Мэри Э. Пирсон - Поцелуй обмана

Поцелуй обмана [The Kiss of Deception ru] 1461K, 279 с. (пер. Мигунова) (Хроники Выживших-1)   (скачать) - Мэри Э. Пирсон

Мэри Пирсон
Поцелуй обмана

Mary E. Pearson

THE KISS OF DECEPTION


Печатается с разрешения автора и литературного агентства Intercontinental Literary Agency


Copyright © 2014 by Mary E. Pearson

© E. Мигунова, перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Мальчику, попытавшему счастья,

Мужчине, сумевшему его сохранить.

Конец скитаний. Обещание. Надежда.

Расскажи еще раз, Ама. Расскажи о свете.

Я роюсь в памяти. Сон. История. Смутное воспоминание.

Тогда я была меньше, чем ты, дитя.

Грань между хлебом насущным и истиной. Нужда. Надежда. Моя бабушка рассказывала сказки, чтобы занять меня, потому что есть было нечего. А теперь я смотрю на эту девчушку, былиночку, которой и во сне не доводилось досыта поесть. Она верит. Она ждет. Тяну ее к себе за худые ручонки, сажаю, легкую как перышко, себе на колени.

Давным-давно, дитя мое, жила-была принцесса, не старше твоих лет. Ей покорялся весь мир. Солнце, луна и звезды падали ниц и поднимались с колен, повинуясь ее приказам. Давным-давно…

Что было, то прошло. А сейчас есть лишь она – эта златоглазая девочка у меня на руках. Прочее не имеет значения. Только конец наших скитаний. Обещание. Надежда.

Идем, дитя. Нам пора.

Пока не явились стервятники.

Вечные вещи. То, что остается. То, о чем я не смею с ней говорить.

Я расскажу тебе по пути. О том, что было раньше. Давным-давно…

Последний завет Годрель


Глава первая

Настал день, когда должны умереть тысячи мечтаний и родиться единственная мечта.

Ветер знал это. Его ледяные порывы терзали венчавшую холм крепость, словно лютой зимой, хотя уже наступил июнь. Ветер сотрясал проклятьями окна и сквозняками летал по залам, нашептывая угрозы. Грядущее было неотвратимо.

К добру или худу, но время мое истекало. Я прикрыла глаза, прячась от этой мысли и зная, что вскоре день расколется надвое и навеки разделит мою жизнь на До и После – все случится в один миг, и я не в силах ничего изменить, как не могу изменить цвет своих глаз.

Я отошла от окна, запотевшего от моего дыхания, оставив бескрайние холмы Морригана наедине с их заботами. Пора и мне встретиться со своими.

Все обряды были совершены как подобает, ритуалы выполнены согласно предписаниям, отдана дань величию Морригана и Выжившим, его основавшим. Я не противилась.

С этого момента мной овладело безразличие, но с приближением полудня сердце снова бешено заколотилось – я осознала, что от неизбежного меня отделяет всего несколько шагов.

Обнаженная, я лежала лицом вниз на каменном столе, уставившись в пол, пока тупые лезвия царапали мне спину. Я замерла неподвижно, хотя и знала, что ножи, дотрагивающиеся до моей кожи, в умелых руках. Мастера и распорядители прекрасно понимали, что поплатятся жизнью, если что-то пойдет не так. Полная неподвижность помогала мне скрыть унижение от собственной наготы и прикосновений чужих пальцев.

Паулина, сидела рядом, наблюдая – наверняка волнуясь. Ее лица я не видела: длинные темные мои волосы рассыпались водопадом, отгородив меня от мира. Мне был виден только небольшой участок каменного пола, да слышен мерный шорох лезвий.

Одно из них спустилось к пояснице и царапнуло нежную кожу над ягодицами. Я поборола инстинктивное желание оттолкнуть его, но все же слегка вздрогнула, и по залу пронесся вздох.

– Тихо! – прикрикнула тетушка Клорис.

Мне на голову опустилась материнская рука и стала ласково перебирать волосы.

– Еще несколько линий, Арабелла. И все.

Несмотря на то что это было приятно, я рассердилась, услышав свое официальное имя. Мать настаивала, чтобы меня называли именно так, подержанным именем, которое до меня носили слишком многие. Мне хотелось, чтобы хоть сейчас, в последний мой день в Морригане, она оставила формальности и назвала меня так, как я предпочитала, прозвищем, которое дали мне братья, сократившие одно из моих многочисленных имен всего до трех букв. Лия. Простое имя, правдивее всего отражавшее мою суть.

Шорох смолк.

– Готово, – объявил главный мастер.

Помощники забормотали, подтверждая его слова.

Я услышала стук подноса, поставленного на соседний стол, и почувствовала насыщенный аромат розового масла. Вокруг зашаркали ногами, образовывая круг – тетушки, мать, Паулина и другие, кто был допущен к участию в церемонии, – и запевая молитвы. Перед глазами мелькнула черная мантия жреца, он вел мелодию громче всех, нагретым маслом окропляя мою спину. Помощники мастера втирали масло в кожу, умелыми пальцами впечатывая в нее бесчисленные традиции дома Морриган, придавая вес обещаниям, вырезанным на мне, провозглашая сегодняшние обеты и подтверждая грядущие.

«Пускай надеются», – с горечью думала я, стараясь мысленно привести в порядок все еще стоящие передо мной задачи; те, что были запечатлены в сердце, а не на клочке бумаги. Я почти не слушала бормотание жреца, его монотонное пение о том, чего хотели другие – обо мне там не было ни слова.

Мне было всего семнадцать. Неужели я не имела права даже на свои собственные мечты о будущем?

– Арабелла Селестина Идрис Джезелия. Первая дочь дома Морриган, плоды ее жертвы и благословение…

Он все твердил о бесконечных благословениях и святынях, его голос звучал все громче, заполняя зал, и, когда я думала, что больше не вынесу (слова жреца буквально душили меня), наконец умолк, и на краткий благословенный миг в ушах зазвенела тишина. Я снова обрела способность дышать. Оставалось последнее благодарение.

– Ибо королевства восстают из праха умерших, воздвигаются на костях ушедших, и к сему мы вернемся по воле Небес!

Он поднял мой подбородок одной рукой и, окунув большой палец другой в пепел, мазнул мне по лбу.

– Быть посему и для Первой дочери дома Морриган, – закончила моя мать, как предписано традицией, и стерла пепел смоченной в масле тряпицей.

Я закрыла глаза и опустила голову. Первая дочь. Благословение и проклятие. И, сказать по правде, позор.

Мать снова дотронулась до меня, ее ладонь легла мне на плечо. Запоздалая ласка отозвалась острой болью на раздраженной коже. Жрец запел последнюю молитву на родном языке моей матери, молитву-оберег, которая почему-то не входила в обязательный ритуал, – и мать отняла руку.

И снова меня окропляли маслом под заунывное пение, разносившееся под каменными сводами, тяжелый аромат роз заполнял воздух и мои легкие. Я вдохнула поглубже. Удивляясь себе, я невольно наслаждалась этой частью ритуала: нагретые масла и теплые ладони снимали копившееся неделями напряжение. Бархатное тепло смягчило жжение от кислоты лимонного сока, подмешанного к краске, а благоухание цветов на миг перенесло меня в тайный сад, где никто не смог бы меня найти. Ах, если бы все было так просто…

Церемония подошла к концу, и мастера расступились, позволяя полюбоваться их работой. Раздались восхищенные вздохи.

Я услышала чьи-то шаги.

– Осмелюсь сказать, взгляд жениха вряд ли задержится на спине, когда его взору откроется все остальное.

По залу пронесся смешок. Бойкую на язык тетушку Бернетту не остановило ни присутствие жреца, ни торжественность момента. Отец утверждал, что я унаследовала ее язвительность, но сегодня мне все же удавалось сдерживаться.

Паулина взяла меня за руку и помогла подняться.

– Ваше высочество, – она протянула мне мягкую простыню, чтобы прикрыть наготу и сохранить хотя бы те крохи достоинства, что еще оставались у меня.

Мы украдкой переглянулись, и мне немного полегчало. Паулина подвела меня к большому зеркалу и подала зеркальце в серебряной оправе, чтобы и я смогла оценить работу мастеров. Перебросив длинные волосы на грудь, я приспустила простыню, до поясницы обнажив спину.

Все, затаив дыхание, ждали моей реакции. Я старалась казаться невозмутимой, чтобы лишний раз досадить матери, но нельзя отрицать, свадебная кава в самом деле вышла великолепной. Рисунок меня ошеломил. Уродливый герб Дальбрека был выполнен необычайно красиво… На моей спине лежал укрощенный рычащий лев, держа в когтях замысловатый узор из вьющихся виноградных лоз, символа Морригана, изящно сплетающихся в массивное V, сходясь на пояснице. Лев выглядел гордым, и в то же время покорным.

У меня ком встал в горле, глаза защипало. При других обстоятельствах я бы могла полюбить эту каву… Почла бы за честь носить ее. Я сглотнула, представив, как ахнет от изумления принц, сбросив мое свадебное одеяние после обмена клятвами. Похотливая жаба. Но искусству мастеров следовало отдать должное.

– Превосходно. Благодарю вас и не сомневаюсь, что с этого дня мастера Морригана будут в почете и у Дальбрека.

Мать улыбнулась, зная, чего мне стоили эти скупые слова.

На этом всех попросили удалиться: оставшееся время мне предстояло провести с родителями и Паулиной, моей камеристкой. Мать принесла нижнее платье, из белого шелка, невесомое, словно облачко – тончайшая ткань будто таяла в руках. Шелк мало что прикрывал – очередная формальность, такая же неясная и бесполезная, как бесчисленные пласты древних традиций. За нижним платьем последовало верхнее, с вышитой на спине V, повторявшей узор кавы: дань уважения Дальбреку и знак нового подданства невесты.

Мать затянула скрытую в платье тесьму, ткань мягко прильнула к телу, подчеркнув линию талии, но не образовав ни единой складки на спине, что было поистине чудом. Это была инженерия того же порядка, что и у великого моста Голгата, а то и более удивительная. Казалось, швеи вплели в ткань настоящую магию. Размышлять об этом было гораздо приятнее, чем думать о том, что случится в ближайший час. Мать торжественно развернула меня лицом к зеркалу.

Позабыв обиды, я замерла в восхищении. Никогда не видела платья прекрасней! Поразительно изящно и просто; единственное украшение – вставка из плотного кружева работы местных мастеров по глубокому, до талии, V-образному вырезу. Элегантность. Кружева повторяли форму выреза на спинке платья. В нем я казалась себе другим человеком – старше, мудрее… Кем-то, чье чистое сердце не таило секретов. Кем-то… непохожим на меня.

Не проронив ни слова, я отошла от зеркала и уставилась в окно. Моя мать еле слышно вздохнула, следуя за мной по пятам. Вдалеке виднелся одинокий красный шпиль на руинах Голгаты. Эта единственное, что осталось от некогда великого моста, раскинувшегося над бухтой. Скоро не станет и его. Даже таинственная инженерная магия Древних не в силах сопротивляться неизбежному. И с чего я взяла, что у меня получится?

Сердце защемило, и я перевела взгляд к подножию холма. Там, на дороге, ведущей от цитадели к городской площади, громыхали повозки, нагруженные бочонками с вином из виноградных хозяйств Морригана, фруктами и цветами. Приметила я и цепочку карет и даже рассмотрела цветные ленты, вплетенные в конские гривы.

Возможно, в одном из этих экипажей едет мой старший брат Вальтер, держась за руки со своей юной женой Гретой. Едва ли даже моя свадьба заставит их оторвать взгляд друг от друга. Остальные братья, наверное, уже на площади, одаривают улыбками всех миловидных девиц подряд. Несколько дней назад я застала Регана с дочерью кучера: он что-то тихонько нашептывал ей на ушко в тени безлюдной аллеи. А ветреный Брин каждую неделю обхаживал новую пассию. Мои обожаемые старшие братья – все трое – могли влюбляться в кого захотят и жениться по своему выбору. Девушки тоже могли выбирать. И все остальные тоже, включая Паулину, чей кавалер должен был вернуться в город к концу месяца.

– Мама, как ты это вынесла? – спросила я, провожая взглядом кареты. – Покинула Гастино, вышла за противного старика, нелюбимого, за жабу?

– Твой отец не жаба, – строго сказала она.

Я повернулась к ней.

– Да, он, конечно, король, но тем не менее. Хочешь сказать, что брак с человеком вдвое старше не казался тебе кошмаром?

Серые глаза матери светились спокойствием.

– Не казался. Я выполняла свой долг и предназначение.

У меня вырвался тяжелый вздох.

– Потому что ты была Первой дочерью…

Мать всегда избегала таких разговоров, но сейчас деваться ей было некуда. Припертая к стенке, она застыла, но потом, вздернув подбородок, гордо произнесла:

– Это честь, Арабелла!

– Но у меня нет дара, который получает Первая дочь! Я не сиарра, которую ждут в Дальбреке. Обман непременно раскроется. И этот брак станет позором.

– Дар может прийти со временем, – тихо сказала мама.

Я не стала спорить, но всем известно, что чаще всего дар открывается, когда девочка становится девушкой. Со мной это произошло уже четыре года назад. И ничего – никаких намеков на дар. Маминым надеждам не суждено сбыться. Я вновь отвернулась к окну.

– Даже если ты не сиарра, – продолжала мать, – этот брак не станет позором. Дело не только в силе. Первая дочь – украшение королевского рода. Ты сама и есть дар, несущий в себе наследие поколений. Помни об этом.

– Почему дар переходит именно к нам? Почему сын не может унаследовать эту силу? Или вторая дочь?

– Такое бывает, но… очень редко. Это нарушение традиции.

Как и потеря дара? Немой упрек повис в тишине, но даже я не посмела бы ранить мать этими словами. Отец давно перестал посвящать ее в дела государства, но в годы расцвета маминой силы, к ее советам прислушивались. Или это ложь? Я уже не знала, чему верить.

А еще я терпеть не могла туманных речей. Мне нравилась прямота. И я так устала от разговоров о даре, что, казалось, взорвусь, если услышу еще хоть слово о нем. Моя мать принадлежала другому времени.

Мать приблизилась, обняла меня, согревая своим теплом. У меня сжалось горло.

– Моя дорогая дочь, – прошептала она мне на ухо, – неважно, проснется ли дар. Забудь тревоги. Сегодня день твоей свадьбы.

С жабой, мерзким стариком. Я мельком видела своего будущего свекра, короля Дальбрека, когда тот приезжал подписать бумаги – точно я была лошадью, которую он купил для сына. Король был скрючен, как артритный палец – такой старый, что годился в мне в прадеды. Немощный и дряхлый, он даже не смог без посторонней помощи подняться по лестнице в Большой зал. Я представляла, каким щеголем окажется принц: сгорбленный, с проваленным беззубым ртом! И чтобы я с ним…

Представив костлявые руки на своем теле, морщинистые губы на своих губах, я содрогнулась от отвращения. Мой взгляд по-прежнему был устремлен в окно, но я больше ничего не различала за стеклом.

– Почему мне хотя бы не позволили познакомиться с принцем поближе? Увидеть его?

Мать опустила руки.

– Увидеть принца? Отношения с Дальбреком и так напряженные, неужели ты оскорбила бы их подобной просьбой, в то время как Морриган живет надеждой на этот союз?

– Но я же не солдат в армии моего отца.

Мама прижалась ко мне щекой и прошептала:

– А вот тут, дорогая, ты ошибаешься.

По моей спине пробежал холодок. Мать в последний раз обняла меня и отстранилась.

– Нам пора. Я схожу за твоей накидкой, – сказала она и быстро вышла за дверь.

Я же направилась к шкафу и, распахнув дверцы, достала из нижнего ящика зеленый бархатный сверток, в котором был спрятан подарок на шестнадцатиление от старших братьев – тонкий кинжал, инкрустированный драгоценными камнями. Упражняться с оружием мне не позволяли, но зарубки на двери гардеробной комнаты свидетельствовали о том, что я втайне от всех нарушала этот запрет. Взяв еще кое-что с полок, я завернула вещи в сорочку и перетянула лентой.

Вернулась Паулина, уже одетая к свадьбе, и я вручила сверток ей.

– Я обо всем позабочусь, – дрожащим от волнения голосом сказала она и поспешила прочь, столкнувшись в дверях с моей матерью.

– О чем она позаботится? – вскинула брови мама.

– Я решила взять еще кое-что из одежды.

– Мы уже отправили в Дальбрек все необходимое, – проговорила мать, пересекая комнату и подходя к кровати.

– А про эти платья забыли.

Покачав головой, мать напомнила, что места в карете немного, а путь в Дальбрек неблизкий.

– Все поместится, – заверила я ее.

Она бережно расправила на кровати накидку, за которой ходила в хранилище, и я погладила мягкий ворс цвета ночного неба, в котором мерцали не звезды, а рубины, турмалины и сапфиры. Драгоценности пригодятся. Хотя по традиции свадебную накидку надевали на дочь оба ее родителя, мама пришла одна.

– А где… – начала было я, но тут же услышала топот многих ног по коридору.

У меня упало сердце. Отец был не один. Даже в такой момент он явился с целой толпой: рядом с ним стояли лорд вице-регент, канцлер и королевский книжник, а позади – весь кабинет министров. Я знала, что вице-регент сочувствует мне: не так давно он признался, что выступал против союза с Дальбреком, но его никто не послушал. Зато канцлер и придворный книжник явно явились позлорадствовать. Я терпеть не могла обоих, и они платили мне той же монетой.

Отец подошел, поцеловал меня в обе щеки, потом слегка отстранился, чтобы взглянуть на платье, и произнес, мечтательно вздохнув:

– Такая же красавица, какой была твоя мать в день нашей свадьбы.

Я предположила, что такая демонстративная сентиментальность предназначалась собравшимся, ведь родители давно охладели друг к другу. Я почти никогда не видела проявлений нежности между ними, но тут вдруг взгляд отца встретился с маминым и… Что это было? Любовь? Или тоска по ушедшей любви и разбитым надеждам? Нерешительность охватила мое сердце, с губ готовы были сорваться вопросы, но я не решилась задать их в присутствии книжника, канцлера и прочих. Возможно, отец на это и рассчитывал.

Хранитель времени, маленький пухлый человечек с глазами навыкате, достал из кармана часы, с которыми никогда не расставался, и возвестил:

– Ваше величество, пора. Карета уже ждет.

Казалось, это министры и придворные правят нашей страной, а король – их покорный слуга. Вице-регент послал мне полный сочувствия взгляд, но вслух сказал:

– Опоздание выставит нас в неприглядном свете, а мы ведь не хотим расстраивать новых союзников в столь знаменательный день?

Чары рассеялись. Родители подняли накидку и набросили мне на плечи: мать помогла застегнуть пряжку на шее, отец накинул мне на голову капюшон и, следуя этикету, снова расцеловал, – на сей раз едва касаясь губами.

– Сегодня ты на славу послужила королевству Морриган, Арабелла.

Лия!

Отец терпеть не мог имя Джезелия – ни одна королева или принцесса в нашем роду не носила его до меня, подобного никогда не было, возмущался он. Но мать настаивала и добилась своего, не вдаваясь в объяснения. Возможно, то был последний раз, когда отец выполнил ее каприз. Мне рассказала об этом тетя Бернетта, но даже она не вдавалась в детали этой темы, до сих пор болезненной для родителей.

Я вгляделась в лицо отца. Мимолетная нежность ушла, мысли его уже обратились к государственным делам, но я все ловила его взгляд, на что-то надеясь. Тщетно. Я вскинула голову, выпрямилась:

– Да, ваше величество, и буду служить впредь, как и подобает солдату вашей армии.

Отец нахмурился и вопросительно взглянул на мать, но та лишь покачала головой и ничего не ответила. А отец – всегда сначала король и только потом отец – удовольствовался этим безмолвным ответом, потому что ведь всегда найдутся дела поважнее. Уже у дверей он обернулся, сказал, что будет ждать меня в аббатстве. Он выполнил свой долг. Долг. Это слово я ненавидела так же сильно, как болтовню о традициях.

– Ты готова? – спросила мать, когда все вышли из комнаты.

Я кивнула.

– Но мне нужно в туалет. Встретимся внизу.

– Я могла бы…

– Мама, прошу, – мой голос дрогнул впервые за этот день, – мне нужна минутка наедине с собой.

Оставшись одна, я некоторое время вслушивалась в эхо шагов матери по коридору, а затем прошептала:

– Паулина?

Она появилась из-за двери гардеробной. Мы молча глядели друг на друга, ясно отдавая себе отчет в том, на что решаемся. Каждую деталь предстоящего дня мы успели обдумать за долгие бессонные ночи.

– Еще не поздно передумать, все отменить, – тихо сказала Паулин.

Отменить? Мое сердце сжалось от боли, такой сильной и острой, что я задалась вопросом, способны ли сердца разрываться на самом деле? Или это был приступ страха? Я прижала руку к груди, пытаясь унять мучительное ощущение. Возможно, это и был момент истины.

– Пути назад нет, – я покачала головой. – Мне не оставили выбора, и я не отступлюсь. С этого мгновения у меня новая судьба, к худу ли, к добру ли.

– Надеюсь, что к добру, – понимающе кивнув, отозвалась Паулина.

Мы выскочили за дверь, поспешили вниз по безлюдному коридору и спустились по черной лестнице, не встретив там никого: все слуги были заняты приготовлениями в аббатстве или толпились у главных ворот цитадели, поджидая торжественную процессию.

Через небольшую деревянную дверь на массивных черных петлях мы вышли в слепящий солнечный свет. Ветер принялся трепать подолы наших платьев, сорвал у меня с головы капюшон. Как я и рассчитывала, задние ворота крепости, которыми пользовались для выездов на охоту и тайных отлучек, оказались не заперты. Паулина повела меня через грязный выгул к гостевому дому, где в тени прятался мальчишка-конюх, держа поводья двух оседланных лошадей. Заметив меня, он выпучил глаза и взволнованно забормотал:

– Ваше высочество, карета для вас уже готова! Она у главного входа и…

– Планы изменились, – твердо сказала я, приподняв подол, чтобы вдеть ногу в стремя.

Белобрысый парнишка, раскрыв рот, таращился на мое белоснежное платье, на покрывавшую его грязь, которую я уже умудрилась размазать по рукавам, кружевному корсажу и, самое обидное, великолепной свадебной накидке дома Морриган, мальчишка раскрыл рот.

– Так ведь…

– Подсади меня! Живо! – крикнула я, забирая поводья у него из рук.

Он повиновался, потом помог Паулине.

– Но что же я скажу…

Окончания фразы я не услышала: кони взяли в галоп, в ушах засвистел ветер, и топот копыт заглушил все сомнения и воспоминания. Бок о бок с Паулиной мы очертя голову неслись вперед: все изменилось в один миг – миг, который похоронил тысячи честолюбивых мечтаний, чтобы подарить жизнь одной мечте. Ни разу не оглянувшись, я направила коня в сторону леса.


Глава вторая

Чтобы не повторять ошибок прошлого,
мы должны помнить свою историю,
передавая от отца к сыну, от матери к дочери,
ибо хватит и одного поколения,
чтобы навек утратить историю и истину.
– Священное писание Морригана, том III

Мы кричали. Мы самозабвенно вопили в полный голос, не боясь быть услышанными, зная, что ветер, горы и расстояние уберегут нас от случайных ушей. Казалось, мы летим, будто вольные птицы. Если бы эта вера поколебалась в нас хоть на миг, страх уничтожил бы пьянящее чувство свободы. Он и так все время был рядом, заставляя меня пришпоривать коня.

Мы направились на север, понимая, что мальчишка-конюх будет смотреть нам вслед, пока мы не скроемся в лесу. Основательно углубившись, мы отыскали речушку, которую я приметила, охотясь со старшими братьями, и сделали петлю, проскакав по мелководью до каменистой отмели на другом берегу. Мы старались не оставлять следов, чтобы сбить с толку погоню.

Выбравшись на твердую почву, мы понеслись во весь опор, словно за нами гналось чудовище – по малоезженной тропе, огибающей лес, чтобы укрыться между деревьев, если услышим погоню. Мы то принимались хохотать, то глотали слезы, но большую часть пути ехали в молчании, еще не до конца веря, что нам удалось совершить задуманное.

Не прошло еще и часа, а у меня уже болело все тело: икры свело, ныли бедра, мозжило разбитую спину. За последние месяцы я отвыкла от быстрой езды – отец позволял мне лишь короткие прогулки тихой рысью. Онемевшие пальцы едва держали поводья, но Паулина не останавливалась, а я не хотела уступать.

Белое платье развевалось за спиной, венчая меня с новой жизнью. Впереди маячила неопределенность, но она казалась куда менее страшной, чем та вполне определенная жизнь, с которой я столкнулась. Отныне моя судьба в моих руках. Больше никто не подчинит меня своей воле.

Я потеряла счет времени: важен был лишь топот копыт, с каждым ударом которых мы удалялись от цитадели. Наконец, наши гнедые равианские скакуны начали всхрапывать и сбавили шаг – оба разом, будто сговорившись. Равианы были гордостью морриганских конюшен, и сегодня они показали нам все, на что способны. Взглянув на узкую полоску неба над вершинами деревьев, я поняла, что стемнеет часа через три, а значит, спешиваться рано. Мы продолжили путь спокойной рысью и, только когда солнце скрылось за горным хребтом Анделучи, стали искать безопасное место для ночлега.

Мы ехали между деревьев, высматривая укрытие, и я прислушивалась к каждому шороху. Вдалеке тревожно закричали птицы, и у меня по спине побежали мурашки. Вскоре перед нами появились руины Древних: развалины каменных стен и колонн выглядели скорее частью природы, чем творением рук человека. Каменная кладка густо поросла мхом и лишайником – возможно, только одно это еще и скрепляло ее, не давая рассыпаться. Возможно, эти жалкие остатки были некогда величественным храмом, но сейчас в нем хозяйничали папоротники и лианы. Паулина поцеловала тыльную сторону ладони – жест-благословение и защита от духов, – и пришпорила коня. Я же не торопилась и не стала целовать ладонь, но с любопытством разглядывала покрытый зеленью остов родом из иного времени, размышляя о людях, его создавших.

Через несколько минут мы выехали на небольшую поляну. Уже темнело, мы обе с трудом держались в седле от усталости, поэтому не сговариваясь мы приняли решение остаться здесь на ночь. Я мечтала об одном: упасть на траву и провалиться в сон, но лошадям требовался уход – ведь успех нашего побега зависел только от них.

Сбросив на землю седла – на церемонии не было сил – мы развесили влажные попоны сохнуть на ветках и отпустили лошадей пастись, они направились прямиком к ручью, чтобы напиться.

Наконец мы повалились без сил. О том, чтобы поесть, не было и мысли, хотя с самого утра у нас во рту не было и маковой росинки – слишком уж мы нервничали, боясь, что все сорвется. Я задумала побег почти за месяц, но вплоть до вчерашнего прощального ужина в Зале Альдрида не была уверена, что решусь на это. Именно тогда немыслимое вдруг показалось мне единственным выходом. Среди общего веселья, тостов и смеха, я задыхалась под взглядами самодовольных министров. Я нашла глазами Паулину, стоявшую поодаль с другими слугами, и едва заметно наклонила голову. Моя верная камеристка поняла: я не смогу сделать то, чего все от меня ждут. И кивнула в ответ.

В тот же вечер, дождавшись, когда все уснут, мы встретились в моей спальне и обсудили план. Времени было мало, а сделать предстояло многое. Все зависело от того, раздобудем ли мы лошадей. На рассвете Паулина – тайком от главного конюшего, занятого подготовкой свадебной процессии, – отправилась в конюшни и нашла там младшего конюха, слишком молодого и неопытного, чтобы спорить с королевской служанкой. Появилась надежда, что наш скроенный наспех план будет осуществлен.

Быстро смеркалось, и на смену усталости пришел страх. Мы собрали немного хвороста и разожгли костер: огонь отпугнет хищников, рыщущих между деревьев, или хотя бы позволит разглядеть их прежде, чем клыки вонзятся в тело.

С наступлением темноты мир вокруг нас съежился до кружка трепещущего света, согревающего нам ноги. Я смотрела на языки пламени и наслаждалась треском сухих веток. Это были единственные звуки в тишине, но мы не теряли бдительности.

– Как вы думаете, – спросила Паулина, – тут есть медведи?

– Скорее всего, – ответила я, а сама подумала о тиграх.

Мне довелось встретить одного, когда мне было десять лет. Он выскочил из зарослей прямо передо мной, и был так близко, что я чувствовала смрад из его пасти. Он рычал и капал слюной и был готов разорвать меня. Я приготовилась к смерти. Не знаю, почему зверь медлил и не бросился на меня сразу. Спас меня окрик брата, который пошел меня искать. Зверь исчез так же быстро, как появился. Никто не поверил моему рассказу. Считается, что тигры водятся в Кам-Ланто, но и там их немного, а вот в Морригане они не встречаются. Тяжелый взгляд янтарных тигриных глаз до сих пор иногда мне снится.

Я вгляделась в темноту за языками пламени. Седельный вьюк вместе с моим кинжалом был всего в двух шагах, но все же за пределами освещенного круга. Какая досада, что мне не хватило ума подумать об этом раньше.

– Бывают существа и пострашнее медведей, – я попыталась разрядить обстановку шуткой. – Дикари, например.

Паулина охнула в притворном ужасе:

– Еще бы! Они ведь плодятся как кролики и откусывают головы мелким зверушкам.

– А вместо слов мычат и фыркают.

Я тоже слышала эти истории. Дозорные, возвращаясь с объездов, сообщали, что свирепых варваров становится все больше. Именно поэтому Морриган и Дальбрек решили забыть о распрях, заключить мир и объединиться. Пожертвовав ради этого мной. Обширная страна свирепых варваров, границы которой расширялись, а население росло, страшила больше, чем достаточно цивилизованные соседи, с которыми мы, по крайней мере, происходили от общих предков, Выживших. Вместе Морриган и Дальбрек станут непобедимыми, порознь пропадут. Пока натиск варваров сдерживали лишь бескрайние просторы Кам-Ланто и бурные воды Великой реки.

Паулина подбросила сухих веток в огонь.

– Вам легко даются языки. Вы бы и варварскую тарабарщину быстро выучили. Тем более что половина придворных у нас тоже так изъясняются.

Мы захихикали и принялись передразнивать лающий голос канцлера и вздохи надменного книжника.

– Вы когда-нибудь видели варваров? – спросила Паулина.

– Я? Варваров? Меня вот уже несколько лет держат на коротком поводке, где уж тут хоть кого-то увидеть.

Мои вольная жизнь резко оборвалась, когда родители вдруг объявили, что я уже почти взрослая и мне не пристало носиться с братьями по холмам. Мы с Брином, Реганом и Вальтером, бывало, часто ездили к руинам Древних, устраивали скачки в лугах, охотились на мелкую дичь, проказничали. Но со временем стало ясно, что принцам позволено больше, чем принцессе. На их проделки закрывали глаза, меня же наказывали – словом, отныне ко мне подходили с другой меркой, чем к братьям.

Несмотря на запреты, я удирала из дома – так же, как убежала сегодня. Родители вряд ли одобрили бы это, но я гордилась своим мастерством оставаться незамеченной. Книжник догадывался о моих проделках и пытался поймать, но я научилась обходить его ловушки. А еще он знал, что я наведывалась в хранилище священных писаний и рылась в древних манускриптах, что было мне строго-настрого запрещено.

К сожалению, побегов из цитадели было недостаточно, чтобы почувствовать себя свободной в полной мере. Меня знала каждая собака в Сивике, и уже через час родителям становилось обо всем известно. Отдушиной для меня стали редкие ночные вылазки в дальние уголки дворца и азартные игры с братьями и их друзьями, которые не возражали против моего присутствия и умели хранить секреты. Братьям всегда нравилось наблюдать, как вытягиваются лица приятелей, когда маленькая сестренка Вальтера обставит их в карты. А я наслаждалась тем, что при мне они говорили обо всем, не стесняясь того, что я девушка, да еще и королевской крови. Эти беседы учили меня всему тому, что нельзя было узнать от придворного наставника.

Приложив руку козырьком к глазам, я притворилась, будто вглядываюсь в темноту.

– Эй, дикари, а ну-ка идите сюда, мы вас не боимся! – закричала я, подождала ответа и пожала плечами. – Вот видишь, они испугались.

Паулина рассмеялась, но, как мы ни храбрились, нам обеим было не по себе. В наших лесах уже не раз видели варваров. Они добирались небольшими группами из Венды, в надежде попасть в запретные земли Кам-Ланто. Иной раз им хватало дерзости забредать даже в Морриган и Дальбрек, ускользая от погони с проворством волчьей стаи.

О варварах беспокоиться было рано, поскольку мы с Паулиной только отъехали от столицы Морригана. Так близко дикари не подходили. Хотелось в это верить. Иное дело – вольный кочевой народ, с которым я не встречалась, но сразу узнала бы по описаниям. Эти бродяги нередко спускались с Кам-Ланто, чтобы пополнить свои запасы. Они путешествовали в расписных кибитках, продавали снадобья и амулеты, за монету-другую играли на музыкальных инструментах. Встречи с вольным народом я не боялась, куда страшнее было попасться отцу. А еще меня мучило чувство вины, что я втянула во все это Паулину. Слишком многое мы с ней не успели вчера обсудить.

Я смотрела, как девушка задумчиво подбрасывает ветки в костер. Она была умна и очень находчива, но не отличалась храбростью, поэтому ей было куда труднее решиться на побег. От него выигрывала только я, Паулина же лишалась всего.

– Прости, Паулина. Я втянула тебя в такой переплет.

Паулина пожала плечами:

– Я все равно собиралась уехать.

– Но совсем по другой причине и при более благоприятных обстоятельствах.

Девушка улыбнулась, не возразив.

– Может, и так, – улыбка постепенно сходила с ее лица, Паулина посмотрела мне прямо в глаза. – Только не знаю, могла ли сыскаться причина важнее этой. Невозможно вечно ждать подходящего момента, надо на что-то решаться.

Я не заслуживала ни такой чудесной подруги, ни такого сочувствия и добросердечия с ее стороны.

– Нас будут искать, – сказала я. – За мою голову посулят немалый выкуп, целое состояние.

Этого мы не обсуждали с ней утром. Паулина отвернулась, а потом с силой замотала головой:

– Не может быть! Ваш отец не может так поступить!

– Еще как поступит. Я совершила предательство и заслуживаю наказания, как дезертир, бежавший с поля брани. Вдобавок, я унизила его – а это даже страшнее. Он опозорен, министры этого не забудут. Теперь ему придется действовать, чтобы доказать, что он – сильный правитель. Только так можно спасти подорванный престиж.

Паулине пришлось признать, что я права. С этим было трудно поспорить. С двенадцати лет я как член королевской семьи была обязана присутствовать на казнях изменников. К счастью, такое случалось очень редко: страх перед виселицей останавливал тех, кто иначе, возможно, решился бы на предательство. Но нам с Паулиной была известна печальная история, случившаяся еще до моего рождения: родная сестра отца выбросилась из Восточной башни. Ее сын дезертировал из полка, и она поняла, что это конец – прощения за такой проступок не было даже племяннику короля. Его казнили на следующее утро и похоронили без почестей в безымянной могиле рядом с матерью. Есть вещи, которых Морриган не прощает. Одна из них – измена.

Паулина нахмурилась:

– Но, Лия, вы же не солдат! Вы его дочь. У вас не было выбора, а значит, его не было и у меня. Никого нельзя принуждать к вступлению в брак. – Она откинулась назад, посмотрела на звезды и поморщилась. – Особенно с какой-то жирной старой развалиной.

Мы расхохотались, и я в который раз обрадовалась, что Паулина рядом со мной. Мы болтали, глядя на мерцающие созвездия, и она рассказывала о своем Микаэле: о нежных словах, которые он ей нашептывал; о клятвах, которые они принесли друг другу; о том, что они будут вместе, когда, вернувшись из дозора в конце месяца, он навсегда оставит королевскую гвардию и выйдет в отставку. Ее глаза светились любовью, и его имя она произносила с особенной интонацией.

Паулине очень не хватало возлюбленного, но девушка не сомневалась, что он сумеет ее отыскать. Они не раз мечтали с ним, как будут жить в Терравине, в домике у моря, с кучей ребятишек. Мне стало тоскливо от ее слов: в отличие от Паулины я не представляла, как сложится моя жизнь в будущем, у нее же был восхитительный план, да еще связанный с реальными местами и людьми. Точнее, с реальным человеком.

Я задумалась: каково это встретить того, кто вот так, до конца, узнает тебя, кто заглянет тебе в душу и одним прикосновением заставит забыть обо всем? Может быть, есть на свете тот, кто захочет провести со мной всю свою жизнь – по своей воле, а не потому, что заключен бездушный договор на бумаге.

Паулина пожала мне руку и привстала, чтобы подбросить веток в костер.

– Надо постараться выспаться, на рассвете двинемся дальше.

Она была права: впереди еще неделя пути, и то при условии, что мы не заблудимся. Паулина не была в Терравине с раннего детства и подзабыла дорогу, а я вообще никогда не выезжала к морю и могла рассчитывать лишь на подругу и помощь случайных встречных.

Вытряхнув из волос хвоинки, я расстелила высохшие попоны на земле и кивнула Паулине, чтобы та ложилась. Но она смущенно спросила:

– Вы не против, если я сперва прочту молитвы поминовения? Я тихонько.

– Конечно, читай, – шепнула я, пытаясь показать, что уважаю ее желание, и смущаясь от того, что не разделяла его.

Паулина искренне веровала, я же никогда не скрывала презрения к традициям, диктовавшим, как мне жить. Опустившись на колени, Паулина нараспев произносила слова молитвы: ее голос завораживал, напоминая нежные переливы арфы под сводами храма. Глядя на нее, я поражалась тому, как слепа бывает судьба. Это Паулине следовало бы стать Первой дочерью Морригана, о таком ребенке мечтали мои родители! Кроткая, сдержанная и терпеливая, верная устоям, чистая душой и сердцем, чуткая и проницательная – она во всех отношениях была истинной Первой дочерью, в тысячи раз более достойной дара. Мне никогда не стать такой.

Лежа на спине, я вслушивалась в ее пение, рассказ о первой обладательнице дара богов и основательнице Морригана: после уничтожения она вывела Выживших из разоренных земель, построила новый мир и подарила надежду. В устах Паулины молитва поминовения звучала чарующе и прекрасно. Ее ритм заворожил меня, заставил раствориться во тьме, окутавшей лес, и волшебстве минувших времен. Мелодичные звуки уносили вдаль, к самому началу вселенной, и мне казалось, что я вот-вот найду разгадку тайны мироздания.

Глядя на круг неба над соснами – далекий, недосягаемый, сияющий и живой, – я всем своим существом тянулась к его магии. И деревья тянулись навстречу магии, а потом вдруг все разом затрепетали, будто полчище призраков пронеслось по их верхушкам – целый мир, недоступный моему пониманию.

Я припомнила раннее детство. Когда мне не спалось, я поднималась на крышу цитадели, самое тихое и укромное место, запрокидывала голову к небу и превращалась в крошечную песчинку вселенной. Тогда я тоже чувствовала единение с чем-то, чего не могла назвать.

– Сумей я дотянуться до звезд, все бы узнала. Все поняла, – говорила я.

– Что ты поняла бы, родная? – спрашивала мать.

– Это, – отвечала я, прижимая ладонь к груди. Я не знала, какими словами описать томившую меня боль.

– Нечего тут понимать, милое дитя, это просто ночной холод. – С этими словами мать брала меня на руки и уносила в кровать.

Позже, когда мать поняла, что мои ночные вылазки продолжаются, на двери, ведущей на крышу, появился тяжелый замок. Так меня разлучили со звездами.

Паулина прошептала последние слова молитвы:

– И да будет так во веки веков.

– Во веки веков, – повторила я, пытаясь представить, сколько же это – во веки веков…

Паулина свернулась калачиком рядом, и мы укрылись моей свадебной накидкой. В наступившей тишине казалось, что лес, осмелев, подступает ближе, приглушая свет костра.

Паулина уснула почти сразу, а во мне бурлили воспоминания о событиях дня. Я была измотана, каждая косточка болела и ныла, а мысли метались беспорядочно, словно несчастный кузнечик под копытами табуна.

Глядя на мерцающие звезды, я утешалась лишь тем, что и принц Дальбрека, скорее всего, тоже не спит. Едет, должно быть, домой по тряской, разбитой дороге, один в неудобной карете, холод ломит старые кости – и нет рядом юной жены, чтобы его согреть.


Глава третья
Принц

Я потуже затянул вьюк ремнем. В нем было припасов на две недели, а в кошельке – достаточно монет на случай, если поиски затянутся. Раз-другой, возможно, придется заночевать на постоялом дворе. Впрочем, мне не верилось, что она могла удалиться от цитадели больше, чем на день пути.

– Я не могу тебя так отпустить.

Я улыбнулся Свену.

– Думаешь, у тебя есть выбор?

Перед ним стоял не мальчишка, вверенный его заботам. Я стал взрослым мужчиной, перерос его на два дюйма и на тридцать фунтов, а затаенной злости во мне накопилось столько, что это делало меня грозным соперником.

– Ты все еще злишься. Прошло всего несколько дней. Подожди еще немного.

– Я не злюсь. Скорее, нахожу это забавным. И любопытным.

Свен перехватил поводья моего коня, так что тот шарахнулся.

– Ты сердишься, потому что она проделала это раньше.

Иногда я готов был убить Свена – слишком уж он смышлен для простого вояки, покрытого шрамами. Я вырвал у него поводья.

– Меня это только позабавило. И заинтересовало.

– Это ты уже говорил.

– Значит, так и есть.

Я набросил на спину коню подседельник, закрепил и тщательно расправил.

Свен не видел ничего забавного в моем отъезде и все продолжал отговаривать меня, пока я седлал лошадь. Я слушал его вполуха. Все мои мысли были о том, как же это, наверное, прекрасно, сбежать. Мой отец отнесся к происшедшему куда серьезнее, чем я сам, усмотрев в этом намеренное оскорбление. Что это за король, если он не смог уследить за собственной дочерью?

Они с министрами уже снаряжали отряды для укрепления пограничных гарнизонов, готовясь продемонстрировать Морригану свою военную мощь. Ненадежный союз был расторгнут, но хуже воинственных выпадов, хуже атмосферы всеобщих подозрений были для меня жалостливые взгляды матери. Она уже начала заводить разговоры о том, чтобы подыскать мне новую невесту в одном из Малых королевств или даже из наших собственных знатных семейств – забывая при этом, ради чего все это вообще было затеяно.

Я вскочил в седло. Конь подо мной всхрапнул и ударил копытом – ему, как и мне, не терпелось пуститься в путь.

– Погоди! – Свен преградил мне дорогу (сущая глупость для того, кто так хорошо знаком с повадками лошадей, особенно моего жеребца). Опомнившись, он посторонился. – Ты ведь даже не знаешь, куда она направилась. Как ты собрался ее искать?

Я удивленно поднял брови.

– Ты не веришь в собственные силы, Свен. Вспомни, у меня был лучший учитель.

Мне показалось, что Свен готов осыпать себя проклятиями. Сколько раз он твердил об этом мне, мальчишке ниже его на две головы! Сколько раз повторял, больно ухватив за ухо, что мне, счастливчику, достался лучший учитель и я не должен тратить попусту его драгоценное время. Конечно, мы оба понимали злую иронию судьбы. Свен был прав. У меня был лучший учитель. Он хорошо учил меня. Меня отдали ему в обучение восьмилетним щенком, в двенадцать я стал курсантом, в четырнадцать принес присягу, а к шестнадцати был готовым воином. Я провел рядом со Свеном куда больше времени, чем с собственными родителями. Именно ему я был обязан тем, что стал настоящим воином – тем обиднее. Я был, пожалуй, самым необстрелянным, самым невоевавшим воином в мире.

Уроки Свена включали и изучение военной истории королевства – достижений и побед предков – много же их было! Короли Дальбрека, включая моего отца, всегда отличались воинской доблестью. Отец дослужился до генерала, когда трон еще занимал его отец. Мне же – единственному наследнику единственного наследника, о военной карьере нечего было и думать. Случись что, мне на замену не было даже двоюродных братьев. Я участвовал в кампаниях, но на передовую меня не допускали – в лучшем случае я добирался до поля, когда шум битвы уже давно затих, но даже при этом меня всегда окружал целый взвод, готовый защитить от любой неожиданности.

А чтобы никому и в голову не пришло счесть меня любимчиком, Свен вечно нагружал меня самой грязной и тяжелой работой. Я безропотно чистил денники в конюшне, драил до блеска его сапоги, выносил убитых с поля. Я никогда не замечал презрения на лицах однополчан, зато не раз ловил на себе сочувственные взгляды. Солдат, ни разу не бывавший в бою, это не солдат вовсе, как бы хорошо его ни обучили.

Свен, оседлав своего коня, ехал рядом – я знал, что долго бушевать он не станет. Да, он бурно выразил мне недовольство – к этому его призывал долг, но и крепкая дружба, выкованная за долгие годы, также налагала на него свои обязательства.

– Как я буду узнавать, где ты?

– А ты и не узнаешь. В этом весь смысл, забыл?

– А что я скажу твоим родителям?

– Скажи, что я отправился на все лето в охотничий домик, чтобы грустить в уединении. Им это понравится. Уютное безопасное место.

– На все лето?

– Посмотрим.

– А если что-то случится?

– Может, и случится. Я на это надеюсь. Тебе от этого не легче, верно?

Искоса я наблюдал за Свеном. Он осматривал мое снаряжение – верный знак того, что он смирился с моим отъездом. Не будь я наследником престола, мой учитель не сомневался бы ни минуты. Он отлично знал, что подготовил меня к любым испытаниям. Я не раз доказывал ему, на что способен – по крайней мере, в учебных боях. Свен неохотно хмыкнул, одобряя мою экипировку. Впереди лежал узкий овраг, где двум лошадям было не проехать – здесь нам надо было попрощаться. Дело шло к вечеру.

– Ты выскажешь ей свое неудовольствие?

– Нет. Вряд ли я вообще удостою ее разговора.

– Это правильно, лучше тебе не вступать с ней в беседу. А если придется, следи за произношением. Твои «Р» и «Л» выдают уроженца Дальбрека.

– Я об этом подумал, – заявил я, желая показать, что предусмотрел все. На самом деле эта мелочь не пришла мне в голову.

– Если нужно будет отправить мне послание, пиши на старом языке – на случай перехвата.

– Я не буду писать.

– Ни в коем случае не открывай ей, кто ты. Глава королевства Дальбрек, рыскающий по земле Морригана… в этом могут усмотреть вооруженную агрессию.

– Не путай меня с моим отцом, Свен. Я не глава королевства.

– Ты наследник престола, представитель своего отца. Не осложняй положение Дальбрека и своих однополчан.

Мы продолжали путь в тишине.

Почему я еду? Ведь я не собираюсь возвращать ее обратно, даже не хочу с ней разговаривать! Я знал, что эти мысли вертятся в голове у Свена, но все было не так, как ему представлялось. Я не сердился из-за того, что она опередила меня, первой замыслив побег. Я думал о побеге уже давно, с того момента, когда отец впервые заговорил со мной о женитьбе, но он уговорил меня, что этот брак принесет благо Дальбреку, а если я на другой же день заведу себе фаворитку, на это посмотрят сквозь пальцы. Я злился, потому что ей хватило смелости осуществить то, на что я так и не решился. Что же это за девчонка, которая, наплевав на два королевства, поступила по-своему? Мне хотелось понять.

Когда подъехали к оврагу, Свен нарушил молчание.

– Это из-за того письма, угадал?

За месяц до свадьбы Свен доставил мне письмо, а точнее, записку от принцессы. Тайную записку. Свен передал мне ее запечатанной. Он не видел и не читал ее. А я прочел и не обратил внимания. А следовало бы.

– Нет, я еду не из-за письма, – я натянул поводья и, остановившись, посмотрел ему прямо в глаза. – Ты ведь знаешь, Свен, принцесса Арабелла здесь вообще ни при чем.

Мой учитель кивнул. После долгой паузы. Потом потрепал меня по плечу и, не проронив ни слова, развернул коня в сторону Дальбрека. Я поскакал вдоль оврага, но через несколько миль достал письмо из внутреннего кармана куртки. Я всматривался в торопливый небрежный почерк. Вот уж не похоже на королевское послание.

Я бы предпочла рассмотреть вас до нашей свадьбы.

Я снова сунул записку в карман.

Так и будет.


Глава четвертая
Убийца

Есть одно истинное прошлое
И одно истинное будущее.
Слушай внимательно,
Ибо дитя, прошедшее путь страданий,
Станет тем, кто несет надежду.
От слабейшего придет сила.
От преследуемого придет свобода.
– Песнь Венды

«Я с радостью сделал бы это сам, но должен вернуться к своим обязанностям в Венде. Ты обернешься за день. В конце концов, это всего-навсего принцесса. Сам знаешь, чего они стоят. К тому же, ей всего семнадцать. Трудно ли будет тебе ее отыскать?»

Я тогда улыбнулся презрению Комизара к особам королевской крови и промолчал: ответа не требовалось. Мы оба понимали, что это будет нетрудно. Перепуганная дичь не думает о том, чтобы заметать следы. Комизар много раз выполнял такую работу. Он был моим учителем.

«Если это так просто, почему мне нельзя?» – ныл Эбен.

«Это работа не для тебя», – отвечал я. Эбену не терпелось себя показать. Он неплохо владел ножом, и язык у него был хорошо подвешен. Юркий, небольшого роста, он в свои двенадцать лет казался совсем малышом: брови домиком, ангельское личико – мальчишка не внушал подозрений. Но это не одно и то же: убивать в бою или перерезать глотку спящей девушке. К этому Эбен не был готов. Он мог заколебаться, встретив ее испуганный взгляд. Трудный момент, а колебаться нельзя. Второго шанса не представится. Комизар выразился очень ясно.

«Альянс между Морриганом и Дальбреком может свести на нет все наши усилия. Хуже того, поговаривают, будто девчонка – сиарра. Мы с вами не верим в эти магические росказни, но верят другие, и это может придать им сил или вселить ужас в наш народ. Медлить нельзя. Для них ее побег несчастье, а для нас – нежданная удача. Незаметно подкрасться, незаметно уйти – в этом ты мастер. А если сумеешь обставить это как дело рук Дальбрека, еще лучше. Я уверен, ты справишься. Как всегда».

Да, я всегда справлялся с заданиями. Далеко впереди тропа раздваивалась, и Эбен решил в последний раз попытать счастья. «Я все равно не понимаю, почему идет он, а не я. Язык я знаю не хуже».

«И все диалекты Морригана тоже?» – поинтересовался я.

Ответить мальчишка не успел – к нам подъехал Гриз и отвесил ему подзатыльник. Эбен взвыл, а остальные загоготали. «Комизар хочет, чтобы на дело шел он, а не ты! – выкрикнул Гриз. – И хватит скулить!» Эбен больше ни разу не подал голоса.

Мы доехали до развилки. Отсюда наши пути расходились. У Гриза и трех его молодцов были свои задачи. Они направлялись к самым северным районам Морригана, куда королевство необдуманно стянуло свои военные силы. Группе Гриза предстояло устроить там особую заварушку. Не такую кровавую, как мне, но не менее важную. Их работа должна была занять намного больше времени, а это значило, что меня ждут «каникулы» – так Гриз назвал время, пока я буду «прохлаждаться», ожидая их в назначенном месте в Кам-Ланто. Откуда нам предстояло вместе вернуться в Венду. Впрочем, он, как и я, понимал: в Кам-Ланто беззаботных каникул не жди.

Я смотрел, как они едут по своей дороге, Эбен уныло сгорбился в седле.

«Это работа не для тебя».

Неужели я вот так же лез из кожи вон, чтобы понравиться Комизару, когда был таким же мальчишкой, как Эбен?

Да.

Совсем немного лет прошло, но казалось, что с тех пор миновало две жизни.

Сам Комизар – а он старше меня на какую-то дюжину лет, не больше – был совсем юнцом, когда начал править Вендой. Тогда он и взял меня под свою защиту, спас от голода и вытащил из таких передряг, о которых я постарался забыть. Он дал мне то, чего не дал мой король. Надежду. Я навсегда был у него в долгу. Бывают такие долги, за которые никогда не расплатиться полностью.

Но то, что мне предстояло, было внове даже для меня. Не скажу, что мне не доводилось перерезать глотки под покровом ночи. Но то были глотки воинов, изменников или шпионов, и я знал: лишая их жизни, я спасаю от смерти своих товарищей. И все равно, каждый раз, как мой клинок скользил по горлу, их обезумевшие от страха глаза похищали частицу моей души.

Я бы и сам отвесил Эбену оплеуху, заведи он этот разговор снова. Слишком он молод, чтобы начинать терять себя.

Незаметно подкрасться, незаметно уйти. А потом – каникулы.


Глава пятая

Они возомнили, что
не уступают богам,
они гордились властью над небом и землей.
Они были сильны своими познаниями,
но слабы мудростью,
они жаждали все больше власти,
сокрушая беззащитных.
– Священное писание Морригана, том IV

Терравин за следующим поворотом – твердила Паулина. Она повторила это раз десять, не меньше. Ее радостное возбуждение передалось и мне, когда она в самом деле начала узнавать местность. Мы миновали громадное дерево с множеством вырезанных на коре имен любовников, а проехав еще немного, оказались у развалин. Остатки полукруглой мраморной колоннады напомнили мне беззубый рот старика. Далеко впереди виднелся холм, вершину которого венчал сверкающий синий резервуар в окружении можжевеловых кустов. По этим знакам Паулина определила, что мы почти у цели.

Мы были в пути уже десять дней и могли бы доехать сюда быстрее, но два дня петляли, чтобы запутать преследователей – на случай, если отец пустил ищеек по нашему следу.

Онемевшая Паулина смотрела, как я, свернув потуже свадебное платье, зашвырнула его в самую гущу зарослей ежевики. Она только ахнула, когда я, срезав кинжалом драгоценные камни с накидки, намотала ткань на деревяшку и решительно бросила в реку. Если накидку найдут и опознают, то могут решить, что я утонула. При мысли о том, что будет с родителями, когда им принесут эту страшную весть, я чуть было не раскаялась в содеянном – но потом вспомнила, что они хотели не просто отдать единственную дочь замуж за нелюбимого, но и отправить жить в незнакомую, вчера еще враждебную страну. Проглотив комок, вставший в горле от незаслуженной обиды, я молча проводила взглядом уплывающую накидку, которую надевали в день свадьбы моя мать, бабушка, прабабушка и их матери.

Часть камней мы продали в Луизвеке, большом городе далеко в стороне от нашего пути – накинув сверху три синих сапфира, чтобы торговец забыл, что видел нас. Было так приятно чувствовать себя дерзкими преступницами, что, выехав снова на большую дорогу, мы расхохотались от восторга. Торговец поглядывал на нас недоверчиво, как на воровок, но не сказал ни слова, слишком выгоден был обмен.

Мы повернули назад, проехали несколько миль по дороге и снова свернули на восток. На окраине деревушки мы нашли стоящий особняком дом и обменяли наших великолепных скакунов на трех осликов. Остолбеневший крестьянин получил еще несколько монет за молчание.

Две девушки, прибывшие в Терравин на чистокровных морриганских лошадях, сразу привлекли бы внимание, в котором мы не нуждались. Третий осел не был нам нужен, но крестьянин настаивал – ослики неразлучны, без двух братьев третий пропадет. И правда, ослик потрусил за нами даже без привязи. Крестьянин назвал их Отто, Нове и Дьечи. Я оседлала Отто, самого крупного, бурого, с белой мордой и забавным длинным хохолком между ушами. За эти дни наша одежда истрепалась и покрылась дорожной пылью, а сапоги из мягкой кожи покрылись комьями грязи – неплохая маскировка. Вряд ли нас будут долго разыскивать, а я только и мечтала, чтобы нас оставили в покое. Мечта о Терравине вот-вот должна была сбыться.

Мы были уже совсем рядом, я это знала. В воздухе, в солнечном свете появилось что-то неуловимое, теплое, будто ласковый голос. Дом. Дом. Глупость, конечно. Терравин никогда не был мне домом, но как знать, возможно, он станет им.

Ехать оставалось совсем немного, когда вдруг я испуганно вздрогнула, услышав странный звук позади нас – уж не грохот ли копыт? Как ищейки отца обойдутся со мной, меня не волновало – но вот что они сделают с Паулиной? Если нас поймают, я скажу им, что заставила служанку бежать со мной против ее воли – так я решила с самого начала. Оставалось убедить Паулину придерживаться той же версии – в высшей степени правдивой.

– Там! Смотри же! За деревьями! – закричала Паулина, показывая вдаль. – Блестящее, синее! Это Терравинский залив!

Я вытянула шею, но ничего не смогла различить, кроме величественных сосен, поросли молодых дубов, да выжженной травы на холмах. В нетерпении я принялась подгонять Отто – забыв, что это животное невозможно заставить двигаться быстрее. Наконец, за поворотом дороги нам открылся вид не только на залив, но и на весь Терравин – большое рыбацкое поселение.

Все было в точности, как описывала Паулина.

У меня перехватило дыхание.

Аквамариновый полукруг залива, на воде покачиваются красные и желтые лодки, одни под белыми парусами, другие с большими гребными колесами, поднимающими бурун за кормой. Были и такие, у которых вода пенилась по бокам, от двух рядов весел. С расстояния они казались детскими игрушками. Но я знала, ими управляют люди, рыбаки громко перекликались, хвалились уловом, ветер доносил их голоса, разделял их радость, дышал их историями. Кое-кто из них направлялся к длинному причалу на берегу, по которому муравьями деловито сновали человеческие фигурки. Но самым изумительным были, пожалуй, дома, что окружали залив и карабкались в гору: лазурные, вишнево-красные, апельсиново-оранжевые, сиреневые, цвета лайма – гигантская фруктовая ваза с Терравинским заливом в центре да темно-зеленые пальцы леса, опускающиеся с гор, чтобы удержать все это щедрое разноцветье.

Теперь я понимала, почему Паулина всегда мечтала вернуться в родные края, откуда ее увезли после смерти матери. Девочку отправили к дальней тетушке в северные пределы, а потом, когда та слегла, передали на воспитание еще одной родственнице, с которой они даже не были знакомы – камеристке моей матушки. Паулина была чужой в нашей стране, но у нее хотя бы оставались корни и место, куда можно вернуться. Место, которое – я поняла это сразу же – могло стать домом и для меня, место, где о бремени моего положения никто не знал. В груди шевельнулась неожиданная радость. Вот бы мой брат Брин оказался сейчас здесь, с нами. Он любил море.

Голос Паулины отвлек меня от раздумий.

– Что случилось? Вы не проронили ни слова. О чем вы задумались?

Я отвернулась, чтобы скрыть слезы на глазах.

– Я думаю… если мы поторопимся, то сможем искупаться до ужина. – Я хлопнула Отто по спине. – А ну, кто первый!

Паулина не собиралась уступать, она принялась криками и тычками подгонять своего осла и вскоре обогнала меня.

Однако, выехав на главную улицу городка, мы притихли. Забрав волосы под шапки, мы надвинули их на самые брови. Терравин мал и расположен в захолустье, но все же и там могли оказать королевские гвардейцы – или сыщики. Я опустила голову пониже, но это не мешало мне восторгаться. Звуки! Запахи! Даже цокот ослиных копыт по мостовым из терракотовых плит казался мне чудесной музыкой. Все было другое, ничто не напоминало Сивику.

Мы миновали площадь, всю в тени громадной смоковницы. Под исполинским зонтом ее кроны резвились дети, музыканты играли на флейте и гармонике, а за столиками, поставленными вокруг ствола, мирно беседовали горожане.

Чем ближе к центру городка, тем живее кипела торговля. Здесь полощется на ветру настоящая радуга платков и шарфов, там, радуя глаз, красуются горы глянцевых баклажанов, аккуратными рядами уложены полосатые тыквы, кружевной фенхель, круглые румяные репки. Даже скобяная лавка была выкрашена жизнерадостной голубой краской. Приглушенных, мрачных тонов, столь обычных в Сивике, не было вовсе – здесь цвета ликовали и пели.

На нас никто не смотрел, и мы смешались с толпой прохожих – два человека возвращаются после трудового дня в доках, а может, просто усталые путники в поисках постоялого двора. В брюках и шапках мы походили на тщедушных пареньков. Разглядывая город, о котором столько слышала от Паулины, я невольно улыбалась, но улыбка сошла с лица, стоило мне заметить троих конных гвардейцев, ехавших нам навстречу. Паулина тоже увидела опасность и натянула было поводья, но я прошипела: «Езжай как ехала. Только опусти голову».

Ни живы, ни мертвы, мы продолжили путь. Солдаты хохотали, шутили друг с другом, их кони двигались спокойным шагом. Позади катилась повозка с еще одним гвардейцем на козлах.

Солдаты проехали, не взглянув на нас, и у Паулины вырвался облегченный вздох:

– Уф, я забыла. Вяленая и копченая рыба. Каждый месяц они приезжают, чтобы пополнить запасы для восточного гарнизона.

– Только один раз в месяц? – уточнила я.

– Так мне помнится.

– Это удачно для нас. Теперь мы долго о них не услышим. Да к тому же никто из них не знает меня в лицо.

Паулина бросила на меня взгляд и поморщила нос:

– В таком виде вас все равно никто не признает, ну разве что морриганские поросята.

Словно поняв, о чем идет речь, Отто вдруг решительно свернул к морю, и мы, хохоча, наперегонки побежали купаться.

* * *

Паулина постучала, и низкая дверь постоялого двора распахнулась настежь, женщина приветственно махнула пухлой рукой и тут же скрылась в доме, крикнув через плечо: «Положите там! На сундук!» Сама она уже хлопотала у огромной каменной печи, деревянной лопатой вынимая испеченные караваи. Мы с Паулиной замерли на пороге, и это, наконец, привлекло внимание женщины.

– Я же сказала… – начала она. – Гм. Вы разве не рыбу принесли? Побирушки, что ли?

Женщина ткнула в сторону корзины.

– Берите по яблоку и по лепешке, да идите своей дорогой. А как схлынет народ, зайдите. Оставлю вам горячей похлебки.

Она тут же на что-то отвлеклась, громко позвала кого-то. Вошел высокий угловатый парнишка. В руках у него был сверток из мешковины, из которого торчал хвост крупной живой рыбины.

– Голова садовая! Где моя треска? Прикажешь мне готовить похлебку из костлявого окуня?

Она вырвала рыбину из рук подростка, бросила ее на колоду для рубки мяса и одним решительным движением топора отсекла ей голову. Видимо, решила я, окунь все-таки пойдет в дело.

Так вот она какая, Берди. Амита Паулины. Ее тетушка. Но не по крови – эта женщина дала матери Паулины работу и кров, когда та, овдовев, осталась без гроша с младенцем на руках.

В считаные секунды рыбина была искусно выпотрошена, избавлена от костей и брошена в кипящий котел. Вытирая о передник сырые руки, Берди снова обратила внимание на нас и вопросительно вздернула одну бровь. Смахнув со лба седой – соль с перцем – завиток, она проворчала:

– Вы еще здесь? Я ведь, кажется, сказала…

Паулина шагнула вперед, сдернула с голову картуз, и ее длинные золотистые волосы рассыпались по плечам.

– Амита?

Женщина застыла. Потом сделала неуверенный шажок и прошептала:

– Малышка Полли?

Паулина кивнула.

Берди распахнула объятия и крепко прижала Паулину к груди. После долгих причитаний и восклицаний Паулина, наконец, высвободилась и повернулась ко мне.

– А это моя подруга, Лия. Боюсь, мы с ней попали в переплет.

Берди округлила глаза, усмехнулась.

– Что бы там ни было, а горячая ванна и сытный обед вам не повредят.

Она пулей устремилась к откидной дверце, рывком распахнула ее и, сунув голову, прокричала: «Гвинет! Я ушла ненадолго. Пусть Энцо тебе поможет!»

Раньше, чем дверца закрылась, я успела увидеть женщину неопределенного возраста, изрядно располневшую от собственной готовки, но шуструю и проворную. Из зала за кухней доносился гул голосов и звон тарелок. Не обращая на это внимания, Берди проводила нас к черному выходу.

– Что за неслух этот Энцо – и ведь способный парень, но уж такой ленивый, ему бы только спать целый день. Весь в своего малахольного папашу. Но мы с Гвинет его воспитываем. Выправится. А то ведь помощников нынче днем с огнем не найти.

Следом за ней мы поднялись по щербатым каменным ступенькам, вырубленным в скале прямо за постоялым двором, а потом спустились по извилистой, устланной листьями тропке к темному дому, стоявшему поодаль. Сразу за ним начинался лес. Берди взмахом указала на большую металлическую бочку, стоявшую на сложенном из кирпичей очаге.

– Он хотя бы не забывает поддерживать огонь, чтобы гости могли помыться в горячей воде, а вам это сейчас нужнее всего, с дороги-то.

Я услышала доносящееся откуда-то из лесу нежное журчание и вспомнила ручей, который описывала Паулина. На его берегах она резвилась и играла с матерью, бросая камушки в прозрачную воду.

Берди отвела нас в дом, извинилась за пыль и беспорядок, объяснив, что протекает крыша, так что комната сдается в крайних случаях, при наплыве постояльцев – а сейчас как раз такой случай. Постоялый двор полон, остается только сарай. Берди зажгла светильник и вытащила из угла на середину комнаты большую медную лохань. Подолом передника она утерла пот со лба – впервые выдав свою усталость.

– Ну, что же за неприятности у вас, таких молоденьких? – внимательный глаз ощупал наши животы. – Уж не от парней ли?

Паулина вспыхнула.

– Нет, Амита, ничего подобного. Да это и не неприятность, вообще-то. Во всяком случае, ничего страшного.

– Собственно говоря, неприятность у меня, – я выступила вперед и впервые подала голос. – А Паулина мне помогает.

– О. Надо же, ты все-таки умеешь говорить.

– Может, вам лучше присесть…

– Давай, Лия. Лия, верно? Говори смелее – чего я только не слыхала на своем веку.

Берди присела на край лохани, с ведром в руке, готовая услышать мои скорые объяснения. Я решила дать их ей.

– Все верно, Лия. Принцесса Арабелла Селестина Идрис Джезелия, Первая дочь дома Морриган, если быть точной.

– Ее королевское высочество, – пискнула Паулина.

– Была ее королевским высочеством, – поправила я.

Берди склонила голову набок, словно не была уверена, что расслышала правильно. Потом краска сбежала с ее лица. Не сводя с меня глаз, она нащупала кроватный столбик и грузно опустилась на матрас.

– Что все это значит?

Мы с Паулиной принялись сбивчиво рассказывать. Берди не произнесла ни слова, что, как мне показалось, было ей несвойственно, и было заметно, как от ее молчания усиливается тревога Паулины.

Когда все было сказано, я шагнула к Берди.

– Мы уверены, погони за нами не было. Я немного умею заметать следы. Мой брат – опытный лазутчик в королевской гвардии. Но если мое присутствие доставляет вам неудобства, я уйду.

Берди продолжала сидеть молча, как будто пытаясь до конца осознать услышанное, одна ее бровь вопросительно выгнулась. Наконец, женщина поднялась.

– Прялки-моталки, да уж конечно, ваше присутствие доставляет мне неудобство! Но разве я сказала хоть слово о том, что вам надо уйти? Вы останетесь, прямо в этой комнате. Обе. Но я не могу обещать…

Я оборвала ее на полуслове, догадавшись, о чем пойдет речь.

– Мне не нужно никакого особого внимания. Я пришла сюда, потому что хотела настоящей жизни. А это подразумевает, что я собираюсь зарабатывать на жизнь, сама. Дайте мне любую работу, я с радостью возьмусь за нее.

Берди кивнула.

– Это мы обсудим позже. А сейчас вам обеим нужно искупаться и поесть. – Она поморщилась. – Именно в таком порядке.

– Еще одно, – я расстегнула рубашку и, повернувшись, спустила ее до пояса. При виде моей изысканной свадебной кавы Берди сдавленно ахнула. – Мне нужно вывести это со спины как можно скорее.

Я услышала сзади шаги и почувствовала осторожное прикосновение.

– Обычные кавы держатся две-три недели, но такая… это может занять больше времени.

– Они пригласили лучших мастеров и использовали лучшие красители.

– Нужно каждый день принимать ванну, – посоветовала Берди. – А я дам тебе жесткую щетку и хорошее мыло.

Я поблагодарила ее и натянула рубашку. Обнявшись с Берди на прощание, Паулина затворила дверь и подняла ведро с пола.

– Вначале вы, ваше высочество…

– Прекрати! – Я вырвала у нее ведро. – С этого дня я больше не «ваше высочество». Эта часть моей жизни ушла навеки. Отныне я просто Лия, и ты говоришь мне «ты». Ты поняла, Паулина?

Наши глаза встретились. Вот оно. Мы обе поняли, что сейчас задуманный нами план начал приходить в действие. На этот план мы обе возлагали надежды, но никогда до конца не верили, что сможем его осуществить. И вот – свершилось. Паулина улыбнулась и кивнула.

– И ты идешь купаться первая, – прибавила я.

Паулина распаковывала наши вещи, а я тем временем бегала с ведром за водой и наполняла медную лохань. Потом я терла спину Паулине так же, как она столько раз терла мою. Когда, наконец, она опустилась в воду, глаза у нее слипались от усталости. Я решила, что лучше схожу искупаться на ручей – пусть Паулина не торопится и наслаждается мытьем, сколько хочет. Мне никогда не отблагодарить сполна ее за все, что она для меня сделала. Этот небольшой знак внимания – единственное, что я могла предложить ей сейчас.

После слабой попытки воспротивиться Паулина все же рассказала мне, как пройти к ручью, велев держаться на мелководье. Она объяснила, как отыскать маленькую укромную заводь в зарослях кустарника. Я дважды повторила, что обещаю быть очень осмотрительной – хотя, по словам самой же Паулины, она ни разу не видела там ни души. Я не сомневалась, что в час обеда буду там одна.

Найдя заводь, я не мешкая сбросила грязную одежду на траву, рядом с чистой сменой. Окунулась, слегка поежившись, хотя вода была не в пример теплее, чем в реках Сивики. Окунувшись с головой, я вынырнула и набрала полную грудь воздуха – воздуха свободы, каким никогда не дышала прежде.

Отныне я просто Лия. С этого дня и навсегда.

Это было сродни крещению – очищение, глубокое, полное. Вода стекала по лицу, капала с подбородка. Терравин был не просто новым домом. Это мог предложить мне и Дальбрек, но к нему я испытывала бы простой интерес, как к любой незнакомой стране, никак и ничем не отозвавшейся в моей собственной судьбе. Терравин же сулил мне новую жизнь. Это было захватывающе интересно и вместе с тем страшило. Что если я никогда больше не увижу братьев? Что если и эта жизнь не сложится? Но все, что я видела вокруг, вдохновляло меня, даже ворчунья Берди. Так или иначе, я добьюсь, чтобы эта новая жизнь принесла мне счастье.

Ручей оказался шире, чем я представляла, но, помня о своем обещании Паулине, я послушно держалась на мелководье. Заводь была тихая и чистая, с дном из крупной речной гальки, вода едва доходила мне до плеч. Я, покачиваясь, лежала на спине, рассеянно блуждая взглядом по филигранному пологу из дубовых и сосновых ветвей. Опускались сумерки, тени становились все глубже. В домах на склоне горы загорались огни, теплый золотистый свет пробивался меж стволов, Терравин готовился к вечернему поминанию. Я с удивлением поймала себя на том, что напряженно прислушиваюсь, ожидая услышать песнопения, которые вечером поются по всему Морригану. Впрочем, вечерний ветерок доносил издалека лишь обрывки мелодии.

Я тебя разыщу…
В самом дальнем краю…

Я замерла, склонив голову набок, вслушиваясь. Слова обжигали, они звучали пылко, напористо, совсем не так, как священные поминовения там, дома. Я не могла определить, откуда этот текст, но Священное писание велико.

Мелодия затихла, унесенная порывом прохладного ветра, теперь был слышен только звук, с которым я ожесточенно скребла себе спину полученной от Берди щеткой. Левое плечо там, где на рисунок попало мыло, сильно щипало – словно между мылом и свадебной кавой разыгралось сражение. Я представляла себе, как с каждым движением щетки дальбрекский лев в ужасе съеживается, чтобы вскоре исчезнуть из моей жизни навек.

Я наскоро окунулась еще раз, смывая мыльные хлопья, покрутилась, пытаясь рассмотреть униженного льва, но тот малый участок кавы, который мне удалось увидеть в тусклом свете – лоза, обвивающая львиные когти у меня на плече – ничуть не поблек и предстал в прежнем великолепии. Десять дней назад я похвалила мастеров. Сегодня я была готова их убить.

Вдруг послышался треск.

Я бросилась в воду и резко обернулась, готовая встретить незваного гостя лицом к лицу.

– Кто здесь? – окрикнула я.

Никто не ответил, только шелестела листва на деревьях. Может, это голубь? Но куда же он делся так быстро? Я пригляделась к теням, но не увидела движения.

– Наверное, просто хрустнула ветка, – успокаивала я себя. – Какой-нибудь мелкий зверек мог ее задеть.

Или, может быть, просто наш постоялец, выйдя прогуляться, случайно набрел на меня? Я заулыбалась при мысли, что он и сам, должно быть, испугался не меньше моего (и не успел рассмотреть мою спину, как я надеялась). Кавы – знак высокого положения и власти, а эта, если хорошенько приглядеться, явно принадлежала особе монаршей крови.

Я робко выбралась на берег, поскорее натянула чистую одежду и тут заметила небольшого серого кролика, бросившегося удирать в заросли. У меня вырвался облегченный вздох.

Всего лишь зверек. Как я и думала.


Глава шестая

Продержав нас взаперти три дня, Берди, наконец, ослабила хватку, поверив, что мы не солгали. Погони за нами не было. Ей необходимо заботиться о постоялом дворе, повторяла Берди, так что неприятности с властями ей не нужны – хотя я не могла себе представить, чтобы в такой глуши, как Терравин, кто-то мог обратить на нас внимание. Постепенно она давала нам все больше свободы, позволяя делать короткие вылазки – за корицей в лавку пряностей, на базар за бечевкой, на мыловарню за мылом для постояльцев.

У меня до сих пор оставались споротые со свадебной накидки камни, и я могла оплатить ими лучший номер на постоялом дворе, но стать здесь гостьей мне хотелось меньше всего. Я рвалась к обычной жизни, хотела участвовать во всем наравне с другими, а не быть чужачкой, торгующей своим прошлым. Драгоценности, завернутые в узелок, лежали в комнатушке, куда нас поселили.

Прогулки по центру Терравина напоминали мне о беззаботных деньках, когда мы с братьями носились по улицам Сивики, хохоча, дурачась и радуясь жизни – пока родители не приняли решение ограничить мою свободу. Теперь по улицам шли мы с Паулиной. Мы с ней сблизились еще сильнее. Она стала мне сестрой, которой у меня никогда прежде не было. Мы могли позволить себе то, что протокол в Сивике решительно не одобрил бы.

Паулина без устали рассказывала мне о своем Микаэле, и мне все сильнее хотелось, чтобы их любовь преодолела расстояние и время, разделяющие ее и Микаэля. Когда она снова и снова говорила, что любимый найдет ее, я охотно верила. Ее сияющие глаза каким-то образом убеждали меня в преданности ее избранника, к тому же, без всякого сомнения, Паулина была достойна самой верной любви. А достойна ли я?

– Он был первым, с кем ты целовалась? – спросила я.

– А кто сказал, что мы целовались? – лукаво прищурилась Паулина. Мы дружно рассмеялись. Девицам при дворе короля не сошло бы с рук такое неподобающее поведение.

– Ну хорошо, а если бы вы целовались, как ты думаешь, на что похожи поцелуи?

– О, они, должно быть, слаще меда… – Паулина стала обмахиваться, словно воспоминания вскружили ей голову. – Да, мне кажется, это было бы очень, очень приятно, если бы я его поцеловала.

Я вздохнула.

– Что за вздохи? Уж ты-то все знаешь о поцелуях, Лия. Ты целовалась с половиной мальчиков в округе.

Я только руками всплеснула.

– Это не считается, Паулина! Мне тогда было тринадцать лет. И мы просто-напросто играли. А как только до мальчиков дошло, что приближаться к королевской дочери небезопасно, ко мне больше ни один не подошел. Так что я уже давным-давно одна.

– А как же Чарльз? Прошлым летом он вертел за тобой головой, как подсолнух. Глаз с тебя не сводил.

Я мотнула головой.

– Только смотрел. А когда я приперла его к стене на последнем празднике урожая, он дал стрекача, как испуганный кролик. Очевидно, его мама и папа предупредили, чтобы не смел ко мне приближаться.

– С тобой, оказывается, опасно иметь дело? – поддразнила Паулина.

– Еще как, – в тон ответила я и потрогала кинжал, спрятанный под корсажем.

Паулина хмыкнула.

– Видимо, Чарльз испугался, что из-за поцелуя украдкой ты втянешь его в дворцовый переворот, как тогда.

Надо же – я уже успела позабыть о своем коротком мятеже – уж очень быстро его подавили. Когда лорд-канцлер и придворный книжник решили добавить всем школьникам в Сивике дополнительный час ежедневно на изучение Священного писания, я взбунтовалась. Мы и так уже мучались по два часа в неделю, зазубривая бессвязные отрывки, не имевшие для нас никакого смысла. О дополнительном часе ежедневно, на мой взгляд, не могло быть и речи. В мои четырнадцать лет, мне было чем заняться – и, как оказалось, многие придерживались того же мнения. У меня были сторонники! Я возглавила восстание, притащила всех бунтовщиков в Зал церемоний и прервала важное заседание кабинета министров, на которое в тот день собрались лорды со всего королевства. Я потребовала отмены решения, пригрозив, что иначе мы вообще не станем ходить в школу. Возможно, заявила я, мы сделаем даже кое-что похуже.

Отца и вице-регента все это поначалу лишь повеселило, зато лорд-канцлер и королевский книжник пришли в неистовство. Я ловила на себе их негодующие взгляды. Когда отец отсмеялся, меня на месяц заперли в моей спальне, прочие повстанцы-школяры тоже были наказаны, хотя и не так строго. Мой бунт был подавлен в самом зародыше, решение отменено не было, но мою отчаянную дерзость долго еще обсуждали шепотом. Одни называли меня бесстрашной, другие глупой. Так или иначе, многие министры с той поры поглядывали на меня с опаской, а значит, месяц заточения в комнате окупил себя в полной мере. Приблизительно тогда каждый мой шаг стали жестко контролировать. Мать долгими часами обучала меня царственным манерам и придворному этикету.

– Бедняжка Чарльз. Твой отец и правда с ним что-нибудь сотворил бы, даже за один поцелуй?

Я пожала плечами. Этого никто не мог знать. Но репутация короля была достаточно устрашающей, чтобы все мальчики держались от меня на безопасном расстоянии.

– Не огорчайся. Придет и твое время, – уверила Паулина.

Да. Придет. Я улыбнулась. Теперь я сама была хозяйкой своей судьбы – я, а не клочок бумаги, обручивший меня с морщинистым принцем. Я, наконец, освободилась от всего этого. Я ускорила шаг, размахивая корзиной с сырами. На сей раз я вздохнула с удовлетворением. Сейчас больше чем когда-либо, я была уверена, что правильно поступила, совершив побег.

До самого постоялого двора мы шли в тишине, каждая размышляла о своем – нам было так же хорошо молчать вместе, как и болтать друг с другом. Донесшиеся издалека звуки поминовения застали меня врасплох – странно было слышать молитву утром, но, может быть, в Терравине свои традиции. Паулина же так погрузилась в свои мысли, что, казалось, ничего не слышала.

Я тебя разыщу…
В самом дальнем краю…
Я тебя разыщу.
* * *

Сдавшись под натиском наших уговоров, Берди, наконец, стала поручать нам и другую работу помимо вылазок за покупками. Я старалась изо всех сил, не желая прослыть бесполезной неумехой и белоручкой, хотя, говоря по правде, на кухне от меня было мало толку. В цитадели меня близко не подпускали к буфетной, не позволяли дотронуться даже до овощечистки. Я в жизни не крошила лук, но понадеялась на то, что сноровка в обращении с кинжалом поможет мне справиться с таким простым заданием.

Однако я ошибалась.

Спасибо еще, что никто не поднял меня на смех, когда скользкая белая луковица пулей пролетела через всю кухню и ударила Берди пониже спины. Та, не моргнув глазом, подняла снаряд с пола, ополоснула в корыте и перебросила мне. Мне удалось одной рукой поймать и удержать предательницу, удостоившись кивка от Берди, который принес мне огромную радость (в чем я никому не призналась).

У Берди все было устроено просто, без каких-либо излишеств, и вскоре после резки овощей нам доверили прибираться в комнатах для гостей. Всего комнат было шесть, не считая нашего домика с протекающей крышей и бани для постояльцев.

По утрам Паулина и я подметали и мыли полы в незанятых комнатах, взбивали тощие матрасы, расстилали на прикроватных столиках чистые салфетки, а под конец раскладывали веточки пижмы на подоконниках и матрасах, чтобы отпугнуть насекомых и паразитов – особенно тех, кто прибывал сюда вместе с путниками. Номера были обставлены просто, но уютно, запах пижмы радовал, а поскольку комнаты обычно не пустовали, работа занимала всего несколько минут. Однажды Паулина засмотрелась на то, с каким рвением я исполняю свои нехитрые обязанности. «Вот бы тебя допустили к этой работе дома, в цитадели. Там всегда было много немытых полов».

Как мне хотелось, чтобы мне позволили выбирать, чем заняться. Как я жаждала, чтобы родители поняли: меня замучили бесконечные уроки того, что, по их мнению, подобало знать дочери короля, а у меня совсем другие интересы. Попытки обучить меня кружевоплетению неизменно заканчивались беспорядочно перепутанными нитями, не годящимися даже для рыбной ловли, и тетушка Клорис обвиняла меня в том, что я нарочно отвлекаюсь. А когда я признавала ее правоту, это бесило ее еще сильнее. Признаюсь, это искусство даже могло бы заинтересовать меня, если бы его преподавали мне не насильно. Казалось, никого не интересуют мои наклонности или способности. Я чувствовала себя куском сыра, который засунули в дальний угол покрываться плесенью.

Кратковременные компромиссы только сильнее раздражали меня. Помню, как мать, обратив внимание на мою склонность к языкам, предложила мне поднатаскать в диалектах Морригана братьев и нескольких младших кадетов. Некоторые из этих диалектов особо сложны, это почти самостоятельные языки, так мало у них сходства с наречием, на котором говорят у нас в Сивике. Но даже этой небольшой поблажке вскоре положил конец королевский книжник, после того, как в один прекрасный день я поправила его ошибку в диалекте горной провинции Сиенсы. Книжник заявил королеве, что он и его помощники лучше меня справятся с преподаванием. Может, хоть здесь, на постоялом дворе, я найду применение своим способностям, разговаривая с приехавшими издалека постояльцами на их языках.

С мытьем пола и уборкой я справлялась легко, а вот другие работы давались с трудом. В цитадели я видела, как служанки легко, одной рукой вращают стиральные барабаны. Первая попытка – и мне прямо в лицо плеснула грязная мыльная вода, потому что я забыла закрепить защелку. Паулина изо всех сил старалась удержаться от смеха. Развешивать белье на просушку оказалось не проще, чем стирать. Когда я развесила полную корзину простыней и отошла, чтобы полюбоваться своей работой, налетевший ветер сорвал их с веревки, а деревянные прищепки испуганными кузнечиками разлетелись во все стороны. Каждый день работы по хозяйству приносил новую боль в новых местах – болели то плечи, то икры, даже кисти рук, непривычные к выкручиванию, отбиванию, отжиму. Простая жизнь в маленьком городке оказалась совсем не так проста, как я представляла, но я была полна решимости научиться всему. Если жизнь при дворе и научила чему-то меня нужному, так это выносливости.

Вечерами работы было особенно много, таверна была полна горожан, постояльцев, рыбаков, пришедших отдохнуть и скоротать время с друзьями. Их ждала похлебка или жаркое, веселый смех, а иной раз острое словцо Берди, над которым дружно хохотала вся таверна. Главным, что привлекало гостей, была простая, но вкусная и сытная еда. Летом число постояльцев всегда увеличивалось, а поскольку приближался ежегодный Праздник Избавления, народу в городке было вдвое больше обычного. Уступив настойчивым просьбам Гвинет, Берди признала, наконец, что и в обеденном зале лишние руки не помешают.

В первый вечер нам с Паулиной доверили обслуживать по одному столу, хотя Гвинет справлялась одна с дюжиной. На нее было любо-дорого смотреть. Думаю, она была ненамного старше нас, но распоряжалась в обеденном зале так, словно всю жизнь только тем и занималась. С молодыми она шутила и флиртовала, подмигивала и хохотала, а потом, повернувшись к нам, выразительно закатывала глаза. К людям постарше, в добротном платье, у которых кое-что звенело в кошельках, она относилась почтительнее, но и их ухаживаний явно не принимала всерьез. Она просто делала свою работу и делала ее хорошо.

Посетителей Гвинет оценивала мгновенно, как только они показывались в дверях. Это ее развлекало, и она с радостью втянула нас в эту игру. «Вот этот, – шептала она, показывая на коренастого мужчину, появившегося в дверях, – мясник, или я ничего не понимаю. У них у всех усы, представляете? И толстое брюхо от доброй кормежки. Но главное – это руки. У мясников руки, как свиные рульки, но ухоженные и ногти всегда аккуратно подстрижены». А потом добавляла игриво: «Нелюдимые они, но платят щедро». И она удовлетворенно хмыкала, что так ловко его раскусила. «Наверное, собрался покупать свинью. Закажет одно светлое пиво, без закуски».

Когда «мясник» в самом деле заказывал только пиво, мы с Паулиной начинали восторженно хихикать. Я понимала, что мы могли бы многому, очень многому научиться у Гвинет. Я исподтишка следила за ее движениями, за тем, как она переговаривается с гостями, как смеется. И, конечно, внимательно приглядывалась к тому, как она кокетничает и флиртует.


Глава седьмая
Убийца

Старики будут спать и видеть сны,
Юным девам откроются видения,
Зверь лесной повернет назад,
Дитя страданий приблизится, и увидят его,
И очистят путь для него.
– Песнь Венды

Я не знал, восхищаться ею или спланировать медленное и более мучительное убийство для королевской изменницы. Лучше всего было задушить ее голыми руками. Или, может быть, лучше для правосудия было бы поиграть с ней сначала, заставить корчиться в бессилии. Я терпеть не мог этих самодовольных пиявок, уверенных, что их голубая кровь возносит их над другими – а сейчас у нее не было передо мной никаких преимуществ.

Из-за нее мне пришлось дольше, чем я ожидал, мотаться по дорогам, но я нипочем не признался бы в этом своим товарищам. Я уже давно должен был бы сделать свое дело и направиться к месту нашей встречи, но, вынужден признать, недооценил девицу.

Она спланировала свой побег тщательнее, чем я ожидал, заставив всех поверить, что поскакала на север, а не на юг, да и потом не забывая оставлять ложные следы. Но крестьяне не умеют держать язык за зубами и любят хвастать удачными сделками. Теперь, наконец, я уверенно следовал по следам двух путников с тремя ослами, которые проехали по центральной улице Терравина, пол ездоков было трудно определить, а по виду они напоминали грязных попрошаек. Я очень надеялся, что наша умненькая принцесса ничего больше не выдумает – для ее же пользы.

– Эй, ты! – окликнул я встрепанного мальчишку, который вел под уздцы лошадь в сарай. – Как тут пиво, сносное?

Мальчишка застыл, как будто вопрос требовал обдумывания, откинул прядь волос с глаз:

– Пиво-то? Да, хорошее пиво. Так люди говорят. – Он повернулся, чтобы уйти.

– А как насчет еды?

Он снова замер – видимо, каждый вопрос повергал его в раздумья, а может, ему просто неохота было расседлывать и устраивать коня. – Лучше всего рыбная похлебка.

– Премного благодарен. – Я перегнулся через седло. – Не знаешь ли, есть здесь в городке мулы или ослы? Я хочу нанять несколько, чтобы отвезти в горы кое-какие припасы.

Глаза парня прояснились.

– У нас есть, целых три. То есть у нашей прислуги.

– Как ты думаешь, позволит она мне одолжить их на время?

– Почему бы ей и не позволить. Сама-то она на них ездит только недалеко, по городу – с тех пор, как приехала сюда пару недель назад, никуда больше не ездила. Да вы у нее самой спросите. Она там прислуживает за столами.

Я улыбнулся. Наконец, попалась.

– Благодарю, ты мне очень помог. – Я кинул парню монету за труды и увидел, как тот переменился в лице. Я обрел верного друга. Теперь мое появление не вызовет решительно никаких подозрений.

Мальчишка пошел своей дорогой, а я направил лошадь к коновязи возле постоялого двора. После долгих дней погони я полюбуюсь, наконец, на ту, которая все же заставила с собой считаться. Она так боялась замужества, что сочла бегство в неизвестность лучшей участью? Что же она собой представляет? У меня не было ее описания, я знал только возраст и то, что, по слухам, у нее длинные темные волосы, но догадывался, что особу королевской крови нетрудно будет опознать.

Ей было всего семнадцать. Моложе меня на пару лет – и на целую жизнь, настолько они у нас разные. И все же, принцесса, прислуживающая за столами? Эта девица полна сюрпризов. К несчастью для себя, по самому факту своего рождения она представляла угрозу для Венды. Но больше всего мне было интересно, действительно ли она наделена даром и предвидит ли мое появление?

Я привязал коня к последнему столбу коновязи, подальше от других лошадей, и приметил, как как-то малый, подойдя к насосу, подставил голову под струю воды. Неплохая идея умыться перед тем, как войду, а если получится купить ему пиво, тем лучше. Одинокие путники всегда вызывают больше подозрений.


Глава восьмая
Принц

Свадебная кава. Потребовалось совсем небольшое расследование – и пара монет, – чтобы добыть сведения от конюха. Парень оказался не промах, он прекрасно понимал, что секрет может и дальше приносить ему пользу. Пришлось подбросить ему еще несколько монет за твердое обещание, что эта тайна больше никогда не сорвется с его губ. Все должно остаться между нами. Внимательно оглядев мой меч в ножнах, притороченный к седлу, конюх, кажется, уяснил, что безопаснее для него не становиться у меня на пути и выполнять мои условия. Описать каву он не мог, но видел, как девушка яростно оттирала ее со спины.

Яростно. Как я понимал это чувство. Я больше не испытывал ни любопытства, ни веселья. Три недели в пути и ночевки на твердой каменистой земле не оставили от этих чувств и следа. Мне казалось, что я так и буду всегда преследовать ее, то нагоняя, то отставая всего на шаг, а потом теряя след – снова и снова. Она будто играла со мной. От бродяг, обнаруживших ее свадебную накидку и смастеривших из нее тент, к купцам в городе, где она продавала камни, к грязным обрывкам свадебного платья из тончайшего кружева, какое плели только в Сивике, к отпечаткам копыт на глинистом берегу – так я шел вперед, подбирая скудные крошки, оставленные ею, одержимый стремлением не дать ей выйти победительницей в этой игре, слишком уж много лет Свен потратил, обучая меня ее правилам.

Меня выводило из себя, что какая-то семнадцатилетняя девчонка так долго водит меня за нос. Хотя, возможно, я и не должен был принимать все это слишком близко к сердцу. Она бросила мне в лицо оскорбление, показав, как сильно стремится оказаться от меня подальше. Я невольно задался вопросом, хватило бы мне самому ума и воли действовать так же ловко, решись я осуществить свои замыслы.

Под рубашкой я хранил единственное послание от нее, полное такой дерзости, что мое воображение до сих пор отказывалось нарисовать девушку, которая его написала. Осмотреть вас. Поглядим теперь, кто кого будет осматривать.

Я снова сунул голову под ледяную струю воды, пытаясь охладить не только тело. Сейчас бы мне не помешало хорошенько искупаться.

– Оставь и мне немного, приятель.

Я поднял голову, стряхнул капли с волос. Подошедший был примерно моих лет, его лицо, как и мое, покрывала пыль дальней дороги.

– Здесь на всех хватит. Издалека?

– Да, путь был не близкий, – ответил он, подныривая под мощную струю. Ополоснув лицо и шею, он выпрямился и протянул мне мокрую руку. Я попытался оценить, что он собой представляет. Держится приветливо, но что-то в нем вызывает настороженность. Вот его взгляд скользнул по моему поясному ремню и оружию на боку, я понял, что и он тщательно оценивает меня – так осматривают опытные воины – но притом с небрежным, даже каким-то отрешенным видом. Ясно, что передо мной не купец, возвращающийся с ярмарки.

Я пожал протянутую руку.

– Что ж, зайдем, приятель, промочим-ка заодно и наши запыленные глотки.


Глава девятая

Очевидно, Паулина и я доказали, что справляемся неплохо, потому что сегодня вечером Берди неожиданно стала направлять нас к разным столам, строго при этом наказав, чтобы не вздумали пробовать крепкие напитки, которые разносим гостям. Паулина отнеслась к изменениям почти равнодушно, но у меня было чувство, что я перешагнула некую черту. Да, речь шла всего-навсего об обслуживании столов, но таверна, постоялый двор и его завсегдатаи – это все, что было у Берди. Вся ее жизнь. Она доверила мне что-то, чем дорожила. Ее сомнения и боязнь, что у нее на руках обуза, неженка-принцесса, которая сама нуждается в присмотре, видимо, рассеялись. И я ее не подведу.

Таверна при постоялом дворе представляла собой большую просторную комнату. Широкая распашная дверь в дальней стене вела на кухню, а у прилегающей стены располагалась «оросительная система», как шутя называла ее Берди. Это было сердце таверны, бар с длинным прилавком из полированной сосны и кранами, откуда текло пиво разных сортов из бочек, хранящихся в холодном погребе. Лестница из погреба выходила в темную нишу за барной стойкой. В таверне могло разместиться до сорока человек – и это не считая посетителей, которые предпочитали стоять в углу или присесть на один из пустых бочонков, расставленных вдоль стены.

День только начинал клониться к вечеру, но в таверне уже царило оживление, и все столы, кроме двух, были заняты.

К счастью, пища у нас была простая, выбор невелик, так что я без ошибок запоминала заказы и приносила каждому посетителю требуемое пиво и блюдо. В основном заказывали плоские лепешки и рыбную похлебку, которой Берди особенно славилась, хотя ее копченая оленина со свежей зеленью и дыней тоже была необыкновенно вкусна, особенно сейчас, в разгар сезона ароматных дынь. Этот рецепт взял бы на заметку даже главный повар цитадели. Мой отец отдавал предпочтение замысловатым мясным блюдам с пряными соусами, а доказательства этого откладывались у него на талии. Стряпня Берди стала для меня приятным отдыхом от этой тяжелой пищи, обременительной для желудка.

Энцо куда-то запропал, и каждый раз, заходя на кухню, я слышала, как Берди тихонько бурчит что-то о голове садовой – однако я отметила, что сегодня он все-таки принес треску, так что похлебка хозяйке удалась как никогда.

– Нет, вы только поглядите на тарелки! – воскликнула она, потрясая в воздухе черпаком. – Велела олуху отвести лошадь в стойло, а он ушел и пропал. Придется мне подавать похлебку в ночных горшках, если он не принесет свой несчастный…

Дверь приотворилась, и в щель просочился Энцо, сияя так, будто нашел сундук золота. Он как-то странно покосился в мою сторону, удивленно подняв брови, точно никогда не видел меня раньше. Странный мальчишка. Глупым я бы его не назвала, но, похоже, Берди не без причины бранила его головой садовой. Я вышла в зал с пивом и тарелкой оленины, а Берди накинулась на Энцо, велев прямиком бежать к корыту с грязными тарелками.

Как раз когда я выходила из кухни, в таверну вошли новые посетители. Паулина вмиг оказалась рядом, пытаясь втолкнуть меня обратно. Я чуть было не выронила тарелку.

– Возвращайся на кухню, – прошептала Паулина. – Скорее! Мы с Гвинет сами управимся.

Я осмотрела горстку вошедших солдат, которые устремились к столу и стали рассаживаться. Ни один из них не показался мне знакомым. Они тоже едва ли могли узнать меня, особенно в этой новой для меня роли, не говоря уж о том, что, обслуживая клиентов в таверне, мы надевали одинаковое платье. Нарядите принцессу в бурую юбку из грубой ткани и фартук, и она потеряет всякое сходство с принцессой – а волосы мои были забраны под кружевной чепец.

– Никуда я не пойду, – шепнула я в ответ. – Не могу же я прятаться всякий раз, как кто-то входит в дверь.

Паулина настаивала. Тогда я проскользнула мимо нее, желая покончить с этим раз и навсегда. Поставив блюдо с олениной перед клиентом и все еще держа в другой руке пару кружек пива, я подошла прямо к солдатам.

– Что прикажете подать, любезные господа?

Паулина в ужасе застыла у кухонной двери.

Один из гвардейцев медленно оглядел меня, смерив оценивающим взглядом от лодыжек до талии, задержавшись на шнуровке корсажа и, наконец, мрачно посмотрел мне в лицо. Его глаза сузились. У меня екнуло сердце, кровь прилила к щекам. Неужели узнал? Могла ли я так ошибиться? Вояка неторопливо поднял руку и обхватил меня за талию, притянув к себе прежде, чем я успела отреагировать.

– А я уже получил, что хотел.

Остальные захохотали, а я, как ни странно, успокоилась. Такие заигрывания были мне знакомы, я не раз наблюдала, как вела себя Гвинет в подобных случаях. Это испытание мне по зубам. Куда хуже, если бы во мне признали беглую королевскую дочку. Я наклонилась вперед, изображая заинтересованность.

– Гвардейцы Его величества короля, как я понимаю, сидят на строгой диете. Вы должны быть более сдержанны в своих предпочтениях.

В этот момент я изловчилась и как бы случайно вылила по полкружки пива ему на колени.

Мгновенно отпустив меня, вояка вскочил, отряхиваясь, как растерянный школяр. Его товарищи одобрительно смеялись, довольные представлением. Не успел он обрушиться на меня с руганью, как я ласково (и, надеюсь, обольстительно) заговорила первой:

– О, простите, мне так жаль. Я в этом деле еще новенькая, неловкая. Безопаснее для вас будет держать руки при себе. – Я поставила перед ним на стол две неполные кружки. – Вот, это вам в качестве извинения за мою неуклюжесть.

Я поскорее удалилась, не дав ему опомниться и собраться с ответом, но услышала, как за моей спиной раздался взрыв грубого хохота.

– Ловко ты его, – одобрительно шепнула мне Гвинет, зато Берди встала в дверях, грозно подбоченясь и сжав губы в тонкую ниточку. Я нервно сглотнула. С этими солдафонами все средства хороши. Я не могла понять, что так возмутило Берди, но мысленно взяла на заметку: быть сдержаннее и стараться не проливать пиво.

Я вернулась к бару за новой парой эля для добропорядочных гостей, чье пиво отдала солдатам. Вынув из-под прилавка чистые кружки, я подставила их под кран, а сама оглянулась на Паулину. Та не сводила глаз с входа в таверну.

Месяц подходил к концу, и, хотя ждать Микаэля было еще рано (он никак не мог успеть добраться сюда из Сивики), девушка, встрепенувшись, вскидывала голову каждый раз, как скрипела дверь. Всю последнюю неделю она ходила бледная, сошел со щек обычный румянец, кусок не лез ей в горло, и я подозревала, что всему виной любовное томление. Я ждала, пока кружки наполнятся доверху, и молила богов, чтобы – ради спокойствия Паулины – следующим, кто войдет в таверну, оказался ее Микаэль.

В самом дальнем краю…

Я чуть не подскочила. Священные поминовения в таверне? Но мелодия растаяла так же быстро, как появилась, и вокруг слышался теперь только неразборчивый гул голосов. Дверь рывком распахнули, и я подняла голову, чтобы посмотреть, кто же входит.

По поникшим плечам Паулины, я поняла – не тот. Моя подруга переключилась на посетителей, которым прислуживала, но я продолжала следить за вновь пришедшими, а те задержались у входа, осматривая переполненный зал. Меня удивило, как внимательно они ощупывают глазами посетителей за столами и каждый уголок таверны. Один незанятый столик был от них всего в нескольких шагах. Если они искали, где бы присесть, то не заметить его просто не могли. Я незаметно отодвинулась ближе к укромной нише и оттуда продолжала следить за ними. Блуждающие взгляды задержались на спине Паулины, которая переговаривалась в углу с какими-то пожилыми мужчинами.

– Да, любопытная парочка, – сказала подошедшая Гвинет.

Я не могла отрицать, они меня и впрямь заинтересовали. Было что-то…

– Тот, что слева, – рыбак, – объявила Гвинет. – Широкие плечи. Волосы темные, но выгорели на солнце и давно не видали гребня. Руки исцарапаны. Немного мрачноват. Хороших чаевых от такого вряд ли дождешься. А справа, светловолосый – торгует чем-то. Может, пушниной. Походка уж очень уверенная. Они все такие. И посмотри на его руки, они никогда не знали рыбацких сетей или плуга – им знакомы только лук да быстрые стрелы. Этот может щедрее раскошелиться, ему нечасто доводится выбраться в город. А это повод кутнуть на славу.

Я бы посмеялась, слушая уверенные выводы Гвинет, только было не до смеха. Я не могла оторвать глаз от странной пары. Слишком они отличались от обычных посетителей и обликом, и поведением. Они не казались похожими ни на рыбака, ни на торговца пушниной. Что-то подсказывало мне, что они здесь по другим делам – хотя, конечно, у Гвинет глаз наметанный и опыта в этих делах намного больше.

Тот, которого она записала в рыбаки из-за темных, выгоревших на солнце волос и исцарапанных рук, имел вид более сосредоточенный, а взгляд – более цепкий, чем у рыбаков, которых я встречала в городе. Была в нем и непривычная решительность, спокойная твердость, словно он был уверен в каждом своем шаге. А что касается рук – оцарапаться можно где угодно, не только о крючки и жабры. Я, например, за время пути несколько раз жестоко ранилась, попадая в колючие заросли ежевики. Волосы – и в самом деле длинные и нечесаные – падали ему на плечи, но и это ни о чем не говорило: возможно, у него было долгое и трудное путешествие и не нашлось, чем их перевязать.

Светловолосый его спутник был почти такого же сложения, разве что на какой-нибудь дюйм меньше ростом и слегка пошире в плечах. У него волосы едва доходили до воротника. Держался он с той же невозмутимой уверенностью, что и его друг, но был к тому же так мрачен, что, казалось, воздух вокруг него сгущается и темнеет. Определенно у него на уме было что-то большее, чем кружка холодного сидра. Возможно, все дело было в усталости с дороги – или была причина иная, более значительная. Остался без работы и приехал в город в поисках заработка? Не оттого ли они медлят, не решаясь сесть к столу? Должно быть, у них в карманах нет и ломаного гроша на двоих. Моя фантазия разыгралась не хуже, чем у Гвинет.

Я видела, как темноволосый сказал что-то второму, показывая на пустой стол, и они сели, но вели себя странно. Казалось, общество друг друга занимает их намного меньше, чем то, что происходит вокруг.

Гвинет пихнула меня в бок.

– Не сверли ты их так взглядом, а то, глядишь, глаза вывалятся. – Она вздохнула. – Эх, для меня они слишком молоды… Но вот тебе…

Я подняла глаза к небу.

– Умоляю…

– А что тут такого. Ты только посмотри на себя. Прямо копытом бьешь, как кобылка. И вообще, скажу тебе, это не преступление. Они закажут по паре темного сидра каждый, поверь мне, – Гвинет ловко выхватила у меня наполненные кружки. – Эти я сама отнесу, а ты иди, обслужи тех двоих.

– Гвинет! Подожди! – но я понимала, что она не станет слушать. Сказать по правде, я была рада этой замене. Но не потому что новые гости мне понравились – оба какие-то помятые, покрытые пылью. Они были для меня загадкой – вот в чем причина. Почему бы и не подыграть немного Гвинет? Что ж, проверим, смогу ли я угодить рыбаку и торговцу пушным товаром. Я взяла с полки еще две, последние чистые кружки – и что там Энцо столько возится у корыта? Я потянула кран, дождалась, пока пенистый эль цвета темного золота наполнил кружки до ободка, и с удивлением отметила, что немного волнуюсь.

С кружками в одной руке я уже отходила от барного прилавка, но тут поймала взгляд Паулины. Солдафон с мокрыми штанами, тот самый, что пытался облапать меня, теперь крепко держал за талию мою подругу. Я увидела, как девушка с деланой улыбкой на лице пытается высвободиться из его хватки, оставаясь при этом любезной. Вояка только похохатывал, наслаждаясь ее беспомощностью. Кровь бросилась мне в лицо. Сама не знаю, как я вмиг очутилась рядом и уставилась в лицо похотливой гадине.

– Вы уже получили одно мягкое предупреждение, господин. В следующий раз вместо того, чтобы снова обливать ваши порты, я опущу эти кружки на ваш медный лоб. А теперь немедленно оставьте ослиные ухватки и ведите себя достойно, как подобает гвардейцу Его величества – сейчас же уберите руку.

На этот раз никто не хлопал себя восторженно по колену, не раздалось ни одного смешка. В таверне повисло молчание. Солдафон смерил меня тяжелым взглядом, разъяренный, что получил при всех отповедь от девчонки. Он нехотя выпустил Паулину, и она убежала на кухню, но я не уходила и не отводила глаз. У мерзавца раздувались ноздри, мне показалось, что он готов прямо здесь, прилюдно придушить меня. Сердце у меня бешено колотилось, но я заставила себя медленно, примирительно улыбнуться.

– Представление окончено, – обратилась я ко всем сразу и поскорее отошла, чтобы избежать продолжения перепалки и ответных слов негодяя. Сделав всего несколько шагов, я чуть не врезалась в стол, где сидели те двое. Выражение, с которым они на меня смотрели, тоже застало меня врасплох, так что я не сразу нашлась, что сказать. Напряжение, которое я ощутила даже издали, вблизи чувствовалось еще сильнее. На миг я застыла неподвижно. Холодные, как голубой лед, глаза «рыбака» так и резали меня насквозь, да и под неистовым взглядом карих глаз «торговца» хотелось поежиться. Я не могла понять, в чем тут дело – сердятся они или впечатлены происшествием. Я постаралась замять неловкую паузу и взять инициативу в свои руки.

– Вы у нас впервые. Добро пожаловать. Должна предупредить, у нас не всегда так весело, но за сегодняшнее развлечение дополнительной оплаты не берем, все за счет заведения. Надеюсь, господа, темный сидр придется вам по вкусу. Я почти уверена, что вы будете им довольны.

Я поставила кружки на стол. Оба клиента не сводили с меня глаз, не произнося ни слова.

– Уверяю вас, на самом деле я еще ни разу никого не короновала кружкой. Пока.

Торговец пушниной прищурился.

– Это успокаивает, – он схватил кружку, поднес к губам и отхлебнул, не отрывая от меня взгляда. Меня снова обдало жаром. Наконец, он отнял кружку от рта и улыбнулся – очень приятной, удовлетворенной улыбкой, от которой мне сразу стало легче.

– Прекрасный сидр, – сказал он.

– Уж не айслендский ли акцент слышу я? Vosê zsa tevou de mito loje?

Светловолосый с такой силой стукнул кружкой, что немного сидра выплеснулось на стол.

– Нет, – ответил он решительно.

«Нет», но на какой вопрос? Это не его акцент или он не приехал издалека? Однако ему, кажется, не понравились мои расспросы, так что я не стала продолжать.

Я повернулась к «рыбаку», который пока не проронил ни словечка. Его лицо можно было бы назвать славным и даже открытым, если бы не приклеенная к губам кривая усмешка вместо искренней улыбки. Этот тип продолжал пристально меня разглядывать. Я ощетинилась. Если ему не понравилось, как я обошлась с гвардейцем, его дело. Лебезить перед ним я не намерена. Он должен подать голос первым – хотя бы поблагодарить за сидр.

Тот медленно подался вперед.

– Как ты узнала?

Этот голос хлестнул меня, как розга по спине, выбил воздух из легких. Я молча смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями. Звук продолжал звенеть у меня в ушах. Определенно знакомый, но в то же время чужой. Я знала, что никогда прежде не слышала этот голос. Но я его слышала.

– Узнала? – беззвучно переспросила я.

– Что нам понравится сидр?

Я сделала отчаянную попытку скрыть замешательство бойким ответом.

– Это все Гвинет. Другая служанка. Это ее хобби. И чаще всего она оказывается права. Гвинет ловко угадывает не только напитки, но и ремесла. Она считает, что вы рыбак, а ваш друг торгует.

Голос не слушался меня, слова вылетали сами собой. Я прикусила губу, приказывая себе замолчать. Гвардейцы ведь не превратили меня в глупую пустомелю. Каким же образом этим двоим удалось такое со мной проделать?

– Благодарю вас за сидр, мисс…? – торговец помедлил.

– Я отзываюсь на Лию, – ответила я. – А вас как величать?

После легкого колебания он все же ответил:

– Каден.

Я повернулась к «рыбаку», ожидая, что и он представится. Вместо этого он покатал мое имя на языке, как кукурузное зерно, застрявшее в зубах. «Лия. Хм». И задумчиво поскреб недельную щетину на щеке.

– Каден и…? – я улыбнулась, стиснув зубы. Буду любезна во что бы то ни стало. Хватит на сегодня сцен, особенно на глазах у Берди.

Холодный взгляд «рыбака» встретился с моим, он вызывающе выпятил подбородок. Потом улыбнулся, и от уголков глаз разбежались мелкие морщинки.

– Рейф, – назвался он.

Я постаралась не подать виду, что внутри у меня все горело, будто жгло раскаленными углями. Может, его лицо даже с улыбкой не стало добрым и открытым, но оно поразило меня. Я почувствовала, как румянец заливает мне лицо, и только молилась, чтобы в тусклом свете этого никто не заметил. Имя было необычным для этих краев, но мне понравилась простота его звучания.

– Чем же прикажете угостить вас, Каден и Рейф? – я начала было перечислять кушанья, которые сегодня наготовила Берди, но их обоих вдруг заинтересовала девушка, за которую я вступилась.

– Она выглядит слишком молоденькой, чтобы прислуживать здесь, – заметил Каден.

– Ей семнадцать, как и мне. Хотя в каком-то смысле она действительно более наивна.

– О? – только и спросил Рейф, но краткий вопрос прозвучал двусмысленно.

– У Паулины нежное сердце, – пояснила я. – А я научилась давать отпор невежам, а также отвечать на бестактные вопросы.

Он усмехнулся.

– Да, я вижу.

Это было сказано довольно язвительно, но почему-то его ухмылка меня обезоружила, так что я забыла ответ, уже вертевшийся на языке. Я отвернулась к Кадену, который, к большому моему облегчению, был словно погружен в свои мысли и рассматривал не меня, а собственную кружку.

– Рекомендую вам взять похлебку, – предложила я. – Здесь это блюдо нравится всем.

Каден поднял глаза и улыбнулся приветливей.

– Если так, пусть будет похлебка, Лия.

– А я предпочту оленину, – сказал Рейф. Не удивительно. Что ж, отрежу ему ломоть пожестче. Пусть жует, может, хоть тогда самодовольная усмешка сойдет с его лица.

Гвинет неожиданно выросла рядом со мной.

– Ты нужна Берди на кухне. Прямо сейчас. Я сама подам этим господам.

Было яснее ясного, что моя помощь на кухне нужна Берди меньше всего – но я только кивнула и оставила Кадена и Рейфа заботам Гвинет.

После приглушенной, но яростной лекции Берди о том, почему нельзя указывать представителям власти на их недостатки, меня продержали на кухне до закрытия таверны. Я осмелилась было возражать, упирая на справедливость и благородство, но доводы Берди были куда более практическими и касались таких жизненно важных вещей, как выживание. Она всеми силами избегала слова «принцесса», так как поблизости крутился Энцо, но смысл ее намеков был ясен: положение, которое сейчас я занимаю, немногим выше коровьей лепешки, так что для всех будет лучше, если я поскорее научусь сдерживать свой высокомерный и острый язычок.

До конца вечера Берди сама разносила еду, изредка забегая на кухню, чтобы передать мне заказы или приправить свежую порцию похлебки, но главное – следила, чтобы каждый из солдат получил щедрую добавку за счет заведения. Этот компромисс так мне претил, что я вымещала свой гнев на луке, который шинковала.

Когда третья луковица была измельчена в кашицу, а мой пыл несколько поугас, мысли вернулись к Рейфу и Кадену. Никогда я не узнаю, был ли один из них рыбаком, а второй – торговцем пушным товаром. Сейчас они уже, должно быть, далеко отсюда, и я в жизни их больше не увижу. Я думала о Гвинет, которая напропалую заигрывает со своими клиентами, ловко управляя ими по своему желанию. Интересно, и с этими двумя у нее тоже получилось?

Я схватила из корзины узловатый рыжий клубень и швырнула на колоду для рубки мяса. Он был превращен в кашу еще быстрее, чем луковицы, не считая разве что нескольких ломтиков, отлетевших на пол.


Глава десятая

Ближе к ночи, когда Паулина уже вернулась в наш домик, а Энцо и Гвинет отправились спать, я устало домывала последний котел из-под похлебки. Кое-какие особенно упрямые кусочки никак не хотели отскребаться от днища.

Мне казалось, что я снова в цитадели и меня опять отправили под домашний арест в мою спальню. Воспоминания о последнем таком заточении до сих пор жгли обидой, и я поморгала, смахивая слезинки с ресниц. В последний раз говорю тебе, Арабелла, придержи язык! – кричал на меня отец, багровый от возмущения. Мне показалось, что он меня ударит, но он сдержался и размашистым шагом вышел из моей комнаты. Все было из-за ужина, на котором присутствовал весь кабинет королевских министров. Напротив меня сидел лорд-канцлер в расшитой серебром мантии, пальцы его были так густо унизаны перстнями, что он с трудом удерживал в руке вилку. Беседа коснулась необходимости урезать бюджет и раздались хмельные шуточки о том, что дешевле было бы заменить солдат на лошадей – я вмешалась в разговор и заметила, что, если бы министры собрали свои каменья и побрякушки, это заметно пополнило бы казну. При этом, разумеется, я в упор смотрела на канцлера и затем провозгласила за него тост, чтобы мысль окончательно дошла до министерских мозгов, пропитанных элем. Я говорила правду, но отец не желал ее слышать – по крайней мере, от меня…

Услышав шарканье, я подняла голову – в кухню входила Берди, поникшая от усталости. Я с удвоенной силой принялась оттирать котел. Женщина подошла и молча остановилась рядом. Я приготовилась выслушать новую порцию упреков – вместо этого она взяла меня за подбородок, повернула мое лицо к себе и тихо сказала, что у меня было полное право выбранить того солдафона, и она рада, что я это сделала.

– Но если острые слова исходят от такой молоденькой красотки, как ты, они жалят намного больнее, чем от старой клячи вроде меня. Они оскорбляют мужланов, ранят их больное самолюбие. Будь осмотрительна. Я перепугалась больше за тебя, чем за себя. Но это не значит, что нужно все сносить молча, и ты славно его отчитала. Прости меня.

У меня сжалось горло. Сколько бы раз я ни разговаривала с родителями, мне ни разу не сказали, что я хоть в чем-то права, а уж о том, чтобы услышать извинения, не могло быть и речи. Я часто заморгала, жалея, что под рукой нет луковицы, чтобы свалить на нее мигом покрасневшие глаза. Берди прижала меня к груди и долго держала, давая время успокоиться и прийти в себя.

– День был трудный, – шепнула она. – Иди к себе. Отдохни. Я тут сама закончу.

Я молча кивнула, все еще боясь, что голос подведет, если заговорю.

Прикрыв за собой дверь, я стала подниматься по лестнице, вырубленной в скале позади постоялого двора. Ночь стояла тихая, месяц то скрывался, то выныривал из клочьев туманной дымки, поднимавшейся над заливом. Несмотря на ночную свежесть, мне было тепло от слов Берди.

Добравшись до последней ступеньки, я стянула с головы капюшон, позволив волосам свободно рассыпаться по плечам. Мне было радостно и легко, я снова и снова проговаривала про себя то, что Берди сказала мне. Я спускалась по тропинке, а слабый золотистый свет в окне нашего дома служил мне ориентиром. Паулина, наверное, уже засыпает, мечтая о своем Микаэле и представляя, как он держит ее в объятиях, как клянется, что никогда больше не оставит одну.

Вздохнув, я продолжала пробираться по темной тропе. Мои собственные сны были мрачными и, видимо, скучными, потому что обычно я их не запоминала, и уж точно не было в них крепких и надежных рук, обнимающих меня. Приснись мне такое, я бы помнила об этом и при ярком свете солнца. С моря налетел соленый ветер, и я подышала на руки, чтобы согреть их.

– Лия.

Я подскочила, чуть не вскрикнув.

– Тшш. Это всего лишь я, – из тени кряжистого дуба выступил Каден. – Я не хотел тебя напугать.

Я замерла.

– Что вы здесь делаете?

– Дожидаюсь тебя.

Он подошел ближе. В таверне он казался вполне безобидным, но какие дела привели его сюда и почему нужно подстерегать меня в темноте? Хорошо еще, что у меня есть кинжал под корсажем. Я обхватила себя руками, нащупав под тканью оружие, и отступила на шаг.

Заметив мое движение, Каден остановился.

– Я только хотел убедиться, что ты благополучно добралась до дому, – добродушно сказал он. – Мне хорошо знакомы типы вроде гвардейца, которого ты отбрила в таверне. Они злопамятны и очень много о себе воображают.

Он неуверенно улыбнулся.

– Да, кстати, я хотел сказать, что мне очень понравилось представление. Хотел выразить свое восхищение раньше, но не представилось случая. – Он снова сделал паузу, но я продолжала хранить молчание, и он опять заговорил. – Будет ли мне позволено проводить тебя до дома?

Он предложил мне руку, но я не стала на нее опираться.

– Ты все время поджидал здесь? Я считала, что вы с другом уже далеко отсюда.

– Я останусь на некоторое время. На постоялом дворе не оказалось свободных комнат, но хозяйка была так добра, что позволила заночевать на чердаке конюшни. Мягкий матрас – желанная замена пыльной обочине дороги.

Он пожал плечами и добавил:

– Даже несмотря на то, что приходится выслушивать жалобы нескольких ослов.

Итак, он просто остановился у нас на постоялом дворе – так вот чем объясняется его забота. К тому же он платит за ночлег, так что мог бы по праву претендовать на наш с Паулиной домик, уютный, хотя и с течью в крыше. Я невольно расслабилась и опустила руки.

– А твой друг?

– Мой друг? – Каден озадаченно склонил набок голову, немного по-мальчишески, словно забыв о продуманных сдержанных жестах, и разом помолодел на несколько лет. Он запустил пятерню в соломенные волосы. – А, вот ты о ком. Он тоже остался.

Нет, он не торгует пушниной, в этом я уже не сомневалась. Свежевать зверей, снимать с них шкурки – не его профессия. Движения, спокойные и взвешенные, могли бы принадлежать охотнику, но глаза… его глаза. Ласковые, с поволокой, но под обманчиво спокойной поверхностью бурлит водоворот. Они выдавали привычку к другой жизни, хотя какой именно – я пока не могла понять.

– Что привело тебя в Терравин? – спросила я.

Я не успела опомниться, как он протянул руку и схватил мою.

– Позволь, я провожу тебя до дома, – повторил он. – А по дороге расскажу о…

– Каден?

Я вырвала руку, и мы разом обернулись на голос, окликнувший из темноты. Черный силуэт Рейфа, совсем недалеко от нас, невозможно было спутать ни с кем. Он подошел незаметно, ступая бесшумно, словно кошка. Черты его лица стали различимы только, когда он приблизился почти вплотную.

– В чем дело? – в голосе Кадена сквозила досада.

– Твоя норовистая кобыла разбушевалась и лягается в стойле. Пока она там все не разнесла, надо бы…

– Жеребец, – поправил Каден. – С ним было все в порядке, когда я уходил.

Рейф развел руками.

– Ну, а теперь не в порядке. Испугался на новом, непривычном месте, я полагаю.

О, он был очень доволен собой.

Каден мотнул головой и убежал, сердито фыркнув – я была рада, что он не стал мешкать. Разрушенное стойло не порадовало бы Берди, не говоря уже о том, что я тревожилась о своих покладистых Отто, Нове и Дьечи, которые могли пострадать от буйного соседа. Я сильно привязалась к осликам. Помещались они не вместе с лошадьми, а в отдельном стойле, но их отделяла лишь тонкая деревянная перегородка.

Каден исчез, не успела я оглянуться, и мы с Рейфом остались одни. Повисла неловкая пауза, только ветер шуршал опавшей листвой у нас под ногами. Откинув с лица волосы, я обратила внимание, как изменился внешний вид моего спутника. Волосы были аккуратно причесаны и завязаны сзади, свежевыбритое лицо блестело в тусклом лунном свете, и я рассмотрела высокие, загорелые скулы. Рубашка тоже была свежая. Не торопясь нарушать молчание, Рейф спокойно, без смущения смотрел на меня. Похоже, такая у него была привычка.

– Разве ты не мог сам успокоить его лошадь? – поинтересовалась я.

Уголок его рта приподнялся в усмешке, но ответом мне был встречный вопрос.

– Что нужно было Кадену?

– Всего лишь убедиться, что я добралась до дома без приключений. Его беспокоил тот гвардеец из таверны.

– Он прав. Лес может таить опасность – особенно, если ходить в одиночку.

Он пытается меня запугать?

– Я не одна. И не такой уж здесь дремучий лес. Кругом люди – в пределах слышимости.

– Разве? – Рейф покрутил головой, как бы пытаясь увидеть людей, о которых я говорила, а потом снова уставился на меня. Все мои внутренности словно скрутило узлом.

Он подошел на шаг ближе.

– Впрочем, есть, конечно, ножичек, скрытый под одеждой.

Мой кинжал? Как он узнал? Ножны были плотно примотаны к телу! Видел, как я непроизвольно касаюсь его? Я обратила внимание, какой он высокий: почти на голову выше меня. Я вздернула подбородок.

– Не ножичек. Кинжал с шестидюймовым лезвием. Достаточно, чтобы прирезать кого-нибудь, если обращаться с ним умело.

– И ты умеешь?

Только метать в неподвижную цель вроде двери гардеробной.

– Вполне, – тряхнула я головой.

Он не ответил, но видно было, что мой кинжал и навыки обращения с оружием не произвели на него должного впечатления.

– Ну что ж, ладно, спокойной ночи, – я повернулась к нему спиной.

– Лия, постой.

Я остановилась, но не спешила оборачиваться. Здравый смысл подсказывал мне, что надо уносить ноги. Уходи, Лия. Не останавливайся. Мне слышались предостерегающие голоса. Моей матери. Отца. Братьев. Даже королевского книжника. Всех, кто на протяжении прежней жизни оберегал меня от любых опасностей, хорошо это или плохо. Не стой, беги.

Но я не подчинилась. Может, дело было в его голосе. Или в том, как он произнес мое имя. Возможно, меня так окрылила недавно испытанная радость от открытия, что и я, оказывается, порой бываю права и что, хотя моя несдержанность иногда может обернуться бедой, правда все равно на моей стороне. А может, это было чувство чего-то невозможного, непредставимого, что вот-вот совершится. Страх и предвкушение, переплетенные вместе.

Обернувшись, я встретилась с его мрачным взглядом, чувствуя исходящую от него угрозу, но не желая первой отводить глаза. Я ждала, что он скажет. Рейф подошел еще на шаг, расстояние между нами сократилось до нескольких футов. Он вытянул руку, я попятилась на ватных ногах – и увидела, что он держит мой чепец.

– Ты обронила это.

Он держал его в протянутой руке – тонкое кружево с налипшей листвой – не двигаясь, ожидая, что я подойду и заберу.

– Благодарю, – шепнула я почти беззвучно и протянула руку за чепцом. Кончиками пальцев я нечаянно коснулась его руки – обжигающе-горячей по сравнению с моей, но Рейф все не выпускал чепец. Заглянув в молчаливом недоумении ему в глаза, я впервые заметила брешь в непробиваемой броне. Его облик, до сих пор такой суровый, смягчился: чуть изогнулись удивленно брови, в глазах мелькнула нерешительность, даже дыхание едва заметно участилось – как будто я застала его врасплох.

– Я его держу, – сказала я. – Можешь отпустить.

Рейф разжал пальцы, торопливо пожелал мне доброй ночи и тут же скрылся на тропе.

Он был смущен. Я вывела его из равновесия. Я не столько увидела это, сколько почувствовала, его растерянность была осязаемой, она передалась и мне. Как? Что я сделала? Я сама не знала, но вглядывалась в черную пустоту, с которой он слился, пока ветер не принялся трясти ветви у меня над головой, напоминая, что час уже поздний, а в лесу очень темно.


Глава одиннадцатая
Убийца

Второго шанса может и не быть.

И все же я позволил себе упустить его.

Я бросил свой седельный вьюк к стене. Мой сосед по чердаку устроился в противоположном углу. Что ж, по крайней мере, здесь хотя бы не тесно. Он приводил меня в бешенство – этот деревенский пентюх, которого развезло с двух стаканов, нацелился на принцессу. Мне был хорошо знаком этот род.

Было ошибкой с ним сойтись, но, так или иначе, других свободных комнат здесь все равно не было, так что при любом раскладе нам с ним все равно пришлось бы делить этот чердак.

Наше жилище не отличалось удобствами. Только крыша над головой да тощие соломенные матрасы, которые мы сами втаскивали наверх. Спасибо еще, что из хлева сюда не доходила вонь – пока. Нельзя не признать, однако, что еда на постоялом дворе была намного вкуснее, чем костлявая белка, насаженная на ветку и поджаренная на костре, к тому же мне смертельно надоело пить воду пополам с песком из мелких речушек.

Надеюсь, темный сидр придется вам по вкусу.

Да, он пришелся по вкусу. Не знаю, что я ожидал увидеть, но только не такое. Поморщившись, я потер бок, вспоминая многочисленные побои – это было давно, но навсегда врезалось в память. Те особы королевской крови, с которыми мне доводилось иметь дело, были сотканы из алчности и трусости, в ней же я не заметил ни того, ни другого. Она храбро держалась с тем наглецом, защищала подругу так, будто у нее за спиной стоит целая армия. Ей было страшно, я ясно видел, как дрожат в ее руке кружки. Но страх не заставил ее отступить.

Но нет, принцесса остается принцессой. Все это – не что иное, как надменная самоуверенность, выдающая ее происхождение. Я вспомню об этом, когда придет ее время – но это не означает, что пока я не могу позволить себе лишние несколько дней насладиться жизнью на постоялом дворе и прочими радостями, прежде чем выполню поручение. А времени на его выполнение у меня предостаточно. Гриз и остальные должны присоединиться ко мне не раньше, чем через месяц. Я не обязан проводить это время в одиночестве, бродя по пустошам и поедая грызунов, если можно остаться здесь. А свою работу я еще сделаю, когда наступит подходящий момент. Комизар всегда мог на меня положиться, и в этот раз я тоже его не подведу.

Я стащил с ног сапоги, задул фонарь и сунул нож под матрас с краю, чтобы был под рукой. Сколько раз мне приходилось перерезать им глотки, безымянным, незнакомым? Но в этот раз я знал имя своей жертвы – хотя бы то, которым она сама себя называла. Лия. Совсем не королевское имя. Мне было любопытно, почему она его выбрала.

Лия. Это звучало, как тихий шелест ветра.


Глава двенадцатая
Принц

Я уверял Свена, что не стану с ней разговаривать. Но с того самого мгновения, как увидел ее, увидел, как она гордо несет себя, словно не замечая мира вокруг, я только этого и желал. Я хотел произнести грандиозную обличительную речь, отповедь, от которой даже у моего ко всему привычного отца запылали бы уши. Я хотел выдать ее, объявить во всеуслышание, кто она такая – но вместо этого сидел молча и позволил ей подойти к нам и предложить меню. Принцесса Арабелла, Первая дочь дома Морриган, прислуживала в таверне.

И мне показалось, что ей это нравится. Нравится чрезвычайно.

Пожалуй, именно это взбесило меня больше всего. Пока я трясся в седле и глотал дорожную пыль, представляя ее в лапах разбойников или медведей, она развлекалась, играя в служанку. Не женщина, а ходячее несчастье, это я уже понял – а в тот день, когда она сбежала с нашей свадьбы, я чудом избежал отравленной стрелы. Мне следовало бы благодарить ее за это. Я чуть не рассмеялся, вспомнив, что отец предлагал мне завести любовницу на другой день после свадьбы. Эта девушка способна была бы заставить весь королевский двор и половину королевской армии горько сожалеть о таком решении.

Я перевернулся на другой бок, устраиваясь на комковатом матрасе, в надежде, что мешаю спать своему непрошеному соседу. Он добрых полчаса громко топал по чердаку, прежде чем потушил свой фонарь. Я обратил внимание, что он наблюдал за ней в таверне, не спуская глаз, с первой минуты, как только мы вошли.

Признаюсь, я и сам был ошеломлен, впервые увидев ее. Ничего похожего на кислое, измученное долгой дорогой лицо, которое я рисовал себе в мыслях. Заготовленная гневная отповедь потеряла всякий смысл, когда я рассмотрел эту девушку. Мне почти хотелось, чтобы это оказалась не она, но, услышав, как она разговаривает, я уже знал. Я узнал ее по решительности и пылкому нраву. По тому, как уверенно она осадила зарвавшегося пьянчугу всего несколькими жаркими, хотя и опрометчивыми словами.

Мы сели к столу, и я заметил, что мой новоиспеченный приятель продолжает глядеть на нее, буравя взглядом, как пантера, готовящаяся к прыжку – может, обдумывал, подойдет ли она ему в качестве десерта. Я тогда чуть не вышиб из-под него табурет.

Надеюсь, завтра утром он будет уже далеко отсюда и забудет думать о местной служаночке, за которой пытался приударить. Когда мы вышли из таверны и он отлучился по нужде, я осмотрел его вещи – все неприметное, никаких меток, ни клейма мастера, ни названия местности. Ничего. Сам вьюк, ножны, поводья, попона – все безымянное, нигде ни малейшего украшения, ни даже простенького тиснения на уздечке. Случайно – или намеренно?

Я снова заворочался, не находя удобного положения. Итак, я увидел ее. Что теперь? Я убеждал Свена, что не заговорю с ней – и заговорил. Я хотел публично опозорить ее – и не сделал этого. Я хотел поговорить с ней наедине и понимал, что не смогу. Решительно все шло не так, как я планировал.


Глава тринадцатая

– Почему ты не разбудила меня вчера вечером, когда вернулась?

Я стояла за спиной у Паулины, сидевшей у зеркала, и разглядывала ее тусклое отражение. Стекло от времени пошло пятнами, наверное, его вынесли сюда как испорченный хлам, но меня это не беспокоило. Я радовалась тому, что на щеках моей подруги снова появился румянец. Она резко махнула гребнем, чуть не вырвав прядь длинных золотистых волос. Я достала из шкафа свой костюм для верховой езды.

– Было уже поздно, ты так мирно посапывала во сне. Ни к чему было будить тебя.

Резкие взмахи гребешка замедлились, стали менее решительными.

– Мне так жаль, что Берди тебя отчитала. Она на самом-то деле пыталась…

– У нас с Берди все прекрасно, Паулина. Не беспокойся. После твоего ухода мы с ней разговаривали. Она меня поняла…

– Ты должна понимать, Лия, Терравин – совсем не Сивика. Твой отец и все его министры не контролируют каждого солдата в королевстве. Берди старается как может.

Я резко повернулась, готовая оборвать ее, новые нравоучения привели меня в бешенство, но… в ее словах было зерно истины. Отец редко и неохотно выезжал за пределы Сивики, он любил комфорт. Как и его министры. Он управлял королевством издали, если вообще управлял, решая свои проблемы с помощью уловок вроде заключения браков. Когда он в последний раз совершал инспекцию, объезжал свои владения, разговаривал с теми, кто жил вне стен столицы? Вице-регент и несколько его приближенных – единственные из министров, кто хоть иногда выезжал из Сивики, да и то ради дипломатических визитов в Малые королевства.

Я встряхнула брюки, чтобы разошлись складки, и мы с Паулиной обе уставились на порванную в лоскуты коленку и на истертые нитки еще в нескольких местах, где ткань уже начинала расползаться.

– Ты права, Паулина. Терравин – это совсем не Сивика.

Мы обменялись улыбками – лохмотья, подобные этим, были недопустимы даже для внешних залов королевского двора – и поняли друг друга без слов. Занимая престол более тридцати лет, мой отец больше не знал своего королевства, теперь мне это было очевидно. Есть вещи, которые легче увидеть с большого расстояния, чем у себя под носом.

Мы оделись, заправили рубашки в брюки, натянули сапоги. Я закрепила сбоку свой кинжал и поверх надела мягкий кожаный жилет, чтобы скрыть его. Шестидюймовое лезвие. Я заулыбалась. Неужели он поверил? В моем оружии нет и четырех дюймов – зато оно отлично сбалансировано – а тетушка Бернетта любила повторять, что при описании оружия, побед и некоторых частей тела небольшое преувеличение не грех.

Свой маленький, инкрустированный драгоценными камнями кинжальчик я носила скорее ради того, чтобы ощущать близость к братьям, чем для защиты. Но если Рейф будет думать иначе, мне это не повредит. Вальтер всегда с радостью точил для меня кинжал и гордился, как лихо я расправляюсь с дверью гардеробной. Теперь править лезвие мне придется самой. Я потрогала ножны, убедившись, что они плотно прилегают к бедру. Интересно, братья так же сильно тоскуют по мне, как я по ним?

С постоялого двора никто не съехал, так что прибираться утром в освободившихся комнатах не было необходимости, и Берди отправила нас собирать ежевику. Поход по ягоды вносил отрадное разнообразие в размеренное течение дней. К тому же мне хотелось подарить день отдыха и нашим осликам тоже. Впрочем, я прекрасно понимала, что они с неменьшим удовольствием будут жевать сено в стойле, время от времени отпуская громогласные комментарии по поводу всего, что видят вокруг (мои любимцы, кажется, ни разу не упустили случая зареветь, если к ним приближался Энцо).

По дороге нам предстояло захватить Гвинет, чтобы она указала путь до Каньона Дьявола, где ежевики было особенно много. Берди утверждала, что ягоды там самые сладкие. До праздника оставалось меньше двух недель, так что ягоды были нужны ей для ежевичных лепешек, запеканок и, конечно, варенья. А еще, как подслушала Гвинет, ягоды были необходимы Берди, чтобы заготовить ежевичное вино и пополнить запасы на смену тем, что были выпиты на празднествах прошлого года.

Мне было очень любопытно, что же припрятано в ожидающих праздника ящиках в дальнем углу подпола. Все купцы и торговые люди городка, разумеется, вносили каждый свой вклад в празднование – и ежевичные блюда и напитки из года в год были фирменными блюдами Берди. Традиция. Но из тех, которые я приветствовала.

Я заплела Паулине волосы и попыталась было уложить их вокруг головы, но не хватило сноровки, так что дело ограничилось простенькой, но аккуратной косой, лежащей на спине. Мы поменялись местами, и Паулина сделала прическу мне, но более искусную, хотя справилась куда быстрее – она сплела по косе на каждом виске, соединив их на затылке, к тому же оставила свободные пряди, чтобы вплести ленты. Возясь с моими волосами, Паулина что-то бормотала себе под нос, и я решила, что она вспоминает ночные сны о Микаэле. Но вот она обнаружила у меня в волосах что-то недолжное – кажется, напившегося клеща – и невольно заговорила чуть громче. Ее слова меня насторожили.

– О чем ты? – спросила я.

– Просто вспомнились те двое, вчера в таверне. Когда Берди отправила тебя на кухню, это им определенно пришлось не по нраву. Интересные у тебя завелись воздыхатели.

– Каден и Рейф?

– О! Ты знаешь, как их зовут? – Паулина заглянула мне в лицо и, слегка дернув за косу, подмигнула.

– Простая вежливость, не более того. Я их обслуживала, вот и спросила.

Девушка наклонилась так, чтобы мне было видно ее отражение в зеркале, и демонстративно округлила глаза.

– Что-то я ни разу не видала, чтобы ты интересовалась именами у старых лысых мясников да сапожников. А как же третий, что подошел позже? Его имя ты тоже знаешь?

– Третий?

– А ты не видела? Он вошел после сразу за этими двумя. Худой и какой-то взъерошенный. Он то и дело на тебя косился, глаз не спускал.

Я попыталась припомнить, но вчера я была слишком возмущена тем поганым солдафоном, а потом обслуживала Кадена и Рейфа и даже не обратила внимания, что дверь отворялась еще раз.

– Нет, я не заметила.

Паулина пожала плечами.

– Он недолго пробыл. Даже не допил свой сидр. Зато Каден и Риф не торопились. Эти два парня не показались мне похожими на испуганных кроликов.

Я понимала, что она намекает на Чарльза и многих других мальчишек, которые меня избегали.

– Его имя не Риф, а Рейф, – машинально поправила я.

– Вот как… Рейф. Ты уже выбрала, кого из них больше жалуешь?

У меня напряглась спина. Жалую? Настал мой черед округлить глаза.

– Они оба дерзкие надутые грубияны.

– Чей это голос я слышу – Ее королевского высочества или девушки, которой надоели пугливые кролики? – Паулина потянула меня за незаплетенную прядь.

– Ох, Паулина, обещаю: не сносить тебе головы, если ты еще раз дернешь меня за волосы. Надо ли так стараться?

Угроза не произвела на девушку ни малейшего впечатления.

– Я лишь хочу вернуть долг за вчерашнее, – улыбнулась она. – Вчера я сама должна была дать отпор гвардейцу, раньше, чем это сделала ты.

Я вздохнула.

– Каждый делает, что может, Паулина. Ты терпелива и снисходительна к промахам, но порой это бывает не на пользу. А у меня, и тебе это известно, выдержка, как у рассерженной кошки. И это – хотя бы изредка – может оказаться кстати.

Я смиренно развела руками, отчего Паулина усмехнулась и продолжила:

– А с чего ты взяла, что вырвать мне все волосы – значит вернуть долг?

– Я спасаю тебя от тебя же. Я же видела тебя с ними вчера вечером. – Подруга опустила руки мне на плечи и снова тихо заговорила. – Хочу, чтобы ты перестала бояться. Хорошие парни не убегают, Лия.

Я заерзала от неловкости и хотела отвести взгляд, но Паулина смотрела мне в глаза пристально и неотступно. Она слишком хорошо меня знала. Я всегда умело прятала свои страхи от окружающих, острый язык и решительные поступки помогали мне в этом. Но только не от Паулины: слишком часто ей приходилось видеть, как я пытаюсь выровнять дыхание, стоя в темном коридоре цитадели после очередной стычки с книжником, который обвинял меня в нерадивости, скверном поведении и нарушении множества правил, исполнения которых от меня ждали. А сколько раз она заставала меня у окна спальни – там я часами стояла неподвижно, уставившись в пространство и смахивая слезы, после очередного резкого отцовского выговора. Наверняка, помнила она и случаи, когда я пряталась в гардеробную и запиралась изнутри. Я знала: Паулина слышит, как я плачу. В последние годы я все меньше отвечала требованиям – и чем больше меня одергивали, отчитывали, заставляли замолчать, тем больше я мечтала быть услышанной.

Паулина убрала руки.

– Полагаю, они оба в равной мере приятны на вид, – я старалась говорить равнодушно, но и сама услышала притворство в своем голосе. Правда же была в том, что оба они привлекали меня, каждый по-своему. Я ведь не мертвая. Но вчера, когда они вошли в таверну, хотя сердце мое и забилось учащенно, прежде всего я почувствовала, что их следует опасаться.

Паулина ждала, что я скажу что-то еще. Казалось, она не удовлетворена моим признанием, и я добавила еще кое-что, понимая, что буду об этом жалеть.

– Возможно даже, что я отдаю предпочтение одному из них.

Но я и сама не была в этом до конца уверена. То, что один из них показался мне более необычным, даже таинственным, еще не означало, что я отдала ему свое предпочтение. И все же… прошлой ночью он назойливо преследовал меня во сне. Его лицо исчезало, таяло и снова появлялось, как призрак во мраке дремучего леса на стенах полуразрушенных руин, а его глаза горели огнем.

Он шел за мной по пятам, следил за мной, как будто я похитила его тайну. Это были тревожные сны, совсем не похожие на грезы Паулины о Микаэле, какими я их себе представляла. Впрочем, возможно, причиной моих беспокойных снов было поварское искусство Берди, но и утром, когда я проснулась, мои первые мысли были о нем.

Паулина улыбнулась, перевязывая мою косу простой бечевкой. «Ваше высочество, вас ожидает ежевика».

* * *

Пока мы седлали наше ревущее трио, из таверны показался Каден. Утром Берди сервировала для постояльцев простой завтрак: твердые сыры, вареные яйца, копченая рыба, каша, лепешки, а в качестве питья вдоволь горячего цикория – все это раскладывалось на буфете. Гости вольны были взять, что хотят, и поесть здесь же или захватить с собой в дорогу. От Берди никто не уходил голодным – ни нищие попрошайки, ни принцессы, приблудившиеся к ней на черное крыльцо.

Я подтянула подпругу у Отто и стала проверять, как запряжен Нове, но сама незаметно из-под ресниц посматривала на Кадена. Паулина вдруг громко закашлялась, будто что-то попало ей в горло. Я бросила на нее сердитый взгляд. Она глазами указала на Кадена, который направлялся прямо к нам. У меня внезапно пересохло во рту, и я сглотнула, пытаясь хоть чуть-чуть смочить его. На постояльце была белая рубашка, он приближался к нам, ступая сапогами прямо в грязь.

– Доброе утро, дамы. Вы сегодня поднялись спозаранку.

– Как и вы, – откликнулась я.

После краткого обмена любезностями Каден сообщил, что встал рано, чтобы уладить кое-какие дела, из-за которых, вероятно, еще на несколько дней задержится на постоялом дворе – но что это за дела, объяснять не стал.

– Вы и в самом деле торговец пушным товаром, Гвинет не ошиблась? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Вообще-то, она совершенно права. Шкурки мелких зверьков. Обычно я торгую южнее, за Пьядро, но хочу попытать удачи на севере – может, цены там повыше. Наблюдательность вашей подруги достойна похвалы.

Значит, я ошиблась. Он все же торгует мехами. До чего же обманчива бывает внешность.

– Да, – кивнула я. – Гвинет удивительно догадлива.

Каден отвязал лошадь от коновязи.

– Надеюсь, когда я вернусь ближе к вечеру, у вас освободится комната получше.

– Вряд ли, скоро ведь праздник – вступила в разговор Паулина. – Но в других гостиницах в городе могут найтись номера.

Он помолчал, будто мысленно перебирая остальные возможности, а его глаза задержались на мне на миг дольше, чем можно было выдержать, не смутившись. При свете дня его пшеничные волосы блестели, а темно-карие глаза оказались насыщенного теплого цвета недавно вспаханной земли с бронзовыми крапинками – и все же под видимой безмятежностью определенно проглядывало беспокойство. Короткая щетина на подбородке Кадена зазолотилась на солнце, и я сама не заметила, что рассматриваю его красиво очерченные губы, пока на них не появилась довольная усмешка. Я поспешно переключила внимание на Нове, чувствуя, что покраснела.

– Я останусь здесь, – ответил он наконец.

– А ваш друг? Тоже остается здесь? – спросила я.

– Его планов я не знаю, но уверен: у него слишком чувствительный нос, чтобы надолго задержаться по соседству с хлевом.

Постоялец галантно распрощался с нами, и вот я уже смотрю, как он скачет прочь на своем могучем вороном жеребце – у этого черного, как ночь и норовистого коня даже дыхание было шумным и зловещим, как у огнедышащего дракона. Такой и впрямь мог разрушить стойло – и его просто невозможно было принять за кобылу. Я улыбнулась воспоминанию, удивляясь, зачем Рейфу понадобилось дразнить приятеля. Странная парочка друзей, ничего не скажешь.

Когда Каден окончательно скрылся из виду, Паулина улыбнулась:

– Значит, это Рейф.

Я промолчала и уселась верхом на Отто. Кажется, сегодня Паулина твердо решила посвятить день обсуждению моих отношений, сначала с Берди, а потом с… кем-то еще. Уж не потому ли, что ее саму мучило желание поскорее соединиться с Микаэлем? Я не любила беспокоить богов сверх обязательных обрядов, но сейчас прижала к губам два пальца и вознесла молитву о том, чтобы Микаэль возвращался поскорее.

* * *

Терравин был мал, и именно в этом заключалась немалая часть его очарования. От постоялого двора Берди, прижавшегося к горам на южном конце городка, до первых торговых кварталов на северном можно было добраться минут за пятнадцать – а если не связываться с тремя невозмутимыми ослами, которые вообще никуда не торопились, и того быстрее. Я вертела головой, изучая разноцветные яркие домики и магазины. Паулина рассказала, что эта традиция зародилась много веков назад. Женщины в рыбацкой деревушке выкрасили свои хижины разными красками, чтобы мужья, ушедшие в море, издалека могли узнать стены своего дома и вспомнили, что их возвращения дожидаются жены. Женщины верили, что таким способом они оберегают своих любимых, чтобы те не заплутали в море.

Можно ли уплыть в море так далеко, чтобы не найти дорогу к дому? Мне самой не доводилось заходить в море дальше, чем по колени – в обжигающе холодную воду Шафранного моря во время редких семейных пикников. Мы с братьями гонялись друг за другом по пляжу и собирали красивые ракушки с … моим отцом. Давнее воспоминание ворвалось, как порыв ледяного ветра. Так много других воспоминаний громоздилось поверх, что оно казалось давно потерянным. Я была уверена, что отец никогда не вспоминает тех поездок. С тех пор он слишком сильно изменился, стал другим человеком. Что ж, я тоже стала другой.

Мы с Паулиной понемногу продвигались на север по узкой верхней тропе, шедшей параллельно с широким трактом, проходившим ниже. Солнечный свет пробивался сквозь деревья и неровными пятнами падал на дорогу перед нами. Таких неприметных тропок здесь было немало – они шли через Терравин, петляли по склонам окрестных холмов, поход по каждой из них сулил удивительные открытия. Когда по одной из них мы спустились к центру городка, стала видна Сакриста – непомерно громадное сооружение для такого небольшого селения. Видимо, терравинцы особенно истово поклоняются своим богам, подумала я.

С одной стороны лежало кладбище, такое древнее, что от некоторых надгробий были видны только плоские каменные плиты. Украшения, надписи, знаки заслуг давно стерлись, а люди, лежащие в могилах, потерялись в истории, и все же перед некоторыми камнями и теперь светились алые стеклянные фонарики со свечами поминовения.

Я наблюдала, как взгляд Паулины скользит по камням и свечам. Даже Отто сбавил шаг и прядал ушами, будто кого-то приветствовал. Ветер с моря гулял между надгробьями, тянул меня за незаплетенные прядки, обматывал их мне вокруг шеи.

Умер… умер…

У меня побежали мурашки по коже. Страх сдавил мне горло с неожиданной яростью. Микаэль. Что-то случилось. Что-то пошло не так, безнадежно и необратимо.

Ужас наполнил меня до краев. Я заставила себя вспомнить факты: Микаэль всего лишь был в дозоре. Вальтер и Реган, мои старшие братья, десятки раз ходили в дозоры и иногда возвращались позже обещанного срока из-за непогоды, перебоев с провиантом и всевозможных непредвиденных обстоятельств. Дозоры никогда не были опасными. Иногда случались стычки, но чаще патрульным не доводилось даже встречаться с нарушителями границ. Единственное ранение, какое я могла припомнить, был раздавленный палец ноги, когда лошадь наступила Регану на босую ногу.

Дозоры были простой предосторожностью, патрули присматривали за тем, чтобы никто не переходил границу, чтобы не устраивали постоянных поселений в Кам-Ланто, разделительной зоне между королевствами. Они преследовали шайки варваров, выдворяя тех на их собственные территории. Вальтер всегда говорил, что это не более чем демонстрация силы. Самое неприятное во всем этом, смеялся брат, это запахи от немытых мужских тел. На самом деле, я была почти уверена, что варвары вообще не представляют серьезной опасности. Да, они были дикарями, но судя по тому, что я слышала от придворных и военных, веками не переходили наших границ. Неужели они так уж свирепы и кровожадны?

С возлюбленным Паулины все хорошо, твердила я себе, но чувства почему-то подсказывали другое. Я никогда не встречала Микаэля. Он не был уроженцем Сивики и лишь приписан к нашим войскам при плановой переброске войск, Паулина же хранила все в секрете – настолько, что ни разу даже не упомянула о нем до самого нашего побега. Теперь я опасалась, что возможно никогда не увижу юношу, который так любил Паулину и при упоминании имени которого она вся начинала светиться.

– Хочешь, устроим остановку? – крикнула я неестественно громко, глядя на нее. Я потянула Отто за поводья.

Паулина остановилась, обеспокоенно хмуря лоб.

– Если ты не против. Это займет пару минут.

Я кивнула, и моя подруга соскочила с Нове, сжав в кулаке монету. Почти бегом она направилась к Сакристе. Свеча. Молитва. Надежда. Трепещущий огонек, зажженный ради Микаэля. Маяк, чтобы ему благополучно добраться до Терравина.

Это поддержит и утешит ее до следующего раза, когда зловещий ветерок далекой смерти снова тронет сердце. Паулина, как всегда, сдержала слово, она вернулась через несколько минут, и к этому времени беспокойство почти исчезло с ее лица. Паулина отдала свои тревоги богам. И у меня на сердце тоже стало легче.

Мы выехали на главную дорогу и по указаниям, полученным от Берди, нашли дом, в котором Гвинет снимала комнатку над аптекой. Точнее, это был крохотный домик, зажатый с двух сторон между большими магазинами. По одной стене поднималась узкая лестница на второй этаж – который, как я предполагала, занимала Гвинет. Это была надстройка, уходившая уступом вглубь от линии домов, шириной всего в размах рук. В ней наверняка не было водопровода и даже таких элементарных удобств, как туалет. Меня очень интересовала жизнь Гвинет за пределами таверны. Она никогда о ней не рассказывала, а если расспрашивали, отвечала туманно, неопределенно и тут же переводила разговор на другие темы – от чего мое воображение лишь пуще разгоралось. Мне представлялось, что она живет в каком-то куда более необычном или таинственном месте, чем каморка над аптекой на многолюдной улице.

Мы спешились, и я дала Паулине подержать поводья Отто, сказав, что сбегаю наверх за Гвинет, но та вдруг показалась из сапожной лавки напротив, с ребенком лет шести или семи, очаровательной девочкой с темно-рыжими кудряшками по плечи и россыпью солнечных искр на носу и щеках. В руках в нее был маленький сверток, который она любовно прижимала к груди.

– Спасибо, госпожа Гвинет! Я пойду поскорее покажу маме!

Девчушка бросилась бежать и скрылась в одном из переулков.

– До свидания, Симона! – крикнула Гвинет и, хотя девочки уже не было видно, продолжала стоять, глядя ей вслед. Ласковая улыбка в глазах, нежность во всем облике. Такой Гвинет я еще не видела.

– Она очень хорошенькая, – выкрикнула я, чтобы привлечь ее внимание.

Гвинет, вздрогнув, разом выпрямилась и обернулась к нам. «Вы сегодня рано», – бросила она.

Она перешла на нашу сторону улицы, придирчиво осмотрела кривые зубы Дьечи, шумно высказывая сомнение в том, что этому существу когда-либо доводилось ходить под седлом. Мы и правда этого не знали, но в упряжи ослик выглядел недурно. Когда Гвинет наклонилась проверить подпругу, мимо с грохотом проехала телега с обедами для портовых рабочих, и воздух вокруг наполнили волны аромата жирного копченого угря. Хотя я не слишком жаловала этот местный деликатес, но запах нельзя было назвать неприятным – однако Паулина зажала рукой рот. С ее лица сбежала краска, девушка согнулась пополам, и ее завтрак оказался на мостовой. Я хотела поддержать ее, помочь, но Паулина меня оттолкнула, и ее снова вывернуло на мостовую, так что брызги разлетелись во все стороны. Теперь ее желудок наверняка пуст, подумала я. Паулина выпрямилась, прерывисто вздохнула, но ее руки были прижаты к животу в защитном жесте. Я поглядела на этот жест, и на миг весь мир вокруг нас исчез.

О, боги благословенные.

Паулина?

Догадка прошила меня, как удар кинжала. Неудивительно, что она в последнее время такая бледная и так быстро устает. Неудивительно, что она так растеряна и встревожена.

– Паулина, – прошептала я.

Она тряхнула головой, не позволяя мне продолжать.

– Я в полном порядке! Все будет отлично. Просто эта каша что-то не впрок пошла.

И она виновато взглянула на меня мокрыми от слез глазами.

Что ж, мы еще успеем поговорить об этом позже. А сейчас, под внимательным взглядом Гвинет, я поспешно постаралась прикрыть подругу, объяснив все хрупким сложением Паулины.

– Слабый желудок или что еще, она сейчас не в том состоянии, чтобы трястись в жару по каньону за ягодами, – твердо заявила Гвинет, и, к моей радости, Паулина с ней согласилась. Все еще бледная, она настояла на том, что вернется домой сама, и я неохотно отпустила ее.

– Смотри, сегодня не ешь больше кашу, – крикнула ей вслед Гвинет, когда она отъехала.

Но мы с Паулиной знали: дело совсем не в завтраке, ее тошнило не поэтому.


Глава четырнадцатая

Из зерна, брошенного вором,
восстанет Дракон,
ненасытный,
он будет питаться кровью младенцев,
пить слезы матерей.
– Песнь Венды

Каньон Дьявола не зря получил свое название. Легкие ветры Терравина сюда не долетали. Каньон был засушливым и пыльным, но при этом странно красив. Огромные кряжистые дубы росли вперемежку с высокими пальмами и колючими, как ежи, кактусами. Бальзамины выше человеческого роста обрамляли стремительные потоки ключевой воды, бравшие свое начало из отвесных скалистых склонов. Я вообразила, что это место – убежище демона, который и перенес сюда все эти разномастные растения со всех концов земли в надежде создать подобие рая, каким он ему представлялся. Разумеется, росла здесь и ежевика со своими соблазнительными ягодами, но до нее мы пока не добрались.

Гвинет, набирая полные легкие воздуха, дула на себя, пытаясь охладить лоб, потом расстегнула блузу, сняла ее и обвязала вокруг талии. Нижняя сорочка почти не скрывала ее пышную грудь, победно торчавшую сквозь тонкую ткань. Моя сорочка была куда более закрытой и скромной, но все же, хотя струйки пота уже щекотали мне спину, я не решалась последовать примеру Гвинет. Я понимала, что Терравин намного спокойнее относится к обнажению некоторых частей тела, но в Сивике такая почти полностью открытая грудь вызвала бы скандал. Мои родители бы…

Я улыбнулась и сбросила жилет, стянула через голову рубашку, оставшись в нижней сорочке. Прохладный воздух коснулся влажной кожи, сразу принес облегчение.

– Правильно, принцесса. Так легче, верно? – сказала Гвинет.

Я резко дернула поводья, и Отто тут же отозвался, звучно выражая недовольство.

– Принцесса?

Она тоже придержала Дьечи, сделав это намного спокойнее, и усмехнулась.

– Ты думала, я не знаю? Всезнающей Гвинет все ведомо.

Сердце у меня бешено билось. Мне было не до смеха. Я ведь даже не была уверена, что она не блефует.

– По-моему, ты меня с кем-то путаешь.

Гвинет изобразила, будто оскорблена, но уголки рта тут же растянулись в ухмылке.

– Ты во мне сомневаешься? Будто не видела, как точно я оцениваю молодчиков в таверне? – Гвинет щелкнула поводьями и проехала вперед. Я последовала за ней в том же темпе, а женщина продолжала говорить, и казалось, эта игра нравится ей даже больше, чем та, в которую она играла в таверне.

– Или, – она широко улыбнулась, – возможно, у меня есть хрустальный шар. Или… а что если я сунула нос в дом, где вы живете с Паулиной?

Драгоценные камни в моем мешке. Или, того хуже, краденные…

Я сдержала испуганный вздох.

Гвинет повернулась ко мне и нахмурилась.

– А может, мне проболталась Берди, – произнесла она сухо.

– Что? – Я снова резко натянула повод Отто, и осел опять возмущенно заголосил на высокой ноте.

– Перестань ты! Бедное животное ни в чем не виновато.

– Тебе сказала Берди?

Гвинет спешилась, нарочито неторопливо, изящно, тогда как я неуклюже сползла со своего осла, чуть не упав лицом в листву.

– После того, как клялась мне, что будет молчать, как рыба! – возмущенно выкрикнула я. – После всех уверений, что будет осторожна, что будет прятать нас до конца дней?!

– Речь шла о нескольких днях. И рассказать мне – это другое. Она…

– Другое? Выболтать чужую тайну служанке, которая щебечет с незнакомцами в таверне – это другое? Тебе совершенно незачем было об этом знать!

Я повернулась, чтобы направить Отто вперед, но Гвинет ухватила меня за запястье и резко развернула к себе.

– Берди знает, что я живу в городе и узнаю первой, если власти начнут что-то вынюхивать или, если вдруг до этого дойдет, отдадут приказ о твоем задержании.

Она выпустила мою руку. Я поморщилась, растирая запястье там, где она его крутанула.

– Так тебе известно, что я сделала?

Презрительно покривив губ, она кивнула.

– Не могу похвастаться, что я понимаю, зачем. Уж лучше дать себя захомутать надутому принцу, чем бабнику без гроша в кармане, но…

– Предпочитаю никому не давать себя захомутать.

– А. Любовь. Вот оно что. Приятная штука, если посчастливится ее найти. Но главное – не волнуйся попусту, я на твоей стороне.

– Ах, – фыркнула я. – Какое облегчение.

Гвинет расправила плечи, склонила голову набок.

– Не стоит меня недооценивать, Лия, я могу быть полезной. А я не буду недооценивать тебя.

Я уже и так готова быть откусить себе язык за последнее вырвавшееся замечание. Я вздохнула.

– Приношу извинения, Гвинет. Я не хотела тебе грубить. Просто… я же так старалась быть осторожной. Не хочу, чтобы кто-то обнаружил мое присутствие.

– Надолго ли ты планируешь здесь задержаться?

Она полагает, что я здесь проездом?

– Навсегда, конечно. Мне больше некуда идти.

– Терравин – не рай, Лия. А проблемы Морригана не исчезнут лишь потому, что ты здесь спрячешься. Как насчет твоих обязанностей, ответственности?

– У меня нет обязанностей, только в Терравине. Я несу ответственность только перед Берди, Паулиной и постоялым двором.

Гвинет кивнула.

– Понимаю.

Но было очевидно, что она не понимает. Все, что она могла увидеть, была власть и привилегии, но я знала всю правду. Я едва годилась на что-то на кухне. В качестве Первой дочери я была бесполезна. А служить пешкой в политической игре отказывалась.

– Что ж, – вздохнула женщина. – Все ошибки, которые я натворила в своей жизни, я, по крайней мере, сделала сама. Ты также имеешь полное право совершать свои.

– Какие ошибки ты совершила, Гвинет?

Она буквально пронзила меня взглядом.

– Достойные сожаления.

Мне хотелось продолжить расспросы, но Гвинет уже отвела глаза и махнула рукой в сторону двух узких отрогов каньона, туда, где, по ее словам, находились самые лучшие ягодники.

– Мы можем оставить ослов здесь. Ты иди по одному отрогу, я по другому. Так мы быстро наберем полные корзины.

Так и окончился наш разговор. Отвязав корзины, притороченные к седлу Дьечи, Гвинет ушла, не рассказав о своих достойных сожаления ошибках, но ее взгляд, пронзительный и мрачный, не выходил у меня из головы, и я пыталась представить, что же именно она натворила.

Пойдя по узкой дорожке, я вскоре попала в настоящий оазис, сад самого дьявола с неглубоким озерцом, которое питалось водой от сбегающего с горы ручья. Тенистый северный склон каньона густо зарос кустами ежевики с такими крупными иссиня-черными ягодами, каких я никогда не видела. Дьявол неплохо ухаживал за своим садом.

Сорвав одну из его запретных ягод, я бросила ее в рот. Взрыв вкуса и воспоминаний. Я прикрыла глаза и увидела лица Вальтера, Брина, Регана с подбородками, перемазанными ежевичным соком. Я видела, как мы вчетвером бегаем между деревьями, легко карабкаясь на покрытые мхом руины, и даже не задумываясь о том, что и наш собственный мир когда-то может перемениться.

Лестничные ступеньки, так звала нас тетя Бернетта, между нами было почти точно по два года разницы, как будто мать и отец плодили нас по строгому расписанию хранителя времени, но с появлением Первой дочери с этим было покончено. В памяти всплыло то, какой взгляд бросил отец на маму в мой последний день в Сивике – возможно, мое самое последнее воспоминание о них – и его слова о том, какой красавицей она была в день их свадьбы. Неужели бремя долга заставило его отстраниться от нее и забыть о любви? И любил ли он ее когда-нибудь?

Приятная штука, если посчастливится ее найти.

Но вот Паулине же посчастливилось.

Я бросила в корзину горсть ягод и присела отдохнуть под пальмой у ручья. Не успев начаться, день принес уже столько треволнений, да и и предыдущий день был не легче. Я так устала от всего этого, что наслаждалась покоем в саду дьявола, слушая журчанье его ручья и беззастенчиво лакомясь его ягодами – по одной, смакуя.

Я прикрыла было глаза, но тут же уловила какой-то новый звук. Глаза резко открылись. Что это было – вдали прокричал Отто? Или просто ветер со свистом пронесся по каньону? Но ветра не было.

Повернув голову, я поняла, что слышу цокот копыт – тяжелый, ритмичный, ошибки быть не могло. Рука потянулась к ножнам, но кинжала не оказалось на месте. Я повесила его на луку седла, когда снимала рубашку. Я только успела вскочить на ноги и увидела громадного коня – и сидящего на нем Рейфа.

Прибыл дьявол собственной персоной. Но вот что странно – какая-то частичка меня была этому рада.


Глава пятнадцатая

Он остановился на расстоянии от меня, будто ожидая разрешения подойти ближе. У меня внутри все сжалось. Сегодня его лицо было другим. По-прежнему удивительно красивое, но вчера на нем был написан гнев, и я чувствовала, что он, только увидев, уже смотрит на меня с ненавистью.

Сегодня он смотрел иначе.

Солнце стояло у него над головой, отчего на скулах залегли тени, а голубизна глаз казалась особенно холодной на фоне блеклого ландшафта. Взгляд этих глаз в обрамлении черных ресниц был необычным – он был способен остановить кого угодно и заставить человека, вздрогнув, задуматься о своей правоте. Этот взгляд заставил вздрогнуть и меня. Рейф небрежно держал в одной руке сразу две корзины как бы в объяснение своего присутствия.

– Меня прислала Паулина. Сказала, что ты забыла это.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Конечно, это она. Моя находчивая Паулина. Даже сейчас, в таком состоянии, она оставалась истинной придворной, умело плетущей хитрые интриги, чтобы воздействовать на события издалека. И такой обаятельной девушке не смог бы отказать даже Рейф.

– Спасибо, – ответила я. – Она занемогла и вернулась домой, а я не догадалась взять ее корзины.

Он кивнул, как будто я сказала что-то важное, а потом скользнул глазами по моим плечам и обнаженным рукам. Сорочка мгновенно показалась мне совсем не такой благопристойной, как раньше, но все равно я не могла ничего исправить. Моя рубашка, вместе с кинжалом, была брошена на седло Отто. Я подошла ближе, чтобы забрать корзины, стараясь не думать о румянце, залившем мне лицо.

Конь под ним был настоящим великаном, мой равианский жеребец рядом с ним выглядел бы, как пони. В таких ценится не резвость, а сила и даже устрашающий вид. Рейф сидел в седле очень высоко, ему пришлось нагнуться, чтобы я могла дотянуться до корзин.

– Прости, если я нарушил твое уединение, – сказал он, отдав их мне.

Извинение застало меня врасплох. Его голос звучал ровно, вежливо, ничего общего с вчерашней озлобленностью.

– Не следует просить прощения за любезность, – ответила я, подняв голову, а затем… не успев запретить себе говорить, я услышала собственный голос, который предлагал ему остаться и напоить коня. – Если вы располагаете временем, конечно.

Что я творю? Что-то в этом человеке меня пугало и настораживало, но в то же время было в нем и нечто притягательное, настолько, что я забыла об осторожности.

Брови у Рейфа поползли вверх, когда он услышал мое приглашение, и я взмолилась, чтобы он ответил отказом.

– Пожалуй, я располагаю временем, – произнес он. Потом он соскочил с коня и отвел его к озерцу, но тот только фыркнул, понюхав воду. Жеребец был пегий, черный с белым, и, хотя своими грозным обликом внушал страх, все же был невероятно красив. Никогда еще я не видела такого прекрасного скакуна. Его шерсть лоснилась, а великолепные щетки[1] на передних и задних ногах поднимались и ниспадали сияющими белыми облаками, когда он скакал. Бросив поводья, Рейф обернулся ко мне.

– Вы с Гвинет собираете ягоды?

– Они понадобятся Берди для праздника.

Он подошел ближе, на расстояние вытянутой руки, и осмотрел каньон.

– Так далеко от постоялого двора? Неужели ближе ничего не нашлось?

– Таких ягод, как в этом каньоне, нет нигде, – твердо отвечала я. – Здесь они вдвое крупнее.

Он смотрел на меня так, словно не слышал моих слов. Я поняла – сейчас что-то произойдет. Мы вперились в глаза друг другу, как будто наши воли сцепились в каком-то таинственном поединке – я чувствовала, что если отведу взгляд, то проиграю. Наконец, Рейф опустил глаза, с почти виноватым видом, покусывая нижнюю губу, и я перевела дух.

Его лицо смягчилось.

– Не нужна ли помощь?

Помощь? Я неловко перехватила корзины, уронив одну.

– Сегодня настроение у вас заметно лучше, чем вчера, – заметила я, присев и шаря вокруг себя рукой, пытаясь ее нащупать.

– Мое настроение и вчера не было скверным.

Я выпрямилась.

– Было. Да и вели вы себя, как неотесанный мужлан.

Уголки его рта медленно поднялись в усмешке, той же самой невозможной, надменной, полускрытой усмешке, что и вчера.

– Ты удивляешь меня, Лия.

– Чем же? – спросила я.

– Многим. Например, тем, что так ужасно боишься кроликов.

– Боюсь кроликов?.. – Я растерянно мигнула. – Вы не должны верить всему, что болтают люди. Паулина известна тем, что щедро приукрашивает правду.

Он неспешно потер подбородок.

– Разве не все так поступают?

Я присматривалась к нему, не менее внимательно, чем к Гвинет, изучала, и все же Рейф оставался даже большей загадкой, чем она. Каждое его слово звучало весомо и, казалось, таило скрытый смысл.

А Паулина еще ответит мне за все, начиная с рассказа о кроликах. Я решительно направилась к ягодным кустам. Поставив одну корзину на траву, начала собирать ягоды во вторую. Сзади раздались шаги. Рейф подошел ближе, поднял свободную корзинку.

– Предлагаю перемирие. Временное. Обещаю не быть неотесанным мужланом.

Уставившись на куст ежевики прямо перед собой, я изо всех сил старалась не расплыться в улыбке.

– Перемирие, – ответила я.

Стоя совсем рядом со мной, Рейф сорвал несколько спелых ягод и бросил их в мою корзину.

– Я не занимался этим с самого детства, – заметил он.

– В таком случае у вас неплохо получается. И в рот еще ни одной не положили.

– А что, можно было так делать?

Я отвернулась, скрывая улыбку. Он говорил весело, даже игриво, хотя и трудно было в такое поверить.

– Нет, так делать нельзя.

– Тем лучше. К тому же это не самый соблазнительный для меня вкус. Там, откуда я родом, такие ягоды редки.

– И что же это за места, если позволено будет спросить?

Его рука зависла над ягодой, точно решая, срывать ее или оставить. В конце концов он все же решил сорвать ее и объяснил, что его родина – маленький городок на самом юге Морригана. Я поинтересовалась названием и услышала в ответ, что городишко так мал, что не имеет названия.

Было совершенно ясно, он не желает вдаваться в подробности того, откуда он родом. Что ж, возможно, он, как и я, бежал от неприятного прошлого, но это не означало, что я обязана принимать его россказни за чистую монету. Можно немного поиграть, решила я.

– Город без имени? В самом деле? Какая удивительная история.

Я ждала, что он начнет выкручиваться, и он меня не подвел.

– Точнее, это просто местность. Отдельные дома, разбросанные там и сям, в лучшем случае. Мы, те, кто там живет, земледельцы. В основном земледельцы, крестьяне. А ты? Откуда ты родом?

Безымянная местность? Возможно. Крепкий, загорелый – крестьянин, конечно, мог так выглядеть. Однако в нем было и столько некрестьянского – манера говорить, осанка, то, как он держался… но особенно эти пугающие голубые глаза. Жестокие, как у воина. Они никак не походили в моем представлении на глаза мирного крестьянина, возделывающего землю.

Я забрала ягоду, которую он держал, и бросила себе в рот. Откуда я родом? Я прищурилась и ехидно ухмыльнулась.

– Из маленького городка на самом севере Морригана. В основном, крестьяне. Просто местность, в сущности. Разбросанные там и сям домишки. В лучшем случае. Названия нет.

Рейф не удержался от смешка.

– Выходит, мы прибыли из далеких, но очень похожих миров, верно?

Я смотрела на него во все глаза, не в силах поверить, что рассмешила этого сурового человека. Под моим взглядом улыбка медленно исчезла с его губ. Но едва заметные морщинки в уголках глаз все еще таили смех. Этот смех вообще смягчил, казалось, все его существо. Оказалось, что он намного моложе, чем я решила сперва. Лет девятнадцати, вряд ли больше. А интересно…

Я вспыхнула. Что же я делаю: стою и разглядываю его в упор, даже не ответив на вопрос. Я отвернулась и рьяно принялась обирать куст, не разбирая, что передо мной, так что в полупустой корзине оказалось несколько зеленых ягод.

– Не пройти ли нам немного подальше? – предложил Рейф. – Мне кажется, эти кусты мы уже обобрали дочиста, если, конечно, Берди не ждет кислятины.

– Да, пройдем дальше.

И мы стали двигаться вдоль каньона, собирая ягоды. Он спросил, давно ли я работаю на постоялом дворе, и я ответила, что недавно, всего несколько недель.

– А чем ты занималась до этого?

Все то, чем я занималась в Сивике, не заслуживало упоминания. Почти все.

– Я была воровкой, – сообщила я. – Но решила попытать счастья в честной жизни. Пока довольна.

Он улыбался.

– Что ж, по крайней мере, у тебя есть дело, которое прокормит в случае нужды?

– Вот именно.

– А родители? Ты часто с ними видишься?

Со дня нашего с Паулиной побега я не обсуждала этого ни с кем. За мою голову наверняка объявлено вознаграждение.

– Мои родители умерли. Как вам понравилась вчера оленина?

Рейф кивнул, подтверждая, что принимает такую резкую смену темы разговора.

– Очень понравилась. Отменная оленина. Гвинет была щедра и не обделила меня добавкой.

Интересно, в чем еще проявилась ее щедрость, невольно подумала я. Нельзя было сказать, что Гвинет когда-либо переступала границы приличий, но она явно знала, как привлечь внимание определенных посетителей – и мне стало интересно, не был ли Рейф одним из них.

– Так, значит, вы здесь задержитесь?

– На время. По крайней мере, на праздники.

– Вы веруете?

– Можно и так сказать.

Ответ был уклончивым, и я не поняла, что же больше привлекает его в предстоящем празднестве – угощение или вера. На ежегодных торжествах вкусной еде и возлияниям уделялось не меньше внимания, чем священным обрядам, так что каждый участник мог отдать предпочтение тому или другому.

– Я заметила, у вас все руки в порезах. Это от вашей работы?

Рейф поднес руку к глазам, точно и сам только что заметил царапины.

– А, это. Уже почти зажило. Да, это я батрачил в одном хозяйстве, но сейчас я как раз в поисках работы.

– Если вам нечем платить, Берди не уступит, выгонит прочь.

– Берди не о чем беспокоиться. Я только временно без работы. Но денег у меня хватает.

– Тогда все в порядке. А вообще, на постоялом дворе нашлось бы для вас дело – в счет платы. В домике за таверной, например, протекает крыша. С новой крышей Берди смогла бы его сдавать постояльцам и больше заработать.

– А где же тогда жить вам с Паулиной?

Откуда он знает, что мы поселились в домике? Понял, потому что вчера я шла в ту сторону? Но я могла направляться в любой из домов по соседству – если только прошлым вечером он не проследил за мной до дверей.

Словно прочитав мысли, которые пронеслись у меня голове, он добавил:

– Паулина показала мне, где вы живете, когда попросила передать корзины. Она сказала, что идет туда и будет отдыхать.

– Думаю, нам с Паулиной прекрасно подойдет чердак, раз уж Берди сдает его гостям за плату. Мне приходилось жить и в худших условиях.

Рейф хмыкнул так недоверчиво, что мне стало интересно – что он обо мне думает. Вдруг я выдаю благородное происхождение речью или жестами? Ногти у меня коротко острижены, кожа на руках потрескалась, одежда изорвана. Внезапно я испытала гордость, вспомнив наш путь в Терравин из Сивики. Главной задачей для нас было обмануть преследователей, сбить их со следа. Ради этого нам не раз приходилось спать на холодной голой земле, даже не разведя костра.

Каньон сузился, и мы пробирались по еле видной тропинке, пока она не вывела нас к зеленому плато, с которого открывался вид на море. Здесь гулял сильный ветер, который сразу набросился на меня, растрепал волосы. Приводя в порядок косы, я смотрела на штормовое море, темно-лиловое со снежно-белыми бурунами, пугающее и притягивающее. Жара осталась в каньоне, и от холода мои голые руки покрылись гусиной кожей. Волны набегали и разбивались о зубчатые утесы узкого залива, оставляя за собой пенные следы далеко внизу под нами.

– Не советую подходить ближе, – заметил Рейф, – Камни здесь ненадежны.

Взглянув вниз, на расщелины, которые тянулись от края утеса, словно когти хищного зверя, я попятилась назад. Вокруг не росло ничего, кроме травы.

– Кажется, ежевики здесь нет, – констатировала я очевидный факт.

– Нет, – подтверил Рейф. Он перевел взгляд с расщелин на меня, и я ощутила почти физическую тяжесть, пока в течение нескольких долгих секунд он меня изучал. Спохватившись, он отвернулся в сторону берега.

Я проследила направление его взгляда. Вдалеке виднелись остатки двух выбеленных временем массивных куполов, обвалившихся с наветренной стороны и все же высоко вздымавшихся над прибоем, будто ребристые остовы гигантских морских животных, выброшенных на берег.

– Наверное, когда-то они выглядели величественно, – сказала я.

– Когда-то? Они и сейчас величественны, разве не так?

Я пожала плечами. Тексты писаний Морригана пестрели предостережениями относительно Древних. Глядя на то, что от них осталось, я чувствовала печаль. Полубоги, которые некогда обрели власть над небесами, были низвержены и истреблены. Мне всегда представлялось, что я слышу бесконечную скорбную траурную песнь, которую поют их порушенные творения. Я отвернулась, вглядываясь в дикие травы, колышущиеся на равнине.

– Я вижу в них лишь напоминание о том, что ничто не вечно, даже величие.

– Кое-что длится вечно.

Я посмотрела на Рейфа.

– Правда? И что же, например?

– То, что имеет значение.

Меня удивили и сами слова, и то, как они были сказаны. Ответ казался необычно простым, незамысловатым, наивным даже, но голос Рейфа звучал искренне. Меньше всего я ожидала услышать нечто подобное от такого сурового и мрачного человека, как он. Я могла бы с легкостью опровергнуть его слова. То, что имело значение для меня, оказалось не вечным. Я все бы отдала, чтобы братья оказались здесь со мной, в Терравине, или чтобы еще хоть раз увидеть любовь на лицах моих родителей. И то, что имело огромное значение для родителей, тоже оказалось не вечным – например, традиция Первой дочери. Я обманула их надежды.

На слова Рейфа я лишь неопределенно пожала плечами. Он нахмурил брови.

– Ты отвергаешь все, что было прежде? Все вековые традиции?

– По большей части. Вот почему я приехала в Терравин. Здесь все по-другому.

Склонив голову набок, он подошел ближе. Я стояла слишком близко к краю утеса и не могла отступить. Оказавшись на расстоянии нескольких дюймов, он дотронулся до моего плеча. Меня охватило жаром.

– А что же это такое? – спросил Рейф. – Похоже на следование традиции. Разве это не память о важном событии?

Я посмотрела туда, где его рука коснулась моей кожи. Сорочка сползла с плеча, приоткрыв часть свадебной кавы – львиные когти и виноградные лозы Морригана. Как они это сделали, почему я не могу избавиться от этого зверя? Окаянные мастера!

Я натянула сорочку, закрывая рисунок.

– Ужасная ошибка. Вот что это такое. Мало чем отличается от татуировок дикарей-варваров.

Проклятая кава приводила меня в бешенство тем, что никак не хотела оставить меня в покое. Я попыталась прошмыгнуть мимо Рейфа, но сильный рывок остановил меня и развернул, так что я оказалась с ним лицом к лицу. Его пальцы сомкнулись замком вокруг моего запястья. Мы оба не произнесли ни слова. Он не сводил с меня глаз, на скулах ходили желваки, будто он удерживался, чтобы не заговорить.

– Скажи, что хотел, – первой нарушила я молчание.

Он ослабил хватку.

– Я уже говорил тебе. Ходи осторожнее.

Я ждала, думая, что он скажет что-то еще, сделает что-то еще. Я хотела чего-то большего. Но он не пошевелился.

– И это все? – спросила я.

Раздувая ноздри, он глубоко вздохнул и снова выдохнул.

– Да, это все, – с этими словами он повернулся и стал спускаться назад к каньону.


Глава шестнадцатая

Жестоким будет его укус,
но обманчивыми речи,
Обольстительно его дыхание,
но мертва его хватка.
Дракон знает лишь голод
и не может насытиться,
Знает лишь жажду, и неутолима она.
– Песнь Венды

Жду тебя в развалинах храма к востоку от постоялого двора.

Приходи одна.

Я повертела в руках обрывок бумаги. Почерк почти не разобрать, писали явно в спешке. И какому безумцу пришло в голову, что, найдя эту торопливо нацарапанную записку у себя в шкафу, я отправлюсь в лес на встречу с ним, да еще одна?

Когда, вернувшись, я нашла дверь нашего домика приоткрытой, то сразу поняла: что-то стряслось. Паулина отличалась аккуратностью в подобных вещах и не позволила бы себе такой небрежности. Настороженно я ногой распахнула дверь до конца и, удостоверившись, что внутри пусто, осмотрела комнату. Ничего не пропало, хотя камни от королевской накидки лежали, можно сказать, на виду, в кармане седельного вьюка. Значит, к нам пожаловал не воришка. Дверь платяного шкафа тоже была закрыта неплотно, внутри я обнаружила эту записку, надетую на крючок так, чтобы сразу бросилась в глаза.

Слова «Приходи одна» вселяли в меня особенный страх.

Я еще раз осмотрела записку и вздохнула. Имени на ней нет. Может, это вообще не мне. Возможно, это письмо Паулине. Что если Микаэль прибыл, наконец! Вот Паулина обрадуется…

Я подбежала к двери, выглянула наружу. Но почему записка? Почему ему просто не пойти в таверну и не заключить ее в объятия? Разве что у него есть причины скрываться. Я потрясла головой, пытаясь решить, что мне делать. Нет, я не могу показать записку Паулине. Вдруг она не от Микаэля?

А если все же от него, а я скрою письмо? Особенно сейчас, когда знаю, что …

Я открыла шкаф, надела черный плащ Паулины. Уже начинало смеркаться. Черная ткань укроет меня в лесу. Я надеялась, что путь до развалин не слишком далек и найти их будет несложно. Вынув кинжал из ножен, я сжала его в руке под плащом – на тот случай, если записку все же оставил не Микаэль.

Я шла точно на восток, насколько позволяла местность. Деревья росли все чаще, и, чем меньше света просачивалось сквозь кроны, тем более густой мох рос на северной стороне стволов. В лесу было совершенно тихо – ни цоканья белок, ни щебета птиц, будто кто-то здесь недавно прошел.

Оглянувшись, я увидела, что Терравин окончательно скрылся из виду. Я думала о Древних, о том, в каких неожиданных местах располагаются подчас их руины. Мы с братьями называли все руины храмами или монументами, потому что понятия не имели, каким было их назначение в действительности. Немногие сохранившиеся надписи были на древних языках, и по большей части вид развалин наводил на мысли о былом величии и мощи – подобно тем исполинским куполам, которыми сегодня любовались мы с Рейфом.

Что-то из сказанного мною в тот момент его взволновало. Что именно? Может, слова о неприятии традиций? Или уподобление мастеров дикарям, варварам? Что если его отец был таким мастером? Или, того хуже, варваром? Эту возможность я сразу отбросила, потому что Рейф, когда хотел, мог быть любезен, даже изыскан, его отличало также сдержанное достоинство, как если бы он нес на плечах какое-то бремя. То, что имеет значение. Ему свойственна также и нежность, как ни старается он это скрыть. Что заставило его проявить слабость и поделиться этим со мной?

Я замедлила шаг. Прямо передо мной высилась поросшая мхом стена. Ползучие растения сглаживали острые зубцы по ее верху. Из трещин прорастали папоротники, так что понять, что перед мной творение человеческих рук, было почти невозможно. Я обошла вокруг, пытаясь рассмотреть хоть какие-то цвета, кроме зелени листвы, обнаружить человеческое присутствие.

До меня донесся легкий скрежет, потом дуновение теплого воздуха. Лошадь. Где-то за стеной неведомый автор записки прятал своего коня. Это означало, что и сам он недалеко. Я откинула полы плаща, высвобождая руку с кинжалом, и поудобнее перехватила рукоять.

– Есть здесь кто-нибудь? – позвала я. В ответ раздались шаги, и от стены отделился человек. Не успел он сказать и слова, как я вскрикнула и бросилась к нему. Я обнимала его, осыпала поцелуями и принималась кружиться, схватив его за руки, настолько счастливая, что снова и снова повторяла его имя.

Наконец, он сделал шаг назад, взял мое лицо в свои руки.

– Знай я, что ты мне так обрадуешься, приехал бы раньше. Ну, хорошо, давай войдем внутрь.

Он вел меня в развалины так, как если бы это был великолепный замок, а когда мы вошли, усадил на массивный обломок камня. Он внимательно осмотрел меня, повертев во все стороны и бормоча, что хочет убедиться, в добром ли я здравии. Наконец, кивнул, удовлетворенный тем, что увидел, и широко улыбнулся.

– Хорошо ты всех провела, сестренка. Лучшие королевские ищейки сбились с ног, выслеживая тебя.

– У меня были лучшие учителя, Вальтер.

Он хохотнул.

– Без сомнения. Когда мальчишка-конюх сообщил, что видел, как ты во весь опор поскакала на север, я в ту же минуту понял, что искать тебя надо на юге. – Вальтер весело вздернул одну бровь. – Но поддержал твою каверзу и вслух отдал приказ направить отряд на север. Я не хотел направлять их по твоему следу и сумел оставить на севере кое-какие ложные признаки твоего присутствия. Ну, а как только время позволило, махнул на юг в компании доверенных людей, чтобы найти тебя самому.

– Ты в них уверен?

– Гевин, Авро, Сирил. Могла бы не спрашивать.

Это были самые близкие товарищи Вальтера в полку. Сирил был довольно тощим и лохматым. Должно быть, это его приметила Паулина вчера вечером в таверне.

– Ты не осуждаешь меня за то, что я сделала? – поколебавшись, все же спросила я.

– Скажем просто, меня это не слишком удивило.

– А что Брин и Реган?

Вальтер сел рядом со мной, обнял за плечи и притянул поближе к себе.

– Милая сестренка, все твои братья любят тебя так же сильно, как всегда, и ни один из нас не винит тебя за то, что ты ждала от замужества большего, чем исполнение долга. Хотя, конечно, все мы волнуемся за тебя и беспокоимся о твоем благополучии. Ведь это лишь вопрос времени, рано или поздно тебя обнаружат.

Я подскочила, сдернула плащ и горячо заговорила.

– Ты это серьезно? Посмотри на меня. Если не знать, кто я такая, разве можно узнать в этой служанке принцессу Арабеллу, Первую дочь дома Морриган?

Он нахмурился.

– Изорванная одежда?

Он поймал мою руку и стал изучать.

– Стриженные ногти? Этого недостаточно, чтобы скрыть то, что таится внутри. Ты всегда останешься собой, Лия. От себя убежать невозможно.

Я отдернула руку.

– Значит, ты меня осуждаешь.

– Я лишь высказываю тревогу. Ты разгневала весьма влиятельных людей дома, в Сивике.

– А что мать и отец?

Вальтер пожал плечами.

– Мать не хочет говорить об этом. А отец, повинуясь долгу, объявил о вознаграждении за твою поимку и возвращение.

– Лишь повинуясь долгу?

– Не лови меня на слове. Он в ярости, чувствует себя униженным – и это только часть всей картины. Прошел уже почти месяц, а он по-прежнему бушует. Но за это время было лишь объявление на площади, прошедшее почти незамеченным, и, насколько мне известно, больше никакие указы никуда разосланы не были. Вероятно, отец предпринял ровно те действия, на которых настаивал кабинет министров. Конечно, у них есть и другие неотложные дела, требующие безотлагательного решения.

– Какие-то проблемы помимо меня?

Брат кивнул.

– Налетчики творят настоящий разбой на границах. По нашим оценкам, это всего одна-две небольшие шайки, но они исчезают в ночи, как призраки. Разрушили ключевые мосты на севере, рядом с расположением наших войск, посеяли панику в приграничных селениях.

– Как ты думаешь, это Дальбрек? Расторжение альянса создало напряженность?

– Никто не знает наверняка. Конечно, после твоего побега отношения с Дальбреком подорваны, но я думаю, что набеги – дело руки венданцев, которые решили воспользоваться создавшейся ситуацией. Они стараются ослабить наши конвои, не исключено, что планируется большое наступление.

– На Морриган? – я даже не пыталась скрыть потрясение. Любые стычки с венданцами происходили обычно в Кам-Ланто, когда они пытались поставить там свои заставы, но никогда на нашей земле.

– Не волнуйся. – Вальтер потрепал меня по колену. – Мы их сдержим. Как всегда.

– Даже если они размножатся, как кролики?

Он улыбнулся.

– Крольчатина недурна на вкус, помнишь?

Он встал и сделал несколько шагов, потом снова повернулся ко мне, откинул назад непослушные волосы.

– Но все волнения и гнев отца не идут в сравнение с яростью книжника. – Вальтер тряхнул головой и засмеялся. – Ох, сестренка моя. Что же ты натворила!

– А что? – невинно поинтересовалась я.

– Похоже, у книжника пропало что-то чрезвычайно ценное. Причем одновременно с тобой. Лорд-канцлер перевернул всю цитадель вверх дном, пытаясь отыскать пропажу. Все это, разумеется, тайком, поскольку, что бы там ни пропало, оно не входило в опись королевского имущества. Во всяком случае, такие слухи ходят среди слуг.

Сжав руки, я едва слышно хихикнула. Мне было трудно сдержать ликование. О, как бы я хотела увидеть физиономию книжника, когда он открыл ящик, считавшийся потайным, и обнаружил, что тайник опустел. Почти опустел, точнее. Кое-что я там для него оставила.

– Вижу, ты довольна, что совершила эту кражу?

– Несказанно довольна, дорогой мой брат.

Вальтер расхохотался.

– В таком случае расскажи мне, и я тоже повеселюсь. Кстати, я привез кое-что, чтобы тебя порадовать.

Он подвел меня к конской попоне, расстеленной в углу. Из корзины он извлек запечатанную флягу искристого вишневого муската. Я обожала этот издревле известный шипучий дар виноградников Морригана, но пить его мне доводилось только по торжественным случаям. Следом Вальтер достал полкруга сладкого инжирного сыра и румяные деревенские хлебцы с кунжутом. Я даже не подозревала, как соскучилась по этим вкусам и ароматам родного дома. Устроившись на попоне, я пила, ела и рассказывала брату подробности своей кражи.

Дело было за день до свадьбы, книжник поехал в аббатство, чтобы присутствовать при подписании последних документов. Я пока еще не могла окончательно решиться на побег, но чаша моего терпения была переполнена. Тогда-то, сидя в темноте гардеробной, я почувствовала, что моя враждебность к канцлеру и книжнику дошла до последней черты. Они даже не старались скрыть радости, предвкушая мой скорый отъезд. Утром, когда я посетила канцлера, чтобы вернуть свои украшения в королевскую сокровищницу, он только что руки не потирал. Моя корона, мои кольца, моя печать – даже заколки для волос, украшенные камнями, – канцлер ясно дал понять, что ни одна из этих вещей не будет мне оставлена, когда я уеду в Дальбрек. Он заявил, что в мои задачи не входит увеличивать богатство другого королевства.

Книжник присутствовал при этом как свидетель и составлял опись. Я отметила, что он с особенным нетерпением ждет, когда я отправлюсь восвояси. Он листал страницы огромной конторской книги, пританцовывая и нервно переминался с ноги на ногу. Мне это показалось забавным, поскольку обычно книжник держался со мной весьма строго и агрессивно. Уже протянув руку к двери, я вдруг была поражена внезапно пришедшей мыслью – а ведь вам есть что скрывать – и резко обернулась. Оба воззрились на меня с удивлением.

– За что вы всегда так ненавидели меня? – спросила я.

Придворный книжник застыл на месте, косясь на лорда-канцлера. Канцлер, не глядя в мою сторону, продолжал листать конторскую книгу. Презрительно хмыкнув, как будто с ним заговорила не принцесса, а деревенская дурочка, он произнес тонким пронзительным голосом:

– Вы так и не научились правильно задавать вопросы, принцесса. Возможно, следовало бы спросить, есть ли у меня хоть какие-то причины любить вас?

Но книжник не пошевелился и не проронил ни слова, он смотрел на меня неотрывно, словно ожидая, что еще я способна вытворить.

Вальтер внимательно слушал, а я рассказывала, как снова и снова возвращалась в мыслях к этому разговору, сидя в тот день в гардеробной, и как была поражена, когда те же слова прозвучали снова. Вам есть что скрывать. Конечно, им было что скрывать, и я отправилась в покои книжника, точно зная, что он в аббатстве.

– Найти его было нетрудно, этот потайной ящик в бюро, а длинная заколка легко справилась с обычным замком.

– Долго ты будешь держать меня в напряжении? Что ты стащила?

– Это самое странное. Я сама толком не знаю.

Вальтер усмехнулся, как будто решил, что я его обманываю.

– Честное слово, Вальтер. Там было несколько разрозненных листов бумаги и две небольшие книги. Тоненькие старинные томики. Они были завернуты в мягкий сафьян и уложены в золотой ларец, но прочитать ни одну из них я не могу. Обе они на чужих или древних наречиях.

– Так почему он их прятал? У него же есть целый штат подручных, которые могли бы ему их перевести.

– Если только уже не перевели.

Но для этого книги должны были бы входить в королевскую сокровищницу, собрание редкостей и ценностей. Все, что было обнаружено в руинах, принадлежало королевству, даже если находки были сделаны солдатами в дальних землях. Утаивать их было преступлением.

Мы оба знали, что книжник неспроста носил титул Королевского книжника. Он не только был непревзойденным экспертом по Книге Священных Писаний Морригана, но и хорошо переводил с других древних языков – хотя, возможно, был и не таким уж одаренным, как считалось. Я слышала, как он делает ошибки в некоторых простейших диалектах, а когда я его поправляла, чуть не плевался от злости.

– Почему бы тебе самой не попробовать их перевести?

– А где взять для этого свободное время, дражайший принц Вальтер? Помимо того, что я являюсь беглой принцессой, я еще отвечаю за трех ослов, прибираюсь в комнатах и подаю еду в таверне – спасибо еще, что выкраиваю время, чтобы принять ванну. Не все же ведут королевскую жизнь.

Все это я произнесла самым противным, заносчивым «королевским» тоном, и мне удалось развеселить брата. Я не стала упоминать об остальных своих занятиях, вроде совместного сбора ежевики с пригожими молодыми людьми.

– Кроме того, – продолжала я, – перевод не такое уж простое дело, если не знаешь языка. Единственные подсказки мне удалось обнаружить в разрозненных листах – там что-то вроде перечня. Один из томиков озаглавлен там «Ve Feray Daclara au Gaudrel», а о другом сказано, что он из Венды.

– Книга из Венды? Варвары умеют читать?

Я улыбнулась.

– Ну, по крайней мере, когда-то умели. Не исключено, что книжник с канцлером горько оплакивают не книги, а драгоценный золотой ларец. Продав его, он мог бы пристроить еще одно крыло к своему дому в загородном имении.

– Или, возможно, это свежая находка, и книжник боится, что ты переведешь их первая и сама будешь претендовать на роль королевского книжника. Тогда ему стоит побеспокоиться, чтобы сохранить место за собой.

– Все возможно, – отозвалась я. Но что-то вселяло в меня уверенность в том, что книги не новы, что они хранились в этом загадочном ящике долгие годы, может быть, так давно, что книжник про них позабыл.

Вальтер сжал мне руку.

– Будь осторожна, Лия, – серьезно и торжественно произнес он. – Какими бы ни были их побуждения, они очень хотят вернуть похищенное тобой. Вернувшись, я тайком разнюхаю, в чем дело, и постараюсь понять, известно ли об этом хоть что-то матушке и отцу. Или, возможно, вице-регенту.

– Не проговорись, что видел меня!

– Тайком, – повторил он. Я кивнула.

– Довольно о книжнике. – Наш разговор становился слишком серьезным, а мне хотелось радоваться этому подарку, времени с Вальтером. – Расскажи мне другие новости из дома.

Брат на миг опустил глаза и лукаво улыбнулся.

– Что? – потребовала я. – Говори!

У него заблестели глаза.

– Грета… Скоро я стану отцом.

Я уставилась на него, потеряв дар речи. Никогда еще я не видела своего брата таким счастливым, даже в день свадьбы, когда он нервно одергивал на себе мундир, так что Брину приходилось то и дело его останавливать. Сейчас Вальтер светился изнутри так же, как это бывает с будущими матерями. Вальтер, отец. О, уж он-то будет великолепным отцом.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил он.

Захлебываясь от радости, я бросилась ему на шею и засыпала вопросами. Да, Грета чувствовала себя прекрасно. Рождение младенца ожидается в декабре. Ему все равно, мальчик или девочка – возможно, им повезет, и родятся сразу оба. Да, он очень счастлив, очень влюблен и очень рад, что у них с Гретой будет настоящая семья. В настоящее время они остановились в Луизвеке, потому-то он и сумел приехать в Терравин. Они едут навестить родителей Греты в их поместье на юге, там она останется и будет ждать его возвращения из последнего дозора. Потом, перед рождением ребенка они вернутся в Сивику, а потом, а потом, а потом…

Я старалась не показать грусть, внезапно охватившую меня при мысли, что все эти события будут происходить без моего участия. Живя в бегах, я, возможно, никогда не узнаю своего первого племянника или племянницу – впрочем, если бы я уехала в заграничные пределы Дальбрека, у меня было бы ненамного больше шансов повидать это дитя.

Я всматривалась в лицо брата, его нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза, озорные ямочки на щеках. Двадцать три года, уже скорее мужчина, чем мальчишка, широкие плечи, на которых легко будет держать ребенка – он становился отцом прямо здесь, у меня на глазах. Я любовалась его счастьем и чувствовала, что и ко мне возвращается это давно забытое ощущение. Так было всегда. Вальтер всегда вселял в меня бодрость, даже когда никому другому это было не под силу.

Он продолжал говорить, а я не обращала внимания, что вокруг темнеет, пока он не подскочил.

– Нам обоим пора. Ты уверена, что доберешься без приключений?

– Я чуть не раскроила тебя на две половинки, когда пришла сюда, – и я погладила свой кинжальчик в ножнах.

– Продолжаешь тренировки?

– Боюсь, что совсем их забросила.

Я склонилась над попоной, чтобы поднять ее, но брат не позволил. Он нежно взял меня за руку, покачал головой.

– Неправильно, что ты не упражняешься, Лия. Когда я стану королем, все изменится.

– А скоро ли ты планируешь захватить престол? – съязвила я.

Он только улыбнулся.

– Время придет. А пока обещай, что найдешь способ продолжить тренировки.

Я кивнула.

– Даю слово.

– А сейчас поспеши, пока совсем не стемнело.

Мы сложили попону и корзину, и Вальтер поцеловал меня в щеку.

– Ты счастлива здесь, тебе по душе эта новая жизнь?

– Счастливее я могла бы быть только, если ты, Брин и Реган оказались бы здесь со мной.

– Терпение, Лия. Мы что-нибудь придумаем. Вот, возьми это, – он сунул корзинку мне в руки. – Небольшой сверток на дне должен тебя подбодрить. Я еще заеду к тебе до отъезда в дозор. А пока береги себя.

Я кивнула, внезапно осознав, как много обязанностей лежит на плечах моего брата – супруга, отца, солдата – и, разумеется, наследника престола. Не надо бы ему взваливать на себя еще и заботы обо мне – но как же я была рада тому, что он это все же сделал.

– Передай Грете, что я люблю ее и поздравляю.

– Обязательно, – он уже повернулся, но я поспешно задала еще вопрос, не в силах отпустить его.

– Вальтер, а когда ты понял, что любишь Грету?

Мечтательность, которая появлялась всегда, стоило ему заговорить о Грете, шелковистым облаком окутала Вальтера. Он вздохнул.

– Я понял это в ту минуту, когда впервые ее увидел.

Должно быть, на моем лице было слишком ясно написано разочарование. Он нежно ущипнул меня за подбородок.

– Я понимаю, история с договорным браком заронила в тебя семена сомнения, но верь: придет тот, кто тебя достоин. И ты узнаешь его сразу же, как впервые увидишь.

Увы, это был не тот ответ, на который я надеялась, но я кивнула, а потом вспомнила о Паулине и ее переживаниях.

– Вальтер, я обещаю, что это последний вопрос, но нет ли у тебя каких-либо вестей от Микаэля?

– Микаэля?

– Он служит в гвардии. И ходил в дозор. Молодой, со светлыми волосами. Сейчас он уже должен был бы вернуться.

Вальтер копался в памяти, но потом отрицательно покачал головой.

– Не знаю никакого…

Я торопливо добавляла деталь за деталью, вспоминая рассказы Паулины – даже о нелепом красном шейном платке, который тот любил надевать вне службы. Наконец, в глазах Вальтера зажглось понимание.

– Микаэль! Конечно. Я знаю, кто это такой.

Неожиданно он сдвинул брови, так что все лицо потемнело, и непривычно хмуро, почти с угрозой надвинулся на меня.

– У тебя с ним ничего не было, надеюсь?

– Нет, что ты, вовсе нет, но…

– Хорошо. Держись от таких подальше. Его взвод вернулся уже две недели назад. Последний раз я видел его в пивной, он насосался, как клещ, на каждом колене по девчонке. У мерзавца ловко подвешенный язык и по влюбленной девице в каждом городке отсюда до Сивики – он вечно этим похваляется.

Я хватала воздух ртом, не зная, что сказать.

Вальтер поморщился.

– О нет, благие боги, раз это не ты, значит, Паулина. Она что же, положила на него глаз?

Я кивнула, чуть не плача.

– Тогда лучше бы ей поскорее его забыть и чем быстрее, тем лучше. Он негодяй и не принесет ей счастья. Проследи, чтобы Паулина держалась от него подальше.

– Ты ничего не путаешь, Вальтер? Микаэль?

– Он трещит на всех углах о своих завоеваниях, о девушках, которые так и падают к его ногам. Он хвалится разбитыми сердцами, как боевыми орденами. Я ничего не путаю.

Вальтер поспешно попрощался со мной, озабоченный тем, что мне придется возвращаться в темноте, но я была как в тумане и не помню, как дошла до дома.

Лучше бы ей поскорее его забыть.

Нет, только не сейчас.

Что я ей скажу? Уж лучше бы оказалось, что Микаэль мертв.


Глава семнадцатая
Каден

Итак.

У нашей принцессы есть любовник.

Следуя за ней по пятам в лес, я надеялся, что получу то, что мне было так нужно – время наедине с ней. Но, чем дальше она углублялась в чащу, тем любопытнее мне становилось. Куда она направляется? В голову приходили разные ответы, но только не тот, что застал меня врасплох.

Я видел, как она бросилась к нему в объятья, целовала его, сжимала в объятиях так, словно никогда не отпустит. Молодой человек тоже явно был рад ее видеть. Они скрылись внутри разрушенного здания, не разжимая рук. Что происходило там? Мне нетрудно было это представить.

Так вот, значит, что побудило ее к побегу.

Любовник.

Вот почему она сбежала в день свадьбы. Не знаю, почему мне должно было стать так тоскливо. Возможно, дело было в том, как она посмотрела мне в глаза сегодня утром. Ее замешательство. Румянец на ее щеках. Она что-то сделала со мной. Нечто, что мне понравилось и заставило меня думать, что все еще можно изменить. Я размышлял об этом весь день, пока скакал до Луизвека, чтобы передать сообщение. А потом на обратном пути, хотя и пытался изгнать ее из своих мыслей. Возможно, все еще можно изменить. Очевидно, что нельзя.

Мне казалось, что я получил удар копьем в живот – непривычное для меня чувство. Обычно я умел держать себя в руках. Боевые ранения – одно, но такое – это полная глупость. Пусть я чувствовал себя, словно из меня вышибли воздух, но Рейф – у него был такой вид, словно прямо по нему промчался табун лошадей. Тупой забулдыга.

Когда я повернулся, чтобы уйти, он стоял в дюжине футов от меня, даже не пытаясь скрыть свое присутствие. Он все видел. Видимо, влюбленный болван тащился за нами следом. Он не заговорил, когда я его увидел. Подозреваю, он просто лишился дара речи.

Я прошел мимо.

– Что ж, кажется, она не из невинных девиц, а?

Он не ответил. Да это было и ни к чему. Его лицо все сказало за него. Может, теперь он, наконец, уберется отсюда, раз и навсегда.


Глава восемнадцатая

Всегда против ветра.
Я слышу, они идут.
Расскажи мне еще, Ама, расскажи про бурю.
Не время для историй, дитя.
Ама, пожалуйста.
Ее глаза пусты.
Сегодня у нас нет ужина.
История – единственная, чем я могу насытить ее.
Была буря, вот и все, что я помню.
Буря, которой не было видно конца.
Великая буря, подсказывает она.
Да, вздыхаю я и сажаю ее себе на колени.
Давным-давно, дитя,
Очень, очень давно,
Семь звезд упали с небес.
Одна, чтобы сотрясти горы,
Одна, чтобы вспенить море,
Одна, чтобы взорвать воздух,
И четыре, чтобы испытать сердца людей.
Тысячи ножей света
Превратились в облако, пылающее, кружащее,
Словно голодное чудовище.
Только маленькая принцесса обрела милость,
Принцесса, вот такая, как ты…
Буря, которая лишила смысла пути стариков.
Острый нож, тщательно выбранная цель, железная воля и чуткое сердце,
Вот и все, что имело значение.
И движение. Постоянное движение.
Иди, дитя, пора уходить.
Стервятники явились, я слышу, как они шуршат в холмах.
Последний завет Годрель

Столько всего собиралась я сказать Паулине сегодня. Столько всего, что тогда казалось мне важным. Я хотела отчитать подругу за распространение историй о моей боязни кроликов. Подшутить над ее неистощимой изобретательностью, которой не служит помехой даже недомогание. Рассказать о том, что Рейф привез корзины, и поведать о том, как мы собирали с ним ежевику в каньоне. Мне не терпелось узнать ее мнение обо всем этом, а потом обсудить всевозможные мелочи нашей жизни, как мы делали всегда, вернувшись в свою комнату в конце дня.

И вот теперь я сидела одна в темном стойле, не решаясь встретиться с Паулиной, гладила ослика межу ушами и шептала: «Что же делать? Что же мне теперь делать?»

Я добралась до таверны со страшным опозданием и ворвалась прямо на кухню. Берди прямо кипела, точь-в-точь, как похлебка в ее котле. Я собиралась объяснить ей, почему опоздала, но все, что смогла выдавить из себя, было: «У меня есть новости о Микаэле», после чего горло у меня сжалось так, что из него не вырвалось больше ни звука. Возмущение Берди мгновенно улеглось, она молча кивнула, протянув мне тарелку, а остаток вечера прошел в привычной суете, помогающей оттянуть неизбежное. Я улыбалась, приветствовала гостей, подавала, убирала со столов. Но никто в тот вечер не слышал от меня острого словца. В какой-то момент я остановилась у барной стойки и, пока кружка наполнялась сидром, прислонилась к стене, глядя перед собой невидящими глазами. Паулина тронула меня за локоть и спросила, что со мной такое.

– Просто устала, – ответила я. – Провела слишком много времени на солнце.

Паулина начала было извиняться, что от нее сегодня не было помощи, но я не дала ей договорить и убежала подавать сидр.

Каден сидел за столом один. Увидев, что Рейф не явился, я испытала облегчение. Мне и без того было скверно, а под его мрачным взглядом стало бы еще хуже. И все же каждый раз, как кто-то входил в таверну, я поглядывала в сторону двери. Рано или поздно он все-таки должен проголодаться, думала я. Я следила за тем, чтобы улыбка не сходила с лица, и обращалась к вошедшим с обычными приветливыми словами, но, когда я принесла Кадену еду, он задержал меня, не позволив сразу удалиться.

– Сдается мне, сегодня твой огонек светит не так ярко, Лия.

– Прошу меня извинить. Я сегодня немного рассеянна. Я забыла принести что-то, что вы просили?

– О нет, все прекрасно. Чем ты озабочена?

Я была невольно тронута тем, что постоялец заметил мое состояние.

– Просто голова болит немного. Скоро это пройдет.

Каден не отводил от меня внимательного взгляда, он явно не поверил моим словам. Я вздохнула и опустила голову.

– Что ж, скажу правду: я получила сегодня нерадостные новости от своего брата.

Брови Кадена полезли на лоб, как будто я чем-то сильно его удивила.

– Твой брат?

Я заулыбалась. Вальтер. Подумать только, я чуть не забыла, какую радость он доставил мне сегодня.

– Он заезжал ненадолго сегодня вечером. Я была так счастлива его увидеть, но, к несчастью, перед самым расставанием он рассказал мне кое-что неприятное.

– Высокий мужчина? На тобианском жеребце? По-моему, я встретился с ним сегодня на тракте.

Меня удивило, что Вальтер скакал из Луизвека по тракту, а не по одной из малых боковых дорог.

– Да, это он, – ответила я.

Каден кивнул и откинулся на спинку стула с таким довольным видом, будто уже насытился – а ведь он еще и не прикоснулся к ужину.

– Теперь, когда я знаю, что это твой брат, я даже понимаю, что между вами есть сходство. Темные волосы, высокие скулы…

Как много деталей он успел разглядеть во время краткой случайной встречи на дороге.

Впрочем, этот человек очень наблюдателен – сразу заметил сегодня в переполненной таверне, что мой огонек еле теплится.

Каден выпрямился.

– Могу ли я чем-то помочь?

Его голос был участливым, теплым, он напомнил мне отдаленные раскаты летнего грома – они кажутся даже ласковыми на большом расстоянии. И снова взгляд этих глаз, под ним я чувствовала себя обнаженной даже в одежде, как будто они видели меня насквозь. Я понимала, что не могу сесть рядом и рассказать ему обо всех своих горестях, но под его неотступным взглядом меня так и подмывало это сделать.

– Ничем, – шепнула я. Он протянул руку и стиснул мои пальцы. Между нами повисло молчание. – Мне пора возвращаться к своим обязанностям, Каден.

Оглянувшись, я заметила, как Берди наблюдает за нами из дверей кухни. Что она должна о нас подумать, было первой моей мыслью, а затем: кто еще это видел? Но было ли в этом что-то предосудительное? Чего мне стыдиться? Разве это не хорошо, что хоть кто-то беспокоится обо мне, тогда как весь мир только и думает, как бы накинуть мне на шею петлю? Я была благодарна Кадену за его участие, но все же отняла руку.

– Благодарю вас, – шепнула я, боясь, как бы не задрожал голос, и поскорее убежала прочь.

Когда мы покончили с вечерними трудами, я оставила недоумевающую Паулину у двери, а сама убежала вперед, оправдавшись тем, что мне нужно на свежий воздух и я хочу пройтись. Но моя прогулка была не дальней, я дошла только до стойла Отто. Там было темно, пусто, и я могла без опаски поделиться с ослом своими тревогами. Усевшись с ногами на перегородку загона и удерживая равновесие, я одной рукой обнимала опорный столб, а другой поглаживала своего четвероногого друга. Отто не удивился моему позднему визиту. Он принял его с такой благодарностью, что у меня сжалось сердце. Я и без того еле сдерживала подступающие рыдания. Что же мне делать?

Правда убьет Паулину.

Я услышала шорох, лязг металла и замерла, всматриваясь в темноту.

– Кто здесь?

Ответа не было.

А потом снова раздался шум, как мне показалось, с другой стороны. Ничего не понимая, я развернулась, соскочила на пол и снова окликнула: «Кто здесь?»

В лунном луче появилось бледное лицо Паулины.

– Это я. Нам надо поговорить.


Глава девятнадцатая
Рейф

Я не собирался подглядывать, но так сложилось. Если бы я мог тихо удалиться, я бы так и поступил, но я оказался в ловушке. Вышло так, что за один день мне довелось гораздо больше увидеть случайно, чем намеренно.

Я отправился ужинать в город, не желая снова столкнуться с принцессой. Для одного дня мне было вполне достаточно. Хватит с меня этого придворного вероломства. Я уже и раньше твердил себе, что от этой высокомерной гордячки не приходится ждать ничего хорошего. А для меня так даже лучше. Надежнее держаться от нее на расстоянии. Но, допивая третий сидр и едва прикоснувшись к еде, я понял, что не могу думать ни о чем другом и пытаюсь разобраться в том, что произошло. С каждым глотком я осыпал ее все новыми проклятьями.

А ведь несколькими часами раньше, этим утром, увидев ее в каньоне, я лишился дара речи. Она выглядела, как обычная девушка, собирающая ягоды. Волосы заплетены в косы, выбившиеся пряди легко касались шеи, щеки разрумянились на солнце. В ней не было притворства. Не было властной надменности. Не было секретов кроме уже известных мне. Мысленно я подбирал слова, чтобы описать ее, но ни одно не казалось верным. Я сидел в седле, как безмозглый дурень, и просто смотрел. А потом она предложила мне остаться. Мы шли рядом, и я понимал, что ступил на скользкую дорожку, но это меня не остановило. Сначала я следил за собой, взвешивая каждое свое слово, но потом каким-то непостижимым образом она заставила меня разговориться. Все казалось таким невинным и чистым. Но потом вдруг все оказалось по-другому. Мне следовало бы это предвидеть.

На вершине утеса, когда больше некуда было идти, когда наши слова, казалось, ничего не значили, а наша близость друг к другу значила намного больше, когда я не смог бы отвести от нее глаз даже ради спасения собственной жизни, мне в голову пришла одна возможность – только одна, единственная. Я подошел ближе. Это длилось один миг. Бесконечно длинный миг, и у меня захватило дух, но тут она произнесла всего несколько ядовитых слов – ужасная ошибка… мало чем отличается от татуировок дикарей-варваров – и я отшатнулся, как от пощечины. Мне не следовало забывать правду.

Она не была простой семнадцатилетней девушкой, как и я не был обычным молодым человеком, помогающим ей обирать ежевичные кусты. Между нашими мирами не было ничего общего. Я обманывал себя. У нее была одна цель. У меня другая. Она почти выплюнула свои презрительные слова, и я ощутил, что яд проникает в мои вены. Я вспомнил, что мы совершенно разные, и никакая прогулка по окрестностям не могла этого изменить.

Чем больше я пьянел, тем туманнее становился мой гнев, но затем воспоминания о ее тайном свидании в лесу воспламеняли его с новой силой. Зачем я двинулся следом за Каденом? Я поил коня и заметил, как он спускается по тропе за ее домом. Я вскочил и последовал за ним. Чего я ожидал? Не того, что увидел. Это объяснило мне все. У нее был любовник. Я понял, что лелеял опасную фантазию.

После четырех сидров я расплатился и вернулся на постоялый двор. Было уже поздно, я рассчитывал, что уже ни с кем не встречусь по пути. Расседлав коня и умывшись, я направлялся к себе, когда появилась она. Она бежала по тропе, очертя голову, зажав в кулаке свой чепец, как оружие, а волосы развевались у нее за спиной. Я отступил в темный угол конюшни, ожидая, что она пробежит мимо, но она остановилась. Войдя в конюшню, подошла к стойлу осла и вскарабкалась на низкую перегородку, всего в нескольких футах от меня.

Нельзя было не заметить, что она расстроена. Больше чем просто расстроена. Полна страха. Но я был склонен думать, что эта девушка ничего не боится. Я наблюдал: приоткрытые губы, неровное, учащенное дыхание. Она шептала что-то ослу, перебирая пальцами его гривку, трепля его за ушами, шептала так тихо, что я не мог разобрать слов, хотя и стоял всего в нескольких шагах – так близко, что мог коснуться ее, если бы протянул руку.

Я всматривался в ее лицо, слабо освещенное дальним светом из окон таверны. Она нахмурила брови так, что между ними залегла страдальческая морщина – и все же она была прекрасна. Странно было думать об этом именно сейчас. Раньше я старательно избегал этой мысли каждый раз, как видел принцессу. Я не мог позволить себе такие мысли, но теперь это слово пришло, непрошенное, безжалостное.

Я увидел больше, чем она хотела бы показать. Она заплакала. Слезы потекли по щекам, и она сердито смахнула их, но тут же снова вспомнила то, о чем горевала, из глаз снова хлынули потоки слез, и больше она их не вытирала.

Мне хотелось выйти из тени, спросить, чем могу ей помочь, но я тут же подавил этот порыв, усомнившись в своей вменяемости – или, во всяком случае, трезвости. Этой девице нельзя было верить, ведь она могла кокетничать со мной, а через минуту броситься в объятия любовника. Я был вынужден напомнить себе, что мне нет никакого дела до ее забот и печалей. Мне пора было уходить. Я попытался выскользнуть незамеченным, но, видно, слишком крепким оказался выпитый за ужином сидр, я нетвердо стоял на ногах. Сапог поддел незамеченное ведро.

– Кто здесь? – окликнула она. Я подумал, что обнаружен, и собирался выйти из укрытия, когда вошла другая девушка.

– Это я, – сказала она. – Нам надо поговорить.

Я был захвачен их миром, их тревогами, их речами. Я оказался в западне, и мне ничего не оставалось, как только слушать.


Глава двадцатая

Он явился из ниоткуда. Только что его не было, и вот он здесь, подхватывает Паулину на руки.

– Я донесу ее до дома, – его слова прозвучали почти как вопрос.

Я кивнула, и он тронулся, а я следом, за ним по пятам. Паулина у него на руках безжизненно поникла и только постанывала, безутешная.

Перед самым нашим домиком я обогнала Рейфа, открыла дверь, зажгла светильник, и он внес Паулину внутрь.

Я указала на кровать, и он бережно уложил девушку на матрас. Она сжалась комочком и отвернулась к стене. Я нежно убрала у нее со лба спутанные волосы, коснулась щеки.

– Паулина, что мне сделать для тебя?

Что я уже сделала?

Паулина то стонала, то заходилась в плаче, и единственные слова, которые мне удалось различить, были «уходи, оставь меня – умоляю, уходи».

Я не сводила с нее глаз, не в силах двинуться. Оставить ее я не могла. Заметив, что ее бьет дрожь, я схватила одеяло, укрыла ее и подоткнула со всех сторон. Потом погладила ее лоб – ах, если бы только я могла унести ее боль. Нагнувшись, я прошептала: «Я буду с тобой, Паулина. Что бы ни случилось. Обещаю».

И снова ответом были еле слышные слова «уходи, оставь меня одну», которые кинжалами пронзали мне грудь. Только услышав скрип половиц под сапогами Рейфа, я осознала, что он до сих пор в комнате. Он кивком показал мне на дверь, предлагая выйти. Я прикрутила лампу и вышла следом, тихонько прикрыв за собой дверь. В каком-то оцепенении я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Что я ей сказала? Как я это выговорила? Просто жестоко выпалила страшные слова? Но что, что еще я могла сделать? Я должна была что-то ей сказать, рано или поздно. Я пыталась вспомнить каждое свое слово.

– Лия, – услышала я шепот Рейфа. Взяв меня за подбородок, он повернул мое лицо к себе, заставив посмотреть на него, вспомнить о его присутствии, – ты в порядке?

Я тряхнула головой.

– Я не хотела говорить ей… – я посмотрела на Рейфа, неуверенная в том, что именно он слышал. – Ты был там? Ты слышал?

Он кивнул.

– У тебя не было другого выхода, только сказать ей всю правду.

Правду.

Я сказала Паулине, что Микаэль мертв. Но разве это не было меньшее из двух зол? Он не собирается приезжать к ней. Он никогда не придет. Если бы я сказала ей правду, это разрушило бы все мечты, которыми она жила. Все ее надежды обратились бы в миражи, фальшивые до самых корней. Она узнала бы, что над ней просто посмеялись. У нее не было бы ничего, на что можно опереться, только горечь, разъедающая сердце. А так у нее остались хотя бы нежные воспоминания о нем, разве этого мало, разве не будут они согревать ей сердце? Какая правда более жестока? О его обмане и предательстве или о его смерти?

– Я должен идти, – опять шепнул Рейф. Я вскинула на него глаза. Он стоял так близко, что я чувствовала сидр в его дыхании, слышала биение сердца, понимала, как мечутся его мысли – все нервы у меня были обнажены, сама ночь обступила нас, сближая.

Я схватила его руку.

– Нет, – сказала я. – Умоляю. Подожди.

Рейф посмотрел на свою руку там, где я держала ее, потом снова на меня. Сжатые губы дрогнули, взгляд смягчился – но затем, медленно, его словно заполнило что-то другое, холодное, жесткое. Он отстранился.

– Уже поздно.

– Конечно. – Моя рука неловко упала вдоль тела, будто не принадлежала мне. – Я всего лишь хотела поблагодарить тебя, пока ты не ушел. Если бы ты не проходил мимо, не знаю, что бы я делала.

В ответ Рейф только коротко кивнул и исчез в темноте.

Всю ночь я провела на стуле, не спуская глаз с Паулины. Я сидела тихо, стараясь ее не побеспокоить. Целый час она лежала неподвижно, уставившись в стену, потом ее грудь начали разрывать гортанные всхлипывания, они перешли в жалобный плач, напоминающий мяуканье раненого котенка, а под утро с ее губ срывались только тихие стоны: Микаэль, Микаэль, Микаэль… Паулина повторяла его имя без умолку, как будто он был рядом и она обращалась к нему. Я пробовала заговорить с ней, но она меня отталкивала. Время от времени я предлагала ей воду, предлагала помолиться, предлагала, предлагала – но не могла предложить ничего, что бы унесло прочь ее боль.

А ведь утром, вспомнила я, меня вдруг охватил испуг от мысли, что я, возможно, никогда не познакомлюсь с молодым человеком, который так любит Паулину. Теперь-то я, наоборот, боялась, что могу когда-нибудь встретиться с ним. Я бы вырезала ему сердце тупым ножом и скормила чайкам.

Наконец, в предрассветные часы, она заснула, но я все сидела у ее кровати. Я вспоминала, как утром мы с Паулиной ехали мимо кладбища. Уже тогда я поняла что-то, и меня сковал испуг. Что-то случилось. Что-то пошло не так, безнадежно и необратимо. Мурашки по коже. Ветер между надгробьями. Свеча. Молитва. Надежда.

Тихий ледяной шепот.

Холодная костлявая рука на моей шее.

Я не могла понять тогда, что все это означает, но я знала.


Глава двадцать первая

Последующие дни пролетели в суматохе, волнениях и хлопотах. Бесконечных хлопотах, в которых я участвовала с радостью. Наутро после получения известия о Микаэле Паулина встала, умыла лицо, выудила три монеты из своего тощего кошелька с чаевыми и ушла в Сакристу. Она пробыла там весь день, а когда возвратилась, на голове у нее был повязан белый шелковый платок – такие платки носили в знак траура вдовы.

Когда она ушла, я сообщила Берди и Гвинет, что Микаэль мертв. Женщины, как оказалось, не слышали от Паулины восторженных рассказов о нем, а что до Гвинет, та и вовсе не знала о его существовании. Поэтому они не могли понять всю глубину ее горя – до тех пор, пока Паулина не вернулась из Сакристы. Она была бледной, как призрак – опухшее от слез лицо совсем сливалось бы по цвету с шелком платка, если бы не темные круги вокруг покрасневших глаз. Моя подруга больше походила на жуткого кладбищенского упыря, чем на прелестную юную девушку, какой была всего день назад.

Больше, чем внешний вид, нас беспокоило то, что Паулина отказывалась разговаривать. Она достаточно терпеливо выдерживала сочувствие и утешение встревоженных Берди и Гвинет, но остальные попытки поговорить оставались без ответа, Паулина только молча отворачивалась. Почти все дни напролет она била земные поклоны, бормоча поминальные молитвы, и лихорадочно жгла свечу за свечой, чтобы осветить Микаэлю путь в следующий мир.

Берди утешало то, что она хотя бы ест – немного, но достаточно, чтобы не упасть без сил. Я знала причину. Это тоже было ради Микаэля и того, что их до сих пор соединяло. У меня не было уверенности, что Паулина вообще прикоснулась бы к пище, если бы я открыла ей всю правду о возлюбленном.

Мы втроем договорились, что будем сообща помогать Паулине, пока она не придет в чувство, разделили между собой ее повседневные обязанности и беспрепятственно позволяли ей отлучаться на поминальные богослужения, как полагалось вдове. Мы прекрасно знали, что Паулина не настоящая вдова, но прочие ведь этого не знали! А мы не собирались никому ничего объяснять. Мне было больно от того, что Паулина отгородилась и от меня – но могла ли я судить ее: ведь я никогда не теряла любовь всей своей жизни, а именно такой любовью был для нее Микаэль.

До празднеств оставалось около двух недель, поэтому дел в таверне было все больше, так что без помощи Паулины мы крутились с рассвета и до последнего гостя вечером. Я вспоминала жизнь в цитадели – там я часто подолгу лежала без сна, размышляя о чем-то, а чаще всего об очередной несправедливости, учиненной кем-то, наделенным большей властью, чем я (это можно было сказать почти обо всех, кто меня окружал). Теперь бессонница меня не мучила. Я сразу проваливалась в глубокий, крепкий сон, и если бы наш дом загорелся, сгорела бы в пожаре, не проснувшись.

Хотя почти все время приходилось крутиться по хозяйству, я все же часто видела Рейфа и Кадена. Удивительно, но, что бы я ни делала, куда бы ни пошла, один из них оказывался рядом, готовый поднести корзину с бельем или вычистить стойло у Отто. Гвинет подтрунивала над их необычным вниманием – но замечу справедливости ради, что это никогда не переходило границы простой услужливости. В большинстве случаев. Один раз я услышала, что Каден мечет громы и молнии. Когда, оторвавшись от уборки, я отправилась посмотреть, в чем дело, он выскочил из конюшни, держась за плечо и громко проклиная лошадь Рейфа. Оказалось, что жеребец укусил его в плечо, да так, что на рубашке проступила кровь.

Я отвела его в таверну, заставила сесть, надавив на здоровое плечо, и постаралась успокоить. Чтобы лучше рассмотреть место укуса, я расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки. Рана была небольшой, лошадь в основном повредила только кожу, но вокруг расплывался багровый кровоподтек величиной с мою ладонь. Я сбегала на ледник, принесла колотого льда, завернутого в тряпицу, и приложила к плечу.

– Я схожу за бинтами и мазью, – сказала я.

Каден возразил, что в этом нет необходимости, но я настаивала, и он уступил. Я знала, где у Берди хранятся разные снадобья, и обернулась быстро. Каден следил за каждым моим движением. Он ни проронил ни звука, пока я наносила бальзам на кожу, но я чувствовала, как от моих прикосновений твердеют мышцы. Когда, аккуратно забинтовав плечо, я положила на повязку мешок со льдом, Каден здоровой рукой удержал мои пальцы, не дав отнять их с плеча – он касался их бережно, как будто это была не просто моя рука.

– Где ты этому научилась? – спросил он.

Я улыбнулась.

– Накладывать повязки? Добрым делам учиться не надо, а я росла со старшими братьями, так что кого-нибудь из нас бинтовать приходилось постоянно.

Его пальцы чуть крепче сжали мою ладонь, Каден заглянул мне в лицо. Я ожидала, что услышу слова благодарности, но прочла в его взгляде нечто большее. Какая-то затаенная, сокровенная нежность таилась в глубине этих сумрачных глаз. Когда наконец он выпустил мою руку и отвернулся, его скулы слегка порозовели. По-прежнему без улыбки он тихо пробормотал «спасибо».

Его реакция привела меня в замешательство, но румянец сошел с его лица так же стремительно, как появился. Он одернул рубашку и поднялся, как ни в чем не бывало.

– Ты хороший человек, Каден, – сказала я. – Все быстро заживет, я уверена.

Я уже подошла к двери – надо было вернуть на место остаток мази и бинтов, – но обернулась и спросила:

– Что это был за язык? Когда ты ругал лошадь? Я его не узнала.

Каден приоткрыл было рот, будто смутившись.

– Просто бессмыслица, присказка, ей меня научила бабушка, – спохватившись, ответил он. – Вроде покаянной жертвы, чтобы не тратить монету.

Мне не показалось, что я слышу бессмыслицу. Его слова звучали, как настоящая ругань, слова, которые произносят в сердцах, в запале.

– Надо мне выучить эту присказку. Научи меня как-нибудь, чтобы и я могла сберечь свои монетки.

Каден улыбнулся только углами рта.

– Как-нибудь научу.

* * *

День ото дня становилось теплее, и я еще больше была благодарна Рейфу и Кадену за помощь, хотя меня удивляло, почему они тратят все время здесь, вместо того чтобы заниматься своими делами. Молодые, крепкие, ловкие, с умелыми руками, они не выглядели праздными богачами, – хотя кони у обоих были отменные и снаряжение недурное – и все же не торгуясь оплачивали свой чердак и стойла для лошадей. Складывалось впечатление, что ни один, ни второй не испытывают недостатка в деньгах. Откуда у безработного батрака и нерадивого торговца такие сбережения?

Наверное, все это должно было вызвать у меня еще больше вопросов, но с приближением лета Терравин наводнили приезжие. В предвкушении праздничных торжеств люди съезжались сюда уже заранее с отдаленных хуторов, из окрестных сел и, как в случае с Рейфом, из далеких краев, не имевших названия, – а это означало еще больше гостей на постоялом дворе. Рейф продолжал твердить, что перерыв в работе у него лишь временный. Может, его наниматель сам решил отдохнуть в праздники, вот и отпустил помощника?

Ни его, ни Кадена никак нельзя было назвать лодырями. Оба охотно хватались за любое дело – Каден, не дожидаясь просьбы, починил колесо на телеге Берди, а Рейф, демонстрируя крестьянскую сноровку, ловко выполол грядки и поправил систему полива на огороде. Мы с Гвинет с нарастающим любопытством наблюдали, как он орудует тяпкой и ворочает огромные камни, углубляя русло поливочного ручья.

Вероятно, как и другие гости праздника, молодые люди с радостью использовали этот перерыв как возможность отвлечься от собственных однообразных занятий и обыденной суеты. Фестиваль был и священной обязанностью, и желанной передышкой в середине лета. Город украсили разноцветные флаги и ленты, на дверях домов и воротах появились венки и гирлянды из сосновых ветвей – они символизировали освобождение, которому и были посвящены торжества. Разгульные дни, так называли их мои братья, заметив, что для их дружков в празднике важнее всего возлияния.

Торжества длились шесть дней. Первый день посвящался священным обрядам, посту и молитве, второй – праздничному угощению, играм и танцам. Каждый из оставшихся четырех дней был отдан молитвам в честь четырех богов, которые наделили Морриган священным даром и принесли избавление Выжившим.

В нашей семье, как и вообще при дворе, эта последовательность всегда неукоснительно соблюдалась. Хранитель времени следил за тем, чтобы святые таинства, пост, веселье и танцы проходили строго в назначенное время. Но я больше не была членом королевской семьи. В этом году я могла делать, что хочу, и присутствовать на событиях по своему выбору. Мне не терпелось узнать, каким событиям праздника отдадут предпочтение Каден и Рейф.

Несмотря на всю свою внимательность и заботливость, со мной Рейф по-прежнему соблюдал дистанцию. В этом не было никакого смысла. Ведь, если бы он захотел, ему было бы несложно полностью меня избегать – но он же этого не делал! Возможно, он просто проводил здесь время, не зная, чем занять себя до праздника. Что же до меня, то, если, занимаясь какой-то работой, мы случайно соприкасались рукавами или пальцами, я каждый раз чувствовала, как меня охватывает пламя.

Один раз я выходила из таверны и лицом к лицу столкнулась с входившим Рейфом. Мы стояли так близко, что наше дыхание смешалось. Я забыла, куда шла. Мне почудилась в его взгляде нежность, если не страсть, и я подумала – что, если и у него в сердце вспыхивает тот же огонь, что у меня? Как и при других наших встречах, я молча ждала, надеясь, боясь неосторожным словом что-нибудь испортить. Но, как и при других встречах, очарование исчезло мгновенно: Рейфу срочно что-то потребовалось, и он убежал, оставив меня в недоумении и растерянности.

Каждый день, однако, мы при встречах перебрасывались парой-тройкой шутливых слов. Когда я подметала крыльцо, он появлялся, как будто случайно проходя мимо, и, небрежно прислонясь к столбу, интересовался, как здоровье Паулины, спрашивал, скоро ли освободится одна из комнат или еще что-то в этом роде. Мне хотелось опереться на метлу и разговаривать с ним бесконечно, но к чему это привело бы? Когда-нибудь я забуду о своих надеждах на большее и буду просто наслаждаться его обществом и тем, что он рядом.

Я твердила себе, что, если уж чему-то суждено случиться, это все равно произойдет, рано или поздно, и пыталась выбросить мысли о Рейфе из головы, но ночью, в тишине, перебирала в памяти наши короткие разговоры. Засыпая, я припоминала каждое слово, которым мы обменялись, мельчайшие оттенки выражения его лица и волновалась, правильно ли себя с ним вела. Скорее всего, проблема была во мне самой. Видно, таков уж мой удел – не дождаться поцелуя. Видно, я недостойна этого счастья. Но потом, лежа вот так в тишине, я слышала, как всхлипывает во сне Паулина, и мне становилось стыдно за свое легкомыслие.

Как-то раз, пролежав всю ночь без сна и слушая, как мечется и стонет Паулина, я с утра ожесточенно атаковала паутину, которой пауки успели оплести крылечко гостевых комнат. Я представляла себе, как Микаэль веселится ночь напролет в пивной, усадив на колени очередную красотку. Он негодяй и не принесет ей счастья. Проследи, чтобы Паулина держалась от него подальше. Но при этом он остается гвардейцем и сражается в доблестной королевской гвардии. От этого мне становилось тошно. Воин с медоточивым языком и ангельским лицом, но с черным, как ночь, сердцем. Всю свою злость, все негодование я вымещала на восьмилапых созданиях, свисающих с балок. Рейф – случилось так, что он проходил мимо, – осведомился, какой из пауков осмелился ввергнуть меня в такое мрачное расположение духа.

– Боюсь, он не из числа этих ползучих тварей, а из тех, кто ходит на двух ногах – и я с удовольствием огрела бы его дубинкой вместо метелки.

Не называя имен, я рассказала ему о негодяе, который обманул девушку и разбил ей сердце.

– Каждый может допустить ошибку, – заметил Рейф и, отняв у меня метлу, невозмутимо вымел паутину из мест, до которых я не дотягивалась.

Его бесстрастие меня возмутило.

– Злонамеренный обман – это не ошибка. Он действовал с холодным расчетом, – сказала я. – Это тем более мерзко, что при этом он клялся ей в любви.

Рейф замер на месте с поднятой метлой, будто окаменел.

– А если человеку нельзя верить в любви, – закончила я, – ему нельзя верить ни в чем.

Рейф опустил метлу и повернулся ко мне лицом. Я увидела, что мои слова задели его всерьез. К моей тираде в адрес негодяя, произнесенной в сердцах после бессонной ночи, он отнесся как к глубоко продуманному манифесту. Рейф оперся на метлу, а у меня екнуло сердце, как каждый раз, когда я смотрела на него. С виска у него сбежала струйка пота.

– Мне жаль, что твоей подруге пришлось пройти через такое, – начал он, – но обман и доверие – разве все это так уж безоговорочно?

– Да.

– И тебе никогда не приходилось обманывать?

– Приходилось. Но…

– Ага, значит, возможны оговорки.

– Нет, когда речь идет о любви и том, какими средствами завоевывают чье-то расположение.

Он наклонил голову, соглашаясь с моими словами.

– Ты думаешь, что и твоя подруга чувствует так же? Простит ли она его когда-нибудь за обман?

Сердце у меня по-прежнему щемило при мысли о Паулине. И при мысли о себе самой. Я решительно мотнула головой.

– Никогда, – прошептала я. – Подобное нельзя простить.

Он прикрыл глаза, будто представляя себе этот груз непрощенной вины. Эту черту я ненавидела в Рейфе – и ее же любила. Он подвергал сомнению и оспаривал любые мои слова, но при этом так внимательно слушал! Он слушал меня так, будто каждое мое слово имело значение.


Глава двадцать вторая

Хотя уже наступила середина лета, настоящая жара только теперь добралась, наконец, до морского побережья, и я все чаще бегала к насосу, чтобы ополоснуть разгоряченное лицо. В Сивике лето иногда не наступало вовсе, а по холмам круглый год клубился туман. Только выезжая на охоту в глубь страны, мы могли в полной мере прочувствовать настоящий летний зной. Теперь я поняла, что легкие юбки и открытые блузки местных девушек в этих краях не только приличны, но и необходимы. Тот скудный гардероб, который мы с Паулиной привезли из Сивики, совершенно не соответствовал климату Терравина, однако принятые здесь блузы и платья без рукавов создавали для меня проблему другого сорта: я не могла разгуливать по городу с вызывающей свадебной кавой на плече.

Я призвала на помощь Гвинет, кусок едкого мыла для стирки и жесткую щетку – одну из тех, которыми Берди скребла картофель. День был жаркий, так что Гвинет с радостью отозвалась на мою просьбу, и мы отправились к ручью на заводь.

Гвинет осмотрела каву, поводила пальцами по моей спине.

– Ты знаешь, а ведь бо́льшая часть уже сошла. Остался только небольшой участок на плече.

Я вздохнула.

– Прошло уже больше месяца. За это время рисунок должен был бы сойти полностью.

– Но на плече он еще очень яркий. Я даже не знаю…

– Вот! – и я решительно протянула через плечо картофельную щетку. – Не бойся, нажимай как следует.

– Берди с тебя шкуру спустит, если узнает, что ты делаешь с ее кухонной утварью.

– Неужели моя спина грязнее картошки?

Гвинет хмыкнула и приступила к делу. Я старалась не отклоняться, пока она терла мою кожу жесткой щетиной и разъедающим мылом. Через несколько минут женщина смыла мыльную пену, плеснув водой. Осмотрев результаты своих трудов, Гвинет вздохнула.

– Ты уверена, что это только кава, а не постоянная татуировка?

Я отплыла чуть поглубже и обернулась к ней.

– Что, никак?

Она молча покачала головой.

Я окунулась с головой, не закрывая глаз и глядя на расплывающийся мир надо мной. Это не поддавалось логике. Десятки раз, по случаю разных праздников и торжественных событий, мне наносили подобные украшения на лицо и руки, и всегда через неделю-другую они блекли и исчезали.

Вынырнув, я вытерла лицо.

– Попытайся еще раз.

У Гвинет вытянулось лицо.

– Пойми, Лия, рисунок не сходит. – Она присела на полузатопленный камень, поднимающийся над водой, словно панцирь черепахи. – Ты уверена, что жрец во время обряда не применял магию?

– Кавы тоже подчиняются законам природы, Гвинет. Никакой магии в этом нет.

– Магия на каждом шагу попирает законы природы, – возразила она. – Что уж говорить о крохотном упрямом кусочке кавы на плече у одной девушки. Ты уверена, что мастера не сделали ничего другого?

– Совершенно убеждена.

Тем не менее я попыталась припомнить. Я, конечно, не могла видеть мастеров за работой, но готова поклясться, что весь рисунок был выполнен в одно время, одними и теми же кистями и красками. Я вспомнила, как мама дотронулась до меня, чтобы подбодрить во время церемонии, но вместо нежного прикосновения я ощутила жгучую боль в плече. Уж не тогда ли что-то произошло? А еще та молитва – на родном языке матери, она не была частью традиционного ритуала. Пусть боги препояшут ее мощью, пусть дадут ей в защиту отвагу, истина да будет ее короной. Это была необычная, странная молитва с неясным смыслом, но, конечно же, сами по себе эти слова не имели силы.

– Ты знаешь, а выглядит-то совсем недурно. И уже непонятно, что это королевская – и вообще свадебная кава. Герб Дальбрека и королевские короны исчезли. Осталась только часть когтистой лапы и виноградная лоза. Никому и в голову не придет, что они означают. Мне кажется, с этим можно жить.

Жить с этим? До конца жизни ходить с частицей дальбрекского герба на коже? Не говоря уже о том, что этот когтистый мифологический зверь даже не упоминается в фольклоре Морригана. И все же я невольно вспомнила, что кава вызвала мое восхищение, когда я впервые на нее взглянула. Совершенство, сказала я тогда, но тогда же подумала, что скоро рисунок будет смыт – я не знала, что он превратится в постоянное напоминание о той жизни, от которой я отказалась. Ты всегда останешься собой, Лия. От себя не убежишь.

– Рисунок сойдет, должен сойти, – сказала я упрямо. – Нужно просто попробовать еще разок.

Пожав плечами, Гвинет подняла голову и посмотрела на золотистые листья раскинувшегося над нами кружевного дерева – в обрамлении изумрудной листвы других деревьев. Гвинет улыбнулась с грустью.

– Смотри-ка, до чего яркий желтый цвет. Осень жадина, верно? Уже ворует деньки у лета.

Я тоже рассматривала преждевременную желтизну.

– Рано, это правда. Но, может быть, все еще уравновесится. Я уверена, наступят дни, когда лето не захочет уступать и откажется сдавать осени свои позиции.

Гвинет снова вздохнула.

– Законы природы. Но даже природа выходит из повиновения. – Женщина разделась, небрежно швырнула одежду на берег. Зайдя поглубже, окунулась с головой, а потом отжала темные красновато-рыжие волосы, скрутив их в длинный жгут. Над водой виднелись только ее молочно-белые плечи.

– Ты вернешься обратно когда-нибудь? – спросила она как бы невзначай.

До меня доходили слухи о войне. Я понимала, что Гвинет тоже их слышала. Она продолжала считать, что я, будучи Первой дочерью, могу изменить положение вещей. Однако дверь дара так и не приоткрылась для меня, а теперь не оставалось никаких сомнений, что она закрыта наглухо. Гвинет же, вероятно, увидела в упрямой каве знак, и я засомневалась, так ли уж она старалась соскоблить ее. Она смотрела на меня, ожидая ответа. Ты вернешься обратно когда-нибудь?

Я нырнула. Под водой мир снова стал мутным и расплывчатым, золотистые листья были еле видны, в висках глухим эхо отдавались удары сердца, из носа выбегали пузырьки воздуха – и вскоре вопрос Гвинет растворился. Его просто унесло течением ручья, вместе со всеми надеждами, которые она на него возлагала.


Глава двадцать третья
Убийца

Я подсматривал в окно. Я не мог больше ждать. Через несколько дней здесь будут мои товарищи, думающие только о скором возвращении в Венду. Они взвоют, как стая собак, недовольные задержкой из-за того, что я так долго не могу справиться с таким простым поручением. Перерезать глотку одной девчонке. С таким даже Эбен справился бы без труда.

Но девчонка была не одна. Необходимо было убрать обеих.

Я смотрел на них, спящих. У меня глаза, как у кошки, не раз говорил Комизар, я видел в темноте, как никто. Возможно, именно поэтому исполнить это поручение выпало мне. Гриз – сильный верзила, но умом не блещет. По его части скорее шумные захваты мостов и кровавые рейды при свете дня.

Это задание другого сорта. Здесь нужно умение неслышно, как хищный зверь, красться в темноте. Стать тенью и двигаться стремительно и точно. Но они спали, вдвоем в одной постели, держась за руки. Даже я не смог бы проделать все настолько бесшумно. У смерти тоже есть голос.

Я смотрел на горло Лии. Открытое. Незащищенное. Все просто. Но на этот раз могли возникнуть осложнения.

После праздника. Я могу подождать еще несколько дней.


Глава двадцать четвертая
Принц

Из-под занавеса из свисающих с веревки мокрых простыней виднелись только их ноги, но я отчетливо слышал голоса. Я пришел, чтобы заплатить Берди еще за неделю – после этого я собирался поехать в Луизвек. Это был ближайший город, откуда можно было отправить сообщение, и где посыльные хранили молчание за умеренную плату.

Я помедлил, разглядывая башмаки Лии, увлеченной развешиванием белья. Будь я проклят, если меня не восхищает в ней все, абсолютно все. Грязная, потертая кожа – и это была единственная обувь, которую я видел у нее на ногах. А она, кажется, не придавала этому значения. Она росла с тремя старшими братьями – может, поэтому для нее в жизни важно было совсем не то же, что для других знатных девиц, каких я знавал. Либо она вообще никогда не вела себя, как принцесса, либо полностью отказалась от этой роли по приезде сюда. Ей трудно пришлось бы в Дальбреке, где придворным протоколом одежде придавалось значение не меньшее, чем религиозным ритуалам.

Я сунул руку в карман, чтобы достать морриганские купюры для расчета с Берди. Внизу замелькали руки Лии, расправлявшие края простыни, затем она выхватила из корзины следующий комок мокрой ткани.

– Ты любила когда-нибудь, Берди? – спросила Лия.

Я перестал шарить рукой в кармане. Берди тянула с ответом.

– Да, – наконец, отозвалась она. – Давно.

– Ты вышла за него замуж?

– Нет. Но мы очень любили друг друга. Боги всемогущие, как же он был красив. Не в обычном смысле слова. У него был нос крючком. Глаза близко посажены. На голове было не так уж много волос, но в комнате становилось светлее, когда он входил. Было у него то, что я называю изюминкой.

– Что же случилось?

Берди была немолода, но вздохнула так, словно воспоминания были совсем свежи.

– Я не могла отсюда уехать, а он не мог остаться. Вот, в общих чертах, и вся история.

Лия продолжала расспросы, и Берди поведала, что тот человек был резчиком по камню и держал дело в Граде Священных Таинств. Он хотел увезти ее с собой, но у нее умерла мать, отец сильно сдал, и она боялась оставить постоялый двор на немощного старика.

– Ты жалеешь, что не уехала?

– Мне некогда думать о таких вещах. Что сделано, то сделано. Я тогда поступила так, как должна была, – над веревкой показалась узловатая рука Берди с горстью прищепок.

– Но что если бы…

– Почему бы нам не поговорить немного о тебе? – перебила Берди. – Ты не жалеешь о решении оставить дом – теперь, когда пожила здесь?

– Я счастлива, как никогда. А когда Паулине полегчает, буду еще счастливее.

– Даже несмотря на то, что некоторые люди по-прежнему считают долг и традицию…

– Стоп! Вот два слова, которые я не хочу слышать больше никогда, – услышал я голос Лии. – Традиция и долг. И мне неважно, что думают другие.

Берди хмыкнула.

– А что если, там, в Дальбреке не так уж…

– А вот и третье слово, которое я не желаю слышать. Никогда! Дальбрек!

Я смял зажатые в кулаке купюры, чувствуя, как учащается пульс.

– Он в не меньшей степени виноват в моих проблемах. Что это за принц…

Ее голос сорвался, и воцарилось долгое молчание. Я подождал, и наконец услышал, как Берди ласково сказала:

– Все в порядке, Лия. Ты можешь все мне рассказать.

Они еще помолчали, а когда Лия заговорила, ее голос звучал совсем тихо.

– Всю жизнь я мечтала, что кто-то меня полюбит. За то, какая я. Не принцессу. Не Первую дочь. Просто меня. И уж точно не потому, что так предписано договором.

Она пнула корзинку.

– Неужели это слишком много – хотеть быть любимой? Заглядывать ему в глаза и видеть в них… – голос Лии дрогнул, она снова помолчала. – … видеть в них нежность. Знать, что он непритворно хочет быть с тобой, делить с тобой жизнь.

Я ощутил, как горячая кровь отливает от висков, а шея вдруг стала влажной от пота.

– Я понимаю, дворяне все еще заключают договорные браки, – продолжала Лия. – Но так бывает все реже. Мой брат женился по любви. Грета даже не Первая дочь! Я надеялась, что когда-нибудь тоже найду того, кто…

У нее снова прервался голос.

– Продолжай, – подбодрила Берди, – Ты слишком долго носила все в себе. Выговоришься, и тебе станет легче.

Лия откашлялась, прочистила горло, и слова полились снова, пылкие и искренние.

– Я надеялась, пока король Дальбрека не сделал предложение нашим министрам. Это была его идея. Похожа я на кобылу, Берди? Я ведь не племенная лошадь на продажу.

– Конечно, нет, – согласилась Берди.

– А принц? Что это за мужчина, если он позволяет папочке добывать ему невесту?

– Совсем не мужчина.

– Он даже не удосужился приехать и познакомиться со мной до свадьбы, – она презрительно фыркнула. – Ему было неважно, на ком он женится. Я могла бы оказаться старой каргой. Он просто-напросто послушный папочкин сынок, даром что в короне. У меня не было ни капли уважения к такому человеку.

– Тебя можно понять.

Да, подумал я, ее можно понять.

Я сунул купюры назад в карман и ушел. Берди можно было заплатить и позже.


Глава двадцать пятая

Лишь малый остаток уцелел
Малый остаток от целой земли.
На протяжении трех поколений
Они испытывали и судили,
Отделяя чистейших от тех,
Кто все еще смотрел в сторону тьмы.
– Священное писание Морригана, том IV

Я прогуливалась по Терравину, помахивая перевязанными бечевкой свертками, которые держала в каждой руке. Один для меня, другой для Паулины. Сегодня я отправилась в город одна: хотела вольно, неторопливо побродить на улицам и переулкам, а с такой легкой поклажей я могла управиться и без Отто.

На постоялом дворе все было приведено в порядок, и Берди сама предложила взять выходной и провести его по своему усмотрению. Паулина по-прежнему проводила дни напролет в Сакристе, так что я отправилась одна и с вполне определенной целью. Конечно, я мечтала, чтобы от кавы не осталось и следа, но это не означало, что пока она не сойдет, я обречена ходить в рваных брюках, тяжелых юбках из плотной ткани и блузках с длинными рукавами. Сейчас от кавы оставалась только часть узора на плече, в котором не было и намека на принадлежность к королевскому роду и на обряд обручения. Останется ли она навсегда или, наконец, исчезнет – я больше не желала, чтобы моя одежда от этого зависела. Я чувствовала потребность обновить свой гардероб срочно, не медля ни дня.

Я спустилась к докам, где воздух наполняли запахи соли, рыбы, мокрой древесины и свежей краски из такелажных мастерских. Этот крепкий, бодрящий запах вызвал у меня улыбку и мысль о том, что я успела полюбить Терравин, полюбить даже его воздух.

Мне вспомнились слова Гвинет: Терравин не рай, Лия.

Конечно, в Терравине хватало своих проблем. И без напоминаний Гвинет было ясно, что здесь не все идеально. Но в Сивике несвобода чувствовалась в самом ее спертом, удушающем воздухе, атмосфера отдавала подозрительностью и напряжением, будто кто-то бдительно выжидал, готовый в любую минуту схватить тебя и сломить. Здесь же, в Терравине, воздух был просто воздухом, а запахи просто запахами. Этот город никого не брал в заложники, никого не удерживал насильно – и это читалось в лицах горожан. Они чаще улыбались, приветствовали вас взмахом руки, охотнее приглашали в свои лавки попробовать что-то, обменяться шуткой или новостью. В этом городе царили непринужденность и легкость.

Паулина справится со скорбью о Микаэле. Ей нужно смотреть в будущее. Мы будем помогать ей – Берди, Гвинет, я и, конечно, сам Терравин, ее любимый город, ее дом. Лучшего места для нас нельзя было выдумать.

Сегодня, накануне первого дня празднеств, всюду слышались молитвы поминовения – моряки напевали их, вытягивая сети, драя палубы, крепя паруса. Любимые строки того или другого поминовения естественно вплетались в будничный труд, и та песнь, что возникала при этом, тронула мое сердце так, как никогда не трогали храмовые песнопения. Хлопанье парусов над головами, зазывные крики торговок рыбой, вопли крачек над волнами, рынды на дальних судах, устроивших перекличку, миг затишья, вновь нестройный перезвон, крик, смех, молитва, шуршащие взмахи метлы, свист брошенной веревки – все это сливалось в единую песнь, непостижимым магическим образом отзывающуюся в моем существе.

Верные, верные,
Тянем! Вира помалу!
Чистые сердцем, чистые разумом,
Священный Остаток, благословенные свыше,
          Камбала! Окунь! Бычки! Кефаль!
Звезды и ветер,
Дождь и солнце,
     Выжившие, избранники, Священный Остаток,
День избавленья, свободы, надежды,
     Крути лебедку! Вяжи канат!
Верные, верные,
Благословенные свыше,
          Солнце и небо, рыба и чайки,
          Возвысьте голос,
               Воспойте песнь!
Морриган ведет нас
По милости богов,
          Свежая рыба! Морская лисица! Тунец! Треска!
     Конец скитаниям, через долину наш путь,
               С якоря сниматься! Ставь паруса!
Морриган благословенна
Во веки веков.

Я свернула в тихий проулок, оттуда на центральную улицу, оставляя в воздухе позади себя многоголосую песнь. «Во веки веков», – шептала я, по-новому прочувствовав поминовения, воспринимая собственный голос как часть чего-то нового, что я, возможно, когда-то смогу понять.

Ты не уйдешь от меня, теперь не уйдешь.

Я оглянулась, ища того, кто произнес эти странные, замогильные слова, так не вязавшиеся с остальным разноголосьем – но увидела только вид на залив. Морской бриз унес звуки.

– Красавица, подходи! Не желаешь ли корону к празднику?

Я стремительно повернулась. На табурете у входа в мелочную лавку примостился, щурясь на полуденном солнце, морщинистый беззубый старик. С его руки свисали украшения для волос – яркие гирлянды из крашеных сухих цветов. Я остановилась полюбоваться, хотя тратить лишние деньги остерегалась. Большую часть своего месячного жалованья я уже потратила. Оставались еще, конечно, драгоценные камни, и я собиралась как-нибудь выбраться в Луизвек, чтобы продать часть, но хотела отложить вырученные за них деньги для Паулины. Ей они скоро понадобятся, а мне нужно было привыкать обходиться тем малым, что имею. Но, подняв руку с гирляндой, я представила себе, как она будет выглядеть на моих волосах, как Рейф наклонится, чтобы полюбоваться цветком, попытается уловить его слабый аромат. Я вздохнула – было очевидно, что ничего подобного не случится.

Тряхнув волосами, я улыбнулась.

– Они очень хороши. Но не сегодня.

– Всего грош, – заметил старик.

Раньше, в Сивике я могла бросить медный грош в фонтан ради забавы, просто чтобы посмотреть, как монетка будет падать на дно. И в самом деле, грошик небольшая плата за такую нарядную, веселую вещицу – да и праздник бывает только раз в году. Я купила две гирлянды, одну с ярко-розовыми цветами для светловолосой Паулины, другую с цветками лаванды – для себя.

С полными руками покупок я повернула в обратный путь, к постоялому двору, представляя себе, как хорош будет красочный венок на голове у Паулины вместо траурной повязки. Правда, у меня не было уверенности, что удастся уговорить подругу снять белый платок и надеть гирлянду. К постоялому двору я пошла по верхней тропе. Грязная и разбитая, эта дорога имела свои преимущества: она была тенистой и при этом малолюдной и спокойной. Ветер шуршал в верхушках сосен, нашептывал что-то утешительное, время от времени тишину нарушала своим стрекотанием сойка, ей ворчливо вторила белка. В одном из свертков у меня лежало кое-что для Вальтера и Греты. Прелестная крошечная вещица, вся из кружева. Мне хотелось вручить им подарок как можно скорее. Представляя себе, как Вальтер неуклюже держит его в руках (которые при этом кажутся огромными), я улыбалась. Что-то он мне расскажет, когда приедет в следующий раз?

Будь осторожна, сестренка, будь осторожна.

У меня вдруг закружилась голова, живот свело холодом. Я остановилась. Предостерегающий окрик брата раздался над самым ухом, совершенно отчетливо – и в то же время как будто издалека.

– Вальтер? – позвала я, понимая, что его здесь не может быть, и все же…

Шаги я услышала слишком поздно и даже не успела обернуться, когда меня ударили кулаком в грудь, дернули в сторону. Чья-то рука грубо схватила меня за запястье. Я закричала было, но почувствовала лезвие ножа у горла и услышала приказ не издавать ни звука. Я чувствовала зловоние гнилых зубов, запах сальных немытых волос, тошнотворный душок пропотевшей одежды. Рука сдавила меня крепко, не давая шевельнуться, из-под приставленного к шее ножа потекла струйка крови, щекоча кожу.

– У меня нет денег, – прохрипела я. – Только…

– Слушай внимательно, повторять я не буду. Верни то, что украла.

Слева под курткой у меня висел кинжал, но я не могла дотянуться до него левой рукой, а правую нападавший крепко стиснул. Что ж, попытаюсь хотя бы выиграть время.

– Я много чего украла на своем веку, – заговорила я. – Что именно вам…

– Этот нож – привет от книжника и канцлера, – рыкнул негодяй. – А вот это поможет тебе вспомнить.

– Я ничего у них не брала.

Чуть ослабив хватку, он перехватил нож повыше, и мне пришлось прижаться к нему головой, чтобы лезвие не врезалось в кожу глубже. Я замерла, боясь двинуться, и, кажется, не дышала. Наконец он извлек откуда-то листок бумаги и потряс у меня перед глазами.

– А в этой записке говорится совсем другое. И книжник велел тебе передать, что ему не было смешно.

Я узнала записку. Она была написана мной.

Очень интересные штучки, да только вот беда, плохо лежали. Зато теперь лежат хорошо. Надеюсь, вы не обидитесь.

– Если я это отдам, ты меня убьешь, – единственное чем я могла сейчас двигать, были ноги. Я стала возить правым башмаком по грязи, пытаясь нащупать ногу наемника позади себя. Наконец, я наткнулась на что-то твердое. Кровь стучала в ушах, я вся горела.

– Мне заплатили за твое убийство в любом случае, – возразил он, – но я могу сделать это более мучительным для тебя, если ты этого хочешь. А потом наступит очередь твоей хорошенькой подружки…

Резко подняв колено, я с размаху опустила каблук на его ступню, вложив в удар всю силу, одновременно нанеся удар локтем под ребра. Отскочив, я развернулась и, выхватив кинжал из ножен, бросилась на наемника. Тот надвигался на меня, морщась от боли, но вдруг резко остановился. Глаза у него неестественно расширились, их взгляд стал бессмысленным. Негодяй согнулся и упал на колени. Я в недоумении уставилась на кинжал, пытаясь понять, как могла ударить его, сама не заметив. Убийца ничком упал к моим ногам, пальцы его царапали грязь.

Я заметила движение и подняла голову. В десяти ярдах позади стоял Каден с арбалетом, а чуть подальше – Рейф. Оба побежали ко мне, но резко остановились за несколько шагов.

– Лия, – Рейф протянул руку, – дай сюда кинжал.

Я посмотрела на оружие, которое все еще сжимала в руке, потом снова на Рейфа и помотала головой.

– Со мной все в порядке, – я отряхнула куртку и попробовала вернуть кинжал в ножны, но пальцы сами разжались, и он упал на дорогу. Каден поднял его и сам вложил в тонкий кожаный чехол. А я глядела на то, что осталось от нарядных гирлянд – они валялись под ногами разорванные, втоптанные в грязь, лепестки розового и сиреневого цвета разлетелись по лесной траве.

– Твоя шея, – сказал Рейф, – позволь, я осмотрю.

Приподняв мне подбородок, он большим пальцем вытер кровь.

Мне казалось, что и он, и Каден двигаются слишком быстро и резко. Рейф вынул кусок материи – платок? – и прижал к моей шее.

– Дома Берди посмотрит, что там. Сможешь держать вот так?

Я кивнула, и он поднял мою руку и прижал пальцы к ткани. Отошел, пнул лежащего человека в плечо, убеждаясь, что тот мертв. Я-то знала точно, что он умер. Он больше не скреб пальцами землю.

– Я услышал твой крик, – пояснил Каден, – но никак не мог взять его на мушку, пока ты не отскочила.

Опустив арбалет, он опустился на колено у трупа и выдернул стрелу у него из спины. Вдвоем с Рейфом они перевернули его.

Мы смотрели на лежащего мужчину, глаза у которого все еще были открыты. Кровь заполнила глубокие морщины в углах рта, отчего он казался похожим на испуганную куклу-марионетку. Ни одного из моих спасителей вид трупа, кажется, не взволновал. Возможно, они повидали такого достаточно. Я не имела подобного опыта. Ноги у меня подкашивались.

– Тебе он знаком? – спросил Рейф.

Я помотала головой.

Каден поднялся.

– Что ему было надо?

– Денег, – машинально ответила я, сама удивившись. – Он просто хотел денег.

Я не могла сказать им правду, не раскрыв, кто я такая. И тут я заметила записку, маленький листок бумаги, исписанный моей рукой, всего в нескольких дюймах от его пальцев.

– Вызовем констебля? – спросил Каден.

– Нет! Не надо, прошу вас! Я не могу… – я шагнула вперед, ноги подогнулись, в глазах потемнело, и все завертелось. Я почувствовала, как сильные руки поймали меня и подхватили.

Отнеси ее, а я займусь телом.

У меня кружилась голова. Я попыталась глубоко дышать, боясь, как бы меня не стошнило, прижимала ткань к шее. Дыши, Лия, дыши. Все будет в порядке… но мир завертелся еще быстрее, и я даже не была уверена, чьи слова слышу – Кадена или мои собственные.


Глава двадцать шестая
Рейф

Я возился с трупом, закидывая его на спину своего коня. Кровь испачкала мне плечо. Запах тления пока не появился, но мне приходилось отворачиваться, чтобы глотнуть свежего воздуха и не чувствовать ароматов немытого тела и испражнений. Такова смерть. В ней нет благородства.

Сразу за горным гребнем я видел узкое глубокое ущелье. Я повел коня туда через лес. Никто не найдет тела в этой пропасти, а дикие звери и силы природы о нем позаботятся. Большего он не заслуживал.

Я никак не мог выбросить из головы образ ее окровавленной шеи. Много раз мне доводилось видеть окровавленные перерезанные глотки, но… по приказу родного отца? Этот убийца не был простым бродягой. Я знал, что отдан приказ о ее розыске и задержании, что за ее голову обещан выкуп. Об этом много судачили в городке неподалеку от Сивики, где я останавливался, пока разыскивал ее. Я не сомневался, что приказ – не более чем жест, призванный умиротворить Дальбрек.

Ну, и кто же после этого дикари и варвары? Жители Венды или правитель Морригана? Что за отец отдает приказ убить собственную дочь? Даже волки защищают своих волчат. Неудивительно, что она сбежала.

Убивать неприятеля во имя войны – одно. Убивать собственных отпрысков – совсем другое.


Глава двадцать седьмая

– Один выходной! Один выходной – и поглядите, в какую неприятность она вляпалась! – причитала Берди, ощупывая мою шею.

Рядом сидел Каден с ведром, на случай, если меня снова станет тошнить.

– Ну не специально же я искала встречи с грабителем, – оправдывалась я.

Берди смерила меня оценивающим взглядом. Она-то знала, что в Терравине отродясь не было грабителей – особенно странно, чтобы на тихой верхней тропе они подстерегали бедно одетую девчонку, явно без гроша за душой, – но в комнате сидел Каден, а при нем Берди не могла и не хотела говорить напрямик.

– В городе полно приезжих, кто знает, что у них на уме, надо быть осторожнее!

Нож только оцарапал мне шею, почти не прорезав кожу. Берди сказала, что ранка там не больше блошиного укуса, но что из шеи кровь всегда так и хлещет. Поэтому она положила на порез жгучую мазь, так что я отшатнулась.

– Сиди смирно! – прикрикнула на меня хозяйка.

– Да все уже в порядке. Не надо раздувать целую историю из пустяка…

– Только посмотрите на нее! У тебя шея располосована от сих до сих…

– Вы же сказали, что это укол не больше блошиного укуса.

Берди ткнула пальцем, указывая на мои коленки.

– Да ты до сих пор вся трясешься, как осиновый лист!

Я опустила глаза. Колени и в самом деле дрожали крупной дрожью. Усилием воли заставила их замереть.

– Да и как тебе не дрожать от слабости – ты же отдала все, что утром съела.

Берди не спросила о причинах того, что заставило меня расстаться с завтраком. Она знала, что я не боюсь вида крови, а разговор о трупе мы благополучно замяли, Каден просто сказал, что Рейф остался разобраться с грабителем. Берди не спросила, что это значит. Я тоже. Мы просто порадовались, что есть кому уладить это дело, хотя я не могла себе представить, куда можно девать труп, если не отвезти его к констеблю. Но я до сих пор слышала то, как он это сказал. Нет, он не собирался обращаться к властям.

Не было никаких сомнений, что мертвец был злоумышленником, кровавым убийцей. А больше Рейфу ничего и нужно было о нем знать. Достаточно того, что он видел, как тот приставил мне к горлу нож, видел кровь, стекающую по моей шее. К чему беспокоить констебля, если подходящий овраг намного ближе? Вероятно, именно так поступают в отдаленных безымянных местностях. Что ж, если так, я буду только рада.

– Ты уверена, что там был только один злодей? – спросила Берди. – Иногда они собираются в шайки.

Она не могла спросить напрямую, но я понимала: женщина пытается понять, не нагрянет ли к вечеру на постоялый двор рота королевских гвардейцев.

– Это был злодей-одиночка, я уверена. Других с ним не было.

Берди издала долгий басовитый звук, что, как я догадалась, было ее версией облегченного вздоха.

– Ну вот, – и она закрепила на моей шее аккуратную повязку. – Готово.

Потом она размешала в чашке с водой какой-то порошок и протянула мне.

– Выпей-ка. Это успокоит желудок. – Я послушно выпила все до капли, надеясь умиротворить хозяйку. – Хорошо, а теперь ступай в постель, тебе надо отдохнуть. А я попозже принесу тебе хлеба и отвара.

Я было запротестовала, но Каден схватил меня под локоть и помог встать. Только тогда я почувствовала, что еще не пришла в себя окончательно после схватки. У меня ныла каждая косточка, но особенно плечо, локоть, которым я пихнула злодея под ребра, лодыжка и пятка, которой я со всей силы отдавила ему ногу, шея, которую пришлось неестественно закидывать назад.

– Прилягу, но только ненадолго, – дрожащим голосом сказала я. – Вечером я уже сумею помогать в таверне.

Берди только пробормотала что-то себе под нос, а Каден повел меня к выходу. Поднимаясь по крутому склону, я поблагодарила его за столь своевременное появление, сказав, что я сейчас лежала бы мертвая в канаве, если бы не он, и спросила, как случилось, что он оказался рядом.

– Я услышал крик, схватил арбалет и побежал в лес. Я решил, что это Паулина, возвращаясь из Сакристы, встретилась с диким зверем. Медведем или пантерой. Меньше всего ожидал увидеть там тебя с ножом, приставленным к горлу.

Для меня самой это тоже было полной неожиданностью.

– Благодарю и за то, что твоя рука не дрогнула. А тело… оно…

– Оно исчезнет, – уверенно ответил Каден.

– Я спрашиваю только потому, что я здесь недавно, – пустилась я в объяснения, – и не хочу создавать проблемы для Берди. Я и так уже встала поперек дороги кое-кому из гвардейцев.

– Я понимаю. Никто не узнает. Этот человек – он не заслуживает ничего другого.

Видимо, Каден был не меньше моего заинтересован в том, чтобы все следы происшествия были уничтожены. Он убил человека лишь ради того, чтобы спасти меня – никто не посмел бы обвинить его за это, – но, пришло мне голову, возможно, по какой-то причине расспросы констебля нужны ему сейчас не больше, чем мне.

Мы подошли к дому, остановились у двери, но Каден не уходил и продолжал держать меня под руку.

– Могу ли я проводить тебя внутрь? – спросил он.

Он был спокоен и невозмутим, как всегда. Если не считать того короткого приступа ярости, когда его укусила лошадь Рейфа, казалось, ничто не могло вывести из равновесия этого человека, даже ужасы сегодняшнего дня.

Он не отрывал от меня глаз. Надо же, именно эти глаза, теплые карие глаза, его выдавали – как и в нашу первую встречу в таверне. Каким бы сдержанным и хладнокровным ни выглядел Каден, там внутри кипела странная буря. Во многом он напоминал мне Брина, младшего и самого сумасбродного из трех моих братьев. Брин был достаточно умен, чтобы в присутствии отца напускать на себя вид благопристойного королевского отпрыска, не допускающего и мысли о скверном поведении, зато матери всегда удавалось вывести его на чистую воду. Ей стоило лишь ласково ущипнуть сына за щеку и заглянуть в глаза, чтобы притворство слетело и правда вышла наружу. Вот только я пока не представляла, какую правду скрывает Каден.

– Благодарю, я уже намного тверже держусь на ногах, – ответила я. Хотя, говоря по чести, это было совсем не так. Я не так уж твердо держалась на ногах. Сил не было совсем. Можно было подумать, что за несколько кратких мгновений борьбы за жизнь был отдан недельный запас энергии.

– Ты уверена, что не будет других? – спросил Каден. – Никого больше не видела?

– Совершенно уверена. – Я не могла объяснить ему того, что знала твердо: охотники за выкупом не ходят стаями, а у этого, к тому же, имелось частное поручение. Каден выпустил мой локоть, и я почувствовала облегчение. Берди оказалась права. Мне срочно требовался отдых.

Притворив за собой дверь, я сняла окровавленную рубашку и небрежно швырнула в угол. Я слишком устала, чтобы думать о стирке. Присев на кровать, я поморщилась от боли в плече и шее, потом взбила подушку и сунула под нее кинжал. Я начну делать то, что обещала Вальтеру – я буду тренироваться, как бы рано ни пришлось вставать по утрам. Никто больше не застигнет меня врасплох. Но сейчас короткий отдых мне необходим. Веки становились все тяжелее. Что за снадобье дала мне выпить Берди?

Я спала очень крепко, но слышала, как в комнату вошла Берди, присела на краешек кровати и что-то говорила мне, а потом погладила по голове, убрала со лба волосы и тихонько ушла. Я чувствовала аромат свежевыпеченного хлеба и куриного бульона, но не могла подняться, чтобы поесть, и снова провалилась в сон. Так я спала, пока в дверь тихо не постучали.

Я села, пытаясь сообразить, что происходит. Солнце светило в западное окно. Я проспала весь день до вечера. В дверь снова постучали.

– Берди?

– Это всего лишь я. Я оставлю на крыльце то, что принес.

– Нет. Погоди, – крикнула я.

Я вскочила, доковыляла до двери (лодыжка болела еще сильнее, чем раньше). На пороге стоял Рейф. На согнутом пальце у него висели за веревочки оба свертка, которые я бросила в лесу. Я забрала свертки и отнесла на кровать, а когда вернулась, он протянул мне две гирлянды из сухих цветов, розовую и сиреневую.

– По-моему, они похожи на те, что у тебя были?

Я закусила губу и, когда Рейф положил гирлянды мне на ладонь, пробормотала, наконец, едва слышно жалкие и недостаточные слова благодарности. Мы оба смущенно замолчали, то глядя друг на друга, то поспешно отводя глаза, то снова встречаясь взглядами.

– Как твоя шея? – наконец спросил он, чуть нагнувшись, чтобы осмотреть повязку. Я вспомнила, как всего несколько часов назад его палец скользнул по моей коже, когда он зажал рану своим платком.

– Берди сказала, что ранка не больше блошиного укуса. А так просто глубокая царапина.

– Но ты прихрамываешь.

Я потерла плечо.

– У меня все болит.

– Ты сражалась, как львица.

– Мне больше ничего не оставалось, – ответила я.

Я заметила, что Рейф переоделся. Никаких следов крови убитого, ни намека на то, каким способом он позаботился о его теле. Я боялась спрашивать, но не могла не спросить.

– Тело?

– Забудь о нем, Лия. Его больше нет.

Я кивнула.

Он уже собрался уходить, но вдруг остановился.

– Прости меня.

– За что? – удивилась я.

– Жаль, что я… – Он не договорил и покачал головой. – Просто прости.

И он сбежал вниз по тропе. Я хотела его окликнуть, но тут заметила вдалеке Паулину, направлявшуюся к дому. Торопливо нырнув в комнату, я подхватила с пола окровавленную рубашку и поискала, куда бы ее спрятать. В убогой комнатушке не было укромных мест – разве что платяной шкаф. Приоткрыв дверцу, я сунула скомканную рубаху в темный угол, забросала другими вещами. Выстираю ее позже. Паулине и без того хватает в жизни переживаний, чтобы я нагружала ее своими. Я хотела уже закрыть дверцу, но тут мне в глаза бросилась корзинка, оставленная мне Вальтером. В тот день меня так переполняли впечатления, что я забыла по корзину, как только убрала в шкаф. А ведь он сказал, что в ней для меня что-то есть, какой-то небольшой сверток. Жаль, наверное, уже испортилось. Я огорчилась при мысли, что придется выбросить инжирный сыр, и, ругая себя за забывчивость, подняла салфетку. Это был не инжирный сыр.

Дверь распахнулась, и я поднялась, чтобы поздороваться с Паулиной.

– Что с твоей шеей? – спросила она с порога.

– Оступилась на лестнице, когда несла охапку хвороста на растопку. Такая уж я неуклюжая.

Паулина закрыла за собой дверь.

– Это обязанность Энцо! Почему ты делала это за него?

Я удивленно уставилась на нее. Такой живой и небезразличной я не видела подругу вот уже две недели.

– Бездельник сегодня не изволил явиться. Он пропадает каждый раз, как добудет монету-другую.

Паулина начала было расспрашивать о повязке, но я схватила ее за руку и потащила к кровати, чтобы показать корзину. Мы сели рядом, и только тогда я заметила, что белый шелковый платок исчез с ее головы, а золотистые волосы рассыпались по плечам во всем блеске и великолепии.

– Твой траурный платок, – только я сказала я.

– Надо жить дальше, – объяснила Паулина. – Я сделала для моего Микаэля все, что могла. А теперь пришла пора заботиться о другом. И первой моей заботой, похоже, будешь ты.

Я обняла ее и крепко прижала к себе. Я стараясь не показать, что вот-вот заплачу, а просто держала любимую подругу в объятиях, пока, наконец, она не отстранилась, подозрительно всматриваясь мне в лицо.

– С тобой все в порядке?

После долгих недель тревоги плотину прорвало – слова хлынули из меня неудержимым потоком.

– Ох, Паулина, как я соскучилась. Мне так тебя не хватало. Ты – это все, что у меня есть. Теперь ты – моя семья. А ты угасала на глазах, была такая бледная, такая печальная. Я боялась, что ты никогда уже ко мне не вернешься. А потом ты только плакала и молчала, плакала и молчала. Молчание… – я остановилась, прижав пальцы к губам и стараясь унять дрожь, – молчание было хуже всего. Я боялась, что ты прогонишь меня, что ты винишь меня за Микаэля.

Теперь уже Паулина бросилась ко мне, обняла, и мы обе расплакалась.

– Я никогда не винила тебя, – всхлипывая и заглядывая мне в глаза, говорила она. – Но горе есть горе, Лия, оно берет свое. Я над ним не властна. И знаю, что еще долго буду горевать, но сегодня в Сакристе… – она помолчала, вытирая слезы, – сегодня я кое-что почувствовала. Что-то шевельнулось внутри. Здесь.

Паулина взяла меня за руку и прижала к своему животу.

– Я поняла, что настало время готовиться к жизни.

Ее глаза блестели. Сквозь всю боль я разглядела в них надежду – и радость. У меня сдавило горло. Впереди лежал путь, который ни одна из нас не могла себе представить.

Улыбнувшись, я вытерла щеки.

– Мне надо кое-что тебе показать.

Я поставила корзину между нами и сдернула салфетку, открыв толстую пачку морриганских банкнот – тот самый небольшой сверток, который был призван подбодрить меня. Но я не сомневалась, что брат меня поймет.

– Их привез Вальтер. Это деньги Микаэля. Он сказал, что Микаэль оставил записку с просьбой передать их тебе, если с ним что-нибудь случится.

Паулина одним пальцем потрогала толстую пачку.

– Так много за первый год службы?

– Он умело распоряжался своими сбережениями, – сказала я, не сомневаясь, что Паулина безоговорочно поверит рассказу о любой хорошей черте в характере Микаэля.

Она вздохнула, и грустная улыбка осветила ее глаза.

– В этом весь Микаэль. Мне это поможет.

Я схватила ее за руку.

– Мы все тебе поможем, Паулина. Берди, Гвинет, я – мы все…

– Они знают? – перебила Паулина.

Я покачала головой.

– Нет еще.

Но мы обе понимали, что рано или поздно Паулине придется сказать. Иная правда не хочет оставаться тайной.


Глава двадцать восьмая

Расскажи мне еще, Ама. О тепле.
О том, что было раньше.
Тепло пришло, дитя, не знаю откуда.
Мой отец повелел, и оно настало.
Твой отец был богом?
Был ли он богом? Казалось, что был.
Он выглядел, как человек.
Но был сильным сверх меры,
Его знание казалось безграничным,
Он не знал страха,
А его могущество…
Я поведаю тебе историю, дитя,
историю о своем отце.
Однажды, давным-давно, жил человек,
великий, как боги…
Но даже великие могут трепетать от ужаса.
Даже великие могут пасть.
Последний завет Годрель

Заря украсила небо розовой сахарной глазурью, и солнце начало свое восхождение на гору. По обе стороны дороги толпились люди – весь Терравин высыпал, чтобы посмотреть процессию, открывавшую святые дни. Над толпой висела тишина, исполненная благоговения, как если бы сами боги стояли среди нас. Как знать, может быть, они и стояли.

Праздник Избавления начался. На дороге стояли десятки женщин, девушек, девочек, старых и юных, одетых в лохмотья. Они держались за руки, готовые возглавить шествие.

Все Первые дочери Терравина.

Берди и Паулина были среди них.

В Сивике такую же процессию из года в год возглавляла моя мать – наверное, возглавляет и сегодня. В такой же процессии из года в год шла и я, в нескольких шагах от мамы, потому что мы с ней были Первыми дочерьми королевства, благословенные более прочих, наделенные самым могущественным даром.

Такие процессии, где-то многолюдные, где-то состоящие из горстки верующих, проходили в городах, деревнях и селах по всему королевству Морриган. Я всматривалась в лица Первых дочерей – полных ожидания, надежды, уверенности, любопытства. Одни предполагали, что обладают даром, другие знали, что у них дара нет, хотя и надеялись, что он может прийти, – такие занимали свои места в процессии просто потому, что иначе и быть не могло. Такова традиция.

Жрецы прокричали последний раз, призывая всех Первых дочерей, которые еще не вышли на дорогу, выйти и присоединиться ко всем. Рядом со мной в толпе стояла Гвинет. До меня донесся ее вздох. Я опустила голову.

А потом началось пение.

Песня Морриган то звучала громче, то затихала на нежных тихих нотах, мольба к богам направить, указать путь, хор благодарности за их милосердие.

Все мы – тоже в лохмотьях, с урчащими после дня строгого поста желудками – пристраивались к процессии и, следом за Первыми дочерьми, двигались к Сакристе для совершения священных таинств, благодарения и молитвы.

Я думала, что Рейф и Каден не придут. Берди сегодня не готовила завтрак из-за поста, а на чердаке над хлевом было тихо. Но перед самой Сакристой я заметила обоих в толпе. Гвинет тоже их рассмотрела. Все шли, опустив головы, слышались только голоса поющих, но она пробралась ближе ко мне и шепнула «Они здесь», как будто бы их присутствие было не меньшим чудом, чем явление богов, избавивших от гибели священный остаток, Выживших. Возможно, так оно и было.

Вдруг Гвинет ускорила шаг и догнала малышку Симону и ее родителей. У матери Симоны волосы были щедро сдобрены сединой – соль с перцем, а голова отца и вовсе была белой, как снег. Мне показалось необычным, что эти пожилые люди – родители такой маленькой девочки, но иногда небеса посылают нам дары, каких не ждем. Держа Симону за ручку и кланяясь у нее над головой, женщина за что-то горячо благодарила Гвинет. Дальше они пошли вместе. Я обратила внимание на то, что даже малышке Симоне, всегда так нарядно одетой, что я невольно обращала на это внимание, встречая ее в городе, родители умудрились найти какие-то обноски и лохмотья. А потом, шагая в нескольких шагах позади, я впервые заметила, что красноватые завитки на головке девочки только чуть светлее, чем рыжие локоны Гвинет.

Мы подошли к Сакристе, и толпа разделилась. Святилище было просторным, но не настолько, чтобы вместить весь Терравин вкупе с многочисленными гостями, приехавшими в город на праздник. Люди старшего поколения и Первые дочери были приглашены внутрь, остальным было предложено занять места снаружи, на лестнице, на площади перед входом, во дворике с гротом или на кладбище – жрецы читали обряды всюду – так, чтобы было слышно каждому. Толпа поредела, люди подбирали места, где им предстояло провести в молитвах большую часть дня. Я держалась поодаль, надеясь, но Рейф и Каден скрылись из виду. В конце концов, я побрела к кладбищу – единственному месту, где еще можно было преклонить колени.

Расстелив свой коврик, я поймала на себе взгляд жреца, стоявшего на верхних ступенях входа в Сакристу. Не сводя с меня глаз, он ждал. Я не знала его. Мы никогда не встречались, но Паулина провела так много времени в Сакристе – как знать, может, она что-то ему сказала. Но, даже если она и разгласила на исповеди нашу тайну, я знала, что жрецы связаны клятвой хранить молчание. Жрец продолжал сверлить меня взглядом и, когда я опустилась на колени, начал чтение священного текста, повествующего вначале об истории уничтожения.

Мне была известна эта история. Я знала ее наизусть. Как знали все в королевстве. Чтобы не повторять ошибок прошлого, мы должны помнить свою историю, передавая от отца к сыну, от матери к дочери, ибо хватит и одного поколения, чтобы навек утратить историю и истину. Историю рассказывали в каждой нищей лачуге, в каждом скромном домике, в каждом богатом дворце, старшие передавали ее младшим. Реган любил рассказывать ее мне и часто делал это, причем у него версия была куда более пикантной, чем мамина, в его рассказе реками лилась кровь, кипели сражения, рыскали хищные звери. Тетушка Клорис обильно приправляла свою версию темой смирения, а тетушка Бернетта всегда делала акцент на приключениях во время избавления – но в общем и целом это была одна и та же история, и она не отличалась от той, которую рассказывал нам сейчас жрец.


Древние возомнили, что не уступают богам, они гордились властью над небом и землей. Их приказам повиновались ночь и день; они летали под небесами; они шептали, и эхо разносило их голоса над вершинами гор; они гневались, и земля сотрясалась от страха…


Я пыталась сосредоточиться на сюжете, но стоило жрецу произнести слово страх, мысли перескочили на мои собственные страхи. Я снова видела остановившийся взгляд окровавленной марионетки, который преследовал меня во сне всю прошедшую ночь. Он шипел мне: Ни слова, молчи. Даже во сне я отказывалась повиноваться и звала на помощь. Послушанием я не отличалась.

Я всегда знала, что не нравлюсь канцлеру и книжнику, но никогда не представляла, что он могут подослать кого-то, чтобы убить меня. Охотник за выкупом доставил бы беглянку домой, чтобы она предстала перед судом по обвинению в государственной измене. Этот убийца охотился не за выкупом. Иначе ему пришлось бы везти меня на родину живой. Участвовал ли отец в их плане, стремился ли тайно покончить со мной раз и навсегда? Твой отец не может так поступить, сказала как-то Паулина. Я больше не была в этом уверена.

Я зажмурилась, вспоминая ту ночь, когда прокралась в кабинет книжника. Зачем я оставила ему это послание? Ведь знала, что оно взбесит его еще сильнее, но мне было безразлично. Вчера мне не было весело, когда я увидела зажатую в кулаке убийцы записку, но, да хранят меня боги, я смеялась вслух, когда писала ее пером и чернилами самого книжника. Он должен был догадаться, кто это сделал, даже если бы я не оставила письма. В цитадели я была единственной подозреваемой, но мне было важно, чтобы книжник понял: я и не думаю скрываться.

Мне хотелось бы видеть лицо лорда-канцлера в минуту, когда книжник показал ему записку. Даже если книги не имели ценности, оставив записку, я подняла ставки. Мало того, что я избежала тщательно спланированного ими брака, так еще я дразню их. Немыслимо. Эти двое были самыми могущественными министрами отца, не считая вице-регента, и вот я продемонстрировала, что не желаю считаться ни с их властью, ни с их положением. Оставленная записка возвращала мне частицу власти. Теперь у меня было некоторое преимущество над ними. ИХ тайны отныне не были в безопасности, даже если тайна совсем мизерная, вроде старой книжонки, которую просто забыли внести по всей форме в королевский архив.

Прошлой ночью, когда Паулина уснула, я поставила табурет поближе к шкафу. Встав на табурет, я дотянулась до верха и нащупала завернутую в ткань коробку. Почему я спрятала книги туда – я и сама не знала. Возможно, просто решила, что раз книжник их скрывал в тайнике, то и я поступлю так же. Эти книги не предназначались для всех. Я уселась за стол и положила перед собой томики. Теплый золотистый свет лампы лег на пожелтевшие ломкие страницы.

Обе книги были тонкие, в мягких сафьяновых переплетах, таких старых, что кожа на них была сильно стерта, местами обгорела, как будто книги побывали в огне. Одна из них пострадала больше, последняя ее страница отсутствовала почти полностью – было похоже, что ее вырвали второпях. Можно было разобрать лишь несколько букв в верхнем углу. Страницы другой книги были заполнены странными закорючками – такого шрифта я никогда не видела раньше. Это не было похоже ни на один из известных мне диалектов Морригана – правда, имелось еще много темных языков, в нынешнее время уже утраченных. Я предположила, что эти странные слова как раз и написаны на одном из этих мертвых языков.

Я бережно переворачивала крошащиеся страницы, изучала их битый час, но, при всех моих способностях к языкам, ничего не добилась. У некоторых слов как будто были те же корни, что у морриганских, но их было недостаточно, чтобы сделать какие-то выводы об их смысле. Мне требовался ключ, зацепка, а в Терравине имелся только один архив в Сакристе. Надо бы, решила я, поближе сойтись с местными клириками.

Жрец спустился по ступеням, прошел между молящимися, продолжая читать писание сильным, звучным голосом.


Они стремились к познанию, и никакие тайны не могли укрыться от них. Они были сильны своими познаниями, но слабы мудростью, они жаждали все больше власти, сокрушая беззащитных.

Боги увидели их тщеславие и пустоту их сердец и тогда они послали ангела Астера сорвать звезду с неба и бросить ее на землю. Прах и вода морей восстали до небес, поглотив нечестивых. Но остался малый остаток – не те, что сильны были телом и разумом, но чистые и смиренные сердцем.


Я думала о Паулине, такого чистого и смиренного сердца не было ни у кого, но это и сделало ее добычей самого жестокосердного. Хотя стояли самые святые дни, я не удержалась и еле слышно пробормотала проклятие Микаэлю. Старушка рядом одобрительно заулыбалась, приняв меня за ревностную верующую, истово бормочущую молитвы. Я улыбнулась ей в ответ и переключила внимание на жреца.


Лишь малый остаток уцелел, малый остаток от целой земли. На протяжении трех поколений они испытывали и судили, отделяя чистейших от тех, кто еще смотрел в сторону тьмы. Темные сердца были брошены в глубину опустошения. Но лишь одна из всех, Первая Дочь Харика, смиренная и мудрая девушка, именуемая Морриган, снискала особую милость в глазах богов. Ей указали они путь безопасный, чтобы вывести избранных Выживших в место, где земля была исцелена, в место, где творение могло начаться снова.

Морриган была верна богам, выполняла их волю и обрела милость в глазах богов. Они даровали ей в женихи Алдрида, и дочери Морриган, а потом и все Первые дочери получили благословение от богов и дар как обет того, что боги никогда больше не разрушат землю, пока есть на ней чистые сердцем, слышащие и исполняющие их волю.


Обряды продолжались до середины дня, до той поры, пока не объявили об окончании поста и Первые дочери не начали угощать собравшихся – по примеру юной девы Морриган, которая в незапамятные времена привела голодных в места изобильные. Я разглядела Паулину, которая, стоя на тенистых ступенях портика, раскладывала хлеб в протянутые руки. По другую сторону Сакристы то же самое делала Берди. Еще одна Первая дочь протянула хлеб мне. Наконец были розданы последние куски, раздался призыв жреца, и все одновременно вкусили его. К этому времен у меня болели колени, а живот болью отозвался на оскорбительно маленький кусочек хлеба. Когда раздался заключительный возглас жреца «Да будет так…», все проснулись и нестройным хором откликнулись: «…вовеки».

Молящиеся, кряхтя, поднимались с колен, разминая сведенные за долгий день спины, готовые разойтись по домам, где их ждало традиционное и сытное разговение после поста. Я шла одна, размышляя о том, куда подевались Каден и Рейф.

Морщась, я потерла ноющее плечо. В таверне нас ждала работа – еще не все было готово к вечернему угощению. Сегодня был святой праздник, и люди в большинстве предпочитали отмечать его дома. Многие приезжие оставались в Сакристе, где им предлагалось угощение, так что к ужину, скорее всего, можно было ожидать лишь нескольких постояльцев. Трапеза состояла из жареных голубей, фасоли, ягод и зеленых трав – есть их полагалось вместе, с общего блюда, в воспоминание о первой трапезе, которую дева Морриган подала избранным Выжившим, – но имелись и другие тонкости церемонии, которые неукоснительно соблюдались, в том числе подготовка и украшение трапезной. Желудок у меня сводило от голода, избитое тело ныло, требуя горячей ванны, и я не могла решить, чего желаю больше. Последний подъем к постоялому двору, пологий и обычно незаметный, окончательно разбередил мою несчастную лодыжку.

Помимо еды и ванны мои мысли занимали Рейф и принесенные им гирлянды. В том, чтобы принести с места схватки брошенные мной свертки, не было ничего особенного, но усилие, которое он приложил, чтобы разыскать точно такие же украшения взамен изуродованных, озадачило меня – особенно, если вспомнить, что ему пришлось выполнять еще одну крайне неприятную задачу. Мне было очень трудно понять этого человека. Его глаза то лучились теплом, то делались ледяными – вот только что он был внимательным и предупредительным, но в следующую минуту мог оттолкнуть меня и уйти. Что за силы боролись в нем? Покупка новых гирлянд была жестом несказанной доброты. А когда он протягивал их мне, в его глазах была неизъяснимая нежность. Почему же я не могла…

– Ты все еще хромаешь.

Меня затопило теплой счастливой волной, ноги ослабели. Его голос прозвучал музыкой для моих ушей, его плечо коснулось моего. Я не поворачивалась к нему, только чувствовала, что он идет рядом, совсем близко.

– Так ты все же веруешь, – сказала я.

– Сегодня мне нужно было поговорить с богами, – ответил он, – Сакриста для этого подходит не хуже всякого другого места.

– Ты ходил, чтобы принести благодарность?

Он откашлялся.

– Нет, свой гнев.

– Ты настолько безрассуден, что осмеливаешься грозить кулаком богам?

– Сказано, что боги благоволят к тем, чей язык не лжив. А я как раз таков.

Я покосилась на него.

– Люди лгут каждый день. Особенно богам.

Он ухмыльнулся.

– Правдивее и не скажешь.

– И какому же богу ты молился?

– Разве это так важно? Разве не все они слышат нас?

Я пожала плечами.

– Капсий – бог обиженных.

– Тогда, должно быть, это он меня выслушал.

– Подозреваю, что теперь у него горят уши.


Рейф расхохотался, но я продолжала смотреть прямо перед собой. Не было никакого бога обиженных по имени Капсий. У богов вообще не было имен, только определения: Бог Творения, Бог Сострадания, Бог Избавления и Бог Познания. Рейф не был верующим. Он не знал даже основных положений Истинной веры Морригана. Неужели он прибыл из такого удаленного уголка страны, что там не было хоть маленькой Сакристы? Возможно, именно поэтому он и не хотел говорить о своих корнях. Видимо, ему было стыдно.


Глава двадцать девятая
Принц

Энцо я заметил в толпе еще на подходе к Сакристе. Незаметно подобравшись, я ухватил его за локоть. Едва заметным наклоном головы я дал понять, что наш с ним маршрут немного меняется. Мне нужно было с ним поговорить.

Парня прошиб пот. Что ж, у него имелись веские основания для беспокойства.

Я отвел его на приличное расстояние от толпы, на тот случай, если дурень расхнычется, чего я ожидал. Когда дорога и идущие по ней скрылись из виду, я завел Энцо за угол кузницы и, приперев к стене, дал затрещину. Он сжал было кулаки, но, видно, раздумал защищаться и принялся жалобно скулить.

Я снова вжал его в стену так, что тот затрясся, продолжая причитать.

– Заткнись! Слушай и запоминай каждое мое слово, потому что в следующий раз, когда мы с тобой встретимся, один из нас лишится языка. Ты понимаешь, что тебе говорят?

Он торопливо закивал головой, бормоча, что да, понимает.

– Хорошо. Я рад, что мы понимаем друг друга. – Я наклонился к самому его лицу, я заговорил негромко и отчетливо, разделяя каждое слово. – Вчера утром я был на чердаке. Я слышал, как ты разговаривал с кем-то, и слышал, что ты объясняешь, как найти верхнюю тропу.

Я замолк, не сводя с него пристального тяжелого взгляда.

– А потом я расслышал звон монет.

Энцо в ужасе таращил на меня глаза.

– Я хочу, чтобы никогда больше с твоих губ не сорвалось ни единого слова о Лии. А если хоть одно словечко сорвется, даже случайно, я затолкаю каждую монетку из твоего жадного потного кулачка прямо тебе в глотку – перед тем, как отрезать тебе язык. Ты понял меня, Энцо?

Он снова закивал, плотно сжав губы на случай, если я вдруг решу прямо сейчас привести свою угрозу в исполнение.

– И этот разговор должен остаться между нами, ты понял?

И опять он яростно замотал головой.

– Молодец, – и я похлопал его по плечу.

Я ушел, оставив его сползать по стене. Отойдя на несколько ярдов, я обернулся.

– И вот еще, Энцо, что тебе полезно будет знать, – весело добавил я. – Нет места на этой земле, где бы ты мог спрятаться, если я захочу тебя найти. А теперь вытри нос и беги. Опоздаешь на молитву.

Он поднялся, еще дрожа.

– Ну! – цыкнул я грозным голосом.

Он вытер нос рукавом и дал стрекача, описав вокруг меня порядочную дугу. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся.

Не осложняй положение.

Но я уже его осложнил, да так, что дальше некуда. Если бы мне хватило мужества сразу отказаться от женитьбы, принцессе тогда не пришлось бы спасаться бегством, ей тогда не приставили бы нож к горлу, она не прислуживала бы на постоялом дворе и не якшалась бы с гнусными сопляками вроде Энцо. Если бы действовал я, ей не пришлось бы этого делать, все было бы по-другому.

Не открывай ей, кто ты. Не осложняй положение Дальбрека и своих однополчан.

Если я останусь здесь на более долгий срок, все откроется. Рано или поздно, но мне придется скрыться. Свен оказался умнее и дальновиднее, чем я ожидал. Он знал, что все пойдет не так, – но откуда я мог знать, что Лия окажется совсем не такой, как я себе представлял?


Глава тридцатая
Убийца

Я почуял их задолго до того, как увидел.

Проникновение, так моя мать называла это – равновесие между мыслью и намерением, прокладывающими себе новые пути, находящими место, проникающими и вездесущими, вытесняющими воздух. Кончики пальцев при этом пощипывало, волоски на шее вставали дыбом, проникновение пронзало сердце, заставляя его учащенно биться, а с теми, кто был в этом искушен, оно разговаривало. Проникновение становилось особенно сильным, когда мысли и намерения были чуждыми, неправильными, неуместными – а могло ли быть что-то более неправильное и неуместное в Терравине, чем Гриз, Малик, Эбен и Финч.

Я осмотрел толпу поверх голов – голова Гриза возвышалась над остальными и была заметна издалека. Он низко надвинул капюшон, чтобы скрыть лицо. Это было оправдано: при виде его шрамов дети принимались визжать, а взрослые мужчины бледнели. Убедившись, что он тоже меня заметил, я стал выбираться из толпы и свернул в узкий проулок, уверенный, что он последует за мной.

Удалившись на безопасное расстояние, я обернулся.

– Вы повредились умом? Что вы здесь делаете?

– А сколько можно тянуть? Когда уже ты снесешь девчонке башку? – прорычал Финч.

– Вы пришли рано. К тому же, есть осложнения.

– Демоны с ними! – сказал Гриз. – Отрежешь ей голову нынче ночью, и в путь.

– Дайте мне это сделать! – вызвался Эбен.

Я послал ему угрожающий взгляд и обратился к Гризу.

– Я пока собираю сведения. Они могут оказаться полезными для Комизара.

Гриз прищурился, подозрительно искривил обезображенную шрамами бровь.

– Что за сведения?

– Дайте мне еще неделю. Работа будет сделана, и мы встретимся там и тогда, где я назначал. А до тех пор не показывайтесь здесь больше.

– Неделю! – прорычал Финч.

Малик, воздев руку, обвел всех выразительным взглядом.

– Должно быть, приятно спать на постельке, есть горячую пищу, приготовленную на кухне, и получать – кто знает – какие еще удовольствия. Я бы с радостью поменялся с тобой…

– Одну неделю, – повторил я. – Но… я, конечно, могу доложить Комизару, что вам не хватило терпения и потому мне пришлось плюнуть на сведения, ценные для Венды.

Малик усмехнулся.

– Сдается мне, ты здесь получаешь не только сведения.

– А что еще? – надвинулся я на него.

Малик никогда не скрывал, что недолюбливает меня. Чувства были взаимными. Он завидовал особому расположению Комизара ко мне, тому, что жил я в башне крепости, а не в боковом крыле, как он. Мне же была неприятна его чрезмерная ретивость. Но он умело справлялся со своими обязанностями, был беспощаден, проницателен и предан. Не раз он прикрывал мне тылы – ради блага Венды, а не моего.

Гриз тяжелыми шагами отошел, не сказав мне больше ни слова и на ходу отвесив подзатыльник Эбену.

– Идем.

Финч глухо заворчал. У него, единственного из нас, дома осталась жена. У него были причины возражать против задержек. Мы оставили дом уже с полгода назад. Малик поскреб аккуратно подстриженную бородку и испытующе вгляделся в мое лицо, прежде чем присоединиться к остальным.

Одна неделя.

Я и сам не понимал, как отвоевал ее. Одна неделя ничего не решала. Не было никаких сведений. Не было причин для отсрочки. Через семь дней я перережу Лии горло, потому что Венда значит для меня больше, чем она. Потому что Комизар спас мне жизнь, когда всему миру не было до меня дела – он и никто другой. Я не мог не выполнить эту работу. Лия была одной из них и в один прекрасный день вернулась бы к ним.

Но сейчас у меня было в запасе целых семь дней.


Глава тридцать первая

– Неплохо бы тебе добавить малую толику кокетства: покачивай бедрами, когда войдешь с блюдом, – заметила Гвинет, стоя в кухонных дверях.

Паулина не замедлила высказать свое несогласие:

– Это священная трапеза, Гвинет.

– А еще праздничная, – парировала Гвинет, снимая с вертела на блюдо полдюжины поджаристых голубей. – А как по-твоему у Выживших родились все их Первые дочери? Бьюсь о заклад, Морриган наверняка умела покачивать своими бедрами.

Паулина округлила глаза и поцеловала пальцы, прося прощения у богов за святотатственные речи Гвинет.

Я вздохнула, преувеличенно громко.

– Лично я не собираюсь ни с кем кокетничать.

– Да ты вроде уже? – усмехнулась Гвинет.

Я не ответила. Гвинет заметила мое разочарование, как только я появилась на кухне. Рейф снова, не в первый раз, из внимательного и ласкового превратился в глыбу льда, как только мы подошли к постоялому двору. Войдя, я с силой хлопнула дверью, и Гвинет слышала, когда я чуть слышно пробормотала себе под нос «И что с ним такое?». Я попыталась отговориться, что имела в виду Энцо, но безуспешно.

– А как насчет второго, блондинчика? Что с ним не так?

– Все с ним так! Почему ты…

– Мне кажется, что глаза у него добрее, – сказала вдруг Паулина. – И голос такой…

– Паулина! – я не поверила своим ушам. А моя подруга опустила глаза выкладывая на блюда фасоль.

– Не строй из себя невинную овечку, Лия. Сама знаешь, они оба тебе нравятся. Да и кому бы не понравились?

Я вздохнула. В самом деле, кому. Но я чувствовала нечто совсем иное, чем просто симпатию. Я разложила щавель, плоды шиповника, одуванчики, мушмулу на блюда вокруг голубей – красивое съедобное гнездо. Хотя я промолчала, Гвинет с Паулиной продолжали болтать, обсуждая лучшие качества Рейфа и Кадена и того, как мне следует в дальнейшем вести себя с ними.

– Приятно, что моя дружба доставляет вам обеим столько радости.

Гвинет встрепенулась.

– Дружба? Ха! Хотя, конечно, самый надежный способ добиться расположения одного ухажера – одарить второго своей дружбой.

– Довольно, – попросила я.

В дверь, ведущую в зал, заглянула Берди.

– Готово?

Каждая из нас взяла по блюду, и мы вошли в обеденный зал, освещенный свечами. Берди сдвинула четыре столика вместе, так что получился один общий стол посередине. Гости уже сидели вокруг стола: Каден, Рейф и еще три постояльца. Остальные ушли на общую трапезу в Сакристу.

Мы поставили блюда в центр стола, и Паулина с Гвинет быстренько заняли пустующие места, оставив мне стул между Каденом слева и Рейфом, который пристроился на углу, справа. Когда я села, Рейф улыбнулся, и моя грусть тут же рассеялась, уступив место надежде. Берди заняла место во главе стола и запела поминовение. Мы все присоединились, но я заметила, что Рейф только открывает рот и шевелит губами. Он не знал слов. Неужели его совсем ничему не учили? Это была самая распространенная молитва, известная каждому ребенку. Я покосилась на Паулину, сидевшую по левую руку от Кадена. Она тоже заметила. А вот Каден пел чисто и ясно. Он был научен священным песнопениям.

Закончив петь, Берди вознесла благодарность за то, что лежало на блюдах – эту еду нашли Выжившие в изобилии, открыв новую землю. После того, как пища была благословлена, все приступили к трапезе.

Благочестивое бормотание сменилось веселыми возгласами и болтовней. Сегодня по традиции все полагалось есть только руками. Изменив обычаю, Берди сбегала в погребок за своим ежевичным вином и, разлив по стаканчикам, подала нам. Я отпила глоток сладкой темно-пурпурной жидкости и почувствовала, как в груди разлилось тепло. Обернувшись к Рейфу, я обнаружила, что он наблюдает за мной. Не отводя взгляда, я медленно откусила кусочек темного голубиного мяса, а потом неторопливо облизала жирные пальцы, смотря ему прямо в глаза.

Рейф сглотнул, хотя еще не съел ни куска. Протянув руку, он зачерпнул горсть кедровых орешков и, откинувшись на спинку стула, бросил их в рот. Один орешек упал и покатился по столу, а я поймала его и отправила в рот. Я медленно взмахнула ресницами, подражая всем ужимкам, какие только видела у Гвинет – и еще кое-каким. Рейф сделал глоток вина и ослабил ворот рубахи, грудь его поднималась от дыхания – и вдруг между нами будто снова упал ледяной занавес. Он отвернулся и заговорил о чем-то с Берди.

Мое негодование росло. Возможно, я не умею кокетничать и флиртовать. А может, просто затеяла флирт не с тем. Гвинет – она сидела напротив – головой чуть заметно указала мне на Кадена. Я кивнула и завела с Каденом разговор. Мы обсуждали процессию, таинства, игры, которые ожидались завтра. От меня не укрылось, что Рейф помрачнел, следя за нашей оживленной болтовней. Его собственная беседа с Берди постепенно увядала, и он раздраженно барабанил пальцами по столу. Я придвинулась к Кадену ближе и стала расспрашивать, в каких играх и состязаниях он собирается участвовать завтра.

– Я и сам пока не знаю, – Каден прищурился, в глазах таился вопрос. Он посмотрел на мою руку, лежащую перед ним на столе, вторгающуюся в его пространство, и наклонился ближе. – И в чем же мне стоит попробовать свои силы?

– Многим нравится борьба на бревне, но тебе, наверное, не стоит… – я положила руку ему на плечо. – Как твое плечо, которое я бинтовала?

Рейф оборвал разговор с Берди и повернулся к нам.

– Плечо полностью зажило, – улыбаясь, ответил Каден. – Ты хорошо его лечила.

Рейф с шумом отодвинул стул.

– Спасибо, Берди, за…

Кровь бросилась мне в лицо. Я поняла, что он делает. Это один из обычных его внезапных ледяных уходов. Я опередила это намерение, выскочив из-за стола раньше его, и бросила салфетку на стол.

– Я не так уж и голодна, оказывается, аппетит пропал. Прошу меня простить!

Каден хотел было пойти за мной, но Паулина схватила его за руку:

– Подождите уходить, Каден. Я как раз хотела спросить…

Остальных слов я уже не слышала: опрометью выбежала на улицу и направилась к домику, униженная. Мои сомнения и разочарование вернулись, набросились на меня с удвоенной силой. За спиной я услышала шаги Рейфа.

– Лия! Куда ты?

– Принять ванну! – выкрикнула я. – Мне нужна холодная ванна!

– Это было грубо с твоей стороны покидать ужин столь…

Я резко остановилась, повернулась к нему, кипя от злости – хорошо, что при мне не оказалось закрепленного на боку кинжала.

– Убирайся прочь! Понятно тебе или нет? Убирайся! Прочь! Сейчас же!

Я так же резко отвернулась, не проверив, слышал он или нет. Голова раскалывалась. Ногти впились в ладони. Я добежала до дому, отворила дверь рывком. Схватив мыло и вынув из шкафа полотенце, побежала к выходу и в дверях наткнулась на Рейфа.

Я отступила.

– Что с тобой такое? Твои глаза говорят мне одно, а поступки – совсем другое! Каждый раз, как мне начинает казаться, что нас что-то связывает, ты уходишь! Каждый раз, как я пытаюсь… – Я изо всех сил старалась не заплакать. Горло перехватило, и голос сорвался. – Неужели я тебе так отвратительна?

Рейф смотрел на меня во все глаза, не отвечая, хотя я стояла перед ним, ожидая чего-то, и я замерла от страшной догадки, что сказала правду. У него на скулах ходили желваки. Молчание длилось мучительно долго. Мне хотелось умереть. Его взгляд был холодным и осуждающим.

– Все не так просто, как…

Я больше не могла выносить эти его уклончивые общие фразы.

– Уходи! – снова выкрикнула я. – Прошу! Уходи отсюда! Навсегда!

Я выскочила из комнаты, краем глаза заметив, что он пошатнулся и ухватился за спинку кровати. Я со всех ног бросилась бежать к ручью.

Я слышала странные звуки, незнакомые моему слуху, то ли крики, то ли звериный вой – но они вылетали из моего собственного горла. Рейф все же последовал за мной. И я обернулась, чтобы выплюнуть новую порцию слов ему в лицо.

– Почему, во имя богов, ты мучаешь меня? Какое тебе дело до того, что я ушла? Ты встал из-за стола первым!

Грудь у него ходила ходуном, но голос звучал ровно и слова были холодными, как льдинки.

– Я уходил только по одной причине: мне показалось, что ты занята. Ты намереваешься сделать Кадена своим вторым любовником?

С тем же успехом он мог ударить меня в солнечное сплетение – его слова так же вышибли из меня дыхание. Я смотрела на него, хватая воздух открытым ртом и пытаясь осознать смысл сказанного.

– Вторым любовником?

– Я тебя видел, – заявил он, сверля меня холодным взглядом. – Твое свидание в лесу. Я слышал, ты называла его Вальтером.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем он говорит. А когда смысл его слов, наконец, дошел до меня, перед глазами повисла черная клубящаяся пелена.

– Ты… пустоголовый, твердолобый болван! – визжала я. – Вальтер – мой брат!

Я изо всех сил толкнула его в грудь ладонями, и он попятился назад.

А я побрела к ручью. На сей раз шагов за спиной не было слышно. Никто не окликал меня, не просил остановиться. Ничего. Мне было тошно, словно жирный голубь в желудке просился наружу. Любовник.

Рейф сказал это с полной уверенностью. Неужели он следил за мной? А увидел только то, что хотел увидеть, и ничего больше? Чего он ждал от меня? Я припоминала каждый шаг, каждое мгновение нашей встречи с Вальтером, недоумевая, как можно было так превратно все понять. Это было невозможно, если только наблюдатель не стремился заметить что-то непристойное. Я побежала Вальтеру навстречу. Выкрикнула его имя. Обняла его, целовала в щеки, смеялась и кружилась, взявшись с ним за руки. Вот и все.

Не считая того, что это была тайная встреча в лесной чаще.

Добравшись до ручья, я села на камень и стала растирать лодыжку. Она разболелась и пульсировала.

Что я натворила? В горле стоял тугой горький ком. Рейф видит во мне легкомысленную и ветреную служанку, которая заигрывает со всеми постояльцами подряд. Я закрыла глаза и нахмурилась, пытаясь прогнать боль.

Я совершила ошибку, признаю, причем роковую. Я слишком много мечтала. Рейф – просто постоялец. А я – служанка на постоялом дворе. И не более того. Я подумала об ужасной сцене во время ужина. Мой бесстыдный флирт с Каденом, все, что я наговорила Рейфу. Как можно было так ошибаться?

Я сползла с камня на землю, обняла колени и уставилась в ручей. Сейчас мне было не до ванны, горячей или холодной. Хотелось одного: лечь в постель, отвернуться к стене и спать долго, долго, делая вид, будто сегодняшнего дня никогда не было. Я говорила себе, что нужно встать, дойти до дома, повалиться на матрас, но продолжала сидеть, не сводя глаз с ручья, и думая о Рейфе, его лице, его глазах, его тепле, его надменности, его отталкивающей самонадеянности.

Я-то думала, что он другой. Все в нем казалось необычным во всех отношениях. Мне показалось, что между нами установилась какая-то особая связь. Как же я ошибалась.

Сверкающие блики на воде погасли, сменились темными тонами – день уходил. Я понимала, пора идти, пока Паулина не начала волноваться и искать меня повсюду, но ноги слишком устали и отказывались нести меня. Я услышала какой-то звук, тихий шорох. Обернувшись к тропе, я удивилась, что Паулина так быстро меня выследила, но это была не она. На тропе стоял Рейф.

С тяжелым вздохом я опустила веки. Прошу, уходи. Я не выдержу, не могу больше. Я открыла глаза. Он все еще стоял там, не двигаясь, с бутылкой в одной руке и корзинкой в другой. Высокий, стройный, такой великолепно и возмутительно безупречный. Я смотрела на него без выражения, на объяснения не было сил. Уходи.

Рейф сделал шаг ко мне. Я замотала головой, и он остановился.

– Ты была права, Лия, – сказал он тихо.

Я продолжала молчать.

– Когда мы впервые встретились, ты назвала меня неотесанным мужланом. – Он неловко переступил с ноги на ногу, помолчал, глядя в землю. Потом снова поднял голову. – Ты права, я именно такой – и даже хуже. Все сказаное тобой правда, включая твердолобого болвана. Это последнее особенно верно.

Он подошел ближе.

Я вздрогнула и снова помотала головой, желая остановить его. Он не остановился. Я вскочила на ноги, вскрикнула, наступив на больную ногу.

– Рейф, – заговорила я тихо, – просто уйди, пожалуйста. Все это – ужасная ошибка…

– Прошу. Позволь мне сказать, пока я не растерял решимость. – Между бровей у него пролегла страдальческая морщина. – Моя жизнь сложна, Лия. Многого я не могу тебе объяснить. Да ты и сама не захочешь знать. Но одно твое обвинение несправедливо, оно – полная неправда. – Он поставил на траву бутылку и корзинку. – Это твои слова, будто я считаю тебя отвратительной.

Я перевела дыхание. Он подошел вплотную, так что мне пришлось поднять голову, чтобы видеть его лицо. Он глядел на меня сверху вниз.

– С того самого дня, как я увидел тебя впервые, я каждую ночь засыпаю с мыслями о тебе, и когда просыпаюсь утром, мои первые мысли о тебе.

Он подошел невозможно близко, поднял руку, дотронулся до моей щеки, так легко, что я почти не ощутила прикосновения.

– Когда тебя нет рядом, мне нужно знать, где ты, чем занимаешься. Я мечтаю коснуться твоей кожи, твоих волос, пропустить между пальцев каждую темную прядь. Я мечтаю носить тебя на руках, держать за руку.

Его лицо было совсем близко, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

– Я хочу крепче прижать тебя к себе и никогда не отпускать, – шептал он.

Мы стояли так целую вечность, и медленно губы наши встретились, теплые, нежные, его дыхание стало моим, а потом так же медленно, на мгновение задержавшись, наши губы снова разделились.

Рейф отшатнулся немного, чтобы посмотреть на меня, его руки скользили по моим волосам, пальцы перебирали прядь за прядью. Я протянула руки и обхватила его затылок, потом притянула его к себе, так что наши губы едва соприкасались, чувствуя трепет и тепло другого – а потом он снова поцеловал меня.

– Лия?

Услышав издалека голос Паулины, мы отпрянули друг от друга. Я вытерла губы, оправила блузку и увидела подругу, спускающуюся к нам по тропе. Мы с Рейфом неловко застыли, держа руки по швам, словно деревянные солдатики. Заметив нас, Паулина остановилась в отдалении.

– Простите меня. Уже смеркается, и, когда я увидела, что тебя нет дома…

– Мы как раз шли обратно, – ответил Рейф. Мы переглянулись, и в его глазах я прочла многое. За краткую долю секунды я успела увидеть в его взгляде главное: все, о чем я мечтала, было правдой.

Рейф подхватил с травы корзинку с бутылкой и протянул их мне.

– Мне подумалось, что аппетит может вернуться к тебе.

Я кивнула. Он был прав – я почувствовала, что аппетит уже вернулся.


Глава тридцать вторая

Я сидела в лохани, а Паулина терла мне спину, наносила на кожу ароматные масла и поливала горячей водой, которая смягчала боль в разбитых мышцах. Паулина шлепнула губкой по воде, так что брызги полетели мне в лицо.

– Вернись на землю, Лия, – позвала она.

– Не каждый же день бывает первый поцелуй, – мечтательно сказала я.

– Позволено ли мне напомнить, что это не первый твой поцелуй?

– А чувство было такое, будто первый. Это был первый поцелуй, который… имел значение.

Пока мы таскали воду для лохани, подруга сообщила, что наша перепалка была слышна всем собравшимся на ужин, так что Берди даже пришлось снова запеть поминания, чтобы заглушить голоса. Но Паулина все же разобрала, как я кричу «уходи», и, когда отправилась мне на помощь, даже предположить не могла, что помешает нам целоваться. Она уже сто раз извинилась, а я повторяла, что она ничего не испортила и не могла испортить.

Паулина держала в руках кувшин с теплой розовой водой. «Готова?»

Я встала, и она вылила ароматную воду мне на голову – щекочущие струйки стекали по телу в лохань. Завернувшись в полотенце, я перешагнула через край лохани и ступила на пол, припоминая и переживая каждое мгновение, особенно последний наш обмен взглядами.

– Крестьянин, – вздохнула я. – Разве это не романтично?

– Да уж, – согласилась Паулина.

– Он такой… подлинный, настоящий – не чета напыщенному старику-принцу, – я улыбнулась. Он обрабатывает землю. Растит урожай. – Паулина! Когда ты…

Я смолкла, запоздало сообразив, что не стоило бы расспрашивать ее об этом.

– Когда я что?

Я отрицательно помотала головой.

– Ничего.

Паулина сидела на кровати, втирая масло в вымытые ноги. Она, казалось, и думать забыла про мой незаданный вопрос, но через минуту спросила:

– Когда я поняла, что люблю Микаэля?

Я подошла, села рядом с ней.

– Да.

Со вздохом она подняла ноги и обняла колени.

– Это было ранней весной. Я уже не раз видела Микаэля в деревне. Его всегда окружали девушки, и я подумать не могла, что он заметит меня. А он заметил. Один раз я проходила мимо и почувствовала на себе его взгляд – хотя даже не смотрела в его сторону. После этого каждый раз, как я оказывалась рядом, он останавливался, не обращая внимания на девиц, что увивались вокруг него, и провожал меня взглядом, а однажды…

Она смотрела на пустую стену перед собой, как будто видела там что-то. Или кого-то. Микаэля.

– Я направлялась к портнихе, а он внезапно нагнал меня и пошел рядом. Я так смутилась, что смотрела прямо перед собой. Он ничего не говорил, просто шел рядом, и когда мы уже были почти у ателье, он сказал: «Я Микаэль». Я хотела представиться в ответ, но он перебил меня: «Вам не обязательно себя называть. Я и так знаю, кто вы. Вы – самое удивительное творение, когда-либо созданное богами».

– И ты сразу поняла, что любишь его?

Паулина рассмеялась.

– О, нет. У какого гвардейца нет наготове букета из красивых ласковых слов?

Она вздохнула, покачала головой.

– Нет, это случилось через две недели, когда он истощил все запасы комплиментов и был так этим удручен, что ходил как в воду опущенный и только молча смотрел на меня. Просто смотрел. – В ее глазах заблестели слезы. – А потом он прошептал мое имя так ласково, так нежно, так искренне. «Паулина»… Вот и все, только имя, Паулина. Вот тогда-то я и поняла. У него ничего не оставалось в запасе, а он все равно не сдавался. – Она мечтательно улыбнулась и стала снова втирать ароматное масло в лодыжки и ступни.

Возможно ли, чтобы между Паулиной и Микаэлем действительно было что-то реальное и истинное, или Микаэль просто черпал уловку за уловкой из своего арсенала? Как бы то ни было, он снова взялся за старое и променял мою подругу на свеженьких девочек, гревших ему колени. Он забыл Паулину и отбросил все, что между ними было. Но от этого ее любовь к нему не стала менее реальной и истинной.

Я опустила голову и стала вытирать волосы. Я мечтаю коснуться твоей кожи, спрятать лицо в твоих волосах, пропустить между пальцев каждую темную прядь. Я подтянула мокрую прядь к носу и понюхала. Любит ли он запах роз?

Моя первая встреча с Рейфом прошла не совсем гладко, и я совсем не могла похвастаться, что любовь вспыхнула во мне с первого взгляда, как у Вальтера, когда он увидел Грету. И Рейф не осыпал меня нежными словами, как Микаэль Паулину. Но это же не означало, что происходящее с нами менее истинно и реально. Наверное, существуют сотни разных способов влюбляться.


Глава тридцать третья

Из чрева Морриган,
Из бездны отчаяния,
Из происков королей,
Из страхов королевы,
Надежда родится.
– Песнь Венды

Я просияла от удовольствия, когда Паулина примерила новый наряд, купленный мной для нее, – легкое свободное платье персикового цвета и нежно-зеленые сандалии. Проходив долгие недели в тяжелой одежде из Сивики, а потом в тусклом траурном одеянии, теперь она расцвела в летних оттенках.

– Какое облегчение, в такую-то жару. Я в восторге, Лия, лучшего и придумать нельзя, – говорила она, восторженно любуясь в зеркале своим преображением. Она повертелась из стороны в сторону и, прихватив с боков ткань, потянула в стороны, прикидывая ширину. – И я уверена, оно сможет прослужить мне до самого конца осени.

Я водрузила ей на голову розовую гирлянду, что сделало ее окончательно похожей на дриаду – древесную нимфу из сказаний.

– Твоя очередь, – повернулась она ко мне. Я надела свое платье – белое, расшитое лавандовыми цветами. Я покрутилась на одной ноге, поглядела в зеркало и почувствовала себя сродни облаку, не привязанному ни к чему земному. Узкая бретелька оставляла полностью открытым мое плечо, где отчетливо виднелась когтистая лапа и виноградная лоза, мы с Паулиной разом примолкли, созерцая рисунок.

Потом она протянула руку и потрогала когти. Медленно покачав головой, словно обдумывая увиденное, она вынесла суждение:

– Это очень тебе идет, Лия, это – твое. Не могу объяснить, почему, но это так.

* * *

Когда мы подошли к таверне, Рейф и Каден грузили на телегу столы из обеденного зала и корзины с ежевичными наливками, винами и вареньями Берди. При нашем появлении оба замерли и прекратили погрузку, медленно поставив на землю тяжелые предметы. Ни один не произнес ни слова, они только глазели.

– Видно, нам нужно почаще принимать ванну, – шепнула я Паулине, и мы дружно захихикали.

Поздоровавшись, мы зашли в таверну посмотреть, не нужна ли Берди еще какая-то помощь. Мы нашли хозяйку на кухне, где они с Гвинет упаковывали в корзину сладкую выпечку. Паулина с вожделением провожала глазами черничные лепешки с золотистой корочкой, ряд за рядом исчезавшие в корзине. Наконец, Берди не выдержала и угостила ее. Паулина вонзила зубы в край, пожевала, полузакрыв глаза от удовольствия, и проглотила.

– Я должна кое в чем вам признаться – вам всем, – выпалила она внезапно.

Мгновенно стихли разговоры, шум, звяканье кастрюль. Все обернулись к Паулине. Берди вынула у нее из рук надкушенную лепешку, которую та собиралась уложить в корзину.

– А мы знаем, – сказала она.

– Нет, – настаивала Паулина, – не знаете. Я…

Гвинет взяла ее за руки.

– Мы знаем, – спокойно повторила она.

После ее слов мы вчетвером, не сговариваясь, как по сигналу, отошли в уголок и сели к столу. Берди – у нее набрякли веки и выступили слезы на глазах – шепотом заговорила о том, что давно уже дожидается, когда же Паулина ей обо всем расскажет. Гвинет понимающе кивала в такт ее словам, а я изумленно переводила глаза с одной женщины на другую.

Их слова были спокойными и взвешенными. Руки соединены в пожатии, дни подсчитаны, горести взвалены на надежные плечи. Я протянула руки и стала частью этого целого – согласие, понимание, солидарность, голова Паулины на груди у Берди. Мы с Гвинет переглянулись молча, потому что к сказанному нечего было добавить. Наши отношения изменились. Мы стали сестрами, объединенными общей целью, солдатами элитной воинской части, готовыми вместе пройти все испытания. Мы все принесли присягу, обещая помогать Паулине – и все это за какие-то двадцать минут. А потом раздался стук в кухонную дверь.

Телега была полностью загружена.

Мы вернулись к своим обязанностям, и Паулина сновала и суетилась вместе с нами. Если перед этим я казалась себе облаком, то сейчас превратилась в звездочку, подмигивающую с небес. Оказалось, что бремя намного легче, если нести его сообща. Глядя на то, насколько легче стала походка Паулины, я и сама летала над землей.

Берди с Паулиной остались нагружать оставшиеся корзины, а мы с Гвинет вызвались вымыть полы, смахнуть крошки со стойки и присоединиться к остальным позже. Мы знали – лучше сейчас отвадить серых хвостатых гостей, чем потом смотреть, как Берди гоняется за ними с метлой. С этой нехитрой задачей мы управились очень быстро, но когда я уже толкнула кухонную дверь, чтобы выйти, Гвинет остановила меня.

– Давай поговорим?

Ее голос звучал совсем не так, как несколько минут назад, когда наш разговор тек легко, будто сахарная водичка. Сейчас в нем слышалось напряжение. Я затворила дверь, не поворачиваясь к Гвинет, и обняла себя обеими руками.

– Я слышала новости, – заговорила она.

Я повернулась, посмотрела ей в лицо и улыбнулась, не позволяя себе встревожиться из-за серьезности.

– Мы каждый день слышим новости, Гвинет. Этим ты меня не удивила.

Она аккуратно сложила полотенце, расстелила его на стойке и принялась разглаживать руками, не глядя на меня.

– Ходят слухи – впрочем, нет, это больше похоже на правду, – что Венда послала наемного убийцу разыскать тебя.

– Разыскать меня?

Она подняла голову.

– Убить тебя.

Я хотела весело рассмеяться и посоветовать Гвинет выбросить это из головы, но смогла только выдавить неестественную улыбку.

– К чему это Венде? Я не руковожу армией. И всем хорошо известно, что у меня нет дара.

Женщина закусила губу.

– Всем это вовсе не известно. На самом деле, все больше поговаривают о том, что твой дар силен, что только благодаря ему ты смогла провести лучших следопытов короля.

Я зашагала по кухне, поглядывая на потолок. Как же я ненавижу слухи. Остановившись напротив Гвинет, я посмотрела ей прямо в лицо.

– Я ускользнула от них, потому что кое-кто мне очень хорошо помогал, к тому же, сказать по правде, король не слишком усердствовал с поисками. – Я развела руками. – Но люди охотнее поверят в то, во что им хочется верить.

– Да, это правда, – кивнула она. – А сейчас Венда уверена, что ты ей угрожаешь. Важно только это. Они не хотят допустить второго шанса заключения альянса. Венда знает, что Дальбрек не доверяет Морригану. И никогда не доверял. Брак с Первой дочерью короля был жизненно важной предпосылкой союза между ними. Серьезный шаг для установления доверительных отношений. Сейчас ни о каком доверии не может быть и речи, все разрушено. Венда заинтересована в том, чтобы так все и оставалось.

Я попыталась придать голосу уверенность, но Гвинет настолько точно расписала всю картину, что я почувствовала нарастающую тревогу.

– А ты-то откуда все это знаешь, Гвинет? Не думаю, что завсегдатаи таверны распространяют такие сплетни.

– Неважно, откуда я знаю.

– Важно! Для меня.

Женщина опустила взгляд на полотенце, разгладила невидимую морщинку и взглянула мне в глаза.

– Можно сказать, что мои способы сбора сведений не числятся в ряду моих добродетелей. Но иногда мне удается заставить их работать во благо.

Я молча глазела на Гвинет. Всякий раз, как мне казалось, что я начинаю понимать эту женщину, она поворачивалась ко мне новой стороной. Я потерла лоб, пытаясь привести мысли в порядок.

– Берди рассказала тебе, кто я, не только потому, что ты живешь в городе, правда?

– Да. Но я уверяю, тебя не должно волновать, откуда я получила эти сведения.

– Меня это очень волнует, – я сложила руки на груди.

Гвинет отвернулась, вне себя, ее глаза полыхнули гневом. Она вцепилась руками себе в волосы, шумно выдохнула. Казалось, она борется со своими достойными сожаления ошибками прямо здесь и сейчас, в моем присутствии.

– Шпионы есть повсюду, Лия, – наконец глухо произнесла она. – В каждом мало-мальски приличном по размеру городишке или селении. Кто они? Это может оказаться мясник. А может торговка рыбой. Получают звонкую монету в обмен на бдительность и внимание. Я была одной из них.

– Ты шпионка?

– Бывшая. Жить захочешь, возьмешься и не за такую работу, – как бы оправдываясь, сказала Гвинет и сразу изменила тон, посерьезнела. – Я больше не отношусь к их миру. Вышла из игры много лет назад, еще до того, как поступила к Берди. Терравин – спокойное, сонное местечко, происходящие здесь события никого не интересуют, но кое-что я по-прежнему узнать могу. Остались знакомцы, время от времени заглядывают на огонек.

– Связи.

– Вот именно. Глаза Королевства, так они себя называют.

– И все эти сведения потом поступают в Сивику?

– Куда же еще?

Я кивнула, сделала глубокий вдох. Глаза Королевства? У меня внезапно пропал интерес к дикому варвару-убийце, пробиравшемуся ко мне по пустошам – намного важнее мне сейчас казалась Гвинет с ее, такими разными, жизнями.

– Я на твоей стороне, Лия, – сказала она, будто прочитав мои мысли. – Помни об этом. Я только говорю, чтобы ты была осторожнее. Будь начеку.

А действительно ли она на моей стороне? Она была шпионкой, тайным агентом. Но она не обязана была докладывать мне об этом, она была ко мне добра, с первого же дня. С другой стороны, она неоднократно советовала мне вернуться в Сивику, к своим обязанностям. Долгу. Традициям. Она не верила, что мое место может быть здесь. Что если сейчас она просто пытается нагнать на меня страху?

– Слухи – это только слухи, Гвинет. Возможно, их придумывают в таких тавернах, как наша, просто от скуки.

Гвинет сдержанно улыбнулась одними уголками рта, сухо кивнула.

– Может, ты и права. Я только подумала, что ты должна об этом знать.

– Теперь я знаю. Пойдем.

* * *

Берди поехала на телеге вперед, с Рейфом и Каденом, чтобы расставить столы. Мы с Паулиной и Гвинет неторопливо шли в сторону Терравина, любуясь принаряженным к празднику городом. Витрины и дома, и без того великолепные в своем красочном многоцветье, сейчас были украшены цветочными гирляндами и лентами. Даже разговор с Гвинет не испортил мне настроения – скорее, только улучшил, как ни странно. Я укрепилась в своем решении. Никогда не вернусь домой. Мое место – здесь. А сейчас у меня было больше, чем когда бы то ни было, причин, чтобы остаться.

Мы добрались до площади, запруженной горожанами и купцами, которые всюду расставили столы с угощением. Сегодня был день, когда все делились друг с другом. Никто не мог потратить ни копейки. В воздухе витал аромат жареной свинины – в яме, вырытой рядом с площадью, на вертеле поджаривалась кабанья туша, а рядом с ней шкварчали на решетках миноги и красные перцы. Мы заметили Берди, которая расположилась со своими столами чуть поодаль и как раз покрывала их скатертями веселых расцветок. Рейф притащил ящик из телеги и поставил на землю рядом с ней, а следом за ним показался Каден с двумя корзинами.

– Вчера вечером у вас все уладилось? – спросила Гвинет.

– Да, все хорошо, – ответила за меня Паулина.

Сама я ответила Гвинет только озорной улыбкой.

Я направилась к Берди, Паулина задержалась у стола с горячими оладьями, а Гвинет побежала навстречу окликнувшей ее Симоне, которую катали на низкорослом пони.

– Ты мне здесь не нужна, – заявила Берди, когда я подошла. – Беги, развлекайся. А я посижу тут в теньке и за всем присмотрю.

Рейф как раз возвращался от телеги с очередным ящиком. Я старалась не смотреть на него в упор, но он засучил рукава, и я не могла оторвать глаз от загорелых мускулистых рук, напряженных под весом ящика. Я подумала, что это крестьянский труд помогает ему быть в такой прекрасной форме, и стала представлять – вот он копает гряды, пашет землю, собирает урожай… какой? Ячменя? Дыни? Если не считать небольшого сада в цитадели, я видела еще только бескрайние морриганские виноградники. Этим мои сельские впечатления исчерпывались. Мы с братьями всегда наведывались на виноградники ранней осенью перед сбором урожая. Виноград был восхитительным, а вина славились на весь континент. В Малых королевствах за каждый баррель платили громадные деньги. Но за все время я ни разу не встречала на виноградниках работников, похожих на Рейфа. Если бы увидела, мой интерес к винам, думаю, резко возрос бы.

Он остановился возле Берди, опустил на землю ношу.

– Еще раз с добрым утром, – он слегка запыхался.

Я улыбнулась.

– Ты уже хорошо поработал.

Он окинул меня взглядом, сначала гирлянду на волосах, которая стоила ему некоторых усилий, потом новое легкое платье.

– Ты… – он покосился на Берди, присевшую на ящик чуть поодаль, прочистил горло. – Ты хорошо спала?

Я кивнула, пряча усмешку.

– А что теперь? – спросил он.

Подошел Каден и, легонько толкнув Рейфа в спину, поставил стул для Берди.

– Борьба на бревне, верно? Лия сказала, что это самое интересное состязание.

Он поправил стул так, как хотела Берди, выпрямился и потянулся, как будто целое утро погрузки и разгрузки было для него простой разминкой. Потом потрепал Рейфа по плечу.

– Впрочем, ты, вероятно, не захочешь? Можно мне тебя проводить, Лия?

Берди сделала большие глаза, а я чуть не застонала. Кажется, я сама загнала себя в такое трудное положение, начав кокетничать с Каденом вчера вечером? Наверное, он, как и все, слышал, как я кричу, прогоняя Рейфа прочь, но определенно не слышал того, что было дальше.

– Хорошо, – сказала я. – Пойдем все вместе, ладно?

У Рейфа вытянулось лицо, но голос прозвучал ровно и приветливо.

– Никогда не откажусь от хорошей игры, Каден, с удовольствием померяюсь с тобой силами и думаю, у тебя есть все шансы искупаться. Идемте.

* * *

Оказалось, что их ждет не вполне купание.

Пробравшись сквозь собравшуюся толпу, мы увидели бревно, подвешенное на канатах, вот только висело оно не над водой, как я ожидала, а над ямой с густой черной грязью.

– Не передумал? – спросил Каден.

– Я не собираюсь падать, – ответил Рейф.

Мы посмотрели, как двое мужчин сошлись в схватке на бревне, они толкали и пихали друг друга под восторженные вопли зрителей. Все дружно ахнули, когда оба закачались, замахали руками, пытаясь удержать равновесие, и, наконец, вместе упали лицом в грязь. Когда соперники поднялись на ноги, вид у обоих был такой, будто их окунули в жидкое шоколадное тесто. Толпа хохотала и одобрительно топала, пока мужчины выбирались из ямы, вытирая лица и плюясь грязью. Вызвали новых участников. Одним из них оказался Рейф.

Он удивленно вскинул бровь. Очевидно, вызывали в произвольном порядке. Мы же предполагали, что Рейф и Каден будут сражаться друг с другом. Рейф расстегнул застежку на рубашке, стянул ее через голову и протянул мне. Я на миг зажмурилась, стараясь не рассматривать его обнаженную грудь.

– Готовишься к падению? – невинным голосом спросил Каден.

– Не хочу, чтобы попали брызги, когда мой соперник шлепнется.

Толпа радостно гудела, когда Рейф и второй участник состязания, высокий атлетического сложения мужчина, по лесенкам забрались на бревно. Ведущий объяснил правила игры – не драться кулаками, не кусать соперника, не оттаптывать ноги – все остальное правилами допускалось. Он подал сигнал, протрубив в рог, и схватка началась.

Сначала они двигались медленно и осторожно, оценивая силы друг друга. Я до боли закусила губу. Рейф вообще не собирался в этом участвовать. Он крестьянин, мирный человек, не боец – и зачем только Каден втянул его в это состязание. Противник сделал резкое движение и бросился на Рейфа, но тот ловко отразил удар и, ухватив парня за правое запястье, выкрутил ему руку. Тот покачнулся, и зрители вновь подняли крик, решив, что схватка окончена, но мужчине удалось высвободить руку и восстановить равновесие. Однако Рейф, не дожидаясь, пока соперник придет в себя, шагнул вперед, проворно нагнулся и потянул его за ногу.

Это решило исход поединка. Мужчина замахал руками, как огромный пеликан, пытающийся взлететь. Рейф, уперев руки в бока, смотрел, как соперник летит вниз. Грязь разлетелась во все стороны, обдав брызгами сапоги Рейфа. Улыбаясь, он отвесил публике глубокий поклон. Зрители ответили на это новым взрывом неистовых криков.

Рейф повернулся к нам, кивнул мне и, улыбнувшись Кадену, не без самодовольства развел руками, показывая, что труда ему это не составило. Публика восторженно взревела. Рейф стал было спускаться, но ведущий его остановил и вызвал следующего участника. Очевидно, Рейф так приглянулся зрителям, что те потребовали еще одного раунда с его участием. Он пожал плечами и стал дожидаться, пока второй соперник залезет на бревно.

Когда тот приблизился, по толпе пронесся шепоток. Я тоже его узнала. Это был сын кузнеца, мальчишка лет шестнадцати, но очень крупный и крепкий, тяжелее Рейфа фунтов на сто, если не больше. Я даже засомневалась, а выдержит ли его бревно?

Он как-то приходил к нам помогать своему отцу подковывать Дьечи. Малый запомнился мне тем, что был немногословен и ни на что не отвлекался, полностью сосредоточившись на своей работе. Сейчас он поднимался по лестнице с таким же сосредоточенным видом. На лице Рейфа мелькнуло недоумение, он нахмурился. Новый соперник был на две головы ниже его. Парень ступил на бревно и пошел навстречу Рейфу, он двигался медленно, но уверенно.

Рейф двумя руками толкнул его в плечи, надеясь, видимо, что на этом бой закончится. Парнишка не шелохнулся. Он казался мне частью этого бревна – выросшим из него суком или пнем. Рейф обхватил его за предплечья, парнишка легко освободился, но при этом стало заметно, что его сила в низко расположенном центре тяжести – он старался не отклоняться ни вправо, ни влево. Рейф подошел ближе. Он толкал противника, пихал, пытался захватить и нагнуть, но пень так просто не согнешь. Я видела, что на груди Рейфа блестит пот. Наконец, он оставил свои попытки, отошел, потряс головой, как бы показывая, что бессилен – но в следующий момент сделал выпад, схватил парня за руки и потянул на себя. Пень, наконец, зашатался, а Рейф резко присел и, откачнувшись назад, обеими руками уперся в бревно. Парень же упал на живот, замахал руками, ища опору, но не нашел и стал заваливаться на бок. Рейф вскочил на ноги, нагнулся над пареньком, который все еще отчаянно пытался за что-нибудь уцепиться.

– Удачного путешествия, друг мой, – сказал Рейф с улыбкой, легонько пихнув соперника в плечо. Большего и не потребовалось. Так и не обретя опоры, малый камнем полетел в грязь. На этот раз брызги полетели выше, запятнав Рейфу грудь. Он стер капли и пот и улыбнулся. Зрители бушевали, а девушки рядом со мной перешептывались, глядя на него. Самое время ему наконец снова надеть рубашку, подумала я.

– Каден! – вызвал ведущий.

Рейф уже участвовал в двух боях, но я поняла, сейчас он не сойдет с бревна. Каден с улыбкой взлетел по лестнице, по-прежнему в своей ослепительно белой рубашке.

Как только Каден оказался на бревне, всем стало ясно, что эта схватка будет непохожа на предыдущие. Напряжение между соперниками передалось публике, все притихли.

Каден и Рейф медленно стали сближаться, оба шли уверенно, слегка нагнувшись вперед для равновесия. Вдруг Каден молниеносно метнулся вперед и взмахнул ногой. Рейф подпрыгнул в воздух, избежав удара, и с кошачьей грацией приземлился на бревно. Устремившись вперед, он схватил Кадена за руки, и оба они зашатались. Мне было невыносимо смотреть, как они пытались восстановить равновесие, хватались друг за друга, как за противовес, и, наконец, развернулись, поменявшись местами на бревне. Зрители, следившие за ними затаив дыхание, разразились исступленными воплями.

Ни Рейф, ни Каден, казалось, не замечали, что творится вокруг. Рейф снова прыгнул вперед, но Каден успел отбежать назад, так что Рейф оступился и потерял устойчивость. Каден воспользовался этим, шагнул вперед, сделал подсечку. Рейф зашатался, но устоял, и схватка закипела с новой силой. Каждый старался устоять на ногах и при этом вывести противника из равновесия. Я сжимала руки, чувствуя, что долго не продержусь – следить за их единоборством выше моих сил. Вот в пылу борьбы они сошлись совсем близко, и я заметила, что они шевелят губами. Я не слышала, что было сказано, но глаза Рейфа вспыхнули гневом, а губы Кадена искривила презрительная усмешка.

Словно ощутив внезапный прилив сил, Каден издал воинственный клич и рванулся вперед, сбив Рейфа. Тот упал, но умудрился хватиться за бревно и повис на нем, держась обеими руками. Теперь Кадену оставалось лишь заставить его разжать пальцы. Вместо этого он выпрямился и громко спросил: «Сдаешься, дружище?»

– Скорее сдохну, – прохрипел Рейф.

Каден перевел взгляд с Рейфа на меня. Уж не знаю, что прочитал он на моем лице, но только обернулся снова к Рейфу, изучающее смотрел на него несколько томительных секунд, а потом отступил, освобождая Рейфу пространство на бревне.

– Поднимайся. Покончим с этим достойно. Я хочу увидеть твое лицо в грязи, а не только твои бриджи.

Даже с того места, где я стояла, был виден пот, струящийся по лицу Рейфа. Почему бы ему просто не спрыгнуть? Если он приземлится удачно, то окажется в грязи лишь по колени. Я видела, как он раскачался и зацепился одной ногой за бревно. С трудом он поднялся. Каден стоял в стороне, давая Рейфу возможность твердо встать на ноги.

Сколько еще это может продолжаться? Зрители ревели, выкрикивали что-то, хлопали в ладоши, творили боги знают что – все это сливалось для меня в неясный отдаленный гул. Кожа у Рейфа блестела от пота. Он выдерживал уже третью схватку на ослепительном солнце. Он вытер рукой верхнюю губу, и оба соперника снова встали в боевую стойку. Преимущество было то на стороне Кадена, то на стороне Рейфа. В какой-то момент они остановились, прислонившись друг к другу, тяжело дыша, глядя друг на друга.

– Сдаешься? – снова спросил Каден.

– Скорее сдохну, – повторил Рейф.

Они снова разошлись, но как раз когда Рейф покосился в мою сторону, Каден рванулся из последних сил и широким взмахом ноги ударил Рейфа так, что тот подлетел в воздух. Каден упал на живот и лежал, обняв бревно, когда Рейф вынырнул из грязи прямо под ним. Немного обтерев лицо, Рейф поднял голову.

– Сдаешься? – спросил Каден.

Рейф отдал салют, любезно поклонился, отдавая должное Кадену, но потом весело улыбнулся:

– Скорее сдохну.

Публика взорвалась хохотом, а я облегченно перевела дух, радуясь, что это, наконец, позади.

По крайней мере, я надеялась, что позади.

Я стала пробираться вперед, чтобы подойти к ним, когда они покинут поле схватки. Официальным победителем был признан Каден, но Рейф не без удовольствия указал на брызги грязи, заляпавшие его белоснежную рубашку.

– Видишь, все-таки надо было тебе ее снять, – весело заметил он.

– Надо было, – отозвался Каден, – Но я не ожидал от тебя такого впечатляющего падения.

Оба они отправились на постоялый двор, чтобы вымыться и переодеться, но обещали, что обернутся быстро. Я надеялась, что на этом с грязными играми будет покончено.


Глава тридцать четвертая

Я бродила одна по главной улице, не торопясь, глазея на состязания и игры, сравнивая с тем, как проходили они в Сивике. Некоторые забавы в Терравине были неповторимы – например, ловля живых рыбок голыми руками в фонтане на площади – но и здесь, как в Сивике, все они имели происхождение от древних Выживших. Хотя дева Морриган после долгих скитаний привела их в новую землю изобилия, путь был труден. Многие умерли, и только самые выносливые, ловкие и изобретательные все преодолели, так что в играх отражены были те самые способности, что позволили им выжить – например, умение поймать рыбу, если под рукой нет лески и крючка.

Я подошла к большой огороженной канатами площадке, на которой были расставлены препятствия, сооруженные из бревен и пары телег. Это состязание было посвящено эпизоду из Писания, в котором дева Морриган вслепую проводит Выживших через полное опасностей ущелье, и им помогает вера в ее дар. Участникам завязывали глаза, раскручивали и предлагали пройти из одного конца поля до другого. Давным-давно в Сивике, когда я еще была совсем девчонкой, это испытание было моим самым любимым. Я неизменно выигрывала у братьев, приводя в умиление зрителей – кроме разве что нашей матери. Заинтересовавшись, я стала пробираться к канатам, как вдруг кто-то вырос прямо у меня на пути, так что я ткнулась ему в грудь.

– Кого я вижу! Разрази меня гром, если это не дерзкая девчонка из таверны.

От неожиданности я попятилась и только потом подняла глаза. Перед мной стоял гвардеец, которого я отчитала несколько недель назад в таверне. Похоже, его до сих пор мучила жгучая обида. Он шагнул ко мне, готовый отомстить. А меня снова охватило негодование. Это же солдат армии моего собственного отца! В первый раз с тех пор, как я покинула Сивику, мне захотелось признаться, кто я такая. Смело заявить об этом во всеуслышание и посмотреть, как бледнеет и трясется этот негодяй. Воспользоваться своим положением, чтобы раз и навсегда поставить его на место – но у меня больше не было этого положения. Да и жертвовать новой жизнью из-за такого, как он, я не желала.

Он подошел еще ближе.

– Если вы хотите меня запугать, – хладнокровно заговорила я, – хочу сразу сказать, что ползучие твари мне не страшны.

– Ах ты, грязная маленькая…

Он занес руку для удара, но я оказалась проворней. Он остановился, глядя на нож, появившийся в моей руке.

– Только посмей, тронь меня хоть пальцем. Боюсь, мы оба пожалеем. Это испортит праздник всем людям вокруг, потому что – предупреждаю – я отрежу первое, что попадется под руку, хотя бы даже кое-что совсем ничтожное.

Я выразительно посмотрела на его ширинку.

– Наша встреча может обернуться большой бедой.

Лицо солдафона исказила ярость. Это только раззадорило меня.

– Но не огорчайся, – я приподняла край куртки и вернула кинжал в ножны. – Обещаю, мы еще встретимся на узенькой дорожке, и уж я позабочусь о том, чтобы устранить различие между нами. Ходи с опаской: в следующий раз я застану тебя врасплох.

Мои слова были безрассудны и запальчивы, мною двигали отвращение и то, что среди сотен людей я чувствовала себя в безопасности. Но, безрассудные или нет, мои слова попали в точку и подействовали, как удар сапога под зад, заставив труса поджать хвост.

Злобная гримаса превратилась в натянутую улыбку.

– Что ж, тогда до новой встречи, – выдавил из себя гвардеец, потом кивнул и пошел своей дорогой.

Глядя ему вслед, я пальцем проверила кинжал под курткой. Теперь я легко могла его достать, даже если прижать мне руки к бокам, к тому же на бедре ножны были не так заметны, по крайней мере, под тонким летним платьем. Мой недруг скрылся в толпе. Оставалось только надеяться, что его срочно отзовут в полк или, если боги справедливы, лошадь разобьет ему голову копытом. Я не знала его имени, но твердо решила рассказать о нем Вальтеру. Может, брат сумеет как-то разыскать и приструнить подлеца.

Несмотря на его зловещую улыбку, намекающую на неприятный для меня исход следующей встречи, я ощущала душевный подъем. Есть вещи, которые обязательно нужно говорить. Я прыснула, вспомнив собственную вспышку, а потом отправилась попытать счастья с повязкой на глазах и не такими опасными препятствиями.

* * *

Колокол Сакристы ударил один раз, отмечая середину часа. Скоро могли вернуться Рейф и Каден, но мне нужно было еще кое-куда заглянуть, и сегодня, пожалуй, случай для этого был самый подходящий.

Я поднялась по ступеням к двери святилища. Между каменными колоннами дети играли в догонялки, а их матери ждали в тени портика, но внутри почти никого не было, ведь вчерашний день был полностью посвящен молитвам – на это я и надеялась. Войдя, я села на скамью в заднем ряду, подождала, пока глаза привыкнут к тусклому свету, и огляделась. На первом ряду сидел какой-то старик. Две старушки сидели рядышком в середине, а в алтаре певчий, преклонив колени, громко возносил благодарственные молитвы богам. Кроме них не было ни души. Даже жрецы, по всей вероятности, отдавали должное праздничным угощениям в городе.

Осенив себя положенными знаками поминовения, я тихонько отошла назад и незаметно проскользнула на темную лестницу. При всех Сакристах имелись архивы, где хранились различные тексты Морригана и других королевств. Жрецы были не только служителями богов, но и учеными книжниками. Однако, по закону королевства, другим людям разрешалось знакомиться с иностранными текстами не раньше, чем они будут одобрены гильдией книжников Сивики, которые удостоверяли их подлинность и оценивали значимость. За всем этим надзирал королевский книжник, стоявший во главе гильдии.

Лестница была узкой и крутой. Я поднималась по ступеням, одной рукой касаясь каменной кладки, и прислушивалась. Когда, наконец, я оказалась в длинном коридоре, там было так тихо, что я окончательно убедилась: Сакриста пуста. Передо мной были дверные проемы, занавешенные тяжелой тканью. За шторами открывались пустые комнатушки, но в конце была широкая двустворчатая дверь.

Здесь. Я вошла.

Большая, но тесно заставленная комната. Библиотека была не такой внушительной, как у книжника в Сивике, но все же достаточно обширной, так что поиски потребовали бы времени. Здесь не было ни мягких ковров, ни роскошных бархатных драпировок, которые поглощали бы звуки, потому я старалась тихо передвигать стулья, на которые забиралась, чтобы дотянуться до верхних полок. Я уже успела просмотреть почти все, не обнаружив ничего любопытного, но под конец наткнулась на небольшой томик размером с мужскую ладонь. «Венданский разговорник и описание обычаев». Что это – уж не руководство ли для жрецов по предсмертным напутствиям для варваров?

Я сдвинула соседние книги на верней полке так, чтобы зазор между ними не бросался в глаза, и полистала книжонку. Она определенно пригодится мне для расшифровки венданской книги, которую я стянула у книжника, но изучение безопаснее продолжить в другом месте. Я расстегнула куртку и засунула книжку за пазуху, под платье – это был самый безопасный, хотя и малоприятный способ вынести ее из Сакристы. Одернув и поправив одежду, я собралась уходить.

– Я и сам дал бы ее вам, Арабелла. Не стоило воровать.

Я так и застыла, спиной к неожиданному собеседнику, не зная, что предпринять. Стоя на стуле, я медленно обернулась и увидела в дверном проеме жреца – того самого, что так внимательно рассматривал меня вчера.

– Теряю хватку, – заметила я. – Раньше я могла пробраться в комнату, взять что захочу и удалиться так, чтобы никто не хватился.

Жрец закивал.

– Да, когда мы не используем свои дары, они нас покидают.

Слово дары тяжело прогрохотало в ушах, мне ясно было, что вкладывает в него жрец. Я упрямо вздернула голову.

– Некоторые дары мне не были даны, а нельзя потерять то, чего не имеешь.

– Тогда вы призваны применять те, которые имеете.

– Вы меня знаете?

Он улыбнулся.

– Я никогда вас не забуду. Я тогда был моложе – один из двенадцати жрецов, которые проводили обряд вашего посвящения. Вы визжали как резаный поросенок.

– Видимо, уже в младенчестве я знала, куда заведет меня посвящение.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Вы знали.

Я посмотрела на него. Черные волосы на висках уже побелила седина, но бодр и активен, по жреческим меркам он был совсем еще молодым. На нем было традиционное черное облачение с белым капюшоном, и все же он совсем не был похож на жреца. Он предложил мне сойти на пол, чтобы продолжить беседу, и направился к двум креслам у круглого витражного окна.

Мы сели, и проникающий из окна розовый с синим свет окрасил нам плечи.

– Какую же книгу вы выбрали? – спросил жрец.

– Отвернитесь.

Он так и сделал, и я извлекла из-под платья томик.

– Вот эту, – сказала я, протягивая книгу ему.

Жрец повернулся.

– Венданская?

– Мне интересен язык. Вам он знаком?

– Всего несколько слов. Я никогда не встречал варваров, но иногда солдаты привозили необычные сувениры: слова, которые нельзя повторить в Сакристе. – Жрец взял из моих рук книгу, перевернул несколько страниц. – Гм. Я и не знал о ней. Видимо, в ней приведены только расхожие фразы – это не учебник венданского языка.

– А другие ваши жрецы – есть среди них кто-то, кто говорит по-вендански?

Он отрицательно покачал головой. Меня это не удивило. Варварский язык был в Морригане чем-то столь же далеким и чуждым, как луна, а внимания ему уделялось и того меньше. Варвары редко попадали в плен, а если это случалось, хранили молчание. Однажды взвод Регана вез на заставу такого пленника, и по словам брата тот за всю дорогу не произнес ни слова. Он был убит при попытке к бегству, и только перед смертью пробормотал что-то непонятное. Слова застряли у Регана в памяти, хоть он и не понимал, что значит эта тарабарщина – Kevgor ena to deos paviam. Реган рассказал, что пленник потряс его тем, что после нескольких дней молчания повторял эту фразу снова и снова, пока, наконец, не затих навсегда.

Жрец протягивал мне книгу.

– Зачем вам потребовалось знать язык далекой страны?

Я положила томик на колени, провела пальцами по тисненой кожаной обложке. Верни то, что украла.

– Давайте просто назовем это разносторонними интересами.

– Вам что-то известно?

– Мне? Мне совсем ничего не известно. Как вы знаете от Паулины, я теперь простая беглянка. У меня не осталось никаких связей с королевской короной.

– Существует много видов знания.

Ну вот, опять он о том же. Я тряхнула головой.

– Я не…

– Поверьте в свои дары, Арабелла, какими бы они ни были. Иногда дар требует великой жертвы, и все же невозможно бесконечно отворачиваться от него – как невозможно заставить свое сердце не биться.

Мое лицо окаменело. Я не позволю давить на себя.

Мой собеседник откинулся на спинку кресла, непринужденно закинул ногу на ногу – совсем не благочестивая жреческая поза.

– Вы знали, что гвардия выступила в поход по верхней дороге? – спросил он. – Двухтысячное войско движется к южным границам.

– Сегодня? – я не смогла скрыть удивления. – Во время святых дней?

Он кивнул.

– Сегодня.

Я отвернулась и стала водить пальцем по завитку на резном подлокотнике. Это не простая ротация войск. Переброска такого количества военных, тем более в дни торжеств, не требовалась, если только речь не шла о реальной угрозе. Я припомнила, что говорил мне Вальтер. Налетчики творят настоящий разбой на границах. Но он сказал и другое. Мы их сдержим. Как всегда.

Вальтер был полон уверенности. Разумеется, переброска войск не более чем превентивная мера. Не более чем демонстрация силы, как называл это Вальтер. Количество и время были необычными, но учитывая, что отцу важно не уронить достоинства перед Дальбреком, он мог решиться на то, чтобы погрозить всем своей мощью, как кулаком. Две тысячи воинов – это убедительный кулак.

Я встала.

– Итак, я могу взять книгу?

– Да, – ответил жрец с улыбкой.

И это все? Просто «да»? Он подозрительно сговорчив. Ничто не дается нам даром. Я подняла бровь.

– Так на чем мы остановимся?

Тонкая усмешка исчезла с его губ. Он встал, посмотрел мне в глаза.

– Если вы о том, намерен ли я доложить о вашем присутствии, я отвечу отрицательно.

– Почему? Вас могут обвинить в измене.

– То, в чем призналась мне Паулина, не подлежит разглашению – тайна исповеди. Вы же ни в чем не признались кроме того, что зашли за книгой. А я видел принцессу Арабеллу лишь много лет назад, крикливым младенцем. Должен заметить, с тех пор вы несколько изменились, разве что голос такой же звонкий. Никто не поверит, что я мог бы вас узнать.

Я осторожно улыбнулась, все еще пытаясь разгадать его.

– Но почему так?

Усмехнувшись в ответ, жрец сморщил лоб.

– Семнадцать лет назад я держал в руках плачущего младенца, девочку. Я поднял ее, молясь богам о том, чтобы они защищали и хранили ее, и поклялся, что буду делать то же. Я не глуп. Я держу слово, данное богам, а не людям.

В нерешительности я смотрела на него, не зная, что сказать. Истинный святой, преданный богам?

Положив мне руку на плечо, он повел меня к двери, предложил обращаться к нему, если мне захочется посмотреть другие книги. Уже в коридоре он шепнул мне на ухо: «Я ничего не расскажу об этом другим жрецам. У нас с ними могут разойтись представления о том, что такое верность. Вы меня понимаете?»

– Безусловно.

* * *

Колокол Сакристы прозвонил снова, возвещая на этот раз о наступлении полудня. У меня урчало в желудке. Стоя в глубокой тени северного портика, я просматривала книжку.

Kencha tor ena shiamay? Как твое имя?

Bedage nict. Выходи.

Sevende. Скорее.

Adwa bas. Садись.

Mi nay bogeve. Не двигайся.


Это больше всего походило на список команд, которые солдаты отдают пленным, но позже я еще посмотрю подробнее. Возможно, это поможет мне разобраться в другой маленькой книжечке из Венды. Я захлопнула томик, спрятала его под одеждой и, выйдя на свет, осмотрелась. В толпе гуляющих я заметила отливающую золотом голову Паулины в венчике из розовых цветов. Я уже хотела ее окликнуть, как вдруг над ухом раздался чуть слышный шепот.

– Наконец-то.

Кожу обдало теплом. Рейф вплотную прижался сзади к моей спине и провел пальцем по плечу и руке.

– Я уж думал, нам никогда не удастся остаться одним.

Его губы заскользили по моей щеке. Я прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь.

– Мы и сейчас не одни. Разве не видишь, прямо перед нами люди, весь город!

Он обнял меня за талию одной рукой, большой палец поглаживал мне бок.

– Нет, я не вижу никого и ничего, только это… – он поцеловал меня в плечо, а потом провел губами вверх, пока не уткнулся в ухо, – …и это… и еще это.

Я обернулась, и наши губы встретились. От Рейфа пахло мылом и свежей хлопковой тканью.

– Нас могут увидеть, – задыхаясь от поцелуев, выговорила я.

– Так что же?

Меня это тоже не слишком беспокоило, но все же я потянула его поглубже в тень, хотя среди белого дня и это местечко трудно было назвать укромным.

Уголок его рта вздернулся в усмешке.

– Вот незадача, никак нам не уединиться. Всего минутка вдвоем, зато целый город глазеет на нас.

– Сегодня вечером будет угощение и танцы, и много укромных мест, где можно от всех затеряться. И уж тогда мы друг друга не упустим.

Рейф серьезно, даже торжественно посмотрел на меня, обхватив за талию обеими руками.

– Лия, я… – и резко остановился на полуслове.

Я не знала, что подумать. Мне казалось, возможность встретиться вечером должна была его обрадовать.

– В чем дело?

Но на его лицо уже вернулась прежняя улыбка, и он кивнул.

– Так значит вечером.

* * *

Мы догнали Паулину, а чуть позже и Каден присоединился к нам. Схваток в грязи больше не было, но соперничество молодых людей было очевидно во всем, от ловли рыбы до разжигания костра и метания топоров в цель. Каждый раз Паулина выразительно закатывала глаза, как бы говоря: «Ну вот, опять». Я в ответ только разводила руками. Я с детства привыкла к соперничеству братьев, да и сама любила помериться с ними силами, но у Рейфа и Кадена это, кажется, зашло слишком далеко. Наконец, голод оказался сильнее, и оба парня отправились на поиски копченой оленины, которая умопомрачительно благоухала на всю ярмарку. Мы же с Паулиной, набрав полные руки сладостей, продолжали прогулку. Увидев площадку для состязаний в метании ножа, я протянула Паулине свою булочку в апельсиновой глазури, которую она тут же надкусила. К ней вернулся прежний аппетит.

– Хочу попытать себя в этом, – сказала я подруге и направилась к входу.

Ждать не пришлось, я сразу заняла место рядом с тремя другими участниками – я была единственной девушкой. Перед нами в пятнадцати футах были установлены мишени – большие, размеченные краской древесные спилы. Такие неподвижные мишени я любила особенно. Перед каждым из нас на столах лежало по пять ножей. Я осмотрела их, взвесила на руке, оценивая вес. Все они были тяжелее моего кинжальчика и, конечно же, не так идеально сбалансированы. Ведущий объяснил, что мы все должны метать ножи одновременно, по его команде, пока не будут исчерпаны все пять попыток.

– Возьмите оружие. Приготовьтесь…

Он смотрит.

От этих слов меня словно окатили холодной водой. Я начала вглядываться в толпу за канатами. За мной следили. Я не знала, кто, но это неважно. За мной следили не сотни зевак, окруживших площадку, а только один.

– Бросок!

Я промедлила, но сделала бросок. Мой нож ударился о край мишени и упал на землю. Ножи всех остальных участников вонзились в деревянные круги: один в кору с самого края, второй в наружное белое кольцо, третий в синее. В центральный красный круг не попал никто. Мы едва успели схватить по ножу, как прозвучала команда: «Бросок!»

Мой нож с громким дзынь наискось полоснул по внешнему белому кольцу, но не упал и остался в мишени. Уже лучше, но ножи оказались грубыми и ужасающе тупыми.

Он смотрит. От этих слов по шее побежали мурашки.

– Бросок!

Мой нож пролетел мимо цели, плюхнувшись в грязь позади мишеней. Мое недовольство собой росло. Отвлекли? Это меня не извиняет! Вальтер столько раз говорил мне об этом. Надо учиться противостоять тому, что отвлекает, это только вопрос тренировок. В реальной жизни, если придется метать нож, враг не станет вежливо ждать второй попытки – а попытается тебя разоружить.

Смотрит… смотрит.

Я встала в стойку, зафиксировала плечо и расслабила руку.

– Бросок!

На этот раз нож воткнулся в границу между синим и белым. Оставался последний нож. Я снова посмотрела на толпу. Смотрит. Я чувствовала издевку, насмешливый взгляд, потешающийся над моими жалкими попытками поразить мишень – но не могла разглядеть лицо, то лицо.

Смотришь? Так смотри, подумала я, чувствуя, что закипаю.

Я приподняла подол.

– Бросок!

Мой кинжал рассек воздух так стремительно и чисто, что его путь трудно было проследить. Он вонзился в красный круг, в самый центр. Из двадцати бросков четырех участников это было единственное попадание в красную зону. Озадаченный ведущий еще раз осмотрел мишень и объявил, что дисквалифицирует меня. Но дело того стоило. Я обежала глазами зрителей, стоящих за ограждением, и заметила, как один из них торопливо выбирается из толпы. Тот самый солдат? Или кто-то другой?

С последним броском мне просто повезло. Я это знала, но не знал тот, кто смотрел.

Я подошла к мишени, вытянула из нее свой кинжал с рукоятью, украшенной драгоценностями, и вернула его на место в ножны. Начну тренироваться, как обещала Вальтеру. Больше никаких бросков наудачу.


Глава тридцать пятая
Каден

Коронованный и побежденный,
Язык и меч,
Вместе грянут они внезапно,
Как ослепительные звезды,
сброшенные с небес.
– Песнь Венды

Я ему не верю. Он не простой крестьянин, как утверждает. Слишком уж уверенными, отработанными были его движения тогда, на бревне. Но как он их отрабатывал? И что это за дьявольское отродье, на котором он ездит? Этот конь никак не похож на обычную смирную крестьянскую лошадь. А как легко он взялся за ликвидацию трупа – и проделал это на удивление быстро, как если бы ему и раньше приходилось заниматься подобным. Не вяжется такое с обычным деревенским увальнем, разве что в своей деревне ему приходилось проворачивать темные делишки. Возможно, конечно, что он и крестьянин – но не только.

Я намылил грудь. Его внимание к Лии тоже беспокоило меня. Вчера вечером я слышал, как она закричала, требуя, чтобы он ушел. Берди вдруг завела песню, ее подхватили другие, и остальные слова Лии потонули в шуме, но я слышал достаточно, чтобы понять: девушка хотела, чтобы он оставил ее в покое.

Надо было бы последовать за ними, но Паулина так и вцепилась в меня, не выпуская из-за стола. В первый раз за последние недели я увидел ее без траурного платка. Она выглядела такой хрупкой, беззащитной. Я не смог уйти, да она бы и не позволила.

Я нагнулся, чтобы прополоскать в ручье волосы. Это было второе купание за один день, но после рыбной ловли, метания топоров, добывания огня на скорость с помощью двух палочек и прочих так называемых забав вымыться было просто необходимо – особенно учитывая, что вечером я собирался танцевать с Лией. Я был твердо намерен этого добиться.

У меня не шло из головы то, как она смотрела на меня вчера вечером, гладила меня по плечу. Как бы я хотел, чтобы между нами все сложилось иначе. Может, так оно и будет, хоть на одну ночь.


Глава тридцать шестая

Скучая, я облокотилась о перила на крыльце. Мы дожидались, пока Берди умоется и наденет нарядное платье, чтобы вместе отправиться на ночные гулянья на площади. Позади был долгий день, я все еще переживала случившееся во время метания ножей и странное чувство, что за мной кто-то наблюдает, в момент, когда на меня смотрели сотни глаз. Казалось бы, одной парой меньше, одной больше,…

– Паулина, – помявшись, спросила я, – с тобой так бывает, что ты понимаешь вдруг, что знаешь о чем-то? Просто знаешь?

Подруга долго молчала, будто не слышала вопроса, но потом вдруг подняла голову.

– С тобой так бывает, правда? Помнишь, мы шли мимо кладбища, и ты увидела, что Микаэль мертв.

Я резко выпрямилась.

– Что? Нет. Я…

– Я потом часто это вспоминала. Выражение твоего лица в тот день. Твою просьбу остановиться. Ты видела его смерть.

Я неистово замахала руками.

– Нет. Это другое, – я села рядом с Паулиной. – Я не сиарра. Я не вижу так, как моя мать. Тогда я правда почувствовала что-то неясное, хотя и сильное. В тот день я просто поняла, что что-то случилось.

Паулина обдумала мои слова и пожала плечами.

– Тогда, возможно, это не дар. У меня иногда тоже бывают похожие ощущения. Вообще-то я тоже чувствовала, что с Микаэлем что-то произошло. Что он не приедет. И от этого, кажется, мне еще сильнее хотелось, чтобы открылась дверь таверны и он вошел. Чтобы оказалось, что мои предчувствия неверны.

– Так ты считаешь, что это не дар.

– У твоей матери были видения, – она с виноватым видом опустила глаза. – По крайней мере, раньше.

Видения перестали посещать маму после моего рождения. Иные злые языки поговаривали, что я похитила ее дар, находясь в утробе – смехотворное утверждение. Тетушка Бернетта говорила, что я тут совсем ни при чем, просто с тех пор, как мама поселилась в цитадели, ее дар постепенно слабел вдали от родной земли. Другие заявляли, что у нее и вовсе не было никакого дара, но я сама была свидетельницей того, как он проявлялся – давно, когда я была маленькой. Я видела, как она устремляла невидящий взгляд серых глаз куда-то в пространство, а потом начинала действовать, решительно и собранно. Однажды она вдруг поспешно согнала нас всех на обочину, а через минуту по дороге галопом пронеслись испуганные кони. В другой раз мать вытащила нас из спален незадолго до сильного землетрясения и очень часто прогоняла из гостиной, предчувствуя, что отец придет раздраженным и лучше не выводить его из себя.

Она всегда отмахивалась от расспросов, утверждая, например, что просто издалека услышала конский топот – но я тогда была уверена, что все это проявления дара. Я видела ее лицо. Мама видела события раньше, чем они случались, или узнавала, что происходит где-то далеко – как в тот день, когда умер ее отец. Она тогда провела целый день в слезах у себя в комнате, а гонец с известием о гибели отца добрался до нас лишь через две недели. Но то было давно, а в последние годы ничего подобного не случалось.

– Пусть не видение, все равно это может быть дар, – заговорила Паулина. – Знать можно по-разному.

У меня по спине пробежал холодок.

– Как ты сказала?

Она повторила свои слова, почти дословно совпадающие с тем, что утром я услышала от жреца. Видно, на лице у меня отразилось смятение, потому что Паулина засмеялась.

– Лия, не переживай! Это у меня открылся дар видения! А не у тебя! И знаешь, у меня как раз видение – прямо сейчас! – Она вскочила на ноги и приложила руки ко лбу, изображая транс. – Я вижу женщину. Красивую старую женщину в новом платье. Ее руки уперлись в бока. Губы ее плотно сжаты. Она устала ждать. У нее…

Я округлила глаза.

– И я вижу! Она стоит у меня за спиной, не так ли?

– Да уж, стою, – сказала Берди.

Обернувшись, я увидела, что она стоит в дверях таверны, в точности, как описала Паулина.

– Старая? – переспросила Берди.

– Почтенная, – поправилась Паулина и чмокнула ее в щеку.

– Ну, подружки, готовы?

О, я была готова. Этого вечера я ждала всю неделю.


Радостно стрекотали кузнечики, приветствуя закат. Тонкие полоски нежно-розовых и сиреневых облаков испещрили кобальтово-синее небо над заливом. Бронзовый серпик месяца уколол первую звезду. Волшебно красив был в тот вечер Терравин.

Тихий воздух хранил дневное тепло. Все дышало покоем. Мы подошли к главной дороге, и над головами у нас замерцали бумажные фонарики. А потом, словно недостаточно было красоты вокруг, зазвучала песнь.

Такого пения молитв я не слыхала никогда прежде. Поминания раздавались отовсюду. Голоса разделялись, сплетались, соединялись в хор, слаженный и гармоничный. Пели в разном ритме, слова не совпадали, голоса взмывали и затихали, мелодия струилась, набегала волнами, истинная, пронзительная до боли.

– Лия, да ты плачешь, – прошептала Паулина.

Разве? Я потрогала щеку, мокрую от слез. Это был не плач, а что-то совсем другое. На подходе к городу голос Берди, глубокий и проникновенный, все чаще сбивался с песни на приветствия, поминовения растворялись в дне сегодняшнем.

Кузнец и медник, рыбаки и приказчики из лавок, портниха, мыловар, напомнивший, чтобы Берди забежала познакомиться с новыми образчиками – все наперебой здоровались, а вскоре кто-то и вовсе утащил Берди от нас.

Мы с Паулиной наблюдали, как готовятся к выступлению музыканты. Они поставили стулья, разложили на них инструменты – зитар, фиолу и барабан-дарбуку, а сами пошли закусить перед тем, как начать играть. Паулине захотелось маринованных яиц, и она побежала их искать, а я подошла к инструментам, чтобы лучше рассмотреть зитар. Он был сделан из вишневого дерева со вставками беленого дуба. Темно-красное дерево протерлось в тех местах, где инструмента годами касались руки музыканта.

Присев, я дернула струну. Низкий вибрирующий звук проник мне в душу. Изредка мать и ее сестры втроем играли на зитарах, их игра завораживала, а мама пела без слов, и ее звенящий голос казался мне голосом ангела, взирающего на сотворение мира. В такие мгновения жизнь в цитадели замирала, время будто останавливалось. Эта магия действовала даже на отца. Он слушал издалека, прячась на верхней галерее. То была музыка маминой родины, и меня всегда мучил вопрос – что заставило ее пожертвовать домом ради того, чтобы стать королевой Морригана? Ее сестры приехали двумя годами позже, чтобы быть с ней, но что еще оставила она в родном краю? Может, отец, слушая и наблюдая за ней украдкой, задавал себе те же вопросы.

Народ все подходил, чтобы поучаствовать в вечернем праздновании, разговоры и смех сливались в умиротворяющий гул. Торжество началось, музыканты заняли свои места, и воздух наполнили веселые мелодии, но чего-то недоставало.

Я пробралась к Паулине.

– Ты его не видела?

– Не волнуйся, он где-то здесь. – Паулина хотела увести меня любоваться плавающими свечами в фонтане на площади, но я отказалась, только пообещала, что присоединюсь позже.

Встав в тени около аптеки, я смотрела на руки музыканта, игравшего на зитаре. Они порхали над струнами, перебирали их – сами эти движения казались колдовским танцем. Мне вдруг стало жаль, что в свое время мать не обучила меня игре на этом инструменте. Я хотела подойти поближе, но меня остановила рука, взявшая меня за талию. Он здесь. Мне стало жарко от волнения, я обернулась – но это оказался не Рейф.

Я подавила разочарованный вздох.

– Каден.

– Я не хотел тебя напугать. – Он оглядел меня с головы до ног. – Ты сегодня просто ослепительна.

Смутившись, я потупила глаза, меня кольнула вина за то, что накануне своим поведением могла дать ему надежду.

– Спасибо.

Он махнул рукой в сторону улицы, где танцевали люди.

– Там музыка.

– Да. Только что заиграла.

Влажные светлые волосы были зачесаны назад, а от кожи пахло свежестью и мылом. Он снова показал на музыкантов, по-детски неуверенно, хотя больше ничего детского в его облике не было.

– Потанцуем? – спросил Каден.

Я помедлила с ответом, надеясь, что следующий танец окажется быстрой джигой. Мне не хотелось, чтобы он вел меня, обняв за талию, но и отказать в этой простой просьбе не было повода.

– Да, хорошо, – решилась я наконец.

Каден взял меня за руку и повел к площадке перед музыкантами. Его рука осталась лежать у меня на спине, а второй он взял меня за руку. Я завела сдержанный разговор о дневных играх и состязаниях, надеясь, что это поможет нам держаться друг от друга на расстоянии – но, стоило беседе на миг замереть, Каден привлек меня к себе. Он держал меня осторожно, но крепко, его щека была горячее моей.

– Ты так добра ко мне, Лия, – заговорил он. – Мне…

Он надолго замолчал, чуть приоткрыв рот. Потом откашлялся.

– Мне было радостно и хорошо здесь, с тобой.

Каден говорил необычайно торжественно, и я увидела такую же серьезность в его глазах. Я непонимающе смотрела на него, удивленная этой странной переменой тона.

– Я слишком мало сделала для тебя, Каден, а вот ты спас мне жизнь.

Он покачал головой.

– Ты сама смогла вырваться и освободить себя. Я уверен, ты сумела бы и применить свой кинжал.

– Может быть, – сказала я. – А может, и нет.

– Никто никогда не узнает, как могло бы быть. – Он крепче сжал мне пальцы. – Если бы да кабы… нельзя постоянно жить этим.

– Да… наверное, нельзя.

– Нужно жить дальше.

Каждое его слово было тщательно взвешено, но он как будто думал об одном, а произносил другое. Беспокойство, которое всегда было заметно в его глазах, усилилось.

– Ты говоришь так, как будто собрался уезжать, – заметила я.

– Скоро. Пора возвращаться к домашним обязанностям.

– Ты никогда не рассказывал мне, где твой дом.

Тени у него под глазами сгустились.

– Лия, – хрипло произнес Каден. Музыка заиграла тише, у меня заколотилось сердце, а его рука спустилась ниже по моей спине. Напряженность сменилась нежностью, наши лица сблизились. – Я хочу…

Ему на плечо опустилась решительная рука, заставив вздрогнуть нас обоих. Рука Рейфа.

– Не жадничай, приятель, – Рейф говорил весело, с озорным блеском в глазах. – Дай и другим попытать счастья.

Каден даже не пытался скрыть удивления – словно Рейф свалился прямо с неба. Но в следующее мгновение он овладел собой и перевел хмурый взгляд с Рейфа на меня. Я развела руками, показывая, что это простая вежливость, требующая, чтобы я потанцевала с каждым. Он кивнул и отступил в сторону.

Его место занял Рейф. Обхватив меня за талию, он объяснил, что опоздал, потому что одежда, которую он приготовил, исчезла из бани и ушла куда-то сама собой. Пришлось ему со всех ног нестись через весь двор, обмотавшись мокрым полотенцем. Наконец, он отыскал свое платье, отчего-то в стойле у Отто. Я старалась не прыснуть, представляя себе эту картину.

– Каден?

– Кто же еще?

Рейф притянул меня к себе, его пальцы нежно пробежали по моей спине. У меня в груди будто разорвалось что-то обжигающе горячее. Мы постояли так всего несколько мгновений, и музыканты заиграли быстрый лихой мотив. Нас сразу же разлучили – новый танец требовал смены партнеров. Пляска была веселой, и вскоре я уже хохотала, бегая и прыгая в такт музыке, а все вокруг кружилось и сливалось. К нам присоединились Паулина, Берди, Гвинет, жрецы, коновал, малышка Симона, крепко схватившая отца за руку, какие-то незнакомые люди – все пели, топали, поочередно выходили на середину, чтобы показать какое-то замысловатое коленце, звуки зитара, фиолы и барабана отдавались в висках.

Наконец, разгоряченная и запыхавшаяся, я выбежала из круга и отошла перевести дух. Танец продолжался водоворотом ярких красок и движений. Рейф отплясывал разом с Берди, белошвейкой и девочками-школьницами, Каден, взявшись за руки, кружился с Паулиной, Гвинет с кожевником, мельником – бесконечная круговерть, восклицания радости и благодарности. Да, все благодарно отдавались веселью – и никого не заботило, что принесет им день завтрашний.

Слова, сказанные Рейфом, ясно прозвучали у меня в голове. Вечно длится то, что имеет значение. Эти слова, которые я еще совсем недавно готова была высмеять, внезапно показались мне удивительно верными. Сейчас как раз и происходило нечто такое, что будет длиться долго – и я была тому свидетелем прямо в эти минуты. Я вдруг увидела прошлое, больше чем прошлое – я увидела Древних, танцующих на этой самой улице. Они плясали весело, без передышки, радуясь той же радостью, что и я сегодня. Храмы, поразительные мосты, величественные монументы – все они не вечны, вечно что-то другое. Такие ночи, как эта. Они приходят снова и снова, способные пережить даже луну, потому что сделаны не из камня и металла, а из чего-то совсем иного, тихого, как биение сердца и очищающего, как ветер. Для меня нынешняя ночь будет длиться вечно.

Рейф заметил, что я стою в стороне, и тоже выбрался из толпы. Вместе мы прошли через площадь, затопленную неровным светом свечей, музыка позади становилась все тише, и скоро мы скрылись в темноте леса, где никто – ни Каден, ни Паулина, ни кто-либо иной не сумел бы отыскать нас.


Глава тридцать седьмая

Вытянувшись на постели, я улыбнулась от прикосновения прохладных простыней к ногам. Я уже почти спала, но все переживала заново каждый миг этой долгой ночи – вместившей так много разных событий.

Было между нами нечто, чему я не смогла бы дать название. Печаль, сожаление, обманутые ожидания, прошлое. Я видела тоску и томление в его глазах, не только по мне, но по чему-то большему – миру, покою, полноте – и хотела дать ему это.

Я растворялась в его нежности… его палец, скользящий по моему плечу, спуская бретельку, чтобы было удобнее целовать мою спину, его губы, легко касающиеся моей кавы. Все мое тело пело в ответ на прикосновения, наши губы встречались снова и снова.

С первого дня, Лия, я мечтал об этом, мечтал о тебе.

Наши пальцы сплетались, зарывались в листья, моя голова покоилась у него на груди, я слышала биение его сердца, он гладил меня по волосам. Нужно было хоть немного поспать, но поток воспоминаний все не иссякал. Я не думала, что такое вообще возможно. Хоть когда-нибудь. С кем бы то ни было.

Мы проговорили несколько часов напролет. Он любит ловить рыбу, сидя на берегу, но у него почти не бывает на это времени. Он замялся, когда я спросила о родителях, а потом рассказал, что они умерли, когда он был ребенком. У него никого не было, и этим объяснялось, почему он не был научен Священному писанию. Он работает в крестьянском хозяйстве, по большей части ходит за лошадьми и скотиной, но помогает и в поле. Да, помимо прочего там растут и дыни, в точности, как я себе представляла. Он терпеть не может голубятину и вчера был даже рад, что мы рано вышли из-за стола.

Я тоже рассказывала о себе, по большей части о наших вылазках в лес с братьями, имена которых я не называла. Я следила за тем, чтобы не проболтаться о принадлежности к королевской семье. Его удивило, что я предпочитаю фехтование вышивкам, а игру в карты ценю больше, чем уроки музыки. Он даже пообещал как-нибудь сразиться со мной.

Было уже поздно, когда он проводил меня до дома. Паулина оставила для меня зажженной лампу. Мы все говорили и не могли наговориться, несколько раз почти расставались, но каждый раз вспоминали что-то важное, что-то, чем надо было безотлагательно поделиться прямо сейчас. Наконец, я в последний раз поцеловала его на прощанье, но когда уже взялась за дверную ручку, он остановил меня.

– Лия, еще одно, я должен сказать тебе…

– Завтра, Рейф. Завтра у нас будет целый день. Уже поздно.

Он кивнул, потом поднес мою руку к губам и ушел.

Прекрасная ночь… несравненная.

Всю ночь я провела в какой-то полудреме и только под утро, когда в окне уже забрезжил первый свет, мечты, наконец, уступили место сну.


Глава тридцать восьмая

– Лия.

Меня толкнули в плечо.

– Лия, проснись.

Снова толчок.

– Лия! Да просыпайся же!

Я приоткрыла глаза. Рядом на краю кровати сидела Паулина. Комната была залита солнечным светом. Я проспала все утро.

– Что случилось? – спросила я, сонно моргая и щурясь от света. И только сейчас увидела выражение лица Паулины. – Что?!

– Там Вальтер. Он за ледником. Что-то случилось, Лия. Он…

Я была уже на ногах, шарила вокруг руками, ища брюки, рубашку, что угодно, чтобы набросить на себя. Вальтер за ледником? От волнения у меня вспотели ладони. Голос у Паулины дрожал. Что-то случилось. Я натянула поверх ночной сорочки первое, что попало под руку, и босиком выскочила из дому.

Сначала я увидела тобианца. Взмыленный жеребец храпел, как будто на нем скакали всю ночь.

– Отведи его на конюшню и оботри, – попросила я, прибежавшую за мной следом Паулину, а сама завернула за угол ледника. Вальтер сидел на земле, прислонившись к перевернутой сломанной тележке, которая валялась там среди прочего мусора.

– Лия, – сказал он, увидев меня.

У меня перехватило дыхание. На лбу я заметила порез, но куда хуже был взгляд – остановившийся, страшный. Передо мной сидел безумец, притворявшийся моим братом.

– Вальтер, что это? – Я подбежала и упала на колени рядом с ним. Рука потянулась к ране на лбу, а он взглянул на меня, словно увидел впервые, и снова позвал меня по имени.

– Вальтер, ты ранен. Что произошло?

Пустые, безумные глаза.

– Надо что-то делать, Лия. Я должен что-то предпринять.

Я погладила его по лицу, повернула к себе, заглянула в глаза.

– Вальтер, умоляю, – заговорила я твердо. – Ты должен сказать мне, что случилось, иначе я не смогу тебе помочь.

Он смотрел на меня растерянно, беспомощно, как ребенок.

– Ты сильная, Лия. Ты всегда была самой сильной из нас. Это очень беспокоило маму.

Что за бессмыслица, о чем он? Вальтер снова уставился в пространство остекленевшими, красными глазами.

– Я ничего не мог сделать, – почти беззвучно сказал он. – Ни с одним из них.

Я схватила его за воротник и сильно тряхнула.

– Вальтер! Что случилось?

Он взглянул на меня. Губы у него потрескались. Волосы падали на лицо слипшимися грязными прядями. Голос звучал бесстрастно.

– Она умерла. Греты больше нет.

Я покачала головой. Это невозможно.

– Стрела попала ей прямо в горло, – Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом. – Она смотрела на меня, Лия. Она была в сознании. Ее глаза. Она не могла говорить. Только смотрела на меня, все понимая, а потом упала мне на колени. Мертвая.

Мне казалось, будто брат пересказывает мне свой страшный сон. Я прижала его к себе, баюкала, сидя рядом с ним среди убожества и грязи. Из-за угла дома выглянули встревоженные Берди и Паулина, но я махнула рукой, чтобы ушли. Мой старший брат, мужественный воин, рыдал в моих объятиях. В промежутках между плачем и приступами оцепенения он рассказал мне обо всем, перечисляя каждую подробность, не в силах отделить важное от незначительного. Она была в синем платье. В то утро она заплела косы и уложила их вокруг головы. Ребенок уже шевелился. Они направлялись к тетушке Греты. Всего час езды от имения ее родителей. Ее сестра со своей семьей ехали в другой карете за ними следом. Они собирались перекусить. Всего час езды, повторял он, как в бреду. Один час. Все случилось среди бела дня. Среди бела дня. Они как раз подъехали к мосту из Четсворта до Бриарглена, когда раздался страшный шум. Вальтер услышал крик возницы, громкий удар, и вдруг карета накренилась. Он хотел выйти и посмотреть, что случилось, когда послышались новые звуки – это в стенки кареты со свистом ударялись стрелы. Он мгновенно обернулся к Грете, чтобы закрыть ее, но поздно.

– Они явились, чтобы разрушить мост, – говорил Вальтер. Жуткая сцена, казалось, опять и опять проносилась перед его расширенными от ужаса глазами. – К несчастью, мы оказались там как раз, когда они этим занимались. Возница закричал на них и был убит. А перед тем, как ускакать, они осыпали нас градом стрел.

– Кто, Вальтер? Кто сотворил такое?

– Я отвез ее назад, к родителям. Я знаю, она хотела бы поехать туда. Я отвез ее, Лия. Я обмыл ее. Завернул в одеяло и держал на руках. Ее и дитя. Я держал ее два дня, а потом ее у меня забрали.

– Кто это сделал?

Вальтер услышал, его глаза снова стали осмысленными, а рот недовольно искривился, как будто упрекая, что я его не слушаю.

– Я должен идти.

– Нет, – шепнула я тихо, стараясь успокоить брата. – Нет.

Я убрала волосы у него со лба и осмотрела рану. Вальтер так и не объяснил, где поранил лоб, хотя в таком состоянии, скорее всего, и вообще этого не заметил. Вальтер отвел мою руку.

– Я должен идти.

Он попытался встать, но я решительно усадила его обратно, на тележку.

– Куда ты пойдешь в таком…

Брат оттолкнул меня с такой силой, что я упала.

– Мне нужно идти! – выкрикнул он. – В свой отряд. Я должен их догнать.

Я бежала следом, умоляя его остановиться. Я висла у него на руке, просила задержаться хоть ненадолго, дать обработать раны, постирать окровавленную одежду – Вальтер как будто не слышал. Он взял под уздцы своего коня и вывел из конюшни. Я кричала. Я цеплялась. Я пыталась вырвать у него поводья.

Наконец, он заметил меня. Повернулся, схватил меня за руки, потряс и стал кричать:

– Я солдат, Лия! Я больше не муж! Не отец! Только солдат!

Этот неистово кричащий свирепый мужчина показался мне чужаком – но вдруг он словно очнулся, прижал меня к груди и разрыдался, уткнув лицо в мои волосы. Я с трудом дышала, хватка была так сильна, что у меня чуть не треснули ребра.

Отпустив меня, он повторил: «Мне нужно идти».

А потом ушел.

И я знала, что нет ничего, что бы могло остановить его.


Глава тридцать девятая

На то, чтобы выносить мечту, могут уйти годы. Чтобы ее разрушить, достаточно и секунды. Я сидела у стола, держа в руках осколок разбитой мечты Вальтера. Вокруг сидели Гвинет, Берди и Паулина.

Я уже рассказала им все, что узнала. Перебивая друг друга, они пытались убедить меня, что Вальтер оправится и все с ним будет хорошо, что ему необходимо погоревать какое-то время, что-то еще – я даже не слышала их слов. Вместо этого у меня в голове бился крик брата. Стрела попала ей прямо в горло.

Их голоса звучали мягко, успокаивающе, они изо всех сил старались помочь мне, утешить. Но разве могло быть все хорошо у Вальтера? Теперь? Грета мертва. С открытыми глазами она упала ему на колени. Вальтер ускакал отсюда не как солдат, а как человек, потерявший рассудок. Он не собирается догонять свой отряд – он отправился мстить.

Гвинет погладила меня по руке.

– В этом нет твоей вины, Лия, – скала она, точно прочитав мои мысли.

Отдернув руку, я вскочила на ноги.

– Нет, есть! Моя вина и ничья больше! Эти стаи гиен рыскают теперь по Морригану, они совсем перестали бояться! И все оттого, что я отказалась выйти замуж без любви, – Я выплюнула последнее слово, вложив в него все отвращение, какое испытывала.

– Но никто не может сказать с уверенностью, что этот союз их остановил бы, – попыталась урезонить меня Берди.

Я только качнула головой, подумав с горечью, что в моем мире нет больше уверенности. Не осталось в нем даже следа определенности. Я с радостью согласилась бы выйти замуж хоть за самого дьявола, будь у меня хоть малейший шанс спасти этим Грету и младенца. А кто станет следующим?

– Это же просто бандиты, Лия, не армия. Они всегда так действуют. Все случилось недалеко от границы, – убеждала Паулина.

Я отошла и встала у камина, глядя на огонь. Да, она права. И все же происшедшее было не обычным нападением, а чем-то другим, более зловещим. Я чувствовала, как на меня надвигается что-то серое, неумолимое. Я ясно вспомнила колебание в голосе Вальтера. Мы их сдержим. Как всегда. Но не в этот раз.

Все время что-то бурлило, кипело. А я ничего не замечала вокруг себя. Жизненно важный альянс, говорила мама. Что если и вправду единственным способом его добиться было пожертвовать дочерью? Возможно, если вспомнить, сколько взаимного недоверия накопили наши страны за века. Этот союз следовало скрепить чем-то большим, чем подписи на листе бумаги, которую можно и сжечь. Его надлежало скрепить плотью и кровью.

Я посмотрела на крошечный кружевной чепчик, который держала в руках. Я собиралась подарить его Вальтеру и Грете. Теребя в пальцах тончайшее кружево, я вспомнила, как радовалась, покупая его. Грета погибла. И дитя погибло с ней. А Вальтер обезумел.

Я бросила вещицу в огонь, услыхала за спиной приглушенный шепот. Смотрела, как кружево, охваченное пламенем, скручивается, чернеет, горит, превращается в пепел. Будто и не было его никогда.

– Мне нужно вымыться, – ноги у меня до сих пор был в корке грязи.

– Хочешь, я пойду с тобой? – вскочила Паулина.

– Нет, – и я осторожно притворила за собой дверь.


Глава сороковая

По ту сторону смерти,
За великим разломом,
Где голод пожирает души,
Умножится скорбь их.
– Песнь Венды

Дзинь.

Дзинь.

Дзинь.

Дзинь.

Вот уже два часа я была на лугу, снова и снова бросая свой кинжал. Мишенью был маленький пенек, но я почти не промахивалась. В зарослях дикой горчицы я протоптала дорожку, бегая за ножом и обратно. Лишь несколько раз он пролетел мимо цели – когда я позволяла себе задуматься о чем-то.

Дзинь.

Дзинь.

А потом бряк, хлоп, шлеп, когда нож не попадал и скрывался в высокой траве позади мишени. Слова Вальтера, лицо Вальтера, душевная мука Вальтера не выходили у меня из головы.

Я старалась выстроить их в какую-то осмысленную картину, но откуда взяться смыслу, когда речь об убийстве. Грета не была воином. Ребенок даже не сделал первого вздоха. Дикари. Я нагнулась, ища нож, упавший куда-то в траву.

– Лия?

Я резко выпрямилась. Это был Каден. Он соскочил с лошади. По его виду я сразу поняла, что он что-то слышал – возможно, наш тихий разговор в таверне.

– Как ты меня нашел?

– Это было нетрудно.

Луг простирался вдоль дороги, ведущей из города. Я только сейчас осознала, что все это время была на виду у всех, кто шел или проезжал мимо.

– Берди сказала, что вы с Рейфом уехали ранним утром. До восхода, – мой голос звучал безжизненно. Как будто принадлежал не мне, а кому-то другому.

– Не знаю, куда отправился Рейф. У меня свои дела.

– Обязанности, которые ты упоминал.

Он кивнул.

Я посмотрела на него. Морской ветер растрепал ему волосы, светлое золото, ярко сияющее на полуденном солнце. Его взгляд, уверенный, спокойный, был прикован ко мне.

Я поцеловала его в щеку.

– Ты хороший, Каден. Упорный, надежный – и верен своему долгу.

– Лия, я…

– Уходи, Каден, – перебила я. – Уходи. Настало время и мне подумать о своих обязанностях.

Я отвернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа, не посмотрев, услышал ли он меня. Вскоре за спиной раздался цокот копыт его коня. Я отыскала в траве нож и метнула снова.

Она была в синем платье. Ребенок уже шевельнулся.

Я должен что-то делать, Лия. Я должен что-то делать.

Сейчас я видела не только лицо Вальтера. Не только Грету.

Я видела Брина. Я видела Регана.

Я видела Паулину.

Я должна что-то сделать.


Глава сорок первая
Рейф

Когда я вернулся, брезжил рассвет. Целый день я не ел, и голова раскалывалась. Я отвел коня в стойло и расседлал его, чувствуя, как после долгого дня, проведенного в седле, лицо горит от ветра и солнца. Еле держась на ногах от усталости, я все продолжал размышлять о том, как бы наилучшим образом все устроить. Как выйти из этого положения? Я запустил пальцы в волосы. В поездку я отправился наспех, ничего как следует не продумав, хотя прошлой ночью, после расставания с Лией, почти не сомкнул глаз.

– Нам нужно поговорить.

Я вздрогнул. Видно, был так погружен в свои мысли, что и не заметил, как она подошла. Повесив седло на крюк, я повернулся к ней.

– Лия…

– Куда ты уезжал? – Она была напряжена, стояла неестественно прямо, говорила отрывисто.

Не понимая, в чем дело, я шагнул навстречу.

– Надо было уладить кое-какие дела. Что-то не так?

– Срочные дела у безработного батрака?

Что с ней стряслось?

– Я же говорил, что не работаю лишь временно. Нужно было заказать кое-что для хозяйства.

Заметив, что все еще держу в руках попону, я повесил ее и подошел к Лии еще на шаг. Заглянул ей в глаза, готовый перецеловать каждую черную ресницу – и по-прежнему не понимая, как меня угораздило так влюбиться. Лия бросилась навстречу, обеими руками обхватила мою голову и в каком-то неистовом порыве прижалась губами. Ее руки скользили по моей шее, груди, ногти впивались в кожу. В ее дыхании я услышал не желание, а отчаяние. Я отпрянул и, не отрывая от нее глаз, потрогал прикушенную губу.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Я уезжаю, Рейф. Завтра.

Я молча смотрел, не понимая, что она говорит.

– Что значит «уезжаю», о чем ты?

Лия зашла в пустое стойло, села на тюк сена.

– Я должна вернуться домой, – заговорила она, рассматривая балки над головой. – Пришла пора выполнять свои обязательства.

Домой? Сейчас? Я ничего не мог понять, мысли лихорадочно метались.

– О чем ты? Какие обязательства?

– Долгосрочные. Я не вернусь сюда.

– Никогда?

Лия смотрела на меня без всякого выражения.

– Никогда, – наконец повторила она. – Я не все рассказала тебе о своих родных, Рейф. Мне всю жизнь лгали, меня использовали в своих целях. Я возвращаюсь не потому, что хочу этого. Дело в другом: своим поступком… своим предательством я причинила им и другим людям много боли. Теперь я должна вернуться, чтобы исполнить долг.

Ее голос звучал глухо и тускло. Я потер подбородок. Как она изменилась за день. Совсем другая Лия была передо мной. Лгали и использовали в своих целях. Я отвел взгляд, пытаясь вникнуть в сказанное ей и одновременно как-то перестроить собственные рухнувшие планы. Потом снова посмотрел на нее.

– Ты уверена, что родные дадут тебе такую возможность?

– Не знаю. Но я обязана попытаться.

Завтра. Я считал, что у меня больше времени. Это слишком скоро. Как же…

– Рейф?

– Погоди, – отозвался я. – Дай мне подумать. Я должен все прояснить.

– Нечего прояснять.

– Тебе обязательно ехать завтра? Неужели это не терпит несколько дней?

– Нет. Дело не терпит.

Лия сидела, будто каменная. Что здесь случилось, пока меня не было? Ясно было одно: ее решение окончательно и неизменно.

– Мне понятно, что такое долг, Лия, – заговорил я, стараясь выиграть время. – Долг – это важно.

Не менее важна верность. Я судорожно сглотнул, горло саднило от песка и дорожной пыли.

– Когда ты собираешься выехать завтра?

– Утром. Рано.

Я кивнул, хотя все внутри противилось этому. У меня почти не оставалось времени. Но одно я знал наверняка. Я не должен отпустить ее обратно в Сивику.


Глава сорок вторая

Вещей у меня было немного. Все, что я собрала, уместилось в двустороннем седельном вьюке и еще осталось место. Я не взяла с собой купленную здесь новую одежду. Оставлю ее Паулине, тем более, что носить ее в Сивике все равно не смогу. Еще я взяла немного еды, но на этот раз собиралась ехать неторопливо и ночевать на постоялых дворах. Эта была одна из уступок, на которые я пошла, когда Паулина гневно швырнула мне в лицо мешочек с драгоценностями, которые я хотела ей оставить. Мы ссорились весь вечер. С Берди у меня тоже был длинный разговор, но она в конце концов согласилась, что я должна ехать. Что же до Гвинет, то она, кажется, все знала еще до того, как я ей сказала.

Но я никак не ожидала, что Паулина может так рассвирепеть. Такой я никогда ее не видела. Наконец я все же вытащила из шкафа свой вещевой мешок, а она, хлопнув дверью, убежала в таверну. Не могла я объяснить ей, что среди лиц, которые видела на лугу, было и ее лицо. Такое же, как у Греты, с широко раскрытыми, но невидящими глазами, новая жертва – в случае, если я буду и дальше бездействовать.

Удачным окажется альянс или нет, я не могла больше рисковать хоть одним человеком из тех, кого любила. Я должна была постараться это предотвратить. Осмотрев нашу комнату – не забыла ли чего – я заметила сиреневую цветочную гирлянду на спинке кровати. Ее я не могла взять с собой. В седельном мешке сухие цветы рассыпались бы. Я поднесла гирлянду к лицу, вдохнула слабый аромат. Рейф.

Я закрыла глаза, пытаясь прогнать жгучую боль. Даже понимая, что говорить уже не о чем и ничто не сможет заставить меня изменить решение, я все равно надеялась, что он хотя бы попытается меня отговорить. Не просто попытается – потребует. Я хотела, чтобы он привел мне сотню доводов, почему я должна остаться. Он не привел ни одного. Ему было так легко меня отпустить?

Мне понятно, что такое долг.

Я вытерла слезы, которые катились по щекам.

Может быть, он прочитал что-то на моем лице. Может, услышал решимость в голосе. Или пытался сделать расставание менее мучительным для меня.

Может быть, я просто придумываю для него оправдания.

Лия, рано утром я должен кое-что сделать, но до полудня я буду ждать тебя у синей цистерны, чтобы сказать последнее прости. К тому времени ты как раз успеешь до нее доехать. Обещай, что дождешься меня там.

Что проку в одном последнем прощании? Стоит ли продлевать агонию? Я должна была ответить Рейфу отказом, но не смогла этого сделать. Видно было, что он страдает, как будто сражается с чем-то сильным и жестоким. Мое известие потрясло его. Возможно, и не следовало ждать большего, это и был знак того, что он не хочет меня отпускать.

Рейф обнял меня, поцеловал нежно, как в первый раз, полный сострадания и раскаяния, как в ту ночь.

– Лия, – шепнул он, – Лия.

А я ясно слышала слова «люблю тебя», хотя он не произнес их ни разу.


Глава сорок третья

Я обняла Берди, поцеловала ее в щеку, а потом обняла еще раз. Мы уже попрощались прошлой ночью, но рано утром обе, Берди и Гвинет, выбежали на крыльцо таверны, с плотно набитой переметной сумой. Съестных припасов в ней с лихвой хватило бы на двоих.

Рейф и Каден уехали еще до рассвета. Мне было жаль, что я не смогла попрощаться с Каденом, а вот с Рейфом нам еще предстояло увидеться у цистерны. Что же за срочные дела заставили его вдруг сняться с места? Может, сегодня такой день, когда не только мне, но и другим предстоит исполнить свои обязательства перед прежней жизнью. С Паулиной мы накануне проговорили полночи, многое было сказано, но утром она убежала из дому, когда я еще не проснулась. Долгие проводы – лишние слезы.

Я подошла к Гвинет, и мы обнялись.

– Ты ведь позаботишься о Паулине, правда?

– Конечно, – шепнула она.

– Поменьше болтай, не распускай язык, ясно тебе? – проворчала Берди. – По крайней мере, в дороге. А уж дома-то все им расскажи, выложи, как есть.

Возможно, мне не дадут возможности хоть что-то рассказать. Ведь я по-прежнему беглянка. Изменница. Но, с другой стороны, даже министры отца не будут отрицать, что для государства полезнее не наказывать меня за проступок, а сделать еще одну попытку вернуть доброе расположение Дальбрека.

Я улыбнулась.

– Выложу все, как есть, обещаю.

Взвесив на руке мешок с едой, я задумалась, как же навьючить все это на бедного Отто.

– Готова?

Я оглянулась.

Паулина, в одежде для верховой езды, вела под уздцы Нове и Дьечи.

– Нет, – я замахала руками. – Ты со мной не поедешь.

– Ты приказываешь как принцесса? Неужели замашки Ее королевского высочества вернулись так быстро? Как ты можешь мне запретить? Голову мне отрубишь, если я поеду следом?

Я подозрительно посмотрела на припасы, заготовленные на двоих, а потом на Берди и Гвинет. Они смущенно улыбались.

Я только пожала плечами. Мне нечего было возразить Паулине.

– Что ж, поехали.

* * *

Мы покидали Терравин так же, как приехали, в старой одежде, с тремя осликами, которые несли всю поклажу. Но не все осталось таким, как прежде. Другими стали мы сами.

Терравин остался позади – по-прежнему прекрасный, как жемчужина. Не идеальный. Не беззаботный. Но настоящее совершенство для меня. Совершенство для нас. На вершине холма я придержала Отто и оглянулась. Меж деревьями все еще можно было разглядеть залив. Терравин. Теперь я лучше понимала, зачем нужны монументы. Одни из них созданы из камня и политы потом. Материалом для других послужили сны и мечты, но все они нужны, чтобы помнить о том, что мы не хотим забыть.

– Лия? – позвала Паулина, которая на Нове уехала довольно далеко вперед.

Я толкнула Отто, и он бодро потрусил вдогонку. Надо было двигаться вперед, к новой надежде. К надежде, сотканной из плоти, крови и клятвы. К альянсу. И если этот союз поможет ускорить месть, которой горели глаза Вальтера, тем лучше.

– Как ты себя чувствуешь? – окликнула я Паулину.

Обернувшись, она для пущей убедительности сделала большие глаза.

– Лия, со мной все прекрасно. Если уж я сломя голову доскакала сюда на лошади, то ползти обратно на Нове с черепашьей скоростью мне определенно под силу. Самая большая трудность, пожалуй, это мои бриджи – немного туговато сидят.

И она оттянула поясок на талии.

– Мы позаботимся об этом в Луизвеке, – пообещала я.

– Может, снова заглянем к тем симпатичным лавочникам? – игриво спросила Паулина.

Я улыбнулась. Как трогательно она пытается поднять мне настроение.

На дороге было довольно людно. Перед нами постоянно кто-нибудь мелькал. Трижды нас обгоняли небольшие военные отряды по дюжине солдат или около того. Часто встречались путники, разъезжавшиеся по домам после праздника, группами или поодиночке. Что ж, ехать в окружении людей было намного спокойнее. Предупреждение Гвинет о наемном убийце тревожило меня сильнее прежнего, хотя и утешало то, что узнать меня было невозможно. Проведя столько времени на солнце, почти не вынимая рук из лохани с мыльной водой, я больше всего была похожа на обычную деревенскую девушку. Тем более, когда ехала на неказистом лохматом осле. И все же я неплотно зашнуровала корсаж, чтобы в случае чего проще было выхватить кинжал.

Где теперь находился отряд Вальтера, который он отправился догонять, я не знала. Можно было только надеяться, что они еще в Сивике, а не уехали на какую-то дальнюю заставу. Тогда, вместе с Брином и Реганом, мы попытались бы привести брата в чувство – только бы успеть вовремя. В таком состоянии Вальтеру нельзя никуда ехать. Я тоже хотела, чтобы за смертью Греты последовало возмездие, но не ценой его жизни. Конечно, никакой уверенности, что мне будет позволено разговаривать с ним и остальными, у меня не было. Как не было уверенности и в том, что Вальтер дожидается меня в Сивике.

До цистерны оставалось около часу езды. Я припомнила, как увидела ее в первый раз – тогда она напомнила мне корону на вершине холма. Она была для меня знаком начала новой жизни, а теперь означала конец – последнюю встречу с Рейфом.

Я старалась не думать о нем, потому что тогда решимость и мужество меня покидали – но изгнать его из своих мыслей оказалось невозможно. Я должна рассказать ему всю правду о себе – о том, из-за чего мне приходится прощаться с Терравином и с ним. Он имеет право знать. Не исключено, что он и сам о чем-то догадывается. Возможно, поэтому он и не пытался меня отговаривать. Мне понятно, что такое долг. Ох, лучше бы не было понятно.

– Хочешь пить? – Паулина протягивала мне фляжку. От жары она раскраснелась. Здесь очень не хватало прохладного ветра с залива.

Взяв фляжку, я сделала большой глоток и смочила себе рубашку. Солнце поднялось еще совсем невысоко, но здесь, на верхней дороге, уже было настоящее пекло. Одежда на нас промокла от пота, но хоть как-то защищала от палящих лучей. Опустив глаза и увидев дыры на своих бриджах, сквозь которые просвечивали колени, я так и покатилась со смеху и долго не могла остановиться. На глазах у меня выступили слезы.

Паулина непонимающе смотрела на меня, пока я, наконец, не выдавила: «Только посмотри на нас! Ты представляешь себе, как мы явимся?…»

Поняв меня с полуслова, Паулина фыркнула и тоже расхохоталась.

– Ради одного этого стоит вернуться, – простонала она, – чтобы увидеть, как у всех глаза полезут на лоб.

Да, глаза определенно вылезут. Особенно у лорда-канцлера и книжника.

Мало-помалу мы успокоились, смех утих, и на миг мне показалось, что весь мир вокруг нас замер, погрузившись в молчание.

Слушай.

Я заметила, что дорога опустела, ни души не было впереди, а обернувшись назад, я увидела, что никого нет и сзади. Правда, обзор на этом участке был небольшим. Мы находились в седловине между холмами. Не этим ли объясняется и мертвая тишина, вдруг окружившая нас?

Я прислушалась, но услышала только цокот ослиных копыт. Звяканье подков. Тишина.

– Погоди, – я махнула рукой Паулине и шепотом повторила, – погоди.

Я сидела, склонив голову набок, в ушах стучала кровь. Слушай. Паулина застыла, не проронив ни слова, ожидая, что я что-то скажу, объясню. Дьечи, который плелся за нами, потянул за повод, и я очнулась. «Нет, ничего. Показалось, кажется…»

И вдруг я увидела.

Лошадь стояла в тенистых зарослях падуба, всего в каких-то двадцати шагах от дороги. Я затаила дыхание. Солнце слепило мне глаза, и поэтому я узнала всадника, только когда он выехал из тени. У меня вырвался вздох облегчения.

– Каден, – окликнула я, – что ты здесь делаешь?

Мы направили ослов к обочине, ему навстречу. Каден тоже подъехал поближе и остановился на расстоянии вытянутой руки от меня. Отто опасливо попятился, недовольный близким соседством с конем. В седле Каден казался выше и держался скованно.

– Я не могу позволить тебе уехать, Лия, – заговорил он.

Он проскакал весь этот путь, чтобы сказать мне это? Я вздохнула.

– Каден, я понимаю…

Нагнувшись, он перехватил у меня поводья.

– Слезь со своего осла.

Я молча смотрела на него, не понимая и начиная сердиться. Паулина переводила такой же непонимающий взгляд с меня на него. Я потянулась, чтобы отнять поводья. Придется ему смириться…

– Bedage! Ges mi nay akuro fasum! – крикнул он, не мне, а назад, обернувшись к кустарнику, из которого выехал. Показались еще несколько всадников.

Ахнув, я зажала рот рукой, глядя на Кадена. Bedage? Я замерла, отказываясь верить, а потом догадка пронзила меня ужасом, как ножом. Рванув повод, который он все еще держал в руке, я закричала Паулине, чтобы та бежала. Но тут конь ударил копытом Отто, а меня саму Каден схватил за руки. Пытаясь вырваться, я упала с осла. Оставалось только одно – бежать и попытаться спрятаться в густом кустарнике – если только получится оставить преследователей позади.

Какое там. Мы не успели и глазом моргнуть, а остальные всадники были уже рядом. Один из них стащил Паулину с Нове. Под ее крики другой схватил меня. Тишина сменилась криками людей и животных. Меня с силой схватили за волосы и швырнули на землю. Перекатившись на бок, я увидела, как Паулина укусила за руку того, кто ее держал, и со всех ног бежит прочь. Не помня себя, я выхватила кинжал и метнула, попав ее преследователю в плечо. Зарычав, как зверь, он упал на колени, пытаясь дотянуться до кинжала. Из раны хлынула кровь. Паулину догнал Каден, и одновременно чьи-то сильные руки облапили меня, так что я не могла пошевелиться. Раненный мной мужчина продолжал рычать и выкрикивать что-то на языке, которого я не понимала – знала лишь, что это венданский.

– Зря ты это сделала, Лия, – услышала я голос Кадена. – Лучше бы тебе не портить отношений с Финчем.

– Будь проклят, Каден, – прошипела я, глядя на него. – Будь ты проклят.

Каден не вздрогнул, не отвел глаз, его обычная невозмутимость превратилась сейчас в какую-то пугающую отстраненность. Не ответив, он переключил внимание с меня на человека, стоящего рядом.

– Малик, этой придется ехать с тобой. Я не ожидал, что она здесь окажется.

Тот, кого назвали Маликом, выступил вперед, с похотливой усмешкой грубо схватил Паулину за запястье и дернул.

– С удовольствием.

– Нет! – взмолилась я. – Отпустите ее! Она ни при чем!

– Не могу, – негромко отозвался Каден, протягивая Финчу грязную тряпку, чтобы тот мог перевязать свою рану. – Но мы отпустим ее, когда отъедем на приличное расстояние.

Малик потащил Паулину к лошади, не обращая внимания на то, что девушка брыкалась и царапала его.

– Каден, нет! Умоляю! – закричала я снова. – Ради богов, она ждет ребенка!

Каден остановился резко, будто споткнувшись.

– Подожди, – скомандовал он Малику, вгляделся в меня, словно пытаясь прочитать на моем лице правду, и повернулся к Паулине.

– Это правда?

Паулина кивнула, по щекам у нее ручьями текли слезы.

Каден нахмурился.

– Еще одна вдова с ребенком, – процедил он сквозь зубы. Потом обратился ко мне. – Если я отпущу ее, ты обещаешь, что пойдешь со мной без борьбы?

– Да, – ответила я поспешно – может быть, слишком поспешно.

Он сощурил глаза.

– Обещаешь?

Я кивнула.

– Kez mika ren, – сказал он.

Рука, крепко сдавливавшая меня, ослабила хватку, и я чуть не упала – я даже не заметила, что почти не касалась ногами земли. Все смотрели на меня, желая убедиться, останусь ли я верна данному слову. Я стояла, не двигаясь, стараясь восстановить дыхание.

– Лия, нет, – выкрикнула Паулина.

Я только покачала головой, поцеловала пальцы, прижав их к губам, и подняла руку в воздух.

– Прошу тебя, Паулина. Доверься богам. Не плачь. Все будет хорошо.

Не сводя с меня безумных, расширенных от ужаса глаз, она кивнула в ответ.

Каден подошел ближе к Паулине, которую все еще удерживал Малик.

– Сейчас я отведу ослов подальше в кусты и привяжу их к дереву. Оставайся рядом с ними, пока солнце не зайдет вон за тот холм. Если уйдешь хоть на минуту раньше, умрешь. Если за нами будет погоня, умрет Лия. Ты поняла меня, Паулина?

– Каден, ты не можешь…

Он наклонился, ласково взял ее за подбородок.

– Ты поняла меня, Паулина?

– Поняла, – прошептала она.

– Хорошо. – Он отошел к своему коню и отдал команду небольшому щуплому всаднику, на которого я до сих пор не обращала внимания. Это был совсем ребенок, мальчик. Седло с Отто надели на стоящую поодаль лошадь, приторочив к нему мою фляжку с водой. Каден поднял с земли кинжал, отброшенный Финчем, и сунул в свой вьюк.

– Почему мне нельзя убить ее прямо сейчас? – спросил мальчик.

– Eben! Twaz enar boche! – прикрикнул на него здоровяк, покрытый шрамами.

Разразилась словесная перепалка, посвященная, как я решила, тому, когда и где меня убить, но даже за разговором они продолжали ловко и быстро двигаться; нас вместе с осликами повели в заросли. Финч посматривал на меня, держась за раненную руку, ругаясь на ломаном морриганском и повторяя, что мне повезло, что задета только мякоть.

– Рука меня подвела, – ответила я. – Я целила в твое черное сердце. Но не волнуйся, скоро подействует яд, которым я смазала лезвие. Смерть твоя будет медленной и мучительной.

Финч опешил, потом метнулся ко мне, но Каден, оттолкнув его, что-то крикнул по-вендански. Схватив меня за плечо, он наклонился к самому уху.

– Не дразни их, Лия, – прошипел он, не разжимая зубов. – Все они прямо рвутся убить тебя здесь же, на месте, и им это ничего не стоит.

Хоть я и не знала языка, но это поняла и без его перевода.

Мы зашли глубоко в густые заросли падуба и снежной ягоды. Когда дороги не стало видно, осликов привязали к стволам деревьев. Каден повторил Паулине свои наставления, а меня подвел к лошади, на которой мне предстояло ехать.

Я повернулась к Паулине. Ее ресницы еще были мокры от слез, а по щекам размазалась грязь.

– Помнишь, подружка, как мы считали, чтобы скоротать время по пути сюда? Делай так же.

Она кивнула, а я поцеловала ее в щеку.

Каден подозрительно покосился на меня.

– Садись в седло.

Лошадь была огромной, почти такой же, как его громадный жеребец. Каден подал мне руку и помедлил, придержав поводья.

– Ты жестоко раскаешься, если нарушишь данное мне слово.

Я смерила его презрительным взглядом.

– Коварный лжец, который рассчитывает на честное слово другого? Полагаю, это надо воспринимать как насмешку? – Я протянула руку за поводьями. – Но я дала тебе свое слово и буду ему верна.

До поры до времени.

Каден отдал мне поводья, и я повернула следом за остальными.

Когда мы с Паулиной неслись во весь опор на своих равианских лошадях, нам казалось, что быстрее и быть не может. Но эти вороные звери летели, точно крылатые демоны, за которыми гонится дьявол. Я боялась, что на повороте вылечу из седла и попаду прямо под копыта жеребца Кадена. Когда выбрались из кустарника, мы перестроились, теперь по одну сторону от меня скакал Каден, по другую мальчишка Эбен. Только дикари могли обучить ребенка убивать.

Я пыталась считать, как посоветовала Паулине, но скоро сбилась. Знала только одно, мы скакали и скакали, проезжали милю за милей – а солнце все еще стояло высоко в небе. Мы с Паулиной знали: сосчитали до двухсот, значит, проехали милю, по крайней мере, на наших равианцах. Она должна понять, что варвары уже слишком далеко и не вернутся за ней, что ей не обязательно ждать, пока солнце скроется за холмом. Через час она уже отправится в Терравин – с той скоростью, на какую способны наши неторопливые ослики. А значит, скоро она будет в безопасности, там, где варварам ее не достать – и в тот же момент данное мною слово потеряет силу. Но пока время еще не настало. Еще слишком рано начинать искать удобный случай, если вообще мне удастся его найти.

Мы оказались в незнакомых местах, скакали по бездорожью, а я пыталась запоминать ландшафт. Наш путь лежал через пустоши, вдоль высохшего речного русла, через холмы, по редколесью, потом по низине. Я отмечала расположение гор, форму отдельных вершин, хребты, поросшие высоким лесом, – все, что поможет мне найти дорогу назад. У меня горело лицо от ветра и солнца, пальцы сводило от боли. Сколько еще я смогу продержать в седле, не сбавляя ходу?

– Sende akki! – крикнул, наконец, Каден, и кони перешли на шаг.

У меня заколотилось сердце. Если они собираются убить меня, зачем было тащить меня в такую даль? Может, это мой последний шанс. Смогу ли я опередить остальных коней?

Каден подъехал вплотную.

– Протяни руки, – велел он.

Я нерешительно посмотрела на него, потом на остальных.

– Я могу предложить вам драгоценности, – начала я. – И денег больше, чем любой из вас сможет истратить за всю жизнь. Отпустите меня, и вы…

Ответом мне был дружный смех.

– Даже всех денег двух королевств не захочешь, если знаешь, как поступает с предателями Комизар, – прохрипел Малик.

– Золото ничего для нас не значит, – сказал Каден. – А теперь протяни свои руки.

Я вытянула перед собой руки, и он обвязал их веревкой. Подергал за концы, проверяя, туго ли затянут узел, и я поморщилась. Финч, увидев это, одобрительно крякнул.

– Теперь наклонись ко мне.

Сердце у меня выскакивало из груди, я задохнулась.

– Каден…

– Лия, наклонись.

Я посмотрела на свои связанные руки. Скакать так я бы не смогла. Ноги у меня дрожали, но я надеялась, что все же смогу ударить лошадь в бока, чтобы пустить ее в галоп к дальней рощице.

– Даже не думай, – тихо сказал Каден. Его глаза были холодными, как у мертвеца, он ни на миг не отрывал их от моих, видимо, догадываясь, что я собираюсь сделать.

Я нагнулась, как он просил. Каден занес у меня над головой руку с черным колпаком. С криком я откинулась было назад, но он резко и грубо дернул меня, колпак упал на глаза, и мир стал черным.

– Это всего на несколько миль, – примирительно произнес Каден. – Тебе не нужно видеть эту часть пути.

– Ты думаешь, что я смогу ехать с закрытыми глазами? – Мой голос дрогнул, выдавая панический страх.

Рука Кадена погладила мои связанные руки.

– Не бойся, Лия. Я поведу твою лошадь. Не делай резких движений в стороны. – Он помолчал и добавил, убирая руку. – Проход очень узкий. Один неверный шаг, и ты, и лошадь погибнете. Делай так, как я сказал.

Под колпаком было душно и трудно дышать. Я думала, что задохнусь задолго до конца путешествия. Мы поехали. Я не смела пошевелиться, отклониться влево или вправо и только заставляла себя делать вдох за вдохом. Я не намерена умирать вот так. Я слышала, как камни, срываясь из-под копыт, падали вниз, ударяясь о скалы. Эхо повторяло звук ударов без конца. Казалось, под нами бездонная пропасть, и с каждым шагом я повторяла, что если доберусь до конца, если меня развяжут и снимут колпак, я не упущу шанса – если уж мне суждено умереть, то прежде я хочу увидеть, как умирает Каден, когда я воткну кинжал в его подлую венданскую грудь.


Глава сорок четвертая
Рейф

– Похоже, она снова это проделала. Сдается мне, что твоя горлинка упорхнула, не попрощавшись.

– Нет, – я смотрел на дорогу, а по спине, щекоча, стекала струйка пота. – Она обещала, что придет. И придет.

– Она и раньше давала обещания, но и тогда ей не составило труда их нарушить.

Я хмуро покосился на Свена.

– Помолчи. Просто – помолчи.

Мы ждали уже больше часа. Солнце стояло высоко над головой. Наш план был составлен наспех, но я принял решение ждать хотя бы до полудня, чтобы наверняка не пропустить Лию. Проехать здесь раньше, опередив нас, она не могла – если только не пустилась в дорогу намного раньше, чем собиралась. А может быть, она никуда не уехала и осталась в Терравине? Или что-то задержало ее? Дорога была полна путников, несколько раз промаршировали даже взводы солдат. Ехать по ней было безопасно. Никакие бандиты не решились бы нападать в такое время. Каждый раз, завидев вдали чью-то фигуру, я привставал в стременах, но каждый раз, к моему разочарованию, это оказывалась не Лия.

– Молчать? Это лучшее, что ты можешь предложить?

Я снова поглядел на Свена, с самым невозмутимым видом восседавшего в седле.

– Самым лучшим было бы сломать тебе челюсть, но я не бью стариков и немощных.

Свен закашлялся.

– Это уж запрещенный прием. Даже для тебя. Видно, девица тебе и впрямь небезразлична.

Я отвернулся, уставившись на дорогу, туда, где она исчезала между холмами. Потом снова повернулся к Свену.

– Где остальные? – сердито спросил я. – Почему их до сих пор нет?

Я и сам понимал, что становлюсь невыносимым, но ожидание меня изматывало.

– Кони у них не крылатые, мой принц, а обыкновенные. Они встретят нас дальше на дороге, когда мы подъедем – если подъедем. Послания тоже невозможно передать мгновенно, даже самые срочные.

Я думал, у меня будет больше времени. Больше времени на то, чтобы сообщить Лии новости и уговорить ее, больше времени для прибытия сопровождающих. Я собирался увезти ее в Дальбрек, где она была бы в безопасности, там ей не угрожали бы ни охотники за выкупом, ни злодей-отец. Но я понимал: убедить ее уехать из Терравина будет непросто. Правильнее сказать, невозможно. А уехать без нее было невозможно для меня. И вдруг в последний день все мои планы пошли прахом. Лия заговорила о возвращении в Сивику – туда, где ей никак нельзя было появляться. Я был намерен поговорить с ней, убедить не делать этого – а если бы это мне не удалось, обеспечить ее надежной охраной на всем пути вплоть до ворот Сивики.

Разумеется, мне и самому могла потребоваться защита от Лии, после того, как я открою ей правду о себе. Я вводил ее в заблуждение. Лгал ей. Обманывал. А подобные вещи она считала непростительными. Она собиралась восстановить альянс, но я знал, речь шла не о браке со мной. Она уезжала, чтобы выйти замуж за человека, к которому не питала ни капли уважения. И этим человеком все еще оставался я. Я не мог изменить того, что уже было сделано. Я позволил отцу добывать мне невесту. Папочке. Какая горечь, какое презрение слышались в ее голосе – я не мог этого забыть, а когда вспоминал, у меня возникал ком в желудке.

– Я провалил дело, Свен.

Он покачал головой.

– Нет. Не ты, парень. Здесь постарались оба королевства. Любовь – тонкая штука, и в дела юных сердец лучше не вмешиваться. Любовь не подчиняется законам и правилам. Вот потому-то мне больше по душе военное дело. В нем хотя бы все понятно.

Но правила были. Во всяком случае, так полагала Лия, а я своим обманом нарушил главное.

Если человеку нельзя верить в любви, ему нельзя верить ни в чем. Подобное нельзя простить.

Я мог бы возразить на это, что Лия тоже живет во лжи, но и сам понимал – это разные вещи. Сейчас она и в самом деле была служанкой в таверне. Она не хотела большего. Она пыталась начать новую жизнь. Я же воспользовался фальшивой личиной лишь на время, чтобы получить то, что нужно. Только я не знал тогда главного: что нужна мне будет только она, Лия.

Из-за холма появился еще какой-то человек. И снова, это была не она.

– Может, пора уже нам ехать? – предложил Свен. – Она, должно быть, уже на полпути к Сивике и, судя по всему, прекрасно может сама о себе позаботиться.

Я отрицательно качнул головой. Что-то случилось. Она должна была прийти сюда.

– Еду в Терравин, искать ее. Если не вернусь к закату, подъезжай туда с остальными.

И, пришпорив коня, поскакал в сторону дороги.


Глава сорок пятая

Мы ехали по выжженной бесплодной земле. За все время мне еще дважды завязывали глаза. Каждый раз, как с головы стягивали колпак, мне казалось, что открылся новый мир. Тот, куда мы попали сейчас, был безрадостным, пустынным и жестоким. Жара была такой изнуряющей, что мои похитители впервые за все время сбавили скорость и начали перебрасываться словами. Говорили они только на собственном языке.

Давно уже миновал тот час, когда я должна была встретиться с Рейфом.

Я так много хотела ему сказать. Должна была сказать – но он никогда не узнает об этом. Он, наверное, уже скачет к своему дому, думая, что я нарушила данное ему обещание встретиться.

Я всмотрелась в невысокие туманные горы на горизонте, посмотрела назад – но и там была такая же картина. Долго ли еще Паулине ехать до Терравина?

Каден заметил, что я рассматриваю окрестности.

– Ты все время молчишь, – заметил он.

– Неужели? Прости меня. И о чем ты предлагаешь побеседовать? О погоде?

Он не отозвался. Я и не ждала ответа, но смерила его долгим тяжелым взглядом. Каден почувствовал этот испепеляющий взгляд на себе, я была в этом уверена, хотя его глаза были устремлены вперед.

– Хочешь воды? – спросил он, не глядя на меня.

Я умирала от жажды, но ни за что не приняла бы воды от этого человека. По другую сторону от меня ехал Эбен, и я обратилась к нему.

– Мальчик, не мог бы ты вернуть мне мою фляжку?

Фляжку у меня отняли, потому что в последний раз, когда мне развязали руки и сняли с головы колпак, я запустила ею в голову Кадена. Эбен вопросительно посмотрел на Кадена, ожидая решения. Тот кивнул.

Я сделала жадный глоток, еще один. Хотела смочить рубашку, но побоялась тратить воду в этом пекле.

– Мы все еще в Морригане? – спросила я.

Каден хмыкнул.

– Так ты не знаешь границ собственной страны? Как это по-королевски.

Я взорвалась, отбросив всякую осторожность. Хуже времени для побега было не придумать, но я с силой вонзила шпоры в бока лошади, и она полетела, стелясь над плотно утрамбованным песком. Перестук копыт, ритмичный и частый, зазвучал в пустыне, как дробь сотни барабанов, сливающаяся в один долгий удар.

Скрыться я не могла – некуда было бежать в этой исполинской пустой чаше. Если бы я продолжала гнать лошадь вперед, это убило бы ее. Я отпустила поводья, позволив ей сбавить шаг и отдышаться. Потом ласково потрепала гриву и, не жалея драгоценной влаги, полила лошадиную морду водой, чтобы помочь ей хоть немного остыть.

Я оглянулась на похитителей, ожидая погони, но они не бросились за мной вдогонку, а продолжали неторопливо двигаться вперед, сидя в седлах в расслабленных позах. Они не станут рисковать своими скакунами, зная, что я никуда не денусь из этого забытого богами края.

До поры до времени.

Я то и дело повторяла про себя эти слова, как безмолвное заклинание.

Поравнявшись со мной, Каден метнул в мою сторону суровый взгляд, но вслух ничего не сказал.

Дороге не было конца. Солнце теперь светило нам в спину. У меня болела спина. Шею щипало. Одежда натирала кожу. Горели обожженные щеки. Мне казалось, мы проехали многие сотни миль.

Наконец, знойное марево уступило место оранжевым сполохам солнца, садящегося за горизонт.


Впереди перед нами высилось гигантское нагромождение валунов, величиной с небольшой замок. Непонятно было, откуда они взялись посреди безжизненной равнины – не иначе, как упали прямо с неба. До меня донеслись голоса, бандиты что-то оживленно обсуждали, особенно много горланил Гриз. Он был единственным из них, кто не говорил по-морригански. Малик и Финч изъяснялись с сильным акцентом, зато у Эбена речь была почти такой же безупречной, как у Кадена.

Кони, будто почуяв, что в этом месте мы остановимся на ночлег, оживились и перешли на рысь. Когда мы подъехали ближе, я разглядела за одним из валунов крошечный чистый прудик. Место для привала было выбрано не случайно. Они знали эти края не хуже, чем знают пустыню любые стервятники.

– Здесь, – только и сказал мне Каден, слезая с лошади.

Я последовала его примеру, стараясь не морщиться. Не хотелось выглядеть в их глазах неженкой-принцессой. Разминая затекшие ноги и спину, я пыталась и не могла определить, где болит сильнее всего. Потом обернулась к остальным.

– Я зайду за камни по своим делам. За мной не ходите.

Эбен упрямо вздернул подбородок.

– Будто я бабьих задниц не видывал.

– Ну, а мою не увидишь. Стой здесь.

Малик расхохотался – я впервые слышала его смех – а Финч хмуро потер плечо и швырнул на землю окровавленную тряпицу. Разумеется, у него был на меня зуб. Очевидно, рана была чистой и не нагноилась, иначе мое положение осложнилось бы куда сильнее. Я пожалела, что и в самом деле не смочила лезвие ядом.

Сделав большую петлю вокруг Гриза, я отправилась за камни и, найдя укромную пещерку, уединилась там.

Я вышла из тени, размышляя о своей судьбе. Если бандиты хотели меня убить, они бы уже это сделали. Каковы же их намерения? Присев на плоский камень, я поглядела на вершины холмов приблизительно в миле от нас. Или в трех милях? На такой плоской равнине расстояния были обманчивы. Смогу ли я сориентироваться в темноте, если попытаюсь бежать? А что потом? Чтобы выжить в пустыне, мне не обойтись без ножа и фляги с водой.

– Лия?

Из-за валунов показался Каден, в меркнущем свете он не сразу заметил меня. Я смотрела, как он подходит ближе. Его двуличие поразило меня до глубины души и оскорбило, но жгучая, огненная ярость, которая взорвалась у меня в душе утром, сейчас сменилась глубокой тупой болью. Я так верила ему…

Каден медленно приближался, а у меня в памяти возникали все новые воспоминания о нем, словно вышивка, которую повернули ко мне изнанкой, выставив напоказ узлы и уродливые пересечения нитей. Всего пару недель назад я лечила ему плечо. Всего несколько ночей назад Паулина сказала, что у него добрые глаза. Всего две ночи назад я танцевала с ним, и только вчера поцеловала его в щеку на лугу. Ты хороший, Каден. Упорный, надежный – и верен своему долгу

Если бы я тогда знала, что значат эти слова для Кадена. Я отвернулась. Как он мог так одурачить меня, настолько втереться в доверие? Сухой песок хрустел под его сапогами. Шаги размеренные, неторопливые. В нескольких футах он остановился.

Отчаяние захлестнуло меня с новой силой.

– Скажи хотя бы, – хрипло прошептала я. – Ты и есть убийца, подосланный из Венды убить меня?

– Да.

– Почему же тогда я все еще жива?

– Лия…

– Скажи правду, Каден. Пожалуйста. Я сдержала свое слово и еду с вами, не оказывая сопротивления. Я немногого прошу взамен.

Мне стало безумно страшно: вдруг впереди для меня приготовлено нечто, что страшнее смерти.

Он сделал еще шаг и остановился прямо напротив меня. Лицо его смягчилось, в нем проступили черты прежнего Кадена. Наверное, оттого, что сейчас его не могли видеть его товарищи.

– Я решил, что ты принесешь Венде больше пользы живая, чем мертвая. – ответил он.

Он решил. Словно божество. И да будет Лия сегодня жива, я так решил.

– В таком случае ты крупно просчитался, – отозвалась я. – Важные государственные тайны мне неизвестны. Да и выкуп за меня давать откажутся.

– Твоя ценность в другом. Я сказал остальным, что ты наделена даром.

– Что ты сказал? – Я прижала ладони к вискам. – Так ты солгал своим…

Каден схватил меня за запястья, рывком поставил на ноги и притянул к себе почти вплотную.

– Только так я мог спасти тебя, – прошипел он, понизив голос. – Это понятно? Поэтому не вздумай заявить, что у тебя нет дара. Ни им. Ни кому-то другому. Дар – это единственная причина, по которой ты до сих пор жива.

Ноги у меня стали как ватные.

– Если ты не хотел убивать меня, почему просто не уехал из Терравина? Сказал бы, что дело сделано, и они бы ничего не узнали.

– Чтобы позволить тебе вернуться в Сивику и заключить союз с Дальбреком? То, что я пожалел тебя и не стал убивать, не означает, что я готов предать свой народ. Никогда не забывай об этом, Лия. Венда превыше всего. Даже тебя.

Меня так и обдало жаром, кровь вскипела, я снова твердо стояла на ногах – кости, сухожилия, мышцы окрепли. Я рванулась, освобождая запястья, которые он все еще сжимал.

Забыть? Нет, никогда.


Глава сорок шестая
Рейф

Я обыскал всю дорогу в поисках хоть каких-то знаков того, что Лия там проезжала. Заглянул и на два ближайших хутора на случай, если она заезжала к ним за водой. Ее никто не видел. К Терравину я приближался в полной уверенности, что найду ее на постоялом дворе.

Ослов я заметил издали – они были не привязаны и бродили во дворе у таверны. Дверь была распахнута настежь, и изнутри доносились голоса. Привязав коня, я взбежал по ступеням на крыльцо. Паулина сидела у стола, стараясь набрать в грудь воздуха и что-то сказать между рыданиями. Вокруг нее, успокаивая, суетились Берди и Гвинет.

– В чем дело? – крикнул я с порога.

Берди отмахнулась.

– Обожди. Она только вошла. Сами не поймем, что стряслось!

Гвинет поднесла кружку с водой, но Паулина ее оттолкнула.

Я упал перед ней на колени, схватил за руки.

– Паулина, где Лия? Что случилось?

– Ее похитили.

Я вслушивался в каждое слово, в каждую деталь ее рассказа, который то и дело прерывался всхлипываниями. Их было пятеро. Один из них – Каден. Я не вскочил, потрясая кулаками, и не начал осыпать его гневными проклятиями. У меня не было времени на проклятия, как не было времени на то, чтобы испугаться за Лию. Я только слушал, запоминая каждое слово и задавая ей вопросы о важных подробностях, которые она упускала. Опиши лошадей, Паулина. Две темно-гнедые. Две вороные. Все огромные. Никаких отметин. Той же породы, что и у Кадена. Рысаки, очень выносливы, пригодны для долгого бега. Но она не совсем уверена. Все произошло так быстро. Один из нападавших был рослым. Очень рослым. Другой – совсем мальчишка. Они говорили на незнакомом языке. Возможно, венданском. Лия называла их варварами. Когда все произошло? Она не могла сказать точно. Наверное, прошло часа три. Они направились на восток. Где они вас остановили? На дороге, на спуске между холмами, сразу за желтым крестьянским домом, чуть севернее. Там была небольшая поляна. Они появились из кустов. Что еще ты можешь мне сообщить? Они сказали, что если кто-то пустится за ними следом, Лия умрет. Она не умрет. Этому не бывать.

Я отдал распоряжения Берди. Сушеная рыба, любые сушеные продукты, какие можно собрать побыстрее. Я должен ехать. Она скрылась на кухне, все было проделано мгновенно.

Их было пятеро. Но я не мог дожидаться Свена и остальных. След остывал, каждая минута была на счету.

– Слушай внимательно, – обратился я к Паулине. – После заката сюда приедут люди и будут спрашивать меня. Дождись их. Расскажи им все, что рассказала мне. Скажи им, куда ехать.

Я повернулся к Берди и Гвинет.

– Приготовьте им еду. Нам некогда будет охотиться.

– Ты не крестьянин, – сказала Гвинет.

– Какая, к демонам, разница, кто он такой, – хмыкнула Берди и сунула мне в руки полотняный мешок. – Езжай!

– Старшего зовут Свен. С ним будет еще человек десять, не меньше, – бросил я на ходу через плечо, уже выходя из таверны. В запасе еще было шесть часов до заката. Я наполнил водой бурдюк и прихватил мешок овса для коня. У них была большая фора. Нагнать их будет непросто. Но я догоню. Я сделаю все, чтобы вернуть ее. Однажды я ее разыскал. Значит, разыщу снова.


Глава сорок седьмая

Я проснулась, почувствовав у горла нож и увидела над собой ухмыляющуюся физиономию.

– Если у тебя дар, что ж тебе не привиделось, как я подхожу?

Это был мальчишка, Эбен. Он говорил по-девичьи тонким голосом, а глаза были полны любопытства. Ребенок. Но подобрался он ко мне, как опытный вор. И намерение у него было совсем не детское – похитить мою жизнь. Возможно, дар – единственное, что позволяет мне оставаться живой, но Эбен, кажется, в него не верил.

– Я видела, как ты подходишь, – спокойно ответила я.

– Тогда почему же не проснулась, чтобы меня прогнать?

– Потому что еще я видела…

Эбен внезапно взлетел в воздух и приземлился в нескольких футах от меня.

Я села, глядя на Гриза, который за миг до этого бесшумно вырос у мальчишки за спиной. Хотя Гриз определенно меня не жаловал, он, по всей вероятности, не одобрял поспешность и самоуправство. Каден уже набросился на Эбена, подняв его с земли за шкирку.

– Я не стал бы ее резать, – скулил Эбен, потирая ушибы. – Я просто хотел с ней позабавиться.

– Еще раз так позабавишься, и останешься в пустыне один, без лошади, – крикнул Каден, швыряя его на землю. – Запомни, это не твоя добыча, а Комизара.

Он подошел и отстегнул цепочку с моей щиколотки – предосторожность, так он назвал это, гарантия, что я не пущусь в бега среди ночи.

– Так я, значит, теперь добыча? – спросила я.

– Военный трофей, – спокойно ответил он.

– Не знала, что мы на войне.

– Мы всегда на войне.

Я встала, дотронулась до горла – в последнее время оно что-то слишком уж часто подвергалось атакам.

– Вот я и говорю, Эбен. Я не сочла нужным просыпаться, потому что еще я видела, как стервятники клюют твои высохшие косточки, а я скачу прочь на своем коне. Уверена, все еще может обернуться именно так, а тебе как кажется?

Мальчишка испуганно поднял брови, пытаясь понять, правду ли я сказала, но тут же, насупившись, метнул в меня злобный взгляд – слишком злобный для такого нежного возраста.

День ничем не отличался от предыдущего – жаркий, иссушающий, изнурительный, однообразный. За холмами показалась новая впадина-чаша, потом еще и еще одна. Это была дорога в ад, и не было никакой надежды, что я смогу спастись отсюда бегством. Даже на холмах ничего не росло. Некуда спрятаться. Неудивительно, что за все время нам никто не встретился. Кому бы могло прийти в голову путешествовать по этой бесплодной пустоши?

К третьему дню я была такой же грязной, как Гриз, от меня так же отвратительно пахло, но никому не было до этого дела. От всех остальных несло точно так же. Лица у всех были покрыты въевшейся пылью, и я понимала, что сама выгляжу ничуть не лучше – такое же грязное животное в разводах и пятнах, как и другие. На зубах скрипел песок, песок был в ушах, песок был повсюду, сухие частички ада, носимые ветром. Поводья натерли мне руки до волдырей.

Я напряженно вслушивалась в их непонятное мне бормотание, пытаясь разобрать слова. Понять некоторые оказалось несложно. Лошадь. Вода. Замолчи. Девушка. Убить. Но я не только слушала. Вечерами, тайком, я вынимала из своего вьюка книгу с венданскими фразами и листала, стараясь запоминать новые слова, хотя там их было немного. По большей части это были приказы. Ешь. Сидеть. Стоять. Не двигаться.

Финч часто насвистывал или напевал что-то, коротая время. Одна из песен заставила меня насторожиться – я узнала мелодию. Забавная песенка из моего детства стала еще одним ключом к венданской невнятице: я получила возможность сопоставить венданские слова с теми, которые когда-то распевала по-морригански:

Дурень золото любил,
Все монетки он копил,
Складывал их горкой.
Расти, горка, высока,
Выше – только облака.
Но был тот дурак
Тратить деньги не мастак,
Денежек все больше,
А дурачок все тоньше.
Он не съел ни куска,
И не выпил ни глотка,
Но недолго было так:
Помер с голоду дурак.

Если бы эти дураки хоть немного ценили золото, я бы сейчас не жарилась здесь на медленном огне. Кто же такой этот Комизар, верность которому ценится дороже богатства? И как он поступает с изменниками? Неужели есть расправа страшнее, чем те муки, которые мы испытываем сейчас? Я вытерла лоб, но вместо пота на пальцах осталась только липкая грязь.

Еще долго после того, как стихло пение Финча, я вспоминала свою маму и думала о ее долгом путешествии из Малого королевства Гастино. Я никогда не бывала там. Оно лежало на дальнем севере, где три четверти года длилась зима, а лето было коротким, ослепительно зеленым и таким благоуханным, что его ароматы затмевали зиму. По крайней мере, так говорила тетушка Бернетта. Мамины описания были гораздо более сухими и краткими, но я видела ее лицо, когда тетушка Бернетта описывала их родной край, видела морщинки вокруг глаз, смеющихся и печальных.

Снег. Я пыталась представить себе, на что он похож. Тетя Бернетта говорила, что он может быть твердым и мягким, холодным и горячим. Он жалил и обжигал, когда ветер вздымал его в воздух и медленно кружил, все выше и выше, до самого неба. Я не могла представить себе вещи с настолько противоположными свойствами и подозревала, что тетушка, мягко говоря, преувеличивает – как всегда, смеясь, говорил отец. Я не могла перестать думать об этом.

Снег.

Может, это о нем думала мать, когда в глазах ее мне виделись улыбка и печаль – может, она мечтала увидеть его еще хоть раз. Коснуться его. Ощутить его вкус. Так же, как я мечтала еще хоть раз почувствовать вкус Терравина. Мать оставила свою родину, проехала многие тысячи миль, когда лет ей было не больше, чем мне сейчас. Но – я была в этом уверена – то ее путешествие ничем не походило на то, которое совершала сейчас я. Я посмотрела на опаленный бесцветный пейзаж. Нет, ничего похожего.

Я отвинтила крышку и сделала глоток воды из фляжки.

Как мне попасть обратно, туда, где живут люди, я не знала этого, но знала, что лучше умереть, чем оказаться среди венданских зверей – а это были звери. По вечерам, когда мы делали привал, им даже не приходило в голову отойти за камень, чтобы справить нужду. Я отворачивалась, а они хохотали. Прошлой ночью они изжарили змею, которую убил своим тесаком Малик, а потом чавкали и рыгали после каждого куска, как свиньи у корыта. Каден оторвал кусок и предложил мне, но я отказалась. Не кровь, капавшая с его пальцев, и не полусырое змеиное мясо лишили меня аппетита, а эти их отвратительные, вульгарные звуки. Впрочем, мне сразу бросилось в глаза, насколько отличался от них Каден. Он был с ними, но не был одним из них. Он что-то скрывал, какие-то тайны таились в нем, но я пока не знала, какие именно.

Когда их разговоры смолкали, я на протяжении бесконечных миль слышала только сводящий с ума монотонный стук копыт по твердому слежавшемуся песку, да скрип седла под Финчем, ехавшим теперь рядом со мной вместо Эбена.

– Вы повезете меня до самой Венды? – спросила я Кадена.

– Везти тебя до середины было бы бессмысленно.

– Но это на другом конце континента.

– О, стало быть, принцессы все-таки знают свою географию.

Только усталость помешала мне запустить ему в голову фляжкой.

– Мне многое известно, Каден, например, то, что через земли Кам-Ланто проходят торговые караваны.

– Ты о караванах Превизи? Вероятность, что ты здесь с ними повстречаешься, ничтожна. Они так оберегают свои грузы и жизни, что никого не подпускают к себе и на сто шагов.

– Есть еще королевские патрульные отряды.

– Они не ходят этим путем.

Он отвечал стремительно, не задумываясь, убивая всякую надежду.

– Сколько еще времени нужно, чтобы добраться до Венды?

– Пятьдесят дней, месяцем больше, месяцем меньше. Но с тобой выйдет вдвое дольше.

Моя фляжка взлетела в воздух и со всего маху опустилась ему на темя. Каден схватился за голову, а я собралась нанести повторный удар. Он бросился на меня и стащил с лошади. Мы оба с глухим стуком свалились на землю, и я снова ударила Кадена. На этот раз кулаком в челюсть. Перекатившись по земле, чтобы увернуться от ответного удара, я встала на колени, но Каден толкнул меня в спину, и я упала лицом в песок.

Остальные довольно загоготали, заулюлюкали, довольные представлением.

– Что ты творишь? Что случилось? – прошипел Каден мне прямо в ухо. Он навалился на меня сверху всем весом.

Я закрыла глаза, зажмурила их изо всех сил, пытаясь вздохнуть, пытаясь сглотнуть горький ком в горле. Что случилось? Неужели ему и впрямь нужен ответ на этот вопрос?

Раскаленный песок жег мне щеку. Я представила себе, что лежу на снегу. Я почувствовала, как он тает на моих ресницах, легко, как перышко, касается носа. Что случилось? Да ничего, совсем ничего.

* * *

Ветер, наконец, улегся. Сидя у костра, я слушала, как он потрескивает. Сегодня мы остановились на ночлег раньше обычного, подъехав к подножию очередной гряды холмов. Я взобралась на обломок скалы и смотрела, как исчезает за горизонтом солнце. Небо и после заката оставалось таким же раскаленным добела – ночь не принесла ни капли влаги, способной изменить его цвет и глубину. Мы с Каденом не обменялись больше ни словом. На протяжении дневного пути остальные то и дело посмеивались, в притворном ужасе шарахаясь от моей фляжки, пока Каден не прикрикнул и не велел прекратить. Я ехала, глядя прямо перед собой и не поворачивая головы ни вправо, ни влево. Больше я не думала о снеге и о доме. Только ненавидела себя за то, что он увидел мои мокрые щеки. Даже мой собственный отец ни разу не видел меня плачущей.

– Ужин, – крикнул мне Каден. Снова змея.

Я не отозвалась. Им известно, где я. Они знают, что я не сбегу. Не здесь. И я не собиралась есть их ползучего гада, у которого наверняка живот набит песком.

Вместо этого я наблюдала, как меняется небо, из белого становясь черным. Звезды высыпали так густо и висели так низко, что, казалось, протяни я руку и смогу их потрогать. Может, я все же сумею разобраться. Что пошло не так?

Мне тогда хотелось одного: исправить то, что я натворила. Исполнить свой долг, удостовериться, что с Вальтером ничего не случилось, что не будут больше погибать невинные души вроде Греты и ее младенца. Ради этого я отказалась от всего, что полюбила – отказалась от Терравина, Берди, Паулины, Рейфа. Но вот где я оказалась в результате – в жутком, забытом богами месте, беспомощная, неспособная спасти даже себя, не то что государство. Я повержена на землю, лицом в грязный песок. Надо мной насмехаются. Меня предал тот, кому я доверяла. Больше, чем доверяла. Он был мне небезразличен.

Я вытерла щеки и запрокинула лицо, пытаясь удержать новые слезы.

Я глядела на звезды, мерцающие, живые, а они глядели на меня. Так или иначе, но я выберусь. Я смогу. Но я пообещала себе, что до поры до времени больше не стану устраивать мелочные провокации и дразнить своих врагов. Мне нужно копить силы для более важных дел. Я научусь играть по их правилам – и буду играть лучше, чем они. Это потребует времени, но у меня в запасе есть пятьдесят дней, чтобы научиться игре. Потому что я была уверена: если я пересеку границу Венды, то уже никогда не увижу родного дома.

– Я принес тебе поесть.

Каден протягивал мне кусок мяса, наколотый на кончик ножа. Я снова подняла лицо к звездам.

– Я не голодна.

– Нужно поесть хоть немного, ты ничего не ела весь день.

– Ты забыл – в полдень я вдосталь наелась песку. Этого мне довольно.

Я услышала его тяжкий, усталый вздох. Он подошел, сел рядом со мной, положив нож и мясо на камень. Подняв голову, он тоже стал смотреть на звезды.

– У меня плохо получается, Лия. Я веду две разные жизни, и обычно одна никак не соприкасается с другой.

– Не льсти себе, Каден. Ты не живешь и одной жизнью. Ты убийца. Ты питаешься людским горем и воруешь жизни, которые тебе не принадлежат.

Он ссутулился, опустил голову. Даже при свете звезд я видела, как стиснуты его зубы, как ходят желваки по скулам.

– Я воин, Лия. Только и всего.

– Тогда что ты делал в Терравине? Кем ты был там? Кем ты был, когда грузил на телегу ящики Берди? Когда я лечила тебе плечо? Когда ты танцевал со мной на празднике, так плотно прижимая меня к себе? Когда на лугу я поцеловала тебя в щеку? Кем ты был тогда?

Каден повернулся и заглянул мне в лицо. Его темные глаза превратились в две щелочки.

– И тогда я был лишь воином.

Не выдержав моего взгляда, он отвел глаза, отвернулся и встал.

– Прошу тебя, поешь. Сила тебе понадобится.

Он освободил нож и ушел, оставив ломоть мяса на камне.

Я посмотрела на кусок змеи. Самое отвратительное то, что он прав. Мне действительно понадобится сила. Я буду есть змею несмотря ни на что, пусть даже эти хрящеватые горькие куски встают поперек горла.


Глава сорок восьмая

Куда пошла она, Ана?
Просто ушла, дитя мое.
Похищенная, как сотни других.
Но куда?
Я взяла девочку за подбородок. Ее глаза опухли от голода.
Идем, вместе поищем еды.
Но когда дитя становится старше, от его вопросов становится все труднее отмахнуться.
Она знала, где найти пищу. Она нужна нам.
Вот потому-то она и ушла. Потому-то ее и похитили.
В тебе тоже кроется дар, дитя. Слушай. Смотри.
Мы найдем пищу, траву, зерно.
Она еще вернется?
Она за стеной. А значит, для нас она умерла.
Нет, она не вернется.
Моя сестра Венда стала одной из них.
Последний завет Годрель

– Его называют Городом Темной Магии.

Мы смотрели на руины, возвышающиеся среди песков подобно острым обломанным клыкам.

Теперь я хотя бы точно знала, что мы уже не в Морригане.

– Я знаю, что это, – сказала я Кадену. – Принцессы тоже слушают истории и легенды.

С первого взгляда на разрушенный город я поняла, что это. Я не раз слышала рассказы о нем. Он лежал сразу за границей Морригана.

Я вдруг заметила, что стало тихо. Все разговоры смолки. Гриз смотрел вперед, мрачно хмуря густые брови.

– Что это с ними? – спросила я.

– Город. Магия. Им от этого не по себе, – негромко откликнулся Каден, пожав плечами, и я поняла, что у него город таких чувств не вызывает.

– Меч бессилен против духов, – прошептал Финч.

– Но в городе есть вода, – протянул Малик, – и она нам нужна.

Я слышала множество цветистых историй о темном зачарованном городе. Говорили, что он был возведен в удаленном, тайном месте. Древние занимались там своими магическими ритуалами, предлагая немыслимые наслаждения за деньги. Улицы там были вымощены золотом, били фонтаны душистого нектара, и на каждом шагу творилось колдовство. Люди верили, что по сей день духи ревностно охраняли развалины города, которые только потому и стоят до сих пор.

Мы продолжали путь, озираясь и настороженно прислушиваясь. Когда подъехали ближе, я увидела, что, хотя песок отдраил все почти добела, кое-где сохранились красочные пятна. Здесь отблеск алого цвета, там золотистого, а кое-где на стенах виднелись остатки древних письмен. Город больше не был чем-то цельным. Каждая из магических башен, некогда достигавших неба, была разрушена в той или иной мере, но в этих развалинах, казалось, обитал дух этого места – больше, чем в любых виденных мной ранее руинах. Глядя на них, можно было представить себе, что внутри еще обитают и ходят Древние.

Эбен широко открытыми глазами смотрел перед собой.

– Там нужно говорить шепотом, чтобы не разбудить духов и темную магию.

Разбудить духов? Я всмотрелась в своих похитителей – таких уверенных, таких неистовых прежде, а теперь робко пригнувшихся к седлам – и едва заметно улыбнулась, почувствовав, как глубоко в душе загорается надежда и как возвращается ко мне сила. Я безоружна, а значит, надо использовать любые средства, чтобы выжить. Что ж, пришла пора заставить их поверить, что у меня в самом деле есть дар. «Стойте!» – глухо сказала я и, подняв лицо к небу, закрыла глаза. Я слышала, что цокот копыт стих, слышала шумное дыхание мужчин. Воцарилась напряженная пауза.

– Что ты делаешь? – нетерпеливо спросил Каден.

Я открыла глаза.

– Это дар, Каден. Я властна над ним и могу его вызвать.

Он плотно сжал губы и недоброжелательно прищурился. В ответ мои глаза превратились в узкие щелки.

– Что ты видела? – подал голос Финч.

Я взмахнула рукой и постаралась изобразить тревогу.

– Видение было неясным. Но оно говорило о беде. Я видела беду впереди.

– Что за беда? – это был Малик.

Я вздохнула.

– Не знаю. Каден помешал мне.

Все повернулись к Кадену.

– Idaro! – прорычал Гриз. Он явно понимал мои слова, хотя сам и не говорил по-морригански.

Каден натянул поводья.

– Не думаю, что нам стоит волноваться из-за…

– Это же ты сказал, что у нее есть дар, – заметил Эбен.

– Я этого и не отрицаю, – процедил Каден сквозь стиснутые зубы. – Но не вижу впереди никаких бед. Мы будем осторожны.

И он метнул в мою сторону грозный взгляд.

Мне удалось изобразить любезную улыбку в ответ.

Я не просила втягивать меня в эту игру. А значит, он не может требовать, чтобы я играла по его правилам. Мы продолжили путь по широкой дороге, разрезавшей город надвое. Мощеных – золотом или чем иным – улиц мы не видели: город был занесен песком, но, несмотря на это, грандиозность величественных руин внушала невольный трепет. Цитадель в моем родном городе была громадной. Ее возводили почти полвека, а потом десятилетиями надстраивали и расширяли. Это было самое большое сооружение из всех, что я видела в жизни – но здесь, рядом с этими дремлющими исполинами оно показалось бы карликом.

Каден шепнул мне на ухо, что в развалинах одной из башен есть источник и ванна, где я могла бы помыться. Ради этого, решила я, мой дар может еще немного помолчать, по крайней мере, до купания. Мы пустили коней вскачь, чтобы скорее добраться до места, потом привязали их к обломкам мраморных колонн, преграждавших путь, и дальше пошли пешком.

Это была не просто ванна. Увидев это колдовское место, я почти поверила в то, что здесь обитают духи Древних. Вода, пузырясь, словно кипяток, пробивалась через расколотые мраморные плиты, бежала по полированному камню и падала в сверкающий бассейн, укрытый с трех сторон обветшавшими стенами.

Я неподвижно стояла, испытывая такое влечение, такую тягу к этой воде, какой не чувствовала никогда в жизни. Мне недостаточно было бы смочить в ней ладони и умыть лицо. Я хотела упасть к нее, чтобы вожделенные капли влаги целовали мое тело. Каден заметил, как я смотрю на бассейн.

– Дай-ка сюда свою фляжку, и я напою твоего коня. А ты искупайся.

Я покосилась на Гриза и остальных – они умывали лица, мыли шеи.

– Не волнуйся, – сказал Каден. – Они поплещутся немного и уйдут. Ванна будет в твоем распоряжении.

Он окинул меня взглядом с головы до ног, а потом обернулся на Малика.

– Но, знаешь, я бы на твоем месте не стал раздеваться.

Я оценила его предосторожность и кивнула в знак того, что поняла. Сейчас я готова была бы купаться даже в теплой зимней одежде, если бы пришлось. Пока Каден наполнял фляжки, я стянула сапоги и сделала шаг. Ноги по щиколотку утонули в мягкой белом песке – настоящее блаженство! Я ступила в воду, окунулась, отплыла к другому краю, как раз туда, где вода водопадом низвергалась с мраморных плит. Мужчины отправились поить коней, и я, воспользовавшись случаем, сняла верхнюю рубашку и брюки. Оставшись в нижнем белье, я поплавала, смывая грязь и песок, забившие за время пути каждую складочку тела, каждую пору на коже. Потом подставила голову под струю и с наслаждением стала ногтями соскребать грязь. Наконец, закончив, я выпрямилась с глубоким вздохом облегчения. Никогда еще купание не казалось мне до такой степени очистительным. Похоже, ад – это совсем не огонь, а песок и вездесущая пыль.

Я наскоро ополоснула брюки от грязи и сразу же их надела. За ними наступила очередь рубашки, и я уже протянула за ней руку, как вдруг раздался отдаленный гул. Наклонив голову набок, я попыталась определить источник звука, а потом услыхала мерный топот. Лошади.

Я ничего не понимала. Лошадей было не шесть, а много больше – и тут послышался звук рожка. Я вскочила на ноги. О, благословение богам! Патруль!

Бросившись прочь от бассейна, я начала петлять между развалинами. «Сюда! – кричала я. – Сюда!» Цокот становился все громче, и я прибавила ходу. Я со всех ног по каким-то узким проходам, разбивая босые ступни об острые осколки камней. «Сюда!» – снова и снова кричала я, спеша выбраться на главную дорогу, проходящую через весь город. Закоулки образовали настоящий лабиринт, но звук копыт все усиливался, и я понимала, что приближаюсь к ним – наконец, между камней передо мной замелькали конские крупы.

– Сюда! – крикнула я снова, устремляясь к дороге, но тут чья-то рука зажала мне рот. Меня потащили назад.

– Тише, Лия! Молчи, или мы все умрем!

Я вырывалась, пыталась извернуться и укусить Кадена за руку, но он крепко держал меня за подбородок. Потом потянул меня вниз на землю, обхватил поперек груди и вместе со мной вжался в темный угол. Даже с зажатым ртом я все равно кричала, мычала, но звук получался приглушенным и терялся в звонком топоте копыт.

– Это патрульные Дальбрека, – зашептал Каден. – Они не знают, кто ты такая! Они сначала убивают, а потом задают вопросы.

Нет! Я забилась в его руках, не веря ему. Это мог быть отряд Вальтера! Или другой! Они не убили бы меня! Но за крупами лошадей, вспомнила я внезапно, виднелись флаги. Синий с черным, цвета Дальбрека.

Топот удалялся, постепенно становясь тише, но не затих совсем.

Они ушли.

Я покачнулась и бессильно привалилась к груди Кадена. Он отнял руку от моего лица.

– Надо еще подождать. Побудем здесь, пока не убедимся, что они наверняка уехали, – шепнул он еле слышно. Теперь, когда снова стало тихо, я думала только о руках Кадена, все еще обнимающих меня.

– Они бы меня не убили, – тихо сказала я.

Каден почти прижался губами к моему уху.

– Ты уверена? Сейчас ты выглядишь, как одна из нас, а нас – мужчин или женщин, неважно – нас они убивают. Мы для них только варвары.

Была ли я уверена? Нет. Я слишком мало знала о Дальбреке и их армии, не считая того, что на протяжении веков у Морригана были с ними постоянные стычки и конфликты. Но в моем теперешнем положении, возможно, лучше было бы попасть к ним.

Каден помог мне подняться. Вода еще капала у меня с кончиков волос. Мокрые брюки прилипли к телу и снова покрылись песком. Но, пока я рассматривала свои разбитые кровоточащие ноги, меня утешали сразу две мысли.

Во-первых, теперь я знала, что патрульные отряды сюда добираются. А во-вторых, это была беда, точно, как я предсказала.

О, это даст мне власть над ними.


Глава сорок девятая
Рейф

Я наклонился и взглянул на темное пятно на земле.

Растер комок земли между пальцами.

Кровь.

Я убью их.

Я поубиваю каждого из них голыми руками, если окажется, что они причинили ей вред, а Кадена оставлю напоследок.

Я пустил коня вскачь, стараясь двигаться по следу, пока было светло. Почва стала каменистой, и высматривать их следы стало сложнее. Мне пришлось сбавить шаг, и казалось, что прошло всего несколько минут с того момента, как солнце в небе превратилось в огненно-оранжевый шар. Оно опускалось слишком быстро. Я мчался быстро, насколько это было возможно, но выслеживать их в темноте я не мог.

Я остановился на возвышении и развел костер, на случай если Свен и остальные едут ночью. Если нет, кострище будет легко обнаружить днем, когда они будут меня искать. Я ворошил костер палкой и размышлял, жива ли Лия, мертва или ранена. Впервые с того момента, как я узнал о ее существовании, когда мой отец объявил о нашем предстоящем браке, я надеялся, что у нее есть дар, и она может предчувствовать мое приближение.

– Держись, – шептал я, глядя в огонь, и молился о том, чтобы она любым способом выжила, продержалась и дождалась, пока мы не придем за ней.

Даже если я догоню их, мне все равно придется дождаться, пока не подъедут остальные. Я обучен множеству военных тактик, и прекрасно знаю, какие шансы у одного против пятерых. Я не мог рисковать безопасностью Лии и бросаться на похитителей очертя голову, не продумав всего – хоть и готов был голыми руками оторвать им головы. Тут нужна хорошо подготовленная засада.

Что она сейчас делает? Он причинил ей вред? Чем он ее кормит? Он…

Я схватил пару веток.

Мне вспомнились слова, которые он бросил мне, когда мы боролись на бревне. Сдавайся, Рейф. Ты упадешь.

Нет, Каден.

Не в этот раз.


Глава пятидесятая

Белые песчаные равнины остались позади, их сменили пески цвета закатного неба – сотни оттенков красновато-желтого и золотистого. Жара по-прежнему была невыносимой, сухой воздух мерцал и переливался волнами, но теперь пейзаж в изобилии дополняли камни, скалы и какие-то непонятные сооружения.

Мы миновали невероятных размеров валуны с большими круглыми отверстиями в них – как будто гигантская змея пробралась сквозь камень, оставив ход. Были и другие, идеально подогнанные, как будто игрушечная головоломка, сложенная рукой великана. Если кто-то мог поверить в волшебный мир, населенный великанами, то здесь для этого было самое подходящее место. Это была их страна. Раза два или три нам пришлось взбираться на высокие кряжи, с них открывался вид на разноцветные, похожие на слоеный пирог каньоны. Они протянулись на много миль и были так глубоки, что реки внизу казались тонкими зелеными ленточками.

Я замирала от восторга и щемящей грусти – похожее чувство я испытывала, глядя на черное небо, усеянное звездной пылью. Я никогда не догадывалась о существовании этого необычного мира. Сколько необычного и неизведанного лежало за пределами Морригана.

Мои похитители по-прежнему держались враждебно и грубо, но я наслаждалась тем, как они замирали в ожидании, стоило мне особым образом склонить голову и замереть, хлопая ресницами, будто что-то вижу. Ерзая в седлах, бандиты мрачно-задумчиво смотрели куда-то за горизонт. Каден свои мрачные взгляды адресовал мне. Он знал, что я играю на их суевериях и страхах, возможно, беспокоился из-за того, что дал мне слишком большую власть, но ничего не мог с этим поделать, не мог даже ничего сказать. Впрочем, я пользовалась этой уловкой не слишком часто в надежде, что она еще сослужит мне добрую службу, когда мы выберемся из бесконечных пустошей, откуда невозможно бежать. Возможно, думала я, именно «дар» поможет мне, открыв путь к спасению.

Острым камнем я царапала на кожаном седле черточки, ведя подсчет дням. Мне не жалко было их упряжь, интересовало лишь одно – сколько времени осталось, чтобы попытаться вырваться на свободу. Казалось, они специально везут меня самыми глухими, безлюдными местами. Все ли земли Кам-Ланто были такими? Но если они допустят еще хоть один стратегический просчет вроде того, в Городе Темной Магии, я должна быть к этому готова. Не только они осматривали горизонт, следя, не появится ли кто. Я делала то же самое.

О Рейфе я пыталась не думать, но время шло, бесконечные часы, похожие один на другой. Сперва меня мучила смертельная тревога за Паулину, потом я пыталась уговорить себя, что все будет хорошо, затем гадала, где Вальтер, куда он поехал и каково ему сейчас. Не раз, пытаясь сдержать слезы, я вспоминала о Грете и ее младенце. Но, о чем бы я ни думала, мои мысли неизменно возвращались к Рейфу.

Наверное, он сейчас дома, вернулся к прежней жизни. Мне понятно, что такое долг. Но вспоминает ли он обо мне? Видит ли меня во сне, как я вижу его? Переживает ли снова и снова чудесные моменты, проведенные вместе? Потом меня начинали пожирать другие мысли, точно темные зловредные черви. Почему он не попытался уговорить, удержать меня? Почему отпустил так просто? Что если я была для него просто очередной девчонкой, дорожным приключением, какими хвалятся, сидя в таверне за кружкой эля? Паулина позволила себя обмануть, что если и со мной случилось то же?

Я затрясла головой, отгоняя сомнения. Нет, только не Рейф. Он другой, настоящий.

– Что на этот раз? – услышала я голос Кадена. Другие мужчины тоже смотрели на меня.

Я смущенно молчала, не понимая.

– Ты помотала головой.

Оказывается, за мной следили куда внимательнее, чем я предполагала. Я вздохнула.

– Нет, ничего.

Сейчас у меня не было настроения развлекаться, играя на их страхах.

* * *

Красные скалы и утесы, наконец, снова сменились плавными очертаниями округлых холмов. Но на этот раз их окутывала зеленая дымка, которая становилась все ярче, пока мы ехали вдоль узкой извилистой долины между двумя горными хребтами. На нашем пути появлялись редкие деревца – мы явно приближались к еще одному миру. Мне казалось, что мы уже добрались до края света – а нам предстоит ехать еще месяц? Я вспомнила, как в Терравине любовалась заливом и, глядя на линию, где небо сходилось с морем, думала: Можно ли уплыть в море так далеко, чтобы не найти дорогу к дому? Яркие разноцветные дома, окружавшие залив, помогали морякам не затеряться в море. Что же поможет мне? Как мне найти обратную дорогу?

Смеркалось. Горы по обе стороны долины стали еще выше, а лес вокруг нас стал гуще, а впереди в конце долины я кое-что заметила – и это обрадовало меня почти так же сильно, как патрульный отряд.

Тучи. Мрачные, темные, роскошные. Клубясь, они двигались прямо на нас, зловещие, как вражеская армия. Они несли избавление от непрерывного зноя, наконец-то!

– Sevende! Ara te mas! – пророкотал Гриз и, пришпорив, пустил коня в галоп. Остальные последовали за ним.

– Они боятся дождя? – недоверчиво спросила я у Кадена.

– Этого дождя, – ответил он.

* * *

Доскакав до каких-то руин в лесу, мы привязали лошадей к стволам. Я вытирала залитое водой лицо.

– Беги внутрь с остальными! – выкрикнул Каден, перекрывая рев ветра и шум леса. – Я распрягу лошадей и принесу твой вьюк!

Мы уже насквозь промокли. Порывы ветра залепляли мне лицо прядями длинных волос, и я то и дело откидывала их с глаз, чтобы видеть, куда бегу. Вздрагивая от оглушительных громовых раскатов, я последовала за другими в темную разрушенную постройку, укрывшуюся в чаще. Крыша строения обвалилась, но при вспышках молний нам удалось заметить несколько укромных уголков, куда не заливала вода. Гриз уже принялся разводить огонь в одной из каменных ниш. Финч с Эбеном разместились в другой. Когда-то это было огромное здание, мои братья назвали бы его храмом, хотя сейчас в нем не чувствовалось присутствия богов.

– Сюда, – позвал Малик и втянул меня под низкую каменную арку. – Здесь сухо.

Да, там было сухо, но к тому же очень темно и тесно. Малик не собирался отпускать мою руку. Вместо этого он облапил меня за плечи. Я рванулась назад, под дождь, но он схватил меня за волосы и дернул.

– Тихо, – в его голосе звучала угроза. – Ты больше не принцесса. Ты пленная. Не забывай об этом.

Его рука опустилась ниже, скользнула по моим ребрам.

У меня кровь застыла в жилах. Либо я вырвусь на свободу, лишившись части скальпа – либо мерзавцу придется лишиться своего мужского естества. Я напружинила пальцы, готовясь к атаке, но тут вошел Каден и стал искать меня, окликая по имени. Малик тут же выпустил мои волосы.

– Я здесь! – крикнула я.

Костер Гриза, разгоревшись, призрачным светом осветил изнутри постройку. Каден увидел нас в темной нише, подошел, протянул мне мой седельный вьюк.

– Сегодня она может спать со мной, – заявил Малик.

Каден смерил его взглядом. Золотистый отсвет костра падал на его мокрые волосы и острую скулу. Я увидела, как вздулась жилка у него на виске.

– Нет, – только и произнес он.

Оба замолчали. Каден не мигал. Хотя Малик превосходил Кадена ростом и сложением, однако держался с ним почтительно, если не опасливо. Возможно, убийцы занимают у варваров почетное положение – или дело в чем-то другом?

– Как хочешь, – и Малик с силой толкнул меня к Кадену. Споткнувшись о камень, я налетела на него и ткнулась в грудь. Каден поймал меня и помог устоять на ногах.

Он отыскал еще один сухой темный угол в стороне, раскидал обломки камней, освобождая место для сна, разложил конскую попону и бросил свой мешок. Сегодня нам предстояло ложиться на пустой желудок. В такую бурю невозможно было ни охотиться, ни собирать что-то в лесу. Чтобы обмануть голод, я выпила воды. Но есть хотелось так, что я, кажется, проглотила бы целую лошадь.

Отвернувшись от меня, Каден снял мокрую рубашку, отжал и разложил на камне. Я взглянула на его спину. Даже в неверном свете костра мне были заметны отметины на коже. Множество длинных шрамов тянулись от лопаток до поясницы. Каден резко повернулся и увидел, что я его рассматриваю. Я чуть не ахнула, но справилась с собой. На груди тоже были шрамы, длинные полосы вниз по ребрам.

– Что ж, рано или поздно ты бы все равно увидела, – равнодушно заметил он.

Я судорожно сглотнула, вспомнив, как во время состязаний он отказывался снять рубашку. Только теперь я поняла причину.

– Кто-то из твоих жертв оказал сопротивление?

– Ты о моей спине? Это вряд ли. Не волнуйся, это старые раны, они давно зажили.

Каден растянулся на попоне и жестом пригласил меня устроиться рядом. Я неуверенно подошла и улеглась, вжавшись в стену.

Я слышала, как Каден ворочается, и обернулась, почувствовав его взгляд на своей спине.

– Если эти шрамы получены не на службе, тогда откуда они?

Он приподнялся на локте, другой рукой рассеянно касаясь шрамов на ребрах. Глаза рассеянно блуждали, словно он вспоминал каждый удар, но лицо оставалось совершенно спокойным. Этот человек умел хранить свои тайны.

– Все это было очень давно, так давно, что уже не имеет значения. Спи, Лия.

Каден перевернулся на спину и закрыл глаза. Я все еще рассматривала его грудь, когда он задышал мерно и глубоко.

Это имело значение.

Прошло два часа, я все еще не спала, думая о Кадене и тяжелой, жестокой жизни, выпавшей на его долю – куда более жестокой, чем я представляла. Эти шрамы привели меня в ужас. Не их вид, а попытка представить, откуда они появились. Старые, сказал он, давно зажили. Но когда же он мог их получить? Ведь он всего года на два старше меня. Я вспомнила Эбена – может, и у него под рубашкой такие же… Что творит Венда со своими детьми? Что сделает она со мной?

Впервые за время путешествия, столь долгое, что оно казалось вечностью, я замерзла. Дождь вымочил меня до нитки, а переодеться было не во что. По сравнению с этим путешествием наш путь из Сивики в Терравин казался сейчас легкой увеселительной поездкой. Гром все грохотал, но Каден спал крепко, не обращая внимания на его раскаты. Он перестал надевать мне на ночь цепочку после того, как мы покинули Город Темной Магии – видимо, решив, что разбитые и израненные ноги все равно не позволят мне убежать далеко. Так оно и было – поначалу. Сейчас почти все ранки зажили, но я продолжала сильно хромать, чтобы он не переменил решения.

Буря продолжала бушевать, я вздрагивала от каждого раската грома – громкого настолько, что он заглушал даже храп Гриза. Я повернулась на бок и увидела вещевой мешок Кадена. Сердце забилось в учащенном ритме: в мешке до сих пор мой кинжал. Он мне нужен. Безумный шум дождя и грома может заглушить не только храп, но и многое другое.

Мое сердце громко забилось, я медленно села. Вокруг нас лес, в нем можно спрятаться. Но сумею ли я в такой шторм удержаться на лошади без седла? Даже забраться ей на спину без стремян трудно, почти невозможно… Хотя можно попытаться подвести коня к поваленному бревну…

Я тихо приподнялась, сначала присела на корточки, потом выпрямилась в полный рост, прислушалась, не разбудила ли кого-то. Убедившись, что все спят, я глубоко вздохнула и перешагнула через ноги Кадена, ни на миг не отрывая взгляда от его лица, и тихонечко, чуть дыша, приподняла его мешок. Буря была такой неистовой, что заглушала шум от моих движений, но я решила, что поищу кинжал, уже выйдя наружу. Нетвердо, дрожа от напряжения, я шагнула к выходу …

Не уходи. Еще не время.

Я застыла. От ужаса у меня перехватило горло. Ноги были готовы нести меня прочь, но голос, ясный, как мой собственный, предостерегал не делать этого.

Еще не время.

Я уставилась на Кадена, боясь шевельнуться. Я не понимала, кто говорит со мной. Набрав воздуха в легкие, я медленно, наперекор всем другим требовательным голосам в моей голове, снова присела, медленно, дюйм за дюймом, протянула руку и положила мешок на место. А потом, так же медленно, сделала шаг назад и легла на свое место рядом с Каденом. Я лежала на спине, разглядывая камни над нами. При мысли о том, что я упустила такую возможность, из глаз потекли слезы.

– Мудрое решение, – прошептал Каден, не открывая глаз.


Глава пятьдесят первая
Рейф

Мне было двенадцать, когда Свен начал учить меня ходить по следу. Я тогда был очень этим недоволен, предпочитая часами упражняться с мечом или отрабатывать приемы верховой езды. Тихая и кропотливая работа следопыта нагоняла на меня скуку. Я был солдатом. Или собирался им стать.

Он тогда толкнул меня, я упал и растянулся на земле.

– Враг не всегда марширует огромными армиями, парень, – сказал он презрительно. – Иногда враг – это один человек, способный разрушить королевство.

Он уставился на меня поверх своего длинного, заостренного носа, позволяя мне подняться.

– Мне передать твоему отцу, что ты хочешь быть человеком, который готов лишиться королевства, потому что не хочет ничего, кроме как махать длинной металлической палкой?

Я нахмурился, но помотал головой. Мне не хотелось быть таким человеком. Родители меня не баловали и рано отдали Свену, чтобы тот сделал из меня мужчину. Он рьяно принялся за дело. Он протянул мне руку, и я начал прислушиваться.

Свен знал все о дикой природе, о ветре, почве, камнях и траве, и как читать следы, которые оставил враг. Уликами могли служить не только кучка золы или экскременты. Не только кровь, впитавшаяся в землю. Не только следы лошади. Найти все это – везение. Но есть еще примятые травинки. Срезанные ветки. Еле заметный блеск листвы, там где лошадь потерлась плечом. Даже каменистая земля оставляет улики. Вдавленная в землю галька. Необычно рассыпанный по земле гравий. Выемка в земле от недавно поднятого камня. Пыль, отброшенная копытами и ветром туда, где ее не должно быть. Но сейчас я обдумывал его давнее наставление: дождь может быть как другом, так и врагом, в зависимости от того, когда он идет.

За такой короткий срок Свену удалось собрать лишь скромный отряд из трех человек, тем более, что сейчас Дальбрек стягивал войска для демонстрации силы на заставе Азентил. Они догнали меня на третий день. Им потребовалось меньше времени, чем мне, поскольку я оставлял для них подсказки, заметные знаки, например, там, где почва становилась каменистой, складывал камни горкой, заметной издалека.

Я предполагал, что мы на расстоянии двух дней езды от Лии. Возможно, дальше. Следы становились все слабее заметны. Несколько раз нам приходилось рассыпаться по местности, один раз пришлось вернуться, потеряв след, но мы недалеко от Города Темной Магии снова нашли его. Подойдя ближе, мы увидели, что их следы стерты, затоптаны десятками копыт. Много лошадей, которые двигались в противоположном направлении. Патрульный отряд, но чей?

Мы вновь нашли следы на узкой тропе между возвышающихся стен. В конце тропы были развалины, где я теперь и сидел на корточках. Мне хотелось что-нибудь сломать, но все вокруг и так было разрушено. Я пристально смотрел на кровавый отпечаток пальца ноги на мраморной плите возле бассейна и слушал, как свирепо шумит дождь, каждая капля которого была врагом, а не другом.

Свен сидел на поваленной колонне напротив. Он потряс головой, глядя на свои ноги. Я знал, насколько реальны шансы найти следы, оставленные как минимум за два дня до нашего прибытия. Придется пройти порядка сотни миль до того, как нам удастся напасть на свежий след. Если вообще удастся. Проливной дождь скорее всего смыл все, что было между нами и ими.

– Твой отец меня за это обезглавит, – сказал Свен.

– Однажды я сам стану королем, и тогда сам тебя обезглавлю за то, что ты мне не помог.

– Я тогда буду очень старым.

– Мой отец уже очень стар. Все может случиться раньше, чем ты думаешь.

– Поищем следы снова?

– Где именно, Свен? Отсюда они могли двинуться по тысяче путей.

– Мы могли бы разделиться.

– Это увеличит наши шансы вдвое, но если кому-то из нас и удастся напасть на правильный след, он останется один против пятерых.

Я знал, что Свен говорит все это не всерьез, на самом деле он не боялся моего отца и не дрожал за свою шкуру. Он лишь подталкивал меня к принятию окончательного, трудного решения.

– Возможно, пришло время признать, что нам ее не найти?

– Не подначивай меня, Свен.

– Тогда решай сам и действуй.

Я не мог смириться с мыслью о том, чтобы оставить ее в руках варваров на такое долгое время, но это было единственное, что было в моих силах.

– Поехали. Мы попадем в Венду раньше них.


Глава пятьдесят вторая
Каден

С тех пор, как мы покинули Терравин, у меня в груди будто что-то выгорело, оставив пустоту и тлеющие угли. Конечно, после того, что я сделал, я не ждал от Лии приветливого обхождения. Разве она могла понять? Но у меня не было выбора, как бывает у благородных особ. Мой выбор невелик, и основное в нем – верность. Только благодаря этому я до сих пор жив.

Но даже если бы я оказался способен пренебречь верностью и отпустил ее с миром, вместо меня был бы послан кто-то другой, и уж он завершил бы дело так, как должно. Кто-то более рьяный, чем я, вроде Эбена. Или, хуже того, вроде Малика.

А меня, конечно, уже не было бы в живых. И я заслужил бы такую участь своим предательством. Никто не лжет Комизару.

И все же, именно так я поступлю, когда объявлю ему, что у Лии есть дар. Она, кажется, сумела одурачить остальных – Гриз и Финч были родом из старых деревень, с холмов, люди там по сей день уверены в существовании духов и прочих незримых сил. Но Комизар… он-то никогда не верил в магию и сверхъестественные способности.

Он сочтет девушку бесполезной, если только не получит наглядного подтверждения существования у нее дара. Придется ей продолжить свою игру. Тем не менее я был уверен, что Комизар простит мне этот промах – решение взять ее с собой вместо того, чтобы убить. Он знает все о моем происхождении и о том, какую роль в моей жизни играет незримое. Ему известно и то, что многие венданцы верят в это до сих пор. Он сумеет повернуть ситуацию, обратив ее себе на пользу.

Я потер грудь. Теперь, когда Лия увидела мои шрамы, я и сам как будто заново их заметил. Интересно, думал я, что могут подумать такие, как она, при виде этих шрамов. Возможно, они просто дополнили в ее представлении образ зверя. Я боялся, что теперь Лия воспринимает меня именно так.


Глава пятьдесят третья

День был в разгаре, но я чувствовала, что мы близки к какой-то цели, и это заставляло меня нервничать. Финч без конца насвистывал, а Эбен все время уезжал вперед, а потом возвращался и кружил вокруг нас. Может быть, виной тому была перемена погоды. Стало заметно свежее, а ливень, шедший накануне, смыл с нас пыль и грязь.

Малик, как всегда хмурился, выражение его лица менялось лишь время от времени, когда он бросал в мою сторону зазывные взгляды.

А вот Гриз начал что-то мурлыкать. Я сильнее сжала поводья. Гриз никогда не мурлыкал. Подъезжаем к Венде? Нет, для этого еще слишком рано. Я не могла сбиться со счета дней так сильно.

Эбен снова подскакал к нам галопом, что-то выкрикивая.

– Le fe esa! Te iche! – повторял он снова и снова.

Я не справилась с собой и не сумела скрыть тревогу.

– Он видит стан?

Каден странно посмотрел на меня.

– Что ты сказала?

– О каком стане говорил Эбен?

– Как ты узнала? Он говорил по-вендански.

Я не хотела, чтобы Каден знал, насколько я продвинулась в изучении венданского, но стан было одним из первых слов, которые я узнала.

– Гриз повторяет iche, iche каждый раз, когда собирается остановиться на дневной привал, – объяснила я. – А воодушевление Эбена подсказало мне остальное.

Каден так и не ответил на мой вопрос, отчего я еще сильнее забеспокоилась. Что за варварский стан, и что меня в нем ждет? Я окажусь в окружении сотен венданцев?

– Мы постоим здесь несколько дней. Места тут хорошие – сочные луга, лошади отдохнут и восстановят силы. Не только мы отощали за это время, а впереди еще долгий путь.

– А что за стан? – не успокаивалась я.

– Мы уже почти прибыли. Скоро увидишь.

Я не хотела смотреть. Я хотела знать. Сейчас же. Но я заставила себя думать о положительных сторонах стана, каким бы он ни был. Во-первых, нас ждет передышка от палящей жары, второе несомненное преимущество – я хоть немного отдохну от каменной спины этого дракона в обличье лошади. Избавиться хоть ненадолго от седла и посидеть на чем-то другом – разве я не мечтала об этом по несколько раз на дню? К тому же, возможно, мы даже сможем питаться чаще одного раза в день. Поесть настоящего мяса вместо полусырых костлявых грызунов, на вкус не лучше вонючего башмака. Я давно забыла каково это, набить желудок. За это время мы и в самом деле сильно отощали – все, а не только лошади. У меня штаны сползали на бедра, с каждым днем они сидели все ниже, и не было ремня, чтобы подтянуть их.

Возможно даже, я улучу минутку, чтобы полистать книги, украденные у королевского книжника. Они были надежно упрятаны на самое дно моего седельного вьюка, и мне все сильнее хотелось понять, что в них такого, почему эти листки настолько важны, что из-за них меня готовы были лишить жизни.

Эбен гарцевал вокруг, улыбаясь во весь рот.

– Я вижу волков!

Волки? Фантазии о предстоящем привале вылетели у меня из головы, я пришпорила лошадь и поскакала вперед, опережая Эбена. Встречать неизбежность можно по-разному – упираться, пытаясь избежать собственной судьбы, или атаковать ее. Что бы ни ждало впереди, я не могла допустить, чтобы кто-то видел мой страх. Скрывать страх меня научила жизнь при королевском дворе, уже в раннем детстве. Если покажешь, что боишься, тебя сожрут заживо, твердил мне Реган. Даже наша мать владела искусством, оставаясь изысканно любезной, противостоять королевским министрам. Я пока что отставала от нее по части любезности.

Увидев, что наши с ним кони скачут бок о бок, Эбен залился смехом, как будто все это было веселой игрой. Он еще совсем ребенок, мелькнуло у меня в голове, но если он не боится волков, не стану бояться и я, пусть даже внутри все дрожит.

– Они там, прямо за деревьями, – крикнул мне мальчик. Крутые горы, нависающие над нами со всех сторон, расступились в одном месте, и за лесом открылся широкий луг с извивающейся неторопливой речкой. Мы сделали петлю, огибая густые заросли кустарника, Эбен поскакал вперед еще быстрее, зато я в полном недоумении натянула поводья, резко остановив лошадь. Что я вижу? Я заморгала, готовая ущипнуть себя. Красные, оранжевые, желтые, фиолетовые, голубые сполохи среди изумрудной зелени луга. Стены из ковров, полощущиеся на ветру вымпелы и ленты, костры, котлы, в которых клокотало какое-то варево – картина пестрая, как лоскутное одеяло. Терравин. Сочное и красочное разноцветье Терравина.

Легкий ветерок пролетел над лугом, всколыхнул траву, прошелестел в листьях осин и легко коснулся моего лица. Вот оно. На сердце сразу стало легко и спокойно.

Подъехал Каден и остановился рядом со мной.

– Это стан кочевого племени.

Раньше я никогда не видела ничего подобного, но слышала рассказы про их деревянные кибитки – настоящие дома на колесах, с крылечками и окнами, украшенные резьбой и росписью, которые они называли carvachis. Слыхала я и об их шатрах, сделанных из ковров, гобеленов и любых лоскутов ткани, какие понравятся – а еще о развешенных повсюду колокольцах из цветного стекла, о конских гривах с вплетенными ленточками и бусинами, о ярких нарядах, звенящих монистах из меди и серебра, о том, что этому таинственному народу неведомы ни границы, ни законы.

– Как красиво, – прошептала я.

– Я знал, что тебе понравится, Лия.

Я обернулась к нему, удивленная тем, с какой интонацией он произнес мое имя. Вдруг я ощутила, что впервые с того дня, как мы покинули Терравин, в его обращении не слышно душевной боли.

– Стан всегда здесь? – спросила я.

– Нет, они кочуют, это зависит от погоды и времени года. Зимы здесь слишком суровы. Да им и не по нраву оседлая жизнь.

Мимо нас проехали Гриз, Финч и Малик, направляющиеся в стан. Конь под Каденом танцевал, натягивая поводья, стремясь догнать остальных.

– Едем? – спросил Каден.

– У них есть козы? – спросила я в ответ.

Его глаза потеплели от улыбки.

– Думаю, коза-другая в их хозяйстве найдется.

– Хорошо, – я думала только об одном: если кочевники не варят козий сыр, я сварю его сама. Козий сыр. Только он имел сейчас значение. Я стерплю даже волков ради того, чтобы его раздобыть.

* * *

Пять кибиток-carvachi и три маленьких шатра были расставлены широким полукругом, а напротив возвышался один большой шатер. Кроме них в стане не было ничего постоянного. Вся эта пестрота, разнообразие, удивительные формы carvachi, все эти колокольцы, что покачивались на каждой ветке, казалось, созданы здесь и сейчас, по наитию или по настроению.

Остальные уже спешились, и кочевники высыпали им навстречу. Один из мужчин с силой хлопнул Гриза по спине и протянул ему маленькую фляжку. Гриз, запрокинув голову, отпил из нее изрядный глоток, закашлялся, потом вытер губы рукавом, и оба они рассмеялись. Да, Гриз смеялся. Кочевников разных возрастов оказалось больше дюжины. Из большого шатра выглянула старуха с двумя белоснежными косами, свисавшими ниже пояса. Приглядевшись, она заковыляла к вновь приехавшим.

Подъехали и мы с Каденом. Все взгляды обратились в нашу сторону, но как только увидели меня, улыбки исчезли с лиц, будто их стерли.

– Слезай, – тихо сказал мне Каден. – Опасайся седой старухи.

Опасаться старушки? Мне, которая путешествует в компании головорезов? Он, должно быть, пошутил.

Я соскочила с лошади и подошла к Гризу и Малику.

– Привет, – сказала я. – Я Лия. Принцесса Арабелла Селестина Идрис Джезелия, первая дочь дома Морриган, выражаясь точнее. Меня похитили, так что я здесь не по своей воле. Но все это сейчас неважно и может потерпеть. Скажите, не найдется ли у вас ломтика козьего сыра и кусочка мыла?

Они смотрели на меня с отвалившимися челюстями, но тут старуха с серебряными косами протиснулась вперед, расталкивая собравшихся.

– Вы же слышали, что она сказала, – нетерпеливо и раздраженно проговорила женщина с сильным акцентом. – Дайте же девушке козьего сыра. До мыла очередь дойдет позже.

Кочевники заулыбались, повторяя мои слова. Они посмеивались с таким видом, будто я все это придумала, пошутила. Я почувствовала руки у себя на локте, на спине, какой-то ребенок, обхватив, тянул меня за ногу – все вместе они подталкивали меня к большому отдельно стоящему шатру. Это кочевой народ, напомнила я себе, это не венданцы. Они не присягали на верность ни одному из королевств. И все же, с варварами они держались очень приветливо. Они хорошо знали друг друга, и я не была уверена, что мне вообще поверили. Может, они и улыбаются, но я же не придумала неловкую настороженную паузу, повисшую сначала. Однако на время я решила забыть обо всем, как и обещала. Сначала вкусная еда. Настоящая еда. Боги мои, у них и правда есть козий сыр. Я поцеловала пальцы и в благодарном жесте воздела руку к небесам.

Изнутри шатер выглядел примерно так же, как и снаружи. Пол и стены представляли собой мозаику из ковров и цветистых тканей, а по периметру были навалены подушки разного размера. Все они различались по цвету и форме. С шестов, на которых держалась крыша, свисало несколько стеклянных светильников, и среди них тоже не было двух одинаковых. Стены были увешаны разномастными гирляндами и прочими украшениями. Меня усадили на мягкую подушку из розового шелка, и я чуть не застонала от удовольствия – я и забыла о том, что на свете есть уют и удобства. Со вздохом я прикрыла глаза, позволив себе полностью отдаться этим ощущениям…

Кто-то приподнял мои волосы, и я мгновенно открыла глаза. Рядом стояли две женщины, они перебирали мои пряди и сочувственно качали головами.

– Neu, neu, neu, – заговорила одна огорченно, будто сожалея о допущенной ужасной несправедливости.

– Cha lou útor li pair au entrie noivoix, – обратилась другая ко мне.

Язык был не венданский и, разумеется, не морриганский. Я уловила в нем какие-то отголоски обоих, а также других наречий, но это не удивило меня – ведь они скитальцы и с удовольствием подхватывают все, что плохо лежит, если судить по шатру. Это могло сказаться и на языке. Похоже, его они собирали точно так же, таская крохи отовсюду и собирая их воедино.

– Простите, – я развела руками, – я не понимаю вас.

Женщины тут же перешли на мой язык, не замешкавшись ни на миг.

– С твоими волосами придется много повозиться.

Я тоже взяла одну прядь и почувствовала в волосах колтун. Я не расчесывала волосы уже много дней. Это казалось неважным, необязательным. Я поморщилась при мысли, что выгляжу, должно быть, как дикий зверь. Как варвар.

Одна из них наклонилась и ласково обняла меня за плечи.

– Не нужно огорчаться. Мы этим займемся, позже, как сказала Дихара, – после того, как ты поешь.

– Дихара?

– Старуха.

Я кивнула, отметив про себя, что та не вошла в шатер вместе с остальными. Не было здесь и Кадена с остальными, а когда я поинтересовалась, где они, очаровательная полненькая женщина с большими жгуче-черными глазами ответила:

– А, мужчины, они первым делом должны воздать почести Богу Зерна. Боюсь, мы их не скоро увидим.

Остальные засмеялись. Мне было сложно себе представить, чтобы Гриз, Малик и Финч воздавали почести хоть кому-то. С другой стороны, Каден искусный лжец. Таким, как он, ничего не стоит сладкими речами восхвалять бога, обдумывая при этом, как бы выкрасть у его идола глаза из драгоценных камней.

Хлопнул полог, закрывавший вход в шатер, вошла девочка не старше Эбена, с большим подносом и села у моих ног. Я проглотила слюну. От одного взгляда на еду у меня до боли свело челюсти. На блюдах. Настоящих кованых блюдах. И вилки, точнее, чудеснейшие маленькие вилочки с цветочным узором, вьющимся вокруг рукояток. Эти люди бродяжничали с большими удобствами. Я не могла отвести глаз от блюда с козьим сыром, маленького, с наперсток, фарфорового кувшинчика с медом, корзинки с тремя румяными булочками, большой миски морковного супа и горки сушеных ломтиков картофеля, подсоленных и хрустящих. Я ждала, чтобы кто-то начал трапезу, но все женщины сидели не шевелясь и смотрели на меня – пока, наконец, я не осознала, что все это для меня одной.

Из уважения я торопливо произнесла поминовения и принялась за еду. Пока я ела, женщины переговаривались, то на своем языке, то на моем. Девочка, которая принесла мне поднос, сказала, что ее зовут Натия, и засыпала меня вопросами, а я отвечала ей с набитым ртом. Я изголодалась и, даже не пытаясь скрыть свой волчий аппетит, облизывала пальцы, тряслась над каждым вкусным кусочком. В какой-то момент я почувствовала, что могу заплакать от благодарности, но слезы помешали бы мне продолжать этот праздник.

Вопросы Натии были разнообразны – от моего возраста до того, какую еду я больше всего любила дома, но когда она спросила: «А ты правда принцесса?», разговоры в шатре вдруг стихли, и все выжидательно повернулись ко мне.

Что ответить?

Несколько недель назад я отреклась от своего титула, убежав из Сивики и строго-настрого запретив Паулине вспоминать про обращение «Ваше королевское высочество». Сейчас я уж точно не похожа на принцессу и вела себя не как особа королевской крови. И все же я только что, когда мне это было удобно, с легкостью вернула титул из ссылки. Я вспомнила слова Вальтера: Ты всегда останешься собой, Лия.

Я протянула руку, взяла Натию за подбородок и кивнула.

– Но ты не ниже меня – ведь ты принесла мне такое прекрасное угощение. Я очень тебе благодарна.

Девочка улыбнулась и смущенно опустила длинные черные ресницы. На щеках у нее появился румянец. В шатре снова зазвучали голоса, а я взяла с блюда последнюю булочку.

* * *

Накормив до отвала, меня повели в другой шатер и, как и обещали, занялись моими волосами. Над ними пришлось изрядно потрудиться, но женщины не теряли терпения, а их руки оставались нежными. Пока двое вычесывали каждую прядь, остальные готовили мне ванну, заполняя водой, согретой на костре, большое медное корыто. Я заметила, что время от времени они косились на меня. Я была для них диковинкой. Может даже, у них никогда прежде не было гостей женского пола. Когда ванна была наполнена, я поспешно разделась, не задумываясь о том, что кто-то может увидеть мою наготу. Окунувшись, я закрыла глаза, позволив женщинам втирать масла и травы в мою кожу и в волосы, и молила богов: если мне суждено умереть в этом путешествии, пусть это случится сейчас.

Конечно, моя кава привлекла внимание женщин, они назвали ее татуировкой – которой она, собственно говоря, и стала. Ничем она больше не напоминала временное украшение. Они рассматривали рисунок, трогали его пальцами, хвалили и называли удивительным. Я улыбалась. Мне было приятно, что кому-то он нравится.

– И краски, – сказала Натия. – Такие красивые.

Краски? Не было никаких красок. Только линии охристо-ржавого цвета – и я решила, что их и имеет в виду девочка.

Снаружи донесся чей-то крик, и я привстала. Женщина по имени Рина мягко толкнула меня обратно в воду.

– Ничего страшного, это всего лишь мужчины. Они вернулись с горячих источников, где возносили благодарения, и, скорее всего, еще всю ночь будут продолжать свои обряды в шатре.

Мужчины вели себя приличнее, чем я ожидала. Оживленные выкрики вскоре смолкли, и ничто больше не мешало мне наслаждаться ванной. Мне было не по себе при мысли, что придется натягивать на себя грязные лохмотья, но, когда я вытерлась, женщины стали наряжать меня в другие одежды, доставая и прикладывая разные юбки, шали, блузки и бусы – словно одевали ребенка. Когда они закончили, я снова почувствовала себя принцессой – принцессой кочевого племени. Рина повязала мне голову шелковым синим шарфом с изысканными серебряными бусинками по краю. Она так умело его наложила, что ниточка бус качалась у меня точно посреди лба.

Закончив, она отступила и, наклонив голову набок, оценивающе посмотрела на свое произведение.

– Теперь ты меньше похожа на волчицу, а больше – на девушку из Племени Годрель.

Племя Годрель? Я опустила взгляд вниз, на ковер с цветочным орнаментом. Годрель. Слово казалось таким знакомым, как будто чье-то имя, которое я произносила раньше. «Годрель», прошептала я вслух, пробуя слово на вкус – и вдруг вспомнила.

Ve Feray Daclara au Gaudrel.

Таким было название одной из книг, похищенных мной у королевского книжника.


Глава пятьдесят четвертая

В рыданьях зову я ее, моля,
чтобы услышала она,
Не страшись, дитя,
Прошлое всегда здесь, с тобой.
Истина придет с ветром,
Вслушайся, и ты обретешь ее.
Я обрету тебя.
Последний завет Годрель

Я лежала на лугу на животе, осторожно переворачивая ломкие страницы древнего манускрипта. Эбена я прогнала подальше, пригрозив смертью. Теперь он держался от меня на почтительном расстоянии, играя с волками и явно испытывая к ним нежность – подумать только, я и представить не могла, что мальчик на такое способен.

По всей видимости, ему поручили присматривать за мной, пока Каден отлучился, чтобы воздать почести Богу Зерна. Видно, это был могущественный бог, если Каден решился оставить меня на Эбена – впрочем, Каден отлично понимал, что я не дурочка. Мне необходимо было восстановить силы, прежде чем наши пути разойдутся. Я буду ждать благоприятного момента. Пока.

К тому же, меня удерживало еще кое-что.

Я нуждалась в чем-то большем, чем еда и отдых.

Слова старинной рукописи оставались для меня тайной, я могла догадываться только о значении некоторых, исходя из того, как они расположены и с какой частотой встречаются. Некоторые корни казались родственными морриганским, но я не была уверена из-за незначительных отличий в написании букв. Ах, как нужен мне сейчас был ключ, как помогла бы сейчас любая подсказка – из тех рукописей и книг, которых у королевского книжника было в избытке. Я показала книгу Рине и другим женщинам, но язык был таким же чужим для них, как и для меня. Древний язык. Даже глядя на страницу, я могла понять, что язык на ней отличался от их речи. Их слова звучали легко, с придыханиями. Те, написанные, казались более резкими. Я поразилась тому, как быстро все забывается и теряется, даже слова и языки. Может быть, этот текст писал кто-то из наших предков, но племя Годрель более не понимало его. Я погладила буквы, аккуратно написанные от руки. Этой книге было предназначено пережить века. Чего хотел от нее книжник? Почему прятал ее? Я снова провела пальцем по строчкам.

Meil au ve avanda. Ve beouvoir. Ve anton.

Ais evasa levaire, Ama. Parai ve siviox.

Ei revead aida shameans. Aun spirad. Aun narrashen. Aun divesad etrevaun.

Ei útan petiar che oue, bamita.

Как же мне понять, о чем говорит книга, если даже собственный народ Годрель этого не знает? Племя Годрель. Как вышло, что я никогда не слышала об этой книге? Для нас они были просто перекати-полем, бродягами без корней, без истории. А вот оказалось, что по крайней мере одна история у них имелась – та, которую скрывал книжник. Закрыв книгу, я встала, стряхнула травинки с юбки и залюбовалась тем, как последние лучи солнца, садящегося за гору, позолотили луг.

Тишина навалилась на меня, необычная, неотступная. Вот оно.

Я закрыла глаза, ощущая привычную боль. В груди росло что-то щемящее, мучительное. Я вновь ощутила себя ребенком, что глядит в бездонное звездное небо, не в силах до него дотянуться.

– Итак, ты полагаешь, что у тебя есть дар.

Я обернулась и оказалась лицом к лицу со старой морщинистой женщиной, Дихарой. Застигнутая врасплох, я растерялась.

– Кто тебе сказал такое?

Старуха пожала плечами.

– Истории… они странствуют.

Она держала прялку, а с плеча свисал домотканый мешок. Дихара прошла мимо меня, всколыхнув высокую траву, и стала спускаться к реке. Остановившись, она повернула лицо в одну сторону, потом в другую, к чему-то прислушиваясь. Потом поставила прялку там, где трава была пониже, и сбросила с плеча мешок.

Я подошла немного поближе, но все же продолжала держаться на расстоянии, не зная, как отнесется Дихара к моему присутствию. Поглядев на нее сзади, я заметила, что длинные серебряные косы коснулись земли, когда она села.

– Можешь подойти ближе, – произнесла она. – Прялка не кусается. Да и я тоже.

Для старухи у нее был очень острый слух.

Я опустилась на траву в нескольких шагах. Откуда она знает о моем предполагаемом даре? Финч или Гриз болтали с ней обо мне?

– Что тебе известно о даре?

Дихара хмыкнула.

– Что тебе о нем мало что известно.

Этого ей не могли рассказать Гриз и Финч, совершенно уверенные в моих способностях – но возразить мне было нечего. Я вздохнула.

– Это не твоя вина, – сказала Дихара, нажимая ногой на педаль колеса. – Замурованные почти совсем уморили его, так же как в свое время Древние.

– Замурованные? Кто это такие?

Нога на педали замерла, и старуха, обернувшись, заглянула мне в лицо.

– Твой народ. Вы окружили себя шумом, который сами и творите, и замечаете лишь зримое. Но для дара это не годится.

Я всмотрелась в ее запавшие глаза – голубые, но настолько выцветшие, что казались почти белыми.

– У тебя есть дар? – спросила я.

– Не удивляйся. Ничего невероятного в этом нет, дар – не такая уж большая редкость.

Я дернула плечом, не желая вступать в спор с престарелой женщиной, но в Морригане меня учили другому, и мой личный опыт тоже говорил о другом. Это было невероятно – дар богов избранному остатку, Выжившим и их потомкам. Дар встречался у жительниц многих Малых королевств, но не у безродных кочевников.

Вздернув одну бровь, Дихара иронично глядела на меня. Она поднялась, шагнула в сторону от колеса прялки и посмотрела в сторону стана.

– Встань, – приказала она. – Посмотри туда. Что ты видишь?

Я покорилась и увидела Эбена, который беззаботно играл с волками.

– Не со всеми волки так дружелюбны, как с Эбеном, – заговорила женщина. – Его нужда велика, и они ведают это. Он и сейчас лелеет ее, укрепляет. Но у этого пути нет имени. Это путь доверия. Таинственный, но не магический.

Я уставилась на Эбена, пытаясь вникнуть в то, что она говорит.

– Есть много таких путей, увидеть или услышать которые можно только особенными глазами и ушами. Дар, как ты его называешь, это путь, подобный пути Эбена.

Дихара вернулась к работе, как будто все уже было сказано, но для меня все оставалось полной загадкой. Старуха вытянула из мешка моток непряденой некрашеной шерсти, потом еще один, с более длинными прямыми волокнами.

– Что ты прядешь? – спросила я.

– Овечью шерсть, шерсть ламы и льняную кудель. Дары этого мира. Они могут быть разными – разного цвета и силы. Закрой глаза. Слушай.

– Слушать жужжание твоей прялки?

Она пожала плечами.

Вот оно.

Последний солнечный луч потух, небо над горами окрасилось пурпуром. Я закрыла глаза и слушала, как жужжит прялка, крутится колесо и пощелкивает педаль, я слышала шорох травы, журчание ручья, тихое гудение ветра в соснах – и больше ничего. Стало тихо, но тишина была обычная, не та глубокая, и мне надоело. Я открыла глаза.

– Истории странствуют, говоришь. Ты хочешь, чтобы я поверила, будто моя история добралась к вам сюда?

– Верь во что хочешь. Я всего-навсего старуха, которой пора вернуться к своей прялке, – проворчала она, отвернувшись.

– Если ты веришь в эти… пути, и моя история правда странствовала, тогда ты знаешь, что я говорила правду – меня притащили сюда против воли. Ты не венданка. Поможешь мне бежать?

Дихара оглянулась через плечо, снова поглядела в сторону стана, на играющих у кибитки ребятишек. В сумерках морщины на ее лице казались еще глубже.

– Твоя правда, я не венданка. Но и не подданная Морригана. Хочешь, чтобы я вмешалась в мужские игры и обрекла детей на верную смерть? – Кивком она указала на детей. – Так уж мы живем. У нас нет армий, а оружия немного, и оно только для охоты. Нас не трогают, потому что мы не встаем ни на чью сторону, но всех принимаем, кормим, поим и приглашаем к костру обогреться. Я не могу сделать того, о чем ты просишь.

Я была благодарна за угощение и чистое платье, но надеялась на большее. Это было мне необходимо. Все же я была не простой путницей, совершающей долгое путешествие, а пленницей. Я гордо распрямила плечи.

– Тогда твои пути мне не нужны.

Я успела отойти уже довольно далеко, когда Дихара меня окликнула.

– Но я могу помочь тебе в другом. Приходи сюда завтра, и я расскажу тебе о даре. Вот увидишь, это тебе нужно.

Стоит ли тратить время на старушечьи сказки? Я и в Морригане слышала их немало. Я пока не знала, приду ли завтра. К тому времени я отдохну, и, как знать, может подвернуться удобный случай для побега. Я не позволю им тащить меня еще глубже в эту глушь. Обойдусь и без ее помощи.

– Возможно, – сказала я вслух и направилась к стану.

Дихара снова остановила меня, теперь ее голос звучал мягче.

– Женщины – они не могли сказать тебе, о чем написано в книге, которую ты не можешь прочитать. Им было стыдно. – Она прищурила бледные глаза. – Даже мы виновны в том, что дары не получают пищи. А если дар не питать, он слабеет и умирает.

* * *

Когда я вернулась в стан, Эбен продолжал за мной смотреть, исполняя поручение, пусть даже при этом он валялся на земле с волками, словно один из них. Из большого шатра в середине стана доносились веселые голоса и смех. Воздание почести, судя по всему, переросло в настоящий пир. Рина и Натия вышли ко мне.

– Хочешь сначала отдохнуть, прежде чем ужинать вместе со всеми? Тогда мы проводим тебя в твою carvachi.

– В мою carvachi? Я не понимаю.

Натия засмеялась, зачирикала, как птичка.

– Светловолосый по имени Каден, он купил для тебя у Рины ее carvachi, чтобы ты могла спать в настоящей кровати.

– Что-что?

Рина пояснила, что просто сдала Каден кибитку внаем на то время, пока я здесь, а сама она будет ночевать в шатре или в другой carvachi.

– Но моя – самая лучшая. С толстой пуховой периной. Тебе там будет хорошо спать.

Я начала было протестовать, но Рина настаивала, объяснив, что когда они поедут на юг, монеты ей пригодятся. Деньги нужны ей куда больше, чем ночевка в отдельной carvachi, а впереди у нее еще много таких ночей.

Я не могла понять, чего мне сейчас хочется больше – снова вкусно поесть или повалиться на мягкую перину, с крышей над головой, и спать, не слыша мужского храпа. Все же я решила сначала поужинать, вспомнив, что мне нужно копить силы.

Мы вошли в шатер одновременно с тремя женщинами, каждая из которых несла подносы с ребрышками, запеченными на углях. Моя венданская свита восседала на подушках в центре шатра, с ними были пятеро мужчин из стана кочевников. Длительное омовение в горячих источниках смыло въевшуюся грязь и вернуло краску их лицам. У Гриза на щеках появился розовый румянец. Они что-то пили из бараньих рогов и ели руками, хотя я уже успела убедиться, что столовые приборы в стане имеются. Можно познакомить варваров с благами цивилизации, но это еще не значит, что они ими воспользуются.

Никто из мужчин не обратил на меня внимание, и у меня закралось подозрение, что они меня попросту не узнали. После купания, с расшитым шарфом на голове, в пестрых одеяниях, я ничем не походила на грязную дикарку, прибывшую утром в стан. Женщины поставили перед ними два подноса, а третий отнесли в угол, где тоже были разложены подушки, и сели там. Я осталась стоять, глядя на своих похитителей, а те угощались и, запрокидывая головы назад, хохотали так беспечно, словно пировали при королевском дворе и не знали забот. Но у меня была забота. Эта причина для беспокойства – совсем ничтожная – называлась просто: моя жизнь. И мне хотелось, чтобы другие тоже озаботились.

Я издала громкий стон, и смех прекратился. Головы повернулись. Я приложила руку ко лбу, опустила трепещущие ресницы, словно увидела что-то. Каден уставился на меня, пытаясь сфокусировать взгляд, и только теперь, наконец, узнал меня. Он вспыхнул и недоверчиво вытянул шею, пытаясь удостовериться, что это действительно я.

– В чем дело? – спросил Финч.

Я таращила глаза и гримасничала.

– Oza aven te kivada, – сказал Гриз сидящему рядом мужчине. У нее дар.

Малик промолчал, неспешно рассматривая мой новый наряд.

Каден поморщился.

– Что на этот раз? – спросил он нетерпеливо.

Я молчала, выжидая, пока они все ерзали на подушках.

– Ничего, – ответила я так, чтобы было понятно, что это неправда – и прошла к женщинам. Мне показалось, что я снова вернулась в таверну и отрабатываю новые навыки на своих посетителях. Гвинет бы меня похвалила. Устроенного спектакля было достаточно, чтобы они пали духом, хоть на время, а у меня, наоборот, резко исправилось настроение. Я наелась досыта, помня о том, что съеденное будет поддерживать меня в пути и каждый кусочек может оказаться спасительным, когда я от них убегу.

Я делала вид, что увлечена беседой женщин, но сама прислушивалась к мужскому разговору, который вскоре возобновился. Они продолжали есть и пить, причем больше пили, а питье развязывало им языки.

– Ade ena ghastery?

– Jah! – сказал Малик и кивнул в мою сторону. – Osa ve verait andel acha ya sah kest!

Они дружно засмеялись, но затем понизили голоса, так что я смогла различить только несколько слов в их шепоте.

– Ne ena hachetatot chadaros… Miai wei… Te ontia lo besadad.

Они говорили о следах и патрульных отрядах, и я вытянула шею, пытаясь услышать больше.

Каден заметил, что я подслушиваю. Не сводя с меня глаз, он громко сказал, обращаясь к собеседникам:

– Osa’r enand vopilito Gaudrella. Shias wei hal… le diamma camman ashea mika e kisav.

Мужчины разразились возгласами одобрения, поднимая роги и чокаясь с Каденом, потом вернулись к своему разговору, но Каден не отрывал от меня немигающих глаз, ожидая моей реакции.

У меня душа ушла в пятки. Я попыталась не показать этого и продолжала сидеть с равнодушной маской на лице, делая вид, что не поняла его слов – но вынуждена был отвернуться, чувствуя, что лицо заливает краска. Если кто-то объявляет во всеуслышание, что из тебя получилась прелестная кочевница и он хочет тебя поцеловать, трудно сохранять безразличие. Каден нашел очень меткие слова для своего маленького экзамена, чтобы проверить свои подозрения. Я уставилась в свою тарелку, надеясь, что покраснела не слишком заметно. Больше до конца трапезы я не глядела в сторону мужчин и при первом удобном случае попросила Рину проводить меня в кибитку.

* * *

Подходя к стоящей в конце стана carvachi, я заметила Дихару, которая шла от кибитки прочь. На ступенях лежала маленькая книжечка, очень старая и затрепанная. Я сразу увидела, что текст в ней от начала до конца рукописный. Подняв книжку, я следом за Риной вошла в ее красочную кибитку.

Внутри она была куда просторнее, чем казалось снаружи. Рина показала мне все, что может понадобиться, но самым интересным оказалась кровать в дальнем конце. Это была настоящая иллюстрация к книге сказок – сочные цвета, подушки, драпировки, отделка кистями. Я надавила на перину, и рука провалилась в мягкое волшебное облако.

Рина горделиво улыбнулась. Ей льстило мое восхищение. А я все перебирала пальцами золотые кисточки и любовалась, как они подрагивают от прикосновения. Я прямо пожирала глазами каждую деталь своего будущего ложа – наверное, так голодная овца жадно бросается к заросшему клевером лугу.

Предложив мне ночную сорочку, женщина ушла. На прощанье она вознесла необычное благословение, выйдя на крыльцо и постучав костяшками пальцев по дверному косяку. «Да даруют тебе боги тихое сердце, верные глаза и ангелов, охраняющих твою дверь».

Еле дождавшись ее ухода, я нырнула в постель, пообещав себе, что больше никогда не стану пренебрежительно относиться к мягким матрасам и к крыше над головой. Я ужасно устала, но спать еще не хотела и принялась разглядывать свое удивительное жилище. На стенах Рина развесила множество всяческих безделушек, в том числе несколько странных граненых бутылей Древних, которые до сих пор нетрудно было отыскать.

Мне стало любопытно, в каких странах побывало это маленькое кочевое племя. Вероятно, они видели мест куда больше, чем я даже могла себе представить, хотя к нынешнему времени я и сама, кажется, проехала полконтинента. Я вспомнила о своем отце, никогда не покидавшем пределы Сивики. Даже собственное королевство Морриган он не объехал хотя бы наполовину, что уж говорить о бескрайних землях за его пределами. Разумеется, у него повсюду были Глаза Королевства, как их называли. Осведомители. Шпионы есть повсюду, Лия.

Но не здесь. Одно было хорошо: оказавшись в этой удаленной пустынной местности, я вырвалась из цепких лап лорда-канцлера и королевского книжника. Едва ли найдется охотник за выкупом, способный найти меня здесь.

Но и Рейф не отыщет меня.

Меня снова обожгла мысль, что я никогда больше его не увижу. Хорошие парни не убегают, Лия. Он, собственно, и не убежал, но принял, видимо, решение вернуться к прежней жизни. Мне не составило никакого труда убедить его в том, что я должна уехать. Я снова и снова пыталась понять его реакцию. Тогда я была слишком поражена горем, чтобы сразу все осознать и оценить. Но с тех пор у меня было предостаточно времени, чтобы поразмыслить об этом. Раздумья, так мать называла это, когда отсылала нас в спальни, приказывая запереть за какой-то проступок. Мои раздумья подсказывали мне, что Рейф тоже горевал. Дай мне подумать. Но потом, почти сразу, он написал другое: Буду ждать тебя, чтобы сказать последнее прости. Его горе оказалось недолгим – в отличие от моего.

Покинув Терравин, я старалась не думать о Рейфе, но ничего не могла поделать со своими снами. Посреди ночи я почувствовала, как его губы касаются моих, его сильные руки обнимают меня, а наши тела прижимаются друг к другу. Он заглядывал мне в глаза так, как будто в этом мире только одна я для него важна.

Я села в кровати и потерла виски. Правильно говорил Каден, невозможно жить, постоянно думая о том, как могло бы быть. Эти «если бы» могут заставить поверить в то, что вообще никогда не существовало. Не исключено, что для Рейфа я давно стала просто милым полузабытым воспоминанием.

Мне нужно сосредоточиться на настоящем, реальном и правдивом. Я вспомнила, что не надела ночную сорочку Рины, и потянулась за ней. Вот и еще одна роскошь, к которой я никогда не буду относиться с пренебрежением.

Я поискала, куда положила оставленную Дихарой книгу, и, найдя, уютно устроилась с ней в кровати. Это оказалось что-то вроде детского учебника, написанного на наречии народа Годрель, для изучения языков королевств, в том числе морриганского и венданского. Я сравнила его с книгой, украденной у книжника. Как я и предполагала, языки не совпадали в точности, «Ve Feray Daclara au Gaudrel» была на сотни, а то и на тысячи лет древнее. Зато учебник помог разобраться в значении некоторых незнакомых букв, а сходства между языками оказалось довольно, чтобы я могла уверенно перевести несколько слов. Читая, я проводила пальцами по страницам, на ощупь чувствуя скрытые к них столетия.


Конец скитаний. Пророчество, Надежда.

Расскажи еще раз, Ама. Расскажи о свете.

Я роюсь в памяти. Сон. История. Смутное воспоминание.

Тогда я была меньше, чем ты, дитя.

Грань между хлебом насущным и истиной. Потребность. Надежда. Моя бабушка рассказывала сказки, чтобы занять меня, потому что есть было нечего. А теперь я смотрю на эту девчушку, былиночку, которой и во сне не доводилось досыта поесть. Она верит. Она ждет. Тяну ее к себе за худые ручонки, сажаю, легкую как перышко, себе на колени.

Давным-давно, дитя мое, жила-была принцесса, не старше твоих лет. Ей покорялся весь мир. Солнце, луна и звезды падали ниц и поднимались с колен, повинуясь ее приказам. Давным-давно…

Что было, то прошло. А сейчас есть лишь она – эта златоглазая девочка у меня на руках. Прочее не имеет значения. Только конец наших скитаний. Обещание. Надежда.

Идем, дитя. Нам пора.

Пока не явились стервятники.

Вечные вещи. То, что остается. То, о чем я не смею с ней говорить.

Я расскажу тебе по пути. О том, что было раньше. Давным-давно…


Похоже было то ли на дневник, то ли на сказку из тех, что рассказывают вечерами у огня – приукрашенный рассказ о принцессе, которая повелевала свету. Но там была еще и пронзительно-грустная история о голоде. Кем они были, Годрель и тот ребенок – странниками? Первыми кочевниками? И кем были те стервятники – людьми или животными? Почему королевский книжник боялся книги? Наверное, та женщина, Годрель рассказала девочке и другие истории. Может, они тоже есть в книге, и мне предстоит разгадать их тайну.

Мне очень хотелось дальше складывать незнакомые слова в осмысленные фразы, но глаза закрывались сами собой. Отложив книги, я встала, чтобы погасить фонарь, как вдруг хлопнула входная дверь, и в кибитку ворвался Каден. Он запнулся о порог и пробежал несколько шагов, пока не восстановил равновесие.

– Что случилось? – спросила я.

– Хочу убедиться, что тебе удобно, – его голова чуть не падала на грудь, а слова звучали невнятно.

Я шагнула вперед, намереваясь выставить его за дверь. Казалось, проделать это будет нетрудно, но Каден с неожиданным проворством захлопнул дверь и подтолкнул меня к ней, а сам уперся в дверь обеими руками, зажав меня с двух сторон. Он смотрел на меня в упор затуманенными глазами.

– Ты пьян, – укорила я.

Он поморгал.

– Возможно.

– Не возможно, а совершенно точно.

Каден усмехнулся.

– Это традиция. Я не мог оскорбить наших хозяев. Ты ведь разбираешься в традициях, а, Лия?

– И ты всегда так отвратительно напиваешься, попадая сюда к ним?

Кривая ухмылка сошла с его лица, и он наклонился ближе.

– Не всегда. Вообще-то, никогда.

– Так в чем же дело? На этот раз ты чувствуешь себя виноватым, и надеешься, что Бог Зерна тебя помилует?

Он мрачно насупил брови.

– Мне не с чего чувствовать себя виноватым. Я солдат, а ты… а ты одна из них. Особа королевской крови. Все вы одинаковы.

– А ты будто бы со многими знаком.

Угол его рта покривился в ехидной улыбке.

– Да еще эти твои видения. Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?

Я делала в точности то же, что и он делал бы на моем месте – пыталась выжить. Или он хотел тащить меня на привязи через весь континент и при этом ожидал от меня любезности и покорности?

Я улыбнулась.

– Главное, они не знают, что я делаю. Только это имеет значение. И ты им ничего не скажешь.

Каден навис надо мной почти вплотную.

– Ты так уверена? Ты… – я один из них. Венданец. Не забывай об этом.

Разве могу я забыть? Но спорить с ним сейчас не имело смысла. Он с трудом выговаривал слова – и его лицо было слишком близко от моего.

– Каден, тебе нужно…

– Ты слишком уж хитрая. Ты ведь поняла, что я сказал там, на пиру? Ты понимаешь все наши разговоры…

– Вашу варварскую тарабарщину? Откуда мне ее знать? Я и не пытаюсь понять. Убирайся прочь, Каден!

Я попробовала его оттолкнуть, но он всем телом навалился на меня, так что я не могла вздохнуть, зарылся лицом в мои волосы.

– Я слышал, – горячо зашептал он мне прямо в ухо, – в ту ночь. Я слышал, как ты сказала Паулине, что я приятен на вид.

Каден поднял руку и погладил меня по голове. Захватив несколько прядей, сжал их в кулаке, а потом прошептал мне на ухо те самые слова, которые произнес в шатре – и не только их, а много больше. У меня застучала кровь в висках. При каждом слове щеку мне обдавало его жаркое дыхание, а его губы щекотали мне шею.

Каден немного отодвинулся, и я вздохнула.

– Ты не… – он качался, пытаясь сфокусировать на мне пьяный взгляд. – Для твоего же блага…

Он сильно качнулся и привалился к стене.

– Теперь мне придется спать чутко, – продолжал он, отодвигая меня в сторону. – И спать я буду здесь, у входа в твою кибитку. Не доверяю я тебе, Лия. Ты слишком…

Его отяжелевшие веки опускались сами собой.

– А тут еще и Малик.

Не открывая глаз, он привалился к двери и сполз на пол, но удержался в сидячем положении. Мне оставалось только приоткрыть дверь, и Каден выпал бы из нее – но, при моем-то везении, он может сломать себе шею, катясь вниз по лестнице, и тогда некому будет защищать меня от Малика.

Я понаблюдала, как он засыпает, обмякнув и клонясь набок. Что ж, хоть какая-то защита против Малика, хотя все остальные мужчины сейчас, должны быть так же пьяны, как и этот.

Я отодвинула кружевную занавеску, открыла ставни и окно. Момент для побега показался мне подходящим – но я заметила, что Малик, Гриз и Финч толкутся возле лошадей. Они довольно уверенно стояли на ногах. Возможно, Каден сказал правду, он непривычен к таким обильным возлияниям. В таверне он всегда был сдержан и собран, никогда не пил больше двух кружек сидра. Такую малость даже я выпивала без всяких последствий. Что же заставило его так напиться сегодня?

Я прикрыла ставни и снова обернулась к Кадену, спавшему, приоткрыв рот. При мысли, каково будет ему наутро, я улыбнулась. Взяв с кровати Рины одну подушку, я бросила ее на пол рядом с ним и толкнула его в плечо. Он упал на подушку и продолжал спать, даже не заметив.

Это правда. Я говорила Паулине, что он кажется мне приятным на вид. Стройный, мускулистый, ладный, Каден был – и Гвинет не раз обращала на это внимание – очень привлекательным. К тому же мне нравилось то, как он держался – серьезно и в то же время спокойно. Он вызывал во мне интерес и желание раскусить его. Но постойте, ведь мы с Паулиной вели тот разговор дома, в своей комнате. Выходит, он шпионил за нами? Подслушивал под окном? Он убийца, напомнила я себе. Чего еще ожидать от такого? Я попыталась вспомнить, о чем еще мы разговаривали с Паулиной? Боги, что еще ему удалось подслушать?

Я вздохнула. Сейчас все это было неважно.

Свернувшись на толстой перине, я натянула на себя одно из пестрых лоскутных одеял Рины. Повернувшись на бок, я рассматривала Кадена, дивясь его ненависти к особам королевской крови. Что они ему сделали? Но было совершенно ясно, что он ненавидит не меня, а лишь символ, со мной связанный, точно так же, как я ненавидела символ, связанный с ним. Это заставило меня задуматься, что все между нами могло бы сложиться совсем иначе, родись мы оба в Терравине.


Глава пятьдесят пятая

Почти час я наблюдала в окно за Дихарой и только тогда, переступив через спящего у порога Кадена, вышла из кибитки и направилась к ней. Сидя у костра в центре стана, старуха сначала расчесала длинные белые волосы и заплела их в косы. Потом она втерла в локти и костяшки пальцев какую-то желтую мазь. Движения были медленными и такими уверенными, как будто она каждое утро проделывала все это тысячу лет напролет. Она и на вид казалась тысячелетней, хотя плечи были не сгорблены, и сила очевидно не покинула ее. Вчера она без натуги тащила тяжелую прялку. Из угла рта у нее торчали кончики каких-то травинок, видно, она жевала их.

Наблюдая за ней, я понимала, что в ней есть что-то особенное. Точно такую же непохожесть я заметила в Рейфе и Кадене, когда они впервые вошли в таверну. То же я почувствовала, глядя на королевского книжника. В этих людях было нечто, что невозможно спрятать, хорошо это или плохо. Это нечто могло коснуться вас легко, как перышко, а могло упасть на сердце тяжелым камнем, но так или иначе, вы все равно его узнавали. Что-то необычное было и в Дихаре – настолько, что я задумалась, уж не наделена ли она и в самом деле даром.

Когда я подошла ближе, старуха подняла глаза.

– Спасибо за книгу, – заговорила я. – она оказалась полезной.

Дихара встала, упершись руками в колени. Мне показалось, что она специально поджидала здесь меня.

– Идем на луг. Я обучу тебя тому, что знаю.

На клеверной куртине мы остановились. Дихара приподняла прядь моих волос, бросила и обошла меня, оглядев со всех сторон. Понюхав воздух, она покачала головой.

– Дар у тебя несильный, но ты к тому же очень старалась не замечать его.

– Ты это поняла, когда меня обнюхала?

В первый раз за все время ее морщинистые губы растянулись в улыбку, она взяла меня за руку.

– Давай-ка пройдемся.

Луг тянулся вдоль всего речного берега, и мы гуляли по нему, никуда не торопясь.

– Ты, девочка, еще совсем юна. Я чувствую, у тебя немало силы, она относится к другим дарам – может, тебе еще предстоит их взрастить. Но это не значит, что нельзя научить тебя кое-чему и касательно этого дара.

На ходу он ткнула пальцем в редкие облачка, медленно плывущие в сторону горных вершин. Она указала также на нежную молодую поросль ивняка у воды, а потом развернула меня и велела посмотреть на наши следы на луговой траве, уже выпрямляющейся под ветерком, который ласково ее ерошил.

– Этот мир – он вдыхает тебя, он знает тебя, а потом он выдыхает тебя снова и так делится тобой. Ты не находишься здесь, в одном месте. Ветер, время, все это вращается, повторяется, учит, приподнимает завесы. Вселенная знает. У нее долгая память. Вот как действует дар. Но есть те, кто открыт для него более, чем другие.

– Как же может мир вдохнуть тебя?

– Есть много тайн, и мир не все нам открывает. Разве мы все не храним свои секреты? Ты разве можешь объяснить, почему двое вдруг влюбляются друг в друга? Почему родитель жертвует своим ребенком? Почему невеста бежит в день свадьбы?

Я резко остановилась, ахнув и хватая воздух ртом, но старуха потянула меня дальше за собой.

– Истины этого мира хотят, чтобы их раскрыли, но не могут же они пробивать себе дорогу так навязчиво, как делает это ложь. Они ходят за тобой по пятам, шепчут на ухо, мелькают под опущенными веками, проскальзывают внутрь и согревают тебе кровь, бегают мурашками вдоль спины и щекочут тебе шею, так что волоски на ней встают дыбом.

Дихара, взяв меня за руку, сжала мои пальцы в кулак, а потом с силой прижала его к моему животу, чуть ниже ребер.

– А иногда истина лежит здесь, тяжелая, словно камень. – Отпустив мою руку, она снова пошла вперед. – Вот как ведет себя истина, когда хочет, чтобы ее узнали.

– Но я Первая дочь, и согласно Священному писанию…

– Думаешь, правде не все равно, под каким номером ты появилась на свет и какие слова накарябаны на бумаге? – оборвала она. Окажись здесь Паулина, она обвинила бы Дихару в святотатстве, а уж книжник – тот, наверное, откусил бы кочевнице палец за то, что она осмеливается даже думать так. Дар, который она описала, не был похож на тот, о котором мне рассказывали в цитадели.

– Он ведь должен прийти ко мне, разве нет?

– А читать ты сразу научилась? Или сначала пришлось потрудиться? Зерно дара может у тебя быть, но если семя не поливать, оно быстро засохнет. – Дихара свернула, увлекая меня вниз, к реке. – Дар – это тонкий путь познания. Он слышит без ушей, видит без глаз, постигает не имея сведений. Благодаря этому и выжили те Древние, что остались. Когда ничего больше не осталось, волей-неволей пришлось им вернуться к языку познания, сокрытому глубоко в их душах. Это искусство древнее, как сам мир.

– А как же боги? Где же они во всем этом? – недоумевала я.

– Посмотри вокруг, дитя. Есть ли в этом лесу хоть одно дерево, сотворенное не богами? Они там, где ты сама хочешь их видеть.

Мы медленно дошли до изгиба реки и сели на густо усыпанном галькой берегу. Дихара рассказывала мне о даре и о себе. Она не всегда кочевала. Когда-то давно она была дочерью мастера-арбалетчика из Кандоры, Малого королевства, но так сложилось, что родители и старшая сестра в одночасье умерли от лихорадки. Чтобы не оставаться во власти своего дяди, которого она боялась, девочка сбежала. Ей было тогда всего семь лет, и она заблудилась в лесу. Наверное, ее съели бы волки, если бы не проезжала мимо семья кочевников – они-то ее и подобрали.

– Эристель сказала, что услышала плач, хотя расслышать его с дороги было невозможно. Она по-другому узнала, что я там.

Маленькая Дихара тогда ушла с ними и никогда не возвращалась домой.

– Эристель помогала мне, она научила меня слушать, отсекая любые посторонние звуки, даже когда небо раскалывалось от грома, даже когда мое сердце тряслось от страха, даже когда голову мне забивал шум ежедневных забот. Она научила меня ходить тихо и слушать то, чем хотел поделиться мир. Она научила меня стоять неподвижно и узнавать. Посмотрим, смогу ли я научить тебя.

* * *

Я сидела на лугу одна, трава доходила мне до плеч, и упражнялась в том, чему учила меня Дихара. Я закрыла свои мысли, пытаясь вдохнуть то, что меня окружало – колыхание травы на лугу, воздух… я отсекала шум Гриза, бегающего за своей лошадью, крики играющих детей, вой волков. Скоро всё это унес ветер. Тишина.

Дыхание мое успокоилось, как и мои мысли. Единственное тихое утро. Единственное утро слушания. Дихара объяснила, что я не могу овладеть даром насильно. Потому что это именно – дар. Но я должна быть наготове, начеку. В слушании и доверии нужно было упражняться.

Дар не явился ко мне совершенно явным, осознанным. У меня до сих пор было множество вопросов, но сегодня, сидя на лугу, я чувствовала его в кончиках пальцев – будто звезда пощекотала их своим хвостом. Кожу покалывало от ощущения неисчислимых возможностей.

Когда я встала, чтобы вернуться в стан, покалывание вдруг превратилось в прикосновение ледяных пальцев к шее, так что я замедлила шаги. Что-то из сказанного Дихарой достигло, наконец, цели и завладело моими мыслями. А ты изрядно потрудилась над тем, чтобы не обращать на него внимания. Я стояла, физически ощущая, как тяжкий груз этих слов ложится на мои плечи.

Это было правдой. Я игнорировала свой дар, закрывала на него глаза. Но делала я это не по своей воле.

Нечего тут понимать, милое дитя, это просто ночной холод.

Меня учили не обращать на него внимания.

Учила собственная мать.


Глава пятьдесят шестая
Каден

Я проснулся на полу кибитки Лии и решил сначала, что она наконец всадила-таки топор мне в череп. Потом удалось припомнить хоть что-то из вчерашнего вечера, и голова разболелась еще сильнее. Поняв, что Лия вышла, я попытался побыстрее встать, но это было такой же ошибкой, как и пить с кочевниками их брагу.

Мир раскололся на тысячу ослепляющих огней, а мой желудок подскочил к горлу. Я схватился за стену, пытаясь удержаться на ногах, и в результате оборвал занавеси Рины. Выбравшись, наконец, я отыскал Дихару, и та сказала, что Лия только что ушла гулять на луг. Она усадила меня и напоила каким-то противным настоем, помогающим от похмелья, а еще дала ковш воды ополоснуть лицо.

Гриз и остальные ребята встретили меня дружным смехом. Они знали, что обычно я выпиваю не больше глотка, и то из вежливости, потому что так полагается тому, кого из меня готовили – убийце. Почему же вчера вечером я забыл о благоразумии? Ответ был мне хорошо известен. Лия. Никогда еще путешествие через земли Кам-Ланто не было таким мучительным.

Кое-как умывшись, я пошел на луг. Заметив меня издали, Лия остановилась. Что было в ее взгляде? Горела ли в нем ненависть? Как бы я хотел вспомнить побольше о прошлой ночи. Она по-прежнему была одета в наряд женщин-кочевниц, который ей очень шел, даже чересчур.

Не доходя нескольких шагов я остановился.

– Доброе утро!

Она посмотрела на меня, наклонив голову и насмешливо приподняв одну бровь.

– Ты ведь знаешь, что сейчас не утро?

– Добрый день, – поправился я.

Она уставилась на меня, не говоря ни слова, а я-то надеялся, что она поможет заполнить пробелы в памяти. Я прочистил горло.

– Что касается вчерашнего вечера… – я не знал, как подойти к мучившему меня вопросу.

– Так что? – нетерпеливо поторопила она.

Я подошел ближе.

– Лия, я надеюсь, ты понимаешь, что, хоть я и залез к тебе в кибитку, но не собирался спать там, рядом с тобой.

Она по-прежнему ничего не говорила. Иногда я мечтал, чтобы она научилась держать язык за зубами, но сегодня был не тот случай. Я не выдержал.

– Надеюсь, я не позволил себе чего-то такого, что…

– Если бы ты себе что-то позволил, то все еще лежал бы сейчас там, на полу кибитки, но бездыханный. – Лия помолчала. – Большую часть времени ты вел себя как джентльмен, Каден, ну, насколько так может вести себя пьяный дурень, не стоящий на ногах.

Я облегченно вздохнул. Одной заботой меньше.

– Но, может быть, я о чем-то говорил.

– Да, говорил.

– Что-то такое, о чем мне стоило бы узнать?

– Я полагаю, если ты это говорил, значит, и так знаешь, – Лия пожала плечами. – Но успокойся. Ты не выдал никаких венданских секретов, если это тебя тревожит.

Я подошел и взял ее за руку. Она взглянула на меня с удивлением. Я держал ее руку, не сжимая – так, чтобы при желании она могла отнять ее. Но она не отняла руку.

– Каден, пожалуйста, давай…

– Я беспокоюсь не из-за венданских секретов, Лия. Надеюсь, ты и сама это понимаешь.

Она сжала губы, а ее глаза блеснули.

– Я и не поняла, что ты там бормотал. Просто пьяная чепуха.

Я не знал, можно ли ей на самом деле верить. Мне было известно, как самогон развязывает язык, а еще я помнил те слова, которые, сам того не желая, повторял мысленно по тысяче раз на дню – каждый раз, как ее видел. И мне совсем не хотелось, чтобы их узнал кто-то еще.

Она ответила на мой взгляд спокойно и без смущения, только вздернула подбородок, как в минуты, когда что-то напряженно обдумывала. За время нашего путешествия я успел изучить каждый ее жест, каждый взгляд, каждое движение – весь этот язык, которым была сама Лия. Собравшись с остатками сил, я заставил себя выпустить ее руку. Тут же виски пронзила пульсирующая боль, и я застонал.

В уголках ее губ заиграла злорадная ухмылка.

– Прекрасно. Поделом тебе за твои ошибки.

Она кивнула в сторону реки.

– Пошли нарвем тебе лекарства. Трава чига обычно растет по берегам. Дихара сказала, что она помогает от боли. Это будет моей благодарностью за то, что ты достал мне carvachi. Это было очень мило с твоей стороны.

Я смотрел ей вслед, любовался ее изяществом, тем, как ветер полощет ее волосы. Оказывается, мне были ненавистны не все коронованные особы. К ней я ненависти не испытывал.

Я догнал Лию, и мы пошли вдоль реки, сначала по одному берегу, потом, перейдя речку по броду из гладких камней, обратно по другому. Она показала мне траву чига, срывала ее, пока мы шли, отрывала листья и разрывала стебли на кусочки.

– На, пожуй, – сказал она, протягивая их мне.

Я посмотрел на нее с подозрением.

– Это не яд, – заверила она. – Если бы я собиралась тебя убить, нашла бы куда более болезненный способ.

Я улыбнулся.

– Не сомневаюсь, именно так ты бы и поступила.


Глава пятьдесят седьмая
Рейф

– Так ты скажешь нам, наконец? – Джеб обглодал кость, стараясь не упустить даже малую толику аромата, исходящего от свежего мяса, перепавшего нам впервые за несколько дней, и выкинул ее в огонь. – Есть у нее дар?

– Не знаю.

– Что значит «не знаешь»? Провел с ней пол-лета, да так и не выяснил?

Оррин фыркнул.

– Он был слишком занят, лизался с ней, потому и некогда было задавать вопросы.

Все засмеялись, но я метнул в Оррина яростный взгляд. Я понимал, что это шуточка в их духе – и своего рода одобрение, ведь они считали, что я добился девушки, покорил ее и подчинил своей воле. Но я знал, что на самом деле все было совершенно иначе. Если кто-то и был сломлен, то скорее уж я. Мне был неприятен тон, которым они говорили о ней. Однажды она станет их королевой. По крайней мере, я страстно надеялся, что так будет.

– Какова она, эта девушка, которую нам предстоит вернуть? – спросил Тавиш.

Эти ребята безусловно заслуживали, чтобы я вкратце рассказал им о Лии. Им предстояло рисковать жизнью в походе крайне изнурительном и, несомненно, опасном – а взамен они всего-то задали несколько вопросов. Да, они заслужили ответы. Я был благодарен Тавишу за то, как он это сформулировал – «вернуть», – в его словах не было и тени сомнения в том, что мы достигнем цели. Сейчас мне нужна была эта уверенность. Нас было совсем немного, но зато Свен отобрал самых лучших из десятка полков. Эти люди были обучены всему, что обязан уметь солдат, а помимо этого у каждого из них были свои особые таланты.

Оррин, который только притворялся неотесанным, бесспорно мастерски владел луком. Он метко поражал цель даже в ветреную погоду и на большом расстоянии, и он был способен почти одновременно положить троих. Джеб был мастером бесшумных нападений. У него была обезоруживающая улыбка и скромная манера держаться, но вряд ли его жертвы успевали оценить это перед тем, как он ломал им шеи. Тавиш вкрадчиво говорил и уверенно действовал. Если другие были не прочь прихвастнуть, он был склонен преуменьшать свои многочисленные таланты. Он не выделялся среди сотоварищей силой или быстротой, но был самым сметливым и рассудительным. Каждое его движение было рассчитанным шагом на пути к победе. Все мы были знакомы давно и стали близки друг другу, как побратимы.

Были определенные способности и