люди специально ездят на охоту на вездеходе – значит, дела у них должны идти неплохо. Камуфляжный убедился, что аппарель закрылась, и направился к дверям, ведущим в жилой отсек. Ветер разошелся не на шутку, вокруг бушевала метель, норовя сбить с ног и мешая обзору.

– Полезай. Буран разыгрывается. Потом все расскажешь.

Захар забрался внутрь и закрыл за собой дверь.

– Привет, – прогудел он в ответ на вопросительный взгляд двух пар глаз, уставившихся на него.

Снаружи, за стенами пассажирского отсека вездехода, завывал буран, а внутри было тепло и уютно. Захар, расстегнув куртку, развалился на сиденье, откинувшись на высокую спинку, и с наслаждением отхлебывал горячий чай из большой кружки. Машина шла мягко, работа двигателя отдавалась в салон едва слышной дрожью, и на лесника впервые за долгое время накатилось чувство спокойной безмятежности. Двое, сидящие в салоне, с видимым дружелюбием расспрашивали Захара о том, откуда он, как добрался и что видел по дороге. Верный приобретенной привычке, Захар не спешил выкладывать перед попутчиками всю свою историю. Лесник. Сидел в тайге безвылазно. Жрать стало нечего – решился на путешествие. Вот и вся история.

– Вообще, ты правильно сделал, что в Иркутск погнал и в Улан-Удэ не сунулся. Хоть оно тебе и ближе было.

Говорил один из пассажиров – низенький и коренастый, с выдающейся вперед нижней челюстью, назвавшийся Костей. Костя, как и тот, что помогал Захару засунуть в багажное отделение снегоход, был одет в теплый зимний камуфляж нового образца и добротные теплые ботинки. Рядом с ним на сиденье лежал такой же короткий автомат. Захар давно обратил внимание, что автоматы – не единственное оружие людей в вездеходе. На стене, в специальных зажимах, висели четыре больших охотничьих ружья крупного калибра и с внушительными блямбами прицелов. Видимо, с помощью этих ружей они те туши в кузове и заготовили.

– А что там, в Улан-Удэ? – спросил Захар.

– Жопа там, – откликнулся второй, представившийся Кириллом.

Кирилл был полной противоположностью Кости – высокий, худой и хмурый. Создавалось такое впечатление, что Захар ему не понравился с первого взгляда. Скорее всего, так и было. Захар вопросительно посмотрел на него, ожидая продолжения.

– Там фон такой, что счетчик заходиться еще на подходе начинает. Несколько прямых попаданий минимум, баллистикой. С разных сторон заходить пробовали, результат один. Нечего там, по ходу, делать. Спеклось в стекло там все после такого.

– А Иркутск? – Захар сделал последний глоток и поставил пустую кружку на откидной стол, разделяющий его и собеседников. – Тоже ж не слабо достаться должно. Есть же, по чему бить. Ну, было, точнее.

– А нам, можно сказать, повезло, – в разговор снова вступил Костя. – Правда, только нам. Другим – значительно меньше.

– В каком смысле?

– В том, что мы далековато от волны оказались.

– От волны? – удивился Захар.

– Ты что, про Иркутскую ГЭС не слышал, что ли? – теперь настала очередь собеседника удивляться.

– Ну, так… Не особо, – покрутил Захар рукой в воздухе.

– Не местный, что ли?

– Да говорю ж – нет.

– Ясно. Подкузьмила нам, короче, плотина эта. – Собеседник сморщился болезненно. – Ученые давно писали, что в случае чего – труба городу. Что не зря плотины вдалеке от городов строят обычно. Но кто их слушал? Энергетикам ведь главное что? Что плотина перекрывает большую часть потребностей города в электричестве. А остальное им пофиг. Тем более что тогда это действительно сказками казалось. Байкальский разлом, то, се. Кто ж знал, что оно так вразнос пойдет?

– Так что с городом? – Захар пока мало что мог понять из речи собеседника.

– Да что с городом? Нет города, можно сказать, – невесело усмехнулся Костя.

– Перед самым аллесом к нам перехватчики перебросили. В целях укрепления ядерного щита державы, так сказать. Ну и ПРО, как оказалось, какое-никакое наладили. Не на пустом месте же жопа началась. Видать, готовились. Считали, что город закрыт надежно. А по городу и не лупили особо. То ли действительно ПРО сработало, то ли где-то там, откуда оно летело, рассчитали все правильно. Легло только в районе аэропорта, ну и так, по стратегически важным точкам тактически малыми зарядами. – Собеседник сейчас явно повторял чьи-то чужие слова. – Хорошо били вокруг города, по базам всяким военным. Их же у нас до черта было. А от сейсмики Байкальский разлом зашевелился. Ну и смыло плотину нашу к чертям собачьим. С большей частью города вместе. Волна шла – сорок метров высотой, шириной – километр почти. Ну, это так потом наш гусь ученый нам рассказал. Это он предположил. Мы-то наружу не вылезали, в это время под землей сидели. Все, что ниже уровня плотины, – смыло. Как Ивантеич считает – километров двести волна прошла, да только разгонялась все время. А мы удачно расположились. Мало того, что высоко, так еще и от плотины в отдалении. В общем, волна сама чуть дальше от нас начиналась. Потом-то Ангара в русло вернулась, вода сошла. Только у тех, кто в городе жил, – шансов никаких не было. Там даже дома посносило девятиэтажные. Какие уж убежища тут?

Захар помолчал, пытаясь представить себе эту картину. В голову лезли кадры из редких фильмов, просмотренных еще в институте. Про цунами и прочие катаклизмы. Он поежился. Не хотелось бы ему оказаться на месте жителей Иркутска.

– А вы кто вообще, мужики? Военные? – попытался сменить он тему.

– Разные мы. И военные есть, и полицейские бывшие. И гражданские.

– И много вас?

– Достаточно, – в разговор снова вмешался Кирилл. – На место приедем, старший все тебе расскажет.

Захар не очень понял, то ли выживших в Иркутске было достаточно, то ли Кирилл таким образом решил прекратить разговор. Решив, что так и так скоро все узнает, лесник решил не заморачиваться и прикрыл глаза. Окон в вездеходе не было, а пялиться на сидящих напротив было как-то не комильфо. Понемногу разморенный теплом и убаюканный мягким движением, он задремал, уронив голову на грудь.

Проснулся он от тряски и толчков. Машина, которая раньше шла ровно и плавно, вдруг начала совершать какие-то резкие и непонятные эволюции. Вот вездеход резко отработал одной из гусениц, поворачивая практически на месте, и прыгнул вперед. Потом салон вдруг перекосило, корма машины накренилась назад, а нос, наоборот, задрался вверх – вездеход карабкался на какую-то возвышенность. Потом также резко он сменил положение – теперь вверх смотрела корма. Захар едва успел ухватиться за сиденье, чтобы не полететь вниз. Кирилл и Костя сидели, зафиксировавшись на сиденьях и продев руки в страховочные петли, – Захар их рассмотрел только сейчас, поискал у себя, нашел и закрепился. Мужики сидели спокойно, из чего Захар сделал вывод, что происходящее – не ЧП, а вполне привычная часть пути.

Вездеход еще некоторое время рыскал по курсу, резко поворачивал, взбирался и спускался по складкам местности, пока наконец не замер, качнувшись. Мотор продолжал работать, Костя с Кириллом не суетились, но на их лицах можно было прочитать облегчение и предвкушение. Добрались, стало быть.

Снаружи что-то заскрежетало, загремело, и вездеход, дернувшись, двинулся вперед. Проехал несколько десятков метров и остановился снова. Судя по замолчавшему двигателю – окончательно.

– Приехали, конечная. Не забываем оплатить проезд, – расплылся в улыбке Кирилл.

Захар улыбнулся в ответ, шагнул было к выходу, когда ему в живот уперся ствол автомата.

– Не спеши, а то успеешь, – Кирилл ловко расстегнул ремешки самодельной кобуры на бедре Захара, и обрез перекочевал в его же рюкзак. Следом отправился топор, который Захар на время поездки клал под сиденье, а сейчас держал в руках, намереваясь сунуть на привычное место, за пояс.

– Вы чего, мужики?

Лесник прикидывал, стоит ли попытаться достать пистолет, или лучше не дергаться? Подумав, решил, что лучше не стоит. Ствол автомата смотрел ему прямо в живот. Несмотря на то что держал его Кирилл небрежно, одной рукой, было видно, что пустить оружие в ход проблемой для него не станет. Да и Костя тоже стоял так, чтобы в любую секунду подстраховать напарника.

– Да ничего, – хмыкнул Кирилл. – Положено так.

– Не боись, – неожиданно подтвердил Костя. – Если б чего не так – мы бы тебя сразу разоружили. Не тронули же. С Батей поговоришь – тебе все вернут. А пока нельзя.

– Тогда у меня еще пистолет под курткой, – проговорил Захар. – Отдавать или сам достанешь?

– Еще я мужиков не лапал, – фыркнул Кирилл.

Но автомат не опустил. Захар видел, как напряглись пальцы бойца на рукояти, когда лесник расстегнул куртку и нырнул за пазуху. И как расслабились – когда Захар протянул ему пистолет. В голове у Захара щелкнуло.

Он резко развернул туловище в сторону, автомат потерял цель, которая внезапно уменьшила свою площадь. Левой рукой лесник схватил автомат за ствол, дернул его на себя, одновременно наступая на ногу Кириллу, и сильно толкая его в лицо раскрытой пятерней правой руки. Боец потерял равновесие и повалился на Костю, сбивая того с ног. Костя успел нажать на спуск, но ствол автомата задрался, и короткая очередь ушла в потолок, дырявя внутреннюю обшивку вездехода. Захар перевернул оружие, упер приклад в плечо и выжал спуск. Отдача ударила в плечо, уши окончательно заложило…

– Эй, ты чего? – послышался голос Кирилла.

Захар мотнул головой, отгоняя наваждение. Боец взглянул на него подозрительно и забрал пистолет.

– Все нормально, – усмехнулся Захар. В его воображении Кирилл лежал на полу, нелепо раскинув ноги, а из многочисленных пулевых отверстий толчками вытекала темная кровь. – Задумался я.

– Давай на выход, задумчивый, – буркнул Костя.

– Смотри, не балуй! – добавил Кирилл.

Захар растянул губы в улыбке. Если бы ребятки могли залезть к нему в голову, они бы с ним точно по-другому разговаривали.

Захар повернул ручку и откатил дверь в сторону, ожидая порыва ледяного ветра, хлопьев снега в лицо или чего-то подобного, и крайне удивился, когда ничего из ожидаемого не почувствовал. Сначала удивился, а потом зажмурился, когда яркий свет мощного фонаря ударил ему по глазам.

– Эй, вы кого привезли? – послышалось откуда-то с той стороны светового луча. Голос прокатился эхом, и Захар понял, что находится в каком-то большом, пустом, и судя по всему – подземном помещении.

– Да вот, мужика подобрали. Из тайги на снегоходе приехал, прикинь? По всему Байкалу прошел.

– Ого, – в голосе послышалось явное уважение. – Крут. И могуч. В тебе сколько росту-то? Метра два, небось?

– Два ноль шесть, – пробурчал Захар. – Я не только крут и могуч. Я еще и свиреп. Особенно когда мне в морду фонарем светят. Могу разозлиться и поломать что-нибудь. Или кого-нибудь.

Захар злился. Бывший ранее глубоко гражданским человеком, сейчас он крайне неуютно чувствовал себя без оружия, и раздражение так и прорывалось наружу. Хотя, как раз его стоило и попридержать.

– Ого! – снова донеслось откуда-то спереди. – «Халк ломать!» – Произнес голос совсем уж непонятную Захару фразу. – Сразу видно – наш человек. Угрюм, волосат и вонюч. Дикий мужчина.

– Слышь, ты, – Захар уже срывался на рычание. Украдкой он бросил взгляд на своих попутчиков-конвоиров. Те с интересом наблюдали за перепалкой. Он решил, что все делает правильно, и продолжил: – Хлебало закрой и фонарь убери. Пока я тебе твой длинный язык никуда не засунул.

– Да ладно, ладно, чего ты? – Луч фонаря спрыгнул с Захарова лица, переместившись на вездеход. Голос шутника звучал не то чтобы испуганно, но насмешки в нем поубавилось. – Совсем, что ли, с популярным творчеством не знаком? Это же «Ленинград»!

– Ленинград погиб двадцать лет назад. А то, что ты цитируешь постоянно, по поводу и без повода – это говно какое-то. – Послышалось над ухом у Захара. Лесник повернул голову и увидел бойца, что сидел рядом с водителем. Того самого, который помогал ему погрузить снегоход. – Пойдем. Отведу тебя к Бате, – обратился он к Захару. И тут же, «фонарщику» – Людей зови, пусть разгружают. Там снегоход с прицепом – его пока в сторонку, в угол поставите. Это, вон, его. – Он качнул головой в сторону лесника. – Пойдем.

Боец уверенным шагом двинулся в темноту. Лесник не стал кочевряжиться и пошел следом. Костя и Кирилл затопали сзади.

Сейчас, когда фонарь не бил по глазам, а глаза привыкли к темноте, он хоть немного смог рассмотреть помещение.

Раньше это наверняка было подземным гаражом. В стороне возле стены явственно различались силуэты легковушек, когда-то в последний раз привезших сюда своих хозяев и навсегда замерших в темноте. Были силуэты и покрупнее. Возле одного из них он даже притормозил и присвистнул. На крупной туше бронетранспортера еще были виден нерастаявший снег. Значит, техника была рабочей и заехала в гараж совсем недавно. Цивилизация, однако. Интересно, где они топливо берут?

Идущий впереди остановился у массивной металлической двери и постучал. Та приоткрылась, выпуская луч света.

– О, привет, Семен. Вернулись? – спросил кто-то из-за двери.

– Как видишь. Батя у себя?

– Да, только вернулся с обхода. Народ озвездюливал, – за дверью рассмеялись.

– Угу, – тот, кого назвали Семеном, обернулся к Захару: – Пойдем.

Лесник качнулся с пяток на носки и, склонив голову набок, уставился на Семена.

– Эй, ты чего? Пошли, говорю.

– Слушай, друг, – вкрадчиво начал Захар. – А чего это ты раскомандовался, а?

– То есть? – На лице Семена было написано удивление.

– Какого хрена вообще вы меня сюда притащили, забрали оружие и сейчас застроить пытаетесь?

– Не понял.

Захар видел, что собеседник реально его не понимает. Это плохо. Плохо в нескольких моментах. Сейчас, когда эйфория от того, что он таки добрался до города, прошла, он начал анализировать происходящее, и оно ему определенно не нравилось.

Во-первых, Захару особо не удивились. Значит, выжившие после прихода Срани тут не в новинку.

Во-вторых, по ходу, эти ребята тут – реальная сила. Вездеход, бронетранспортер и одинаковая форма на это как бы намекают, а вот поведение их – прямо-таки кричит об этом. Тут не предлагают, тут приказывают. И это Захару было не по нраву. Он шел в Иркутск не для того, чтобы его тут приютили, обогрели и приставили к делу полезному. Он шел… Ну, ладно, допустим, он и сам не знает, зачем он сюда шел. Спасать кого-то. А эти парни в помощи не нуждаются, насколько он мог понять. В его, во всяком случае. Они ему сами помочь решили. Облагодетельствовать. Вот, Бате какому-то представить собрались. Это для него, для Захара, большая честь, судя по всему. Только вот нужна ли ему эта честь? Не факт.

– А что ты понять хочешь? Мне кто-нибудь объяснил, кто вы, что это за место, что вы вообще делать со мной собираетесь? Я вам благодарен за то, что подкинули, конечно, и готов даже оплатить проезд в разумных пределах. Но с чего я за тобой бегать должен, как собачка? Оружие у меня какого хрена забрали? Стволами в меня с какого перепугу тыкали? Чего надо вообще? – Он понемногу выходил из себя, злость, толчками прорывалась наружу и контролировать ее было все сложнее.

Сзади раздался смех.

– Ну и наглая рожа, а? Ты слыхал, чего загибает?

– Тихо, – шикнул Семен то ли на Костю, то ли на Кирилла. – Я тебя услышал. И правда нехорошо как-то получилось, согласен. Даже не познакомились. Не по-людски как-то. – Он шагнул вперед, протягивая Захару широкую ладонь. – Семен.

– Захар, – буркнул лесник, протягивая руку для рукопожатия.

Семен руку пожал, взглянул Захару в глаза, а потом резко дернул лесника на себя, заламывая ему сустав и уходя в сторону. Захар к чему-то такому подсознательно был готов, потому не стал упираться, что обязательно сделал бы от неожиданности, и на что и был расчет. Он сделал широкий шаг вперед, и обернулся вокруг своей оси, одновременно выбрасывая вперед левый кулак. Но Семена там уже не было. Что-то ударило под колено, нога подогнулась, и лесник припал на одну ногу, больно стукнувшись коленной чашечкой о бетонный пол. И тут же откуда-то из темноты по затылку прилетело чем-то твердым, скорее всего – прикладом автомата. В глазах сверкнуло, затылок пронзила боль, и Захар потерял сознание.


– Ну что, очнулся?

Голос шел откуда-то со стороны, и обращались, по всей видимости, не к Захару. Лесник не стал подавать виду, что пришел в себя, а решил немного послушать.

– Да нет пока. Лежит еще.

– Вы его не пришибли, случаем? Чем приложили его вообще? Полегче не могли?

– Да прикладом. – Один из говоривших был Семен, Захар узнал его голос. – Полегче… Ты глянь, бык какой здоровый. Он бы по мне разок попал – я бы и не поднялся. За пацанов вообще не говорю. Стрелять пришлось бы. Завалили бы. А смысл? Вот и рубанули, чтоб наверняка. И вообще Косте спасибо. Вовремя успел. Этот бугай кулачищем махнул – я увернуться еле успел. Так и мозги вылетели бы. Меня чуть не сдуло.

– Не прибедняйся, Семен. «Мозги бы вылетели». Ты сам кому угодно их выбить можешь. Просто не умеете ни хрена с людьми работать, вот и все. Тебе проще в репу заехать, чем поговорить, объяснить, пообщаться. Этого же всего можно было бы избежать ведь. А теперь непонятка из-за тебя и дуболомов твоих. А ты, – тональность голоса поменялась, – вставай уже, хватит придуриваться. У тебя еще две минуты назад темп дыхания поменялся.

Захар подумал и решил поленом не прикидываться. Приоткрыл глаза и сразу закрыл их опять – смотреть на свет было больно. Видать, легкое сотрясение.

– То есть, вот это все сейчас для меня говорилось, да? – голос чуть сипел. Хотелось пить и слегка подташнивало.

– Отчасти, – ответил невидимый собеседник. – Ты кто такой-то? Зовут тебя Захаром, я уже понял. Откуда ты, Захар?

– Ну вот. Опять вопросы, – хмыкнул лесник, едва не скривившись от боли, прострелившей череп. – Может, вы мне расскажете, кто вы такие? И что вообще происходит? Я в плену или как?

– Ни в каком ты не в плену. Если буянить не будешь, конечно. Кто мы такие… Люди мы. Пока еще. Ты находишься в бомбоубежище Иркутского релейного завода. Живем тут. Пытаемся, во всяком случае. Выживаем. Как можем.

– Судя по тому, что я видел, – получается у вас неплохо. Вездеход, БТР. Да и народ упитанный. Что жрете-то?

– А что, проголодался? – Собеседник усмехнулся. – Путников жрем заблудившихся. Эй, ты чего?

Шутка не удалась. Слишком уж живы были у Захара воспоминания о священнике-людоеде и его угощении. Извернувшись на узком топчане, Захар перевалился на бок и его вырвало. Как выяснилось – прямо на штаны говорившему. В голове сразу прояснилось, и боль ушла. А собеседник разразился отборным матом.

– Впечатлительный, блин! – закончил он свою тираду. – Ладно. Приходи в себя давай. Отойдешь – попроси, тебя проводят ко мне. Поговорить надо. А я пойду… Штаны менять… М-мать!

Более-менее пришел в себя Захар минут через пять. Сел на топчане, сколоченном из грубых досок и обитом чем-то мягким, огляделся.

Небольшая комнатушка, стол в углу, шкаф железный. С потолка на проводе свисает электрическая лампочка без абажура. Лампочка? Ну да. Она помещение и освещала. Тускло, вполнакала, но это был самый настоящий электрический свет. Которого он не видел с тех пор, как перестал запускать генератор у себя на заимке. Кучеряво живут заводчане, однако.

На стуле в углу сидел Семен. Сидел и смотрел на Захара, подперев кулаком подбородок.

– Ну? – мотнул головой Захар. – Кому сидим?

Семен и ухом не повел.

– Борзый ты сильно, – проговорил он задумчиво.

– Это хорошо или плохо?

Захар попытался усмехнуться, но только скривился от прошившей голову боли. Он ощупал затылок. Крови не было – бил Костя умело. Не чтобы башку раскроить, а чтобы вырубить. Да и капюшон с шапкой удар смягчили. Но шишка была здоровая. И болело адски.

– Я вот даже и не знаю, – также задумчиво протянул Семен.

Интонации его леснику не понравились. Захар для себя сделал зарубку в памяти: врага он себе тут точно нажил. Не нравился он Семену. А ведь начиналось их общение неплохо. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Вести себя нормально надо было. Хотя бы, как Батя тот же. Даже если и прикидывается – тем не менее застроить не пытается. Ну, пока, по крайней мере.

– Ладно, че сидеть? Веди меня к боссу своему. Будем общаться. – Захар хотел сразу расставить все точки, определиться со своим статусом и решить, что ему делать дальше.

– Пошли.

Семен встал, открыл дверь и пропустил Захара перед собой.

Когда-то бомбоубежище Иркутского релейного завода представляло собой цокольный этаж, подготовленный по всем правилам. Сейчас же оно преобразилось до неузнаваемости. Места было не так уж и много, судя по всему, и потому каждый квадратный метр здесь старались использовать с пользой. Коридор, и без того узкий, уменьшился еще сильнее за счет перегородок, сооруженных из досок, листов металла и фанеры и неопознаваемого строительного мусора. Перегородки образовывали узкие комнатушки. Некоторые из них были закрыты, в некоторых кипела работа. Проходя мимо, Захар увидел слесарную мастерскую, оружейную, комнату с несколькими швейными машинами с ручными и ножными приводами – видимо, здесь чинили одежду. Из-за одной из перегородок доносилась перебранка.

– Какой бушлат? Какой бушлат тебе, ирод? Упырь ты мохнорылый, я тебе на прошлой неделе бушлат новый выдал! Куда дел?

– Ты, Сергеич, видать, совсем из ума выжил. Я, твою дивизию, еле ноги унес, а ты мне за бушлат выговариваешь? Или, хочешь сказать, не слышал, как я от обезьян бегал?

– Я-то слышал. А бушлат где? Новый!

– Да ты че, Сергеич? Какой бушлат?

Дальше последовал такой поток цветистой и замысловатой брани, что Захар улыбнулся. Ничто не меняется. И завсклада всегда останется завсклада – прижимистым и скуповатым. Где и когда дело не происходило бы.

– Пришли, – буркнул Семен, остановившись у деревянной двери, ведущей в обыкновенную комнату, предусмотренную планом убежища. Стукнул три раза, дождался ответа и, сунув голову в дверь, доложил: – Привел.

– Ну пусть заходит, – послышалось изнутри.

Семен кивнул Захару, тот толкнул дверь и вошел. Сопровождающий остался снаружи.

Лесник огляделся.

Комната была небольшой, но уютной. Справа от двери – сервант с баром, старый, советского еще образца, с треснутым стеклом и мутным зеркалом. Возле него – стол из кухонного гарнитура, примерно той же эпохи, что и сервант. Над столом – несколько книжных полок. Захар пробежался взглядом по тусклым корешкам: Пикуль, Довлатов, Ремарк, еще что-то – понять нереально, уж слишком выцвели надписи. Посреди комнаты – перегородка из мешковины. Видимо, за ней – спальня. Аскетично. Помещение освещает тусклый свет сорокаваттной лампочки, горящей, хорошо если на ватт на двадцать.

– Очухался? – тот, кого называли Батей, смотрел на Захара с искренним участием. – Ты извини, что так вышло. Семен погорячился. Вместо того чтобы поговорить – драться кинулся. Но больно уж у тебя вид свирепый. Решил, так сказать, превентивно…

– Показать, кто тут главный? – Захар хмыкнул. – Или что?

– Главный тут я, – очень мягко, но значимо сказал Батя. – А Семен проявил недопустимую инициативу и будет наказан. Будешь? – Батя потянулся к серванту и достал оттуда пузатую бутылку. – Водка. Та еще, довоенная.

– А что, у вас тут и новая какая-то есть? – поинтересовался Захар.

– Да… – Батя махнул рукой. – Так, шмурдяк какой-то мужики гонят, то ли из денатурата, то ли еще из чего. Гоняем – а ну как потравятся? Только бесполезно. Аппарат у них хитро заныкан где-то. Партизаны, блин. Так будешь?

– Да не, спасибо, – Захар поморщился и коснулся рукой затылка. – Мне сейчас как бы не рекомендуется. Меня недавно по голове стукнули, знаешь ли.

– И то правда, – Батя усмехнулся. – Давай чайку тогда, что ли?

– Чайку – давай.

Батя вскинул глаза заинтересованно. Не привык, видать, чтоб ему тыкали. Тут к нему с уважением, а мужик сиволапый какой-то как равный себя ведет. Захар взгляд выдержал. Тогда Батя отвернулся к плитке, стоящей на столе – гляди-ка, электрическая – и загремел кружками. Захар с интересом рассматривал местного бугра. Роста Батя был среднего, тем не менее выглядел внушительно. Широкие плечи, живот отсутствует. Затянут в «горку» зимнюю, затертую-застиранную. На бедре – кобура, из нее торчит рукоять пистолета. Лицо круглое, располагающее. Волосы, как инеем, тронуты сединой. Говорит мягко, но нет-нет, да и лязгнет сталь в голосе. Могучий мужик. Серьезный. Вояка бывший, скорее всего. Ну да, такой только и может в кулаке общину держать. Интересно, большая она у них?

Батя закончил с чаем, поставил перед Захаром алюминиевую кружку с обмотанной тряпкой ручкой и точным движением ноги выпихнул из-под стола табуретку.

– Присаживайся. В ногах правды нет. Так говорили раньше, кажется?

– Угу. – Лесник аккуратно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул.

– В общем-то мне крайне интересно кто ты и откуда взялся. Но, как мы выяснили, к вопросам ты относишься не очень хорошо. Так что давай я сначала. Меня звать Дымов Павел Георгиевич, я бывший военный, сейчас – старший убежища Иркутского релейного завода. Слышал про такой?

– Не особо интересовался, – пожал плечами Захар.

– Делал завод этот до войны всякие хитрые штуки для оборонки. – Захар обратил внимание, что Батя – практически единственный из встречавшихся ему людей, кто называет войну войной. Даже сам Захар предпочитал короткий, но емкий термин «Срань». – За пару лет до войны завод переоборудовали. Тогда как раз в оборонку деньги вбухивали активно, ну и завод этот, даром, что вроде как цивильный, но бюджет получил. Цеха расширили, новый построили. А по регламенту – и убежище на всю работающую смену. В итоге, когда все закрутилось, в моем распоряжении оказалось два бомбаря на тысячу двести человек в общей сложности. А людей человек пятьсот тут было. Второй-то цех не запустили еще. Ну и подземный гараж очень в тему тут вырыли тогда. Как специально. Убежища – как по учебнику. С регенераторами воздушными, с фильтрами запасными, со скважинами водяными. И припасами. Все, как положено. Не жизнь – малина. Особенно, если сравнивать с тем, что снаружи. Жаль только, зооуголка никакого не было. Морские свинки повкуснее были бы, наверное.

– Повкуснее чего? – поинтересовался Захар, делая большой глоток из кружки.

– Крысы. Крыс разводим. Крысоферма тут у нас, можно сказать.

– И что? Пятьсот человек двадцать лет на крысах? – недоверчиво спросил Захар.

– Ну, во-первых, не пятьсот, а двести девяносто шесть. Первые годы после войны народец мер, как мухи. Холодно, голодно, болезни, опять же. Ты прикинь только: ни одного врача! Вот уж где не повезло. Во-вторых, что-то вроде теплиц у нас тут есть. Зелень, картошка. Немного, но что-то имеем для разнообразия. Ну а в-третьих, охотимся потихоньку. Это как раз основное.

– Где, в городе? – удивился Захар.

– Почему в городе? Не в городе. Гоняем сменами, горючку жжем да ресурс вездехода вырабатываем, – с досадой поморщился Батя. – Охота да рыбалка. Там, где почище. Промысловики наши тебя и привезли. Но вообще – сильно попроще сейчас. Не так, как в начале. Бабы рожают по чуть-чуть, молодое поколение воспитываем.

– И как с бабами?

– Да нормально, можно сказать. Работа-то тут с приборами была в основном. Так что чуть не полсмены баб было. Потом, правда, умерло много. Слабые они все же. Естественный отбор, мать его, – Батя скривился – Как хочешь, а я все же выпью. Тяжело вспоминать все это. – Он раскупорил бутылку, достал стопку, выпил залпом и запил чаем. – Эх… Осталось баб примерно одна на троих – четверых…

– По графику? – невесело усмехнулся Захар.

– А как еще? – развел руками Дымов. – Пришлось. Знаешь, что тут вначале из-за них было? Дрались, резали друг друга. Стреляли. Пришлось думать что-то, выкручиваться. Думаешь, просто все это? Да нихрена не просто! – рявкнул вдруг Батя. – На тебя б я посмотрел. Сейчас-то утряслось понемногу. Детишек тридцать носов. От двух до пятнадцати годков. Так что – практически жизнеспособная колония. Размножаемся понемногу. Землю заново, конечно, не заселим. И даже Иркутск. Уйти бы отсюда нахрен… – внезапно горько вздохнул Батя. – Да только куда уйдешь-то?

– А в чем проблема?

У Захара защемило сердце. Карта, спрятанная за берцем ботинка, прямо физически начала жечь голень. Может, вот оно? То, что, то ли снилось ему, то ли грезилось, то ли откуда-то из ноосферы пробивалось? Может, для этого он ломился через лес, по льду Байкала, дрался с медведями, с девочкой-мутантом на кладбище. Ради этого спускался в бункер проклятый? Чтобы увести людей, дать им шанс на другую, новую жизнь? В тепле, в достатке. Может быть. Вот только сердце щемило, а интуиция молчала. И Аня молчала, чем бы она ни была. Галлюцинацией или воплотившейся в образе любимого человека способностью экстрасенсорной. Так что карты на стол выкладывать рано пока, в прямом и переносном смысле. Захар полез в карман, достал портсигар, выщелкнул самокрутку. Глянул вопросительно на Батю, тот кивнул, кури, мол. Батя глянул Захару в глаза, увидел в них что-то, крякнул смешно и достал вторую стопку. Захар возражать теперь не стал. Выпили не чокаясь, Батя тоже закурил – сигареты из пожелтевшей пачки. Некоторое время молча дымили, потом Захар отхлебнул чая, спросил:

– А сам-то откуда? Не местный же ты, вижу почему-то.

Батя вздохнул. Глубоко затянулся, откинулся на спинку стула, отчего тот протестующе заскрипел, прикрыл глаза и помолчал несколько секунд. Потом тряхнул головой, будто сбрасывая оцепенение, и разлил еще по одной.

– Выпьем.

Захар молча взял стопку. В голове уже немного шумело, но так, где-то на грани сознания. Тошнота ушла, голова болеть перестала. Прелесть просто. Так чего бы не выпить тогда?

Дымов закинул водку в рот, занюхал рукавом «горки» и взял новую сигарету.

– В командировке я тут был. С инспекцией, помощником. Не поверишь – убежище – вот это самое инспектировали. Вот когда мы с директором завода в этой самой комнате второй день бухали, чтоб, значит, проверка хорошо прошла, все и случилось.

– Во как… – Захар только сейчас обратил внимание на тусклый блеск золота на безымянном пальце Бати. – Семья?

– В Москве семья осталась, – Батя качнул потяжелевшей головой. – Выпьем, Захар.

– Выпьем…


Глава 13. Иркутск смертоносный

Захар рывком поднялся, сбросив линялое солдатское одеяло. Несколько секунд сидел, пытаясь понять, что его разбудило. Разгадка пришла легко – во рту было сухо, как… Как там, где очень сухо. В тяжелую голову сравнения не шли. Может, водка и была довоенная, только вот не из дорогих – факт. Впрочем, он и не доспал, не проспал похмелье. Он тряхнул головой, нащупал пуховик, сунул ноги в ботинки и аккуратно, стараясь никого не разбудить, пошел к выходу. На полпути вернулся и полез под нары. Где-то в рюкзаке была аптечка. Пара таблеток аспирина, пусть даже и просроченного, ему сейчас не помешают. Голова болела не то чтобы сильно, но лиха беда начало. Так что стоит покопаться и найти лекарство. Но не здесь. Здесь он всех перебудит. Снаружи.

В комнате, где его поселили, стоял острый запах пота, портянок и немытых мужских тел. Банный день, как ему успели рассказать, в убежище был раз в неделю, по воскресеньям. Дети с женщинами мылись чаще – в воскресенье и среду. Кстати, женщин Захар так и не видел еще. Жили отдельно, в другой части убежища. А вот дети пару раз проносились мимо, пока Захара вели из кабинета Дымова к его койко-месту. Бледные, худые, но неплохо, по нынешним временам, одетые. И веселые. Вроде и видел их всего несколько секунд, а как-то на душе даже легче стало. Цветы жизни, как есть.

Вчера они с Батей долго сидели. Бутылка незаметно кончилась, на столе появилась еще одна. Батя, покачиваясь, куда-то сходил и вернулся с двумя мисками, в которых исходила паром гречневая каша с подливой. Крупы, как понял Захар, в убежище было много, а за подливу стоило благодарить Семена, Кирилла и Костю, вернувшихся с охоты с неплохой добычей и Захаром вдобавок. Под вторую Захар честно и без утайки рассказал Дымову свою историю. Ну, почти без утайки. Про солдат в тайге знать тому не стоило. Да и для самого Захара происходившее тогда было как туманом подернуто. Дорога изменила его. Вылечила. В том, что до этого он был болен, лесник не сомневался. Помрачение рассудка на фоне стресса. Длительное. Очень длительное.

Дымов рассказом впечатлился, и на столе появилась третья бутылка. Оба уже были основательно пьяны. Дымов – больше, Захар – меньше. Выпили еще, Дымов предложил Захару остаться в убежище, Захар согласился. Когда Батя узнал, что Захар – врач, он едва вприсядку не пошел, позвал кого-то и велел Захаровы вещи вернуть. Этот кто-то помялся – как понял лесник, шмот уже успели поделить, но после Батиного рыка умчался и минут через двадцать вернулся с рюкзаком, в котором бряцало железо. Возврат обмыли, после чего Батя пообещал Захару отдельную комнату. Врачу, мол, положено.

– Ты только оставайся! – с жаром говорил Дымов. – Представь только – триста душ – и ни одного врача, как назло. Ты только живи здесь, с нами. Все сделаю, скажи только!

На вялые возражения Захара по поводу незаконченного обучения и отсутствия практики, Дымов отрезал, что пол-врача – лучше, чем ничего. За что и выпили. После чего Батя отрубился прямо за столом, подложив руку под большую голову. Захар посидел еще, доел кашу, покурил, потом вышел за дверь и попросил сидящего на откидном стуле неподалеку парня, по всей видимости – Батиного адъютанта, проводить его туда, где можно вздремнуть минут шестьсот. Тот улыбнулся и повел лесника за собой.

Убежище было большим. Да еще и примыкало к новому, не успевшему до войны запуститься, цеху на цокольном этаже. В нем и было оборудовано основное жилье. А само убежище было занято под фермы, мастерские, кладовые и квартиры начальства. Там же, если верить Дымову, предстояло жить и Захару. Но позже. А пока его планировали подселить в местное «общежитие». Захару было, в общем-то, все равно. Ему просто зверски хотелось спать, а где это делать – значения не имело.

Сейчас не менее зверски хотелось пить. На ощупь он отыскал металлическое ведро с ковшиком на цепочке, стоящее у входа, и принялся жадно пить.

Холодная вода ломила зубы и морозила горло, но остановился он только после второго захода. Стало значительно лучше. Найдя в кармане портсигар, лесник толкнул дверь и вышел наружу.

Общежития разместили на «втором этаже», там, где по периметру цеха шла галерея с перилами из толстой арматуры. По плану здесь должны были находиться лаборатории с испытательными стендами, а теперь в них спали люди на грубых нарах в два яруса.

Покопавшись в мешке, Захар нашел аспирин, термос с давно остывшим травяным отваром и проглотил таблетки, запив их ароматной жидкостью. После чего облокотился на перила, достал из портсигара самокрутку и закурил. Мысли были где-то далеко. Слишком быстро сменился его статус – с одиночки на члена общины. Еще и уважаемого, в будущем. Приближенного к руководству. Тьфу!

Он задумался глубоко и не сразу обратил внимание на странную возню в закоулке под перилами. Встрепенулся, только когда услышал вскрик. Женский вскрик. Он затушил окурок о перила, присел и прислушался.

– Да не брыкайся, дура! Чего брыкаешься? Больно не будет, чай не в первый раз. Серег, да держи ты ее крепче, че она лягается у тебя?

– Сань, может не надо, а? Ну ее. Перебудит еще всех сейчас.

– А ты ей рот зажми, чтоб не перебудила. «Не надо…». Все равно на питомник ее определили. Не хочу в питомнике, по-нормальному хочу. Там она через месяц уже товарный вид потеряет. А пока еще очередь дойдет. Да не брыкайся ты, сука!

Послышался звук удара и приглушенный женский стон. У Захара кровь прилила к лицу. Еще не понимая до конца, что он делает, лесник тихо, на полусогнутых, прокрался к металлической лестнице, ведущей вниз, повесил рюкзак на одно плечо и принялся спускаться.

– Да что ж ремень у нее тугой такой, а? Елы-палы! – пыхтел голос. – О, получилось. Давай, дурочка, расслабься и получай удовольствие. Хватит кочевряжиться.

Захар наконец спустился и, крадучись, перетек за штабель деревянных ящиков, приготовленных на дрова. Аккуратно выглянул, и его затрясло.

В приглушенном свете фонаря, пристроенном на ржавой и сухой водопроводной трубе, извивались три фигуры. Одна из них, мужская, крепко держала девчонку лет двадцати. Штаны ее были спущены до щиколоток, обнаженные ноги светились в темноте ярким белым пятном.

Третье действующее лицо – худой и длинный мужик, одной рукой придерживал согнутую в колене ногу девчонки, пристроив ее на сгиб локтя, а второй пытался совладать с собственным ремнем.

В висках застучало, перед внутренним взглядом Захара возникла кровать в его избе, на которой распласталась привязанная за руки и ноги Анна, его жена. Леснику показалось, что ее глаза открылись и Аня глянула прямо на него. Искусанные губы шепнули всего одно слово.

«Убей».

Рука нырнула в рюкзак, в ладонь ткнулась рукоять пистолета. Не доставая его, Захар накрутил на ствол трубу глушителя и дослал патрон.

В ночной тишине щелчок затвора прозвучал особенно громко. Лесник не стал больше таиться, обхватил рукоять обеими руками и шагнул из-за ящика.

Тот насильник, что стоял спиной к Захару, шум услышал и успел даже развернуться, отпустив ногу девчонки и придерживая расстегнутые штаны. Больше он не успел ничего. Хлопнуло, лязгнул затвор, пистолет брыкнулся отдачей, а во лбу у насильника вдруг появился третий глаз. Не издав ни звука, мужик кулем осел на пол.

Второй замер, открыв рот в удивлении. Девчонка не растерялась. Дернулась, вырвала руку и локтем заехала обидчику в солнечное сплетение. Тот согнулся, охнув, а девчонка отскочила в сторону и рывком натянула штаны.

– Не стой, убей его! – прошипела она, затягивая ремень.

Но Захар замер в оцепенении. Оставшийся в живых насильник не стал ждать, пока его постигнет участь товарища, и кинулся бежать. Захар встряхнулся, вскинул пистолет и несколько раз выстрелил ему вслед. Ожидаемо не попал. Пули высекли искры, взвизгнув при рикошете о стену, а спина убегающего скрылась в темноте.

– Надо уходить. Скорее! – Девчонка подскочила к Захару и дернула его за руку. – Ну же! Не стой истуканом! Сейчас этот поднимет тревогу – и все!

– Ты знаешь, куда идти? – Захар вышел из ступора. Недолго же он пробыл членом общины. Еще теплый труп, лежащий у его ног, ему не простят. Факт. И неважно, что тут происходило. Он ведь мог обойтись и без убийства. Мог. Только о совершенном ни капли не жалел.

– Знаю. Выведи меня на улицу только.

– Пошли.

Моментально принятое решение казалось единственно верным. Если он хочет выжить – надо уходить. Куда – дело десятое. Выжил в Золотом – выживет и в Иркутске. Не привыкать.

На ходу он достал из мешка обрез и пристегнул самодельную кобуру на бедро. Рюкзак закинул за спину и затянул лямки. Пистолет сунул за пояс и прикрыл полой куртки. Автомат бы сейчас. Впрочем, он ему не поможет. Люди Дымова наверняка гораздо ловчее обращаются с автоматическим оружием. Так что единственный шанс сейчас – уйти как можно тише и не заметнее.

Убежище спало. Захар радовался, что здесь не принято выставлять наблюдателей внутри или работать в две смены. Если им повезет – у гермодверей, ведущих в гараж, тоже никого не окажется, и они спокойно уйдут.

Не повезло.

– Куда? – дремавший на посту парень встрепенулся.

– К снегоходу моему. Батя послал. Там важные документы в прицепе. Надо принести, – на ходу импровизировал Захар.

Часовой поверил. Кивнув, он уже почти повернулся к дверям, когда из-за плеча Захара показалась девчонка.

– Э, а эта куда? Ее ж сегодня только привели! На питомник же! – воскликнул парень.

– Со мной. Так надо. Батя в курсе, – отрезал Захар.

Парень шагнул к телефону на стене.

– Погоди минутку. Наберу сейчас…

– Дело не требует отлагательств! – рявкнул лесник, запуская руку под полу куртки.

– Да ну?

Кажется, парень все понял, и его рука дернулась к лежащему у стены автомату. Захар скривился, рванул руку из-под куртки и выстрелил.

Две пули ударили парня, успевшего схватить автомат, в грудь. И потому очередь, предназначавшаяся Захару, ушла в стену. В небольшом помещении стук автомата превратился в настоящий грохот. Пули с визгом рикошетили от стен. Одна из них рванула рукав куртки Захара, и он выругался.

– Быстрее!

Девчонка подскочила к подергивающему ногой парню и вырвала автомат у него из рук. Сноровисто дернула затвор, опасаясь перекоса патрона после падения автомата, припала на одно колено и уперла приклад в плечо. Ствол пристально уставился в коридор, откуда вот-вот должны были показаться люди.

Захар шагнул к дверям и, морщась от боли в руке, принялся крутить колесо. Дверь открылась.

– Давай, вперед! – позвал он девчонку.

– Сейчас!

Она наклонилась над трупом, быстро его обыскала. В карманы ее, ушитого по фигуре бушлата отправились фонарь и запасной магазин. Захар подхватил стоящий в углу лом, думая, что разгадал его предназначение, и вслед за девчонкой проскользнул в шлюзовый отсек. Откуда-то из коридора послышались крики и топот бегущих ног.

– Давай, быстрее! – поторопила девчонка Захара.

– Не спеши, а то успеешь, – буркнул лесник.

Закрутил запорное колесо и вставив в него лом, улыбнулся. Угадал! Инструмент намертво заклинил кремальеру двери. Для того лом тут и стоял. Правда, предназначался он для того, чтобы закрыться изнутри, но – «не рой яму другому».

– Теперь спокойно пойдем, – улыбнулся Захар.

– У них патрули снаружи есть. И выходы еще, – спустила его с небес на землю девчонка.

– Черт! – Он крутанул затвор наружной двери. Сзади задергалось запорное колесо двери внутренней. Кому-то очень не терпелось выйти. – Вперед! – Захар выскочил первым, держа пистолет наизготовку. Девчонка с автоматом последовала за ним. – И что дальше? – Захар перевел дух и с тоской глянул в темноту гаража. Здесь было холодно. Он застегнул куртку и затянул капюшон. – На выходе пост же, да?

– На выходе нет. Посты только на первом этаже, у пулеметов. Когда открыть-закрыть надо, они изнутри выходят.

– Пулеме-е-о-тов… – протянул Захар.

– Угу.

Они побежали к выходу.

– Там, внутри, пока мало кто понял, что произошло, думаю, – на бегу произнес Захар. – А на первом этаже стрельбу слышно не было. Значит, минута, может, две, у нас есть. Надо быстрее.

И тут же тишину, до того нарушаемую только стуком подошв по бетону, разорвал стук автомата.

Захар метнулся к стене, а девчонка на ходу плюхнулась на пол, развернулась и открыла огонь. Отстреляла три короткие очереди, перекатилась в сторону, выстрелила еще несколько раз, откатилась, сменила магазин и замерла у стены. Откуда-то из темноты донесся стон.

– Побежали, быстрее. Это кто-то залетный выскочил. А сейчас они толпой попрут, целенаправленно. И тогда – все.

– Ты откуда такая взялась? – на бегу спросил Захар. Удивлению его не было предела. Ладно, когда она автомат забрала у парня. Хоть и тогда это выглядело слишком… профессионально, что ли? Но сейчас молодая девка вела себя вообще, как матерый спецназовец.

– Из сорок седьмой школы, – усмехнулась та. – Меня Юлей, кстати, зовут.

– Захар, – автоматически ответил лесник. И переспросил, не поняв. – Откуда?

– Потом, – махнула рукой она. – У тебя снегоход есть?

– Сломан, – скривился Захар.

– Жаль.

– Не то слово.

Ворота оказались обычной распашной конструкцией, да еще с калиткой, вырезанной в металле. Часть проезда заложили кирпичом, в получившуюся стену ворота и смонтировали. Калитка была заперта на обычный засов. Захар откинул его в сторону и высунулся на улицу.

– Пусто.

– Пошли!

Ворота выходили на пустую парковку. На всем пятачке стояло всего три ржавых автоскелета. Не спрячешься. Но зато справа, практически впритык к воротам, высились остатки не до конца разобранного кирпичного здания странной конфигурации, к которым они и метнулись, пригнувшись. Маневр удался: на глаза наблюдателям они попасться просто не могли. Ни секунды не маячили в поле видимости. Если так дальше и пойдет – им, возможно, действительно удастся уйти.

Они рванули вдоль фасада к углу здания. Захар пытался понять, почему их на улице не встретили, до тех пор пока до него не дошло, что с того момента, как он убил парня, охранявшего двери, прошло от силы пару минут. Значит, фора у них еще есть. Но надо спешить. В то, что они с амазонкой Юлей смогут противостоять карательному отряду, который наверняка отправят по их следам, Захар не верил.

За углом здания когда-то была рощица. До Срани она наверняка радовала глаз и дарила тень и прохладу в летнее время. Сейчас рощица превратилась в хаотичное нагромождение переплетенных между собой стволов и ветвей, почерневших и навсегда сбросивших листву. Юля, не раздумывая, углубилась в лабиринт корявых деревьев. Захару не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.

Он чувствовал себя неуютно. Еще там, в Золотом, потроша закрома «Охотника», он намеренно выбрал черный пуховик. Он не собирался прятаться и маскироваться, его целью было не замерзнуть. Представив, как хорошо сейчас видно черное пятно на фоне белого снега, лесник поежился. С его габаритами даже ночная темнота не спасет. Срежут, как в тире.

Сзади застучал пулемет. Часовые увидели, как покачиваются деревья, не задеть которые на бегу было просто нереально, и открыли огонь. Пока еще пулеметный огонь скашивал деревья в стороне. Но надолго ли? Сейчас пристреляются, и…

Роща закончилась неожиданно. Захар выскочил на занесенную снегом дорогу, поскользнулся и выругался. Юля, не останавливаясь, махнула рукой и побежала по дороге, взяв вправо, параллельно заводским корпусам, сереющим за деревьями.

– Быстрее давай, шевелись!

Захар хотел было спросить, почему они не побежали по проезжей части, которая отчетливо виднелась слева, но рев двигателя вырвавшегося из подземного гаража бронетранспортера заставил его проглотить глупый вопрос. Юля махнула рукой и перебежала на другую сторону дороги, нашла едва видный просвет в зарослях кустарника и исчезла в нем. Захару ничего не оставалось, кроме как протискиваться следом. Проход для него был слишком маленьким. Затрещала ткань, дернуло и без того болевшую руку, и кусок рукава остался висеть на ветке. Лесник выругался. Запасная одежда, как и все его припасы, осталась в прицепе снегохода. Сейчас это было равносильно тому, как если бы он и вовсе ничего не вытащил из охотничьего магазина в Золотом.

Кусты кончились, и он оказался на баскетбольной площадке, огороженной металлической сеткой. Юля бежала впереди к точно такой же прорехе, как та, через которую они попали сюда. На миг остановилась, махнула Захару рукой и скрылась.

– Вот же шустрая! – буркнул Захар, устремляясь за девчонкой.

С этой стороны кусты были не такими густыми, и продраться сквозь них удалось без потерь. Выбираясь, Захар едва не ткнулся носом в спину девчонке, присевшей за кустом и обводившей стволом автомата пространство впереди себя. Он аккуратно выглянул из-за ее плеча.

Они были во дворе. Обычный двор пятиэтажного дома, с гаражами, лавками, торчащим поодаль грибком детской песочницы. Дом скалился провалами выбитых окон, кусками выщербленной штукатурки, зияющими дырами подъездов. Захар поежился. Если Золотое выглядело так, будто люди недавно ушли из города и вот-вот вернутся назад, то здесь было все понятно: сюда не вернется никто. Золотое можно было сравнить с человеком в коматозном сне. Иркутск же, представший перед Захаром в лице этого двора, был трупом. Разлагающимся, гниющим, источающим едкий запах падали. Отсюда хотелось уйти как можно скорее и никогда больше не возвращаться.

– Вроде чисто, – прошептала девчонка. – Пойдем дворами. Они сюда не полезут. БТР не пройдет, а пешком не решатся.

– А почему не решатся? – поинтересовался Захар.

Теперь настал черед девчонки смотреть на него с удивлением.

– А откуда ты такой вылез, а? – на ее лице было написано недоумение.

– Из тайги, – честно признался Захар.

– Оно и видно, – усмехнулась Юля. – У тебя кроме пистолета твоего есть что-то?

– Есть.

Захар кивнул и сбросил рюкзак на землю. Достал обрез, проверил патроны, приладил к бедру кобуру. Подумал, и решил остаться с обрезом. Для пистолета же была плечевая кобура. Он достал ее из мешка, куда убирал перед тем, как свалиться спать. Чтобы надеть ее, ему пришлось скинуть пуховик. Он зашипел от боли, зацепив раненую руку. Снова нырнул в рюкзак, достал вату с бинтом и туго перебинтовался прямо поверх куртки. Пока он проделывал эти манипуляции – успел замерзнуть. Наконец, он закончил, натянул перчатки, застегнулся, укутался и кивнул девчонке.

– Я готов.

– Молодец, – фыркнула она. – Ты правда не местный и ничего тут не знаешь? – В ее голосе сквозило недоверие.

– Правда, – как можно честнее кивнул Захар.

– Тогда иди за мной. Нам нужно добраться до старого русла. Там попробуем перебраться через мост. Если повезет – нас не заметят, и тогда до дома минут через двадцать уже доберемся.

– А если заметят?

Захар постарался, чтобы насмешки в его голосе слышно не было. Он и сам прекрасно понимал, что будет, если их заметят. Но ему очень понравилось, как смешно реагирует на его вопросы Юля. Он даже удивился своему такому поведению. Очень уж нетипичным для него оно было.

– А если заметят – тогда не доберемся, – будто тупому, объяснила девчонка.

– Железная логика, – кивнул Захар.

– Ладно, пошли! – Она ловко перехватила автомат, и первая двинулась через двор.

Маневр Захар оценил. С дороги, откуда периодически раздавался рокот бронемашины, рыщущей в поисках беглецов, их видно не было. Обзор тем, кто их искал, закрывали дома, остовы машин, мусорные баки – все то, что осталось тут последним напоминанием о прошлой жизни, о тех временах, когда здесь еще жили люди. Ездили машины, смеялись дети, играя в песочнице, а бдительные бабульки, зорко наблюдающие за внуками, обсуждали очередное повышение тарифов на коммунальные услуги, сидя на лавочках у подъездов.

– Стой, – прошептала Юля. – Почти пришли. Сейчас – самый сложный момент. В девятиэтажке у них логово. Надо пройти мимо как можно тише. И лучше – подальше от окон. Придется идти по дороге. Хорошо хоть, гроб этот их слышно издалека. Все понял? Готов?

– Куда там юным пионэрам, – усмехнулся Захар.

– Я серьезно. Не до шуток сейчас.

– Да, понял, готов. Идем подальше от окон, не шумим, держимся на дороге.

Он кивнул, чтоб ее успокоить. Только сейчас он понял, что Юлю трясет от страха, и вся ее вот эта строгость – напускная, призванная скрыть усталость и ужас. То ли от пережитого, то ли от предстоящего – непонятно. Он порывисто, неожиданно для себя самого, протянул руку и слегка сжал плечо девушки.

– Нормально все будет, не кисни. Прорвемс