Евгений Лурье - Проклятие Мафусаила [СИ]

Проклятие Мафусаила [СИ] 1607K, 349 с.   (скачать) - Евгений Лурье

Евгений Лурье
Проклятие Мафусаила


Мафусаил жил сто восемьдесят семь лет и родил Ламеха.

По рождении Ламеха Мафусаил жил семьсот восемьдесят два года и родил сынов и дочерей.

Всех же дней Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет; и он умер.

Первая книга Моисеева. БЫТИЕ, Гл.5, 25–27


Часть I


1

Арчи еще раз проверил показания датчиков мозговой активности и сердцебиения. Трое клиентов погружались вполне стандартно. Чтобы увидеть это, нужно было бы долго и внимательно следить за мониторами. Но он и без утомительных наблюдений знал, что частота сокращения сердечной мышцы у них постепенно снижается. По чуть-чуть. Запущенный процесс уже не остановить, и, в конце концов, ток крови прекратится совсем. В общем, все как обычно. Однако у Арчи вызывал легкое беспокойство четвертый, которого доставили только сегодня. У новичка будто бы и не собирались отключаться функции чечевицеобразного ядра. Кроме того, наблюдались легкая аритмия и слабое возбуждение нервной системы, несвойственные этой стадии погружения. Арчи посмотрел на часы — половина одиннадцатого вечера — и решил, что, пожалуй, не стоит беспокоить Профессора. Может, новичку хватит и дополнительной дозы тоназина.

В камере, которую они называли между собой морозилкой, за прозрачным стеклом в половину стены, на жестких металлических каталках лежали четверо мужчин. Их неподвижные голые тела были прикрыты тонкими, мятыми простынками. Наружу высовывались только обритые головы с прицепленными электродами и бледные — очевидно, от холода — ступни с синеватыми прожилками вен. То, что в камере стояла холодина, было даже хорошо — способствовало погружению.

В какой-то момент Арчи показалось, что веки новичка дрогнули, но он решил, что это обман зрения. Такого попросту не могло быть после всех введенных препаратов. Скорее всего, особенности нервной организации, а сознание его уже давно добралось до тех сказочных мест, которые он заказал. Все будет в порядке, убедил себя Арчи и ввел дополнительную дозу тоназина. Дождался, пока показания опустятся до нормальных, и вышел из операторской.

В коридоре мерцал дежурный свет. Проходя мимо двери, ведущей непосредственно в морозилку, проверил, заперта ли — на всякий случай. Ведь клиенты все равно не смогли бы даже сползти со своих каталок. Потом заглянул в морг. Здесь всегда стоял специфический запах, который вызывал тошноту, хотя давно следовало привыкнуть. Похоже, пришла пора напомнить Могильщику о его прямых обязанностях, а то скоро тела придется штабелями укладывать.

Шеф давно вынашивал планы, как лучше решить вопрос утилизации трупов. Его заветной мечтой был небольшой крематорий. Но где его обустроить? Густой черный дым, клубящийся из трубы, наверняка вызвал бы интерес, который им совсем ни к чему. Поэтому Могильщик пока мог не опасаться за свое будущее — на его век работы хватит. Шефу не обойтись без такого виртуозного мастера в искусстве избавляться от тел. На памяти Арчи лишь пару раз случайные обыватели натыкались на безымянные останки. Впрочем, благодаря таланту Могильщика страшные находки так никогда и не связали с Шефом, а существование Лаборатории сохранялось втайне от правоохранительных органов.

Заперев морг, — не превращайся в параноика, Арчи! — молодой человек пошел переодеваться. Звук шагов отзывался эхом под сводами потолка. В этой ледяной могиле, если не считать клиентов в морозилке и тел в морге, он был совсем один. Ни одной живой души. Волей-неволей почувствуешь себя неуютно. Захотелось припустить бегом до раздевалки. Совсем как в детстве, когда опрометью несся по неосвещенному школьному коридору, шарахаясь от каждой кляксы тени.

В раздевалке Арчи снял белый халат, повесил в шкафчик, расправив складки. Никакой надобности соблюдать настоящие лабораторные порядки не было. Но Профессор настаивал на том, чтобы все следовали правилам. Арчи переобулся в ботинки с высокой шнуровкой, снял с вешалки уличную куртку, щелкнул выключателем и вышел в коридор.

Наверх вела винтовая лестница — такая тесная, что Арчи то и дело задевал правым локтем о бетонную стену. Поднявшись в тамбур, он несколько раз похлопал ладонью по рукаву, но след от побелки все равно остался.

Прежде чем покинуть тамбур, Арчи, следуя инструкции, перевел в положение «вкл» потайной тумблер охранной системы и прикрыл строительным мусором люк, ведущий к лестнице. Сделал несколько шагов назад, чтобы оценить маскировку. Вроде бы, все в порядке. После этого он толкнул металлическую входную дверь. Тяжелые петли громко скрипнули, и с улицы ворвался вихрь студеного воздуха, швырнув в лицо горсть снежинок. Арчи поднял воротник, ссутулился и вышел наружу.

Из сугробов поднимались черные стволы деревьев. Они раскачивались под резкими порывами ветра и скрипели, словно корабельные мачты во время шторма. Сквозь неплотно сомкнутые голые ветви небо, похожее на бездонный котел, подмигивало звездами.

По ощущениям мороз был сильный — не меньше двадцати градусов. Арчи с удовольствием накинул бы на голову подбитый мехом капюшон, но не был готов во имя тепла пожертвовать обзором и слухом. Лучше терпеть холод, чем неожиданно получить по затылку от ночных бродяг.

Арчи не поленился замести отломанной сосновой веткой свои следы вокруг тамбура, а затем по протоптанной собаководами тропинке выбрался на центральную аллею. Вдалеке, уже на самом выходе из парка, дрожал желтый конус света, отбрасываемый единственным работающим фонарем. Осмотревшись по сторонам, — никого, — Арчи потер ладони друг о друга и сообразил, что забыл перчатки в раздевалке на батарее. Попытки согреть оцепеневшие пальцы собственным дыханием ожидаемо не принесли облегчения. Поэтому он просто засунул руки глубже в карманы и побрел, ориентируясь на свет фонаря.

* * *

Лаборатория размещалась в катакомбах, которые появились в парке Лесотехнической академии еще в прошлом веке. Теперь уже точно и не выяснить: то ли перед началом, то ли во время Великой Отечественной войны тут построили резервный командный пункт для командования обороной Ленинграда. Пользовались ли им хоть раз по назначению или нет, Арчи не знал. Могильщик рассказывал, что уже после войны охрану с объекта частично сняли. За оградой из колючей проволоки остался только один из двух входов. Кто-то где-то не доглядел, и подземелье стало бандитским притоном. Чекисты неоднократно пытались выбить антисоветский элемент из катакомб, но каждый раз нарывались на серьезный отпор. Военные предложили самое простое и эффективное решение проблемы — затопить бункер, тем более что в обозримом будущем он вряд ли бы понадобился. Информация о жертвах в ходе этой акции так и осталась строго засекречена, а катакомбы на долгие десятилетия превратились в запечатанный резервуар с водой.

Свидетели тех событий давно умерли. Поэтому Арчи оставалось лишь гадать, как Шеф узнал про подземелье. Скорее всего, каким-то образом в его руках оказались архивные документы. Через год после закрытия Лесотехнической академии Шеф решил, что настало время действовать. Самым трудным, как они и думали, было откачать воду и не привлечь внимания. Не обошлось без накладок. Загулявшая дотемна молодая парочка чуть не сорвала весь план. Вероятно, знакомство с Могильщиком и по сей день самое яркое и страшное переживание в их жизни.

* * *

Арчи обошел стороной освещенный участок под фонарем. Вообще здесь уже можно было и не таиться, но он это делал чисто машинально. Пока пробирался через сугробы, снег все-таки набился за отвороты штанов и в ботинки. Выбравшись на дорожку, он несколько раз притопнул, чтобы стряхнуть его. До дыры в ограде осталось не больше тридцати метров, а за ней Арчи хорошо видел проспект, по которому время от времени проносились припозднившиеся машины. Он протиснулся между металлическими прутьями и, не заметив ничего подозрительного, пошел по проспекту по направлению к Светлановской площади.

Сразу за перекрестком с Ланским шоссе Арчи заметил патрульную машину, двигавшуюся ему навстречу. Поравнявшись с ним, жандармы немного сбросили скорость. Арчи заставил себя не поворачивать голову вслед за ними. Он слышал, как они поддали газу. Затем при развороте взвизгнули покрышки. Боковым зрением он вновь увидел их машину слева от себя. Они проехали чуть дальше и остановились у обочины. Поскольку ничего другого не оставалось, Арчи, не сбиваясь с шага, приближался к неизбежному. Двери открылись, и двое патрульных вылезли наружу. Еще один остался на заднем сиденье — очертания его головы были видны через стекло. Водитель полез зачем-то обратно, а потом выпрямился, сжимая в руке автомат на ремне. Отработанным движением он закинул оружие за спину. В это время его напарник невысокого роста уже сблизился с Арчи и приставил правую ладонь к козырьку:

— Сержант Аббасов. Ваши документы.

Для сержанта Аббасов выглядел несколько старовато.

Арчи кивнул и полез во внутренний карман за паспортом. Замерзшие руки не слушались. От каждого соприкосновения кожи с металлической молнией казалось, что пальцы режут ножовкой. Наконец он достал ламинированную пластиковую карту и протянул жандарму. Тот, не сводя взгляда с Арчи, передал документы через плечо напарнику и бросил короткое: «Проверь». Водитель развернулся на каблуках и, прижимая локтем автомат, поспешил обратно к машине.

— Поздновато для прогулок. Не спится? — поинтересовался сержант Аббасов. Из его уст вопрос прозвучал как «нэ спыца». Южный акцент давал о себе знать.

Арчи неопределенно пожал плечами и шмыгнул носом, из которого текло.

— Да и погодка — так себе, — заметил он, пританцовывая на морозе.

— Вот-вот. Подозрительно.

— Да ничего подозрительного, господин сержант. Домой иду, вот и все.

Хлопнула дверца. На долю секунды сержант отвернулся — посмотреть через плечо — и снова уставился на Арчи. Света не хватало, но Арчи был уверен, что у жандарма пронзительные черные глаза. Даже пронизывающие, заглядывающие в самое нутро.

— Откуда?

— Что «откуда»?

— Домой идешь откуда?

— Оттуда, — Арчи неопределенно мотнул головой.

— Ты мне… — начал было сержант Аббасов, но осекся, чтобы забрать паспорт у водителя, переминавшегося с ноги на ногу у него за спиной. Тот наклонился к старшему по званию и прошептал что-то на ухо.

До Арчи долетали только окончания слов, но это было неважно. И так было ясно, что его пробивали по базе. Сержант Аббасов какое-то время задумчиво кивал, склонив голову к плечу. Пронзительные черные глаза просвечивали насквозь.

— Я спрошу еще раз, э-э-э…

— Арчибальд, — подсказал Арчи.

— Что за имя такое? Нерусский что ли? — подозрительно прищурился сержант.

Арчи прикинул, как давно предки Аббасова освоили русский язык, но вслух от комментариев воздержался.

— Русский. Мама так назвала. Нельзя?

Аббасов поджал губы.

— Почему нельзя? Можно. Назвать можно, как хочешь. А вот ходить поздно — нельзя. Нехорошо это. Подозрительно…

— Так ведь вроде отменили комендантский час, — попробовал возразить Арчи, но встретил тяжелый взгляд жандарма. — Простите, господин сержант, так получилось. Просто задержался.

— Задержался где? — не отставал Аббасов.

Арчи изобразил смущение. На «Оскар» рассчитывать не приходилось, но и стоял перед ним не самый искушенный ценитель актерского мастерства.

— Ну, чего за хвост тянешь?

— У подруги я был, господин сержант. У нее муж в отъезде. Сами, наверное, понимаете… — Арчи насупился, рассматривая собственные ботинки.

— Адрес?

— Тут недалеко, на Ланском, — и он назвал номер дома и квартиру Карины.

Сержант Аббасов лишь едва кивнул, а водитель уже опять метнулся к машине. Надо полагать, пошел проверять данные Карины. Арчи практически не волновался — она всегда подтвердит его дежурную легенду. Про отъезд мужа, правда, он зря приплел. Черт знает, где Игоря носит. Но вряд ли простым патрульным будет не лень выяснять еще и местонахождение предполагаемого рогоносца.

Аббасов улыбнулся, не выпуская из правой руки паспорт и выбивая им причудливый ритм на костяшках левого кулака.

— Дворником, значит, работаешь, — заявил сержант.

— Работаю.

— И много платят?

— Ха-ха, отличная шутка. Копейки, конечно.

— Копейки, — задумчиво повторил за Арчи патрульный. — А куртка, кажись, дорогая. Не на зарплату же купил, да?

Арчи только собрался объяснить, что куртку ему посчастливилось отхватить в секонд-хенде, но патрульный уже перестал улыбаться, деловито спрятал его паспорт в нагрудный карман и сделал шаг вперед.

— Спиной повернись! — приказал он.

На всякий случай Арчи поднял руки вверх, будто сдавался в плен, и выполнил требование жандарма. Тот очень бойко его обыскал, но ничего интересного для себя так и не нашел. Хлопнул по спине — мол, можешь повернуться.

— Ничего?

— Ничего, — с досадой признал сержант Аббасов.

В это время вернулся водитель. Он снова наклонился к уху командира и зашептал. Аббасов кивал и, еще не дослушав до конца, начал расстегивать карман, в который убрал документы Арчи. Он протянул обратно пластиковую карту, но, когда Арчи взялся за уголок паспорта, хватку свою не ослабил.

— Далеко до дома?

— Дошел почти. Вот сразу за Светлановской.

— Так уж и сразу. Может, подвезти?

Уши, конечно, замерзли чудовищно, но Арчи не раз слышал, чем иногда заканчиваются ночные поездки в компании жандармов. Банальный грабеж — еще не самое худшее, что может произойти.

— Зачем же такие хлопоты, — ответил Арчи.

— Никаких хлопот, брат. Все равно в ту сторону. Поехали.

Сержант положил свою тяжелую руку на плечо Арчи, отбивая всякую охоту возражать. Пришлось плестись следом за ним. Его усадили на заднее пассажирское место справа. Рядом сидел третий патрульный. У него была лысая и бугристая башка. На коленях лежал автомат. С взведенным затвором, как отметил Арчи. Он пытался унять дрожь, но холод и кипящий адреналин не оставляли ему ни шанса.

— Замерз, что ли? — спросил лысый.

— Не без этого.

— Сейчас мы тебя согреем, — подал голос сержант с переднего пассажирского места и покрутил регулятор климат-контроля.

Арчи весь напрягся, опасаясь подвоха. Машина тронулась, но никто на пассажира не набросился. Что, впрочем, не означало, что этого не произойдет в любой другой момент. Расслабляться было рано.

— Слушай, — заговорил сержант, не поворачивая головы. — Что-то я у тебя мобильника не нашел. Опять странно…

Пользоваться мобильниками Шеф запретил в первую очередь. По ним легче всего отследить, говорил он.

— Ничего странного. Просто его у меня нет.

— Вот я и говорю, что странно, брат! У всех мобильники есть, а у тебя — нет. Непорядок!

— А зачем он мне. Живу я один, звонить некому.

— А подруге?

— Вы что, господин сержант! У нее телефон муж проверяет!

— И то верно, понимаю.

Машина свернула с проспекта, покрутилась немного по двору и остановилась возле подъезда Арчи. Неужели даже деньги не отберут? Едва оттаявшими руками он толкнул дверь наружу.

— Впредь будь осторожнее, Арчибальд. Аллах его знает, что может ночью в парке случиться.

Арчи почти вылез наружу, но тут замер. Аббасов не оборачивался и то ли делал вид, то ли действительно что-то настраивал в рации.

— Спасибо, что подвезли, — наконец сказал молодой человек.

— Проваливай уже, — буркнул водитель, а лысый промолчал.

Так, а теперь торопиться не нужно. Арчи медленно поднялся по ступенькам подъезда. Ему всегда было интересно, как это можно ощущать чей-то взгляд затылком. Похоже, теперь он узнал это чувство. Или нервы разыгрались?

Лифт не работал третью неделю. Когда Арчи остановился на своем седьмом этаже, вцепившись в перила, сердце колотилось, кажется, где-то между барабанными перепонками. И от волнения, и от физического напряжения. Восстановив ровное дыхание, он открыл дверь в квартиру, вошел и сразу же запер оба замка. Включать свет не стал, а, как был в ботинках, протопал на кухню, не обращая внимания, что оставляет за собой грязные следы. Из-за занавески осторожно выглянул во двор. Занесенная снегом детская горка, сломанные качели, забавный сугроб на месте скамейки и припаркованные драндулеты соседей. Патрульной машины не было.

По-прежнему в темноте Арчи прошел на противоположную сторону квартиры в комнату, прижался лбом к холодному оконному стеклу, но и на улице не увидел ничего подозрительного. Только на ветру трепыхался растянутый над проезжей частью баннер социальной рекламы «Хочешь увеличить срок дожития? Выбирай 48-часовую рабочую неделю!».

Налетев сослепу на кресло на колесиках, Арчи повернул его и сел, расстегнув куртку. Пальцы до сих пор не отошли с мороза. Дрожали. Он ткнул ногой в паркет и подкатился к рабочему столу. После щелчка по клавиатуре монитор осветился. Новых сообщений не появилось. Арчи уже занес руки, чтобы набрать сообщение Профессору и Шефу, но всерьез задумался, стоит ли поднимать панику из-за необоснованных подозрений. Теперь он уже не был уверен, что ему не послышалось, будто сержант упомянул парк. У Аббасова же имело место специфическое произношение. Но и оставлять совсем без внимания этот эпизод не следовало.

«Деток уложил. Оставил дежурный свет», — наконец отправил в чат Арчи. Чуть помедлил и добавил: «По дороге встретил волков, крутились недалеко. Чуть не покусали». Профессор напечатал почти сразу: «Взяли след?». «Не уверен, не думаю». «Отбой, думатель! Отдыхай пока, — появился Шеф. — Сами разберемся».

* * *

Много раз Арчи представлял, что о лаборатории становится известно правоохранительным органам. Шеф с самого начала предупредил, что рано или поздно это произойдет обязательно и нужно всегда держаться наготове. Вопрос лишь в том, чем жандармы смогут поживиться. «Для тебя, парень, главное — не попасть им в руки на месте, — сказал Шеф. — Отходные пути будут. За это можешь не беспокоиться. Обещаю». Арчи всегда сильно нервничал, вспоминая эти слова дяди. Время от времени на него нападали приступы паники, когда он представлял, как люди в бронежилетах и черных поблескивающих шлемах заламывают ему руки, а потом бросают в «одиночку» или, — что еще хуже, — в камеру, где битком сидят азиаты. Точно также он дрожал весь первый год, пока возил в холодильную камеру каталки с телами клиентов.

«Не забивай голову ерундой! — повторял Шеф. — Это их выбор. Вполне осознанный. Никто их не заставлял. Думаешь, им лучше жить своей жалкой жизнью? Мы им помогаем уйти счастливыми. Понимаешь, дурья твоя голова?!».

Профессор вполне доступно объяснил, как все происходит. Клиент погружается в глубокий сон и постепенно, в течение двух-трех суток, жизненные процессы в его организме замедляются. А потом наступает смерть. По всем статьям, это было бы хладнокровное убийство, если бы не одно «но»: в свои последние дни сознание клиента переживало удивительное путешествие, длиною в жизнь, по воображаемым мирам, смоделированным в соответствие с его пожеланиями. «Я сомневаюсь, что лучше тянуть лямку до пенсии, а потом ждать смерти, назначенной по сроку дожития», — повторял вслед за Шефом Профессор, шевеля лохматыми бровями. В такие моменты он напоминал диковинное насекомое. Пару раз Арчи хотелось возразить, что сам Профессор (да и никто другой в их компании) такой вариант ухода для себя всерьез не рассматривает. Но сдерживался, считая, что потерял такое право, согласившись на предложение дяди о работе.

С тех пор, как не стало мамы, Арчи предпочитал не загадывать далеко наперед. В общем-то, Шеф избавил его от забот о пенсии и сроке дожития: оформил на липовую должность, с которой ему капали гроши, но самое главное — дни жизни. Конечно, не бог весть что, поскольку у дворника коэффициент социальной значимости один из самых низких. Но на первое время, пока не накопит денег на учебу, и того достаточно. Иногда у него рождались неуютные мысли о том, сможет ли он выйти из дела, когда пожелает, но Арчи гнал их подальше.

Хотя прошел уже не один год, Арчи вновь и вновь задавался вопросом, почему его мать не обратилась за помощью к брату, однако ответа так и не нашел. Шеф мрачнел и менял тему разговора, стоило Арчи обмолвиться о матери. Что заставило ее смириться с сокращением и, не найдя новой работы, через полгода послушно отправиться в крематорий? Какая кошка пробежала между ней и Шефом? Ведь до самого своего конца она не желала слышать его имени, точно также как замыкалась, стоило сыну заговорить об отце. Арчи, оставшись один, понятия не имел, как жить дальше, поэтому и пришел к дяде. На счастье, тот оказался неожиданно доброжелательным и нашел, что предложить племяннику.

* * *

Из сна его вытолкнули одним рывком. Арчи открыл глаза и обнаружил, что лежит в одежде на нерастеленной кровати. За окном все еще было темно, и пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем глаза начали различать очертания мебели в комнате. Он приподнялся на локте и повертел головой из стороны в сторону, пытаясь определить, что же его разбудило. В этот момент звук повторился — громкий и настойчивый стук во входную дверь.

Сердце заколотилось, вторя этим ударам. Арчи взглянул на часы — начало третьего. Он осторожно, чтобы не создавать лишнего шума, поднялся с кровати и на цыпочках вышел в коридор. Мягко ступая по ковровой дорожке, приблизился к входной двери, и тут в нее снова постучали. Постучали с такой силой, что Арчи ощутил у себя на щеке движение воздуха. Он сдвинул в сторону металлическую пластину, закрывающую глазок, и облегченно выдохнул, увидев Профессора.

— Доброй ночи, Профессор, — сказал Арчи, открыв дверь.

Тот хмуро зыркнул из-под бровей и рявкнул:

— Какой, к чертовой матери, доброй! — и протиснулся в прихожую.

Арчи поспешил включить свет.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Он еще спрашивает! — возмутился Профессор. — Потащил бы я свой застарелый геморрой только затем, чтобы подоткнуть твое одеяльце, как думаешь, Эйнштейн?! Конечно, что-то случилось! Немедленно одевайся, нам нужно торопиться!

Немного растерявшись от такого напора, Арчи дошел до комнаты, но сообразил, что это ни к чему.

— Да, в общем, готов.

— Тогда какого лешего мы еще тут топчемся! — вскинулся Профессор. — Марш вперед!

— В лаборатории что-то случилось? — обмирая, поинтересовался Арчи, но поймал бешеный взгляд Профессора и разумно решил воздержаться от глупых вопросов.

Он мог бы бежать по лестнице и быстрее, но, поскольку впереди тяжело переваливался по ступенькам гневно пыхтящий Профессор, приходилось время от времени задерживать шаг, чтобы случайно не наступить тому на пятки.

Дряхлые «жигули» стояли у самого подъезда. Арчи несколько дернул за ручку, но дверца не открывалась. Пришлось ждать, пока Профессор устроится на водительском месте и изнутри откроет заклинивший замок. Двигатель несколько раз чихнул, но все же завелся.

— Сработала сигнализация в камере, — уже более или менее спокойным тоном объявил Профессор, лишь немного повышая голос, чтобы перекрыть шум в дребезжащем на полном ходу салоне. — Если верить показаниям, новичок вышел.

— Что значит «вышел»? — у Арчи неприятно засосало под ложечкой и, кажется, покраснели уши. — Куда вышел?

Профессор покосился в его сторону и хмыкнул.

— Не куда, а откуда. Из сна он вышел, молодой человек, из сна.

— Но как? Ведь процесс погружения — необратим! — Арчи осекся. — То есть вы так всегда говорили.

Старик промычал нечто невразумительное и приник грудью к рулю, щурясь сквозь заиндевевшее лобовое стекло. Так он и молчал до того момента, пока не припарковал машину во дворе дома в квартале от входа в парк. Профессор выключил зажигание и повернулся к Арчи.

— Самостоятельно выйти невозможно. Почти невозможно. Есть одна хитрость, но я не представляю, кто мог о ней узнать. Так что этот вариант мы пока не учитываем. Поэтому… — он потянулся, открыл бардачок, достал оттуда черный матовый пистолет и протянул его Арчи, — держи.

Арчи поерзал.

— Ты чего? Бери.

Он отстранил руку, сжимающую ствол.

— Эх, чистоплюй, — вздохнул Профессор, покачал головой и уверенным движением засунул оружие под брючный ремень, накинув сверху свитер.

— Вы стрелять собрались? В кого?!

Профессор издал крякающий звук, жестом позвал следовать за собой и вылез наружу.

* * *

Когда международная группа ученых из молодой фармацевтической компании «Феникс» объявила о создании и серийном производстве новой сыворотки, замедляющей процесс старения человеческого организма, Триумвират Российский объявил на него государственную монополию. Никакой свободной продажи в рознице — только централизованные госзакупки у «Феникса» и распределение среди граждан. Впервые был провозглашен принцип социальной справедливости: кто лучше работает, тот дольше живет. Каждой профессии и должности присвоили коэффициент общественной значимости, в соответствии с которым каждый гражданин по итогам года получал свою четко отмеренную дозу долголетия. Арчи помнил, как мать слушала последние новости по ТВ, зло фыркала, а потом не выдержала и замысловато выругалась, чего в присутствии сына обычно себе не позволяла. «Помяни мое слово, мальчик, это только начало», — со вздохом произнесла она. И, как это часто бывало, оказалась права. В соответствии с принципом социальной справедливости самые высокие коэффициенты получили чиновники. Следом за ними выстроились рядовые служащие. Прочие наемные работники, в том числе и мать Арчи, могли рассчитывать лишь на самую мизерную прибавку к сроку дожития.

Из кандидатов на вакантные места в госорганах можно было бы собрать полноценную армию. Образовались замысловатые в несколько уровней очереди из ожидающих своего часа, а размеры взяток за устройство на работу и продвижение по службе стремительно росли. Другие энтузиасты в это время спешно оформляли выездные документы, чтобы иммигрировать в Евроштаты. Однако Триумвират бездействовал недолго: как только стало очевидно, что такими темпами скоро станет ощутима нехватка коренного населения, были введены выездные визы и для простых граждан границу закрыли.

«Профукали мы с тобой все на свете, — сожалела мать. — Помяни мое слово, вот теперь в этой богом проклятой стране начнется настоящий ад».

Не прошло и года, как пресс-служба Триумвирата объявила о запуске пенсионной реформы в целях достижения окончательной социальной справедливости. С этого момента была введена система накопительного пенсионного счета, который пополнялся бонусными минутами, часами, днями, неделями или месяцами жизни в зависимости от успехов на работе. Расходование счета начиналось в случае увольнения или выхода на пенсию. Обнуление счета означало гуманный и, конечно, безболезненный уход из жизни посредством инъекции, специально изобретенной для этих нужд. Отныне специальные комиссии решали, кто заслуживает премиальную дозу сыворотки.

Арчи не сомневался, что его мать ушла из жизни только потому, что неизвестному чиновнику, протирающему штаны в казенном кабинете, потребовалась прибавка долголетия. Подобная же участь была уготована многим соотечественникам — рано или поздно. Только наивный младенец поверил бы, что когда-нибудь «слуги народа» поделятся с обычными людьми бессмертием.

Клиентами дяди становились те бедняги, срок дожития которых подходил к концу. Это лучший исход для них, убеждал себя Арчи. Что им оставалось? Рискнуть и податься в бега в Зауралье, где, по слухам, в тайге обосновались поселения нелегалов? Если все правда, то там нужны только крепкие молодые ребята. Можно двигаться еще дальше, через Сибирь, в надежде найти филиал какой-нибудь китайской компании и, если очень повезет, наняться разнорабочим. На территории иностранных производств, благодаря двухсторонним соглашениям, тебя никакая пенсионная полиция не достанет. Конечно, сильно напоминает пожизненное рабство, но, говорят, китайцы к своим сотрудникам относятся довольно бережно, так что это отнюдь не худший вариант. Но опять же нужно оказаться достаточно молодым и полезным. Не говоря уже о том, сколько придется потратить денег, чтобы добраться в те края. Вот тут-то на горизонте и появлялся Шеф. Он предлагал несчастным уникальный шанс прожить еще одну жизнь перед смертью. Вернее, прочувствовать. Зато такую жизнь, о какой ты мечтать не решался.

Профессор позаимствовал идею у писателя из прошлого, Филиппа Дика, которого очень ценил за пророческий дар. Арчи не знал, где искать нужный рассказ, поэтому пришлось перечитать кучу книг этого странного писателя. В истории, вдохновившей Профессора, герою внедряли в мозг ложную память, причем так успешно, что потом он не мог отличить реальность от вымысла.

Профессор долго возился с этой задачей, которая никак не хотела поддаваться. Начал он исследования еще в Институте мозга, но, поскольку в течение нескольких лет никаких обнадеживающих результатов не получил, его лабораторию лишили финансирования, а потом и вовсе закрыли. По старому знакомству его взял под крыло дядя Арчибальда. Первые реальные результаты оказались совсем как у писателя-фантаста: подопытные, выходя из управляемого сна, полностью теряли сцепление с реальностью и не понимали, в каком мире находятся. Вопреки всем стараниям Профессора, вернуть несчастным рассудок так и не удалось. Арчи как-то поинтересовался их дальнейшей судьбой, но Профессор только привычно пошевелил бровями.

Арчи подозревал, что, скорее всего, разработать методику постепенного угасания грезящих клиентов предложил дядя, когда понял, что мечтам об устройстве, с эффектом которого не сравнится ни один наркотик, не суждено сбыться. Деньги должны делать деньги. Поэтому пришлось срочно придумать что-то, чтобы они не были потрачены вхолостую. Возможно, Профессор догадывался, каким образом Шеф планирует использовать его изобретение. Возможно, старик даже сопротивлялся. Но в итоге принял предложение, и довольно скоро у них появилась действующая установка, которую, недолго думая, окрестили «Морфей».

* * *

Кроме ритмичного поскрипывания снега, в котором утопал по колено, и своего тяжелого дыхания Арчи не слышал ничего. Впереди среди кривых стволов маячила спина Профессора. Профессор, скорее всего, тоже выбивался из сил, но двигался с удивительной для своих лет целеустремленностью. Правда, Арчи не мог с уверенностью назвать точный возраст Профессора. Но почти наверняка изобретатель «Морфея» родился не меньше семи десятков лет назад.

Дело принимало нешуточный оборот, раз Профессор, наплевав на привычные меры предосторожности, попер напрямик, оставляя за собой явный след, пройти по которому не составило бы труда и ребенку. Арчи невольно обернулся, но никого позади себя не разглядел. Его по-прежнему беспокоила подозрительная встреча с патрулем. Но, по крайней мере, он успел предупредить Профессора и Шефа. В конце концов, пусть старшие товарищи ломают голову.

Дожидаясь Арчи возле тамбура, Профессор энергично очищал ботинки и брюки от снега.

— Быстрее, юноша, быстрее! — подгонял он. — Ей богу, тебя обошла бы и смертельно раненая черепаха, а что уж говорить о таком спортсмене, как я!

Несмотря на нервное состояние, Арчи улыбнулся. Может быть, Профессор и злоупотреблял литературными оборотами в своей речи, но эта манера, свойственная людям старшего поколения, нисколько не раздражала Арчи. Скорее, наоборот — ему нравилось слушать старика. Иногда его слова помогали забыть о том, что происходит вокруг. Но не сегодня.

Наконец Арчи выбрался из сугробов на утоптанную площадку перед входом. Чтобы лишний раз не злить Профессора, он не стал тянуть время и сразу взялся за дверь. Но Профессор все равно успел несколько раз театрально вздохнуть, прежде чем Арчи справился с замком. Когда они оказались в тамбуре, Профессор вытащил пистолет из-за пояса и щелкнул затвором.

— Объясните все-таки, зачем нужен пистолет.

— Если новенький вышел из сна, его сознание уже очень далеко за гранью, которую мы считаем нормальностью. Поверь моему богатому опыту, пистолет лишним не будет, — Профессор свободной рукой поправил очки на переносице. — И хватит уже болтать!

Арчи сбросил в сторону строительный мусор и открыл люк.

Профессор вытянул шею и повернулся ухом к проему. Хоть и сильно приглушенные, но даже сюда долетали громкие звуки из подземелья. Металлом били о металл.

— А ты говоришь, — пробормотал Профессор и крепче сжал пистолет.

— Думаете, это он? — спросил Арчи, но сам догадался, что сморозил глупость.

Он включил свет в шахте, пропустил вперед Профессора. Временами мерный стук металла обрывался; тогда Профессор останавливался и напряженно прислушивался. Потом удары возобновлялись, старик переводил дух, и они двигались дальше. Чем ниже они спускались, тем громче становился звук. Дверь он, что ли, ломает?

— Скорее всего, да, — бросил через плечо Профессор, и Арчи сообразил, что произнес это вслух.

В нижнем коридоре он продолжал держаться чуть позади Профессора, то и дело оборачиваясь и всматриваясь в тени за спиной. Кроме очнувшегося клиента, беснующегося в морозилке, здесь никого не могло быть, но держать себя в руках с каждой секундой становилось все труднее. Арчи не покидали мысли о том, что если бы вместо самодеятельности с тоназином он сразу сообщил Профессору о необычных показателях новичка, возможно, теперь все мирно спали бы.

— Во время погружения ничего странного не заметил? — вдруг спросил Профессор, как будто Арчи продолжал размышлять вслух. Или старик научился и мысли читать?

Арчи, едва не споткнувшись на ровном месте, уставился себе под ноги. Вряд ли стоило тянуть дальше с признанием. Профессор обернулся с самым строгим выражением лица, какое Арчи видел. Смотреть строже умела только мама.

Профессор выслушал его молча, не перебивая. Сложив руки за спиной, старик качал головой и хмурился. После того как Арчи замолчал, Профессор опустил руку ему на плечо. Молодой человек вздрогнул — его не удивила бы и звонкая оплеуха.

— Никогда не бойся спросить, если чего-то не знаешь, — сухонькие пальцы больно вцепились в плечо. — Видишь, как потом все может запутаться…

— Может быть, обойдется? — Арчи чувствовал, что вновь говорит глупости.

— Ох, это вряд ли.

Профессор еще раз сдавил пальцы, словно желая приободрить, а потом пошел к операторской комнате. У двери он обхватил рукоять пистолета обеими руками и попросил Арчи открыть замок.

За стеклом, отделявшим морозилку от оператора, совершенно голый высокий мужик размахивал стойкой, на которую раньше подвешивали пакеты с внутривенными инъекциями. Он использовал ее как таран, пытаясь справиться с дверью в коридор. Каталки лежали опрокинутые, а тела остальных клиентов замерли в неестественных позах на полу. Достаточно было одного взгляда на мониторы, чтобы убедиться: все трое мертвы. Встав на цыпочки и вытянув шею, Арчи увидел лужи крови и отпрянул. Новичок проломил им головы.

Профессор сел на место оператора, наклонился к мерцающему монитору и отложил пистолет в сторону. Новичок продолжал биться в дверь. Он не мог их ни слышать, ни видеть — стекло было звуконепроницаемым и с зеркальным покрытием с той стороны. Но Арчи все равно старался даже дышать тише.

— Как скверно-то, — пробурчал Профессор, изучая символы и числа на экране.

Стоило ему это произнести, как новичок за стеклом замер, занеся свое орудие для очередного удара, а потом резко обернулся и уставился прямо на них. Так показалось Арчи. От неожиданности он отпрянул от перегородки. Казалось, налитые кровью бешеные глаза смотрят прямо на него.

— Я думал, он нас не слышит, — просипел Арчи.

— Я тоже, — шепотом отозвался Профессор. — Но он и хреновиной этой не должен размахивать.

Новичок прищурился и сделал несколько нетвердых шагов. Он случайно наступил на руку одного из трупов и чуть не упал, но, даже стараясь устоять на ногах, продолжал буравить взглядом стекло.

— Стекло противоударное? — спросил Арчи.

Ответить Профессор не успел — новичок широко размахнулся и впечатал стальную стойку в стекло. В воздухе раздался трагический звон, и мелкие осколки брызнули в операторскую. Арчи пытался увернуться, но что-то успело царапнуть его по лбу чуть выше правой брови. Профессор замер с раскрытым от удивления ртом, наблюдая за тем, как новичок уверенными и мощными ударами выбивает из рамы остатки стеклянной переборки. Безумец зловеще улыбался. Он погрозил им пальцем, измазанным в крови, и торжествующе произнес:

— Попались, голубчики!

Профессор слепо пошарил рукой по столу, но вместо того, чтобы схватить пистолет, смахнул его на пол. Услышав глухой стук, новичок подобрался, словно дикий хищник, и с завидной легкостью перемахнул через барьер, оказавшись буквально в метре от застывших Профессора и Арчи. Друг от друга их отделял только пульт оператора.

— Без резких движений, — предупредил новичок.

Нервировать безумца Арчи не собирался, но, почувствовав бегущую по виску струйку крови, вытер ее тыльной стороной ладони. Однако тот сразу отреагировал и ткнул его железкой в живот. Больше от неожиданности, чем от боли, Арчи согнулся и хлопнулся на пятую точку.

— Сиди там тихо, сопляк! — прикрикнул сумасшедший и обратился к старику: — Ну, здравствуйте, гражданин профессор. Удивлены?

— Вы даже не представляете насколько, милейший.

Новичок ухмылялся, не выпуская из поля зрения обоих.

— Очень хорошо, гражданин профессор, очень хорошо. Удивлять — мое призвание.

— Что вы сделали с другими пациентами?

Профессор никогда не называл так клиентов.

— Какие пациенты? — переспросил новичок и продемонстрировал свою дикую улыбку. — Вы что-то путаете. Тут никаких пациентов нет. Только предатели родины, гражданин профессор.

— Это вы запутались, мой друг. А я очень хочу вам помочь. Но смогу это сделать, только если вы сами захотите того же.

— Разве, похоже, что мне требуется помощь, а? По-моему, она не помешает вам двоим.

— Вас нужно спасать от самого себя. От вашего безумия. Предупреждаю, если продолжите сопротивляться, лечение пойдет насмарку, — Профессор говорил с ним как с капризным ребенком.

— Значит, это все — лечебные процедуры? — новичок расхохотался. — Вы, гражданин профессор, похоже, принимаете меня за умственно отсталого. Только напрасно. Я знаю, кто я такой и где нахожусь. Вас и ваших сообщников не ждет ничего хорошего. Сейчас мы ваше преступное гнездо разворошим!

Выждав удобный момент, Арчи попробовал дотянуться ногой до лежащего на полу пистолета, чтобы подвинуть ближе к себе. Ему не доводилось пользоваться огнестрельным оружием, но ситуация не оставляла времени для раздумий. Неизвестно, долго ли Профессор сумеет заговаривать зубы буйному психу. Тем более что пока и не очень получалось.

Новичок уловил движение и для острастки замахнулся. Арчи сделал вид, что не собирается причинять беспокойства, и тот успокоился.

— Как-то мне не очень без штанов. Не найдется чем прикрыться? — обратился безумец к Профессору.

Профессор слабо махнул рукой в сторону шкафчика на стене:

— Там… Полотенца…

— Сгодится. Ты, парень, поднимайся и принеси. Только без глупостей, понял?

Арчи кивнул и неуклюже поднялся на ноги. В шкафчике нашлось небольшое вафельное полотенце, которого голому мужчине едва хватило, чтобы обернуть вокруг бедер. Арчи перевел взгляд на пистолет. Метра два, не меньше. Сколько это займет? А ведь еще нужно успеть прицелиться…

— Ты на что вылупился? — безумец прищурился. — Чего это у вас тут, граждане преступники…

Он быстро обошел пульт оператора, отбросил подальше в сторону металлическую стойку и поднял с пола пистолет. Умело проверил затвор, чем-то щелкнул и навел оружие сначала на Профессора, а затем на Арчи.

— Не знаю, что вы втемяшили себе в голову… — заговорил Профессор.

Новичок сразу его оборвал:

— Гражданин профессор, бросьте свои психологические штучки! Меня подготовили к любым вашим фокусам. Вы с подельниками, я смотрю, совсем страх потеряли. Думаете, что никто не в курсе. Ошибаетесь, преступнички! Мы давно за вами наблюдаем…

Со своего места Арчи не мог видеть лица Профессора, но заметил, как у него побелели костяшки пальцев. Сам молодой человек пребывал в растерянности. Он не знал, что делать. Слова новичка были всего лишь потоком бреда, порожденного миражами сознания, или правдой? Вспомнился сержант Аббасов. Может, неслучайно Арчи встретился с патрулем?

В этот момент за спиной с шумом ударила о стену распахнувшаяся дверь, и раздался короткий приказ Шефа: «На пол!». Арчи еще не сообразил, что к чему, когда получил сзади удар по ногам и стал валиться на пол. Падая, он увидел на физиономии безумца (или оперативника?) удивление. Рука с пистолетом слишком медленно двинулась по дуге, меняя цель, а потом прогрохотал выстрел и следом еще один. От первой пули голова человека резко дернулась, лицо как будто вмялось внутрь, а затылок взорвался красно-серым сгустком, похожим на плотное облачко странного дыма. Вторым попаданием новичку размозжило левое плечо, отбросило на пульт, по которому уже мертвое тело медленно сползло на пол.

Шеф еще несколько секунд держал мертвеца на мушке, потом опустил дымящийся ствол и протянул Арчи руку:

— Вставай, времени в обрез!


2

Игорь по привычке сослался на срочную командировку и к вечеру не вернулся, так что Карина равнодушно разворошила вилкой остывший на тарелке ужин, почти задремала, принимая ванну, потом попробовала посидеть перед телевизором, но быстро почувствовала, как накатывает тоска и приготовилась отдаться в объятия Морфея. Только она успела закрыть глаза, как в гостиной заорал сигнал городского телефона. Карина выразительно простонала, с упреком посмотрела в потолок, словно где-то среди вычурных орнаментов скрывалось то единственное и невозможное существо, которое виновно в несовершенстве этого мира. Резким движением она откинула одеяло и прошлепала босыми ногами по холодному полу, проклиная Арчи с его конспиративными штучками. Беспокоить в столь поздний час могли только по его милости.

Прежде чем поднять трубку, она сделала глубокий вдох-выдох, а затем произнесла в микрофон своим самым томным голосом протяжное «алло». В этот раз на том конце оказался не сам Арчи, а какой-то неприятный мужлан. Она напустила на себя холодную надменность и сдержанно признала, что да, Карина Вечтомова, это она и есть. А в чем, собственно, дело?

Неприятный мужлан оставил без внимания ее надменность, а также проигнорировал и просьбу объяснить, что происходит. Он продолжал тараторить на причудливом диалекте, в котором даже хорошо знакомые русские слова звучали лишь чуть-чуть понятнее бульканья каши в кастрюле на плите. Тем не менее, Карина уловила, что именно он хочет услышать от нее, и подтвердила, что с Арчибальдом Полуниным очень даже знакома, а до какой степени близко и виделись ли они сегодня вечером, она говорить не станет, потому что замужней девушке таких вопросов не задают.

Как только мужлан отключился, Карина выругалась сквозь зубы и пообещала себе, что впредь Арчи не отделается парой кружек пива в их любимом кабачке на Петроградской стороне. В конце концов, сколько это может продолжаться?! Не школьники уже, пора прекращать играться в казаков, да и в разбойников тоже. Хорошо еще, Игорь смотрит на эти забавы сквозь пальцы. Или делает вид. К чему дразнить гусей… Или свиней? Нет, про свиней — это другая поговорка.

Она вернулась в спальню, забралась под одеяло и поежилась. Звонок перебил весь сон. К тому же, не смотря на некоторое раздражение, Карина не могла прогнать беспокойство. Опять Арчи влип в какую-то историю. Такое случалось не раз и даже не два. И всегда она ерзала как на иголках, дожидаясь, пока он вновь даст знать о себе, позвонит и скажет, что все в порядке.

Он не был каким-то исключительным хулиганом, но определенно обладал талантом попадать в неприятные ситуации. Сколько всего было, начиная с самых ранних лет… В детском саду Арчи угодил «на ковер» к заведующей, когда одна пылающая праведным гневом мамаша пожаловалась, что он распространяет среди сверстников скабрезные анекдоты. Анекдоты действительно были скабрезные, но очень смешные — это Карина помнила хорошо. В школе его постоянно сажали за парту перед учителем, поскольку на контрольных он норовил помочь соседям. А перед самыми выпускными экзаменами его чуть не отчислили за то, что подготовил трем одноклассникам сочинения на свободную тему и даже взял за это деньги, правда, небольшие. Лично Карина его не осуждала: родители тех лоботрясов состояли на госслужбе и отнюдь не бедствовали, а вот написать три разных сочинения — это настоящий подвиг. Дело не получило широкой огласки — директриса предпочла замять скандал, чтобы не портить показатели накануне отчетного собрания в РОНО. Но Арчи все равно это аукнулось. Он получил посредственные оценки, которые лишили его всяких шансов поступить на бюджетное место в институт.

А самый запоминающийся случай произошел на свадьбе Карины и Игоря: Арчи умудрился вывалиться за борт прогулочного теплохода. В тот момент рядом на палубе никого не оказалось. Оставалось лишь гадать, как ему удалось поскользнуться и перелететь через довольно высокие ограждения. Впрочем, все были пьяны и инцидент списали на чрезмерную дозу алкоголя (у Карины остались кое-какие подозрения, но она предпочла оставить их при себе, чтобы не ставить в неловкое положение ни себя, ни Арчи). В общем, ему не повезло, что выпал, но повезло, что почти сразу его заметил капитан встречного теплохода. С шутками и прибаутками Арчи вытащили из воды, нагнали свадебную посудину, где пропажу даже не успели заметить, и под дружный хохот мужчин и оханья женщин вернули к праздничному столу. Полчаса вся компания занималась поисками сухой одежды для Арчи. До самого конца вечера Карина периодически внимательно присматривалась к нему, а он, ловя ее взгляд, разводил руками и виновато улыбался.

Первый раз Карине пришлось обеспечить ему алиби осенью, через несколько месяцев после того, как они закончили школу. Телефон затренькал вот так же как теперь, где-то близко к полуночи. Катька спросонья села на кровати и, не разлепив веки, начала натягивать на себя одежду, потому что пора собираться на учебу. Из папиной комнаты донеслось недовольно ворчание на тему невоспитанности нынешних кавалеров. Карина укрылась одеялом с головой, чтобы никому не мешать. Грубый казенный голос объявил, что этот номер дал задержанный Арчибальд Полунин. Упомянутый гражданин Полунин подозревался в незаконном проникновении на территорию охраняемой парковки на улице Школьной и причинении ущерба двум автомобилям марки «Лексус» и одной машине марки «Хаммер», принадлежащих сотрудникам управы Приморского района. Подозреваемый был остановлен патрулем недалеко от места происшествия через 10 минут после вызова, поступившего на пульт дежурного. Охранники стоянки не смогли опознать преступника, поскольку видели его только со спины. Сам Полунин заявил о своей невиновности и для подтверждения алиби попросил связаться со своей знакомой, Кариной Вечтомовой. В жандармерию ее пригласили к девяти часам, но она решила не ждать утра.

В прихожей, пока она одевалась, разыгралось настоящее Бородино, в ходе которого было трудно определить не только, кому из них, Карине или отцу, присудить победу, но и кто из них метит в Наполеоны. Не смотря на мощный натиск отца, который не преминул напомнить об опасностях подстерегающих одинокую девушку в столь поздний час, она отстояла право поступать так, как считает нужным. Папа потребовал докладывать обо всех ее передвижениях. Карина заверила, что будет осторожной, и поклялась, что с ней ничего не случится. Что может грозить девушке, вооруженной такой штуковиной, а, папа? В подтверждение своих слов Карина пару раз показал ему стрекочущую синюю дугу электрошокера. Папа вздохнул и заметил, что в их-то время все было заметно проще. Она фыркнула и пообещала никого не убивать.

Она сильно нервничала, но сдерживала волнение где-то на уровне диафрагмы, из-за чего голос низко вибрировал. На ее удачу разговор с дежурным следователем вышел достаточно коротким. Она изложила версию, которую Арчи предусмотрительно заставил ее выучить неделей ранее. Следователь был явно разочарован тем, что ее показания слово в слово совпали с протоколом допроса задержанного Полунина. Он без энтузиазма напомнил об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, но Карина и тут проявила твердость.

С тех пор повелось, что при необходимости Карина изображала любовницу Арчи. Хотя, справедливости ради, не так уж часто ему требовалась ее помощь.

Карина ворочалась с бока на бок, заворачивалась в одеяло, клала руку на соседнюю подушку, где обычно покоилась голова мужа, но никак не могла найти удобного положения, чтобы успокоиться и уснуть.

* * *

Игорь ушел по краю обрыва слишком далеко. Пришлось снять босоножки и бежать. Хвоя покалывала ступни. Она хотела окрикнуть его, но слова застряли в гортани. Карина закашлялась, согнулась, прижимая руки к груди, и выплюнула себе под ноги его имя, на которое сразу налипли выцветшие пожелтевшие иголки и зола, покрывшая обрыв. Замешкалась буквально на мгновение, но этого хватило, чтобы спина Игоря скрылась за поворотом.

Ей стало очень обидно, захотелось плакать, но плакать было некогда. Она торопливо подняла с земли имя мужа, отряхнула и спрятала в карман. Карина бежала туда, где обрыв изгибался, следуя за руслом реки. Добравшись до поворота, она вспомнила, что забыла босоножки, а без обуви ее не примут в приличном обществе, и Игорь, наверняка, расстроится. Она закусила губу от досады. Не возвращаться же, придется как-нибудь выкручиваться. Сейчас главное — догнать его, пока не ушел слишком далеко. Она миновала поворот, но впереди, насколько хватало глаз, никого не было. Она даже вскрикнула от отчаяния. Совсем по-детски. Будто ей снова семь лет и младшая сестра отбирает мяч. В приступе зарождающейся злости Карина капризно топнула ногой, земля под ногами дрогнула, поплыла в сторону и обрушилась вниз, увлекая ее за собой.

Прохладная вода обхватила, закружила, сомкнулась над головой и неумолимо потащила. Карина отчаянно сопротивлялась, рвалась вверх, загребала руками и молотила ногами, но река не хотела ее отпускать. Блики играли по поверхности совсем рядом, но оставались недостижимы — как звезды на бледном рассветном небосклоне. Силы покидали ее.

Вдруг кто-то уверенно схватил ее за запястье, резко потащил вверх, и не успела Карина опомниться, как ощутила себя на дне лодки, прижимаясь щекой к влажной и шершавой древесине. Она никак не могла рассмотреть, кто же ее спаситель, который сидел к ней затылком и сильно налегал на весла. Ей хотелось, чтобы спасителем оказался Игорь, но было ясно, что это не он. Стало грустно, на мгновение она даже захотела прыгнуть обратно в стремительный поток.

Карина осознала, что на уши давит угрожающий, неукротимый рев, не умолкающий ни на миг. Только теперь она сообразила, что человек на веслах изо всех сил гребет против течения, которое несет их к водопаду, но победить мощь потока было не в его власти. С той стороны, где обрыв, пристать к берегу было невозможно. Зато другой берег был пологим и пустынным. Почему спаситель не гребет туда? Карина осторожно похлопала человека по плечу. Не переставая грести, он повернулся в профиль, и она его узнала. Арчи! Конечно же, как она сразу не догадалась… Арчи покачал головой и сказал, что туда им нельзя, потому что это не тот берег, а другой, не для них. Уж лучше водопад. Его слова показались ей бредом, и она заколотила кулаками по его спине. Однако он не собирался следовать ее совету. Арчи развернул лодку по течению. Зачем вытаскивать ее, если впереди водопад? Он протянул руку, но Карина отстранилась. Его губы обещали, что все будет хорошо. Она повернулась и смело встретила искрящуюся ледяную пыль, в которую превратился весь мир.

* * *

Карина провела пальцами по лбу, словно стирая капли воды из сна. Кожа и правда была влажной. От пота. Пижама тоже промокла. Выбравшись из-под одеяла, Карина посмотрела на мерцающий циферблат в нижнем углу ТВ-панели — было полседьмого утра. Она потянулась за пультом и только тут поняла, что в квартире не одна: с кухни доносилась какая-то возня.

Как и следовало ожидать, на кухне хозяйничал супруг. Деловой костюм был изрядно помят, рубашка выбилась из-под ремня, галстук распущен. Да и сам Игорь выглядел не лучшим образом — глаза покраснели, на щеках проступила щетина. Даже не входя, Карина уловила стойкий запах перегара и поморщилась.

— Завтракать пора, как считаешь? — невозмутимо поинтересовался Игорь.

Карине редко удавалось сердиться подолгу, но и сразу отступать было бы неправильно с педагогической точки зрения.

— Я считаю, что порядочный муж не должен шляться всю ночь черт его знает где.

— Очень, очень правильное суждение, дорогая, — Игорь повернулся к холодильнику, открыл и стал выкладывать на стол масло, ветчину, творог, сок и яйца. — Я действительно не должен был выдумывать про командировку…

— Гад.

Она развернулась на пятках и скрылась в ванной. Почистив зубы, Карина вернулась. Игорь глубокомысленно созерцал выставленные на стол продукты.

— Мне нет оправданий, ты права. Но! — он наставил на нее указательный палец. — Но ведь это моя единственная слабость!

— Одна, но пламенная страсть… — продекламировала Карина.

Поставив сковороду разогреваться на плиту, она взялась нарезать ветчину. Игорь зашел со спины и попробовал обнять ее, но Карина передернула плечами и отмахнулась.

— Я бы на твоем месте была осторожнее. Сильно рискуешь! — она погрозила ему ножом.

Супруг изобразил испуг, отступил и попробовал сесть. Карина его остановила:

— Марш в душ, неряха! А я пока все приготовлю.

— Ангел! Во плоти, — он завел глаза к потолку в немного наигранном восхищении.

Проходя мимо, Игорь чмокнул ее в щеку.

— Только кто-то слишком часто испытывает мое ангельское терпение, — проворчала Карина. — А оно далеко не безгранично!

— Это последний раз!

Ей очень хотелось бы верить, что он говорит правду, но она слишком хорошо знала привычки супруга.

Игорь, с удовольствием отфыркиваясь, вышел из ванной, а на тарелках уже дымилась яичница с ветчиной. Кофеварка пыхтела, распространяя по кухне приятный аромат.

Карина дождалась, пока супруг прожует первый кусок.

— Ну?

Он поднял глаза.

— Что «ну»?

По тому, как Игорь старательно не отводил взгляда, можно было обо всем догадаться и без ответа.

— Только не нужно юлить. Много?

Игорь осторожно отложил вилку.

— Умеешь ты так сразу — с небес на землю. Может быть, я выиграл. Откуда тебе знать?

— Тогда ты не стал бы втихаря пробираться на кухню.

— Все-то тебе про меня известно, — кисло улыбнулся Игорь. — Ты не поверишь, конечно, но вот буквально самую малость осталось отыграться! Чуть-чуть остался в минусе!

— Лучше даже не начинай! — Карина погрозила ему кулаком. — Проиграл — и проиграл. Только не нужно врать, что у тебя внеочередная командировка.

Муж приложил руку к груди.

— Прости. Мне очень стыдно.

— Это правильно. В следующий раз будешь думать, что для тебя важнее, дорогой.

Игорь ковырнул вилкой яичницу.

— Я, конечно, азартный человек. Но не до такой степени, чтобы поставить на карту наше с тобой будущее. Просто… Я уже говорил: покерные турниры, в своем роде, часть корпоративной культуры. Если их игнорировать, очень скоро я могу оказаться не у дел. Ты даже не представляешь, какие вопросы решаются во время игры!

Карина замотала головой, давая понять, что не хочет больше это обсуждать.

После выпуска утренних новостей она начала нервничать. Обычно Арчи перезванивал с самого утра. В телефоне раздавался его нарочито бодрый голос, он благодарил за помощь и назначал свидание в кабачке на Петроградской. Но не в этот раз. Вот уже пора было собираться на работу, а от него — ничего. Черт бы побрал его нелюбовь к мобильной связи! Оставив яичницу недоеденной, она пошла в прихожую и набрала по городскому телефону домашний номер Арчи, который он все-таки сохранил за собой. Прошло гудков двадцать, не меньше, но трубку никто не снял.

Карина быстро собралась, сократив ежедневный ритуал до минимума — только подвела брови, нанесла тушь на ресницы и нарумянила щеки.

— У тебя есть шанс загладить свою вину, — объявила она, входя в кабинет мужа.

Он прикрыл ноутбук и просиял.

— Я готов поторговаться.

— Сейчас нет времени на эти глупости. Просто, разреши мне взять твою машину.

Игорь нахмурился.

— Это еще зачем?

— Нужно съездить в одно место перед работой.

Игорь ждал объяснений, поэтому Карине пришлось все рассказать.

— Я боюсь, с Арчи что-то случилось, — заключила она.

— Опять ты изводишь себя из-за этого авантюриста, — в голосе Игоря отчетливо звучали нотки раздражения. — Пойми меня правильно. Ты же знаешь, я не против вашей дружбы. До тех пор, пока это ограничивается вашими посиделками и прочими невинными глупостями. Но эти ночные звонки… Ты вообще знаешь, чем он занимается?

Карина вздохнула и покачала головой.

— Может, он людей на улице грабит!

— Ничего такого. Я бы знала.

Игорь поднялся из-за стола.

— Она бы знала! — передразнил он. — Незнание, дорогая моя, если ты забыла, не освобождает от ответственности перед законом. Как миленькая отправишься следом — за соучастие.

— Господи, что за чушь! Арчи — не преступник. Я всего лишь хочу убедиться, что он просто забыл перезвонить.

Она была уверена, что Арчи ни за что не забыл бы.

— Машину я тебе не дам, — строго сказал супруг. — Сам отвезу, раз это так важно для тебя.

Она подошла и поблагодарила его поцелуем.

* * *

— Тебе точно можно за руль? — спросила она, устраиваясь на переднем пассажирском сиденье его BMW. — Ведь всю ночь пил.

— Ерунда, — отмахнулся он и завел двигатель.

Игорь несколько раз уточнил у Карины, куда сворачивать. Она отвечала машинально, думая о том, что же могло произойти с Арчи. Она убеждала себя, что в самом худшем случае его просто забрали в отделение. Пусть даже побили. Но вряд ли ему могли предъявить что-то большее, чем вредную привычку шляться допоздна.

Во дворе дома Арчи пара ветхих старушек в светящихся оранжевых спецовках, выбиваясь из сил, убирали снег с пешеходных дорожек. При появлении иномарки они дружно выпрямились и внимательно проследили, как машина огибает детскую площадку в поисках свободного места. Игорь с нескольких попыток все-таки втиснулся между двумя «жигулями». Одна бабулька сказала что-то напарнице, и они обе перекрестились.

Игорь остался в машине.

Дворничихи провожали Карину недобрыми взглядами. Ход их гневных мыслей представить было нетрудно: вот, сучка продажная, в норку вырядилась, на трофейной машине разъезжает и от таких, как мы, простых смертных, нос воротит. Когда Карина впервые поделилась своими подозрениями, что обыватели ненавидят их, Игорь попросил не сгущать краски, мол, ничего подобного не существует в природе, а если существует, то не заслуживает и толики ее переживаний. Она поддалась его увещеваниям и заставила себя привыкнуть к злым взглядам, но то и дело ловила себя на том, что ходит, как по минному полю.

Карина поднялась по ступенькам и набрала на домофоне номер квартиры Арчи. Протяжное пиликанье разносилось по всему двору. Ей казалось, что все жильцы дома замерли у своих окон и с укоризной смотрят на нее. Испытание продолжалось целую вечность.

Не дождавшись ответа, она собралась возвращаться к машине, но тут дверь открылась, и наружу вышел мальчик, замотанный в шарф до самых бровей. Следом за ним волочился понурый пес — бассет-хаунд с седыми бровями. Пропустив их, Карина вошла в подъезд. Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком. Минуя последний пролет, Карина уже забыла о морозе и расстегнула шубку. Толком не отдышавшись, она несколько раз надавила кнопку звонка, услышала, как в квартире разлетелся его перезвон, и для верности постучала еще кулаком в дверь. В ответ не раздалось ни звука. Она настороженно прислушалась, но тут в кармане завибрировал мобильник. Это был Игорь.

— Срочно уходи оттуда!

— Что случилось?

— Немедленно! — сорвался он на крик.

Карина убрала телефон и неторопливо пошла вниз, потому что спускаться по лестнице на шпильках-каблуках — задача не из простых.

Внизу громко хлопнула дверь и послышался топот нескольких человек. На бегу они что-то обсуждали. Карина выглянула в пролет и увидела, что навстречу поднимаются четверо жандармов. Она даже не успела испугаться и, стараясь не дышать лишний раз, прижалась к стене, чтобы пропустить их. У каждого из них при себе имелся автомат.

На негнущихся ногах она продолжила спускаться и столкнулась с еще одним типом. Он был похож на выходца из кавказских республик и одет в штатское, но казенную рожу ни с чем не перепутаешь. Она ускорила шаг и выскочила из подъезда. Колючий от мороза воздух вцепился в пылающие щеки.

Перед домом стояли две машины с синими полосами на бортах. Вокруг околачивался патрульный. Он курил, держа сигарету огоньком в кулак.

Карина с независимым видом направилась к машине мужа. Только теперь ей стало по-настоящему страшно. В любой момент она с ужасом ожидала начальственного окрика.

Игорь был бледен и пальцы его дрожали. Наверное, впервые в жизни он промахнулся, переводя рукоятку коробки передач из режима стоянки в драйв, и чуть не сдал задним ходом в бампер соседней машины. Он выругался, смахнул со лба пот и наконец смог выехать на дорожку. Они едва разминулись с перегородившими проезд патрульными машинами. Карина посмотрела в боковое зеркало и увидела, как жандарм вскинул руку на уровень глаз. Она не сразу сообразила, что он фотографирует их номерные знаки.

Игорь вел очень нервно. Карина опасалась, чтобы их не занесло на очередном повороте или не остановили постовые. Но все обошлось: они добрались до школы целыми, невредимыми и вовремя. Супруг отстегнул ремень и буркнул: «Минутку». Приоткрыв дверь, он высунулся, и его вырвало на снег. Чтобы не слышать, Карина включила радио. Она отвернулась, борясь с накатившим приступом тошноты, и опустила стекло.

Закончив, Игорь достал из бардачка одноразовые салфетки и бутылку воды. Вытер губы и подбородок, а затем прополоскал горло.

— Жвачка есть? — неожиданно спокойным тоном поинтересовался он.

Карина порылась в сумочке и протянула ему упаковку. Игорь поблагодарил и взял сразу две пластинки. Карина с неудовольствием заметила, что он громко чавкает.

— Мне пора идти. Уроки вот-вот начнутся.

— Конечно. Буквально минуту потерпи. Уточню только один момент: это ведь за твоим, мать его, Арчибальдом пришли, да?

Карина пожала плечами.

— Похоже на то.

Игорь стукнул ребром ладони по рулю.

— Сколько же раз я просил не вмешивать нашу семью в его игры?!

Вопрос был риторическим. Она отстегнула ремень безопасности.

— Стой! — прозвучало как приказ. — Я еще не закончил.

— Что еще?

— Он сам был там?

— Нет. Мне никто не открыл.

— А жандармы? Они тебя видели?

— Да.

— Это очень, очень плохо. Теперь-то ты видишь, что я был прав? Твой дружок явно замешан в чем-то криминальном!

— Хватит уже причитать, — не выдержала Карина. — В конце концов, ты-то чего трясешься?

— Много ты понимаешь! Как будто они будут разбираться, кто и в чем замешан…

Карине надоело слушать, и она вылезла из машины.

— Не вздумай к нему еще ходить! Забудь про Арчи!

Она услышала, но не обернулась и не сбилась с шага. Эх, Игорь, Игорь…

* * *

Во время уроков Карина пыталась сосредоточиться, но безуспешно. История возникновения Триумвирата Российского никогда не вызывала у нее энтузиазма, а сегодня — особенно. Как это описано в учебнике, рекомендованном минобром: «Деградация сдвоенной вертикали власти привела к полному уничтожению системы сдержек и противовесов, из-за чего все государство потеряло устойчивость. Правительство страны осознало необходимость реформ: институт президентства утратил легитимность в силу невозможности сбалансированного управления государством. Вместо одного лидера Россия получила трех, каждый из которых наблюдал за тем, чтобы двое других не злоупотребляли полномочиями…». Чушь несусветная, одним словом.

Карина заучила тугие формулировки и повторяла их своим ученикам, хотя не верила, что насильно пригнанные друг к другу слова хотя бы отдаленно отражают реальное положение вещей. Она знала по рассказам отца, что вертикаль затрещала по швам после неожиданной и скоропостижной смерти Вождя. После его кончины страну начали рвать на части семейные кланы приближенных к трону. От всеобщего краха спасло лишь то, что три ключевые группировки — силовики, законники и финансисты пришли к соглашению. В минобре, естественно, не считали нужным рассказывать о таких тонкостях неокрепшим юным умам, а кто Карина такая, чтобы спорить с ними?

Но Игорь, Игорь… На душе становилось тошно, стоило вспомнить его трясущиеся руки. Черт с ними, с руками! Трясущаяся нижняя губа и капельки слюны, летящие на лобовое стекло, когда он выплевывал трусливые слова, — вот что было действительно омерзительно!

Беспокойство нарастало, а уроки тянулись безнадежно медленно. С детства же знаешь, что чем чаще смотришь на часы, тем медленнее идут минуты. Но она все равно то и дело вскидывала руку, чтобы взглянуть на время. Иногда ее сковывал страх, что вот сейчас распахнется дверь кабинета и войдут люди в форме. Она бросала настороженные взгляды на лежащий на столе мобильник, как на притаившееся опасное животное, готовое нанести смертельный удар. Но ничего не происходило. И от этого мучительного ожидания становилось хуже.

Не было смысла ломать голову, что именно произошло, почему жандармы ищут Арчи и куда он вообще исчез. Потому что у нее не было ни малейшей зацепки. В одном она была уверена: Арчи не может быть преступником.

После занятий она задержалась, пока двое дежурных учеников наводили порядок в кабинете. Можно было потратить это время с пользой — начать проверять тетради с самостоятельными работами. Но Карина, сцепив руки, просто сидела за своим столом и смотрела прямо перед собой.

Троллейбуса пришлось ждать минут десять, притоптывая от холода. Внутри салона оказалось немногим теплее, чем снаружи. Окна покрылись плотным слоем инея — не разглядеть, где выходить. Карина поскребла стекло ногтем и расчистила небольшой овал, чтобы не проехать мимо нужной остановки.

Во двор Карина заходила с таким видом, словно тут и жила. На детской площадке двое мальчишек раскачивались на скрипящих качелях. Утренний седой пес барахтался в сугробе поблизости. Карина присмотрелась и признала в одном из мальчишек закутанного хозяина бассета.

Площадка перед подъездом Арчи была сильно вытоптана. Вокруг полупустой урны чернели многочисленные окурки. Карина остановилась, не зная, что, собственно, делать дальше. Звонить в домофон кому-нибудь из соседей Арчи?

Пока она замерла в нерешительности, мальчик, поправляя шарф, помог выбраться из сугроба бассету, и они побрели к подъезду. «Пошли», — обронил мальчик, проходя мимо Карины. Она не была уверена, к кому он обращался — к ней или своему псу, но проскользнула следом.

Она медленно поднялась на седьмой этаж. Задерживая дыхание, она прислушалась. На лестнице было тихо.

Замок 76-й квартиры был безжалостно выломан. Дверь была залеплена поперек бумажной лентой, на которой красовались печать с трехглавым гербом и размашистая подпись. Карина подцепила край ленты ногтем. Один конец сразу оторвался. Она потянула ручку вниз и приоткрыла дверь, оставив узкую щель, к которой приникла ухом. Если внутри кто-то и был, то он не собирался подавать признаков жизни. Карина сосчитала до трех и протиснулась в прихожую. Времени было уже начало пятого, и в квартире сгущались сумерки. Глаза постепенно привыкли к темноте. Карина заглянула в комнату Арчи и убедилась, что никого нет. В глаза бросались следы грубого обыска. Смятое постельное белье сбросили на пол, а на белой простыне оставили четкий отпечаток рифленой подошвы. Книги свалили кучей в центре комнаты. Створки платяного шкафа оставили нараспашку. Компьютер, похоже, унесли — от него остались только оборванные провода.

Карина подняла белье с пола.

Хлопнула входная дверь.

Карина резко выпрямилась.

Щелкнул выключатель, и в комнату упал свет из прихожей.

Сердце колотилось как бешеное. Глубоко внутри у нее трепыхалась надежда, что это Арчи вернулся. Бежать было некуда, поэтому она откинула волосы со лба и смело вышла в коридор.

В дверях стоял тот самый тип в гражданском, с которым она столкнулась утром на лестнице. На губах его расползлась мерзкая улыбочка.

— Добрый день! — издевательски поклонился он. — Я так понимаю, Карина Вечтомова?


3

Арчи проснулся от холода и стука собственных зубов. Он попробовал устроиться под неплотным одеялом, как в коконе, но все, с чем соприкасалась кожа, казалось влажным, ледяным и шершавым. Он резко сел на кровати и прищурился, всматриваясь в плотный предутренний сумрак, который скрадывал очертания предметов в тесной комнате. В противоположном углу тяжело дышал во сне Профессор, повернувшись к стене.

Ботинки стояли рядом с кроватью. Арчи по опыту знал, что это не поможет их согреть, но все же несколько раз дыхнул внутрь. Растерев руками ступни в шерстяных носках, он обулся. В первую секунду создалось ощущение, что погрузил ноги в талую воду. Придется немного потерпеть.

Он поднялся и вышел из комнаты в горницу, ступая как можно тише. Дрова в печке давно прогорели, а угли едва подмигивали медными всполохами. Внутри дома оставалась только щепа на растопку. Надо было идти за дровами. Арчи снял с вешалки куртку, застегнулся на все пуговицы, накинул на голову капюшон, прихватил варежки и вышел в сени. Здесь его встретил настоящий мороз. Арчи нащупал в темноте выключатель и зажег тусклую лампочку, раскачивающуюся на проводе, перекинутом через потолочную доску. Несколько шагов по неровному полу, и, миновав низкий дверной проем, он попал во двор — ветхую деревянную пристройку под крышей. Прежние хозяева держали тут домашнюю живность: куриц, овец, коров. Теперь лишь сквозняки гоняли по полу всякий мусор, а под слоями толя прели колотые дрова. Арчи отобрал наименее влажные поленья и, кряхтя, собрал их в охапку. Вернувшись в дом, он остановился перед печью, раздумывая, как свалить дрова на пол и не разбудить при этом Профессора, но тут из комнаты донеслось недовольное ворчание, и проблема разрешилась сама собой.

Щепки занялись сразу, а вот поленья долго чернели и щелкали, не желая разгораться. Арчи приходилось поддерживать огонь, подбрасывая в топку одну за другой скомканные газеты. Запасы на растопку почти закончились, когда на дровах наконец заиграли всполохи. После этого он еще два раза сходил во двор и сложил небольшую поленницу рядом с печью, чтобы сухое топливо всегда было под рукой. Затем пошел на кухню и поставил на конфорку чайник.

— Сколько там уже? — услышал он хриплый голос из комнаты.

Арчи посмотрел на часы.

— Почти семь.

Профессор заворочался на постели. Скрипнули пружины.

— Чай будете?

Старик не ответил. Было слышно, как он тяжело вздыхает, недовольно бормочет себе под нос и чешется. Потом заскрипели доски, и, едва волоча ноги, он вышел в горницу. За последние дни Профессор постарел лет на десять. Всклокоченные волосы стояли дыбом. Обычно заинтересованный взгляд теперь потускнел. На щеках проступили вертикальные морщины, а уголки губ опустились. Он напоминал безмерно печального и обессиленного Эйнштейна.

— Чай всегда кстати, молодой человек, — сказал Профессор.

Он взял единственное и весьма убогое кресло за подлокотники и потащил к печи. Арчи хотел помочь, но Профессор отмахнулся и справился сам. Устроившись поудобнее, старик ловил благословенное тепло. Он вытянул вперед ноги и удовлетворенно сложил руки на груди.

— С вашего позволения, я посижу немножко здесь.

Арчи кивнул и вернулся на кухню, чтобы заварить чай и нарезать бутерброды. Обратно он пришел с дымящейся чашкой для Профессора и тарелкой, на которой покоились два куска хлеба с ветчиной.

— Если сверху на чашку поставить тарелку, бутерброды будут не такими холодными, — подсказал он.

Профессор хмыкнул и последовал его совету. Арчи наклонился и подбросил в топку дров.

— Надо бы перетащить кровати сюда. Спать будет теплее.

— Из меня помощник нынче никудышный, — Профессор с опаской надкусил бутерброд. — О, действительно лучше! Теперь это похоже не на ледышку, а на ляжку Бабы Яги.

Довольный своей шуткой, старик зашелся каркающим смехом, напоминающим кашель. Арчи поддержал его сдержанной улыбкой.

— Нам придется организовать что-то вроде ночного дежурства. А то замерзнем к чертям собачьим…

— Ночным дежурством меня не напугаешь, молодой человек. Я все равно после трех часов почти не сплю.

Арчи забрал у Профессора пустую тарелку, отнес на кухню и сделал себе такой же скромный завтрак. Чай обжог пищевод и замер тлеющим шаром в животе. Остальные части тела по-прежнему мерзли.

Начался только второй день зимнего плена, а Арчи уже был близок к отчаянию, не представляя, какое будущее их ожидает.

* * *

— Живо! Нет времени рассиживаться! — повторил Шеф.

Арчи вцепился в протянутую руку, и тот резко поднял его на ноги. Происходящее не укладывалось в голове.

Дядя проверил пульс жертвы.

— Готов, — констатировал он, и повернулся к Профессору. — Ты как?

Бледный Профессор тяжело дышал, покрывшись испариной.

— Сейчас, — тихо ответил он. — Только дух переведу.

Шеф красноречиво постучал пальцем по циферблату наручных часов. Затем поднял с пола пистолет, выпавший из рук мертвеца, поставил на предохранитель и протянул племяннику. Арчи колебался секунду, а затем принял оружие и под ремень.

Профессор долго шарил по карманам, прежде чем нашел флакон с нитроглицерином. Он опрокинул в рот несколько крошечных таблеток и разжевал.

— Ну что, коллега, есть версии, какого хрена у нас тут делается? — спросил его Шеф.

— Случайный выход исключен. В этом я не сомневаюсь.

— И что это может значить?

— Могу только предполагать, — Профессор достал носовой платок и шумно высморкался. — Руку даю на отсечение, что этот молодчик принял перед погружением антидот, нейтрализующий действие тоназина. Спрашивается, откуда он о нем узнал, если никто кроме нас вообще не слышал о тоназине? Выходит, кто-то получил доступ к нашим материалам в Институте мозга.

— Мне казалось, мы там все зачистили.

Профессор снова спрятал нос в платок и что-то промычал. Арчи показалось, что дядя готов броситься на старика, но тот взял себя в руки.

— Ладно, чего уж теперь выяснять. Что он успел рассказать? — Шеф кивнул в сторону мертвеца.

— Что-то про тайную операцию. Похоже на бред.

— Ты уверен, что бред? Какая у него была программа погружения?

— Он — секретный агент. Внедряется в преступную группу и все такое, — подал голос Арчи.

— Думаете, у него помутился рассудок после выхода?

— Конечно! По-другому просто не бывает, ты же знаешь, — Профессор откинулся на спинку кресла и несколько раз откашлялся, прижимая руку к груди. — Но одно вполне могло наложиться на другое. Как там говорят? Если ты параноик, это еще не значит, что за тобой никто не следит.

Шеф повернулся к Арчи.

— Жандармы приняли тебя далеко отсюда?

— Сразу за Ланским шоссе.

На несколько секунд в операторской воцарилась напряженная тишина, которую изредка нарушали капли крови, срываясь с края пульта на пол.

— Все это скверно пахнет, коллеги. Полагаться на авось мы не можем, поэтому придется исходить из худшего сценария. Если мы действительно под колпаком, счет идет на минуты. Раз мы тут с вами лясы точим, видимо, этот чудик все-таки не успел сообщить о местонахождении лаборатории. Но рано или поздно они сюда доберутся. Уж не сомневайтесь.

— Что же делать? — Арчи очень хотелось присесть, потому что колени предательски дрожали.

— Мы будем сматываться, Арчи.

В глазах дяди он заметил отчаянную решимость, которая пугала не меньше, чем мертвое тело, под которым расползлась черная поблескивающая лужа. Нелегко было признать, что дядя не только без колебаний убил человека, но и, похоже, не испытывал никаких угрызений совести.

— Как поступим с телами? — спросил Профессор, к которому постепенно возвращался здоровый румянец.

— Телами?

— Да. В камере еще трое, которых он убил.

— Не только, — вмешался Арчи. — В холодильнике полно трупов. Я как раз собирался вызвать Могильщика…

Шеф выругался.

— Могильщик появится только завтра. Справимся без него: аппаратуру уничтожим, лабораторию затопим. Пока они воду откачают, найдут тела… У нас будет небольшая фора.

Профессор печально вздохнул.

— Не волнуйся. Когда пыль уляжется, мы построим еще одного «Морфея», — успокоил его Шеф.

— Ты сам-то в это веришь?

Ответа не последовало.

— А что будет с нами? — спросил Арчи.

— Вы с Профессором должны исчезнуть.

* * *

Дядя нашел себе берлогу еще до того, как начал нелегальный бизнес вместе с Профессором. Первоначально он планировал организовать что-то вроде охотничьего домика. Места глухие, безлюдные. Это был последний обитаемый дом в деревеньке всего из четырех дворов. Дядя выкупил его за бесценок и оформил на подставную персону. До ближайшего поселка — двадцать пять километров. По окрестностям — только такие же вымершие или близкие к тому деревни. Однако дядя так и не собрался перестроить дом.

Несколько раз в год дядя наведывался, чтобы проверить, в каком состоянии находится дом, и заодно поохотиться. Диких животных в лесу хватало: кабаны, лисицы, волки. Даже медведи встречались, но он никогда не трогал их, предпочитая скорее убраться с их дороги.

«Никто не должен знать, что вы здесь, — сказал дядя на прощанье. — С местными не разговаривайте. Придет кто из соседней деревни — просто не открывайте дверь. В поселок — только в крайнем случае, если еда кончится. Нельзя чтобы ваши физиономии тут примелькались. Будьте начеку. Ждите, когда приеду за вами».

Сразу за гниющим забором «жигули» Профессора норовили превратиться в сугроб, поэтому ежедневно Арчи брался за старенькую деревянную лопату и откапывал машину. Дядя настаивал на строгой конспирации, но лучше, если автомобиль будет в любой момент готов к пути. Приходилось следить и за дорогой, ведущей к проселку, по которому пару раз в неделю пробирался грейдер.

В доме нашелся древний телевизор, еще с кинескопом. Однако смотреть по нему можно было только снег — как и за окном. Дядя давно перестал оплачивать абонентскую карту спутникового телевидения, и декодер теперь был не полезнее кирпича. Арчи попробовал соорудить из огрызков проводов простенькую антенну метрового диапазона, но сигнал так и не поймал.

— Я, конечно, подумывал об отпуске, но представлял его себе несколько иначе, — признался он Профессору за скромной трапезой, которую они называли обедом — стремительно остывающий гороховый суп из пакетов и той же температуры лапша быстрого приготовления.

— Скажем спасибо, что есть электричество.

Арчи встал из-за стола, опустил в мойку грязные тарелки, плеснул на них моющим средством и включил едва теплую воду. Бойлер на стене тихонько заурчал.

— Спасибо, — согласился с Профессором Арчи.

Старик удовлетворенно сложил руки на животе.

— По-моему, тебе стоит ценить представившуюся возможность употребить время с иной пользой, нежели просиживать штаны перед телевизором.

— Интересно, каким образом?

— А ты подумай, Арчибальд, подумай, — сказал Профессор, сделав акцент на последнем слове.

— О чем же?

— Да обо всем. Такая возможность выпадает нечасто. Некоторые вот вообще ни разу за жизнь не успевают задуматься.

— Вы, Профессор, как-то очень мудрено свою мысль излагаете. Мне бы сейчас как-нибудь попроще, если честно.

— Сейчас подходящий момент разобраться и понять, что тебе делать дальше, Арчибальд.

Арчи сполоснул тарелку, поставил в сушку и обернулся.

— Сейчас все зависит от Шефа. Ему виднее, как нас вытащить из этой передряги.

— Эх, мальчик, неужели ты еще не понял? Твой дядя решает одну задачу: как ему выпутаться из этого дерьма. Поверь моему опыту, так он всегда поступает.

— Как-то не по себе от ваших слов, Профессор. Хотите сказать, мы с вами для него только пешки?

Профессор откашлялся и положил руки на стол, накрыв одну ладонь другой. Обычно этот жест означал, что он собирается устроить небольшую лекцию. Как в старые добрые времена.

— Наверное, я сильно запоздал с этим разговором. Но, собственно, много ли ты знаешь о своем дяде?

* * *

Мать Арчи работала под началом Профессора в Институте мозга. Она писала кандидатскую диссертацию и участвовала в начальном этапе исследований, которые в итоге привели к созданию «Морфея». Однажды она познакомила Профессора со старшим братом, который занимал должность действительного статс-советника в бюджетном отделе Комитета по науке. Леонид Полунин был исключительно напорист, чем поначалу сильно смутил Профессора и даже напугал. Но энергичный карьерист из Смольного предложил такую схему, которая выглядела одновременно порочной и полезной для научной работы. Да, Леонид Полунин рассчитывал на достойный «откат», но и Профессор получал в свое распоряжение финансирование, которого ему так недоставало. После недельных раздумий он сдался.

Они придерживались строго деловых отношений. Время от времени встречались в ресторанах, где следовал обмен дежурными любезностями, а Профессор вручал Полунину его долю. Результаты исследований того интересовали мало. Успехи, неудачи… Стоило начать сыпать научными терминами, и чиновник терял интерес к разговору, поддакивая лишь из вежливости.

Взаимовыгодное сотрудничество, наверное, могло бы продолжаться долгие годы. Но все разрушил один неприятный инцидент, который произошел в ту пору, когда мать Арчи носила его под сердцем. Молодая аспирантка заметно округлилась в ожидании первенца, а вся кафедра шепталась, кто же претендует на роль счастливого отца. Как-то раз ее брат буквально ворвался в кабинет Профессора, бросив секретарше, чтобы никого не пускала. Он пришел обсудить весьма деликатную тему. У них с сестрой произошел серьезный конфликт. Спор разгорелся до такого градуса, что Полунина пригрозила пойти к начальству брата в комитете и рассказать о проворачиваемых им финансовых схемах. «Она вас очень уважает, профессор. Поговорите с ней. Убедите, что это сильно повредит нашему делу», — настойчиво попросил Леонид Полунин. У Профессора не было никакого желания вмешиваться в семейные дрязги, но раз уж дело затрагивало общие интересы, пришлось пообещать деловому партнеру оказать посильную помощь.

В отличие от брата аспирантка не стала скрывать причину конфликта. Выяснилось, что отец ее ребенка ни о чем не догадывается, и она не намерена посвящать его — у него уже есть семья, обязательства. Участь матери-одиночки Полунину совсем не страшила. Однако у брата оказалась иная точка зрения. До этого он сам иногда помогал ей, в том числе, и деньгами. А тут решил, что отца нужно не только поставить в известность, но и истребовать с него материальную компенсацию. Поскольку Полунина поклялась унести эту тайну в могилу, брату пришлось разориться на частного детектива, чтобы узнать, чей покой она так ожесточенно оберегает. Детектив попался смышленый и с задачей справился. Простыми человеческими словами сестра не смогла отговорить брата от шантажа (именно так она назвала его желание потребовать компенсацию), поэтому решила и сама прибегнуть к аналогичному методу, угрожая раскрыть его махинации.

Профессору ситуация представлялась настолько дикой, что сначала он растерялся. Но потом принял, как он оставался уверен все последующие годы, единственно верное решение. Он пригласил к себе Леонида Полунина и объявил, что в сложившихся обстоятельствах дальнейшее их сотрудничество невозможно. Со своей стороны Профессор пообещал держать рот на замке, но в обмен потребовал оставить в покое свою аспирантку.

Разумеется, дядя Арчи сильно расстроился. На прощанье он многозначительно обронил: «Напрасно вы пошли у нее на поводу, профессор. Он бы обеспечил нас всех до конца жизни…».

* * *

— Выходит, дядя знает имя моего отца…

Эффект был, как будто хватили бейсбольной битой по башке. Или опрокинул сразу грамм двести водки без закуски. Головокружение, тошнота и сужающийся в точку мир.

— А вы, Профессор? Вы тоже знаете?

— Ну что ты, — Профессор отвел взгляд в сторону. — Меня больше всего занимала наука. В вашей семейной драме мне была отведена роль несведущего статиста.

Арчи потер лоб. Почему дядя не рассказал ничего об отце? Какие у него для того были причины? Справедливости ради, сам Арчи ни разу не задавал ему вопросов об отце. Даже мысли такой не возникало, настолько крепко мать вдолбила ему в голову, что отца у него попросту нет. Она не скармливала ему нелепые истории про сгинувшего на задании летчика-испытателя или про отважного моряка, ушедшего в кругосветное путешествие. С ранних лет мать приучила не витать в облаках.

После рассказа Профессора размытый, нечеткий образ отца поселился у Арчи в мозгу. Подумать об этом время еще будет, а теперь следовало разобраться с перспективами на ближайшее будущее.

— Сейчас тебя не должны волновать вопросы этического характера. Как и почему твой дядя поступает тем или иным образом, в данном случае не так важно. Хотя тут я не прав, наверное, — поправился Профессор, ненадолго задумался и продолжил: — Конечно, тебе нужно держать в уме, что он делает и почему. Но ты должен сам выбрать свою судьбу. Если вместо тебя это сделает он, ничего хорошего тебя не ждет, уж поверь.

— Мы все время говорим обо мне, Профессор. А что будет с вами?

Губы старика растянулись в снисходительной улыбке.

— О чем мне волноваться, мальчик? — он закашлялся и плотнее укутался пледом. — Мне бежать некуда, я свое отбегал.

— Вы знаете, от кого мы скрываемся?

— Догадываюсь. Тот человек в лаборатории… Он не безумец. То есть, когда вышел из погружения, он, конечно, изрядно тронулся умом, но те, кто его послал… Они ждали, что он раскроет им местонахождение лаборатории.

— Чертовы жандармы!

— Возможно, жандармы. Правда, я никогда бы не подумал, что они способны на такие хитроумные комбинации. Больше всего меня настораживает осведомленность о моих наработках, кто бы за этим ни стоял. Я был уверен, что забрал все материалы, а копии уничтожил. По-видимому, я заблуждался, старый осел!

— Им нужен «Морфей»?

Профессор пожал плечами. Он вытащил из-под пледа пластиковый футляр, достал очки и принялся вдумчиво протирать их носовым платком.

— На их месте я бы очень хотел его заполучить. Сейчас они силой загоняют людей в Центры покоя. Напряжение растет. А за билетом в рай обреченные придут сами.

— Но это билет в один конец, — напомнил Арчи.

— Что ж поделать. В любой системе найдется изъян.

— Слава богу, мы уничтожили «Морфей».

— Даже нынешние бездари сумеют построить новый образец, если доберутся до моих архивов.

Арчи ожидал услышать в голосе Профессора раскаяние, но уловил только нотки усталости.

— По крайней мере, вы их хорошо спрятали?

— Спрятал? Ты шутишь! — Профессор держался на удивления спокойно. — Ничего я не прятал. Архив есть на домашнем компьютере. Моя новая личность им известна, так что они наверняка уже добрались до него.

Арчи растерялся.

— Не пугайся, там им ловить нечего. Архив зашифрован. Пароль — только здесь, — он постучал согнутым пальцем по виску. — А без него им придется подбирать 256-битный ключ. Очень долго подбирать. Я так думаю, примерно вечность.

Старик был прав — ни один компьютер в мире не справится с этой задачей.

— Но как насчет вас? Они же продолжат вас искать.

— Скорее всего. И тебя, вероятно, тоже, учитывая твое ночное знакомство с жандармами. А вот насчет твоего дяди — не уверен. Вы — родственники, но неблизкие. С лабораторией и трупами его не связать, он никогда не контактировал с клиентами. Так что ему беспокоится, в общем, не о чем, — Профессор выдержал паузу и закончил, — если только мы не попадем в руки жандармов.

* * *

Натянув шапку глубже на уши, Арчи вышел на крыльцо. Вокруг, насколько хватало глаз, белели холмы и, минуя линию горизонта, сливались с небом, затянутым серыми тучами. На этом пустынном пространстве мрачно выделялись развалины кирпичного дома на ближайшем пригорке и чернели кляксами деревья, клонящиеся к земле.

Чтобы очистить «жигули» от снега, Арчи понадобилось минут десять. Потом еще столько же, чтобы прогреть двигатель. Он хотел успеть съездить в поселок, пока не стемнело. Профессору требовались лекарства, а бог его знает, когда в здешней глуши закрываются аптеки.

Склонившись над рулем и прислушиваясь к нестройному урчанию двигателя, Арчи вновь и вновь думал о словах Профессора. Было очень трудно поверить, что дядя способен их убить. Пусть он и решительный человек с весьма специфическими представлениями о морали, но убить родного племянника… Арчи прикинул, сколько успел сделать для него дядя за эти годы. Противоположную чашу весов тянули к низу история про шантаж предполагаемого отца Арчи и убийство секретного агента. Хорошо ли он знал дядю? Еще неизвестно, для чего он приблизил к себе племянника? Вспомни маму, Арчи. Уж в ком ты точно не сомневаешься, так это в ней. А она не доверяла своему брату настолько, что порвала с ним всякие отношения. Может быть, ты совершил ошибку, когда направился к нему?

Кто-то постучал в водительскую дверь.

Арчи подскочил на месте, едва не ударившись головой о крышу. Сердце ухнуло ниже уровня диафрагмы и сбивчиво затрепыхалось в обратном направлении. Он повернул голову и увидел сквозь покрытое инеем стекло темный силуэт. Профессор?

Непослушными руками Арчи потянул ручку на себя, а затем толкнул дверь наружу. Человек в черной куртке сделал шаг в сторону, чтобы его не задело, и Арчи увидел, что это не Профессор, а какой-то незнакомый мужчина. На вид ему было лет пятьдесят, на щеках блестела местами седая щетина. Он широко улыбался, и было заметно, что зубов у него не хватает. Съехавшая набок расстегнутая ушанка добавляла ему комичности.

— О, здорóво! — затараторил незнакомец. — А я смотрю, это, идет дымок из трубы или кажется только? Совсем, думаю, допился, кто ж здесь может быть! Тут и летом-то никто не живет, не то что зимой, ага… Давно деревню забросили, эх, ёпа мать… А ты живешь здесь или так? Что-то мне твое лицо не знакомо…

Остолбенев, Арчи промычал нечто неразборчивое.

— Да ты не тушуйся, ёпа мать! — незнакомец сдвинул шапку на затылок и подмигнул. — У нас тут стеснятся не принято. Все люди — братья, так ведь, а? Ты, я смотрю, парень неплохой, только молчишь все… Или соображаешь туго, а? Верно я говорю?

Молодой человек заглушил двигатель, вытащил ключ из зажигания, выбрался наружу, закрыл машину и повернулся к мужичку, ожидая продолжения.

— А ты один тут или как? Одному нынче, ёпа мать, опасно. В Сивкиной Горке, ну, ты знаешь, наверное, это за Похомовщиной еще верст десять, вот в самую ту деревню какие-то лихоимцы наведывались, стекла побили, бляди, да корову пытались увести! Эх… — незнакомец наклонил голову к плечу и почесал здоровенной пятерней в затылке. — А ты, я смотрю, тоже вроде нездешний, номера у машины питерские. Городской, что ли, а? Может, это ты в Сивкиной Горке барагозил? Хотя там, говорят, трое хлопцев было и на вид деревенские…

— Я понятия не имею, что это за Горка такая Сивкина, и не было меня там.

Это выглядело так, словно Арчи оправдывался.

— Да ты не обижайся, парень, я ж без никаких! Не был и не был, мне-то что, я ж не мусор какой, ёпа мать… Я вот и глянул, вдруг кто безобразничает… Давно тут? Надолго?

Незнакомец обвел рукой снежную целину и дом. Арчи перевел взгляд на поднимающийся из трубы дымок. Ему показалось, что за затянутым инеем стеклом мелькнула тень, но это навряд ли, потому что Профессор с самого утра ни разу не поднялся с кровати, настолько ему было скверно.

— Отдыхаю здесь. Дядя пару лет назад купил этот дом. Пустил пожить, чтобы я заодно присмотрел, — сказал Арчи и тут же пожалел об излишней откровенности.

— Отдыхаешь? Хорошее дело, ёпа мать. А что я, против, что ли? Нет же… Только эта… Я говорил уже… хулиганы какие-то объявились… Так ты, парень, осторожнее будь, всякие люди встречаются.

— Это точно.

— Валера, — протянул деревенский свою лапищу.

— А-а-а, — затянул Арчи, но одернул себя. — Андрей.

— Заика, что ли, Андрюха, а?

— Нет, это я так, — он неловко отмахнулся.

— Ну, смотри, Андрюха. Меня тут всякий знает. Вон за тем холмом видал, наверное, деревенька есть — Зеленая. Вот там я и живу. Кирпичный дом на самой околице. Соседями, значит, будем, Андрюха, а?

С ответом Арчи затянул, и Валера продолжил сыпать вопросами.

— Слушай, парень, а ты чего машину-то грел? Собрался куда?

— А что такое?

— Да ты не ссы, ёпа мать! Я ведь чего спрашиваю, я ведь не просто так или там из любопытства… Мне в Демянск нужно, и никого попуток нет. Я вот и подумал, вдруг, может, ты в Демянск собрался, так я тебе в попутчики набьюсь, а?

Валера подмигнул, как будто они были стародавние приятели. Отказать ему, не возбуждая подозрений, вряд ли получилось бы.

— Здесь меня подожди, Валера. За вещами сбегаю и вернусь.

— Вот это спасибочки, Андрюха, вот это уважил, — заулыбался деревенский. — Конечно, подожду, ёпа мать, а что ж не подождать, если такой душевный человек нашелся…

Но Арчи его уже не слушал, а топал по снегу к дому.

Когда он вошел внутрь, Профессор сидел в кресле возле приоткрытой печки. Старик выглядел даже хуже, чем с утра.

— Зачем вы встали с постели, Профессор?

— Замерз, а тут тепло, — ответил он и поежился под пледом. — С кем ты разговаривал?

— Один местный прибрел. Напросился со мной до Демянска.

Профессор нахмурился так, что его лихорадочно поблескивающие глаза почти скрылись за кустистыми бровями.

— Ты уверен, что это местный?

— Если нет, то он напрасно не пошел в актеры.

Арчи, обогнув кресло, прошел в комнату и достал из-под подушки пистолет. Он оттянул затвор, убедился, что патрон загнан в казенник, и проверил, выставлен ли предохранитель, после чего спрятал оружие под куртку.

— Я там тебе шпаргалку написал, на столе в кухне оставил, — поймал его за руку Профессор, когда он проходил мимо.

— Все будет в лучшем виде, — пообещал Арчи и забрал бумажку, исписанную крупным почерком Профессора.

— Ты, главное, не забудь, что я тебе говорил.

— Про лекарства?

— Про дядю твоего! Будь с ним осторожен. Заруби себе на носу, что, если здесь объявится Могильщик, значит, старый прохвост решил избавиться от нас.

— Зачем вы мне сейчас это все говорите?

Старик посмотрел на него печально, открыл, было, рот, но вместо ответа зашелся в приступе кашля. Подождав пока закончится приступ, Арчи протянул ему таблетку и стакан с водой. Убедился, что Профессор вновь нормально дышит, и ушел.

* * *

— А слева, вот за тем оврагом, видишь, вон там, раньше жил Николай Карелый. Только никто его Колькой ни разу не назвал, наверное, ёпа мать, а всегда его кликали Горелым. Всю жизнь, с этой кличкой проходил, бедолага. Прицепилась — не оторвешь. А мужик он был нормальный, основательный… Отцовский дом отремонтировал, отстроил, до сих пор бы стоял, точно говорю! Короче, Горелый был парень с руками и с головой, что, знаешь, тоже ведь не лишнее. Работал в совхозе и трактористом, и мотористом, и кем угодно, если нужно. В общем, хороший был мужик, чего уж там. А потом пришли какие-то кавказцы, чурок своих пригнали, ёпа мать. А нас всех — под зад коленом, как шантрапу какую…

Деревенский не умолкал ни на минуту, а Арчи настолько был занят дорогой, боясь завалить машину в кювет, что ему оставалось только невпопад поддакивать. Валера успел рассказать про корову Звездочку, которая каждое лето телилась, а в этом году, вот, занемогла и, похоже, помирать собралась, а без коровы в хозяйстве совсем беда. Конечно, есть еще овцы и куры, но с ними далеко не уедешь, корова все равно нужна, а где ж на нее денег заработаешь, если и так едва хватает, чтобы ноги не протянуть. Хорошо еще пенсионники не цепляются, пока работаешь на птицефабрике в Демянске, а то если б не это, то вообще каюк.

— И вот пошли мы дружною гурьбою, кто на биржу труда, а кто и на пенсию, кому, сколько годков насчитали. Мы с Горелым парни-то еще о-го-го какие были, так что довольно быстро на фабрику нас зачислили. Только затаил Горелый обиду на этих кавказцев, что они, значит, совхоз наш разогнали. Вот, прикинь, стоим мы, значит, на перекуре, а у Кольки рожа такая, будто он ежа проглотил. Чего, говорю, не так, чем не доволен? Да всем не доволен, отвечает. Это что ж такое, ёпа мать! Мы, говорит, испокон веков тут жили, отцы и деды наши эту землю пахали, а тут приходят эти паскудники черножопые и забирают ее себе! Я ему сразу: ей, ей, Горелый, ты чего, тише, тише, ведь услышит кто, не успеешь оглянуться, как жандармы упекут за это… как ее?.. за рознь, за разжигание, значит, ёпа мать!.. Осекся он и замолчал, но думу свою думать, видать, не перестал, стервец… А у вас в Питере как, тоже этих много?

— Да уж побольше, чем в здешних краях, — ответил Арчи, продолжая с силой выворачивать руль на крутом повороте.

— Эх, Андрюха, да что ж такое, а, — покачал головой Валера. — И никакой на них управы, нет? Горелый, видать, тоже решил, что раз нет никому дела, то придется самому браться за это, ёпа мать! И пошел он к их главному, который вроде как председательское место занял, и стал права качать. Мол, что ж вы, бляди такие, творите, людей с их земли прогоняете! А Горелый, он же парень крепкий был, против него даже отчаянные забияки в кабаках выходить не рисковали. Но здесь он маленько не рассчитал. Накинулся на него этот их председатель вместе с братьями-зятьями и кто еще их, к лешему, разберет. М-да…

Пару минут Валера помолчал, погрузившись в воспоминания.

— Помяли его изрядно, ёпа мать. Неделю — не меньше — отлеживался. Не знаю, может, ему там чего в башке его отбили, но надумал он их достать по-другому. И только поправился чуть, поехал в Демянск, в жандармерию. Заявление накатал во всех подробностях, на пару страниц, как его, значит, басурмане приняли, и справочку от врача приложить не забыл. Только дежурный заявление прочитал, да и говорит, что с таким серьезным делом нужно бы к начальнику. А Горелый что? Он закон чтит. Пошел к начальнику, ёпа мать. Заходит, а там сидит такой же нерусский. Берет заявление и говорит: так, мол, и так, но чего ты, дорогой, шум поднимаешь, тут ведь дело с национальной окраской, ты ж понимать должен… И подмигивает так, — Валера показал как. — Мне про это Горелый успел рассказать в тот же день, если что. Ну и вот, значит, начальник ему пообещал, что все вопросы с председателем уладит и будет все честь по чести, да… Уладил, гнида нерусская…

Деревенский задумчиво уставился в окно, временами причмокивая и цокая. Арчи продолжал вертеть руль, поддавая газу и сбрасывая обороты, когда нужно, а Валера все смотрел в окно.

— Так и чего — уладил, начальник?

— А? — встрепенулся Валера. — Начальник-то? Уладил, ёпа мать… На следующее утро мы всей деревней тушили дом Горелого. Но какое там! Как факел полыхало, и все вокруг керосином воняло. Пожарные приехали уже на головешки только посмотреть. А потом нашли тела — Горелого и матери его. Дело так и не завели, мол, он сам керосин переливал и случайно подпалился. Только пастушонок наш, ему тогда лет девять всего было, говорил, что видел на рассвете, как от дома Горелого отъехали две машины, одна — жандармская, ёпа мать. Но мы сказали пастушонку держать язык за зубами, потому что всем нам тут еще жить, а Горелого ведь не вернешь, верно я говорю, Андрюха?

Арчи пришлось согласиться.

— И вот я к чему все это, про Николая. Ведь не зря же его с детства Горелым прозвали, а? Угорел же в итоге, ёпа мать! — Валера рассмеялся, но совсем невесело.

Они, наконец, добрались до Демянска и покатили по его узким и пустым улочкам. Начало темнеть, но фонари до сих пор не зажигали. Арчи повернул на главную площадь, где кучно стояли несколько магазинов, аптека, поликлиника, муниципальная управа, жандармерия и бюст Вождя на постаменте в центре. И ни одной живой души вокруг.

— А вот туточки меня высади, — попросил Валера, показывая на почтовое отделение.

Арчи послушно остановил машину.

— Ну, бывай, Андрюха! Спасибо, что подвез. Заходи, если что, в гости, а то и я к тебе наведаюсь, ёпа мать! — сказал Валера на прощанье и хлопнул дверцей.

Припарковав «жигули» напротив аптеки, Арчи осмотрелся по сторонам, вытащил из-под куртки пистолет и спрятал в бардачок.

До закрытия аптеки оставалось минут двадцать. Внутри никого не оказалось, даже за перегородкой из стекла, где полагалось находиться провизору. Арчи громко спросил, есть ли кто живой. Из задних помещений послышались шорохи, сдержанный зевок, а затем скрипнули пружины. В дверном проеме за перегородкой появилась девушка в мятом белом халатике. Она на ходу поправляла волосы и щурила красные со сна глаза.

Арчи протянул ей в окошечко шпаргалку Профессор.

— Простите, что потревожил.

Барышня покраснела, развернула бумажку и, шевеля губами, принялась ходить и выдвигать один за другим ящички. Кучка флаконов и упаковок таблеток стремительно разрасталась.

— Ой, а здесь тарабарщина какая-то, — растерялась она и отдала шпаргалку обратно.

Арчи расправил лист. В самом конце списка лекарств значилось: 193.46.7.59. Следом шло неудобоваримое сочетания символов — nbVehbtujrjvfylf33. Арчи бережно сложил шпаргалку и убрал в карман.

— Это написано для меня, — объяснил он. — Пробейте, пожалуйста, остальное.

Расплатившись и собрав все лекарства в пакет, он вышел вышел в сгустившуюся темноту. На другой стороне площади Валера приближался к зданию жандармерии.

— Эй! — крикнул Арчи и помахал рукой. Может быть, нужно подбросить его обратно.

Валера воровато оглянулся через плечо. Арчи снова помахал, а рванул вприпрыжку по ступенькам к входной двери жандармерии и скрылся внутри.

Арчи сначала не понял, что к чему, а потом понял и, чертыхаясь, бросился к машине. На его счастье двигатель завелся сразу — остыть не успел. На повороте с проспекта, делящего Демянск пополам, «жигули» немного занесло, и Арчи чудом избежал столкновения с фонарным столбом. Лучи фар, словно скальпелем рассекали темноту, выхватывая то просевший под снежной шапкой куст, то разбитый сарай, то покосившийся забор. Намертво вцепившись в руль Арчи гнал машину, напряженно всматриваясь через мутное стекло, и старался не думать о том, что каждый следующий поворот может оказаться последним. Да и как тут о чем-то думать, когда только и ждешь, что звук сирены за спиной…

Вместо обычных по таким условиям минут тридцати-сорока, Арчи добрался за двадцать. Он съехал с дороги и уперся в воротца и забор, огораживающий бывшее деревенское пастбище. Вышел из машины, чтобы открыть ворота, но оказалось, что кто-то уже снял с них замок. Что за черт? Он точно помнил, что запирал, уезжая. Присмотревшись к снегу под ногами, Арчи обнаружил свежие следы от протекторов гораздо более широких, чем у несчастных «жигулей».

Арчи залез в салон, заглушил двигатель, вытащил из бардачка пистолет, взвел затвор и, крадучись, направился вверх по склону, к дому. За спиной луна вышла из-за облаков и осветила окрестности. Арчи с одного взгляда узнал «тойоту», стоящую на площадке перед домом. Это был внедорожник Могильщика.

Хотя он и так изрядно замерз, но все равно ощутил, как холод сковывает внутренности, а тело начинает бить дрожь. Как же так все один к одному сошлось? А можно подумать, ответ на этот вопрос тебе поможет, дубина. Нужно же что-то делать, пока здесь не появились жандармы.

«Тойота» стояла с выключенными фарами. В машине никого не оказалось, и Арчи, выдохнув, опустил руку с пистолетом.

Окна горницы слабо светились. Пригибаясь Арчи пересек двор и прижался к стене. Он не слышал, что происходит внутри. Спрятав пистолет в карман, Арчи сосчитал про себя до трех и, встав на цыпочки и цепляясь пальцами за край подоконника, заглянул через стекло внутрь.

Единственное кресло опрокинулось и лежало на боку возле печки. Рядом с ним распростерлось тело Профессора. Его неподвижные глаза уставились куда-то над собой и не мигали, а на мраморном профиле плавились трагические тени от догорающих углей. Арчи всматривался, надеясь заметить признаки жизни, но старик совершенно точно был мертв.

Из комнаты появился Могильщик. Он нес ворох одеял. Арчи, замерев, наблюдал, как тот аккуратно раскладывает одеяла на полу, а потом также по-деловому начинает заворачивать в них непослушное тело Профессора. Арчи нащупал в кармане ледяную рукоятку пистолета и задумался, сможет ли прицельно выстрелить через стекло. Все это больше походило на глупое кино, чем на реальную жизнь. Не стоит обманываться, Арчи, ты не готов стрелять.

Время стремительно уходило.

Могильщик, находясь спиной к окну, продолжал свои манипуляции с телом Профессора. Вдруг он замер, словно почувствовал что-то, и резко обернулся. За миг до этого Арчи успел присесть. Выждав несколько мгновений, он осторожно выбрался за пределы участка, миновал внедорожник и, скрывшись из поля зрения, со всех ног пустился бежать прочь, вниз, на дорогу. Иногда он проваливался в сугроб по колено и зарывался лицом в снег, но тут же вскакивал и продолжал бег. Мороз выжигал воздух из легких и вышибал слезы из глаз. Но Арчи подозревал, что дело не только в морозе.


4

Всем своим поведением ему приходилось поддерживать впечатление, что ничего особенного в его жизни не происходит, дни идут своим чередом, он ни о чем не беспокоится и даже откровенно скучает. Сохранять эту видимость приходилось постоянно, даже в минуты, казалось бы, полного уединения, потому что не было никакой уверенности в том, что за ним не присматривают с помощью «жучков».

Леониду Полунину и прежде доводилось оказываться «под колпаком». Раньше он неплохо справлялся с психологическим давлением. В последний раз, когда его поймали на финансовых махинациях с распределением подрядов в комитет по науке и высшей школе, Полунин лишился должности зампредседателя и пенсионных бонусов, однако благодаря его хладнокровию уголовное дело в суде рассыпалось (ну, и со свидетелями, конечно, пришлось немного поработать). Полностью очистить репутацию ему все же не удалось, и он довольствовался местом в службе занятости. Должность консультанта по трудоустройству хотя и не сулила ежегодной премиальной дозы сыворотки, но открывала неплохие перспективы. Ведь оставшиеся без работы люди были готовы на все, особенно счет пенсионный счет приближался к нулю.

В коридоре службы занятости, как и всегда, скамейки и кресла были оккупированы безработными. Тем, кому не хватило места присесть, оставалось подпирать стены и подавленно сторониться, чтобы пропустить очередного деловитого чиновника. Полунин давно приучил себя воспринимать это зрелище без жалости и угрызений совести, тем более что его вины в бедах собравшейся публики не было.

Он протиснулся к своему кабинету. Обернувшись Полунин предупредил, что прием начнется не раньше, чем через четверть часа. «И, пожалуйста, без шума и толкотни», — добавил он, обводя присутствующих строгим взглядом поверх очков.

В его кресле, за его рабочим столом, сидел незнакомый мужчина и с интересом читал что-то на экране монитора. У него была смуглая физиономия, широко расставленные темные глаза и густые черные волосы. Он был одет в штатское, но офицерскую выправку так просто не спрячешь.

Держи себя в руках, пронеслось в голове Полунина.

Человек за компьютером нисколько не смущался, что занял место хозяина кабинета. Он улыбнулся и без суеты поднялся навстречу.

— Леонид Семенович?

— Это я, — подтвердил Полунин. — А вы, собственно, кто такой?

— Аллаха ради, простите. Позволил себе похозяйничать. Без спроса. Обычно я так не делаю. Моя фамилия Аббасов, — представился незваный гость и протянул ладонь.

Леонид Семенович незаметно провел вспотевшей ладонью по штанине, прежде чем ответить на рукопожатие. Аббасов несколько раз энергично тряхнул его руку и отпустил.

— Вас так и величать? Господин Аббасов? Или лучше обращаться к вам по званию?

Аббасов рассмеялся, демонстративно придвинул к себе стул для посетителей и устроился на нем, закинув ногу на ногу.

— Зачем нам звания! Я же не вызывал вас повесткой на допрос. У нас с вами беседа не совсем официальная.

— Все-таки я хотел бы понимать, с кем имею дело.

— Я возглавляю следственную бригаду по особо важным делам северо-западного управления внутренних дел. Если вам угодно, знать мое звание, то я — штабс-капитан.

Полунин снял пальто, расправил на плечиках и убрал в шкаф; сменил уличные теплые ботинки на туфли для офиса, прошел за стол, выложил из портфеля папки с рабочими документами и опустился в свое кресло.

— О чем же вы хотели поговорить, господин штабс-капитан? — спросил он, напустив на себя недоуменный вид, каковой полагалось иметь государственному служащему, не замешанному ни в чем таком подозрительном.

Аббасов прищурился.

— Леонид Семенович, — произнес он, растягивая гласные, и сцепил волосатые пальцы на колене. — Изучение вашего личного дела заняло у меня немало времени. Определенное удовольствие я получил. Почти что детектив. Но ваши прошлые подвиги меня не волнуют. Не мой профиль. У меня к вам совсем другие вопросы. Они касаются вашего племянника.

— Племянника?

Главное не переусердствовать с удивленным взглядом, Лёня.

— У вас очень богатая мимика, но не пытайтесь меня убедить, будто бы совсем забыли о его существовании.

— Конечно, нет! Вы меня пугаете, господин штабс-капитан… Он попал в какую-то переделку? С ним все в порядке?

Аббасов не спускал с Полунина цепкого взгляда. Последний вопрос повис в воздухе. Жандарм долго не спешил с ответом.

— Трудно сказать. На все воля Аллаха, Леонид Семенович… Когда вы в последний раз его видели?

Полунин посмотрел на плафон люстры под потолком, словно там скрывался ответ на последний вопрос.

— Не могу точно припомнить… Мы встречаемся не очень часто, — доверительно сообщил он. — У нас были натянутые отношения с его матерью, моей сестрой… В последние лет десять мы с ней и не общались толком, откровенно говоря.

— Почему?

— Ну… У нас произошел серьезный конфликт, о подробностях которого я не хочу распространятся.

На мгновение он помрачнел и погрузился в себя. Со стороны могло показаться, что он забыл о присутствии в кабинете кого-то еще.

— Так что же с Арчибальдом? Где он? — встрепенулся вдруг Полунин.

— Это я хотел узнать у вас.

— Подождите, кажется, три дня назад я говорил с ним последний раз. Все было как обычно.

— Я рассчитывал узнать, где он сейчас находится.

— Но зачем он вам понадобился?

— Ваш племянник входит в организованную преступную группу, на счету которой несколько убийств, в том числе, сотрудника жандармерии.

Полунин сделал каменное лицо.

— Если это шутка, то очень глупая! — вспылил он.

Посетитель вновь взял паузу. Вероятно, это был его излюбленный прием — заставить собеседника нервничать. Черт побери, прием оказался весьма эффективным. Полунину казалось, что секунды тянуться часами. Он почувствовал, как по спине пробежала омерзительная струйка ледяного пота, и с трудом удержался, чтобы не передернуть плечами.

— Я не шучу, — прервал молчание Аббасов.

В подобной ситуации даже кристально честный человек покрылся бы испариной. Поэтому Полунин посчитал, что вполне уместно вытереть лоб носовым платком, а затем плеснуть себе в стакан воды из графина и жадными глотками выпить ее.

— Мне трудно поверить… Это не укладывается у меня в голове! Мне казалось, я хорошо его знаю. Хоть он и рос без отца, но мать воспитала его достойно… Убийство? Это уму непостижимо!

— Чужая душа — потемки. Кажется, так у вас говорят.

— Но зачем? Кто его втянул в эту… эту…

— Банду, — подсказал Аббасов.

Полунин скривился.

— Я понимаю, что нехорошо так говорить, но, слава богу, что его мать не дожила до этого момента.

— Значит, вы ничего не знали о том, чем он занимался в свободное время?

— Не имел ни малейшего представления, — ответил он с оттенком искреннего негодования. — Неужели вы думаете, я в этом замешан?

— Почему бы и нет. Единственный родственник. Пристроил племянника на работу, воспользовавшись служебным положением. Вы могли и в других вещах ему помогать.

— Возможно, я и обошел кое-какие правила. Но как я мог поступить иначе? Все-таки родная кровь. Вы поймите, я же никогда не был женат. Вам это, скорее всего, известно…

Аббасов сдержанно кивнул.

— После смерти сестры Арчибальд — вся моя семья. Оставить мальчика одного… — Полунин развел руками. — Сказать, что он мне как сын родной, пожалуй, слишком высокопарно, но не очень далеко от истины.

— Понимаю. У меня у самого есть сын. На десять лет моложе вашего Арчибальда. Хороший парень. Но молодой, горячий. Часто, знаете, попадает в ситуации. И поверьте, я первый, кто не дает ему спуску. Вы же сейчас ничего от меня не скрываете?

— Я еще раз повторяю, что не знаю, где он находится.

— Ну, хорошо, — отступил Аббасов. — Предположим, вы действительно не знаете, где сейчас ваш племянник. Поговорим о другом человеке. Что вы можете рассказать об Аркадии Вольфе?

— Вольф? — Полунин в задумчивости уставился в потолок. — Фамилия, кажется, знакомая…

— Попробую освежить вашу память, — господин штабс-капитан подошел к столу и бросил на него несколько фотографий, с которых глазами, полными вселенской скорби, взирал Профессор. — Чаще всего он называет себя просто Профессором. Кстати, он профессор и есть. Нейрофизиологии и чего-то еще, в чем я не очень хорошо разбираюсь.

Придвинув фотокарточки к себе, Полунин выгнул брови дугой. Положение было таково, что он с легкостью присягнул и на Библии, что не знаком с этим человеком.

— А я должен его знать?

— Конечно, ведь вы с ним работали.

Аббасов потянулся за снимками, однако Полунин его остановил.

— Вы уверены? Я так сразу не припоминаю, но давайте посмотрю еще раз.

Он нацепил на нос очки и, подслеповато щурясь, склонился над столом.

— Аркадий Вольф возглавлял лабораторию, в которой ваша сестра писала диссертацию. А вы работали в Смольном и согласовывали финансирование их исследований.

— В самом деле? — Полунин поднял голову. — Бывают же совпадения!

— О да! — весело откликнулся штабс-капитан. — Сейчас вы удивитесь еще больше, Аллахом клянусь! Как вам такое совпадение: мозговым центром преступной группы, в которую входит ваш племянник, является тот же самый Аркадий Вольф!

Полунин, представь, что ты — честный чиновник средней руки! Ну, или хотя бы честный до определенной степени…

— Арчи при мне никогда не упоминал о нем.

— Мы подозреваем, что после закрытия Института мозга Вольф инсценировал свою смерть, обзавелся поддельными документами и продолжил свои исследования. С корыстными целями. Кто-то ему помогал. И вряд ли это был ваш сопливый племянничек, он только мальчик на подхвате.

— А вот это уже совсем не смешно, господин Аббасов! — раздраженно выпалил Полунин. — Я же вижу, куда вы ведете! Как будто я связан со всей этой уголовщиной! Я решительно протестую! Мне нечего скрывать, проверяйте, что хотите…

— Уже проверили, Леонид Семенович, не нервничайте. Если бы у меня были основания считать вас причастным, мы разговаривали бы не в вашем кабинете, а в моем, — Аббасов продемонстрировал золотой зуб в углу рта.

— Конечно, я не причем. Наверное, этот ваш профессор… как его?.. Вольф! Он втянул Арчибальда в свои темные дела.

— Значит, с профессором вы отношения не поддерживаете?

— Я и сейчас не могу вспомнить, общался ли хоть раз с ним лично!

— Что ж… — господин штабс-капитан протяжно вздохнул. — Не стану больше отрывать вас от работы. Вам же не нужно объяснять, что, когда Арчибальд объявится, вы должны сразу мне сообщить, — он протянул визитку, отсалютовал и, стоя на пороге, обернулся. — Ах да, чуть не забыл! Если соберетесь куда-нибудь из города, сообщите мне, чтобы не пришлось за вами лишний раз бегать.

* * *

Он запер кабинет, проигнорировал возмущенные замечания томящихся в очереди, предупредил в секретаря в справочном, что будет после обеда, вышел на обледенелый тротуар и заскользил к своей машине. Полунин несколько раз осмотрелся по сторонам, прежде чем сесть внутрь, но ничего подозрительного не заметил. Двигаясь по проспекту, он постоянно бросал взгляды в зеркало заднего вида. Если к нему и приставили наружку, то работали профессионалы, которые не давали так легко себя обнаружить.

На парковке у бистро свободное место нашлось без проблем. Он не торопился вылезать. Ждал, кто заедет следом за ним. Прошло несколько минут, однако никто на стоянку не завернул. Только тогда Полунин выбрался из машины и поискал глазами знакомый внедорожник, но, похоже, было слишком рано.

Заняв столик в самом дальнем углу, откуда просматривался весь зал и вход, Полунин не спеша прихлебывал из бумажного стаканчика кофе и отламывал пластмассовой вилкой маленькие ломтики блина с пересоленным куриным фаршем. Не бог весть что, но соответствует его положению. Сейчас лучше отказаться от привычки обедать в ресторане «Чернигофф».

На дне размокшего стаканчика осталась только бурая жижа, когда в бистро появился Могильщик. Надвинув на глаза шапку и отворачиваясь от камер наблюдения, он нашел свободную кассу, быстро сделал заказ и, получив поднос с едой, на несколько секунд замешкался, обводя взглядом помещение и подыскивая место. Он лавировал между занятых столов, пока не оказался возле Полунина.

— Тут не занято? — спросил Могильщик.

Полунин, не поднимая глаз от тарелки, утвердительно промычал. Могильщик устроился на стуле и склонился над подносом. Едва притронувшись к еде, он тихонько заговорил, как будто обращаясь в пространство:

— Старика больше нет. Малой исчез.

Полунин отодвинул тарелку, сложил руки на груди и принялся рассматривать натюрморты на стенах. На щеках задвигались желваки.

— Что значит «нет»? — уточнил он.

— Мертв.

Голос Могильщика звучал совершенно буднично. Таким же тоном, наверное, он рассуждал о прогнозе погоды.

— Какого черта?! Зачем ты это сделал?

— Не моих рук дело. Он умер до моего приезда. Думаю, сердце отказало.

— А Арчи где?

— Не знаю. Когда я приехал, его уже не было в доме. Только труп старика. Еще теплый. Похоже, сердечный приступ. Машины не было. Я решил, что Арчи уехал. Упаковал тело, повез. Километрах в двадцати обнаружил «жигули» на обочине. Не знаю, почему парень бросил машину. Пришлось с ней тоже повозиться — загнал в старый карьер и снегом присыпал. Раньше весны вряд ли обнаружат. Профессора не найдут никогда.

Полунин смял стаканчик из-под кофе и кинул в ближайшую урну.

— Не вовремя старик помер, ох как не вовремя… Ты все правильно сделал. Спасибо. Но почему Арчи ударился в бега?

— Без понятия.

Все пошло наперекосяк. Не сказать, что Полунин сильно горевал о старике, но нужно было встретиться с Профессором, пока тот не уволок свои секреты в могилу. Выходит, что этот шанс упущен. И, самое главное, непонятно, что теперь говорить господину Коростелю.

* * *

С господином Коростелем Полунин познакомился накануне. Он только вернулся в город, оставив Профессора и Арчи в деревне. Устав с дороги, он позволил себе немного расслабиться, поэтому не заподозрил неладного. Полунин вошел в свою квартиру, разулся, скинул куртку, а потом обнаружил в своем кабинете лысого мужчину с невыразительными чертами лица, из-за чего Полунин сходу окрестил его Фантомасом. Фантомас по-хозяйски устроился за письменным столом. Он был одет в строгий деловой костюм серого цвета, под которым сверкала белоснежная рубашка. Дополнял картину галстук чудовищной красно-голубой расцветки.

— Не вздумайте кричать или падать в обморок, Леонид Семенович, — с порога предупредил Фантомас. — Я не вор и не грабитель и не собираюсь делать вам больно. Во всяком случае, пока.

Понадобилось несколько секунд, чтобы Полунин вернул себе самообладание.

— Темнеет уже. Можно я включу свет?

— Не возражаю.

Полунин придвинул стул и сел напротив незваного гостя.

— Моя фамилия Коростель, — представился Фантомас. — Я здесь от имени… м-м-м… одного ведомства, которое крайне заинтересовано в сотрудничестве с вами, Леонид Семенович.

— Жандармерия? Комбез?

— Силовики… — Коростель презрительно поморщился. — Нет, мы не имеем отношения к этим головорезам.

— О каком же ведомстве идет речь? И чем я, собственно, могу помочь?

— Не надо казаться глупее, чем вы есть. Я знаю, что вы весьма сообразительный и опытный человек…

— Надеюсь, вы вломились в мою квартиру не за тем, чтобы отвешивать комплименты моим умственным способностям.

— Вломился? — Коростель выглядел оскорбленным. — Да ваши замки и взламывать не нужно! На вашем месте, кстати, я относился бы внимательнее к вопросам безопасности. Особенно — с учетом ваших занятий в свободное от госслужбы время.

— Я — скромный сотрудник биржи труда, господин Коростель. На что вы намекаете?

Визитер откашлялся.

— Скромность, Леонид Семенович, вряд ли относится к числу ваших добродетелей. Да и вообще с добродетелями у вас, простите, туго… Я предлагаю закончить обмен любезностями и перейти к делу. Можете не опасаться и говорить откровенно — никаких «жучков» тут нет, я проверил. Ловить вас на слове не входит в мои планы, не беспокойтесь.

— Я вас слушаю, — Полунин прикрыл рот ладонью, сделав вид, что сдерживает зевок.

— Прежде всего, вам очень повезло, что силовики такие тупые и с большим опозданием вышли на вашу лабораторию. Вы, конечно, ловко, как бы это сказать, замаскировали Вольфа. Даже странно, как жандармы заподозрили неладное. Еще удивительнее, кто их надоумил внедрить вам подсадного. Наверное, коллеги из комбеза постарались.

Полунин предпочел оставить слова Коростеля без комментариев и постарался ничем не выдать волнения.

— Я хочу, чтобы вы, Леонид Семенович, отныне и навсегда зарубили себе на носу, что деваться вам некуда. Никакого запасного выхода для вас не существует. Есть только два варианта. Вы сотрудничаете со мной и организацией, которую я представляю. Либо попадете в руки жандармерии и комбеза, а там вам точно ничего хорошего не светит. У них методы работы иного рода, чем у нас.

— Значит, вы из пенсионной инспекции?

— Могли бы сразу догадаться, — заметил Коростель. Он вышел из-за стола и сунул Полунину под нос удостоверение. — Вот, чтобы у вас не возникало сомнений.

Из документа с гербовой печатью следовало, что Виктор Григорьевич Коростель является статс-инспектором контрольно-ревизионного отдела Северо-Западного управления Пенсионного фонда.

— В сложившихся обстоятельствах, я понимаю, что вы никому не доверяете, — продолжил Коростель. Он присел на край письменного стола. — Что я могу сказать? Прислушайтесь к своей интуиции, внутреннему голосу, природному чутью или что там у вас есть за душой. Только я могу вам помочь. Разумеется, в обмен на ваше сотрудничество.

— Я до сих пор не услышал, что от меня требуется.

— Информация. В наши дни это самый ценный продукт. Для начала, где находится Вольф?

Похоже, с этим человеком играть в кошки-мышки — занятие опасное, но сходу раскрывать карты…

— В безопасном месте.

— Вы уверены?

— Насколько это возможно. Значит, вас интересует именно он?

Коростель кивнул.

— Тогда, пожалуй, нам стоит обсудить условия.

— Условия? — от удивления на гладком лбу Коростеля проступили морщины. — Похоже, вы все-таки не совсем верно оцениваете свое положение.

— А мне кажется, что невежливо и неосмотрительно начинать деловые переговоры с угроз.

— Вы интересный собеседник, Леонид Семенович. Хорошо, предположим, я согласился. Какие условия вы намерены обсудить?

— Во-первых…

— То есть будет и «во-вторых»? — прервал его Коростель с явным неудовольствием в голосе.

— Это зависит от того, что вы мне ответите. Мне нужно то же, что и вам. Информация.

— Спрашивайте, а там — поглядим.

— Я хотел бы знать больше. Что происходит? Почему за нами началась охота? Зачем вам профессор?

— Вам палец в рот не клади, — Коростель посмотрел на него исподлобья. — Я ведь вижу, чего вы добиваетесь. Пока вам неизвестно, кто, зачем и почему, вы действуете вслепую, а, значит, рискуете допустить промашку. Представляя картину в целом, вы станете полноценным игроком. Но мне нет никакого смысла улучшать вашу позицию, Леонид Семенович. При всем уважении.

— Что бы вы там себе не думали, но я уже в игре, — обезоруживающе улыбнулся Полунин. — Иначе явились бы вы сюда и выпрашивали у меня профессора?

Коростель лихо спрыгнул со стола и наклонился. Его зрачки зловеще сужались и расширялись, а на виске пульсировала жилка. Полунин почувствовал на коже его учащенное дыхание.

— Будет большой ошибкой воображать, что вы управляете ситуацией, — Коростель угрожающе цедил слова сквозь зубы. — Вы представить не можете, какие силы пришли в движение. Не успеете оглянуться, как вас сотрут в порошок. Поэтому прекращайте фантазировать, что прихватили меня за яйца, и вернемся к тому, с чего начали.

Полунин нащупал в кармане носовой платок, однако демонстративно вытирать лицо не рискнул.

— Я готов к диалогу и могу помочь вам с профессором, — успокаивающим тоном сказал он. — Но сначала должен узнать, зачем он вам нужен. Вдруг вы хотите нанести ему вред. Отдать вам на съедение старого приятеля? Это не в моих правилах.

Коростель зажмурился на пару секунд и громко втянул в себя воздух. Потом открыл глаза и пронзил Полунина долгим немигающим взглядом. Что-то очень мрачное, темное и опасное притаилось в глубине его зрачков. Он выпрямился, достал сигарету и закурил, не заботясь о том, что пускает дым в лицо собеседнику.

— Леонид Семенович, вы со своей гоп-компанией допустили вопиющую бестактность, — Коростель явно сдерживался, чтобы не взорваться; Полунина не покидало ощущение, что количество воздуха в помещении стремительно сокращается. — В этой стране только государство имеет право умерщвлять своих граждан. Вы это право присвоили себе незаконно. Уголовное уложение дает совершенно недвусмысленную оценку этому преступлению. Если бы у жандармерии были улики против вас, вы уже были бы в наручниках. Насчет профессора и вашего племянника у них сомнений не осталось. Но вам повезло. Пока только я один знаю о вашем участии в этом… как бы лучше выразиться… предприятии. Вы на свободе только потому, что мне нужен профессор. Я готов пойти на какие-то одолжения. Например, утолить ваше любопытство. Однако после этого хотелось бы услышать от вас что-нибудь дельное. В противном случае, Леонид Семенович, вы на своей шкуре узнаете…

— Не тратьте время на угрозы. Все я понимаю.

— Да? А так ведь и не скажешь, — чуть спокойнее отреагировал Коростель. — Поверю вам на слово, уж так и быть.

Полунин незаметно выдохнул.

— Вы уничтожили лабораторию вместе с чудо-установкой профессора?

— Других вариантов не оставалось.

— Вот поэтому мне и нужен профессор. Он нужен, чтобы заново построить установку.

* * *

Полунин проверил кабинки — в туалете никого не было. Спустя минуту следом за ним вошел Могильщик. Он сделал одно неуловимое движение брови, которое подразумевало вопрос, все ли в порядке, а шеф просто кивнул в ответ.

— Есть идеи, куда подался Арчи? — тихо спросил Полунин, открыв кран с водой на полную силу.

Могильщик пожал плечами.

— Сложно сказать. В доме я нашел его вещи. Так что это больше похоже на спонтанное бегство.

— Чертов мальчишка! — не сдержался Полунин. — На квартире у него был?

— После той ночи у него побывали жандармы. Я ничего не успел.

— Скверная история… Давай, рассуждать логически. Он нигде, кроме Питера не бывал. Поэтому не думаю, что он направился в сторону столицы. Разумно?

Дверь открылась, и в туалет вошел мужчина, дожевывающий пищу. Судя по внешнему виду, скромный служащий. Полунин сунул руки под струю горячего воздуха из сушилки, а Могильщик укрылся в кабинке. Клерк неторопливо справил нужду, громко цыкая, как будто у него что-то застряло в зубе. Потом встал у раковины и долго мусолил в ладонях обмылок, временами подглядывая за своим отражением в зеркале. Полунин методично орудовал расческой, приводя в порядок поредевшую шевелюру. Служащий деликатно избегал встречаться с ним взглядом и, измочалив несколько бумажных полотенец, вышел из туалета.

В кабинке зажурчала вода, щелкнул замок и появился Могильщик, поправляя брючный ремень.

— Если он вернулся в город, то должен был первым делом связаться с тобой. Ему же больше деваться некуда, у него никого нет, — сказал он.

— Никого нет… — задумчиво повторил Полунин и тут же спохватился: — Как же! У него же есть эта девчонка, Карина! Ты знаешь, где она живет?

Кажется, Могильщик даже обиделся такому вопросу, ставящему под сомнение его компетентность.

— Срочно возьми ее дом под наблюдение. Если заметишь Арчи, сразу дай мне знать. В крайнем случае, можешь позвонить по мобильному с этой сим-карты.

Могильщик забрал карточку и, не попрощавшись, вышел из уборной. Полунин нахмурился, представив, какой ему предстоит разговор.

* * *

Полунин хотел встретиться в тихом и безлюдном месте, однако Коростель назвал это полной глупостью. «Похоже, вы в детстве пересмотрели фильмов про шпионов», — язвительно заметил он. Куда безопаснее встречаться там, где ежеминутно проходят сотни человек и слежка практически невозможна. В шесть часов, у входа на Думскую линию Гостиного базара. Оставалось только согласиться.

На месте встречи действительно было очень многолюдно. Полунину пришлось прижаться к стене, чтобы его не задевали локтями, плечами, баулами и пакетами. Он не заметил, как из череды незнакомых физиономий материализовался Коростель, который уверенно взял его под локоть и потянул за собой. Они прошли внутрь через турникеты и слились с потоком потенциальных покупателей. Справа и слева от них теснились торгаши, некоторые из которых, похоже, совсем недавно прибыли из Бухары. Здесь можно было выбрать сельджукские ковры, индийские специи, утепленные халаты, китайскую электронику, лечебный чай, циновки из экологически чистых материалов, походные шатры, тренировочные костюмы «Найкидас», специальные издания Корана (одобренные министерством религиозной гармонии), непомерно больших размеров куртки из «100 процентов кожи буйвола», цыганское золото и т. д. Со всех сторон бурлила чужеземная речь, продавцы надсадно перекрикивали друг друга, переманивания покупателей.

— Что-то я не вижу профессора.

— Я вас за тем и позвал. Плохие новости.

— Вы же в курсе, как в прежние времена поступали с гонцами, принесшими дурные вести.

— Его больше нет, — признался Полунин.

— Простите, что?

— Он умер.

Полунин услышал, как Коростель грязно выругался сквозь зубы, помянув и бога, и душу, и чью-то (вероятно, Полунина) мать.

— Вы уверены? При каких обстоятельствах?

— Не знаю, что произошло. Когда мой человек приехал за ним, тело уже остыло. Вся эта история с побегом сильно его подкосила. Он и так был не богатырского здоровья.

— Может быть, вы продолжаете прятать его и просто пудрите мне мозги? — Коростель больно сжал локоть Полунина.

— Я не вру. Если хотите проверить, у меня есть координаты захоронения.

— Я подумаю об этом, — сказал Коростель и на некоторое время задумался. — Мне крайне жаль, Леонид Семенович, но ваша ценность для меня стремительно падает. Вам лучше предложить что-то существенное, пока я, как честный и ответственный сотрудник госслужбы, не сообщил своим коллегам из жандармерии все, что мне известно о вашей персоне.

— Возможно, архив профессора…

— Мимо. Мне известно, что ребята из жандармерии первым делом вцепились в его домашний компьютер и вроде бы обнаружили что-то похожее на архивы. Но они под паролем, который не поддается взлому. Абсолютно. Вы случайно пароль не знаете?

Полунин покачал головой.

— Жаль. Это сделало бы вас очень важной фигурой для меня. Я бы даже сказал бесценной!

— Мой племянник Арчи. Скорее всего, он последний, кто видел профессора живым. Он может что-то знать.

— Хотите сказать, что вас рано списывать со счетов, Леонид Семенович? Ну что ж, продолжайте. Где этот ваш Арчи?

— Тут не все так просто…

— Не нужно меня дразнить, Леонид Семенович!

— Нет-нет, не в том дело. Его что-то напугало, и он подался в бега. Но Арчи наверняка вернется в город со дня на день.

Коростель остановился, не обращая внимания на толчки и ворчание со всех сторон.

— Так и быть. Я подожду. Два дня, не больше. И не пытайтесь сбежать. Найду.

Полунин кивнул, и они вновь двинулись в ногу с потоком. У него на поясе завибрировал телефон. Пришло короткое сообщение на электронную почту с анонимного ящика, но от кого оно, сомнений не оставалось. «Есть что обсудить. Свяжусь позднее».

— Хорошие новости, — наклонился Полунин к уху собеседника. — Арчи объявился.

— Он в Петрограде?

— Похоже на то.

— Он должен быть осторожнее. Вы, кстати, тоже. Если жандармы прихватят вас вместе, при всем желании я не смогу помочь.

Полунин слушал советы Коростеля, молча кивая. Они миновали Думскую галерею, продрались через Ломоносовскую, где особенно бойко торговали восточными сладостями, и неспешно направились в обратную сторону к Невскому проспекту, выйдя на Садовую улицу, чтобы подышать свежим воздухом.

— Хотелось бы все же вернуться к вопросу гарантий, — осторожно начал Полунин.

— Леонид Семенович, ну какие тут могут быть гарантии, — немного усталым голосом ответил Коростель. — Я обещаю, что, если вы поможете, сделаю все от меня зависящее, чтобы спасти вас.

— А что будет с Арчибальдом?

— Вас беспокоит его судьба? Странно, на вас не похоже. У вас есть планы на него?

Старший Полунин предпочел промолчать.

— Все зависит от того, что вы мне дадите, — сказал Коростель.

— Я хочу выехать в Евроштаты. С племянником.

— Рассчитываете там прикупить немного сыворотки?

— Она мне не повредит. Годы-то идут, а здесь мне ловить нечего.

— Это возможно. При определенных условиях.

Вновь завибрировал телефон. На экране высветился номер сим-карты, которую Полунин вручил Могильщику. Сообщение было коротким, но Полунину пришлось прочитать его несколько раз, прежде чем он осознал его смысл. Непослушными руками он убрал мобильник и хлопнул Коростеля по плечу, призывая остановиться. Тот обернулся, увидел шальные глаза Полунина и замер как вкопанный.

— С Евроштатами я немного поторопился, — севшим голосом сказал Полунин.


5

Ее поместили в камеру к трем проституткам, одна из которых, не умолкая, причитала на мове. Среди прочего Карина разобрала «зловили покидьки», «папери видибрали» и «батьки в публичный будинок ходити не велили». Две другие беззастенчиво рассматривали Карину одновременно презрительно и торжествующе.

Хотя проституцию давно легализовали и по индексу социальной значимости продажная любовь ценилась даже выше, чем труд дворников и грузчиков, представительницы древнейшей профессии по-прежнему были тесно связаны с преступными кругами. Чаще всего они попадались на незаконном хранении и распространении наркотиков. С откровенным криминалом они связывались, надо полагать, не от лучшей жизни — официальные налоги съедали весомую часть дохода.

Радуйтесь, радуйтесь, шалавы. Думаете, вот попалась богатенькая, как кур в ощип, растеряна и всего боится, того и гляди в обморок свалится.

Карина и вправду была напугана, но держала страх в узде. Главное, не отпускать поводья. Иначе паника понесет во весь опор, а там уже не остановить. В конце концов, не в тюрьму же посадили, а бросили в КПЗ районной жандармерии — специально, чтобы поиграть на нервах, расшатать, выбить почву из-под ног. Такие у них методы, а ничего другого против нее нет. Совесть Карины чиста, чтобы там ни думал Игорь. В одном он оказался прав: опять идти к Арчи домой не следовало. Другу она этим никак не помогла, а на свою задницу нашла приключений.

Это всего лишь временное неудобство, которое нужно пережить, дорогая, уговаривала она себя. Ведь ты же можешь. Сколько по закону полагается без предъявления обвинений? Двое суток, вроде бы. А прошло уже сколько?

Оставалось неясным, что же такого натворил Арчи. Жандармы носились как угорелые, словно каждому вкололи по дозе скипидара в филейную часть тела. Наблюдения за их суетой наводили на самые мрачные предположения. Но это же Арчи, с которым столько лет знакомы! Не ангел, конечно, но и не демон. История со спаленными иномарками чиновников из районной управы осталась в прошлом. В ту ночь он объяснил Карине, почему пошел на преступление: владельцы машин лично несли ответственность за то, что его мать осталась без работы. Но Арчи обещал впредь избегать подобных глупостей. Когда неожиданный звонок жандармов заставлял ее усомниться в том, что он держит данное слово, Арчи списывал проблемы на свое пристрастие к поздним прогулкам. Карина верила, потому что хотела верить.

Еще она размышляла о том, какие действия предпримет Игорь. Мобильный телефон у нее отобрали сразу, еще в квартире Арчи. Карина требовала, чтобы ей разрешили сообщить мужу, напоминала о законном праве на один звонок и, вообще, какого черта, и в чем ее обвиняют?! Однако жандармы только посмеялись и оставили без внимания ее выступление. Пусть они поругались с утра, да и потом Игорь вел себя не слишком мужественно, однако Карина не сомневалась, что Игорь ее разыскивает. И, в конце концов, вытащит на свободу. Его банк как-то связан с государственными структурами, значит, должны быть знакомые, которые могут оказать содействие. Главное — ждать и ничего не подписывать.

— Сигареты есть? — подала голос проститутка, сидевшая на корточках в углу камеры. Среди остальных она выделялась грубыми чертами лицами, неопрятными крашеными волосами и чересчур тонкими губами.

Поначалу оставалась слабая надежда, что она обращается к одной из своих товарок, но она пропала после того, как вопрос вновь повторился.

— Не курю, — ответила Карина.

Прислонившись спиной к стене у входа в камеру, Карина хотя бы не сомневалась, что никто не нападет на нее сзади.

Проститутка выпрямилась во весь свой внушительный рост и в несколько широких шагов приблизилась.

— Бережешь себя, курва? — прогундосила проститутка, вцепилась в воротник карининой шубки и хорошенько встряхнула.

Не раздумывая, Карина резко отмахнулась левой рукой, а правой открытой ладонью влепила обидчице пощечину. Та дернулась, отпустила воротник и удивленно заморгала. Ее подруги моментально поднялись на ноги. «Что сейчас будет…» — мечтательно произнесла одна. Карина напряглась. Ей не приходилось участвовать в женских драках, но, благодаря реалити-шоу, она имела представление об этом безобразии: противницы вцепляются друг дружке в волосы, пытаются выцарапать глаза и лягаются, как дикие косули. Воспитанные телевидением стереотипы сыграли с ней злую шутку — она оказалась не готова к дальнейшему развитию событий. Дылда криво ухмыльнулась, а затем резко, без размаха, ткнула Карину кулачищем в правый бок. Боль пронзила все тело, зрение затуманилось, перехватило дыхание. Ноги подкосились, но проститутка подхватила ее под мышки и не дала сползти на пол. Пока Карина ловила ртом воздух и беспомощно мотала головой, с нее бесцеремонно сорвали шубку, а затем позволили упасть на четвереньки.

Очень хотелось заплакать — от боли и от обиды. Но нельзя было доставить им такое удовольствие. Будь она крепким героем боевика, Карина непременно процедила бы сквозь зубы что-нибудь вроде: «Ты бьешь как баба». Но какой там герой! Даже героиня из нее выходила не очень… Что я здесь делаю, думала она. Я — учительница истории в старших классах. Мой муж — банковский управленец среднего звена. В позапрошлом году мы взяли кредит и купили квартиру. Отдавать деньги придется еще шесть лет, но с этим никаких проблем, ведь Игорь хорошо зарабатывает. В следующем году ему обещали повышение и даже, возможно, бонус — сыворотку. А через несколько лет можно завести ребенка. Пока эта идея не очень нравится Игорю, но, наверняка, со временем все изменится. В общем, совместная жизнь, более или менее, просматривалась на десятилетия вперед… Трудно в это поверить, когда лежишь на вонючем полу в камере и пытаешься восстановить прерванное дыхание.

Какие-то доли секунды она была готова обвинить во всех бедах Арчи, но прогнала дурацкие мысли. Это было бы нечестно и несправедливо. Ведь долгие годы он оставался единственным человеком после отца и сестры, с кем удавалось ладить. С девчонками никогда не получалось. Они казались вредными, избалованными и глупыми, и, сколько ни пыталась, Карина ни с одной из них не сблизилась. Из-за этого она чувствовала себя очень некомфортно. Мальчишки же вели себя как сплоченная банда — затесаться в их ряды было невозможно. Пока однажды она не обратила внимание на Арчи, который удивительным образом тоже оказался в стороне от коллектива. На прогулке Арчи обосновался в самой дальней песочнице и упоенно возился с солдатиками и машинками. Карина с осторожностью дикой кошки, постепенно сужая круги, подобралась к жертве, неуверенно взяла в руки пластмассовую фигурку и рискнула вступить в игру. Арчи взглянул на нее и серьезным тоном объяснил: «Это вождь. Если он погибнет, племя проиграло». А она поняла, что не может сдержать улыбку. Вот так и началась их дружба. Когда они пошли в первый класс, им вслед постоянно неслось «жених и невеста». Помнится, Арчи хмурился и краснел, но терпел издевки, хотя было видно, что для него происходящее весьма унизительно. Карине же, понятное дело, подобные намеки были весьма приятны. Как и любой другой девочке.

Воспоминания помогли пережить самые неприятные мгновения. Она перестала всхлипывать и даже различала фигуры сокамерниц в углу. Напоминая мартышек в зоопарке, они вырывали друг у друга ее шубку.

За спиной лязгнули засовы, и дверь камеры распахнулась.

— Вечтомова! На выход!

Карина потрясла головой, чтобы окончательно разогнать муть в глазах, и в несколько приемов поднялась с колен. Проститутки подозрительно следили за ней. Неожиданно для самой себя Карина по-хулигански подмигнула им и, прижимая локоть к ушибленному боку, проковыляла в коридор. Там ей приказали встать лицом к стене и соединить руки за спиной. Щелкнули браслеты. Кисти ощутили холод металла. Второй раз за день.

В конце похода по мрачным жандармским закоулкам ее ждала комната для допросов. Карина вошла, и дверь сразу захлопнулась, едва не ударив ее.

Через единственное зарешеченное окно было видно, как в вечерней тьме мечутся крупные снежные хлопья. Спиной к окну, за единственным столом в комнате, сидел молодой офицер в серой форме. Светловолосая голова нависла над раскрытой папкой. Он что-то старательно выводил шариковой ручкой и на Карину глаз не поднимал.

В таких помещениях, ей казалось, полагалось иметь специальное стекло, с одной стороны — зеркальное, а с другой прозрачное, чтобы важные персоны могли незаметно наблюдать за ходом допроса. Однако в этой комнате ничего подобного не было. Обычный служебный кабинет с минимумом мебели: кроме стола и кресла следователя имелся лишь казенный стул, при одном взгляде на который ломило поясницу. Стены выкрашены практически бесцветной краской. Под потолком тихонько гудели люминесцентные лампы, излучающие мертвенный, бледный до синевы свет. А дальнем углу под потолком мигал зеленый индикатор видеокамеры. Надобности в специальном стекле действительно не было.

Карина переступила с ноги на ногу, откашлялась, но офицер по-прежнему не обращал на нее внимания. Тогда она сделал несколько шажков и попыталась устроиться на стуле.

— Разве я сказал, что можно сесть?! — гаркнул белобрысый жандарм.

Карина неловко выпрямилась. Из-за скованных за спиной рук это было не так просто сделать.

Блондин отложил ручку в сторону и захлопнул папку. У него были водянистые юркие глаза, и он все время капризно кривил рот. Скрытый садист и содомит, мстительно подумала Карина. А, может, и не скрытый.

— Понравилось в камере?

Вместо ответа Карина повела плечом.

— Отвечай, когда спрашиваю! — он опять повысил голос.

Она вздрогнула.

— Не хуже, чем здесь.

— Поначалу все из себя героев строят, — его губы растянулись в хищном оскале, и жандарм стал похож на хорька. — Посмотрим, насколько тебя хватит.

— Мы на брудершафт не пили, кажется.

Следователь выставил в ее сторону ухо и приложил к нему ладонь, словно не расслышал. Затем поднялся из-за стола и обошел Карину со спины. Она чувствовала у себя на шее его влажное дыхание. Хренов педераст!

Сначала Карина услышала, как хрустнули плечи, и только потом из глаз непроизвольно брызнули слезы от боли. Потребовалось время, чтобы она осознала, что с ней происходит: этот извращенец взялся за браслеты и резко вздернул их вверх, вывернув Карине руки. Что-то вроде упрощенного варианта дыбы. Или «ласточкой» это у них называется? Господи, никогда в жизни не было так больно!.. Наверное, оба плеча вывихнул, гад, хотя известно ли мне, какие при вывихе ощущения? Но как же больно!

Сколько длилась экзекуция? Минуты, часы или вечность? Наконец садист отпустил браслеты, и Карина рухнула на колени. Опять.

Она хлюпала носом и заставляла себя дышать ровно, чтобы не разрыдаться. Суставы разрывало от боли, и было невозможно пошевелить даже пальцем.

— Что тут происходит? — прозвучал над ней спокойный голос с характерным южным акцентом.

Карина подняла голову. В комнате возник тот жандарм, который застукал ее в квартире Арчи. Его появление вызвало у белобрысого садиста легкую панику.

Вошедший раскачивался с пяток на носки и обратно. Карина заметила собственное размытое отражение на голенищах его начищенных сапог.

— Вон отсюда! — коротко приказал он.

Блондин засуетился, зачем-то принялся судорожно застегивать воротничок, не справился и неуловимой тенью метнулся за дверь. Разыграно, как по нотам, отметила про себе Карина.

Штабс-капитан наклонился и помог ей подняться с пола. Заботливо усадил на стул, вызвал дежурного из коридора и потребовал немедленно снять браслеты. Освобожденные руки безвольно повисли вдоль тела. Навалился новый приступ боли. Она набралась мужества и попробовала помассировать себе плечи. Руки, хоть и плохо, но слушались.

Ее спаситель занял место дознавателя за столом. С задумчивым видом перелистнул несколько страниц в папке и закрыл ее.

— Понапишут, — пожаловался он; «шут» на конце прозвучало примерно как «щют».

Карина растерла запястья и за неимением платка вытерла нос рукавом.

— Салфетку? Воды?

Она покачала головой.

— Как хотите, — штабс-капитан являл собой саму любезность. — Я бы хотел, чтобы вы успокоились, прежде чем мы начнем беседу.

У него были узкие хитрые глаза, из-за которых он сильно напоминал матерого лиса.

— Беседуем? Называйте вещи своими именами. Это больше похоже на допрос.

— Ну, с точки зрения закона, вы правы. Но мы же интеллигентные люди, — из его уст «мы» прозвучало как «ми». Помимо этой склонности к смягчению окончаний он практически не коверкал русские слова. — Посидим, поговорим по душам. Потом расстанемся друзьями, а?

У Карины вырвался сдержанный смешок.

— Тогда зачем это представление: арест, наручники, камера?

— Во-первых, вы не арестованы, а задержаны. Это разные вещи, — возразил штабс-капитан. — Но я понимаю ваше негодование. Прошу прощения за своих подчиненных. Но их тоже можно понять. Даже не представляете, с каким контингентом им приходится работать: убийцы, жулики, ворье, публичные женщины…

— Не представляю, как я связана с этим вашим контингентом.

Штабс-капитан характерным жестом ткнул в переносицу указательным пальцем, будто поправлял невидимые очки. Он раскрыл папку, извлек фотографию и бросил перед собой на стол.

— Вот, посмотрите.

Карина с трудом оторвалась от стула. На карточке крупным планом отпечаталось лицо мертвеца: глаза закатились, рот жутко оскален, натянутая кожа лоснится, а во лбу зияет страшная рана, в которой поблескивают острые осколки черепа.

Она отшатнулась и упала на стул.

— Кто этот человек? — выдавила из себя Карина.

— Наш сотрудник.

Чтобы задать следующий вопрос, ей пришлось собраться с силами. Предчувствие неминуемой катастрофы сжало сердце ледяными костлявыми пальцами.

— Кто его убил?

— Мы подозреваем вашего старого знакомого — Арчибальда Полунина.

В глазах потемнело и поплыло. Карину вновь скрутил приступ удушья. Вдобавок откуда-то из глубины живота подступила тошнота. Ее не вырвало, наверное, только потому, что она уже давно ничего не ела.

— Вам плохо? — приглушенно донеслось издалека, как если бы она находилась на дне океана, а до нее пытались докричаться с берега.

Такое уже было очень давно, еще в школе. Она почти утонула, но чьи-то уверенные руки схватили ее и потащили наверх, к воздуху, а потом оказалось, что это Арчи сообразил раньше всех, пока одноклассники продолжали барахтаться с пенопластовыми досками, а тренер флиртовал с полуголыми старшеклассницами.

Похоже, теперь Арчи тянул ее ко дну.

Она провела шершавым языком по небу. Пожалуй, стакан воды действительно не помешал бы.

— Пить, — прошелестели помертвевшие губы.

Штабс-капитан исчез из размытого поля зрения, но скоро вернулся с наполненным водой пластиковым стаканчиком. Карина чуть не выронила его из слабых пальцев. Она казалась себе запертой в аквариуме, отделенной от остального мира мутной преградой. Примерно также бездушная рыбка смотрит на своего хозяина, который мелькает тенью за стеклом и иногда заслоняет своей фигурой свет.

— Можем продолжать? — потряс ее за плечо штабс-капитан.

Карина допила и кивнула. Он забрал у нее пустой стакан и выбросил в мусорное ведро. Вернулся на свое место за столом.

— Плохая ситуация. Вы крепко увязли, Карина. Но я помогу вам, если вы поможете мне.

— Почему вы решили, что это сделал Арчи?

— Факты. Они против него. Других подозреваемых нет. Последний, с кем контактировал убитый, ваш друг. После этого мы нашли нашего агента вот в таком виде, — штабс-капитан постучал ногтем по фотографии.

— Как-то не похоже на неопровержимые улики.

Зрению вернулось четкость. Карина увидела, как штабс-капитан недовольно поморщился, словно надкусил недозрелое яблоко.

— Поясню. Мне от вас нужны только показания. Не обольщайтесь. Вы ничем не поможете своему другу. Но ваша собственная судьба зависит от того, договоримся ли мы с вами.

— Договоримся о чем?

Штабс-капитан вместо ответа выудил из папки листок с напечатанным текстом и положил поверх фотографии и жестом предложил Карине ознакомиться. Она быстро пробежалась глазами по строчкам. Это был протокол допроса свидетеля Карины Валерьевны Вечтомовой. Все-таки свидетель! Из текста следовало, что она, будучи много лет знакома с Арчибальдом Александровичем Полуниным, неоднократно обращала внимание на его странное поведение, выражавшееся в замкнутости и раздражительности. По ее наблюдениям, у гражданина Полунина, который подозревается в преднамеренном убийстве с отягчающими обстоятельствами, существует нелегальный источник дохода. Он лично несколько раз рассказывал, что входит в некую подпольную организацию, цели которой состоят в дестабилизации обстановки в обществе, а также дискредитации пенсионного законодательства. Внизу страницы осталось место для даты и подписи.

К щекам прилила кровь. Карина подняла взгляд на штабс-капитана. Тот на секунду замешкался.

— Не торопитесь с выводами, Карина. Может быть, он ничего такого и не говорил. Но это очень близко к действительности, — попробовал он ее успокоить.

— Это ложь! — она брезгливо отшвырнула от себя донос. — Он не мог этого сделать!

Аббасов следил, как лист медленно планирует на пол. Затем вышел из-за стола, кряхтя, наклонился, чтобы поднять документ. Выпрямившись, он удрученно покачал головой.

— Как же не сделал! Почему он тогда скрывается, а? — офицер уговаривал ее, как малого ребенка. — Если он ни в чем не виноват, пришел бы к нам, все объяснил. Что ж мы, звери какие, не понимаем ничего. А он прячется. Может, подскажите, где его искать?

Очень хотелось плюнуть в его притворно доброжелательную физиономию, но у Карины опять пересохло в горле, да и выглядело бы это слишком театрально.

— Даже если бы знала, все равно не сказала!

— Я так и думал, — печально сказал штабс-капитан. — Вы должны понять, что у вас есть только два варианта: либо вы пойдете по делу как свидетель, либо — как обвиняемая в соучастии. Третьего не дано, барышня.

Для убедительности он потряс в воздухе протоколом.

— Нечего меня шантажировать! — разозлилась Карина. — Ничего у вас на меня нет!

Штабс-капитан продемонстрировал недобрый оскал.

— Вы заблуждаетесь, Карина. Что каждый из нас знает о себе? Так, пшик!.. Сегодня ты — законопослушный гражданин — учитель в школе, а назавтра признаешься в незаконной деятельности, направленной на подрыв существующего конституционного строя.

— Вы… вы… вы… — задыхаясь от гнева, она стала заикаться.

— Вам лучше успокоиться. Кажется, вы все еще не до конца осознаете, где находитесь. Доказательства — всего лишь информация. Вчера их не было, а сегодня — есть. Вам повезло, что я рано пришел в эту комнату. А то Максимка у нас большой специалист в добывании доказательств. Как он виртуозно обращается с черенком от швабры… Одно загляденье! — штабс-капитан мечтательно прикрыл глаза. — Слава аллаху, не успел вас покалечить. Он деликатничать не умеет. А я отнесся к вам с пониманием. Вижу, наивная девушка, сама не понимает, по какому краю ходит. Предлагаю выгодное сотрудничество. Жест доброй воли. Соглашайтесь, Карина, и мы расстанемся, как старые приятели. Но если нет… В следующий раз ваше общение с Максимкой может изрядно затянуться. Неужели вас радует такая перспектива?

Он меня просто запугивает, убеждала себя Карина. Они с самого начала устроили представление, потому что у них нет доказательств.

— Я устала. Верните меня в камеру и делайте, что хотите.

В глазах штабс-капитан блеснул зловещий огонек.

— Я понимаю, вам нужно подумать, — подозрительно жизнерадостно отозвался он. — Взвесить все «за» и «против». Только не тяните — можете опоздать. До скорой встречи, Карина!

* * *

Три проститутки напряженно наблюдали из своего угла, пока она устраивалась на шконке. Деревянное полотно, с двух сторон прицепленное к стене, откидывалось в горизонтальное положение и заменяло спальное место. Ни матраса, ни одеяла, ни подушки. Стоило подумать о том, что на этом прокрустовом ложе предстоит провести целую ночь, и Карине вновь захотелось заплакать от жалости к себе. Ей самой было непонятно, откуда у нее нашлись силы, чтобы сдержаться. Она забралась с ногами на нары, обхватила колени руками и оперлась на них подбородком. Где же Игорь?

Проститутки о чем-то шептались. Наверное, замышляли новую подлянку. Придумывали, как еще довести ее до истерического состояния.

От компании отделилась самая невзрачная из девиц. В руках у нее была железная миска.

— Пока тебя не было, ужин принесли. Вот, — негромко сказала она и поставила миску на нары.

Ужин представлял собой сероватую бурду, в которой угадывались волокна измочаленного мяса и полупрозрачные круглые дольки моркови. Карина с подозрением посмотрела на девушку.

— С чего такая милость?

Девушка оглянулась в поисках поддержки, но ее приятельницы усиленно делали вид, что разговор их нисколько не интересует. Тогда она попросила Карину подвинуться и присела рядом.

— Ты не обижайся на Галку, — девушка мотнула головой в сторону костистой дылды. — Так-то она не злая, но лучше ее не трогать.

Карина хмыкнула и поковыряла ложкой в миске.

— Да я, вроде, и не лезла ни к кому.

— Это да, это ты права. Просто тут такое дело… В общем, нас попросили на тебя надавить.

Нельзя сказать, что сказанное сильно удивило ее.

— Кто попросил?

— Ясно кто — мусора. Офицер у них, из этих, — девушка пальцами оттянула уголки глаз к вискам и стала похожа на китаянку. — Аббасов его фамилия. Сказал, ты девчонка слабая, тебя только тронь — сразу скиснешь. А ему того и надо. Так-то мы его послали бы, куда подальше. Но он сказал, что если мы тебя хорошо обработаем, он не только обвинения снимет. Обещал в правительственную сауну перевести.

— Куда? — не поняла Карина.

— Не, ну так-то у нас работа нормальная. Но правительственная сауна… — девушка явно испытывала восхищение при одной мысли о правительственной сауне. — Клиентура, понятно, только чинуши. Но самое главное — пенсионные начисления большие и премии. Кто хорошо обслуживает, тем даже каждый год! Ну, сыворотка, сечешь?

Карина показала, что еще как сечет.

— Вот мы и согласились. Ты уж прости, если что не так. Так-то мы видим, что ты девка — своя, боевая, даром что из богатеньких. Короче, не будем больше тебя травить. И шубку твою вернем, не сомневайся.

— Видимо, я должна вас поблагодарить.

Они замолчали. В углу сопела дылда Галка. Карина не представляла, что еще можно сказать. Она еще раз помешала размазню в миске. Нужно было заставить себя поесть, но вид тюремной баланды не способствовал возвращению аппетита.

— А чего им от тебя нужно-то?

— Лучше вам не знать.

— Ну и ладно, — согласилась девушка. — Конечно, дело твое, но лучше с ними не ссорься. Для жандармов испортить кому-нибудь жизнь — только в радость. Знают толк в этом деле. Так что ты хорошо подумай, подруга.

По доброте душевной или по просьбе жандармов она разговорилась? Вряд ли Карина когда-нибудь узнает ответ на этот вопрос. Еще немного, и она не сможет верить никому. Возможно, такой вариант их тоже устраивает. Любые средства хороши, если в итоге они получат показания против Арчи. А раз им столь сильно понадобилось ее признание, значит, ничего конкретного против него у них нет. Не мог Арчи убить человека!

* * *

Всю ночь она вертелась на жестких досках, временами проваливаясь в липкий, беспокойный сон, в котором мелькали тревожные тени, не успевая материализоваться во что-то конкретное. К утру ей казалось, что тело несколько раз прокрутили через мясорубку. Поэтому когда принесли миски с ледяной клейкой кашей, которая считалась завтраком, Карина вздохнула с облегчением, что больше не нужно считать минуты до подъема.

Заниматься в камере было абсолютно нечем. Единственное развлечение, если можно так выразиться, — прислушиваться к разговору проституток. Они больше не приставали и шубу, как и обещали, вернули. Однако все равно держали дистанцию и беседовали вполголоса.

Первые сутки в заточении подошли к концу. Ничего не происходило, и Карина предполагала, что это лишь передышка перед новыми испытаниями. Известно же, что ожидание в неизвестности — самая изощренная пытка.

Миновал полдень, прежде чем за Кариной снова пришли. Угрюмый конвоир привел ее к тому же кабинету, что и накануне. Он снял с нее наручники и втолкнул внутрь.

Она зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Перед столом следователя стояли два стула, на одном из которых сидел Игорь. Больше в комнате никого не было.

Муж вскочил навстречу и обнял ее за плечи, прижимая к груди. Она сразу обмякла, зашмыгала носом, а из глаз полилось в три ручья. Если бы он не держал ее, Карина, наверное, повалилась бы на пол. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которой нужно только одно — чтобы о ней заботились.

— Забери меня отсюда, — всхлипнула она.

Грудная клетка, к которой она прижималась щекой, поднялась и опустилась в такт тяжелого вздоха. Карине почудился призрак алкогольного перегара, скрывающийся за настырным мятным запахом жвачки. Она крепко-накрепко сцепила руки за спиной Игоря и не собиралась его никуда отпускать. Широкая ладонь гладила ее по волосам, совсем как отцовская.

— Как ты нашел меня?

— Ну как тебе сказать, — его голосу не хватало уверенности. — Это они меня нашли.

Карина отстранилась и посмотрела ему в глаза. В них мерцало чувство вины и еще что-то, заставившее ее насторожиться.

— Кто — они?

— Жандармы. Мне позвонили и сказали, что я должен приехать.

— Подожди-ка, я не совсем понимаю. То есть, ты меня не искал?

— Ну…

Его губы растянулись в виноватой и в то же время растерянной улыбке.

— Жена не ночует дома, телефон не отвечает, и ты ее не ищешь?

Улыбка растаяла без следа.

— Дорогая, мы же повздорили! Я был в бешенстве! Прости великодушно, но кто-то должен думать о нас, о нашем будущем. А твои беспечность и легкомысленность… Смотри, что с тобой стало из-за этого придурка!

Она отступила на шаг. Муж собрался взять ее за руку, но она не позволила ему этого сделать.

— Прошу, не злись, — сказал он. — Мы должны перестать ругаться, родная! Я пришел, чтобы помочь тебе. Помочь нам!

— Каким образом? — холодно осведомилась Карина.

— Ты все еще злишься, — он выглядел расстроенным. — Просто выслушай меня.

— Ладно, давай попробуем.

Игорь собрался с мыслями и продолжил:

— Ситуация очень непростая. Я не хочу знать, в чем замешан твой дружок, но ясно, что его не ждет ничего хорошего. Его ждет тюрьма. Как минимум!

— Ты о презумпции невиновности слышал?

— Твой сарказм совершенно не к месту. Со мной разговаривал штабс-капитан Аббасов. Оснований ему не верить нет. К счастью, он уже во всем разобрался. Я ему объяснил, что ты абсолютно ни в чем не замешана, мол, Арчибальд воспользовался твой доверчивостью и добротой. Штабс-капитан настолько любезен, что готов снять с тебя все обвинения и отпустить домой. Ты только подпиши, что он просит, и мы уйдем из этого мрачного места.

Карина воинственно сложила руки на груди.

— А твой любезный штабс-капитан не рассказывал, как его шавки обращались со мной?

Игорь смутился и не сразу нашелся, что ответить.

— Карина, дорогая, его тоже можно понять. Нешуточное дело, — перешел он на доверительный шепот. — Государственной важности! Такая у них работа, им не до сантиментов.

Она уперлась лопатками в дверь. Может, я все еще ворочаюсь на жестких досках, и мне снится страшный сон, подумала Карина.

Муж огляделся по сторонам, будто искал того, кто ему подскажет, что теперь делать.

— Подожди, Карина! — он озадаченно взъерошил волосы. — Я что-то туго соображаю. Я же совсем не то хотел сказать. Прости! Сам не понимаю, что говорю. Я ведь тоже под ударом! Не будь эгоисткой! Чем я заслужил? Я так долго терпел вашу как бы дружбу! А теперь моя карьера может пойти коту под хвост!

Игорь рухнул на стул, пригладил шевелюру и обхватил голову ладонями.

— Прошу тебя! Ты возомнила себя кем-то вроде Жанны Д’Арк? Так это не твоя роль, дорогая! Кому теперь нужны бессмысленные подвиги. Делай, что они говорят, и забудем, как страшный сон. Обещаю, я сделаю все, что захочешь. Ты хочешь, чтобы мы завели ребенка? Хорошо, пусть так, я готов. Но перестань упираться!

Карина зажмурилась. Кошмар не прекращался. Только за какую часть тела себя ущипнуть, чтобы развеять наваждение? Чтобы забыть прозвучавшие слова. Чтобы Игорь вновь оказался любимым человеком.

— Напрасно ты пришел.

Она из последних сил не позволяла голосу сорваться. Отвернулась, пряча выступившие слезы, выглянула в коридор и сказала конвоиру, что они закончили.

* * *

Карина только обсудила с соседками по камере, скоро ли ожидать очередной тошнотворной трапезы, как ее вызвали с вещами. «Ну, держись, подруга! — напутствовала самая молодая проститутка. — В «Кресты» переводят, наверное».

В хорошо знакомой комнате для допросов ее ждал штабс-капитан. Он стоял у окна и вглядывался в сумерки. Аббасов молчал до тех пор, пока конвоир не снял с нее наручники.

— У меня на родине принято, что женщина во всем слушается мужчину, — заговорил он, продолжая высматривать что-то за стеклом. — Это правило жизни, с которым никто не спорит. Я — мужчина, мое слово — закон. Так заведено! А здесь… Никак не могу привыкнуть, что у вас по-другому. Все беды от этого. Сначала разрешили женщинам болтать. А потом сами стали, как бабы. И никто их уже не слушает. Даже их собственные жены.

Она была так измучена, что не нашла в себе ни сил, ни желания поспорить.

Есть ли у него жена? Карина представила бессловесное существо, скрывающееся под хиджабом. Она шелестит тенью по дому, обретая плоть лишь в минуты хозяйской милости. Счастлива ли она? Наверное, вопросительный знак тут ни к чему, ведь она даже не поймет, о чем идет речь. Не исключено, что, получив свободу, она не знала бы, что с ней делать. Не стоит, Карина, ломиться в калашный ряд со своим самоваром за пазухой.

Штабс-капитан повернулся и посмотрел на нее строго.

— Напрасно мужа не послушала.

Карина не стала поправлять его, когда он перешел на «ты».

— Чем вы его запугали?

— Зачем пугать?! Он понял все сам.

Шуба в руках весила целую тонну.

— Хватит меня мучить. Делайте, что собирались.

— Вы правда считаете, что вся эта ситуация доставляет мне удовольствие?

Она презрительно фыркнула.

— На всякий случай спрошу в последний раз: вы подпишите показания?

Карина отрицательно покачала головой.

— Преданность дружбе достойна восхищения. Но взгляни с другой стороны: разве ты не предаешь своего мужа, свою семью? И ради кого! Ради уголовника! Только ли в дружбе дело?

— Собрались заболтать меня до смерти? — устало поинтересовалась она.

— Ты защищаешь Арчибальда вместо того, чтобы спасать семью. Вывод напрашивается сам.

— Думайте, что хотите.

— Я просто рассуждаю вслух. Выходит, к Полунину ты испытываешь более сильные чувства, чем к мужу. Кого же из них двоих ты любишь?

Как назло, в голову не приходило ничего дельного. Глупость же, и так понятно, что по-своему Арчи она, конечно, любит, но это совсем другое.

— Ты уверена, что тут собрались изверги, готовые шутки ради сгноить невинного парня. Думаешь, он безгрешен. Ты ошибаешься, но переубеждать тебя мне надоело.

Штабс-капитан замолчал, и Карина принялась считать в уме. Ему явно не давали покоя лавры выпускника школы-студии МХАТ! Она дошла до третьего десятка, прежде чем он опять заговорил.

— Я могу отправить тебя по этапу, но буду милосерден, как нас учит Аллах! — искренность в его голосе можно было черпать ложкой. — Я вижу перед собой всего лишь женщину, которая запуталась в своих отношениях. Я дам тебе время во всем разобраться.

Карина чуть не уронила шубу на пол.

— Я отпускаю тебя, — подтвердил штабс-капитан. — Никаких уловок.

— Я могу идти?

— Можешь. Нет смысла требовать, чтобы ты сообщила, если встретишь Арчибальда — все равно обманешь, — и он погрозил ей пальцем.

* * *

Выйдя на крыльцо районной жандармерии, она едва не упала, таким неожиданно свежим, холодным, ярким показался ей воздух на воле. В очередной раз вспомнилась летняя ночь, когда она вытащила Арчи после поджога машин. Было почти также темно, а в глубине неба мерцали звезды. Ощущения похожие. Тогда все внутри вибрировало от бурлящего адреналина. Теперь тело дрожало от усталости и мороза.

Жаль, что бросила курить следом за Арчи. Сигарета теперь не помешала бы.

На стоянке перед зданием темная машина мигнула фарами. Карина присмотрелась и узнала BMW супруга. Она была готова поддаться слабости, ведь больше всего на свете хотела оказаться в тепле. Но, вспомнив последний разговор, Карина стиснула зубы, гордо обошла иномарку стороной и побрела к ближайшей остановке.


6

Арчи слышал истории про опытных автостопщиков, которые на попутках пересекали всю страну, не заплатив за проезд ни копейки. Но сам он в этом вопросе ничуть не разбирался. Сначала выложил пару тысяч водителю государственной экспедиторской компании, который довез его почти до самого Новгорода. Шофер попался как назло разговорчивый и всю дорогу пытался вызнать у Арчи, кто он, откуда и почему ловит попутки, вместо того, чтобы сесть на междугородний автобус. Вряд ли этот зануда поверил путаным объяснениям про проданные без остатка билеты и срочную необходимость добраться до Питера, но других идей у Арчи не нашлось. «Билетов нет? Ишь ты, кто бы мог подумать», — присвистнул он и сосредоточил свое внимание на занесенной снегом трассе.

Экспедитор высадил Арчи возле заправочной станции в десяти километрах от Новгорода. В кафетерии молодой человек пристроился за столик к шоферу, который перед этим у него на глазах заправлял фуру с питерскими номерами. Уже немолодой мужик оказался куда менее любопытным, но жадным. Он коротко назвал свою цену и просто ждал, пока странный парень согласится.

В кармане у Арчи осталась смехотворная сумма, с которой добраться до нелегалов в Сибири не представлялось возможным, даже если бы они там действительно обретались. Решить материальный вопрос он рассчитывал при встрече с Кариной. Только ей он мог доверять на все сто.

По пути в город Арчи много думал над рассказом Профессора о дяде. С одной стороны, старику незачем было врать. Но поверить, что дядя отдал приказ их зачистить? Это не укладывалось в голове. Арчи уже сомневался в том, что увидел. Да, Могильщик упаковал мертвое тело. А где подтверждения тому, что именно он виновен в смерти Профессора? Поспешные выводы основывались на скверной репутации Могильщика, не раз запятнавшего себя кровью, и предположениях больного человека, который вполне мог заблуждаться. Не слишком надежное основание, чтобы строить далеко идущие выводы, решил Арчи. Для начала следовало оценить, чего стоят тайны Профессора. Зашифрованные архивы — это козырь, если подозрения в отношении дяди окажутся небеспочвенны.

Мысли о неизвестном отце тоже не давали покоя. Нужно ли добиваться от дяди признания, как его имя? Одно время Арчи казалось, что он ненавидит отца за одно то, что тот не преодолел упрямство матери, зациклившейся на идее стать идеальным родителем-одиночкой. Потом обида прошла, и Арчи стало просто все равно. Он смирился и принял неоднократно озвученную позицию матери: «В каком-то смысле отца у тебя никогда и не было. В мою историю он попал случайно, мимолетно. Здесь ему делать нечего». После ее смерти, когда он впервые почувствовал себя самым одиноким существом в мире, Арчи мог ухватиться за идею найти отца. Однако весьма кстати свое плечо подставил дядя, какие бы цели он ни преследовал. А теперь он вновь задался вопросом, чья кровь течет в его жилах.

* * *

Арчи несколько часов присматривался к дому Карины. Его интересовали подозрительные личности и автофургоны. Но в ближайших окрестностях именно он выглядел самой подозрительной фигурой. Чтобы не торчать столбом посреди проспекта, он обошел ближайшие магазины. Прислушавшись к урчанию в животе, купил пару пирожков в гастрономе и умял их прямо на морозе.

Зажглись уличные фонари. В их тусклом свете сгорбленные темные силуэты пробирались мимо сугробов. Арчи не спешил, продолжая следить за подъездом Карины. Она появилась в начале седьмого. Шагала к дому от остановки, устало переставляя ноги. Как-то странно. Обычно Игорь подвозил ее на машине. Почему она одна? Арчи подумывал ее перехватить, но решил, что лучше не заговаривать у всех на виду. Он пристроился метрах в десяти позади и юркнул за ней в подъезд, пока дверь не успела закрыться. Услышав топот, она испуганно обернулась. На лестничной площадке горел яркий свет, и Карина несколько секунд щурилась. Потом узнала Арчи, спустилась на пару ступенек и замерла.

— Привет.

Она не ответила. Он увидел свое отражение в ее заблестевших глазах. Карина вздохнула и влепила ему пощечину. Удар получился несильным, но Арчи отшатнулся и чуть не упал. Он озадаченно потер скулу и потряс головой.

— Это, прости, за что?

У Карины было странное выражение лица. Что она собирается сделать в следующую секунду? Снова ударить, расплакаться или повиснуть у него на шее? На всякий случай, он приготовился к пощечине.

— Что случилось? — спросил он, встав вполоборота, чтобы можно было уклониться.

— Что случилось? Меня арестовали в твоей квартире. Меня бросили в камеру к обозленным шлюхам. Мне сказали, что ты убил секретного агента жандармерии. Меня вынуждали подписать показания против тебя. Меня оскорбляли и унижали, — Карина перечисляла свои злоключения, глядя поверх его головы. — Вот, только что отпустили.

Скорее всего, у него был очень глупый вид — стоял столбом с открытым ртом и не находил, что сказать в ответ. Карина немного подождала.

— Арчи, я с ног валюсь. Можно я домой пойду?

Он представил, что она пережила. По совести, Арчи не имел больше права просить ее о помощи. Но идти ему было не к кому.

— Ты же не поверила, что я кого-то убил? — опустив глаза, тихо спросил он.

Она повернулась и пошла вверх, задерживаясь на мгновение на каждой ступеньке.

— Стала бы я иначе все это терпеть, — сказала Карина, не оборачиваясь.

Арчи поплелся следом. Как побитый щенок. Побитый и виноватый.

— Тебя жандармы ищут.

— Догадываюсь.

Карина вызвала лифт.

— Если хочешь, я уйду, — предложил он.

— Куда ж ты пойдешь, горе мое, — вздохнула она и несколько раз подозрительно принюхалась. — Похоже, тебе не мешало бы помыться.

— Думаю, тебе тоже.

Они оба грустно улыбнулись.

Пришел лифт. Арчи пропустил Карину вперед и нажал кнопку десятого этажа. Она прислонилась к стенке и прикрыла веки.

— Не думал, что все зайдет так далеко. От меня это не зависело. Честно.

Карина открыла глаза и посмотрела на него в упор:

— Давай позже обсудим.

Открывая входную дверь, она замешкалась.

— В чем дело? — спросил он.

— Мы с Игорем немного не в ладах. Подожди, пока я выясню, дома ли он.

— Это из-за меня?

Ответа не последовало, но сомнений в том, кто виновен в семейном разладе, не возникало.

Арчи спустился на пол-этажа ниже к мусоропроводу. Он слышал, как клацнул замок и хлопнула дверь. Возможно, все-таки следует уйти. Из-за него Карине и так пришлось пережить слишком много. Мысль о том, что он причинил ей столько боли, была невыносима. Арчи многое отдал бы за одну сигарету.

Ноги приняли решение самостоятельно. Он не заметил, как начал медленно спускаться по лестнице. Тут скрипнула дверь, и тихий голос позвал его. Он замер и задержал дыхание.

Раздалось шарканье шлепанцев, и в лестничный пролет высунулась Карина.

— Ну, чего не идешь?

* * *

Арчи приходилось время от времени трясти головой, чтобы ненароком не заснуть. Вода была горячей на грани терпимого, но ему это и требовалось. В последние дни он каждую минуту испытывал чувства холода. Поэтому развалившись на дне наполненной почти до краев ванны, он мечтал, чтобы это блаженство никогда не прекращалось.

Сквозь закрытую дверь было слышно позвякивание посуды на кухне. Он предлагал ей первой пойти в душ, ведь Карина сама натерпелась всякого, но она не пожелала его слушать, сказала, что пока займется ужином, а расслабиться успеет потом. Оказавшись в родной обстановке, она приободрилась и выглядела весьма целеустремленной. Спорить с ней в такие минуты было бесполезно, так что Арчи сдался с облегчением, которое вызвало определенные угрызения совести.

Арчи привык изображаться доброжелательное отношение к Игорю, но в глубине души всегда испытывал ревность, поскольку приходилось делить с ним Карину. Не в физическом, разумеется, смысле. Он никогда не позволял в этом признаться даже себе, однако Арчи, безусловно, стал бы счастливее, если Игорь и Карина развелись бы. Размолвка Карины и Игоря могла бы его обрадовать. Но Арчи помнил, что сам стал тому причиной, а такой бумеранг рано или поздно шарахнет его же по лбу.

— Эй, ты там не утонул, рыбка моя? — раздалось из-за двери. — Поторопись, ужин на столе.

Арчи открыл глаза и потянулся вытащить затычку из сливного отверстия.

— Сейчас, пять минут, — крикнул он.

На выбор было четыре мочалки разной степени жесткости и два куска шершавой пемзы для чистки ступней. Ему вспомнился собственный спартанский быт в квартире на Светлановском. Остается только гадать, когда у него снова появится что-нибудь похожее на собственное жилье. Арчи вздохнул и хорошенько намылился, пытаясь снять с себя всю грязь последних дней.

Упругие струи воды барабанили по затылку и стекали по хребту, создавая в голове приятный ровный шум, который прогонял прочь любые мысли.

Грязная одежда крутилась в стиральной машине. Карина положила ему на смену старые джинсы Игоря и свою безразмерную рубашку в клетку, которую использовала как домашнее платье. Посмотрев на себя в зеркало, Арчи остался доволен, хотя штаны оказались слегка велики.

На плите стояла глубокая сковорода, в которой скворчали куски мяса вперемежку с картофелем и фасолью. Карина сидела у стола, прислонившись к стене, и дремала. Арчи тихонько позвал ее. Она встрепенулась и легко улыбнулась.

— Извини, что ударила тебя на лестнице.

— Я все понимаю. Ерунда.

— Вот уж вряд ли, — она скептически покачала головой. — Видел бы себя со стороны. Ты был похож на филина, которого вытащили на дневной свет.

— Ой-ой, кто бы говорил! Сама глазами хлопала.

— Но-но, без грубостей!.. — Карина встала. — Я, с вашего позволения, полезла в душ, а вы, сударь, пока можете отведать, чем бог послал.

— Лучше дождусь тебя.

— Играешь в джентльмена? Похвально, но слишком поздно. Ладно, постараюсь быстрее.

Она направилась в ванную комнату. Арчи окликнул ее:

— А что делать, если Игорь появится?

— Можешь не волноваться. Он будет позже.

— Ты уверена?

— К сожалению, да, — ответила она и помахала на прощанье рукой.

Зашумела вода.

Арчи поднял крышку и переворошил жаркое на сковороде деревянной лопаткой. Потребовалась вся выдержка и даже сверх того, чтобы не наброситься на еду.

Нужно было как-то отвлечься, и он включил ТВ-панель. Ни на одном из каналов он не задерживался дольше нескольких секунд.

В передаче для пенсионеров «Старость не порок» накрашенный ведущий по очереди угрожал растерянным гостям, целясь в них микрофоном. В игре «50 на 50» участники угадывали физиологический и фактический возраст друг друга; победителю полагался дополнительный год жизни на пенсионный счет и призовая доза сыворотки. На молодежном канале серьезный бородач в повязанной на шею «арафатке» рассказывал полуголой девице о том, какие бесчеловечные зверства устраивали Воины Христовы в походах за Гроб Господень и как терпели эти мучения смиренные правоверные.

В выпуске новостей на центральном госканале диктор андрогинной внешности бесцветным голосом зачитывал сводку последних событий в европейском штате Итáла, где третьи сутки продолжались народные волнения, спровоцированные массовым расстрелом демонстрантов, которые пытались взять штурмом римскую витастанцию компании «Феникс». Из сюжета, смаковавшего кровавые подробности, рождались подозрения, что журналисты получают особое удовольствие, когда выпадает возможность показать ужасы, творящиеся за границей. Вряд ли это их личная инициатива. Они показывают, что от них требуют. По заведенному ритуалу, после шокирующих репортажей из-за рубежа полагалось пустить в эфир жизненную историю, которая недвусмысленно продемонстрировала зрителям, насколько им повезло родиться в таком стабильном и ответственном перед своими гражданами государстве, как Триумвират Российский. Арчи не стал дожидаться и выключил ТВ-панель.

Про особенности распределения социальной справедливости на родине Арчи знал достаточно, чтобы люто ненавидеть эту систему. О том, как на самом деле устроена жизнь за границей, он представлял не столь определенно. Кое-что слышал от матери, кое-что подсмотрел в Сети, миновав пограничные файерволы через анонимные прокси-серверы. Но и этого было достаточно, чтобы сомневаться в правдивости новостных выпусков. Вряд ли в Евроштатах все было просто расчудесно, но уж точно лучше, чем здесь. Арчи мечтал убедиться в этом на собственном опыте. Попасть в другой мир, который существует рядом, на этой же планете. А пока что кадры из-за границы он воспринимал примерно так же, как описания быта марсиан в книжках Филипа Дика.

В ванной перестал шуметь душ. Зашуршало полотенце… Так, стоп! Представлять, где сейчас скользит это полотенце, совсем лишнее!

Через минуту Карина вышла в банном халате. Волосы на голове были еще влажные и падали на лоб легкомысленными завитками. На шее блестели капли воды. Щеки раскраснелись, а глаза смотрели веселее. Она жестом запретила Арчи вставать и сама разложила жаркое по тарелкам.

Они, не сговариваясь, сосредоточились на еде и на разговоры не отвлекались — оба слишком проголодались. Наплевав на столовый этикет, Арчи вычистил тарелку, собрав остатки подливки кусочком хлеба. Помнится, мать его за такие вольности шлепала по рукам, но Карина только озорно подмигнула. Он откинулся на спинку стула, медленно и с наслаждением потягивая из бокала пиво.

— Поговорим серьезно? — предложила Карина.

— Давай.

— Почему они решили, что ты убил их человека?

— Наверное, потому что знают, что я был там, когда он погиб.

— Во-первых, где это «там»? И что за формулировка такая — «погиб»? В результате несчастного случая, что ли?!

— Возникла критическая ситуация, я ничего не мог поделать. Оказался в роли статиста.

— И его убили?

Арчи кивнул.

— Кто?

— Только не обижайся, но, думаю, в твоих же интересах знать как можно меньше.

На секунду ему показалось, что она сейчас плеснет ему пиво в лицо. Он, случалось, уже видел этот гневный взгляд. Однако Карина быстро взяла себя в руки.

— Даже если так, ты меня уже втянул во все это.

Как ни прискорбно, но она была права.

— Прости, если можешь, — тихо попросил он.

— Брось, — она отмахнулась. — Лучше признайся: дядя Леня тебя втянул, да? Я ж не дура, кто еще… Чем вы таким занимались, что дело дошло до стрельбы? Это все из-за наркотиков?

— Ну что ты! — возмутился Арчи. — Никаких наркотиков, Карина. И заруби на носу, что дядя мой тут не при чем!

— Хватит уже его выгораживать. Пойдешь за него на каторгу?

— Не собираюсь я на каторгу.

— Думаешь, жандармы тебя не найдут?

— Пока же не нашли.

— Вот именно — пока! — ее голос дрожал от негодования. — Всего лишь вопрос времени. Не лучше ли рассказать им, как все было на самом деле?

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — он покатал опустевший бокал между ладоней. — Если выложу то, что им нужно, я им больше буду не нужен. И тогда мне точно конец.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, и не решалась моргнуть. Протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Чуть заметно сдавила пальцы.

— Ты не волнуйся, — нарочито бодро заявил Арчи. — Я исчезну, по крайней мере, на время. Никто меня не найдет. Они потеряют к тебе интерес, и все будет хорошо.

— У вас, сударь, неисчерпаемый запас оптимизма, — печально сказала Карина, склонив голову к плечу.

Да уж, и соответствующий дар убеждения прилагается.

— Я все придумал. Я найду поселенцев в Сибири.

Такого поворота она явно не ожидала.

— У них я буду в безопасности. К поселенцам не суются ни жандармы, ни агенты Пенсионного фонда.

Карина убрала руку.

— Полунин, ты в своем уме? А я-то, дура, уши развесила. С чего ты взял, что поселенцы вообще существуют?!

— По крайней мере, у меня есть шанс выяснить это наверняка, — попробовал Арчи подтвердить свой оптимистический настрой. — Либо они есть, либо нет. Третьего не дано.

— Детский сад, штаны на лямках. Предположим, — она эмоционально жестикулировала, — только предположим, что это не сказочки для дураков и поселенцы действительно существуют. Как ты планируешь до них добраться с жандармами на хвосте?

— Ты сразу нашла самое слабое место в моем плане. У меня элементарно нет денег на дорогу.

Хлопнула входная дверь. Арчи чуть не подскочил. Карина смутилась, но тут же собралась и попросила его сидеть спокойно.

Из прихожей доносилась невнятная возня: шуршала одежда, раздавались кряхтение и вздохи, гремели плечики на вешалке. Затем в коридоре возник Игорь, придерживаясь рукой за стену. Он был безобразно пьян. Пиджак расстегнут, рубашка выбилась из-под брючного ремня, несколько нижних пуговиц оторваны и через расползшиеся края материи проглядывал заросший курчавым волосом живот. Галстук распущен, белый воротничок измазан какими-то бурыми пятнами. Глаза у Игоря были шальные. Он выпятил влажно поблескивающую нижнюю губу.

— А вот и вы, голубчики, — произнес Игорь, сглатывая окончания.

— Привет, — на всякий случай подал голос Арчи.

Игорь погрозил ему пальцем.

Карина без лишних церемоний схватила супруга за рукав, потащила за собой, не обращая внимания на его вялые попытки сопротивляться, и втолкнула в ванную.

— Сначала приведи себя в порядок, будь так добр! — строго сказала она и закрыла его снаружи.

Оставшись стоять под дверью, она сложила руки на груди. Ноздри раздувались в такт учащенному дыханию.

— И часто с ним такое бывает? — спросил Арчи и тут же подумал, что допустил бестактность.

Из ванной комнаты послышался плеск. Карина перевела дух и вернулась за стол.

— Не обращай внимания. Обычно мы ограничиваемся парой тумаков и битьем посуды, — скривилась она, понимая, что шутка получилась скверная.

Пожалуй, пришло время сменить тему.

— Мне нужно кое-что посмотреть в сети. Можно?

Она принесла планшет и положила на стол перед Арчи. Он запустил терминал удаленного доступа. Попытка по памяти набрать адрес резервного сервера Профессора успехом не увенчалась. Он машинально похлопал себя по карманам в поисках бумажки с каракулями старика и похолодел от ужаса, испугавшись, что оставил ее в одежде, которая последний час крутится в барабане стиральной машины. Арчи метнулся в прихожую и вздохнул с облегчением, обнаружив записку в нагрудном кармане куртки.

Карина только похихикала над ним.

— Занимайся своими делами, а я проверю, как там мой ихтиандр, — сказала Карина и удалилась.

Имя пользователя Профессор не указал, поэтому Арчи наудачу вбил «admin», а затем непроизносимый пароль «nbVehbtujrjvfylf33». Только набрав на клавиатуре, Арчи обнаружил, что в русской раскладке он означает «тиМуриегокоманда33», и невольно улыбнулся.

Авторизация на сервере прошла успешно. Арчи охватило волнение: он совершенно не представлял, что ему откроется. Бог его знает, каким птичьим языком записаны черновики старого ученого. Скорее всего, их просто не понять без специального образования, которого Арчи как раз и не хватало.

На сервере в основном хранились текстовые файлы. Профессор не трудился их сортировать, и они просто лежали одним списком в корневой папке. Названия некоторых документов были понятны (например, «Повреждения нервной системы и психотические реакции в результате воздействия установки «Морфей»»), других — понятны относительно («Реакция подопытных КЧ-11 и РЕ-09 на инъекцию 2 мл тоназина»), а какие-то непонятны совсем («Концентрация погерина в органах пациентов с синдромом Хатчинсона-Гилфорда после инъекций тоназина»).

* * *

«Обнаружено неожиданное побочное действие тоназина, — писал Профессор. — У испытуемых с нормальными показателями здоровья оно практически не выражено. Поэтому затруднительно провести количественную и качественную оценку. Для точных исследований нужны больные синдромом Хатчинсона-Гилфорда, у которых наблюдается повышенная концентрация мутировавшего погерина в тканях».

Арчи открыл поисковик и нашел описание синдрома Хатчинсона-Гилфорда. Выяснилось, что это редкое генетическое расстройство, приводящее к стремительному старению детей и смерти при достижении примерно двенадцати лет. Болезнь провоцирует скопление мутировавшего протеина погерина в каждой клетке тела, вызывая дефекты и быстрое старение клеток.

Очень любопытно. Профессор разработал тоназин как вспомогательный инструмент для стимуляции гипоталамуса и гипофиза при погружении. Причем здесь погерин?

«Поразительный эффект! — отмечал Профессор. — У всех испытуемых после недельной терапии тоназином концентрация погерина в тканях снизилась практически до нулевых показателей. То есть дальнейшее старение клеток остановлено. К сожалению, сейчас у нас нет ни средств, ни времени на дальнейшие исследования в данном направлении, поскольку цель нашего проекта — управление памятью. В дальнейшем, конечно, необходимо проверить, насколько устойчивый результат дает тоназин, какие последствия он оказывает на функционирование гипоталамуса и гипофиза. Очевидно, что я не предусмотрел все аспекты воздействия тоназина. Пока могу предположить, что он стимулирует выработку гормонов, действие которых сродни рапамицину, вымывающему погерин из клеток. Над этим нужно подумать».

Из ванной доносился приглушенный шум перепалки. Арчи прислушался, но не разобрал ни слова. Надо поскорее заканчивать с архивами Профессора и уходить. У Карины и без него забот хватает. От мысли о прощании с Кариной (думать о том, что навсегда, было тошно, но пришло время реально смотреть на вещи) неприятно засосало под ложечкой, а на плечи будто положили пару пудовых гирь.

Среди мудреной документации Арчи нашел файл с подробным описанием технологии получения тоназина и устройства «Морфея». Естественно, он мало, что понимал в химических формулах, но и так было ясно: перед ним главное достижение Профессора, оценить стоимость которого, пожалуй, невозможно. Козырной туз или джокер?

Профессор считал, что жандармы открыли охоту за ними, чтобы дотянуться до архивов. Им нужен «Морфей». Мы же сами и нашли «Морфею» наилучшее применение. Триумвирату осталось только получить его в свои руки и грамотно распорядиться. Многие очевидные проблемы, связанные с работой Центров покоя, разрешаться сами собой.

Его внимание привлекла группа файлов, у которых вместо названий стояли только числовые обозначения времени создания. Арчи ткнул в документ, который совпадал с годом его рождения. Тут обнаружились личные дневниковые заметки Профессора, не связанные напрямую с исследованиями. Арчи почти сразу наткнулся на упоминание о матери: «Света Полунина ушла в декретный отпуск. Жаль. Смышленая девчонка, могла бы многого добиться. Но эта беременность… Мне показалось, она воспринимает ее как своего рода крест, испытание, которое она должна вынести, выдержать, причем, почему-то в одиночку. Она так раздражается, когда ее спрашивают об отце ребенка. Я понимаю отчасти ее реакцию. Лучше никому не знать, кто он. Связь с иностранцем может заинтересовать «тонтон-макутов», а зачем молодой матери такая нервотрепка. Я обещал хранить молчание. И слово свое сдержу».

Сердце забилось с удвоенной частотой. Арчи прокрутил документ до конца, но больше не нашел ничего интересного для себя. Тогда он открыл файл, датированный годом ранее. Планшет пришлось положить на стол, чтобы случайно не выронить из дрожащих пальцев.

Вот оно: «Познакомились с Х. Перекинулись парой фраз. Он ранним утром прилетел из Лондона и еще не успел восстановить силы. Полунина вызвалась познакомить его с достопримечательностями Петрограда. Почему бы и нет, лучше она, чем приставленная комитетчиками гид-переводчик, которая больше слушает, чем переводит». Арчи перелистнул пару страниц и нашел еще одну важную заметку: «За ужином Х. постоянно оказывал знаки внимания Полуниной. Меня это не касается, но я предупредил ее, что наш гость надолго не задержится. Кажется, она не придала этому никакого значения. Вообще, Х. не слишком впечатлен нашими результатами, и переговоры о совместных исследованиях, похоже, зашли в тупик. Единственный раз он проявил живой интерес, когда я вскользь упомянул о побочном влиянии тоназина на концентрацию погерина. Нехорошо так думать, но хоть бы Полунина сыграла в нашу пользу…». Сколько Арчи ни искал, больше о таинственном иностранце не было сказано ни слова.

Хлопнула дверь ванной, раздались легкие шаги, и на плечо легла ладонь Карины.

— Как успехи? — спросила она.

Арчи поднял голову.

— Даже лучше, чем ожидал, — скрывая волнение, ответил он.

Отключившись от удаленного сервера, Арчи написал с фиктивного почтового ящика письмо дяде с предложением встретиться, на всякий случай полностью очистил кэш и только после этого вернул планшет Карине. Потом стукнул себя по лбу и, воспользовавшись зажигалкой, уничтожил записку Профессора, предварительно несколько раз повторив про себя адрес сервера.

— И что теперь? — спросила Карина, наблюдая, как он бросает в раковину догорающий листок бумаги.

— Как я уже говорил, с деньгами у меня туго, — сказал он и развел руки.

В этот момент из ванной вывалился Игорь. После водных процедур его взгляду вернулась определенная осмысленность, но на ногах он все равно держался нетвердо.

— С легких паром, — сказал Арчи.

— Спасибо, — буркнул Игорь, повернулся спиной и ушел в свой кабинет.

Подождав пока стихнут его шаги, Арчи спросил:

— Вы помирились?

Карина поморщилась, и все стало понятно без слов.

— Где ты собираешься взять деньги? — сменила она тему.

— Попрошу у дяди.

— У дяди? Ну-ка, дай лоб пощупаю, а то, кажется, ты слегка не в себе!

— Я все рассчитал. Определенный риск есть, но, думаю, он мне поможет.

— Так же, как когда втянул тебя в эту историю?

— У меня есть кое-что очень важное для него.

* * *

Уходить не хотелось совсем. Он с удовольствием остался бы переночевать, тем более что Карина сама это предложила. «Постелю тебе в гостиной, — сказала она. — Об Игоре не беспокойся. Он не станет возражать». Но время работало против Арчи. Нужно добраться до дяди, пока еще работает общественный транспорт и патрульные не лютуют. А уже утром бежать из города на попутках.

Карина явно расстроилась, когда он твердо заявил, что уходит.

— Твоя одежда еще не высохла.

— Будет повод вернуться, — сказал он, понимая, что не вернется.

— Балбес, — вздохнула она и продолжила разбирать стиральную машину.

Арчи воспользовался тем, что она отвлеклась на развешивание белья из стиральной машины, и зашел в кабинет к Игорю. Тот говорил по телефону и сразу положил трубку, как только появился Арчи. Муж Карины сидел за столом, набычившись, и избегал смотреть на него.

— Не отвлекаю? Хотел извиниться, что доставил вашей семье столько хлопот.

Игорь уставился на него в упор, ничем не выдавая свою реакцию.

— Я понимаю, почему ты злишься, — продолжил Арчи. — Я всегда желал Карине добра и не думал, что все так обернется. Не держи на меня зла, если можешь. Я уезжаю. Ты меня больше не увидишь. Да и Карина тоже.

Игорь странно хмыкнул.

— Чего это вы здесь? — раздалось за спиной у Арчи.

Карина вытащила его в коридор и поспешно захлопнула дверь кабинета.

— Не нужно к нему лезть, — попросила она. — В таком состоянии с ним невозможно разговаривать.

— Я заглянул только попрощаться.

Момент был неловкий. Арчи не знал, куда девать руки и что говорить. Он схватился за свою куртку, передумал и потянулся за обувью. Присев на корточки, зашнуровал по очереди ботинки. Не поднимая головы, сосредоточился на шнурках. Подумалось, что, возможно, со стороны это смотрится, как будто рыцарь преклонил одно колено перед своей дамой сердца. Не так уж это и далеко от истины, подумал Арчи.

Карина стояла, сложив руки на груди. Универсальная защитная реакция. Любой человек неосознанно отгораживается таким образом от враждебного мира. Арчи хотел бы обнять ее, но так и не решился.

— Ну, что ж… — он переминался с ноги на ногу. — Я пошел.

Она шмыгнула носом и понимающе кивнула.

— Провожу тебя до лифта, — сказала Карина.

Арчи вышел на лестничную площадку и нажал кнопку вызова. Он поймал себя на двойственном ощущении. У не осталось никого на свете ближе, чем она. Но в этот самый момент расстояние между ними стремительно разрасталось и заполнялось вакуумом. Нужно было найти какие-то подходящие слова, чтобы его преодолеть, но, как назло, ничего путного в голову не приходило. Вспомнилась история про Матросова, закрывшего собой амбразуру вражеского пулеметного гнезда. Арчи сейчас бы с легкой душой повторил его подвиг, если бы знал, куда падать — хоть грудью, хоть лбом.

— Ты можешь ответить на один вопрос? — бросилась через пропасть Карина.

— Конечно, — с готовностью отозвался Арчи и мысленно обратился к лифту, чтобы тот не торопился.

— Ты же помнишь день нашей с Игорем свадьбы. Я никогда не спрашивала тебя, но теперь хочу знать. Как ты оказался в воде?

Первым порывом было рассказать правду, без утайки. О том, как он был расстроен, если не сказать, что близок к отчаянию. Всеобщее торжество, крики, веселье, тосты и самый пошлый клич на свете — «Горько!». Арчи требовалась сильная анестезия, и он использовал хорошо проверенный способ: налегал на водку, а закусками брезговал. Он вышел на палубу покурить, чтобы не терять градус опьянения. Голова кружилась. Накатила тошнота. Он свесился через поручни и сам не успел понять, как оказался за бортом, моментально протрезвев.

Но это ли она хочет услышать? Если она столько лет хранила в памяти тот эпизод, значит, он для нее имеет значение. Похоже, она полагает, что Арчи пытался покончить с собой из-за того, что она вышла за Игоря. Очень может быть, если подтвердить ее версию, то расстояние между ними исчезнет. Возможно, Карина даже взглянет на их отношения по-другому, но…

Господи, Арчи! О чем ты думаешь! Ты уходишь. Скорее всего, навсегда. Сделай то, что должен.

Пришел лифт, створки кабины лязгнули, разъезжаясь в стороны.

— Не молчи, Арчи, — попросила Карина. — Скажи правду.

— Правда в том, что я перебрал с алкоголем и по дурости вывалился за борт, — признался Арчи, глядя ей в глаза. — Мне пора. Спасибо, Карина, за все.

Он наклонился, на доли секунды прикоснувшись губами к ее горячей щеке. Запах ее волос щекотал в носу. Затем Арчи зашел в кабину, нажал кнопку первого этажа и обернулся. Карина стиснула ворот халата под горлом. Она была похожа на маленькую девочку. Быстрей же, взмолился Арчи. Пока двери неспешно закрывались, он продолжал ободряюще улыбаться. Когда лифт, взвыв, заскользил вниз, он не выдержал и со всей силы треснул кулаком об стену. Пластик хрустнул, но выдержал.

Пройдет немного времени, и она все забудет, уговаривал себя Арчи. И с Игорем у них все наладится. Наверное, он лучший муж, какой у нее мог быть. Надежный, а для семейных отношений, что может быть важнее, верно?

Ладно, лучше подумать о деле. Для начала нужно договориться с дядей: архивы Профессора в обмен на имя отца, новые документы и некоторую сумму, достаточную, чтобы забраться в сибирскую глушь. Сделка выгодная для обеих сторон.

Он решительно вышел из подъезда. Во дворе оказалось совсем темно — ближайшие фонари почему-то не работали. Разглядеть, что творится под ногами, можно было только благодаря тусклому свету, падающему из окон и отражавшемуся от снега. Арчи вертел головой, пытаясь понять, в какую сторону лучше пойти. В этот момент прямо навстречу ему ударили лучи фар припаркованной машины. Кто же такой умный догадался включить дальний свет? Арчи выставил вперед ладонь, но в глазах все равно плясали разноцветные огоньки на антрацитовом черном фоне. Он услышал резкий хруст снега под ногами нескольких человек, которые явно торопились к нему. За мгновение до того, как это случилось, Арчи понял, что попался. Наугад дернулся в сторону, споткнулся, зарылся ладонями в снег и вскочил. Тут его сбили с ног умелой подсечкой, и он всем телом шмякнулся на лед, так что из легких вышибло воздух. Арчи зарычал от ярости и отчаяния и попробовал вырваться, но его крепко держали несколько пар рук. Неспособный что-либо сделать, он плюнул в темноту и, судя по ругани, попал. И тут же последовала еще одна яркая вспышка. Больно было только поначалу, как будто в переносицу вонзили раскаленный шип, а после он просто наблюдал мерцающие в бездонном небе разноцветные звезды, которые повели вокруг него хоровод.


7

В приемной замминистра по обыкновению царила первозданная тишина. Если бы тут водились мухи, было бы слышно, как они летают. Невозмутимый референт замер на рабочем месте и лишь время от времени мигал. Сколько ему? Лет двадцать пять, не больше. Гладко выбрит, стрижка — строго по уставу, каждый волосок не длиннее трех сантиметров. На мундире — ни одной складки, а начищенные пуговицы того и гляди ослепят всполохами солнечных зайчиков. Может быть, парень и не выделялся великим умом, но дело свое знал. Иначе не продержался бы столько месяцев на этой должности. А все потому, что строго соблюдает дисциплину.

Все начинается с нее, подумал Далягмас Аббасов, сдерживая тяжелый вздох. Тагир, его единственный сын, на прошлой неделе едва не вылетел из Университета МВД за очередное грубое нарушение режима обучения. Поначалу Аббасов хотел проучить сына и не вмешиваться — пусть расхлебывает сам. Но мать Тагира, Эльвира, чуть ли не битый час причитала в трубку телефона и умоляла не ломать мальчику жизнь из-за такой глупости. В какой-то момент Аббасов не выдержал и прорычал в ответ, что затеять в столовой драку, а затем пальнуть в потолок из табельного оружия, — это, к сожалению, уже не глупость, а кое-что похуже. Чудо еще, что никто серьезно не пострадал! Эльвира зарыдала. Он продолжал злиться, но в итоге уступил. В последний раз!

Родителей не выбирают, говорят русские. А детей, можно подумать, выбирают! И вот только не нужно громких слов о роли родительского воспитания. Лет двадцать назад он еще поверил бы в эту чепуху… Столько времени потратил, объясняя значение той или иной суры. Регулярно брал с собой в мечеть. Отдал в специальную мусульманскую школу. А что толку? Все равно вырос безответственный саалюк, который рано или поздно серьезно промахнется. И ничего теперь с этим не поделаешь, ведь детей не выбирают…

Звякнул интерком, и референт ожил. Он снял трубку, с вдохновленным видом выслушал указания, а затем обратился в пространство с предложением пройти в кабинет. Аббасов одернул полы кителя. Неприметная форма майора родного комитета безопасности была ему больше по душе, однако при работе под началом Министерства внутренних дел ему приходилось использовать мундир штабс-капитана жандармерии. Пригладив волосы, он потянул дверь на себя. Он очутился в крошечном тамбуре, который не освещался. Если не успеешь толкнуть следующую дверь наружу, окажешься в полной темноте. Эта особенность была хорошо известна Аббасову, и он, не задерживаясь, прошел дальше.

Государственному чиновнику уровня первого замминистра не воспрещалось иметь роскошные апартаменты. Более того, в определенном смысле это было даже необходимо, чтобы посетители понимали, с кем имеют дело. Однако Петр Минин подобных излишеств не признавал и соблюдал подчеркнутый аскетизм. Посреди вытянутой комнаты стоял классический Т-образный стол для совещаний, во главе которого восседал хозяин кабинета. Вдоль окон тянулся ряд стульев, к противоположной стене приткнулся недорогой гарнитур. Аббасов каждый раз пытался пересчитать государственные грамоты и награды, выстроившиеся шеренгой на полках, но всегда сбивался.

Карьерными успехами Петра Минина полагалось восхищаться. Для сына рядового фельдшера «скорой помощи» (кажется, из Калуги) он добился немыслимых высот. После средней школы — политехнический техникум. Затем — призыв и служба во внутренних войсках: курс молодого бойца, служебная командировка по зову интернационального долга, два ранения, дерзкий прорыв из окружения вместе с четырьмя однополчанами, Орден Мужества, демобилизация. На «гражданке» Петр Минин отдыхал только несколько месяцев, после чего устроился работать участковым. Потом — столичная Высшая школа МВД. Несколько лет службы в убойном отделе Восточного округа. Вновь командировки — теперь на Кавказ. И там уже не очень молодой офицер себя тоже проявил, вернувшись домой в звании подполковника и с представлением к званию Героя России. Аббасову подробности этого этапа жизненного пути Минина были известны исключительно со слов знакомых из Хасавюрта и Моздока, поскольку официальная биография замминистра в данной части была удивительно лаконична и скромна. Между тем, даже отпетые головорезы из специального батальона «Аль-Шарк» уважительно отзывались о методах работы Белого Иблиса. Свое прозвище Минин получил за решительность и жестокость, проявленные на поле боя и не только. По слухам, сепаратисты предлагали за его голову сумму с пятью нулями. Пока талибские головорезы собирались с духом, Минин успел захватить двух полевых командиров из числа высшего командования боевиков. В ходе допроса пленники лишились важных частей тела, а награда за живого или мертвого Белого Иблиса выросла на порядок. Первое покушение провалилось: автомобиль со смертником, не доехав до комендатуры, взорвался на блокпосте. В другой раз Минин на машине с бойцами спецназа попал в засаду. Водитель-дагестанец погиб сразу, а раненный Белый Иблис и еще двое ребят сдерживали атаку не менее двух десятков боевиков, пока не подоспела помощь. После лечения в госпитале медики категорически запретили ему участие в боевых действиях, и он вернулся в Москву. Начался кабинетный этап карьеры. На этом пути он действовал с привычной напористостью и решительностью. Кому-то его прямота и откровенность казались безусловными достоинствами, другим — недостатками. Так или иначе, в определенных кругах всерьез оценивали его возможные перспективы его работы в кабинете министров. Но тут произошло третье покушение. Кто его организовал так и осталось невыясненным — то ли старые знакомые с Кавказа все-таки дотянулись до него, то ли ему повстречался достойный соперник на пути к политическому Олимпу. Не исключено, что оба предположения верны. Пластиковую взрывчатку заложили под капот бронированного джипа. Обычно перед любой поездкой машину проверяли саперы, но в тот день вышла какая-то подозрительная история со срочным вызовом в Кремль и саперов дожидаться не стали. Водитель и двое охранников погибли на месте. Сам Минин в критическом состоянии был доставлен в ЦКБ, где за его жизнь боролись неделю. С того света его вытащили, но ноги сохранить не смогли. На больничной койке у него было достаточно времени, чтобы обо всем подумать. После выписки он стал хитрее и осторожнее. Полностью переворошил службу охраны, лично отобрав самых достойных и преданных людей. Через какое-то время в столице произошло несколько загадочных смертей видных чиновников, однако никто и никогда так и не смог установить их причину. А потом ситуация успокоилась сама собой. Минин более не рвался на самый верх, предпочитая управлять ситуацией из-за кулис. Нынешний министр внутренних дел Асланбек Гаджиев, по слухам, являлся его ставленником. Предыдущему не хватило ума верно оценить свое положение. Минин без колебаний провернул нехитрую схему, в результате которой сотрудники комбеза взяли министра при получении крупной суммы в качестве оплаты за передачу информации государственной важности. Как раз в ту пору верхушка Комитета никак не могла решить, к какой из ветвей власти выгоднее примкнуть в текущий политический момент. Минин же добился их доверия и склонил на свою сторону. Разумеется, не было никаких подтвержденных документально соглашений. Но с этого момента все силовые ведомства, за исключением разоренного военного министерства, много лет закабаленного финансистами, действовали согласованно и в общих интересах. Вот так Аббасову и выпала честь не только познакомиться лично, но и поработать вместе с легендарным Петром Мининым.

Аббасов считал, что только благодаря таким, как Минин, русских людей еще не раздавили, как тараканов. Но осталось таких немного. И слава Аллаху, полагал Аббасов, ведь что бы мы иначе делали?

Петр Минин выглядел максимум на сорок пять лет, благодаря регулярным употреблениям сыворотки. Он носил аккуратно постриженную бороду, в которой поблескивали лишь несколько седых волосков. Пронзительно холодные, глубоко посаженные глаза внимательно следили за вошедшим Аббасовым, который остановился у основания Т-образного стола. Со своим крупным горбатым носом Минин вполне мог бы сойти за своего на Кавказе, особенно если отрастить бороду подлиннее.

— Присаживайся, Далягмас.

Замминстра непринужденно и четко произнес имя Аббасова. Редко кому из русских удавалось сделать это без запинки.

— Поближе, поближе, не стесняйся, — добавил Минин, когда майор подвинул для себя крайний стул.

Аббасов секунду помедлил, а затем прошел вперед и устроился там, где стол делал изгиб.

— Прочитал твой рапорт, — замминистра потряс картонной папкой; современной технике он не доверял и по старинке требовал, чтобы все документы ему предоставляли распечатанными на бумаге. — Есть что обсудить.

Кто бы сомневался.

— Ситуация сложилась немного не так, как мы планировали?

Аббасов был вынужден согласиться, потому что ситуация и впрямь сильно отличалась от того, что они запланировали перед его отъездом в Петроград.

* * *

Он терпеть не мог Петроград. Возможно, с этим городом можно как-то примириться, но отвратительный климат не оставляет на это шансов. Аббасов не представлял, как здесь можно жить по собственной воле. Лютые снежные зимы, дождливая слякоть осенью и весной. Каждый местный житель хотя бы раз в год берет бюллетень и несколько дней к ряду проводит, укутавшись одеялом с головой, чтобы поскорее победить простудную хворь. Пару относительно солнечных недель, которые выпадают то на июль, то на июнь, то на август, местные жители почему-то всерьез называют летом. И еще эта дикая влажность круглый год, из-за которой любой мороз выворачивает ноздри наизнанку, а если тепло преодолевает отметку в двадцать градусов, то нужно три раза в день менять одежду, чтобы не смердеть козлом. Отдельный вопрос, зачем русские вцепились мертвой хваткой в этот город, закопав в мерзлую землю миллионы человек, хотя в блокаду был такой замечательный шанс избавиться от него без существенных потерь для имиджа, заодно свалив эшелон проблем на головы педантичных тевтонов.

Ладно, не нужно уничтожать этот город. Сейчас это действительно неразумно. Пусть будет. Важный транспортный узел? Развязывайтесь на здоровье! Но не заставляйте людей жить здесь и размножаться. В каких-то семи сотнях километров на юго-восток расползлась Москва. Всего восемь часов на машине. Но насколько легче там дышится! Словно другая планета. Шайтан с ним, пусть остается этот мрачный город. Но пора использовать его по-другому. Хватит уже кривить душой, это не город, а преисподняя! Место, где томятся грешники и неверные. Вот и сделайте Петроград ссыльным городом! Мечты, мечты…

Командировка затянулась. Собираясь в Петроград, он рассчитывал, что все дела займут не больше пары недель. В крайнем случае — месяц. В итоге Аббасов застрял основательно. Каждый новый день в ледяном плену заставлял его нервничать, терять терпение и подтачивал уверенность в успехе всей операции.

В тесной уборной при кабинете следователя не хватало света. Из-за этого отраженный в зеркале Аббасов был похож на выцветшую архивную фотографию. Вспомнился отец и его дембельский альбом, который хранился в самом дальнем углу платяного шкафа, в который детям строго-настрого запрещалось совать свой нос. Однажды, продираясь сквозь ворох бабкиной одежды, семилетний Далягмас нащупал бархатистую обложку и замер. От страха, что в любой момент могут поймать с поличным, его прошиб пот. Не вылезая наружу, там же в шкафу, при слабом свете, проникающем через щель между дверцами, он раскрыл тяжелый том и, напрягая зрение, впервые в жизни рассматривал фотографии. На пожелтевших карточках отпечатались неведомые места: высоченные дома, многие из которых были частично или полностью разрушены, почерневшие голые деревья и улыбающиеся в бороды мужчины в мешковатых комбинезонах защитного цвета. Далягмас узнал автоматы Калашникова в крепких руках, а вот определить отца среди остальных воинов Аллаха не сумел, ведь с такими бородами все похожи. Потом он услышал, что его зовут ужинать, и поторопился спрятать фотоальбом на место. Но не один год время от времени улучал несколько минут, пока взрослые были в отлучке, чтобы снова взглянуть на удивительные застывшие картинки, показывающие другой мир.

Аббасов провел пальцем по щеке. О том, как важно бриться, отец объяснил ему в двенадцать лет: «Только ваххабиты носят бороды. Если не будешь бриться, тебя примут за ваххабита и убьют». Далягмас не сразу проникся этой доктриной, тем более что плохо разбирался, кто такие ваххабиты. Но после службы в армии у него вошло в привычку скоблить щетину дважды в день.

Он взглянул на часы и решил, что пора.

Джигиты из группы задержания слегка перестарались: у задержанного был сильно расквашен нос, а на лбу запеклась кровь от многочисленных ссадин. Пожаловались, что оказал сопротивление. А чего они ждали, бездельники? Впрочем, это было не так уж важно. Сильнее всего Аббасова беспокоило, что у мальчишки при себе не нашлось ни одной изобличающей улики. Подозреваемый оказался не такой дурачок и избавился от пистолета. Где? Теперь и не найдешь. Все что против него имелось — слабенькие показания Игоря Вечтомова. В суде их не предъявишь. И, вообще, какой еще суд? Суд никому не нужен. Дело государственной важности и строго секретное. Но пока приходится довольствоваться до обидного малым: труп отличного полевого агента, бесполезные обломки устройства, не подлежащего восстановлению, а также компьютер, от которого — шайтан его возьми! — тоже никакого толку, поскольку профессор Вольф зашифровал архив. Как это ни прискорбно, но помятый сопляк в наручниках — единственный источник информации.

Аббасов за подбородок приподнял его голову. Сначала он встретил равнодушный потухший взгляд, но через мгновение задержанный его узнал.

— Я же предупреждал, Арчибальд, — сказал Аббасов. — Поздние прогулки до добра не доведут.

Мальчишка мотнул головой, вырываясь. Аббасов отпустил его подбородок, сокрушенно поцокал и устроился за столом напротив. Полунин не поднимал глаз. Только время от времени можно было увидеть, как дергается его кадык, когда он сглатывает слюну.

— На этом самом табурете сидела и твоя подружка.

Молодой человек никак не отреагировал.

— Ты же не хочешь, чтобы мы опять ее взяли?

На этот раз он злобно глянул исподлобья.

— Ой, боюсь, боюсь! — замахал руками Аббасов и рассмеялся. — Ладно, оставим твою подружку пока в покое. Она мне не нужна. И даже ты, парень, интересен мне лишь постольку, поскольку… Я не садист и не получаю удовольствие от того, что нас ждет, если ты не станешь сотрудничать.

Он подождал немного, но задержанный продолжать хранить молчание.

— Я могу пообещать тебе все, что угодно. Но не стану. Просто постараюсь облегчить твою участь. Ты же понимаешь, выбор у тебя все равно невелик. А мне от тебя нужен-то такой пустяк. Скажи, что с профессором и где он находится сейчас?

— Какой профессор? — удивление Арчибальда могло бы сойти за искреннее, но это была лишь хорошая мина при плохой игре.

— Жаль, очень жаль, — Аббасов побарабанил пальцами по столу. — Времени на уговоры у меня нет, поэтому без лишних проволочек перейдем ко второй части.

Он нажал кнопку, расположенную с внутренней стороны столешницы. Дожидаясь Тито Мозгоправа, Аббасов краем глаза следил за парнем, который, конечно, нервничал, хотя и не догадывался, что именно его ожидает.

Тито, этнического албанца, родившегося в России в семье беженцев, шесть лет назад выгнали с третьего курса медицинского университета, но он оказался талантливым парнем и довольно скоро организовал у себя дома лабораторию по производству метадона. В свободное время он экспериментировал, создавая различные модификации синтетика. Наркоконтроль успешно внедрил в преступную группу своего агента и всю банду взяли. Среди прочего в лаборатории Тито нашлись удивительные химические составы, включая самодельную взрывчатку. По такому случаю подключился комитет безопасности. Тогда Аббасов и познакомился с одаренным химиком. Помимо полезных навыков в области практической фармакологии, майора привлекло полное равнодушие парня к морально-этическим проблемам. Предложение о работе в комбезе Тито выслушал с интересом и лишь поинтересовался, можно ли ему будет продолжить эксперименты с метадоном и прочими наркотиками. «Только в интересах нашей конторы», — предупредил Аббасов. Парень немного расстроился, но оценил перспективы и поставил подпись под соглашением.

Дверь открылась. Сначала в кабинет вкатилась дребезжащая тележка, а следом появился толкающий ее Тито Мозгоправ. Арчибальд вздрогнул и обернулся.

— Тито у нас кудесник, — похвастался Аббасов, указывая на химика.

Албанец откинул белое полотенце с тележки и позволил Арчибальду увидеть аккуратные ряды медицинских инструментов, среди которых не было ни одного на первый взгляд устрашающего, но в сочетании с могучей и угрюмой фигурой они вызывали зловещий трепет. Некоторые слабаки начинали болтать, стоило им увидеть, как Тито любовно поглаживает особо любимые предметы из своего арсенала. Но младший Полунин оказался не из робкого десятка и лишь сильнее стиснул зубы.

— Аллахом клянусь, Тито заставляет заговорить даже глухонемых. Пентотал натрия? Ха-ха, это для любителей! А Тито — профессионал экстра-класса по части приготовления удивительных коктейлей правды.

— Чтобы я ни сказал, это нельзя будет использовать в суде, — выдавил из себя Арчибальд.

— А кто сказал, что будет суд? — обезоруживающе оскалился Аббасов.

Тито приступил к осмотру задержанного. Пощупал пульс, оттянул веки и внимательно изучил глазные яблоки, проверил мышечные рефлексы, а затем вернулся к инструментам. Он, задумчиво насвистывая, перебирал пузырьки и пробирки, смешивая и взбалтывая.

— Процедура опасная. Некоторые после нее на всю жизнь идиотами остаются. У тебя осталась пара минут, не больше. Последний шанс, Арчибальд.

Молодой человек выглядел смирившимся со своей судьбой, даже зажмурился. Молится он, что ли?

— Приступай Тито, — дал отмашку Аббасов.

Мозгоправ встряхнул шприц, наполненный густой мутной жидкостью, отвернул воротник рубашки задержанного, пальцами нащупал нужное место на шее и резким отточенным движением вонзил иглу.

* * *

Минин слушал рассказ Аббасова и мрачнел.

— То есть Вольфа убили? — уточнил он.

— Убили или умер своей смертью — не узнаю. Полунин видел только тело, но в глубине души считает, что его дядя решил избавиться от профессора. И от него самого.

— Но, тем не менее, до применения психотропов он ни словом не обмолвился про дядю. Как думаешь, почему парень его оберегает?

— Мы не успели добраться до этого уровня. Но некоторые обрывочные фразы… Кажется, он считает, что теперь дядя должен ему помочь.

— Помочь в чем? Организует побег? — замминистра саркастически ухмыльнулся.

Ответа на этот вопрос у Аббасова не нашлось.

— Плохо. Нужно выяснить. Что по старшему Полунину?

— Я указал в рапорте, что считаю его мозговым центром группы. Скользкий тип, эгоистичный, не лишен деловой хватки. Решителен. Использовал профессора Вольфа в своих интересах. Я встречался с ним лично — хотел прощупать почву. Он был растерян. Старался держаться, но ситуацией уже не управлял. А потом выяснилось, что он под колпаком пенсионников. Я посчитал, что задерживать его бессмысленно и даже опасно для дела. Никакой полезной для нас информацией он в данный момент не обладает. Пусть остается на свободе. Так даже лучше.

— Это разумно. Но будь начеку с пенсионниками. Они нас недооценивают и держат за дураков, но все равно весьма опасны.

— Пока мы опережаем их на шаг, — заметил Аббасов.

— Чтобы так продолжалось и впредь, нельзя терять старшего Полунина и его кураторов из виду, — строго сказал Минин. — Игра только начинается. У нас неплохая сдача, но успех нам пока никто не гарантировал.

* * *

Аббасов с неудовольствием наблюдал, как Тито собирает инструменты.

— Разве так должно было быть?

Мозгоправ пожал плечами и продолжил свое занятие.

— Ты обещал, что он все расскажет!

— Так и есть. Он рассказал все, что мог.

— Но самого главного не сказал! — сорвался Аббасов и шарахнул кулаком по столу.

В комнату осторожно протиснулся напуганный рядовой с тряпкой в руках и принялся затирать лужу под стулом.

— Такое бывает, — низкий голос Тито звучал как будто из самой утробы. — Какие-то участки памяти блокируются…

— Он же не контролировал себя!

— Полностью волю не отключишь, — виновато сказал Тито.

Аббасов выдвинул ящик стола и достал четки, чтобы успокоить нервы. В таком взвинченном состоянии принимать серьезных решений нельзя, а что-то предпринимать нужно очень быстро. Он прочитал про себя суру Аль-Муззаммиль. В ней говорится о достоинстве Корана и ночи, в которую он был ниспослан, и указывается, что она лучше тысячи месяцев и что в эту ночь по велению Господа нисходят ангелы и Джабраил для исполнения Его повелений. В эту ночь воцаряется мир, и нет ни вреда, ни зла до появления зари.

Рядовой закончил с лужей и беззвучно исчез. Тито смиренно ждал дальнейших распоряжений.

— Ты ему мозги не совсем выжег? — спросил Аббасов, немного успокоившись.

— Концентрация была высокая, — Тито теребил фартук в грязных разводах. — Если крепкий организм, должен справиться.

— Успокоил, можно подумать. Память к нему вернется?

— Потребуется время.

— Сколько?

— Несколько месяцев. Полгода. При адекватном лечении можно процесс ускорить, наверное.

— Позаботься о нем. Он нам очень нужен.

Мозгоправ укрыл инструменты и покатил тележку в коридор.

Ситуация напоминала погоню за черной кошкой в темной комнате. Занятие это небесполезное только в том случае, если кошка в комнате действительно присутствует. Впрочем, Аббасов не сомневался, что где-то под черепной коробкой пребывающего в бессознательном состоянии Арчибальда Полунина скрывается необходимая информация. Вопрос лишь в том, как ее оттуда вызволить. Обрывочные фразы про эксперименты профессора с тоназином, который вызывает повышенное выделение погерина, подтверждают, что они на верном пути. Мальчишка, похоже, успел ознакомиться с содержимым архива Вольфа, а, значит, имел доступ к нему. Содержимое головы Арчибальда бесценно. Если запахнет жареным, нельзя допустить, чтобы он оказался в руках пенсионников или законников.

На часах было почти десять часов вечера. Хотя лампочку в уборной заменили по его просьбе на более яркую, светлее стало ненамного. Пока скоблил скулы опасной бритвой (станком, по его мнению, пользовались только латентные педерасты и незрелые юноши), Аббасов успел пару раз порезаться, выкручивая шею, чтобы разглядеть в зеркале, насколько гладко снимает пену.

Из-за звука льющейся из-под крана воды Аббасов ничего не слышал, поэтому чуть вновь не порезался, когда в уборную неожиданно вломился Тито.

— Неприятности, шеф, — доложил он. — Заявились прокуроры с какой-то инспекцией. Говорят, что должны проверить жалобы родственников на необоснованные задержания.

С силой брошенная бритва едва не расколола фаянсовую раковину.

— Дежурный пока проверяет их документы. Но там не подкопаешься — подписаны прокурором города.

— Законники, — с ненавистью прошипел Аббасов.

Можно не сомневаться: их появление неслучайно. Они знают, кто и почему попал к нам в руки. И, воспользовавшись служебными полномочиями, они попробуют забрать Полунина. Ведь у Аббасова нет веских и, стало быть, законных оснований, чтобы удерживать парня.

Ответ на вопрос, откуда они могли узнать, придется оставить до лучших времен. К чему гадать на кофейной гуще. Заключили они союз с финансистами и пенсионниками или перекупили кого-нибудь из жандармерии? Надо будет поручить Тито проверить того рядового, что прибирался в кабинете…

— Пусть дежурный тянет время. Иди к Полунину. Его никто не должен увидеть, понял?

Тито важно покивал головой и поспешил выполнять приказ.

Майор наскоро вытер полотенцем остатки пены, ополоснул щеки водой, снова нацепил мундир штабс-капитана и вышел из уборной. Незаметно вывезти Полунина из здания уже не получится. Остается придумать, как его спрятать от законников прямо у них под носом.

Планшет лежал в верхнем ящике стола рядом с четками. Подключившись к базе данных жандармерии под паролем супервизора, Аббасов нашел личное дело Арчибальда Полунина. Там были указаны прошлые приводы, но пока ничего про последний. Майор проставил текущую дату и добавил запись о задержании в связи с подозрением в хранении и распространении наркотиков. Перейдя к списку содержащихся в КПЗ районной жандармерии, он не сразу подобрал нужную кандидатуру. Некто Павел Кривопятов, всего лишь на год старше Полунина, схожей комплекции, был взят с поличным при попытке вооруженного ограбления и ожидал судебного заседания, которое должно было решить его дальнейшую судьбу. Доказательная база собрана полностью. С учетом предыдущих правонарушений, Кривопятову светила пожизненная каторга. Что ж, никого лучше под рукой все равно нет. Перед Аббасовым были открыты два досье. Он поменял местами отпечатки пальцев и фотографии Полунина и Кривопятова, сохранил изменения и отключился от базы.

Уже перед уходом майор спохватился и забрал из сейфа пакетик с метадоном, который нужно было оформить задним числом в хранилище вещдоков.

В коридоре было пусто. По пути к лестнице Аббасов выглянул из-за угла и убедился, что прокуроры все еще спорят с дежурным. Он улыбнулся и направился в подвальный этаж. Нашел нужную камеру, открыл дверь и позвал Кривопятова. Тощий неудачник-грабитель, спросонья щурясь на свету, послушно вышел ему навстречу. С некоторым удивлением покосился на погоны штабс-капитана.

— Куда на ночь гладя, начальник?

— Разговорчики! — строго оборвал Аббасов. — Вперед!

Он застегнул на запястьях грабителя наручники и повел на третий этаж, где находились медицинские боксы. Возле одного из них переминался с ноги на ногу Тито. Заметив его могучую фигуру, Кривопятов заметно уменьшился в размерах, склонил голову и загнанно озирался по сторонам.

— Чего это? — лепетал он.

— Плановый медосмотр, — отрезал Аббасов.

— Так поздно же…

Его бесцеремонно затолкали в палату. Заключенный увидел посреди комнаты каталку с Полуниным и задрожал. Тито щелкнул дверным замком. В четыре руки они усадили слабо сопротивлявшегося Кривопятова на стул.

— Не надо бояться, — мягко произнес Аббасов.

Он приказал Тито держать задержанного за руки, и, не давая Кривопятову опомнится, накинул ему на шею приготовленную удавку и затянул узел. Кривопятов захрипел, выгнулся дугой, заелозил пятками по полу, но освободиться из мертвой хватки Мозгоправа у него не было ни малейшего шанса.

Агония продолжалась меньше минуты, слишком много кислорода бедолага потратил на обреченные попытки вырваться. Тито помог перетащить тело к подоконнику, где они подвесили его, привязав свободный конец удавки к оконной решетке.

— Увози Полунина. Теперь он — Павел Кривопятов, грабитель.

Тито повез каталку с Полуниным в одну сторону, а майор пошел в дежурку.

Трое человек в синей прокурорской форме заметно раскраснелись, споря с дежурным, но тот, молодчина, сохранял невозмутимость.

— Порядок один для всех, — донеслись до Аббасова его слова.

— Добрый вечер, господа, — вклинился майор. — Какие-то проблемы?

* * *

Господин замминистра поднялся и энергично прошелся по кабинету взад-вперед. В его движениях ничто не выдавало полученного во время покушения тяжелого ранения. Только если прислушаться, можно было уловить легкое жужжание сервоприводов протезов.

— Так ты считаешь, они поверили твоему представлению?

— Они видели тело. Они взяли отпечатки. Отпечатки совпали с данными из личного дела, — майор не скрывал удовольствия от хорошо проделанной работы. — Все прошло крайне убедительно. Законники сомневаются только в одном: по собственной ли воле он ушел из жизни.

— Но они не знают, что мы успели выяснить, — рассуждал вслух Минин.

— Да, поэтому они продолжат наблюдать за нашими действиями.

— Как и пенсионники с финансистами.

— Да уж, эти тоже не успокоятся, — согласился Аббасов.

— Что ж, может быть, не все так плохо, как казалось, — Минин вернулся за стол, откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе. — Какие прогнозы, сколько придется ждать?

— Около полугода.

— Но ему там ничего не угрожает?

— Его этапировали на буровую «Веселенькая». У меня там несколько своих людей, которые проследят, чтобы с ним ничего не случилось. Они должны втереться к нему в доверие. Потому что, как мы уже убедились, этот парень против своей воли нам ничего не расскажет. Придется действовать хитрее.

— Эх, майор, майор… Знать бы еще, сколько придется заплатить кровопийцам из «Феникса», пока мы доиграем эту партию до конца.


8

Пропасть все растет, расширяется и углубляется, иногда пульсирует и ноет, как порез, а потом разрывает изнутри — где-то между позвоночником и грудной клеткой, будто проглотила большой кусок хлеба всухомятку, а он остановился в пищеводе и ни туда, ни сюда.

Ощущение дискомфорта не покидало даже во сне. Если удавалось заснуть.

С тех пор, как ушел Арчи, спали в разных комнатах. Игорь, очевидно, полагая себя галантным кавалером, уступил супружеское ложе, а сам обосновался на коротком диванчике в своем кабинете.

Каждое утро — неловкое ожидание, пока другой закончит утренний моцион в ванной. Затем — не менее неловкое молчание за завтраком. Потом каждый из них спешит по своим делам на службу. Она — на общественном транспорте, он — на своем BMW. Следующая встреча происходит уже за ужином. После дежурного обмена ничего не значащими словами о том, как прошел день, они расходятся по разным комнатам.

Всякий раз, когда взгляды пересекаются, Игорь смущается, невпопад бросает что-нибудь вроде «а у нас Орлов такой номер отчебучил» и смотрит себе под ноги.

Сколько ни пыталась отключиться, Карина вновь и вновь прокручивала в голове события тех дней. Как наяву, она слышала хруст вывернутых суставов и лязг тюремной двери. А как забыть предательство, которое совершил Игорь? Раз за разом, вспоминая тот разговор с мужем, она искала ему оправдания, мечтала, чтобы это оправдание действительно существовало, но все старания оставались тщетны. Приложив определенные усилия, она заставила себя взглянуть на супруга без предубеждения. Справедливости ради, Игорь не избежал чувства вины. Прошел месяц, а он ни разу не напился и не ходил играть в карты. Карина делала вид, что ей все равно, однако не могла не заметить, что он старается найти тропы к примирению, но пока боится и не знает, как к ней подступиться. Вот только разве должна она помогать ему сделать первый шаг?

* * *

Устроиться на работу учителем посоветовал Игорь. В ту пору он уже начал делать карьеру в банке, а Карина только закончила университет. У нее были интересные предложения: из парочки исследовательских институтов, Госархива и Национальной библиотеки. Но Игорь отговорил ее от этих вариантов. Ссылаясь на информацию из надежных источников, он предупредил, что все эти учреждения в скором времени будут ликвидированы. Большинство сотрудников пойдут под сокращение. Повезет только самым крепким физически — им предложат черновую работу, может быть, даже на буровых вышках, бок о бок с каторжанами. «Школа надежнее!» — цитировал Игорь своих хороших знакомых из министерства образования. По их ведомству уже давно не было сокращений и в обозримом будущем не предвиделись. Зарплата невысокая («Да и зачем тебе зарплата, когда есть я?»), но зато стабильные начисления на пенсионный счет. А в перспективе, при наработке ветеранского стажа, могут и сыворотку выписать.

Карина хорошо запомнила первый опыт общения с директрисой Анной Павловной. «У нас сплоченный годами коллектив, — четко выговаривала она, поджав губы. — Все педагоги прошли строгий профессиональный отбор. Остались только лучшие. Вам, милочка, придется сильно потрудиться, чтобы соответствовать высокому званию учителя! Можно сказать, меня вынудили принять вас, поэтому вы должны отдавать себе отчет в том, какая ответственность ложится на ваши плечи». Разразившись этой тирадой Анна Павловна замолчала, подошла к окну и надолго воззрилась через мутное стекло на спортивную площадку во внутреннем дворе. Суровый профиль директрисы напоминал очертаниями орудийную башню. Она жестом подозвала молодую учительницу. «Что вы видите?» — строго спросила Анна Павловна, указывая сухим костлявым перстом на две неравные команды младших школьников, которые месили ногами осеннюю жижу и пинали мяч, утративший форму и цвет. Ясно было, что вопрос с неким подтекстом или даже с подвохом, но Карина не представляла, как подыграть этой грымзе, и честно призналась, что видит школьников, играющих в футбол. Директриса сокрушенно покачала головой, словно подтвердились ее худшие опасения. «Мы должны смотреть вглубь, в самую суть, — проникновенно произнесла она. — Перед нами — будущее!». Будущее продолжало без особого энтузиазма ковыряться с мячом, не догадываясь, что за ним подглядывают. «Эти дети — будущее нашей страны! — восторженно продолжила Анна Павловна. — Будущее нашей страны зависит от того, что мы вложим в их головы, в их души! А что это значит?». Карина ответить не сумела. «Это значит, что каждый в нашем коллективе должен делиться частичкой своей души с учениками. У вас есть, чем с ними поделиться?». Оставалось только развести руками. «Так я и думала. Поэтому, милочка, смотрите на старших и набирайтесь опыта! Посмотрим, хватит ли у вас знаний и терпения, чтобы стать одной из нас… И не забывайте, что я слежу за вами!». На этом аудиенция закончилась.

* * *

Когда она вошла в учительскую, оживленный разговор оборвался и крашеные хной головы, как по команде, повернулись к ней.

Помнится, по неопытности Карина в подобных случаях всякий раз терялась, боясь пошевелиться, и лишь неловко теребила сумочку. За последние два года она привыкла к этому напряженному молчанию. Не смотря на робкие попытки сблизиться с коллегами, она осталась для них чужой.

Компания в учительской сильно смахивала на организованную банду, с четко выстроенной иерархией. Они руководствовались своими законами, о которых человеку со стороны оставалось догадываться. Чтобы более или менее научиться ориентироваться в этом террариуме, потребовался не один месяц. Хочешь жить — хотя бы ужом прикинься. На душе гадко, а что поделаешь? Временами Карине казалось, что она внедренный агент, который давно провалил свое задание, но никак не хочет этого признать и упорно ползет к собственноручно вырытой могиле.

Карина с вызовом посмотрела на коллег.

— Вас Анна Павловна вызывала, — сказала Федосеева, учитель истории религиозных культур.

— Зачем? — взглянув на часы, Карина удивилась — до начала урока оставалось не больше пяти минут.

Федосеева фыркнула.

— Откуда же мне знать.

Кабинет директрисы находился этажом ниже. Сбиваясь с ровного шага на бег вприпрыжку, Карина не переставала гадать, зачем понадобилась Анне Павловне. Каких-то грехов за собой она припомнить не смогла. Была не слишком внимательна, погружена в свои мысли и что-то пропустила? Не уступила очередь в столовой? Поставила слишком много неудовлетворительных оценок выпускникам по итоговой контрольной? Отклонилась от текста учебника? Выгнала с урока двоечника Вагитова, сыночка заместителя главы районной управы?

Она постучала в дверь директорского кабинета и, не дожидаясь ответа, вошла. Анна Павловна стояла у окна, сложив руки за спиной. Она быстро обернулась. Самое удивительное, что ее лицо просветлело и исказилось улыбкой, видеть которую Карине доводилось едва ли не впервые.

— Очень хорошо, что вы успели. Я вас надолго не задержу, деточка.

— Что-то случилось?

— Вот вы мне и скажите, что случилось, — любезно предложила директриса.

Чувство беспокойства заметно усилилось.

— Я думала, вы вызвали меня, чтобы обсудить… я только предполагаю… может быть, особенности образовательного процесса.

Анна Павловна всплеснула руками и покачала головой.

— Нельзя же все время о работе! — сказала она. — Мы же с вами люди, деточка. Человеки! Ничто человеческое, стало быть, нам не чуждо. А я вижу, что в последнее время вы ходите сама не своя. Хочу, чтобы вы не забывали: здесь вас окружают люди, которым можно доверять. Все мы тут — одна семья! И вы, деточка, можете обсудить со мной любые свои проблемы. Я буду только рада помочь!

Великодушная улыбка и проникновенный взгляд директрисы заставили побежать по коже мурашки и встать дыбом мелкие волоски вдоль хребта.

По школе разнеслась пронзительная трель звонка.

— Мне пора бежать, — выпалила Карина.

— Беги, деточка, беги, — любезно напутствовала директриса. — Мои двери для тебя всегда открыты!

Карина выскочила в коридор. На всякий случай она больно ущипнула себя через чулок, но не проснулась.

* * *

Особенно невыносимо было по утрам в выходные дни. Все-таки на буднях остается возможность быстро покончить с неловкостью под тем предлогом, что нужно спешить на работу. А в субботу и воскресенье приходилось выстраивать новую стратегию, суть которой сводилась к тому, у кого окажется больший запас выдержки.

Карина открыла глаза, провела ладонью по влажному лицу и прислушалась. Для начала следовало определить, проснулся ли Игорь и чем занимается. В случае если он уже на ногах, приходилось терпеть, пока супруг покончит с завтраком и вернется к себе в кабинет. Она завела себе правило выходить из спальни лишь после этого.

Судя по звукам, Игорь занимался приготовлением яичницы, которая оглушительно скворчала. Прикинув, что ему осталось еще минут пятнадцать, Карина повернулась к стене и принялась изучать рисунок обоев, который выучила уже наизусть.

После пробуждения она никак не могла отделаться от неприятного ощущения, будто к ней прилипла какая-то гадость. Она поежилась, но не помогло. Еще от сна осталось чувство утраты. Такое бывает иногда в детстве, когда тебе неожиданно открывается неприглядная правда об окружающем мире, и ты узнаешь, что мама не бессмертна, а отец, как бы ни любил, заменить ее не способен. Словно произошло непоправимое.

Кому бы поплакаться в жилетку? Катька мелкая еще, не поймет. Отцу хватает своих забот. Да и не дело всякий раз бежать к нему, поджавши хвост. Все было бы проще, если Арчи остался бы рядом. А, может быть, и наоборот…

Прекрати уже страдать, отругала себя Карина. Расползлась, как дрожжевое тесто. Соберись! Найди уже способ скинуть с себя пелену грусти и апатии. В кино, например, сходи. Что там сейчас показывают? Какую-то громкую и долгожданную премьеру долго рекламировали по ТВ… «Ни шагу назад» или что-то в этом роде. Очередное откровение про Большую Победу. Нет уж, увольте, вранья и на работе хватает. Лучше комедия. Жизнеутверждающая, но без романтики, потому что какая сейчас, к черту, романтика, Карина, одна суровая правда жизни…

Перебирая в уме названия идущих в прокате фильмов и вспоминая уже просмотренные за последний год, Карина не заметила, как пролетело полчаса. Она так задумалась, что не слышала, вернулся ли Игорь к себе в кабинет. Приложила ладошку к уху, но в квартире не раздавалось ни звука. Она второпях нацепила тапки, запахнула халат и завязала пояс двойным узлом. Высунувшись в коридор, вновь напрягла слух — с тем же результатом, как и прежде. Уже взявшись за ручку двери в туалет, Карина заметила боковым зрением, что в кухне кто-то есть. Повернув голову, она увидела Игоря. Он сидел за обеденным столом, положив ладони на стол перед собой, как прилежный ученик. От досады Карина чуть не хлопнула дверью туалета.

— Кажется, мы должны поговорить.

Его голос звучал твердо. Это было ни в коем случае не предположение и не предложение.

— Момент, — просипела Карина и заперлась в уборной.

Она не собиралась таким манером избежать тяжелого разговора. Просто вряд ли получится обсудить все вопросы быстро, а поддерживать вразумительную беседу крайне трудно, когда ерзаешь от нетерпения.

Войдя в кухню, Карина подвинула себе стул и села напротив мужа.

— А я все думала, когда же ты созреешь, — пошла она в наступление.

— Похоже на упрек. Это справедливо, я понимаю. Но давай настроимся на конструктивный лад.

— Ты же знаешь, дорогой, я — белая и пушистая, — Карина на пару секунд изобразила сущего ангела. — Могу быть доброй, чуткой, терпеливой. Но только до той поры, пока мне не наносят удар в спину!

Игорь жестом попросил ее успокоиться.

— Давай воздержимся от взаимных обвинений.

— Взаимных?! — она едва не задохнулась от негодования. — Поправь меня, если неправильно поняла. Ты, что ли, имеешь какие-то претензии ко мне?

Несколько секунд он в замешательстве беззвучно открывал и закрывал рот.

— Подожди, дорогая, опять ты меня сбила с толку.

— Нет уж, давай проясним!

— Я вовсе не хочу опять ссориться. По-моему очевидно, что дальше так продолжаться не может. Нужно, чтобы между нами больше не было этой недосказанности.

— Уж поверь, сказано тобой было более чем достаточно, — поддела его Карина.

Она вновь вспомнила его монолог в ванной. Искаженное опьянением и стеклянной шторкой лицо Игоря блестело и раскачивалось под струями душа. Периодически он пускал пузыри, отфыркивался, отплевывался и продолжал бубнить. Сначала он поносил черными словами только Арчибальда, но затем перешел к оскорблениям в адрес Карины. Никогда прежде он не позволял себе таких высказываний, но в тот момент отпустил тормоза. Скорее всего, благодаря алкоголю из него вырвалась вся мерзость, копившаяся на душе долгие годы. Не стесняясь в выражениях, супруг обвинил Карину в том, что у нее многолетний роман с Арчи, что они вынашивали планы, как избавиться от него, и, если бы не вмешательство жандармерии, их замысел уже осуществился. В завершение он выплюнул из себя: «Лживая сука!», — и захныкал, встав коленями на дно душевой кабины.

— Неужели я не могу рассчитывать хотя бы на каплю снисхождения?

— Зависит от…

— От чего?

— Снисхождение нужно заслужить.

Игорь поднялся, отодвинув стул, подошел к холодильнику и зачем-то заглянул в него. Потом налил воды в чайник и включил.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — спросил он.

Карина подняла на него глаза. Она всматривалась, желая узнать знакомые и любимые черты, но оказалось трудно изгнать из памяти ту плаксивую сволочь из душа. И трусливого предателя из комнаты для допросов — тоже.

— Я не могу ответить на твой вопрос. По-моему, тебе самому решать.

— Это нелегко…

Игорь вздохнул и отступил на пару шагов.

— Я много раз представлял этот разговор. Как его начать. Какие аргументы использовать. А ты сразу спутала все карты, — он виновато улыбнулся.

— Мир несовершенен и часто обманывает наши ожидания. Мне ли не знать, дорогой, — язвительно заметила Карина. — Например, я считала, что муж меня любит, заботится обо мне и никогда не предаст. Однако меня ждали многие удивительные и, увы, неприятные открытия!

Игорь перестал улыбаться.

— Я догадывался, что тебе все видится в каком-то извращенном свете.

— Желаешь поделиться своей версией событий?

— Если позволишь.

У нее появился даже искренний интерес.

— Итак, поясню, как это вижу я. Твой старинный приятель совершил преступление. Речь не о какой-то безобидной подростковой шалости, а о тяжком уголовном преступлении… — заметив, что Карина собралась возразить, Игорь остановил ее: — Не надо меня перебивать, пожалуйста! Я догадываюсь, что ты скажешь. Ты искренне веришь, что твой Арчи ни в чем таком не виноват. Это нормально. Ты готова поверить любым его словам, ведь вы с детства знакомы. Это беспечность, конечно, но тебе она простительна. А я не могу себе такого позволить! Если бы Арчибальд был чист перед законом, я постарался бы спасти вас обоих. Но ситуация, к сожалению, сложилась иначе. Я спасал тебя. Я спасал нас, нашу семью!

— Вы посмотрите, какой у нас герой нашелся!

— Я не считаю себя героем.

— У меня прямо гора с плеч упала.

— Может, хватит уже ерничать, — попросил он. — Допускаю, я выглядел не слишком мужественно. Но ты пойми: слишком многое стояло на кону!

— Вижу, ты действительно подготовился, — чуть спокойнее сказала Карина. — Гладко излагаешь. Но один момент у меня в голове пока не укладывается. Если ты — такой герой и спаситель нашего будущего, то почему две недели слоняешься по дому, как забытая клизма, и боишься глаза на меня поднять? Ведь по твоим словам выходит, что передо мной твоя совесть чиста!

Игорь нахмурился и опустил голову.

— Это не из-за тебя, — глухо произнес он.

* * *

Она как лунатик переставляла ноги, не обращая внимания, где идет, поэтому сильно удивилась, когда обнаружила себя перед входом в подъезд.

Пришла первая оттепель. С козырька срывались капли талой воды. По сторонам пешеходной дорожки, ведущей к крыльцу, под дрожащими солнечными лучами оседали сугробы, изъеденные черным налетом грязи. На голой ветке кривой осинки переминалась на тоненьких лапках всклокоченная синичка и косилась с подозрением.

Карина осмотрелась по сторонам. На площадке посреди двора несколько ребятишек носились вокруг горки, задорно визжа и стремительно меняя направление бега. За ними вполглаза присматривали мамочки, недовольно хмурясь при каждой вспышке избыточной, по их мнению, детской активности.

Дети… Глядя на них, ее снова захлестнуло чувство утраты. Интересно, каково это — наблюдать, как твой ребенок растет, набивая шишки и синяки? Столько раз Карина заводила речь о том, что без ребенка (или даже не одного) семью невозможно считать полноценной. Но Игорь замыкался, бормотал про неподходящие в данный момент обстоятельства и переводил разговор в другое русло. Тогда в жандармерии он, судя по всему, предлагал ребенка в качестве пункта взаимовыгодной сделки…

Как же ее занесло в этот двор? Карина задумалась, глядя на домофон. Что там советовал Арчи? Если хочешь запомнить определенное число, нужно воспринимать его не как совпадение цифр, а как последовательность, имеющую свои законы. «Вот смотри, — объяснял он. — У меня номер квартиры — семьдесят шесть. Черт, плохой пример, и так легко запоминается… Но, скажем, у дяди моего. У него квартира — двести пятьдесят три. Очень просто! Пятерка раскладывается на два и три».

Домофон успел пропищать всего три раза, прежде чем Карина услышала голос дяди Арчибальда.

— Кто там?

— Это Карина.

Несколько секунд, пока старший Полунин молчал, из динамика доносились лишь шорохи.

— Какая Карина? — наконец уточнил он.

— Подруга Арчи. Арчибальда, вашего племянника.

На этот раз он думал еще дольше. Сдержанно откашлялся.

— Что вам нужно?

— Я хочу узнать, где он теперь.

Сквозь шорохи послышался тяжелый вздох.

— Ладно, — в итоге уступил он. — Поднимайтесь на двенадцатый этаж.

Магнитный замок выдал короткую трель, на которую с готовностью отозвалась синичка и вспорхнула с ветки.

Старший Полунин встретил ее, стоя в дверном проеме.

— Вы одна? — спросил он, подозрительно озираясь.

Карина кивнула, и он пропустил ее в прихожую.

Глядя на пожилого мужчину, было трудно убедить себя, что это тот же самый человек, которого она видела прежде. Они пересекались лишь несколько раз и только мельком, но она запомнила его совсем другим. Дядя Арчибальда заметно постарел. Раньше его глаза азартно блестели, а теперь как будто выцвели. Он был довольно крупным мужчиной и всегда ходил, гордо расправив плечи, но сейчас сутулился. Лицо прибрело нездоровый желтоватый оттенок.

— Обычно у меня гостей не бывает, так что я не слишком слежу за порядком. Уж простите, но раздеться и пройти не предлагаю, — произнес он без тени любезности.

Удивляться не приходилось. Внутри у нее все похолодело, когда Карина подумала, что старик, стоящий перед ней, и есть тот самый убийца. Умом она понимала, что вряд ли ей что-нибудь угрожает, однако сдержать дрожь было нелегко.

— Я вас совсем не знаю, как и вы меня, — пересиливая страх, заговорила она. — Но умоляю вас рассказать мне правду. Только сегодня я узнала, что мой муж совершил страшную подлость и помог жандармам схватить Арчи. Я должна знать, что с ним стало.

Старик поскреб седую щетину.

— Придется огорчить вас, барышня.

* * *

Кладбищенская ограда, набранная из металлических штырей, расползлась вкривь и вкось. Беспорядок, похоже, нисколько не волновал местных служителей. Если здесь вообще кто-то остался, подумала Карина, присматриваясь к сторожке возле калитки. По окну разбегалась замысловатая паутина трещин. Хватило одного взгляда сквозь стекло, чтобы убедиться, что сторожка давно пустует: книжная полка повисла на единственном шурупе, обои покрылись сине-зеленым налетом грибка, а на тахте догнивал свернутый матрац.

Когда она была на кладбище последний раз? Пять, десять лет назад? Сразу и не вспомнить. В ту пору живо обсуждали, как с наименьшим скандалом кладбище уплотнить. Пространства для маневра у чиновников оставалось катастрофически мало. Самый прагматичный вариант, озвученный советниками бургомистра, предполагал ликвидацию старой части, где каждому захоронению отдавалось слишком много земли. Такой принцип размещения признали нерациональным. В целях оптимизации городского пространства предложили провести эксгумацию останков на старом кладбище и перезахоронить их в новом колумбарии. Независимо от степени сохранности, каждого покойника следовало отправить в крематорий. Городские власти гарантировали возмещение всех расходов по перемещению усопших из могил в отдельные ячейки. А урны для праха вообще обещали бесплатные. Однако, вопреки ожиданиям советников бургомистра, горожане восприняли инициативу в штыки. Вот тогда Карина и была здесь в последний раз — навещала могилу матери, чтобы убедиться, что ее покой никто не нарушит. Она поразилась, сколько людей бродили по кладбищу. Бездушные планы бургомистровой своры растормошили их и напомнили о том, что не вечен путь земной. В вечной погоне за сывороткой некоторые об этом подзабыли… Короче, обошлось. Кому-то из руководства Триумвирата Российского действия петроградского бургомистра показались несвоевременными и даже опасными. Остановились на компромиссном решении: старые могилы оставили нетронутыми, но всех новых покойников отныне только кремировали, а прах закладывали в колумбарии.

За прошедшие годы старое кладбище пришло в полное запустение. Без присмотра дикий кустарник разросся, и через частокол веток едва просматривались покосившиеся надгробия и кресты.

— Должность смотрителя сократили пару лет назад за ненадобностью, — пояснил старший Полунин, проходя мимо сторожки.

— Часто здесь бываете?

— Что-что? — переспросил он, обернувшись. — Ах, да… Нет, нечасто. Про смотрителя я знаю потому, что работал в службе занятости. Местный сторож Адольфыч как раз у меня на участке состоял на учете. Так и не нашел ему ничего за полгода. А потом его пенсионный счет иссяк.

Они шли по центральной аллее, следуя за трудно различимыми следами редких посетителей кладбища. Карина вертела головой, пытаясь найти знакомые приметы, но так и не смогла сориентироваться, где находится могила матери. При случае нужно все-таки сходить с отцом, потом, когда снег растает и появится зелень.

В колумбарии было легко потеряться — ряды, ряды, ряды и снова ряды. Однако Полунин уверенно вел Карину за собой, а у нее перед глазами проносились фамилии и даты. Она отрешенно представила, сколько потрачено топлива, чтобы обратить десятки тысяч людей в прах. Будучи маленькой девчонкой, она была уверена, что колумбарий — это много-много клумб. В ее фантазиях колумбарий выглядел чудесным местом, где согретые солнцем цветы тянутся к ласковым человеческим рукам. Ничего общего с этими зловещими однообразными цементированными нишами, лишь немногие из которых украшали усохшие и рассыпавшиеся букетики. Умершие цветы…

Полунин резко остановился, так что Карина чуть не врезалась ему в спину.

— Здесь, — сказал он и вскинул голову.

Она отступила на шаг и подняла глаза. В самом верхнем ряду виднелась табличка с выгравированными именами матери и сына. Карина подошла, встала на цыпочки и положила на край миниатюрный еловый венок, купленный заранее.

— Они сказали, что в целях экономии теперь всех родственников хоронят в одной ячейке, — пояснил Полунин. Он криво ухмыльнулся и ткнул пальцем в табличку. — Очередь за мной.

Вряд ли он рассчитывал на сочувствие со стороны Карины. Но даже если бы это было и так, он не дождался бы от нее слов утешения. В том, что случилось, старший Полунин виноват не меньше, чем сволочи из жандармерии. Она сжала губы.

— Вы видели его тело?

Он покачал головой.

— Нет. Выдали только урну и свидетельство о смерти.

— Значит, это мог быть не он? — понимая, что цепляется за соломинку, спросила Карина.

— Мне жаль, но сомнений быть не может. Отпечатки пальцев совпали.

— Зачем же он покончил с собой?

— У них в жандармерии такие методы… Возможно, ему помогли.

Когда они отправились на кладбище, Карина боялась, что не сможет сдержаться и будет много плакать. Но сейчас она стояла перед могилой Арчи, а глаза ее были сухие. Она чувствовала лишь пустоту и одиночество.

* * *

Все время пока она собирала вещи, Игорь маячил в дверях и что-то говорил. Он вновь приводил свои выверенные аргументы. Возможно, он не очень верил, что сумеет ее переубедить и остановить, но нужно же ему было оправдаться — хотя бы перед самим собой. Карина к этому была готова, поэтому пропускала его слова мимо ушей. Было не так уж и сложно — как нажать кнопку «mute» на пульте от ТВ-панели.

Последние минуты в этой квартире. Подумать только, еще несколько месяцев назад она считала ее своим домом. Их домом… А теперь, Карина, главное для тебя — поскорее вырваться отсюда. Даже хорошо, что немного потряхивает от адреналина. Нервное напряжение держит в тонусе и не дает развалиться на части. Интересно, когда тебя покинут силы? Главное, чтобы уже после того, как выйдешь из квартиры.

Конечно, все в сумки не поместилось. Пришлось выбрать только самое необходимое. В конце концов, на кой черт нужна целая дюжина кофточек?! И украшения… Потом их можно было бы продать, но их дарил Игорь, и он будет смотреть, как она их собирает. Не дай бог, еще фыркнет презрительно — он умеет. Тогда Карина не сдержится и ударит его, что, наверное, было бы даже приятным, но совершенно неприемлемым.

Вдруг кто-то невидимый включил громкость:

— … если ты сейчас уйдешь, я не смогу тебе помочь.

— Прости, что? — замерла Карина, склонившись над дорожной сумкой.

— Очень просто, дорогая. Посуди сама, не в моей власти защитить какую-то госпожу Вечтомову, которая мне даже не родственница.

Она медленно выпрямилась. Игорь изобразил печальное сочувствие, но глаза его оставались холодными.

— Это месть?

— Ни в коем случае, — он приложил руки к груди. — Как тебе такое в голову пришло?

— А мне, например, раньше в голову не приходило, что ты заделаешься стукачом.

Игорь скривил губы.

— Значит, ты так и не понимаешь.

Карина резко закрыла молнию на сумке. Потянула за ремень и, напрягшись, закинула баул за спину. Она решительно направилась в прихожую, но пришлось задержаться, прежде чем Игорь уступил ей дорогу. Сначала он со значением заглянул ей в глаза. Потом протянул руку.

— Не смей прикасаться ко мне! — потребовала она, отпрянув.

Только после этого он сдался.

* * *

Кажется, Катька была очень рада. Пока отец озадаченно крякал и вздыхал, недоумевая куда девать врученные Кариной сумки, младшая сестра уже во всю щебетала о том, какое белье она постелет («Ну то, с египетскими кошками, помнишь? Я как раз недавно погладила…»); мурлыкала о том, что нет ничего лучше, чем провести субботний вечер в кругу семьи; шептала на ухо о том, что всегда подозревала Игоря в мелочности и вообще.

— Откуда ты только такая вездесущая взялась? — кисло улыбнулась Карина.

Катька заговорщицки подмигнула.

— Пойду, ужин разогревать поставлю, — сказала она и упорхнула.

Отец, изрядно попотев, утрамбовал сумки в стенной шкаф. На линзах его очков играли блики от светильника. Он был смущен и озадачен. Поправил очки на переносице, хотя это и не требовалось. Его высохшие руки мелькнули у нее перед глазами. Она остро осознала, что ему уже очень много лет.

— Я рад, что ты пришла, — сказал он и тут же смутился. — Прости, родная, я не то имел в виду! Мне очень жаль, что у вас с Игорем так вышло.

— Ерунда, — отмахнулась Карина, прекрасно понимаю, что никакая это не ерунда.

— Конечно, все наладится, родная.

Вздохнув, Карина обняла его и положила голову ему на плечо. Только теперь что-то влажное и щекочущее пробежало по щеке. Шмыгнув носом, дочь крепче прижалась к отцу.

— Ну что ты, — тихо проговорил он, проводя ладонью по ее волосам. — Ты же дома, доченька…

Плотину и заслоны вырвало с корнем, и Карина зарыдала в голос.


Часть II


9

Еще неизвестно, что хуже — пронизывающий холод, безраздельно властвующий на буровой платформе, или чудовищная жара, которая наваливается в короткие, но мучительные два летних месяца. Перспективы сравнить ждали Молчуна впереди, а пока он судил исключительно по обрывкам разговоров старожилов, которые не стеснялись в выражениях во время коротких перекуров. Их рассказы будоражили воображение. Например, они авторитетно утверждали, что металлические конструкции платформы раскалялись на солнце до такой температуры, что даже сквозь подошву ботинок чувствовался жар, а если ненароком схватиться за перила, то можно заработать волдыри на ладонях. Якобы самые ленивые каторжане не чурались специально обжигаться, чтобы увильнуть от дежурства. Но начальник вышки быстро разобрался, что к чему, и членовредителей стали отправлять на неделю в карцер. А неделя в карцере по такой жаре — все равно что бесконечная экскурсия в преисподнюю, врагу не пожелаешь. Эпидемия ожогов прекратилась очень быстро.

Молчун так и не определился, верить ли этим басням, но отчаянно не хотел дожидаться момента, когда сможет на собственной шкуре проверить достоверность каторжанского мифотворчества.

В барокамере заниматься было нечем. Хорошо хоть Кусто подкидывал новые книжки. На самом деле его звали Григорием Аркадьевичем, но из-за удивительного внешнего сходства со знаменитым французским океанологом к нему прицепилось это прозвище. Даже здесь, в ледяном аду Кусто не терял доброжелательности и со всеми старался держаться приветливо, чем резко выделялся на фоне остальных операторов, которые своих подопечных откровенно презирали и даже ненавидели. А уж про охрану и говорить нечего… Конечно, даже Кусто не позволял себе развлекать арестантов задушевными беседами, но зато без напоминаний включал музыку. Ориентировался он, понятное дело, на собственный вкус, но сам факт его наличия выгодно отличал его от коллег.

Молчун быстро заметил, что немолодой оператор выделяет его среди других водолазов: то подмигнет, пока никто не видит, то протянет сигарету через металлическую решетку, разделяющую площадки для курения персонала и заключенных. И музыку Кусто тоже всякий раз выбирал с неким умыслом, желая подчеркнуть свое расположение. Сначала Молчун из-за этого нервничал, не зная, что и подумать. Полторы сотни мужиков, запертые на стальной вышке, среди которых больше половины — отпетые уголовники (и персонал — не исключение), — очень опасная среда. Особенно для молодого человека без влиятельных друзей. Хотя охранники и вольнонаемные сменялись раз в три-четыре месяца, они тоже страдали от отсутствия женского общества, и Молчуну оставалось только гадать, какие фантазии на его счет рождались у Кусто. От подобных мыслей становилось очень не по себе. И стыдно за самого себя, что, возможно, просто доброго и отзывчивого человека принимаешь за содомита.

* * *

Когда его доставили на платформу тюремным вертолетом, он никак не реагировал на приказы и обращения охраны. Со стороны казалось, что он совершенно не осознает, что происходит вокруг. Так оно и было. О своих первых днях на платформе Молчун узнал позже, примерно через неделю. Сознание вернулось неожиданно. Он проснулся, открыл глаза, обнаружил себя на жесткой койке в тесной камере. Напротив, на такой же койке, храпел пузатый дядька, который спросонья долго тер глаза, а Молчун все тряс его за плечи и, едва не срываясь на крик, требовал ответа, где оказался. «Это каторга, парень, — ответил тот. — Плавучая буровая платформа «Веселенькая». Почему «Веселенькая», удивился про себя Молчун, а вслух поинтересовался, что он здесь делает. «Ну, ты даешь! Совсем котелок не варит? У нас тут лезть в чужие дела не принято, но, слыхал, тебе пожизненное дали…».

Привыкнуть к тому, что не помнит, кто он такой и что совершил, оказалось не легче, чем смириться, что остаток дней предстоит провести в утробе ржавой громадины, высасывающей нефть из недр морского дна. Либо на другой платформе, когда «Веселенькую» спишут на лом.

Мало кому удавалось протянуть на каторге дольше пяти-семи лет. Сокамернику Молчуна сильно повезло, что он дождался окончания своего срока. Толстяк любил повторять, что все дело в его особенном, сибирской закалки организме, которому все нипочем. Правда, в среде арестантов распространилось иное мнение: в обмен на удвоенный паек, витамины и облегченный режим работы он «постукивал» начальнику охраны, ротмистру Карпову. Одним словом, когда толстяк отчалил на свободу, каторжане вздохнули с облегчением.

Из-за потери памяти заключенные относились к Молчуну как к человеку и так достаточно обиженному этой жизнью, а потому с пустыми разговорами к нему не лезли. Такое положение вещей его вполне устраивало.

Как объяснил ротмистр Карпов, Молчун должен благодарить небеса, что его определили в бригаду водолазов-осмотрщиков. «Это тебе не на верхней палубе наледь отбивать! — сказал он. — Или еще хуже — новые секции к буру цеплять! Можешь у своих приятелей уголовников спросить, сколько там здоровые мужики выдерживают. А ты, парень, на вид не самый крепкий». Молчун спорить не любил и не хотел.

Азы водолазного дела он освоил довольно быстро. Перед первым погружением он даже почувствовал что-то вроде возбуждения и азарта. Однако чудесных открытий не случилось. Море оказалось беспросветно хмурым — без фонаря дальше вытянутой руки ничего не разглядишь, а живность если и водилась в здешних водах, то умело скрывалась. Не оставалось ничего другого, как концентрироваться на работе.

В обязанности Молчуна входили визуальный контроль сварных соединений платформы и буровой установки, подводное фотографирование и видеозапись. Не самое увлекательно занятие на свете, но ему ли жаловаться? По крайней мере, внизу царила тишина и можно было на время забыть рожи каторжан. Сколько ни пытался, Молчун так и не привык считать себя одним из них.

Сами по себе погружения длились недолго. Температура воды редко превышала 5–7 градусов, поэтому даже водолазный костюм мало спасал от холода. Чтобы увеличить полезное время пребывание под водой, операторы погружения сокращали время на спуск и подъем. Поэтому Молчун и другие ныряльщики большую часть времени проводили в барокамерах, пока остальные каторжане до седьмого пота надрывались на вышке, рискуя получить обморожение. Конечно, водолазы тоже рисковали своим здоровьем, но несчастные случаи с ними случались реже.

Пристрастившись к чтению, Молчун довольно скоро перелопатил скудную тюремную библиотеку. Даже «Справочное руководство по проектированию разработки и эксплуатации нефтяных месторождений» он изучил от корки до корки. Беллетристика, конечно, интересовала его сильнее. Сильное впечатление у него оставил «Граф Монте-Кристо». Молчуну показалось, что в прошлой жизни он уже читал эту книгу. Поставить себя на место героя романа было легко. Чем дольше размышлял, тем сильнее он верил в то, что только чья-то подлость могла привести его на каторгу. В такие минуты Молчун яростно массировал виски, как будто это могло помочь вспомнить, кто он такой и что с ним произошло.

В своих мечтах Молчун видел, как выбирается на материк и возвращает долги всем, кто виновен в том, что он попал в тюрьму. Вот только представлял он этих неизвестных весьма условно. Они могут быть похожи на Мондего, Данглара и де Вильфора. Задачка не из легких. Вряд ли справишься без своего аббата Фариа, а его поблизости не наблюдалось.

Найдется ли хоть один арестант, который не мечтал о побеге? Кто-то все время строит в голове хитроумные планы, как вырваться на свободу, но редко на что-то решается, придумывая и отвергая все новые варианты. Такие заключенные либо отбывают свой срок до конца, либо так и умирают в камере.

Другие — профессиональные беглецы, как их обозначил Молчун. Они не способны готовится долго и методично, подыскивая наилучший момент. Им тесно и душно взаперти. Они — люди действия, которые совершают свои попытки раз за разом, даже если знают, что их ждет провал. Этим непоседам редко улыбается удача. Какие у них перспективы? Автоматная очередь в спину или опять на нары, до следующего побега.

Но есть и третий сорт заключенных. Они уже сбежали. Не в физическом смысле, а отстранились от окружающего мира и мыслями находятся так далеко, что вряд ли вернутся в полном смысле слова.

Молчун частенько задумывался о том, к какому типу отнести Эдмона Дантеса. На первый взгляд, он казался представителем первой категории, которому выпал шанс стал профессиональным беглецом. И его отчаянная попытка увенчалась успехом. Во многом благодаря воле случая. Но со временем Молчуну стало казаться, что Эдмон — из последней группы. Его жизнь так и закончилась в вонючей камере, пока он грезил о том, что возвращает долги предателям. А однажды Молчуна пронзила жуткая в своей простоте догадка, что все события романа — не более чем предсмертный сон обезумевшего от одиночного заключения аббата Фариа, который выдумал для себя молодого друга. К этой идее он старался возвращаться как можно реже.

Сложнее оказалось решить, какое место в этой системе координат занимает сам Молчун. Хотелось верить в том, что ему предписан свой, отличный от других, путь. Он внимательно наблюдал, собирал информацию и выжидал. На платформе рыть тоннель некуда и незачем: вокруг — сплошные металлические переборки и решетки. За ними — ледяное, лютое море, раскинувшееся, насколько хватало глаз.

Заключенные не знали точного местоположения вышки, но никто не делал тайны из того, что до материка, по меньшей мере, сотня километров. Этот факт сам по себе подрывал веру в возможность побега.

Раз в неделю на верхнюю палубу садился тюремный вертолет, который доставлял продовольствие и оборудование. Иногда из его чрева выталкивали наружу новых арестантов, а потом забирали отработавших вахту вольнонаемных. Пока вертолет оставался на платформе, каторжан сгоняли в их клетушки и держали взаперти под присмотром. Исключение делали только для водолазов, которые к тому моменту не успели пройти декомпрессию в барокамере. Такие же меры безопасности предпринимались, когда за добытой нефтью приходил танкер.

* * *

Музыку в динамике над головой прервала сирена. Молчуну оставалось провести в барокамере еще часа полтора, а вертолет, о приближении которого предупреждал сигнал, так долго никогда не задерживался. Молчун не имел ни малейшего представления, долго ли продержится на ногах, если сию секунду выскочит из барокамеры. Сколько пройдет времени, прежде чем азот вспенит его кровь до состояния игристого вина и он свалится замертво? Поэтому нужен план.

— Какие ощущения? — проскрипел из динамика голос Кусто, перекрывая музыку.

— Норма.

Оператор замолчал, но по искаженному звуку Молчун догадался, что Кусто все еще ждет на линии. Придумывает, о чем бы заговорить? Невольно вновь всплыли сомнения в традиционности ориентации Кусто.

— Разгружают уже, — вновь заговорил Кусто. — Вижу пару стопок книг.

— Книги? Хорошо, — Молчун приободрился; будет чем заняться перед сном.

— Это я попросил новые книги.

И как на это реагировать, поблагодарить? Он растерялся.

— Мне-то читать особо некогда. Так что я не для себя просил.

— Спасибо.

— Посмотрим сначала, что они притащили. Вдруг опять ерунду какую-нибудь.

Кусто еще немного подышал в микрофон и отключился, поскольку темы для разговоров были исчерпаны. Молчун выдохнул с облегчением. Он по-прежнему не мог справиться с неуверенностью и легкой паникой, когда приходилось общаться с другими людьми. В чем причина, понять он не мог, но подозревал, что это связано с потерей памяти. Сначала он пытался перебороть себя, а потом прекратил и просто не поддерживал беседу, если не видел в ней смысла или она доставляла ему беспокойство.

* * *

— О, здорóво, сосед!

От неожиданности у Молчуна дрогнули колени. Со второй, пустовавшей несколько недель, койки воздвигся незнакомец с недавно обритой макушкой. Роба была свежей — только-только выдали, даже слышно, как хрустит при движениях материя. По виду мужчине можно было дать лет сорок пять или около того. Черные глаза глубоко спрятались в паутинках морщин. Он скалил лошадиные зубы с темным налетом от табака и протягивал ладонь — здоровенную, как нож лопаты. Молчун хотел было уклониться от приветствия, но незнакомец ловко ухватил его руку и принялся жизнерадостно трясти.

— Меня Лехой зовут, — представился мужик. — Только прибыл.

Руку Молчуна он продолжал сжимать — будто краб ухватил и не отпускает. Молодой человек сначала деликатно, а затем и нетерпеливо попробовал освободиться, но Леха держал его крепко и явно ждал, что он назовет свое имя.

— Павел, — сдался Молчун. — Паша.

Только теперь Леха разжал клешню.

— А я уж испугался, что подфартило попасть в компанию к глухонемому!

Потирая запястье, Молчун обошел новичка и занял на свою койку.

— Паша, Паша… — нараспев протянул Леха, словно пробуя имя на вкус, а затем нахмурился. — Нет, старичок, ты как хочешь, а тебе это имя совсем не подходит. Ты только в зеркало глянь! Ну какой из тебя Павел? Ты скорее какой-нибудь Аркаша! Верно говорю, а?

Молчун резко вскинул голову и посмотрел на сокамерника, который возвышался над ним с довольным видом.

— А чего ты на меня вылупился? Хорошее же имя!

Внутри нарастало раздражение. Если этот Леха не собирается заткнуться, лучше сразу утопиться в море.

— Здесь меня зовут Молчуном, — со значением произнес Молчун.

На несколько секунд Леха замолчал, распахнув рот и позволяя сосчитать количество пломб в верхних зубах, а затем разразился конским ржанием.

— Точно! — он справился с приступом хохота, но продолжал время от времени хихикать. — Нужно было сразу догадаться, что ты Молчун! Лучше не придумаешь, ха-ха!.. Как же я так с Аркашей промахнулся, а, парень? Обычно не ошибаюсь! Вот везет мне! Молчун!.. Ну надо же…

Отсмеявшись Леха вытер глаза рукавом.

— По какой статье чалишься, Молчун Паша?

— Сто шестьдесят вторая.

— Да ну?! — Леха выглядел удивленным. — Неужели вот прям вооруженный разбой, а?

— Выходит, что так.

— Ты только не обижайся, друг, но не очень ты похож на лиходея. Не заливаешь?

Молчун пожал плечами. Он мечтал, чтобы нежданный сосед поскорее закончил свои расспросы.

— Много дали? — не унимался тот, и, не дожидаясь ответа, продолжил. — А мне десятку впаяли. Сто шестьдесят восьмая. Можно подумать! Тоже мне великая кража! Но второй раз попался. Рецидивист я, говорят, друг, понимаешь, да? И раскрутили на полную катушку. Как говорится, если не повезло, то не повезло.

Чтобы не обидеть и не нарываться на конфликт, Молчун сочувственно покивал.

— Как тут вообще, Молчун? Жить можно, а?

— Можно, если много вопросов не задавать, — не выдержал он.

— Чего-чего? — насторожился Леха.

— По-всякому, говорю, бывает.

— Так это везде так, друг. Ты лучше скажи, как здесь лучше устроиться с работой? А то слыхал я, что главное — в водолазы попасть.

Кто и когда успел ему это объяснить? Он же никого кроме охранников еще не видел на платформе.

— Говорят, непыльная работка. Не то, что на скважине, а? — не умолкал Леха. — Ты, вроде, один из них. Может, замолвишь за меня словечко?

— По статистике, водолазы-каторжане погибают в среднем при каждом двадцать пятом погружении.

Это была дословная цитата из первой речи инструктора. Произнес ее Молчун не без злорадства и не стал упоминать, что потом инструктор добавил: «Валятся только самоуверенные кретины».

— Как это?

— Износ оборудования и человеческий фактор.

Леха нахмурился.

— Странно, — протянул он. — Мне совсем по-другому рассказывали на пересылке. Мол, часок побарахтался, а потом полдня отдыхаешь. Специально, что ли, подшутили, суки. А тебе самому нырять не страшно?

— Иногда.

— А много у тебя погружений?

— Я не считаю, — соврал Молчун.

— Примерно хотя бы скажи, интересно же!

Он на мгновение задумался, говорить правду или нет.

— Десятка три, наверное.

В камере стало тихо. Только сосед энергично сопел и чесал в затылке.

— Значит, не все так страшно со статистикой-то! — в итоге заключил он и вытянулся на койке, закинув одну ногу на колено и заложив руки под голову. — Где наша не пропадала, верно, Молчун?

Молодой каторжанин недовольно поморщился. Неистребимый оптимизм Лехи уже действовал ему на нервы.

* * *

Хотя в камере, как и всегда, было холодно, проснулся он весь мокрый от липкого пота. Молчун жадно ловил ртом воздух, как будто вырвался на поверхность после долгого погружения. В его ушах еще отдавался эхом собственный крик, которым он себя и разбудил.

На соседней койке причмокнул губами Леха и перевернулся на другой бок, укрывшись одеялом с головой.

С тех пор, как сознание вернулось к нему, кошмары снились Молчуну почти каждую ночь. Он не знал, как справиться с этой напастью. Изводил себя чтением и работой, но пугающие видения все равно преследовали его. Через пару месяцев, отчаявшись, он во время сеанса в барокамере попросил Кусто позвать врача. Тот не слишком торопился и пришел к самому концу декомпрессии. Шмыгая носом и вытирая платочком измученные вечным конъюнктивитом глаза, эскулап без видимого интереса выслушал жалобы Молчуна, после чего покачал головой и признался, что вряд ли чем-то поможет. «Вы же должны понимать, молодой человек! В подобных условиях, — он с отвращением обвел взглядом помещение, — диагноз поставить затруднительно. А без диагноза какое лечение? И вообще, скорее всего, тут случай из психиатрической практики, а это не мой профиль. Если будет совсем плохо, назначим снотворное».

В тот момент хотелось закричать: «Мне уже хуже некуда!». Но Молчун сдержался.

Самое мучительное заключалось в том, что он никогда не мог в точности припомнить, что именно ему снилось. Просыпаясь от собственного крика, с жгучей пустотой в груди, Молчун старался поймать едва знакомые неуловимые образы, которые проносились на периферии сознания, но те бесследно исчезали, как только прояснялось в глазах. Каждое пробуждение напоминало попытку угнаться за миражом. Но он верил, что когда-нибудь все-таки ухватит ниточку, ведущую вглубь его ночных кошмаров.

Лишь одно видение из своего сна он запомнил точно — красивая молодая женщина с горькой улыбкой, которая тянет к нему руки, но никак не может дотянуться.

* * *

— Опять кошмары? — с искренним участием поинтересовался Леха.

Молчун успел умыться холодной водой, которая каким-то чудом не замерзала в трубах, и теперь дожидался, когда за ним придут.

— И не помнишь ничего?

— Ничего.

Леха, кряхтя, поднялся с койки и загородил своим телом раковину. Он переминался с ноги на ногу и отфыркивался, из-за чего походил на моржа, вставшего на задние лапы. В стороны летели мелкие брызги.

Вытирая лицо обглоданным полотенцем, он повернулся к Молчуну.

— Не может такого быть. Что-то должен помнить, а?

— Нет. Ничего, — ответил Молчун и нетерпеливо посмотрел на дверь. Охранник все не шел.

— Также как забыл, что было до каторги?

Слишком много вопросов для раннего утра.

— Я не врач, конечно, но не верю, что человек может все про себя забыть. Тебя жандармы, что ли, по голове много били?

— Били, наверное.

Сокамерник выпятил нижнюю губу, как обычно это делал, когда задумывался.

— Загадочная ты личность, Молчун. Ничего про себя не знаешь. Посадили тебя как матерого. Но одного взгляда достаточно, сразу ясно, что первая ходка у тебя!

— Почему это первая?! — возмутился Молчун, хотя и сам не признавал себя уголовником.

— Да вот почему! — Леха подошел и отдернул вверх рукава его робы.

От растерянности Молчун не сопротивлялся. Затем Леха сунул ему под нос собственные клешни, расписанные тюремными наколками.

— Не мог ты выйти на волю без таких украшений, — объяснил он.

Не зная, чем ответить, Молчун молча опустил рукава обратно, рассматривая свою чистую кожу.

Лязгнул засов, и дверь камеры открылась.

— Кривопятов, на выход! — гаркнул охранник.

— А мне чего делать? — подал голос Леха.

— У тебя, Федотов, дневная смена на бурении.

— Как на бурении?! Я же в водолазы просился!

— Разговорчики! — одернул его охранник. — Водолазов и так хватает. Будешь числиться в резерве.

Перед тем, как дверь за Молчуном закрылась, сокамерник вновь показал ему свои ручищи в татуировках и добавил:

— Подумай над тем, что я тебе сказал.

* * *

В динамике над головой вкрадчиво шелестел голос Фрэнка Синатры…

Стоп, с чего я взял, что это Синатра? Молчун резко сел, чуть не стукнувшись головой о прозрачную крышку барокамеры. Сомнений не было: звучала песня Синатры «I’ve got you under my skin». Он слышал ее и не раз. Осталось вспомнить, при каких обстоятельствах.

Ему нравилась музыка вообще, но обычно он не разбирался, что именно играет. Сейчас же Молчун впервые точно знал, какую мелодию слышит.

Может быть, когда-нибудь и другие воспоминания всплывут сами? Он представил свою память как запертую комнату. Комната явно была не пуста. Осталось найти ключ, чтобы открыть ее.

— Как новый сосед? — раздался голос Кусто. — Нашли общий язык?

— Болтает много.

В динамике прозвучал смешок, больше похожий на атмосферные потрескивания.

— Вроде меня?

Молчун улыбнулся в объектив камеры, чтобы видел Кусто. Внимание оператора было не столь обременительным, как трескотня Лехи. К тому же он делился книгами и никогда не пытался узнать, что скрывается у Молчуна в голове.

— Все не так плохо.

— Отрадно слышать. Но ты предупреди, если слишком достану, — попросил Кусто.

— Пока порядок.

— Еще пять минут, сынок, и погружение. Ты готов?

— Как всегда.

* * *

Он провел под водой не так уж много времени, чуть меньше часа, но заметно устал. Попотеть пришлось изрядно. Молчун обнаружил небольшую течь из танка с нефтью, и пришлось ее заделывать. Вообще-то это не входило в его обязанности, но штатный водолаз-ремонтник до ночи застрял в барокамере. Набор инструментов спустили на дополнительном тросе. Кусто, который наверху наблюдал за происходящим на мониторе, нашептывал ему, что и как делать. Заплатка получилась, может быть, и не такая аккуратная, как у профессионала, но кто ее будет разглядывать на глубине семидесяти метров?

Пока Молчун отдыхал в барокамере, Кусто развлекал его разговорами. После утомительной возни под водой это оказалось даже к месту.

— Я тут прочитал одну любопытную книгу, — начал Кусто издалека. — Не беллетристика, а по медицинской части. Про амнезию и как ее лечить.

Молчун удивленно посмотрел в зрачок видеокамеры.

— Ты понимаешь, о чем я?

Он быстро кивнул.

— Хорошо, сынок. Так вот, оказывается, есть препараты, которые помогают вернуть память.

— При случае обязательно загляну в аптеку, — усмехнулся Молчун.

Кусто сердито откашлялся.

— Зря смеешься. Я выписал некоторые названия. Большинства лекарств у здешнего коновала нету. Но кое-что нашлось. Пирацетам, например. Не бог весть что, но лучше, чем ничего.

— Он один раз уже послал меня.

— Я могу взять лекарство. Как бы для себя, понимаешь?

— С чего вдруг?

Пришлось ждать, прежде чем оператор снова заговорил.

— Просто хочу помочь. Никому нет дела, а это неправильно. Человек должен знать, кто он такой.

— Что взамен?

Динамик затрещал, и Молчун понял, что Кусто смеется.

— Услуга за услугу, да, сынок? Какой мне может быть от тебя толк, брось! Нет, мне ничего не нужно.

Больше всего на свете Молчун хотел вспомнить, что с ним произошло. Но предложение Кусто звучало подозрительно любезным. На вышке действовало непреложное правило: каждый сам за себя. Будь ты охранником, вольнонаемный работником или заключенным — неважно. И хоть тресни, Молчун не понимал, для чего пожилой оператор собирался ему помочь.

— Отказываться глупо, — все-таки признал он.

— Вот и хорошо.

Возможно, не стоило забивать голову лишними сомнениями, но Молчуну показалось, что в этот момент Кусто довольно потирает руки.

* * *

Леха приподнялся на локте и помахал рукой, привлекая внимание.

— Есть разговор, — заговорщицким тоном прошептал он.

Молчун не удержался от вздоха.

— Тут такое дело… Мужики на вышке про тебя спрашивают.

— Зачем?

— Хотят знать, что ты за фрукт, Молчун. Я же предупреждал. Очень уж ты подозрительный, вот серьезные люди и беспокоятся, сечешь?

— И что ты им сказал?

— Ничего такого, чего они уже не знали бы. Шепчутся между собой. Мол, посадили тебя в камеру с осведомителем, а ты даже в карцер ни разу не загремел. А потом еще и в бригаду водолазов попал, а туда с пожизненным редко берут. Ну, это они так говорят, я-то не в курсе, как тут все устроено, ты ж понимаешь. Я им и сказал, что нормальный он, то есть ты, парень правильный, только по башке немного стукнутый. А они свою линию гнут, мол, это еще разобраться нужно, может, он сам постукивает.

— Вот же глупость! — разволновался Молчун. — Кому и о чем я могу доносить? Я же не говорю ни с кем.

— Так-то оно верно, да, — согласился Леха. — Но я тебя предупредил. Будь осторожнее.

— В смысле?

— Ну, на прогулке, там, или на перекуре.

У Молчуна резко засосало под ложечкой и накатила тошнота.

— Ты это серьезно?

Сосед ничего не сказал, но взгляд его был достаточно красноречивым.

* * *

Слова Лехи никак не выходили из головы. Молчун не мог отделаться от ощущения, что за ним постоянно наблюдают. Пребывание на буровой и до этого момента нельзя было назвать приятным, но теперь каждое мгновение стало изматывающим. Раньше у него получалось отключаться от окружающей безнадеги, стоило только открыть новую книгу. Теперь же вместо того, чтобы пускаться в увлекательный бег по рядам букв, Молчун все время ловил боковым зрением коварные тени в углах. Повсюду чудилась угроза. Попробуй тут сосредоточиться на чтении.

Из последнего привоза Кусто выдал ему несколько книжек американского фантаста Филиппа Дика. Молчуну показалось, что читает их впервые. Но разве можно быть в этом уверенным? При других обстоятельствах Молчун, пожалуй, зачитал бы до дыр карманного формата томики в мягких обложках. В его руках оказались несколько романов (или повестей — у Дика было так сразу и не понять) и сборники рассказов. Хотя сосредоточиться на чтении было все труднее, ему хватило внимания, чтобы оценить магистральную тему Дика: что такое наша реальность и не является ли она чьим-то сном? Этот вопрос автор исследовал, так или иначе, едва ли не в каждом произведении. Не сказать, что это была такая уж свежая тема, но американец искал все новые и новые точки обзора. Среди прочих Молчун отметил для себя рассказ про обывателя, которому внедрили ложную память о героических подвигах на Марсе, а в итоге оказалось, что парень действительно не совсем тот, кем себя считает, и как раз его обывательская личина была специально внедрена в сознание секретного агента. В общем, путаница еще та. Кроме того, не исключено, что у героя просто развилась шизофрения. Или у автора.

Кусто обратил внимание на его нервозность. Поинтересовался, может ли помочь. Чем?

Вспоминая героя рассказа Дика, Молчун задавался вопросом, как его самого угораздило попасть в такой кошмар. Каждый вечер, забываясь на койке, он без всякой надежды обращался к стальной потолочной перегородке с просьбой о том, чтобы проснуться в другом месте, возможно, другим человеком. Дело не в жалости к себе или слабости. Просто он подозревал, что в определенный момент в пространстве-времени произошел сбой, из-за которого Молчуна сюда и занесло. Как будто он был героем одного спектакля, а внезапно оказалось, что все декорации поменяли и он должен играть другого персонажа.

Через неделю после разговора про лекарства Кусто, выпуская его из барокамеры, незаметно сунул в ладонь пузырек, в котором перекатывались среднего размера пилюли. Никакой инструкции к ним не прилагалось, кроме записки оператора с указанием принимать по одной таблетке три раза в день.

Прежде чем впервые принять лекарство, Молчун всерьез задумался о том, не западня ли это. Может, Кусто хочет его отравить? Но сколько ни ломал голову, так и не решил, для чего это могло бы тому понадобиться.

Поначалу особого эффекта от лекарства он не ощутил. Но со временем обратил внимание, что стал меньше уставать. Просыпался теперь Молчун раньше обычного, однако вместо кошмаров ему все чаще снились яркие, цветные сны, в которых появилась еще одна женщина, заметно моложе той первой, печальной. Возможно, она — ключ, и ты, Молчун, вывернул на правильный путь.

* * *

Обычно парные погружения водолазов-каторжан не поощрялись во избежание неприятных инцидентов. Поэтому Молчун понятия не имел, как зовут остальных ребят из бригады, сколько их всего и не очень хорошо их знал. Каково же было его удивление, когда однажды во время обеда, пока он стоял в очереди за своей порцией, какой-то здоровяк в синем комбинезоне водолаза больно хлопнул его по плечу и высказался в том духе, что Молчун же не станет возражать и пропустит вперед своего коллегу.

— Простите, не понял, — опешил Молчун.

Очередь с легким шорохом расступилась, образуя круг отчуждения. Десяток пар глаз внимательно следили за происходящим. Половник в руке раздатчика замер над дымящейся кастрюлей. Единственным, кто демонстративно отвернулся в сторону, оказался Леха, и Молчун с удивительным для самого себя хладнокровием отметил это обстоятельство.

Здоровяк деликатно взялся двумя пальцами за верхнюю пуговицу Молчуна и тихонько потянул на себя.

— Чего ты там мямлишь? — здоровяк приложил сложенную черпаком ладонь к уху.

Не требовалось большого ума, чтобы понять, что Молчуна провоцируют. Разумнее всего было бы уйти от конфликта. Но здесь каторга, рано или поздно всех проверяют на прочность. Настал черед Молчуна. Если сейчас отступить, в глазах этих насупленных, изможденных мужчин он навсегда останется слабаком, мелкой сошкой. Любой из них с большим удовольствием станет шпынять его при любом удобном случае и при полном одобрении остальных заключенных. Нет, отступать уже не резон. К тому же Молчун слишком устал шарахаться от теней.

— Сейчас моя очередь, — четко проговаривая слоги, сказал Молчун в подставленное ухо.

Здоровяк отпустил пуговицу. Молчун на всякий случай покрепче сжал металлический поднос и приготовился к тому, что на него накинутся со всех сторон, однако зеки с любопытством ждали, чем завершится дело.

— Сучёныш, — процедил сквозь зубы здоровяк и недобро улыбнулся.

Краем глаза Молчун заметил, как правый кулак противника молниеносно летит ему в голову. Он чуть присел и выбросил навстречу поднос, зажатый в руке. Раздался приглушенный звон — костяшки здоровяка встретились с металлом. Удар был настолько силен, что Молчуну едва не вывихнуло пальцы. Поднос полетел далеко в сторону. Здоровяк лишь чуть скривился от досады и попер вперед. Оттолкнувшись ногами от пола Молчун исполнил что-то похожее на апперкот, целясь в подбородок, маячивший над собой, но здоровяк легко уклонился, и парень промахнулся. Черт, я раскрылся, успел подумать Молчун, а в следующий миг окружающий мир — столы и скамейки, привинченные к полу; каторжане, подбадривающие драчунов; раздатчик, с разинутым в неслышном крике ртом; равнодушный бритый затылок Лехи — все это рассыпалось, словно карточный домик, а в глазах стремительно потемнело. Молчуну показалось, что в самый центр солнечного сплетения ему воткнули тупое копье. Спустя мгновение левую сторону тела будто обожгло, а щека прилипла к холодному линолеуму. Он силился вдохнуть, но слышал только собственные слабые всхлипы. Его бесцеремонно перевернули на спину. Вдалеке наверху мелькнули размытые огни. Молчун, преодолевая удушье, попробовал отмахнуться от неразличимого в дымке противника, но руки находили лишь пустоту.

Ему отвесили пару несильных оплеух, скорее для того, чтобы привести в чувство. Туман постепенно рассеивался. Молчун разглядел очертания здоровяка, который уселся на него верхом, не давая дышать. Поерзав, он попытался вывернуться, но получил болезненный тычок под ребра. Было понятно, что он полностью во власти этого бугая: тот волен даже убить его.

Зрение более или менее вернулось, и Молчун встретился со взглядом здоровяка, который не сомневался в своей победе. На губах играла гадкая ухмылка. И тут над его плечом появилась свирепая физиономия с надвинутой на глаза кевларовой черной каской. Почуяв неладное, амбал резко обернулся. Как раз вовремя, чтобы получить удар дубинкой наотмашь в челюсть. Яркими кляксами в воздухе мелькнули капли крови. Следом за ними на пол повалился и сам зачинщик драки.

Столовую заполнили охранники, раздавая направо и налево тумаки. Каторжане жались к стенам и всем видом показывали, что не имеют к потасовке ни малейшего отношения. Звякали и щелкали наручники. Поднялся недовольный гул. Скованных заключенных одного за другим выводили в коридор.

Двое охранников взяли под мышки бесчувственное тело здоровяка и потащили прочь. Уже в дверях они столкнулись нос к носу с начальником охраны. Концом дубинки тот приподнял водолаза за подбородок и сокрушенно покачал головой:

— В карцер его.

После этого ротмистр подошел к Молчуну и воззрился на него сверху вниз. Молодой человек все еще не мог восстановить дыхание и подняться. Рот быстро наполнялся кровью, но сплевывать под ноги начальнику охраны точно не следовало.

— Почему я не удивлен, Кривопятов, — Карпов подозвал ближайшего тюремщика. — Его тоже тащите в карцер.

* * *

Время в карцере вытягивается в бесконечную петлю. Сколько уже прошло? Час, два или, может быть, сутки? Разница растворяется в череде одинаковых секунд, сливающихся в минуты, которые тоже неотличимы друг от друга. Сознание протестует, мечтает об освобождении, но истязание тишиной, одиночеством и холодом продолжается. А еще невозможно найти положение, в котором можно хотя бы с минимальным удобством устроиться для сна.

Молчун слышал, что после недели в карцере даже самые буйные заключенные становились паиньками. Если выбирались оттуда живыми. Поэтому, чего уж греха таить, он был здорово напуган. Перспектива загнуться от переохлаждения и истощения его не прельщала. Только здесь выходка в столовой стала казаться ему смертельно опасным ребячеством. Он совершил глупость и теперь расплачивается за нее.

У отправленных в карцер отбирали все кроме одежды. Пока его тащили по коридорам и переходам, Молчун успел незаметно избавиться от пузырька, в котором еще оставалось полтора десятка таблеток пирацетама. Если бы при досмотре у него нашли лекарство, началось бы разбирательство и Кусто мог бы тоже оказаться в отчаянной ситуации. А теперь Молчун переживал, не рассосется ли положительный эффект от лечения. Вдруг его опять станут преследовать кошмары?

Пару раз за сутки (так ему казалось, но на самом деле это мог быть любой другой отрезок времени) в коридоре раздавались тяжелые шаги тюремщика, который проталкивал в отверстие внизу двери жестяную миску с застывшим до желеобразного состояния рыбным бульоном и кружку затхлой воды. Молчун знал, что попытки заговорить с охранником ничем хорошим не закончатся, поэтому продолжал терпеливо ждать.

Он задремал и не сразу понял, что его разбудило. Лязгнул, поворачиваясь, ключ в замке, дверь открылась, и ему приказали встать к стене. Собрав остатки сил, Молчун кряхтя поднялся на ноги и уперся лбом в стену. На запястьях сомкнулись браслеты, защипнув складку кожи. Охранник грубо схватил его за воротник и вытолкнул в коридор. Молчун сбился с шага, зажмурился от яркого света в коридоре и тут же получил прикладом в поясницу.

Его привели в кабинет к начальнику охраны. Стены были обшиты редким для каторжной буровой материалом — деревянной доской. Дуб, береза или ольха — в этом вопросе Молчун не разбирался совершенно, но сразу почувствовал тепло, которое его обволокло, стоило переступить порог. Во всех остальных помещениях на вышке всегда приходилось ежиться от озноба. Металлические стены, отделанные дешевыми пластиковыми панелями, этому способствовали.

Ротмистр Карпов восседал на кожаном диване, закинув ногу на ногу. В расстегнутом вороте белой сорочки виднелась бледная грудь, а форменный китель был небрежно переброшен через спинку кресла. На вид начальнику охраны было не больше пятидесяти лет, но, наверняка, это было обманчивое впечатление. Офицер его положения обязательно получал сыворотку, поэтому о его реальном возрасте оставалось только гадать.

— При других обстоятельствах я вас обоих сгноил бы в карцере, — пожаловался он. — Черт! Не будь вы водолазами, я бы так и поступил. Но даже те три дня, что вы провели в карцере, сильно осложнили нам жизнь.

Значит, всего лишь три дня. А ведь казалось, что прошло очень много времени. Еще чуть-чуть, и Молчун сломался бы.

— Молчишь, Кривопятов? — с неудовольствием продолжил ротмистр. — Просто так я вас не выпущу. Может, подскажешь, как вашу сладкую парочку лучше наказать?

Молчун присмотрелся и понял, что начальник охраны навеселе.

— Проклятые сухопутные крысы! — неожиданно выругался себе под нос Карпов и погрозил кулаком в потолок. — Думают, они всем заправляют… Педер-р-расты!

Начальник охраны поправил сорочку и застегнул верхнюю пуговицу. Встал с дивана, покачнувшись, но устоял на ногах.

— Здесь я все решаю! А не кто-нибудь там! Отработаете! Все отработаете! Я распорядился. У тебя, Кривопятов, и твоего приятеля отныне парная смена. Будете вместе погружаться, сучата! И только попробуйте еще что-нибудь выкинуть! Пойдете на корм рыбам, ясно?!


10

Коростель повернул ключ зажигания, поднял голову и, бросив взгляд сквозь лобовое стекло, неожиданно обнаружил, что весна вступила в свои права. Словно маленькие зеленые маячки на лысых ветках набухли почки — вот-вот взорвутся. Последним напоминанием о зиме остались оплывшие в тени горстки ноздреватого снега. Надо же! С этим клятым делом он совсем перестал обращать внимание на такие мелочи, как смена времен года.

У припаркованной позади наискосок через дорогу машины моргнули габаритные огни.

Наружку к нему приставили наутро после внезапной кончины Арчибальда Полунина. Соглядатаи очень старались, однако час был ранний и машин было мало. Помогла бы им только универсальная шапка-невидимка. Они дисциплинированно следовали инструкциям и дважды передавали его по эстафете, но Коростель все равно их видел. Первым делом он подумал, что это спецотдел проверяет его благонадежность. После того как на стол лег рапорт о подозрительной смерти объекта в жандармерии, эта версия отпала.

Какая-нибудь кабинетная крыса перепоручила бы проверку подчиненным, но Коростель по-прежнему любил работать в поле и с радостью пользовался любым шансом тряхнуть стариной. Свои ранние годы на службе он вспоминал с теплотой. Ему было чем гордиться. В частности, именно он руководил операцией, в ходе которой была разоблачена и ликвидирована преступная группа, наладившая транзит через Кавказ контрабандной и крайне низкого качества сыворотки из Турции. Конечно, привлечь к ответственности покровителей из министерства внутренних дел не удалось, но таких задач перед ним никто и не ставил. Кстати, за ту же операцию, помимо повышения по службе, Коростель получил личную благодарность от Китайского всенародного собрания, поскольку ликвидированная группа также промышляла поставками зелья в Китай, где сыворотка с момента своего появления находилась под запретом. Ее распространение приравнивалось к наркоторговле и каралось смертной казнью.

Вечером того дня Коростель, как обычно, отправился домой. Оставил машину под окнами, поднялся в квартиру, чтобы зажечь огонь на кухне и в кабинете, а потом отправился на чердак, откуда выбрался на крышу и дошел до крайнего подъезда. Приставленные к нему агенты силовиков ничего не подозревали, и Коростель на общественном транспорте спокойно добрался до Светлановской площади. На месте пришлось проделать обратный фокус, ведь и здесь, не исключено, оставлена наружка: сначала он пробрался на крышу через другую парадную, а затем по чердаку — до нужного подъезда. В квартире Арчибальда Коростель провел буквально несколько минут, которых хватило, чтобы отсканировать отпечатки пальцев.

Его не слишком удивило, что ни один из полученных образцов не совпал с данными в жандармском досье Полунина. Зато обнаружилось совпадение с отпечатками в личном деле некоего рецидивиста Кривопятова, ожидавшего приговора за вооруженный грабеж. Добраться до Арчибальда в логове противника не представлялось возможным, но Коростель все равно изрядно повеселел. Самое главное он выяснил: парень жив и его прячут. Из чего можно было предположить, что мальчишка знает нечто важное, но пока молчит. Принимая во внимание методы жандармерии, это несколько странно, но скорее обнадеживает, чем наоборот. Оставалось ждать, какой следующий шаг предпримут силовики. Еще следовало решить, что делать со старшим Полуниным. Сдавать его силовикам резонов не было. Желательно, чтобы они вообще оставили его в покое. Но как этого добиться? Выход нашелся простой и изящный одновременно. Коростель организовал увольнение Полунина на пенсию, тем самым показав полное к нему равнодушие со стороны своего ведомства. Силовикам полагалось сделать вывод, что и для них тот не заслуживает интереса.

По сообщениям агентуры, после выхода на пенсию старший Полунин вел праздный образ жизни и ни в чем подозрительном замечен не был. Прежних контактов не поддерживал. Раз в месяц навещал захоронения сестры и племянника, пару раз в неделю выбирался в магазин за продуктами. Ежедневно совершал пешие прогулки по парку Сосновка. Проверка домашнего компьютера и сетевых протоколов также подтвердила, что он не замешан ни в чем мало-мальски незаконном. Это было очень хорошо, поскольку и силовики видели то же самое. Но в отличие от них статс-инспектор знал о реальном значении фигуры старшего Полунина. Коростель планировал, что старик ему еще пригодится, когда он все-таки доберется до Арчибальда.

Когда они взяли под наблюдение группу Полунина, трещали лютые декабрьские морозы. А сейчас по проспектам фланировали заголившееся школьницы, хотя демонстрировать проколотые пупки было определенно рановато — по вечерам все еще холодало до десяти градусов, а то и ниже. Коростель улыбнулся, подумав о том, как лет через шестьдесят вокруг будет много задорных старушек со следами проколов в пупках, сосках и бровях, а также с выцветшими и растянутыми татуировками на поясницах, щиколотках и прочих пикантных частях тела. Подобные размышления забавляли его постоянно. Хотя не стоило забывать, что некоторые из этих легкомысленных девиц и через полвека не утратят соблазнительный облик — благодаря сыворотке. Кому из них повезет? Не исключено, некоторым из них повезло уже сегодня. По роду службы Коростель был наслышан, что некоторые высокопоставленные чиновники активно резервируют себе супруг на будущее, когда нынешние перестанут радовать. На такой случай подыскивали особенно привлекательных восемнадцатилетних барышень из приличных, но небогатых семей (впрочем, как шептались в коридорах, в особых случаях, в зависимости от предпочтений заказчика, могли подобрать и более юную особу или вообще мальчика). В случае успешных переговоров заключился договор содержания, по которому родители (если были живы) получали определенные гарантии на обеспеченную старость (о других бонусах речи не шло), а сама девушка в порядке исключения получала сыворотку.

Коростель не знал, как относиться к этим слухам. Вероятно, они основывались на вполне определенных фактах, но думать об этом было неприятно, как если бы сам совершал нечто сомнительное с точки зрения общепринятой морали. Вряд ли господина статс-инспектора можно было причислить к людям высоких принципов. И все же всему существовал предел. Когда женат больше десяти лет, хорошо знаешь, что иногда хочется сбежать и от родной супруги. Но менять женщин как перчатки… Такое поведение недостойно настоящего мужчины.

Он вновь посмотрел в зеркало заднего вида и покачал головой. Почему же они никак от меня не отстанут? Что еще вынюхивают?

* * *

Донесения от агента с позывными «Тюлень» приходили крайне нерегулярно, что было вызвано объективными трудностями. Отправлять депеши по Сети прямо с буровой вышки было категорически запрещено, поэтому они использовали сложную систему передачи: зашифрованные тексты доставлялись на материк вместе с другими грузами на вертолете, а уже оттуда надежный человек пересылал их в приемную Коростеля. При таком способе связи статс-инспектор лишался возможности вмешаться в ситуацию, но он верил в своего агента. Тюлень — опытный оперативник, хорошо подготовленный для автономных операций. Уж если кто и справится, то только он.

В последнем сообщении агента содержался достаточно подробный отчет за прошедший месяц. Из донесения следовало, что Тюлень достиг определенного прогресса в налаживании отношений с объектом, однако тот по-прежнему вел себя крайне настороженно, нелюдимо, скрытно. Не оставалось никаких сомнений: молодой человек действительно страдает амнезией. До какой степени и по какой причине, определить было сложно, но, основываясь на косвенных признаках и собственной опыте, агент сделал вывод, что к объекту было применено чрезмерное воздействие психотропных средств. «В условиях тюремного содержания вряд ли удастся добиться сколько-нибудь существенных подвижек. Полунин идентифицирует себя как уголовника Кривопятова и замыкается при каждой попытке заставить его усомниться в этой личине», — говорилось в шифровке.

Эта часть донесения беспокоила Коростеля в меньшей степени. Амнезия, по крайней мере, гарантировала, что мальчишка ничего не разболтает другой стороне. Куда сильнее его волновал основной вопрос: как вытащить Арчибальда Полунина с каторги? Прикидывая различные варианты, он отбрасывал их один за другим. Все они были чересчур кинематографичными и мало осуществимыми на практике. На буровой вышке охраны немного, но в случае вооруженного налета не удастся избежать огласки, а начальству вряд ли понравится такая топорная работа. Подковерная возня между лидерами Триумвирата Российского грозит перерасти в открытый конфликт, который черт знает чем завершится.

Теоретически оставались шансы провернуть более тонкую операцию, задействовав законников из прокуратуры, которые в последнее время недвусмысленно намекали на готовность объединить силы, чтобы свалить верхушку силовиков. Например, можно было бы нагрянуть на «Веселенькую» с неожиданной проверкой условий содержания и нарушения режима. Однако, во-первых, руководители ведомств пока так и не решили, стоит ли заключать союз с законниками. А, во-вторых, начальник вышки наверняка узнает об инспекции заранее и успеет либо спрятать Полунина, либо ликвидировать от греха подальше. Нет, все попытки освободить мальчишку извне обречены на провал. Это должен быть настоящий побег заключенного, который решил вырваться на свободу. Вопрос только в том, как ему содействовать.

Впрочем, по-настоящему Коростель нервничал по другой причине. В донесении Тюленя отдельным пунктом значилось, что на вышке действует еще один внедренный агент, который пытается сблизиться с объектом. А статс-инспектор туда больше никого не посылал.

* * *

Интерком ожил голосом новенькой секретарши, имени которой Коростель никак не мог запомнить:

— Прошу прощения, Виктор Григорьевич, к вам посетитель.

Статс-инспектор перелистнул ежедневник и пожал плечами.

— Он записан на прием?

— Нет. Но он утверждает, что вы не откажетесь с ним встретиться.

— Как его зовут?

— Полунин. Леонид Семенович Полунин.

«Вот это да!» — едва не вырвалось у него. Весьма неожиданный поворот.

— Пусть войдет.

Откинувшись на спинку кресла, Коростель поднял глаза и увидел, как резко открылась дверь и, чеканя шаг, вошел старший Полунин. Статс-инспектор сохранил невозмутимый вид, но посетителю удалось произвести впечатление. Если верить отчетам подчиненных Коростеля (а оснований им не верить у него до сих пор не было), Леониду Семеновичу надлежало ходить куда менее энергично и более соответствовать образу безобидного пенсионера, доживающего свои дни. Между тем, Полунин двигался стремительно и уверенно. У просителей обычно иные манеры. Они с опаской переставляют ноги и похожи на сгорбленных сусликов. Полунин же держал спину прямо. Независимо и гордо вздернутый подбородок был тщательной выбрит — ни намека на седую щетину, которую Коростель заметил на снимках в последнем отчете группы наружного наблюдения, перед тем как сам распорядился снять круглосуточную слежку за стариком.

Не дожидаясь предложения, Полунин опустился в кресло для посетителей, элегантно поддернув отутюженные брюки.

— Здравствуйте, Леонид Семенович, — вознамерился вернуть себе инициативу Коростель. — Долго жить будете — совсем недавно вас вспоминал. Думал, как вы там живете. Как служба ваша проходит?

Полунин склонил голову набок и прищурился. Уголки губ едва заметно поползли в стороны, изображая что-то вроде всезнающей улыбки Будды.

— Вы меня обижаете, если всерьез полагаете, будто я поверю, что вы не знаете, чем я теперь занимаюсь. Уверен, на пенсию меня спровадили с вашей подачи.

Собираясь возразить, Коростель открыл было рот, но встретил строгий взгляд Полунина и промолчал.

— Не волнуйтесь, я не за тем пришел, чтобы выяснять отношения, — заверил тот. — Знаю по опыту, занятие это бесполезное. Я пришел поделиться кое-какими соображениями насчет нашего дела.

— Не поймите меня превратно, но какие у нас с вами могут быть дела, Леонид Семенович?

— То есть вы хотите, чтобы я ушел?

Полунин приподнялся.

— Нет, подождите, — остановил его Коростель. — Что вы хотели рассказать?

Старик начинал его нервировать. Что он задумал? Только нельзя давать волю гневу. Как учил инструктор: лишь очень примитивные люди считают до десяти, а нормальный человек управляет своим состоянием с помощью дыхания. Рука непроизвольно потянулась к пачке сигарет, но эта слабость лишь выдаст его внутреннее состояние. Поэтому Коростель придвинулся к столу и сложил руки перед собой.

— Перейдем сразу к делу, чтобы не занимать вашего времени, господин статс-инспектор. Для начала ответьте на один вопрос: вы уверены, что мой племянник мертв?

Коростель порадовался, что не успел закурить, а то поперхнулся бы дымом и имел бледный вид.

— До сих пор у меня не было оснований сомневаться, — Коростель, не моргая, смотрел прямо в глаза собеседнику. — Заключение медэксперта, свидетельство о смерти…

Скептически усмехнувшись, Полунин дал понять, насколько смехотворны перечисленные доказательства.

— Мне ли объяснять, как проворачиваются подобные схемы. Я считаю, что Арчи жив, а его самоубийство инсценировали.

— Ваше мнение на чем-то базируется или это так, домыслы одинокого старика?

Коростель сделал вид, что борется с зевотой.

— Я обнаружил за собой слежку, — нанес выпад Полунин.

Теперь статс-инспектор пожалел, что не успел закурить. За клубами дыма было бы проще скрыть свою реакцию и выиграть время на обдумывание следующего хода. Поведение Полунина сильно походило на спланированную провокацию.

— Думаете, это связано с вашим племянником? — после пары вдохов и выдохов спросил Коростель.

— Я задался тем же вопросом, когда заметил. Сначала я предположил, что это ваших рук дело. Но потом пораскинул мозгами, но так и не понял, зачем вам за мной следить.

Хитрющие глаза Полунина даже не скрывали издевку. Неужели мои орлы прокололись, и старик их срисовал? Вот же старый прохвост…

— Слежка продолжается до сих пор? — уточнил Коростель.

— Каждый день, — подтвердил Полунин. — С утра и до позднего вечера.

Статс-инспектор все же дотянулся до пачки, выудил сигарету и закурил. Мысли в мозгу проносились стремительно, как почтовый экспресс. Куда смотрели мои остолопы? Разгоню к чертовой матери, разозлился он. Отправлю ловить уклонистов от пенсионных обязательств!

— Я продолжал размышлять и пришел к выводу, что кроме жандармов за мной присматривать некому. Вы согласны с моими умозаключениями?

— Допустим.

— Но зачем им за мной следить? Этому может быть только одно объяснение: Арчибальд — жив!

— Жив? — выпустив дым, переспросил Коростель.

— Да-да. И, вероятно, бегает где-то на свободе. Иначе, зачем еще им держать меня под колпаком?

— Возможно, у них просто появился материал по вашей скромной персоне. Такая мысль вас не посещала?

— Бросьте вы, подумайте сами! Если бы у них было что-нибудь серьезное, они давно меня закрыли бы. Но они выжидают. А чего ради, если Арчи погиб, можете мне ответить?

Коростель никак не мог сообразить, как следует себя вести. У него возникло неприятное, труднообъяснимое ощущение, будто они поменялись местами.

— Предположим, вы правы. С какой целью вы рассказываете все это мне?

— Ну как же, — обиделся Полунин. — Это ведь важная зацепка. Неужели вам не интересно?

— Очень любопытно, конечно, но сначала нужно проверить все обстоятельства.

— Понимаю, дело-то серьезное. Но вы же не забыли нашу давнюю беседу?

— Которую?

— Когда вы обещали мне определенные гарантии, если я помогу вытащить из Арчи секреты Профессора. Эта договоренность в силе?

— Мне кажется, вы излишне торопите события. Если даже ваши подозрения верны, я сильно сомневаюсь, что нам удастся вытащить вашего племянника из рук жандармов.

— Хорошо, будем считать, что пока это только наши предположения. Тем не менее, я хочу понимать, в одной мы лодке или уже нет. От вас же ничего требуется, кроме как просто ответить.

Коростель разогнал ладонью сигаретный дым над столом, словно это могло прояснить ситуацию. В конце концов, а чем мы рискуем? Пусть старик думает, что ему угодно. При определенном сценарии его помощь может пригодиться.

— Пусть будет по-вашему.

— Это означает «да»? — настаивал старик.

— Да.

Полунин удовлетворенно потер руки.

— Это все, что вы хотели? — поинтересовался Коростель.

— На данном этапе. Если что, вы знаете, где меня искать, — раскланялся посетитель и удалился той же уверенной походкой, которой вторгся в кабинет.

Статс-инспектор с остервенением раздавил окурок в мраморной пепельнице и тут же достал следующую сигарету. Он глубоко затянулся несколько раз, а затем потянулся к кнопке интеркома.

— Начальника группы наружного наблюдения ко мне! Немедленно! — приказал он.

* * *

Стратегические задачи нужно решать, ведя бой на чужой территории. Вопреки распространенной поговорке про родные стены, у себя дома ты слишком уязвим. Эту особенность Леонид Семенович Полунин прочувствовал на собственной шкуре, когда господин Коростель впервые явился к нему в квартиру. В тот момент он оказался совершенно не готов и проиграл партию практически по всем статьям.

Визит в логово Коростеля доставил Полунину определенное удовольствие. Теперь уже он застал статс-инспектора врасплох и, вроде бы, завладел инициативой. По крайней мере, на какое-то врем. Что само по себе очень неплохо, учитывая сложившуюся расстановку сил.

Поначалу он поверил, что в урне прах Арчи. Кроме него, никто не пришел на кладбище. Кому есть дело до смерти мальчишки-сироты? Было пасмурно. Под монолитными облаками черными кляксами метались вороны, тревожно крича. В колумбарии смотритель расковырял ячейку и пристроил урну к другой, покрывшейся налетом ржавчины. Кто бы мог подумать, что Арчи ляжет рядом с матерью так скоро. «Можно закрывать», — сказал Полунин и высморкался. Он поднял глаза. Вдалеке у дороги вспыхнул блик. Солнце пряталось, но линза бинокля или камеры все равно отсвечивала. Помахать им, что ли, подумал Полунин, но решил, что лучше не разрушать образ старого одинокого человека, похоронившего всех своих родных.

В тот день впервые за много лет он пришел к родителям. Он даже не помнил точно, когда они умерли. Для него это стало всего лишь словом «давно». Могила затерялась в старой части кладбища среди других таких же — забытых, заросших кустарником. Потратив минут десять на поиски нужной аллеи, Полунин потом еще полчаса бродил, проваливаясь в снег, пока выбрался к скромному гранитному надгробию. Камень потрескался, приобрел выцветший бурый цвет, а когда-то покрытые бронзой имена родителей с разными датами рождения и одной на двоих датой смерти читались с трудом. Можно сказать, он чудом не прошел мимо. Отряхнув скопившийся на верхней кромке надгробия снег, Полунин постоял, держа руку на камне, и отправился домой.

Полунин никогда не был особенно близок с сестрой — сказывалась существенная разница в возрасте. До определенного момента брат вообще не понимал, о чем с ней можно разговаривать. Для него стало откровением, когда обнаружил, что в квартире живет довольно симпатичная старшеклассница, которая имела собственное мнение и огрызалась, если он позволял себе едкие замечания в ее адрес. Именно она стала любимицей у отца и матери, в отличие от Лёни, который, по большому счету, рос предоставленный самому себе. За Светочку они переживали, все силы отдавали на то, чтобы обеспечить ее образование. Брат же был лишен такого внимания. Когда пришло время выбирать, что делать дальше, он пришел к отцу посоветоваться. Это было очень важно. Он ждал, что папа возьмет за руку и проводит во взрослый мир. Но… Глава семьи растерялся, бессмысленно щелкал телевизионным пультом и мямлил что-то о том, как важно найти свое призвание в жизни и что нужно прислушаться к своему сердцу. Более бесполезной чуши Полунин в жизни не слышал. Впредь он решил рассчитывать только на себя. Ну, и зачем тогда было оставаться в родительском доме?

Родители погибли в самый разгар лета. Они ехали на дачу. Старенький «москвич» не выдержал и закипел. Встали на обочине. Отец вышел поставить знак аварийной остановки, а тут из-за поворота шоссе на полном ходу выскочил огромный тягач с прицепом. Отца размазало по радиаторной решетке, как мошкару по лобовому стеклу. В следующий момент могучий бампер опрокинул легковушку в овраг. Мама еще была жива, но не сумела выбраться из загоревшейся машины.

Во время похорон стояла ужасная жара. Казалось, что разлагаются не только родители в закрытых гробах, но и вообще все покойники в округе. Сестра держала дистанцию и душила в себе слезы. Не сказать, что вид у нее был жалкий, но Полунин вдруг увидел, что ей нужны забота и поддержка.

Эта встреча могла стать их последним свиданием. Но волею случая или судьбы — тут дело личного вкуса — они стали регулярно пересекаться по службе. Полунин как раз перешел в комитет по науке и высшей школе, а сестра была аспиранткой в Институте мозга. Поскольку он курировал распределение и освоение средств на некоторые научные работы, в том числе в лаборатории профессора Вольфа, встречались они частенько.

Дела шли неплохо, пока сестрица не залетела. Полунин ничего не подозревал, пока она, встревоженная, не появилась на пороге его квартиры с уже несколько округлившимся животом. Светлана вскользь обмолвилась, что забеременела от иностранца, побывавшего в России проездом. А потом понесла чушь про то, что не собирается ничего сообщать будущему отцу. Мол, у них все равно нет будущего. Она будет рада самостоятельно растить ребенка, но хотела бы рассчитывать на помощь брата, потому что боится не справиться в одиночку.

Даже с очень большой натяжкой Леонида Семеновича нельзя было назвать человеком семейного склада характера. Он и не женился, поскольку не видел смысла в постоянной связи с одной женщиной. К тому же карьера отнимала много времени и сил. Почему он просто не прогнал сестру? Полунин не раз задавался этим вопросом. Вспоминал ее испуганные глаза. Ей же никто больше не поможет, осознал он тогда ясно и отчетливо. Он увидел себя словно со стороны, поражаясь и восхищаясь, насколько приятно почувствовать себя добрым, ласковым, отзывчивым. Новая роль была интересной и какое-то время даже доставляла удовольствие.

Наплевав на просьбы Светланы не вмешиваться, Полунин решил выяснить, кто же отец. Профессор Вольф молчал, как партизан, и только краснел и негодующе пыхтел, стоило задать прямой вопрос. Впрочем, и без его помощи не составило труда выяснить, кто из иностранных партнеров приезжал для знакомства с ходом исследований. Список подозреваемых получился коротким, но ни на кого нельзя было указать с полной уверенностью. Полунин опустился до того, что как-то раз, будучи у сестры в гостях, незаметно вытащил из ее сумки мобильный телефон и, пока она возилась на кухне, изучил его содержимое на предмет неопровержимых улик. Он никогда не гордился этим поступком, но зато получил результат.

Полунин попробовал объясниться перед сестрой. Свои доводы казались ему железобетонно убедительными: «Мне не жалко помогать тебе деньгами, но ребенок с каждым годом будет требовать все больше и больше. Кто-то должен это компенсировать. Кто, если не отец? Это ведь не шантаж, разумное деловое предложение». В ее взгляде вспыхнуло нечто яркое и опасное: «Не смей даже пытаться! Забудь про него!». Почувствовав угрозу, Полунин предпочел сделать вид, что сдался. Но попыток связаться с нерадивым папашей не оставлял. Каким-то образом Светлана все узнала и устроила безобразный скандал. Они наговорили друг другу массу неприятных слов. После этого брат и сестра уже никогда не общались.

Поиграли в более или менее семейного человека и хватит, решил Полунин. Было интересно, но впредь хватит с меня этих сложных взаимоотношений.

А через полтора десятка лет неожиданно раздался телефонный звонок, и незнакомый юноша ломающимся голосом представился Арчибальдом и сообщил, что является его племянником. Потребовалось некоторое время, чтобы осознать услышанное. Мальчишка был сильно возбужден, говорил сбивчиво, и было трудно разобраться, в чем, собственно, дело. С мамой беда, мама ушла, маму уволили, у мамы еще два месяца на пенсионном счете, а она устала ждать, она написала, что ничего хуже быть не может, хватит, пора уже поставить точку, мама согласилась умереть. Мальчишка так произносил слово «мама»… Через пять минут Полунин спускался вниз по лестнице, прыгая через ступеньку. Зачем я это делаю, думал он на бегу, понимая, что ничего изменить уже нельзя. Но гнал машину так, что визжали покрышки, стонали тормозные колодки и провожали неодобрительными взглядами прохожие.

Конечно, он опоздал, не успел. Профессионально вежливая барышня в белоснежном одеянии, похожая на ангела, выдала ему небольшую урну. Полунин недоверчиво прикинул на вес, как ничтожно мало осталось от сестры. Потом вбежал Арчибальд, нескладный юноша с бледными веснушками на переносице и чуть-чуть рыжеватой шевелюрой. Он увидел урну в руках Полунина и все понял.

Арчибальд пошел в отца. Он совсем не был похож на мать. Ну, разве только, в те моменты, когда сурово хмурил брови. Сестра делала точно также, когда заходила в тупик. Мало что напоминало о родстве Леонида Семеновича и Арчи. Но Полунин его не бросил, испытав нечто вроде ренессанса. Забытые ощущения. Совсем как тогда, когда Светлана пришла к нему за помощью.

* * *

Дурни из наружки поджидали в машине у подъезда. После того, как они потеряли его из виду на рынке, им, должно быть, досталось от начальства. Их было только двое. Жандармы курили, пуская дым через опущенные стекла, не слишком заботясь о маскировке.

С самого начала Полунин отдавал себе отчет, что выходка с побегом из-под присмотра может навлечь на него множество бед. Но он хотел добиться реакции.

До машины жандармов оставалось еще метров пятьдесят. В теле ощущался легкий мандраж. Все-таки нельзя было предсказать, на что способны эти костоломы. Опыт общения с силовыми структурами подсказывал, что уважения к сединам они не питают. А он уже не в той форме, чтобы дать достойных отпор двум здоровякам. В драке мало пользы от ежедневной утренней гимнастики для поддержания формы. Он рисковал, но рисковал осознанно и с удовольствием. В конце концов, терять уже нечего. Сколько на счете осталось? Хватит лет на пять-семь жалкой пенсионерской жизни. Без всякой цели, без всякого смысла. Да он с тоски повесится раньше, чем закончится срок дожития.

Пора бы им уже выбираться из машины и двигаться навстречу.

Однако жандармы упорно сидели и чего-то выжидали, спрятавшись за тонированными стеклами. Полунин не мог разглядеть их лица, но не сомневался, что они внимательно следят за ним. Чего ж им еще надо? Он уже почти дошел до своего подъезда, но ничего не происходило. Удивившись, провокатор свернул к подъезду, взялся за ручку двери и… отпустил. Нет, так не пойдет! Он развернулся на каблуках и направился к машине.

— Мое почтение, молодые люди, — Полунин постучал ладонью по матовому капоту автомобиля.

Ответом ему было молчание. Он приложил ладонь козырьком к глазам, пытаясь увидеть, что происходит в салоне. Щелкнул замок и наружу высунулся водитель, который, видимо, был за старшего.

— Тебе чего надо?

Странно, но в голосе человека в штатском не чувствовалось угрозы.

— Я хочу увидеться с вашим начальником, — ответил Полунин.

* * *

Как же он радовался, что, по крайней мере, больше не придется торчать в этом ненавистном городе. Хотя и настала та пора, которую местные почему-то называют весной (ну да, теплее и иногда даже не так сыро, как еще месяц назад), но толку. Теперь другая радость — насекомые. Стоило оттаять подвалам, и на свободу устремились миллионы оголодавших комаров.

Говорят, они не залетают выше девятого этажа. Об этом, видимо, забыли рассказать кровопийцам, поселившимся в доме, где находилась ведомственная квартира, в которой поселили Аббасова. Двенадцатый этаж, да. Но каждую ночь майор несколько часов уделял заведомо проигрышной борьбе с назойливо зудящими паразитами, которые атаковали его из темноты. Затем в изнеможении он забывался нервным сном, который прерывался с грохотом первых трамваев под окном.

Использование специальных средств для отпугивания комаров особого эффекта не принесло. Офицеры с петроградской пропиской хихикали: «Их банальной химией не возьмешь! Мутанты! Только танки!». Шутка про танки всегда вызывала общий хохот, поскольку имела определенный подтекст: в самом начале последней пенсионной реформы в городе трех революций едва не зародилась четвертая — на Дворцовую площадь вышло около двадцати тысяч несогласных. Они разбили палаточный городок, требуя отмены закона о пенсионных накопительных счетах. Шибко образованные вдруг сообразили, что их права ущемляют. Внутренние войска пробовали разогнать протестующих с применением брандспойтов. Стоял аномально жаркий август и молодежь, которой на площади было в изрядном количестве, не очень возражала. Тогда в ход пустили слезоточивый газ, но западный ветер понес ядовитый дым в сторону Мойки, где на набережной размещались элитные апартаменты, в которых проживали влиятельные персоны, в том числе, члены городской управы и их семьи. По слухам, у супруги городничего случился приступ, а, может быть, и у него самого. В общем, подполковнику, отдавшему приказ применить слезоточивый газ, не суждено уже было стать полковником. После такого конфуза вернулись к проверенным методам: пригнали пару танков для острастки и дюжину бульдозеров. Палаточный городок смели за каких-то полчаса. Только рваный брезент метался по площади, а усиленные бригады дворников смывали с булыжника пятна крови. Людские потери признали незначительными, вину за жертвы возложили на организаторов несанкционированной акции, которые, как многозначительно намекали официальные представители, не для народа российского радели, а получали деньги от вероломных организаций из-за рубежа. В общем, с тех пор шуточка про химию и танки была в ходу у питерских силовиков.

По ощущениям Аббасова комары были хуже любых протестующих. При первой же возможности, когда стало ясно, что его присутствие более не требуется, он взял билеты на самолет и уже через несколько часов спускался по трапу в аэропорту «Домодедово-II».

За месяцы отсутствия отца Тагир окончательно пошел в разнос, а мать, кажется, опасалась сказать слово ему поперек, поскольку тот из всех законов шариата усвоил только то, что женщина должна во всем слушаться мужчину. «Где он? — прорычал Аббасов; жена плакала, причитала. — Толком скажи, не реви». Тагир не появлялся дома третий день. На телефонные звонки не отвечал. Она искала его по друзьям, но они, мутаржибы, только смеялись, хохотали и говорили, чтобы не мешала мужчине русских кобылок объезжать.

Он сжимал кулаки и молился Аллаху, чтобы сын вдруг прямо сейчас не появился на пороге, потому что в тот же момент Аббасов рассек бы его насмерть тем самым клинком с дарственной гравировкой, который занимает почетное место поверх бухарского ковра на стене.

Опять подключать служебные связи ему совсем хотелось. Хватит с него позора. Сам справится. Мягко отстранив супругу, пытавшуюся его остановить, он пинком ноги вышиб замок с двери в комнату Тагира. Жена всхлипывала, не решаясь переступить порог. Она ни разу не заглянула, пока он копался в вещах сына, пытаясь найти зацепку. Аббасов высыпал на тахту содержимое ящиков письменного стола, но ничего полезного не обнаружил. С каким-то мстительным удовольствием сорвал со стен плакаты, на которых красовался не только трехкратный чемпион мира по боям без правил Магомет Расулов, но и одиозный лидер Второй Арабской Весны Ассад аль Хабин. Сколько раз Аббасов говорил ему избавиться от этой дряни!

Он поинтересовался у жены, в каких клубах обычно гуляет их сын. Жена опять, всхлипывая, произнесла несколько названий. Аббасов записал их в телефон и ушел, не попрощавшись.

Все три клуба находились внутри Садового кольца. Средний счет — на тысячу долларов, и попробуй найти свободное место для парковки. Строгий фейс-контроль. На входе в «Мадрид» непонятливый охранник преградил Аббасову дорогу, но был моментально сбит с ног подсечкой и для верности припечатан локтем в солнечное сплетение (будет лучше разбираться в клиентах). Пока второй детина соображал, как поступить, майор вытащил служебное удостоверение и сунул ему под нос.

Бармены скользили вдоль стойки, не останавливаясь ни на минуту. Даже наливая порцию заказанного напитка, они продолжали подергиваться в такт дикому шуму, который волнами раскатывался от мониторов, расставленных по всем углам. Неужели это можно считать музыкой? Аббасов метался вслед за ними, показывал фотографию сына и надрывал связки, перекрикивая окружающий хаос. Ни один из официантов не смог ответить ничего путного. Даже если бы сейчас Тагир находился тут, пришлось бы кружить много часов, прежде чем отец столкнулся бы с ним.

Его похлопали по плечу. Аббасов обернулся. Трое крепких ребят переступали с ноги на ногу. Вероятно, приятели тех, что стояли на входе. Скорее догадался, чем расслышал, что они просят его покинуть клуб. Нам не нужны лишние проблемы, по-рыбьи прошлепали губы главного. За их спинами зловеще сверкали вспышки стробоскопов. Апокалиптическая картина живо напомнила ночную бомбардировку Цхинвала. И он отступил. Все равно не было смысла тут оставаться. Хотя ему очень хотелось напоследок выкинуть какой-нибудь номер, чтобы эти бараны надолго его запомнили.

Ночь уже глодала Москву, но яркие мерцающие пятна искусственного неонового света уверенно держали оборону. Аббасов вытряхнул из мятой пачки сигарету, размял пальцами и сунул в зубы. Нащупывая в кармане пиджака зажигалку, оглянулся, чтобы окинуть взором очередь, выстроившуюся на входе в «Мадрид». Масса колыхалась, взрывалась девичьим визгливым смехом и конским ржанием половозрелых ухажеров. Не лица, а маски. Из-за искусственного освещения — заострившиеся и гладкие черты, словно у манекенов. Он уже хотел отвернуться, когда среди раззявленных рыл заметил знакомое. На ходу бросив себе под ноги так и не зажженную сигарету, Аббасов потянулся через неплотные ряды. Кончики пальцев скользнули и сорвались, но, оттолкнув пару мешавшихся юнцов, он вцепился в руку, как клещ (на предплечье обязательно останутся синяки, и поделом!). Похоже, Тагир даже не понял, что происходит. Пытался вырваться, но куда там. Аббасов с силой потянул на себя. Вокруг было шумно, однако он услышал (или почувствовал), как трещит по швам дорогая итальянская куртка, произведенная в Китае или вовсе в Бангладеш. Туземцы не даром имели свой кусок хлеба с водой — нитки выдержали.

Майор выдернул сына из очереди, не обращая внимания на вялую ругань и протесты. Тагир растерянно моргал и, кажется, не верил своим глазам. А отец выждал несколько секунд и молниеносным движением, похожим на бросок кобры, вцепился ему в загривок и резко пригнул. «Что ж ты делаешь, шакаленок», — прошипел он ему в ухо на ногайском. Сынок беспомощно рыпался из стороны в сторону, но уйти от захвата не мог. В таком унизительно покорном положении Аббасов потащил его вдоль ряда машин, стоявших на парковке. До чего мать довел! Майор костерил сына на родном языке, временами в бессильной злобе переходя на русский мат. Тагир издавал звуки, отдаленно напоминающие скулеж, чем только сильнее выводил Аббасова из себя. Их провожали испуганными взглядами, но никто не заступился за парня. «Хороших ты друзей себе нашел, сынок, надежных», — вставил майор.

Белый спортивный Audi Тагира нашелся в самом конце стоянки. Швырнув сопляка на капот, майор навис над ним, сложив руки за спиной. Эта поза могла бы показаться безобидной только тем, кто не знал Аббасова. Руки спрятаны, чтобы случайно не совершить то, о чем придется пожалеть. Он заговорил нарочито ровным голосом: «Завтра ты заберешь документы из Академии. Раз считаешь себя мужчиной, докажешь делом! Напишешь рапорт о переводе. В пограничных войсках вечно не хватает бойцов. У меня есть знакомые на китайской границе — пойдешь к ним сержантом на заставу. Отличный шанс проявить себя с лучшей стороны. Понял?».

По-прежнему согнувшись, Тагир облокотился на бампер. Он шмыгал носом, исподлобья косился на отца и что-то бормотал себе под нос. Отец предложил ему высказывать возражения прямо сейчас, если таковые имеются. Тот помотал головой.

У Аббасова зазвонил телефон. Вызывали со службы. Он снял трубку, выслушал срочное сообщение. «Что?» — переспросил он. Ему подтвердили информацию. На раздумья ушло несколько секунд, после чего майор распорядился немедленно доставить объект в Москву. «Повезло тебе, Тагир. Завтра мне не до тебя будет. Но не обольщайся, отслужить свое тебе придется», — пообещал он.

Отобрав ключи от Audi, Аббасов затолкал сына в свою машину и повез домой, где их обоих заждались.


11

В час, отведенный для вечерней прогулки, уже совсем без сил, еле продирая глаза, Молчун все-таки заставил себя подняться на площадку для курения. Прижался лбом к решетке, всматриваясь в дрожащий горизонт, расцвеченный янтарем, и потянул носом прохладный бриз, солоноватый на вкус. Если все время проводишь в камере или под водой, трудно заметить смену времен года. Хотя ветер то и дело норовил запустить ледяные щупальца под одежду, глядя на повеселевшие волны, которые беспечно соревновались наперегонки, хотелось верить, что тепло уже не за горами.

Других заключенных, выбравшихся на перекур, было не больше десятка. Они толпились на противоположной стороне площадки, которая уже спряталась в тени. Вспыхивали и гасли тлеющие огоньки, успевая на короткий миг выхватить из темноты губы и ноздри курильщиков. От подозрительно притихшей компании отделилась фигура и направилась в сторону Молчуна. Он осмотрелся по сторонам — ни одного охранника в поле зрения не наблюдалось. Молодой человек приготовился дать отпор, однако это оказался всего лишь Леха, который прислонился спиной к ограде, глубоко затянулся и отправил окурок в последний полет. Оба проводили взглядом яркую точку, потерявшуюся на фоне солнечных бликов, играющих на гребнях темной воды.

— Нечасто тебя теперь видно.

Молчун согласно кивнул.

— Ну и видок у тебя, друг. Все время вниз гоняют?

Он провел ребром ладони по горлу, показывая, как его уже достало погружаться.

— Суки, что тут скажешь, — с пониманием покачал головой Леха. — Тому корешу тоже досталось.

Проблемы зачинщика драки Молчуна волновали слабо.

— Эх, я тут тоже заколебался вокруг бура танцевать. А в бригаду к вам не берут.

Леха помолчал, пытливо изучая его профиль.

— Я чего хотел сказать-то, друг. Мужики хоть и не доверяют тебе — тут уж, извини, ничего не попишешь, — но лезть к тебе не станут. Принято общее решение, что ты не фраер, а раз так, то и трогать тебя западло.

— Радость-то какая.

— Ты не язви, а слушай дальше, Молчун. Они тебя не тронут — это хорошо, конечно. Но тот бугай… В общем, тебе нужно держаться от него подальше. Он ведь с тобой не закончил и не успокоится, пока не доберется до тебя. Сечешь?

— Стараюсь, — ответил Молчун и сплюнул через прутья.

До сих пор ему везло — не выпало ни одной общей смены с обидчиком. Хотя он подозревал, что дело не в везении, а в том, что кто-то позаботился об этом, и Молчун готов был держать пари, кто именно. Однако в любой момент все может измениться. Достаточно начальнику охраны сунуть свой нос в рабочий график.

— Послушай моего совета, парень. Если не планируешь загнуться, действуй первым. Как только представится возможность. Главное — не сомневайся! Никто не станет вмешиваться или мстить. Это ваше с ним дело. Ты, главное, не медли, понял?

Молчун попросил у Лехи сигарету и прикурил, пряча огонь от ветра в ладонь.

* * *

Лежа в барокамере, находясь где-то на нейтральной территории между сном и бодрствованием, Молчун старался не провалиться во мрак. Он боялся спугнуть летучий образ девушки с карими глазами. С тех пор, как ему посчастливилось побывать в карцере, она не приблизилась ни на дюйм. А лекарства у него не осталось.

Как рассказал Кусто, сброшенный Молчуном флакон с таблетками нашел кто-то из охранников и догадался отнести ротмистру. Карпов наморщил лоб и отправился за объяснениями в лазарет. Фельдшер, так и не протрезвев, вздыхал и охал, напрягая память. В конце концов, он радостно назвал имя оператора водолазной бригады, и возмущенная делегация из двух человек отправилась трясти Кусто, который только-только успел прилечь после очередной смены. Выслушав эмоциональную тираду командира, в которой самыми приличными словосочетаниями были «сухопутные крысы» и «слепая задница», Кусто признал себя ротозеем. Начальник охраны распорядился впредь никому не выдавать лекарства без его, Карпова, личного распоряжения. Врач с важным видом согласился с разумными предложениями по оптимизации работы лазарета, на что ротмистр резко отрезал: «Это не предложения, а приказ». Эскулап и здесь возражать не стал. Напоследок Карпов пригрозил, что еще одна такая оплошность и он спишет Кусто на берег. «Так что извини, я тебе больше ничего достать не могу», — развел руками оператор. Молчун поблагодарил его за лишние хлопоты и сказал, что извиняться не нужно.

Теперь он больше всего опасался, что прогресс в его состоянии не просто остановится, а повернет вспять.

* * *

Молчун почти заснул, уткнувшись носом к стене, когда за спиной послышалась возня на соседней койке, и раздался надсадный шепот Лехи:

— Эй, ты спишь?

Идиотский вопрос заставил Молчуна вздохнуть. Он перевернулся на спину.

— Нет, не сплю.

— Это хорошо, — по голосу почудилось, что Леха улыбается.

Что ж тут хорошего, если вставать через несколько часов, чуть не вырвалось у Молчуна.

— Тут вот какое дело… Ты про поселенцев что-нибудь слышал?

Вопрос застал его врасплох. Поселенцы какие-то. Откуда это, из истории что ли? Впрочем, замешательство продолжалось совсем недолго.

— Поселенцы — это люди, сбежавшие от пенсионной реформы. Они организовали что-то вроде казацкой вольницы где-то в Сибири, — Молчун сам не смог бы объяснить, каким образом нужные фразы, всплывают в его памяти. — Численность их неизвестна. Но самое главное, что каким-то чудом им удается скрываться от властей.

Леха от удивления протер глаза.

— Ну, ты, Молчун, даешь! Откуда только такой поток красноречия! А говорил, не помнишь ничего. Врал, выходит?

— Врать мне не зачем. Я же объяснял, что забыл только то, что касается меня лично.

— Ну, и славно. Так даже лучше — мне не придется долго объяснять. А то я, знаешь, не большой мастер по этой части. Что ты вообще про них думаешь?

С ответом у Молчуна возникли затруднения. Он представил суровых мужчин, заросших бородами, в меховых шкурах из собственноручно убитых животных, с берданками, повешенным поперек груди. Что-то вроде лесного братства. Такие не станут лезть к другим людям с ненужными вопросами.

— А я вот чего думаю, — Леха нетерпеливо поерзал и уселся на койке, свесив босые ноги. — Еще до того, как меня повязали жандармы, один мой старый кореш навострил лыжи, куда подальше из родных краев. Я, дурак, советов его не слушал, так что теперь кукую тут с тобой, Молчун, а мог бы сидеть где-нибудь на завалинке и горя не знать, сечешь? Короче, тот мой дружок решил, что пора ему заканчивать с нашими делишками и податься в поселенцы.

Леха умолк, чтобы удостовериться, какое впечатление произвел. Молчун энтузиазма не проявил.

— Тебя, наверное, интересует, с какой стати кореш мой рассчитывал до них добраться. А дело, Молчун, в том, что он оказался знаком с одним парнем, который уже обосновался у поселенцев. Тот послал ему весточку, как связаться, если он захочет присоединиться. Мой дружок подался в бега, а меня сюда упекли. Жандармы успели бы его еще перехватить, но я держал язык за зубами. Сам понимаешь, брат, кореша сдавать — западло.

— К чему ты это все?

— К чему? А ты прикинь, если и нам с тобой к поселенцам податься.

— Отличная мысль, — серьезно поддержал Молчун. — Сейчас манатки соберем и сразу двинем.

Леха обиженно засопел.

— Зря ты так, Молчун, зря. Ты знаешь, где мы сейчас находимся?

— Вопрос с подвохом? На каторге.

— Дурак ты, я не о том! Как это называется… Широта, долгота… Координаты наши какие?

— Без понятия. До берега — далеко. Вот какие координаты.

— А я времени зря не терял. И выяснил: мы в Карском море, километров семьдесят к северо-западу от острова Диксон. Сечешь?

— И что с того?

— Нам бы до острова только добраться, а там и на материк выберемся. Можно будет и поселенцев найти. Я знаю, они на востоке Сибири. Понял теперь, куда я клоню?

— Отличный план, Алексей. Семьдесят километров — сущий пустяк. Добираться будем вплавь?

— Ты меня за дурачка не держи, — совсем тихо прошептал Леха. — Я все продумал. Нам нужно захватить вертолет!

В темноте раздался приглушенный смех Молчуна — он прикрыл рот ладонью, чтобы не слишком шуметь.

— Во-первых, во время прилета всех заключенных, кроме рабочей смены водолазов, разводят по камерам, — напомнил он. — Во-вторых, для захвата вертолета нужно, как минимум, оружие. Ну, и, наконец, что помешает жандармам встретить нас на материке и прикончить?

Однако Леха был настроен решительно.

— Согласен, план не идеальный, но главное — начать.

Молчун не видел смысла скрывать свой скепсис.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— И все-таки ты не спеши с выводами, — попросил Леха.

Господи, подумал Молчун, если ты и правда существуешь, то, похоже, у тебя весьма специфическое чувство юмора, раз ты послал мне такого аббата Фариа.

* * *

Взгляд у Кусто был одновременно тревожный и несчастный. Помогая Молчуну облачиться в гидрокостюм и проверяя экипировку тщательнее, чем требовалось по уставу — каждое крепление и клапан он дергал по несколько раз. «Предосторожность лишней не бывает», — любил повторять оператор, но сейчас молчал. Его нервозность передалась Молчуну.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Ротмистр приходил. Закатил скандал. Требовал объяснений, почему вы еще ни разу спускались в связке.

— Мы?

— Ты и тот парень, с которым вы сцепились в столовой. Приказал устроить вам двойное погружение.

— И где он?

Кусто кивнул через плечо на дверь в соседнюю комнату.

— Сам собирается. Сказал, ему помощь не требуется.

— Плохо дело?

— Ты не дрейфь, — приободрил он Молчуна. — Я пойду с вами.

Тот замер, продевая руку в рукав костюма.

— Будем спускаться в колоколе, — пояснил Кусто. — Я останусь внутри и буду следить, чтобы никто из вас не начудил.

Дверь в соседнюю раздевалку распахнулась и, пригнувшись, не вошел, а вдвинулся в помещение обидчик Молчуна. Гидрокостюм едва не лопался по швам, плотно облегая могучую фигуру. Он упер руки в бока и воззрился на них сверху вниз. После схватки с охраной его физиономия практически зажила, только вокруг глаз желтели круги — последнее напоминание о лиловых синяках.

— Ну что, готов? — спросил детина и подмигнул Молчуну.

Молчун оглянулся, но Кусто было уже не до них — он готовился к погружению. Все трое проследовали в камеру погружений, где их встретил второй оператор и помог по очереди забраться в водолазный колокол, из-за своих больших габаритов больше похожий на батискаф.

— Поднимать вас буду быстро, так что сразу пристыкуюсь к отсеку декомпрессии, — предупредил оператор и, не дожидаясь ответа, исчез.

Колокол качнуло, зашипел воздух в клапанах и начался спуск.

— Работаем на глубине примерно семьдесят метров, — начал инструктаж Кусто. — Вы должны осмотреть основания обеих северных колонн. Есть подозрения, что там не все в порядке. Это понятно?

— Да, — ответил за обоих Молчун, пока здоровяк с детской непосредственностью крутил башкой по сторонам.

— Ваша задача — только детальный осмотр. Никакой самодеятельности, если что — ремонтом займутся другие. Я буду наблюдать отсюда и в случае необходимости координировать ваши действия.

Давление внутри колокола нарастало.

Кусто был занят своими мониторами. Молчун заглядывал через его плечо, но ничего не понимал в мельтешении разноцветных цифр и прыгающих гистограмм. Его похлопали по спине. Он обернулся и увидел улыбающегося здоровяка. Тот показывал ему отставленный большой палец, мол, все путем, приятель, отлично! Вот только выражение его глаз не сулило Молчуну ничего хорошего.

* * *

— Вызывает Колокол! Первый, отвечай!

Первый — это ты, Молчун, говори же. Но перед глазами дрожала фиолетовая муть, а в горле булькали какие-то комки, как бывает, когда не все выблевал, но, к счастью, он не блевал, потому что не дай бог наблевать в маску под водой на глубине семидесяти метров. Сознание никак не прояснялось, и Молчун не мог вспомнить, как правильно шевелить губами, чтобы ответить срывающемуся на крик Кусто.

Почему же так темно кругом? Ах, да… Фонарь ведь разбил здоровяк, когда напал.

— Первый, ты где?! Отвечай, Первый! — не унимался оператор. — Черт бы тебя побрал, Арчи!

Слово «Арчи» озарилось в мозгу яркой вспышкой. К кому обратился Кусто? Кто такой Арчи?

— Я, — просипел Молчун, собравшись с силами. — Здесь я.

— Не молчи, Первый! Что с тобой? Где ты находишься?

Он осмотрелся по сторонам, но кругом по-прежнему клубился фиолетовый мрак. Было трудно определить, даже где находится верх или низ.

— Не представляю, — признался Молчун и откашлялся.

— Что ты видишь?

— Ничего не вижу.

— Плохо. Ты должен возвращаться в колокол.

Нужно заставить себя успокоится. Не для того Молчун выжил, чтобы сгинуть на дне.

— В твоем автономном баллоне запаса воздуха минут на пять, — предупредил Кусто. — Если найдешь напарника, я вытяну вас вместе.

Знать бы только, где его теперь искать.

* * *

Хотя Молчун и готовил себя к нападению, здоровяк все равно застал его врасплох. Его силуэт появился справа на самом краю обзора. Он скользил и выгибался, взбивая ластами за собой пенный след, как тюлень или торпеда. Молчун не успел даже вскрикнуть, как тот вцепился одной рукой ему в горло, а другой — над сжатым кулаком блеснуло что-то металлическое — одним ударом разбил фонарь, закрепленный на шлеме молодого человека. В следующий момент Молчун остался один в поглотившей его темноте, как будто ничего и не произошло.

— Первый! Второй! Что у вас происходит? У меня картинка пропала!

— Это он, — прошептал в микрофон Молчун. — Он где-то рядом, но я его не вижу.

— Первый, Второй! Доложите по форме!

— Плохо слышно! Помехи на линии, — весело откликнулся в рации здоровяк.

Под водой повисла гнетущая тишина. Словно боясь спугнуть притаившегося зверя, Молчун нащупал на поясе большой гаечный ключ из ремонтного набора и вытащил.

— Молчун, ты в порядке? — понизив голос, спросил Кусто.

— Относительно. Он мне фонарь разбил.

— Не страшно. Я просто вытащу тебе за «пуповину».

«Пуповиной» водолазы называли шланг, который соединял их с кислородными баллонами в колоколе или наверху. Это была гарантия, что никто из них не попробует сбежать под водой (хотя куда им было бежать?).

Шланг натянулся, и Молчун почувствовал, как его потихоньку потащили спиной вперед. Чутье подсказывало, что расслабляться рано. Сначала был резкий рывок, а затем тяга ослабла и пропала совсем. Он крутанулся вокруг своей оси и увидел перед глазами танцующий обрывок шланга, из которого веселой гирляндой убегали наверх пузырьки воздуха. Внутри маски вспыхнул красный индикатор, и пошла смесь для дыхания из резервного баллона.

— Я отрезан, — сказал Молчун и приготовился встретить смерть.

Он вновь напал на него. Как и в первый раз, здоровяк был стремителен и неумолим. Крепко обхватил Молчуна ногами вокруг талии, выпустил заточку, которая мгновенно пошла ко дну. Невообразимо сильные пальцы сдавили горло, дыхание перехватило, и Молчун захрипел.

— Эй, ты что творишь?! — откуда-то издалека донесся возмущенный голос Кусто. — Второй, я требую немедленно прекратить!

Очертания нападавшего стали расплываться. Молчун вяло сопротивлялся, а потом вспомнил про гаечный ключ, замахнулся и треснул им здоровяка по голове. Но ничего не произошло. Вода погасила силу удара, а сил у него и так было немного. Нападавший лишь на пару секунд отвлекся от горла Молчуна, чтобы вырвать гаечный ключ и отправить его на дно.

— Я тебе сейчас кислород перекрою.

Это Кусто, подумал Молчун. Вряд ли он обращается ко мне, мне и так дышать уже нечем.

— Да мне насрать, старый мудак, — отреагировал здоровяк. — Вырубай к хренам, у меня же аварийка есть.

— Ну, как знаешь, — спокойно ответил Кусто. Прозвучало это зловеще.

Уже находясь на грани потери сознания, утратив желание сопротивляться, Молчун заметил, что хватка смерти слабеет.

— Что за хуйня?! Эй!

— У тебя нет аварийного запаса, — в голосе Кусто не было ни намека на жалость.

— А ну включай, сука! — завопил здоровяк, отпуская Молчуна. — Убью! Сейчас доберусь и убью!

— Это вряд ли.

Все так же матерясь и угрожая, здоровяк скрылся во мраке, откуда выплыл. Его ругательства постепенно сменились сдавленными всхлипами, а потом, наконец, наступила тишина.

* * *

— Может, мне просто всплыть? — предложил Молчун.

— И думать забудь, — отрезал Кусто. — Загнешься, раньше, чем окажешься в декомпрессионной камере. Может, поблизости опора есть?

От напряжения глаза весьма некстати заслезились, но и до этого ничего нельзя было разглядеть.

— Может, и есть, но я не вижу.

— Дьявол! Я пошел за тобой. Оставайся на месте!

А куда я денусь?

Было слышно, как тяжело дышит Кусто, выбираясь из колокола.

— Ты только не дергайся, — уговаривал он Молчуна. — Сейчас, сейчас…

Молодой человек посмотрел на датчик глубины. Оказалось, что он поднялся почти на десяток метров выше расчетной глубины.

— Слышишь меня, Молчун? Не бойся, успеем. Я нашел этого уголовника. Он не мог уплыть далеко от тебя. Мы где-то рядом, понимаешь? Я взял из колокола большой фонарь. Буду подавать им сигналы, а ты вокруг смотри в оба. Понял?

— Да. Сколько мне осталось?

— Я не господь бог, но, думаю, годков сорок у тебя еще есть, — пошутил Кусто. — Готов? Поехали.

Покрутившись на месте, Молчун ничего не заметил, сколько ни старался.

— Не торопись, давай еще раз.

Кусто легко говорить, у него, надо полагать, запаса воздуха с избытком.

Молчун подавил нарастающее раздражение и последовал совету оператора. Он действовал четко и методично, осматривая бездну сектор за сектором, как опытный оружейный наводчик. Заметив слабое размеренное мерцание чуть в стороне и ниже себя, Молчун сначала не поверил своим глазам.

— Погаси! — приказал он.

Мираж пропал. Вновь ничто не нарушало равнодушия стихии.

— А теперь включи!

В той же самой точке, которую он боялся потерять из виду, несколько раз мигнул рассеянный конус света.

— Я тебя вижу, — сказал Молчун, загребая руками и рассекая ластами воду.

* * *

Тело второго ныряльщика пришлось затаскивать вдвоем. Голова безвольно болталась из стороны в сторону, но Молчуну казалось, что выпученные удивленные глаза мертвеца все время таращатся на него.

Они сидели друг напротив друга, тяжело дыша. Кусто стащил маску и капюшон, обнажив отполированную лысину, на которой блестели капельки пота.

— Что дальше? — спросил Молчун.

— Придется рапорт писать.

— Расскажешь, как все было?

— А толку скрывать, наверху все равно слышали переговоры.

— Меня опять в карцер запрут?

Колокол дрогнул и пошел вверх.

— С ротмистра станется, но не в этот раз, я думаю. Ты же не виноват, что он попытался тебя убить.

— Спасибо, что спас.

Кусто устало махнул рукой:

— Сочтемся как-нибудь.

— У меня только один вопрос…

— Почему у него не оказалось аварийного запаса воздуха?

— Нет, — смутился Молчун. — Вернее… Да, это, наверное, тоже. Но сначала скажи, почему там, внизу, ты назвал меня Арчи?

— Я еще наверху стравил аварийку, — сказал оператор, обращаясь к застывшему трупу, и замолчал.

* * *

Ротмистр Карпов, багровый от гнева, расхаживал взад-вперед по кабинету.

— Что ж вы за козлы такие! — возмущался он.

Кусто и Молчун вытянулись по стойке «смирно» и не решались лишний раз вдохнуть.

— Он же один из лучших водолазов! Кем я его заменю, а?! И на вышке еще успевал по мелочи!..

Провинившиеся почтительно молчали. Начальник охраны подошел вплотную к Кусто и строго спросил:

— Я тебе предупреждал?

— Так точно!

— Как ты вообще допустил! Тебя на что к этим головорезам приставили? Чтобы они друг дружку топили, так что ли?!

— Никак нет!

— Так какого же хрена у меня в отчетности теперь красуется мертвый водолаз? Почему не пресёк?

— Действовал по обстановке! — отчеканил Кусто.

— По обстановке, — передразнил ротмистр. — По обстановке, ты должен был затащить парня обратно, а не перекрывать ему кислород!

— Он был неуправляем.

Начальник охраны схватил со стола стакан с водой и жадно выпил. Багровые пятна постепенно побледнели.

— Короче, жду от тебя рапорт, — сказал он спокойнее.

— Так точно.

— Ты не понял. Рапорт о происшествии — само собой. Но я тебя предупреждал, что спишу на берег. Так что не обессудь. С первым же вертолетом отправишься на материк.

— Так точно.

— Разберемся с нашим юным талантом, — ротмистр повернулся к Молчуну. — Мало я тебя в карцере держал, ох, мало. Теперь каждый водолаз на счету. Так что считай, повезло тебе, а то бы сгноил тебя в карцере. Будешь замаливать грехи под водой. Понял? Вот и хорошо. Далее. Твой сосед по камере давно просится в бригаду. Что о нем думаешь?

Молчун пожал плечами.

— Ты по уставу отвечай, наглец, а то передумаю и в карцер отправлю! — ротмистр опять повысил голос.

— Заключенный Федотов может справиться.

— Как назло, инструктор застрял на большой земле, — рассуждал начальник охраны вслух, с сомнением прищурившись. — А время не ждет. Сможешь своего приятеля натаскать, Кривопятов?

Молчун представил, какое количество глупых вопросов успеет задать Леха, пока он сумеет ему объяснить устройство дыхательного аппарата. Однако не стоило злить отказом ротмистра. К тому же, идея парных погружений с соседом показалась не такой уж плохой.

— Постараюсь.

— И смотри мне! — погрозил ротмистр указательным пальцем. — Еще одна провинность, и я не посмотрю, что у меня нехватка ныряльщиков!

Он еще раз смерил Кусто и Молчуна тяжелым взглядом.

— Проваливайте, чтобы глаза мои вас не видели! А ты, — он задержал Кусто, — до прилета вертолета дежуришь в прежнем режиме. Увольнение — еще не повод отлынивать от работы!

Пока они шли в сопровождении пары охранников по коридору к лестнице на нижние этажи, до них доносился смех ротмистра, радующегося собственной остроте.

* * *

Проснулся Молчун резко, не совсем соображая на каком свете находится. Перед глазами еще стоял образ кареглазой незнакомки, которая тянула к нему руки, чтобы вызволить из вязкой трясины. Он почти коснулся ее пальцев. Губы ее шептали, но было не разобрать ни слова. И только за миг до пробуждения, когда стало ясно, что друг друга им не удержать, она тяжело выдохнула одно единственное слово. Вернее, имя — Арчи.

Он не сомневался, что услышал то же имя, которое произнес Кусто. Это могло означать все, что угодно. Материя снов обманчива и тонка. Глупо всецело им доверяться. Мало ли какую шутку задумало против тебя родное подсознание.

Через несколько дней прилетит вертолет и заберет Кусто. После инцидента под водой Молчун больше ни разу не видел своего спасителя — их ставили в разные смены. Молчун ходил чаще обычного на площадку для курения, однако и там Кусто не появлялся. Это было очень плохо, потому что было необходимо многое с ним обсудить.

* * *

— И как все произошло? — допытывался Леха.

Каторжане поголовно подозревали, что Молчун хитростью укокошил своего недруга, ведь победа в открытом поединке ему очевидно не светила. Эта версия была ничем не хуже любой другой, отличной от правды. Поэтому он предпочитал многозначительно уходить от ответа.

— Вот не зря все-таки тебя Молчуном прозвали. Слова из тебя не вытянешь!

— Методичку лучше почитай.

Между ними на столе лежало распадающееся на страницы пособие по подводной охоте.

— Книжка от меня не убежит, — отмахнулся Леха. — Мужики говорят, что старину Кусто рассчитали. Отправится домой с первой пташкой. Его ведь списали из-за этой истории?

— Возможно, — пожал плечами Молчун.

Сокамерник хмыкнул, без энтузиазма повертел в руках методичку, но все-таки начал читать, водя по строчкам грязным пальцем. Это движение выглядело чересчур театральным. Может, просто изображает? Молчун открыл «Графа Монте-Кристо», тоже попробовал читать, но буквы не желали складываться в слова. Он отложил книгу в сторону и стал наблюдать за Лехой.

— Ты про побег всерьез говорил?

Леха с укоризной посмотрел поверх брошюры.

— Среди бела дня на такую деликатную тему лучше говорить тише, — строго сказал он.

— То есть, ты не шутил, — понизил голос Молчун.

— Такими вещами не шутят. Мы же тут загнемся ни за грош. Чего ждать?

Леха вполне мог оказаться подсадным провокатором. Однако терять Молчуну уже было нечего.

— Пробиваться к поселенцам, мне кажется, неплохая идея. Если им столько лет удается скрываться от властей, нас это тоже устраивает. Верно?

— Предположим, что так, — согласился Молчун. — Но почему ты доверился мне?

— Ты, хоть и с прибабахом, Молчун, но парень не гнилой, как я погляжу. Ты же… Не знаю даже с чем сравнить… Во, чистый лист бумаги! Сам еще не знаешь, кем тебе быть.

— Ну, хорошо. Допустим, мы окажемся на смене, когда появится вертолет. Но нам точно понадобится еще один сообщник.

— Зачем?

— Чтобы выпустил нас из декомпрессионных камер.

— И кто же на такое согласится? — с сомнением произнес Леха.

— Кусто. Мне кажется, он поможет. Мне бы с ним только встретиться. Ты же на вышке всех знаешь. Это можно как-то организовать?

* * *

Молчун постоянно озирался по сторонам, опасаясь, что их могут подслушивать.

С момента окончательного решения бежать он не мог избавиться от чувства тревоги и даже страха. Каждую ночь его настигали приступы панического ужаса, Молчун до судорог в пальцах сжимал край одеяла. Представлял, как с лязгом распахивается дверь, в камеру врываются потные охранники, закованные в броню, с оскаленными зубами, хватают его и тащат по коридорам в карцер, где он в итоге подохнет, больше ни разу не увидев солнечного света. И лишь на прощанье до него донесется приглушенный рокот вертолета, тяжело поднимающегося со взлетной площадки, чтобы унести в металлическом чреве скованного наручниками Кусто. В итоге он проваливался в неспокойную, прерывистую дремоту, через которую постоянно слышал мерный храп Лехи, которого беспокойство, видимо, обходило стороной.

— Плохо выглядишь. Ты спишь вообще? — участливо спросил Кусто.

Оператор стоял к нему спиной, прислонившись к решетке, разделяющей их. На прогулочной палубе никого больше не было. Одному богу известно, чего стоило Лехе все так ловко устроить.

— Мне снова нужна твоя помощь, — проигнорировал вопрос Молчун.

— Не скажу, что я сильно удивлен.

— Я хочу бежать отсюда.

Кусто обернулся.

— Предлагаешь мне опять подставить свою голову?

— У тебя однажды уже нашлись причины вступиться за меня. Я их не знаю, но уверен, что они были. Ты знаешь про меня больше, чем говоришь. Я даже не совсем уверен, тот ли ты, за кого себя выдаешь.

— Ну и шутки у тебя, — рассмеялся Кусто, но, встретив серьезный взгляд Молчуна, умолк.

— Ты спас меня от одного уголовника. Но уже завтра объявится еще кто-нибудь. Только тебя рядом не окажется. Не хочу дожидаться своей участи.

— У тебя есть план?

— Более или менее. Нужно, чтобы нас с Лехой поставили на смену во время прилета вертолета. Охрана будет занята, загоняя остальных за решетку. А ты выпустишь нас наружу.

По глазам Кусто было видно, что идея ему не слишком понравилась.

— Во-первых, меня к вам не подпустят. С вами теперь может работать только Карл, второй оператор. А я должен буду стоять на взлетной площадке, смиренно ожидая посадки.

— Придумай какой-нибудь повод спуститься вниз. Отвлеки Карла или… Не знаю… Выруби его!

Молчун и сам понимал: детально продуманного плана у него нет. Но он чувствовал, что преодолел определенный рубеж. Отступить теперь — ничем не лучше, чем сгинуть при попытке к бегству.

— Если мы даже решим эту проблему, — Кусто по-прежнему сомневался в успехе предприятия, — насколько ты доверяешь своему приятелю?

— Мне не остается ничего другого, как положиться на него.

Кусто покачал головой.

— Как вы рассчитываете добраться до вертолета, а затем еще и захватить его?

— Мы можем взять заложника, — предположил Молчун.

— Для этого, как минимум, нужно оружие.

— Я рассчитывал, что в этом нам тоже поможешь ты, — он опустил глаза.

Его собеседник издал странный звук. Не сразу стало понятно, что Кусто сдержанно хихикает.

— Недаром говорят, что наглость — второе счастье, — сказал он. — Тебе не кажется, что ты требуешь от меня чуть больше, чем это в принципе возможно?

— Кажется. Но я уже сказал: другого выхода у меня нет.

— Что ж, — Кусто погладил лысину, — придется брать в заложники ротмистра Карпова.

* * *

После многократного обсуждения и уточнения деталей, они пришли к выводу, что более реального шанса не существует. Никто не воспринимает угрозу бунта и побега всерьез, бдительность тюремщиков заметно снижена, а жилой блок ротмистра никем специально не охраняется. Некоторые камеры наблюдения вышли из строя, но черт их знает, какие именно, признался Кусто. Впрочем, это неважно, потому что, когда приходит вертолет, никто за мониторами не следит — все спешат за посылками с большой земли. «А как мы заставим ротмистра выйти?» — усомнился Молчун. Удивительным образом преобразившийся в матерого заговорщика оператор уверенно заявил, что это не самая сложная часть их операции, волноваться нужно о другом. Например, как они будут действовать, когда доберутся до материка. В здешних краях у жандармов, конечно, не хватает людей, но сколотить поисковый отряд силы найдутся, благо что на острове Диксон недавно достроили опорный пункт. Что на это ответить Молчун не представлял и передал слово Лехе.

«Уйдем вглубь от берега на юго-восток, насколько хватит топлива в баках, — поделился тот своими соображениями. — По рации свяжемся с поселенцами, их позывные у меня есть. Потом бросим вертолет. Дальше — пешком до заброшенной базы геологоразведчиков, — объяснил он, тыча пальцем в зеленое пятно между речками Пура и Агапа на карте, украденной у охранников. — Там дождемся связного из лагеря поселенцев, который поведет нас дальше». «Если нас не успеют повязать к этому моменту», — вставил Кусто. Леха возразил, что не за тем они планируют побег, чтобы потом ложиться кверху лапками, и, к тому же, надолго ли хватит энтузиазма у жирдяев в форме, ведь бегать по тундре за беглыми преступниками — не пикник с шашлыками. Они найдут брошенный вертолет и успокоятся. Радостно рапортуют начальству, что мы сгинули в тундре, потому что до Норильска нам никак не добраться, а если бы и добрались, то все равно пропали бы, потому что уже лет десять никто в городе не живет. Тех немногих, кто оставался после взрыва на металлургическом заводе и закрытия производства, давно переселили в Красноярск. А больше в здешних широтах податься некуда. Дикий край. Даже китайцы брезгуют брать тут землю в аренду.

Его слова едва ли обнадежили Кусто, но лучших идей все равно не родилось. «Может, заправимся на Диксоне и полетим дальше?», — робко подал голос Молчун, догадываясь, что, скорее всего, сморозил глупость. И не ошибся. «С Диксона мы уже точно никуда не взлетим, — авторитетно заявил Леха, разнесут к хренам собачьим». Молчуну оставалось краснеть, молчать в тряпочку и слушать старших товарищей.

* * *

Все вышло даже проще, чем ожидалось. Не успев толком опомниться, Молчун очутился в вертолете. Он смутно помнил, как за прозрачным металлопластиковым корпусом барокамеры появился Кусто, вооруженный пистолетом. Используя в качестве живого щита ротмистра Карпова, они втроем, никого не встретив, беспрепятственно поднялись на взлетную площадку. Увидев их компанию, охранники и вольнонаемные, собравшиеся у вертолета, замерли и затихли. Следуя указаниям Кусто, офицеры побросали оружие на палубу. Леха поднял один пистолет, а остальное отнес в салон вертолета.

Лопасти винта, набирая ход, со свистом рассекали воздух. Леха занял кресло рядом с пилотом и ткнул стволом в бок, подгоняя. Перекрикивая шум, Молчун поинтересовался у Кусто, как они поступят с начальником охраны.

— Он нам больше не нужен, — ответил Кусто и пинком вытолкнул ротмистра на палубу.

Кусто захлопнул люк, и через секунду корпус вертолета дрогнул. Молчун поспешно опустился в кресло, вцепился в подлокотники и посмотрел в мутный иллюминатор, через который увидел накренившийся горизонт и поплывшую под ними вихрастую морскую гладь. Кусто протянул наушники с микрофоном и жестом показал, чтобы молодой человек их надел. В наушниках шум двигателя звучал приглушенно, и можно было спокойно говорить, не крича истошно друг на друга.

— Все прошло гладко, — не до конца веря в удачу, сказал Молчун.

— Это мне и не нравится, — вздохнул Кусто. — Слишком гладко.

Он хотел еще что-то сказать, но тут из кабины появился Леха и попросил Молчуна сменить его возле пилота. Когда парень протискивался мимо, Леха вручил ему пистолет. Устроившись на месте второго пилота, Молчун завороженно уставился на раскинувшееся во все стороны море. На поверхности воды играли лучи солнца, пробивающиеся сквозь рваные облака над головой. Пилот боялся пошевелиться и сосредоточенно держался за штурвал.

Молчун забеспокоился, разобрав в наушниках возню и сопение. Он оглянулся и увидел, что в салоне открыт люк, а Леха выкручивает Кусто руку, в которой зажат пистолет. Молчун рванулся из кресла, но не успел. Каторжник вырвал оружие, крутанулся на месте и ткнул соперника ногой в живот. Кусто попятился назад, но вместо опоры его спина встретила резкие порывы ветра за бортом. Лишь на мгновение в его глазах мелькнул испуг, он попытался схватиться, смешно размахивая руками, и кончиками пальцев даже зацепил края люка, но сил не хватило, и Кусто смирился.

От шока Молчун не проронил ни звука. Он перевел взгляд себе под ноги, где через стеклянный пол кабины виднелось море. Темная точка, в которую превратился Кусто, удалялась навстречу бесконечно рождающимся и умирающим волнам.


12

Радоваться ли тому, что скоро каникулы? Вроде бы конец постылой работе. Но с другой стороны… Как представишь себе эти три месяца откровенного безделья (ну, ладно, не три, а поменьше), так тоска стягивает скулы. Раньше-то дни считала, когда наконец придет лето. Чтобы можно было не думать о пустяках и полдня валяться на пляже, если погода смилостивиться. А вечером Игорь, сменив глухой деловой костюм на белые льняные штаны и белую льняную же сорочку, просто так, без повода, вдруг вручит беззастенчиво роскошный букет немыслимых роз, сгребет в охапку, посадит в машину, и через каких-то полчаса вы уже мчитесь на пределе разумного по шоссе, которое змеиться вдоль берега Финского залива. То и дело сквозь деревья и кустарники в лучах закатного солнца вспыхивает водная гладь слева, а в открытые до предела окна с напором врывается воздух, пропитанный запахами застывшей сосновой смолы и закисающих водорослей. Возможно, кому-то такая смесь и не по вкусу, но не тем, кто родился и вырос в этом городе, который считается морскими воротами или унылой провинцией — в зависимости от угла зрения. А потом их ждет приятное во всех отношениях местечко близко к воде, где есть террасы и обязательно мясо на мангале, а также предупредительные и вежливые официанты, которые молниеносно принесут для прекрасной дамы плед, чтобы она не замерзла, если вдруг с наступлением темноты потянется холодный бриз.

Всего этого больше не будет, Карина. Перестань травить себе душу.

А еще прогулки с Арчи. Была у них такая традиция с незапамятных времен: каждое лето они хотя бы один раз обязательно прогуливались всю ночь напролет, нарезая круги и петли по центру города, перебегая от одной набережной до другой, пока мосты ненадолго свели, чтобы пропустить поздних (или ранних?) автомобилистов и пешеходов. У них не было определенного маршрута. Они просто брели, куда ноги ведут, и беззаботно болтали обо всем на свете, иногда вспоминая свои детские и подростковые шалости, ссоры и примирения, а в другой раз — обсуждая качественные отличия пива в банке, бутылке и в розлив, в баре. Обязательно речь заходила и о книгах — самая благодатная почва для скрещивания копий, ломания шпаг и метания камней в вытоптанные огороды. Арчи, по большей части, был равнодушен к отечественной литературе, а некоторых ее представителей и образцы их творчества с большим удовольствием отправил бы в топку. Трудно было удержаться и не поерничать по поводу его англоязычного перекоса. «Смотри, — говорила Карина, — ты же все равно читаешь их на русском. А вдруг переводчики сильно постарались? Откуда тебе знать, достойные ли это произведения на самом деле?». «Оттуда», — огрызался Арчи, а потом засел за английскую грамматику, и очень скоро ей пришлось отказаться от шуток, поскольку он стал читать книги на языке оригинала. «Но Достоевский! Толстой, в конце концов!!!» — беспомощно восклицала Карина, а он смотрел на нее с нескрываемым сочувствием, вынуждая на секунду усомниться в непререкаемости хрестоматийных авторитетов. Поговорим лучше на менее взрывоопасную тему, решали они сообща и сворачивали в знакомый подвальчик на Конюшенной, где вновь начинали спорить — на сей раз по поводу того, какой напиток наиболее подходит сегодняшней ночи, после чего Арчи объявлял, что тут вам не матриархат какой-нибудь — как он сказал, так и будет, а затем протягивал продавщице деньги и тихо просил бутылку красного сухого вина, которое больше всего любила Карина и которое сам, судя по кривой улыбке, не очень выносил. Почему-то всегда оказывалось, что штопора у них нет, хотя каждый год они вроде договаривались, что уж больше его не забудут. Арчи со значением демонстрировал указательный палец и, кряхтя, проталкивал пробку внутрь бутылки. Вино они распивали маленькими глотками прямо из горла. Как плебеи. «Ничего никак не плебеи», — возражал Арчи.

И этого тоже больше не будет. Никогда.

* * *

— О чем задумалась?

Она вздрогнула и подняла глаза на вошедшую в комнату Катьку. Сестра щеголяла рискованной мини-юбкой и коротким кожаным жакетом. И грудь как-то заметно увеличилась. Газет старых, что ли, в лифчик напихала?

— Ты, я вижу, опять на гулянку собралась.

— Ага, — веснушки вокруг переносицы забавно сморщились. — Осуждаешь?

— Толку от моих осуждений. Все равно ж пойдешь, коза.

— Пойду. А ты так и будешь тут сидеть и киснуть?

— Да как-то непохоже, что у меня есть большой выбор.

— Так пошли со мной, — предложила Катька.

А ведь не такая плохая идея, как может показаться на первый взгляд. Не старуха же, вполне молодая женщина, хотя уже и не обойтись без определенных косметологических процедур. Красота увядает, и ничего с этим не поделаешь. Пока незаметно, но лет через пять про Карину начнут говорить, что она неплохо сохранилась для своих лет, а потом будет только хуже. Если вдруг не свалится на голову такое счастье, как порция сыворотки. После расставания с Игорем на подобную милость судьбы рассчитывать не приходилось.

Она представила шумных друзей сестры, которые веселятся, смеются и украдкой бросают сочувственные взгляды, думая о том, что вот не дай бог так же вляпаться. Нет уж! Лучше дома удавиться от скуки, пялясь в ящик.

— За предложение спасибо, но мне еще нужно подготовиться к урокам.

Сестра уговаривать не стала, хотя и повела недоверчиво плечиком, тряхнула на прощанье рыжим хвостиком, собранным в пучок на затылке, и усвистала развлекаться. Карина закрыла за ней дверь и пошла на кухню готовить ужин для отца, который в последние дни приходил совсем без сил и в плохом настроении.

Катька вернулась около полуночи. На щеках пылал румянец, глаза блестели. От нее буквально волнами расходились жар и энергия, приправленные легким запахом дорогого алкоголя и чего-то еще. Она много смеялась и щебетала о всяких пустяках, заставив даже отца оторваться от просмотра ночного выпуска новостей. Перед тем, как уснуть, Катька попросила побыть с ней — как в детстве. Карина подоткнула ее одеяло и присела рядом. Сестра вдруг посерьезнела.

— Можно я у тебя кое-что спрошу? — она накрыла ладонь Карины своей. — Ты только не злись.

— Все равно же не отстанешь.

Ей потребовалось какое-то время, чтобы собраться с духом.

— А вот скажи, что такого было в твоем Арчибальде, что ты по нему до сих пор сохнешь?

Карина отдернула руку.

— Ты себе что позволяешь! — возмутилась она.

— Так и знала, что разозлишься. Я же не хотела обидеть!

— Слова бы хоть подбирала, дурочка! Что за глупость такая — «сохну»?

— Я же вижу.

— Это по-другому называется.

— Как?

— Не знаю.

Обычно она была откровенна с Катькой. Но они редко вдавались в детали личной и уж тем более интимной жизни. Старшая сестра не лезла к младшей с нравоучениями, а та не доставала ее расспросами о том, как правильно себя вести с мальчиками. Карина придерживалась той точки зрения, что лучше учиться на собственных ошибках, чем копировать чужие.

— Мне сложно подобрать правильные слова. Не все можно объяснить. Да и не нужно, наверное.

— Но ты его любишь?

— Кого?

— Арчибальда, конечно.

Иногда кажется, что чем моложе человек, тем чаще задает бестактные вопросы. Абсолютные чемпионы в этой сомнительной дисциплине — маленькие дети. Но и девицы без царя в голове стараются не отставать.

— Люблю? — смутилась Карина. — Наверное. Как друга, как брата.

Катька фыркнула.

— Тебе повезло, что ты не Пиноккио. А то у тебя сейчас вот такой нос вырос бы, — она показала какой.

— А кому-то стоит язык подрезать, чтобы меньше болтала, наглая рыжая морда, — отрезала Карина и щелкнула сестру по носу.

— У-у-у, вредина, — притворно обиделась Катька.

— Это у нас с тобой семейное, знаешь ли.

* * *

Теперь она все реже вспоминала о маме. Боль давно ушла. Иногда Карина даже не могла точно припомнить ее черты. Хорошо, что в отцовской комнате сохранились фотографии. Только они и помогали восстановить образ матери.

После смерти матери Арчи Карина старалась поддержать друга, говорила, что все понимает, что все пройдет. Но одними словами не поможешь. Да и ситуация другая. Ее мать унесло случайное осложнение после родов — слишком высокая плата за вторую дочь. Карина была слишком мала, чтобы всерьез горевать. У Арчи же мать, можно сказать, забрали. Жестоко и бесцеремонно. До того момента Карина весьма умозрительно представляла, что кроется за словами о всеобщей социальной справедливости. И эта боль, Карина чувствовала, оставалась с ним до самого конца. Боль и гнев.

Отец никогда не винил Катьку в том, что произошло, однако некоторая дистанция чувствовалась. Заниматься с младшей сестрой по большей части приходилось Карине. Впрочем, она была только рада этим заботам. В такие минуты она считала себя маленькой хранительницей домашнего очага. Ей нравилось, как папа с благодарностью и одобрением смотрел на нее, когда приходил с работы, а дома его ждали ужин и две аккуратные девочки, сделавшие домашние уроки.

Арчи любил приходить к ним в гости. Они вместе возились с Катькой, и у него становилось такое серьезное и взрослое лицо, как будто это действительно их общий ребенок. Но особенно довольным он выглядел при папе. Наверное, это происходило неосознанно. Арчи прямо светился и старался изо всех сил, чтобы отец Карины обратил на него внимание. Наверное, в такие моменты ему казалось, что у него есть полноценная семья, а не только странная, нелюдимая мать.

Когда в школе им вслед неслось «жених и невеста», Карина старалась ничем не выдать своего удовольствия. Могло ли такое не нравится девочке? Тем более, если рядом с ней шел один из самых видных мальчиков в школе. Но Арчи хмурился и краснел. На то он и мальчик, тут ничего не попишешь.

В переходном возрасте Арчи увлекся теми делами, которые трудно обойти стороной подростку мужского пола: сигареты, алкоголь и прогулки в сомнительной компании по мрачным закоулкам. Иногда Карине с ужасом казалось, что они больше никогда не смогут общаться, как прежде. От этого ей становилось нестерпимо больно. Ведь у нее в тот период в голове роились совсем другие мысли. Созревание, грудь топорщится и вообще… Это сейчас ей понятно, что она больше напоминала гадкого утенка — непропорционально длинные руки и ноги, неизвестно зачем резко вытянувшиеся. Нескладная походка и прыщи, куда ж без них. Но она все равно строила Арчи глазки и мечтала о том, как они останутся, наконец, в укромном месте наедине. Он же вел себя так, будто ничего не замечал и замечать не хотел. Вечерами Карина роняла на подушку соленые слезы, а Арчи продолжал носиться, задравши хвост, с дворовыми приятелями.

Тогда не потеряли друг друга.

А потом Карина расцвела. В выпускном классе знаки внимания со стороны молодых людей заметно старше ее она воспринимала уже как должное. Арчи метал взгляды-молнии и явно был намерен испепелить каждую особь мужского пола, оказавшуюся с ней рядом. Не без злорадного удовольствия она отмечала, как он стискивает зубы, но держала себя в руках. Хватит с тебя и этого, мстительно думала Карина, отольются тебе мои слезы. К счастью, ей хватило ума не улечься в койку с первым же ухажером, потому что страждущих было слишком много, чтобы каждому оказывать такую честь. Закончив школу на «отлично», она поступила в Университет на исторический факультет. Сокурсницы, даже далекие от идеалов красоты, много и с удовольствием обсуждали, как, с кем, когда и сколько раз. Карине оставалось многозначительно закатывать глаза, давая понять, что уж у нее-то в этом вопросе полный порядок.

Игорь учился на экономическом факультете. На новогоднем студенческом балу Карина протанцевала с ним весь вечер. Он был высоким, так что ему не приходилось, как Арчи, вставать на носки, чтобы казаться рядом с ней одного роста. Игорь был целеустремлен, точно знал, чего хочет, и был лишен того специфического блеска в глазах, который выдает трагичную судьбу. В судьбе Игоря не находилось места трагедии. Начиная со школы, он уверенно шел к поставленным целям. Не пил, что уже само по себе произвело на Карину приятное впечатление, поскольку в тот вечер студенты буквально поголовно перепились (впоследствии она много раз сожалела, что Игорь не выпил свою цистерну спирта в юности). Карина выпила немного шампанского, и пузырьки будоражили молодую кровь. Кружась в паре с ним, она ловила завистливые взгляды сокурсниц. Игорь держался безупречно — красивый, статный, элегантный, вежливый. Он был настойчив, но не груб. Почувствовав его теплые, большие и тактичные ладони на своей спине и талии, Карина поняла, что не хочет, чтобы ее отпускали.

Конечно, это случилось не в первый же вечер. Но уже тогда Карина поняла, к чему все идет. Игорь был терпелив. Красиво ухаживал, был щедр на эффектные знаки внимания. Она купалась в навалившемся счастье. Впрочем, иногда Карина уставала от даже от него. Тогда она звонила Арчи, и они шли в какой-нибудь скромный кабак, как в старые добрые времена. Обычно она называла такие встречи «пятница без тормозов». Арчи делал вид, что ничего не изменилось.

* * *

Плохому педагогу ученики мешают, подумала Карина, с тоской обводя взглядом ненавистный класс.

Последние парты оккупировали чернобровые, с угреватой кожей юнцы. Лишний раз к ним лучше было не обращаться, поскольку, во-первых, они не очень хорошо понимали по-русски, а, во-вторых, могли не только при всех послать по матери, но и достать ножи, спрятанные под одеждой. Таких джигитов опасались даже школьные охранники, поэтому вместо положенного досмотра при входе лишь с отеческой улыбкой похлопывали приезжих ребят по спинам. Однажды она написала докладную записку на имя директрисы, где, в частности, обещала дойти до районной управы, если понадобится. Ее пыл заметно остыл после того, как суровая Анна Павловна устроила ей выволочку в учительской на глазах у остальных. Директриса предупредила: чтобы трудиться в школе на благо всех учеников, необходимо принимать определенные правила игры. «Ваша задача как преподавателя — найти решение, не доводя ситуацию до открытого противостояния», — завершила свою отповедь Анна Павловна.

Окончательно Карина сдалась после истории с учительницей физики, которая попробовала взять недосягаемый педагогический Эверест и все-таки включить джигитов в образовательный процесс, но напоролась на активное сопротивление в лице отца одного из них. Сначала физичке предложили скромную взятку за почетную капитуляцию. Однако педагог с двадцатилетним стажем уперлась. Эксперимент закончился для нее весьма плачевно: мстительный папаша подключил своих земляков из жандармерии, после чего на квартире строптивой учительницы случился обыск, в ходе которого были изъяты запрещенные к употреблению и распространению наркотические вещества растительного происхождения. В общем, Карина предпочла за лучшее научить саму себя относиться к группировке на последних партах как к экзотическому панно на стене. Режет глаз и коробит чувство прекрасного, но меньше пахнет, если не трогать. Иногда они, конечно, начинали слишком громко издавать звуки, заменяющие им речь, но даже и с этим можно смириться. Отдельным удовольствием, правда, оставалась расшифровка тайнописи, которую они сдавали под видом контрольных работ и рефератов.

Если уж совсем откровенно, то остальные ученики ушли от них не очень недалеко. Они сносно владели русским языком, но к обучению относились как к скучной повинности. Карина безуспешно искала, чем пробудить их интерес к предмету, а иссушенная и бездушно отредактированная официальная программа по истории в этом деле совсем не помогала. Иногда ей казалось, будто она обращается в бездну без надежды услышать хотя бы эхо. Их волновало только одно: итоговая удовлетворительная оценка, а каким образом — неважно. Они откровенно пользовались тем, что администрация школы не заинтересована в низких оценках, ведь это чревато сокращениями штата, снижением окладов, пенсионных отчислений и т. д.

Со всем этим слабовольным притворством можно было мириться, пока рядом находился Игорь, который поддерживал. Он обещал, что нужно просто перетерпеть какое-то время, а потом найдется хорошее место. Вот увидишь, говорил он, еще несколько лет, пока я поднимусь… Может быть, восхождение по карьерным уступам его и испортило?

Она громко откашлялась и постучала указкой по своему столу, привлекая внимание учеников. Заглянула в классный журнал.

— Запаргалиев!

Самый кучерявый из компании на последних партах дернулся, будто поймал вражескую пулю. Черные, подвижные глаза выстрелили в ответ. Недоумение читалось на изрытом оспинами лице. Выйти из-за парты он не потрудился.

— Запаргалиев, ответьте, пожалуйста, на следующий вопрос: в каком году и с какой целью была проведена пенсионная реформа руководством Российского триумвирата?

Он моргнул несколько раз и разинул рот, но ничего не произнес. Карина сомневалась, что он вообще понял суть вопроса.

— Вы не можете ответить, Запаргалиев?

Запаргалиев живо закивал.

— Ну что ж, два балла. Следующим отвечает, — она сверилась с журналом, — Мансуров.

Тощий высокий парень, которому едва хватало места за партой, отреагировал спокойно и даже улыбнулся, разводя руками, как будто не ожидал такого каверзного вопроса.

— Тоже два балла, — констатировала Карина. — А что нам скажет Садыков?

Садыков, как и его товарищи, не нашелся, что ответить.

— Послушайте меня, детки, — заговорила она ровным, но уверенным голосом, изучая собственные ногти. — Напоминаю вам, что в конце этого года вас ждут экзаменационные испытания, по результатам которых определится, кто из вас сможет рассчитывать на место в вузе. Я знаю, что среди присутствующих нет ни одного человека, кто бы знал мой предмет на «отлично». Если откровенно, то здесь даже тех, кто мог бы по-честному получить «хорошо». Скажу больше: вряд ли найдется среди вас хоть один, способный написать экзамен без посторонней помощи. Но вас, я вижу, это совсем не беспокоит, поскольку вы уверены, что за вас все сделают. Скорее всего, так оно и есть. Вы — избалованные сукины дети, которым насрать на историю, на учебу и вообще на все. Вам насрать на мое мнение и на меня лично, я это прекрасно понимаю. Но я хочу, чтобы вы, кучка жалких говнюков, знали, что и мне на вас глубоко насрать!

Потом будет очень стыдно, что не сдержалась. Она это знала. Да что там, стыдно было уже сейчас. Ребячество какое-то беспомощное. Но — удивительное дело — дети заткнулись. Она удивленно подняла глаза и обнаружила, что все взгляды устремлены в одном направлении. Неужели проняло?

Ученики смотрели на директрису, застывшую в дверях класса. Она разлепила губы:

— Ко мне в кабинет! Живо!

* * *

— Ну как же так можно, милочка, — сокрушалась директриса.

Карина ничего не понимала. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Не чуя ног, следовала за Анной Павловной и представляла различные варианты наказания, из которых выговор с занесением в личное дело и публичный расстрел в учительской были не самыми суровыми. Однако, войдя в кабинет, директриса первым делом предложила стакан воды. «Или, может быть, чего-нибудь покрепче?» — спросила она и улыбнулась совсем по-человечески.

Можно ли так ошибаться в людях! Еще недавно она казалась сатаной в юбке. А теперь?

— Простите, — сказала Карина, сжимая между ладоней пустой стакан.

Директриса, как и прежде, заняла свою любимую позицию у окна — спиной к собеседнице, сложив руки за спиной.

— Я все понимаю — стресс, усталость. Ни у кого из нас силы не беспредельны, и к концу учебного года терпения не хватает. Сама, помню, по молодости, сколько раз думала бросить все это. А у вас, как я понимаю, еще и серьезные проблемы на личном фронте.

— Откуда вы знаете? — вскинула голову Карина.

— Деточка, какие могут быть секреты в педагогическом коллективе, вы что! — обернулась директриса и усмехнулась. — Мы же тут одна семья.

Искренности в ее последних словах верилось с трудом, но все начальники любят при случае вспоминать про общее дело. При этом сами никакой неловкости от своего лицемерия не испытывают. В отличие от подчиненных, которым трудно им верить, глядя снизу-вверх.

— Не волнуйтесь, никто не собирается вторгаться в ваши семейные перипетии. Но, уж простите, нам стало известно, что вы расстались с мужем, а это, я знаю, всегда удар, который нелегко пережить. И все же это не повод, чтобы срываться на детях, — добавила директриса чуть строже. — Они и так нервничают перед экзаменами. Поэтому вы должны держать себя в руках. Должны быть сильной, в конце концов!

Карина слушала и покорно кивала.

— Вот как мы поступим: сейчас вы, деточка, пойдете домой и хорошенько отдохнете. Денька три, я думаю.

— Но… 

— Никаких «но»! — отрезала Анна Павловна и села за свой рабочий стол напротив Карины. — Не волнуйтесь, мы найдем, кем вас заменить.

Желания спорить у нее не возникло. Идея взять короткий тайм-аут показалась ей совсем неплохой.

— Нужно написать заявление на отгул?

— Ах, бросьте, — махнула рукой директриса. — Пустые формальности. Сегодня у нас что? Среда? Вот в понедельник вернетесь, отдохнувшая, с новыми силами, и оформите в бухгалтерии все, что требуется.

— Вы уверены? — засомневалась Карина.

— Абсолютно. Бегите домой, милочка, и не смейте думать о работе!

Направляясь к двери, Карина несколько раз обернулась, опасаясь, что доброе расположение директрисы всего лишь мираж, но та провожала ее приветливым и ободряющим взглядом.

Чудны дела твои, господи.

* * *

— Не очень устал? — спросила она отца, когда он разулся, переоделся и устроился за кухонным столом, приглаживая редкие седые волосы на висках. — Есть силы поговорить?

— Я всегда готов, Карина, ты же знаешь, — ответил он.

Взгляд его при этом был такой обессиленный, что Карина почувствовала угрызения совести.

— Прости, пап, но мне больше не с кем это обсудить.

— Я все понимаю, родная, извиняться ни к чему.

Он отодвинул в сторону тарелку с ужином.

— Нет-нет, сначала поешь.

Отец помешкал, но все же взялся за нож с вилкой. Она смотрела, как он ест, и вновь задумалась, правильно ли поступает. Возможно, все ее терзания недорого стоят. Карина, ты совсем избаловалась за годы жизни с Игорем. Привыкла, что все проблемы решаются сами собой. А теперь нужно заново учиться жить самостоятельно. Ну что такого страшного у тебя случилось? Ушла от мужа, ибо оказался подлец (а куда ты смотрела все это время? или наоборот — не смотрела, куда следовало?). Так ведь люди, бывает такое, встречаются, влюбляются, и хорошо еще, если на прощанье не повыдергают друг дружке волосы. Развод — штука неприятная, конечно, но не конец света. А работа… Большое счастье, если она тебе в радость. Но это уже бонус, отнюдь необязательный. Ведь куда важнее, чтобы работа у тебя просто была. Не будет ее, и тебя вскорости тоже не станет. Спасибо закону о социальной справедливости.

— Я хочу сменить работу, — выпалила Карина.

Вилка в руке отца замерла на полпути ко рту.

— Что-то случилось? Какие-то проблемы?

— И да, и нет. То есть ничего такого, чего не было бы раньше. Все то же самое. Тупые и ленивые ученики. Омерзительные коллеги. Но сейчас уже никаких сил терпеть не осталось. Мне кажется, в любой момент взорвусь.

Он слушал ее, задумчиво кивая.

— И ты уже знаешь, чего хочешь?

— Если бы, — Карина вздохнула. — Когда готовила диплом в университете, успела пройти стажировку в государственном историческом архиве. Мне там нравилось. Тебе, наверное, не понять, но было очень интересно копаться в старых документах. Да просто держать их в руках — запыленные, выцветшие… Это такой кайф, который никакие планшеты не заменят.

— Это-то я как раз отлично понимаю, — отец кивнул на стопку старых журналов, пылившихся сверху на холодильнике; у него была традиция каждый вечер после ужина выходить на лоджию, где он обстоятельно выкуривал две сигареты подряд, перелистывая потрепанные номера.

— Не знаю, с чего начать. Само собой, я не собираюсь прямо сейчас бросать школу. Сначала нужно найти новую работу, которая мне подойдет. Но я до ужаса боюсь, что директриса узнает о моих планах. Она меня точно живьем проглотит.

— Ты же знаешь, родная, я тебя всегда поддержу. И готов помочь, насколько это в моих силах. Но в том-то и дело, — отец тяжело вздохнул. — От меня нынче мало проку.

— Ты себя недооцениваешь, — подбодрила его Карина.

— Мне очень жаль, Карина. Не хотел вам говорить. У вас своих забот хватает. В общем, меня отправляют на пенсию. Работать осталось меньше месяца, — он обреченно махнул рукой.

* * *

Призрачные сумерки намекали на скорый приход белых ночей.

Заснуть так и не удалось. Сначала Карина лежала под одеялом, наблюдая за прыгающие по потолку тени и прислушиваясь к мерному ходу старинных настенных часов с маятником, которые висели в прихожей. Тик-так, тик-так, тик, так… На соседней кровати сопела Катька, время от времени аппетитно причмокивая во сне. За стеной ворочался отец — скрипели пружины и иногда доносились протяжные вздохи. Карина никак не могла определить, спит он или нет, поэтому старалась лишний раз не шевелиться.

Она осторожно села на кровати. Поднялась, затаив дыхание. На цыпочках, замирая после каждого шага, добралась до прихожей. Здесь ее ждало самое опасное место — старый и весьма скрипучий паркет на полу. Чтобы преодолеть его, приходилось выверять движения до миллиметра. Карине показалось, что она крадется несколько часов подряд. Стоило половице намекнуть на предательский скрип, и она останавливалась, настороженно прислушиваясь. Чем-то это напоминало те времена, когда она тайком от Катьки, пока отец был на ночной смене или навещал бабушку, выбиралась из квартиры, и они с Арчи сидели у подъезда на скамейке, смолили одну за другой сигареты.

Она прикрыла за собой кухонную дверь. Отцовские запасы хранились на верхней полке буфета. Карина вытряхнула из пачки сигарету, наклонилась прикурить над газовой горелкой на плите, предварительно спрятав челку за ухо, чтобы случайно не спалить над огнем. Забралась коленями на стул, прислоненный к подоконнику, и высунулась в окно. Тихонько откашлявшись, она затянулась. Давно забытые ощущения: легкое головокружение, едва заметная щекотка в носоглотке и что-то похожее на умиротворение. Вот ради того, чтобы вернуть остроту этого момента, может быть, и стоило бросить курить.

Первая сигарета закончилась слишком быстро, и Карина достала из пачки следующую, которую старалась курить сдержаннее. Она выпускала дым в темноту и смотрела, как лохматые завитки растворяются под шелест темных деревьев. Она помнила, что когда-то их кроны раскачивались на уровне ниже этажом, а теперь приходилось поднимать глаза, чтобы увидеть верхушки.

Затушив окурок, Карина разогнала ладонью дым, тщательно вымыла пепельницу и точно также на цыпочках пробралась обратно в комнату. Катька мирно спала, уткнувшись носом к стене. Рыжие волосы ореолом рассыпались по белой подушке.

Было около трех часов. Тик-так, тик-так, тик, так… Карина прилегла, не рассчитывая заснуть. Чуть-чуть подташнивало из-за сигарет. Ее накрыли сожаление, стыд и ощущение непоправимого.

Часы продолжали мерный отсчет. Каждый тик и каждый так уносили ее все дальше от момента рождения, от прикосновения маминых рук, от нежности, от Арчи, от первых слез, от Игоря, от счастья или от того миража, который она принимала за счастье. Каждый тик и каждый так приближали ее к неминуемому концу, и это было настоящей мукой.

Карина увидела себя, вытянувшуюся перед старыми настенными часами. Почему-то они стали выглядеть иначе — над головой возвышались совсем древние ходики, с двумя массивными гирями, которые тянули вниз цепочки хода и боя. Маятник мерно отсчитывал секунды. Однако на часах не было стрелок. А потом в зловещей тишине, аккуратно рассекаемой тиками и таками, с треском распахнулась маленькая дверца над циферблатом. В этот момент Карина поняла, что время подчиняется кукушке, притаившейся внутри. Кукушка управляет не только секундами — в ее власти жизнь Карины. Ей осталось столько лет (часов, месяцев, минут?), сколько раз прокричит механическая птаха, лишенная чувства жалости. От ужаса Карина зажмурилась и приготовилась считать. Перед тем, как разнеслось первое ку-ку, она успела подумать, что страшнее: если кукушка быстро умолкнет или если никак не заткнется. «Не надо!» — закричала Карина и проснулась.

Сквозь шторы пробивалось рассветное солнце.

* * *

Игорь явно не ожидал ее увидеть.

— Надо было позвонить, — пробормотал он и осмотрелся по сторонам. Кроме них на корпоративной стоянке никого не было.

— Хотела, чтобы ты услышал это от меня лично.

Супруг заметно напрягся. Он облизнул губы. Карина впервые в жизни отметила, что у губы у него чересчур тонкие и совсем немужественные.

— Я подала заявление на развод.

— Развод? — глупо переспросил Игорь.

— Да. Не вижу смысла тянуть время.

— Я понимаю, но думал, мы хотя бы обсудим это как-то вместе, — он замялся. — Зачем же так с плеча рубить…

— Обсуждать тут нечего.

— Ты очень жестока, дорогая.

— У меня был достойный учитель, — съязвила Карина.

— Могу я хотя бы подвезти тебя до школы?

— Во-первых, у меня сегодня выходной.

— Я могу подвезти и до дома.

— А во-вторых, — ледяным тоном продолжила она, — с тобой вместе я теперь отправлюсь только в суд. Запомни это, пожалуйста.

— Умеешь ты донести свою мысль.

Игорь неловко помахал рукой на прощание и залез в машину. Карина отвернулась и не смотрела, как он выезжает с парковки.

* * *

Легче на душе не стало, но, по крайней мере, появилась некоторая определенность. Стало ясно, что фантазии бросить работу в школе, принимая во внимание уход отца на пенсию, теперь совершенно несвоевременны. Лучше запастись терпением и силами. Ты просто не имеешь права больше срываться, убедила себя Карина.

Она открыла глаза и вместо привычной ноющей тоски с удивлением обнаружила пробивающееся изнутри желание поскорее подняться, собраться и пойти в школу. Отношение к работе, пожалуй, не претерпело существенных изменений, но теперь она не сомневалась, что нужно делать.

— А ты сегодня отлично выглядишь, — заметила Катька, когда вошла на кухню. — Отдых пошел на пользу?

Карина загадочно улыбнулась и посоветовала сестре не болтать и скорее садиться за стол, пока завтрак не остыл, и вообще негоже, барышня, опаздывать на первую пару.

По понедельникам она ходила ко второму уроку. Карина вышла раньше обычного, чтобы точно успеть. В школу она вошла без пяти минут девять, когда до звонка на перемену оставалось еще не меньше четверти часа. Охранник в гардеробе не сразу кивнул ей в знак приветствия, а сначала несколько раз удивленно моргнул.

В ее классе горел весь верхний свет. Дети сидели за партами, а учительский стол оккупировал Коневский, второй учитель истории, которого она презирала с первого дня знакомства за заискивания перед учениками. Он удивленно посмотрел на Карину.

— Что здесь происходит? — надменно поинтересовалась она.

Коневский оглядел класс в поисках поддержки, но подростки притихли и ждали, чем дело разрешится. Джигиты с последних парт скалили зубы и явно получали удовольствие.

— Здесь происходит урок, — разродился Коневский. — А в чем, собственно, дело? На каком основании вы врываетесь?!

От такой наглости у Карины перехватило дыхание. Она посмотрела на часы.

— Значится, так. Через десять минут у меня в этом кабинете урок с вот этими самыми господами. Потрудитесь освободить помещение от своего присутствия, господин Коневский!

Что за бардак? Даже на несколько дней нельзя отлучиться! Сразу все перепутают с расписанием.

— Вы заблуждаетесь. Это у меня здесь урок.

По классу пронесся одобрительный гул.

— Безобразие! — Карине совсем не нравилось вести себя, как на базаре. — Сейчас я разберусь, и тогда мы посмотрим…

Она хлопнула дверью и направилась в учительскую, выбивая каблуками неровное стаккато. В учительской никого не оказалось. Неужели все на уроках? Придется идти на поклон к Анне Павловне.

Директриса опять стояла у окна и наблюдала за работой дворника во дворе. Она обернулась и строго спросила:

— Зачем пожаловали?

— Простите, что врываюсь без предупреждения, — смущенно заговорила Карина. — Произошла какая-то ошибка. У меня в кабинете Коневский…

— У вас в кабинете? — перебила ее директриса. — У вас нет кабинета, милочка.

— То есть как? — опешила Карина.

— А чему вы удивляетесь? Кабинеты полагаются только преподавателям нашей школы.

— Простите, а кто же, в таком случае, я?

Ледяные пальцы сдавили сердце.

— Вы, милочка, теперь наш бывший преподаватель.

Карина подумала, что сейчас упадет, и схватилась за спинку стула для посетителей.

— Что?

— Мне очень горько признавать это, — сокрушенно покачала головой директриса. — Я отнюдь не сторонница подобных методов. Но вы мне попросту не оставили мне другого выхода. Я должна заботиться о дисциплине в коллективе. В конце концов, дети берут пример с нас! Не думали же вы, милочка, что будете совершенно безнаказанно прогуливать работу!

— Я? Прогуляла?!

— А как еще это называть. Конечно, прогуляли. Причем без уважительной причины.

— Но вы же сами предложили мне отдохнуть!

В глазах директрисы не читалось ни раскаяния, ни сочувствия.

— Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, милочка. Вы уволены. Обходной лист возьмете в бухгалтерии.


13

Леха на удивление хорошо ориентировался на местности. Когда внизу блеснуло серебром довольно крупное озеро, местами скованное льдом, он прищурился и пояснил, что это, наверное, Надудотурку. На берегу есть метеостанция и рыбацкая деревня, сообщил он. Значит, правильный курс взяли. О трагической гибели Кусто оба предпочитали не вспоминать. Леха только невнятно сказал, что тот сам на него напал и не оставил ему иного выхода. Его слова вызвали у Молчуна обоснованные сомнения, но он решил пока оставить их при себе.

На земле Леха быстро спеленал электропроводом пилота, который почти не сопротивлялся и, кажется, вообще был немного удивлен, что его не застрелили. После этого они слили из баков вертолета остатки горючего, предварительно наполнив на всякий случай небольшую походную канистру. Для надежности приборную панель летального аппарата расколошматили прикладами.

С собой в дорогу взяли по дополнительному комплекту теплых вещей, десяток банок тушенки («Больше нельзя, — предупредил Леха. — Двигаться будем быстро, а этого должно хватить») и по пять литров питьевой воды на брата.

Уже стемнело, когда они отправились в дорогу. Леха все время подгонял Молчуна, но иногда останавливался и напряженно вслушивался.

— Они уже близко? — с опаской поинтересовался Молчун.

— Кто?

— Жандармы.

— Жандармы? — Леха рассмеялся. — Нет, эти вряд ли.

— Кого же ты тогда ждешь? Зверей, что ли?

— Они нас сами боятся, брат. А вот народ в здешних местах лихой бродит.

Молчун остановился.

— Пошли, пошли. Не ссы, пробьемся, — успокоил его Леха, похлопав по карабину, висящему поперек груди.

— Сколько всего нам нужно пройти?

— Проводник будет нас ждать через пять дней. А пройти нам нужно километров сто.

Его слова оптимизма не добавили. Молчун поправил лямки рюкзака и прибавил шаг.

* * *

В кострище, тихонько потрескивая, остывали угли. Молчун лежал на спине, сжимая вспотевшими, несмотря на холод, ладонями карабин, и смотрел на звезды. Ошметки облаков, подгоняемые сильным ветром, то и дело скрывали мерцающие точки в черном небе. Он прислушивался к звукам в ночи, но различал только шепоты лысых кустарников и слабый рокот речушки, русло которой проходило метров на триста-четыреста севернее того места среди холмов, где спрятался Молчун. Туда ушел Леха после того, как второпях затушил костер. Прижав палец к губам, беглый каторжанин на прощанье дал понять, что нужно затаиться, и исчез. Оставалось только гадать, что же его так обеспокоило, и, хотя Молчун не заметил ничего подозрительного, оснований не доверять звериному чутью сокамерника не было.

Молчун вздрогнул. Он не смог определить направление, но не сомневался, что отчетливо услышал крики людей. А затем раздалось несколько выстрелов. Точно не сосчитать — эхо умножало каждый звук.

Перекатившись на бок, Молчун упер приклад в плечо и до рези в глазах всматривался в темноту. Занятие оказалось совершенно бесполезным, поскольку он лежал на дне ложбины. Чтобы понять, что происходит, следовало взобраться на холм. Преодолевая приступы тошнотворного страха, он полез вверх. Мелкие камни обдирали колени через штаны. Под тяжестью его тела хрустел мох, покрытый льдом.

С вершины Молчун разглядел черную извивающуюся линию речного русла, но все равно не разобрал, что происходит на равнине. Он начал сползать задом обратно в ложбину и тут увидел слева за рекой две яркие вспышки — одну за другой. Спустя несколько секунд долетел слабый треск выстрелов. Молчун инстинктивно вжался в землю, хотя никто, скорее всего, в него не целился. Сердце бешено колотилось, заглушая все прочие звуки. Отталкиваясь одними руками, он продолжал пятиться, моля бога, чтобы никто не услышал, как под ним гремит каменная крошка.

Над головой на вершине холма послышалась возня. Вскинув карабин, Молчун положил палец на курок, но это оказался всего лишь Леха.

— Пострелять еще успеем, — прошипел Леха, отодвигая ствол в сторону. — Собирайся, живо!

Леха закинул рюкзак за спину, помог молодому человеку надеть свой, и они потрусили по ложбине на восток. Молчун старался ступать за ним след-вслед, чтобы не заработать растяжение или даже перелом, но нередко промахивался из-за сгустившейся темноты.

— Кто там был? — преодолевая одышку, спросил Молчун.

— Потом, — отмахнулся Леха.

Они продолжали бежать до тех пор, пока Молчун не повалился без сил на землю. Линия горизонта начала светлеть. Присыпанные снегом сопки медленно проступали из темноты, как снимки на фотобумаге.

— Далеко ушли?

— Не очень. Километров восемь, — предположил Леха.

По ощущениям Молчуна, они преодолели, как минимум, марафонскую дистанцию. Воздух из его легких вырывался с клокотанием. Волосы взмокли от пота и слиплись в сосульки. Леха же непринужденно скалил лошадиные зубы, дышал ровно и размеренно.

— Догоняют?

— Пока не должны. Думаю, на пару часов я их задержал.

Его кривая ухмылка в предрассветной мгле выглядела особенно зловещей.

— Черные старатели, — пояснил он. — Китайцы, кажется. Или корейцы. Черт их разберет, этих узкоглазых.

— Как их сюда занесло?

— Они здесь частые гости.

— А ты откуда знаешь?

— Лет пять назад тут недалеко золотишко намывал. Но бог миловал, тогда с ними не сталкивался.

— Зачем эти гонятся за нами? — недоумевал Молчун.

— Тут, брат, у всех одна забота — еда. Они наткнулись на наш привал и у них разыгрался аппетит.

— Да у нас тушенки осталось только несколько банок. Неужели ради них стоит палить друг в друга?

— Ты не понял, Молчун. Они не за консервами охотятся. Они охотятся за нами.

Сначала он не понял, что имеет в виду Леха, потом понял и не поверил, но, встретив серьезный взгляд, ощутил, как вдоль хребта встают дыбом волоски.

— Да ты не дрейфь, брат. Им сейчас не до нас. Они пока лакомятся своим приятелем, которого я очень удачно подстрелил.

Молчун только успел приподняться на локтях, и его вывернуло наизнанку.

* * *

Поднявшись на вершину очередной сопки, они увидели уходящую вдаль, раскинувшуюся вправо и влево, гладкую, словно стол, равнину, на которой одиноко пестрели чахлые кляксы кустарника. Леха остановился, снял с плеч рюкзак и уселся на него верхом. Цокая языком, развернул карту. С досадой поскреб скулу, заросшую седой щетиной.

— А нам нужно вот туда, — махнул он в направлении горизонта, где край равнины сливался с неприветливым небом.

Оба посмотрели назад, откуда пришли. Преследователей видно не было, но вряд ли стоило испытывать терпение фортуны, которая пока с определенными оговорками оставалась к ним достаточно благосклонна.

— Как на блюдечке, сука, — выругался Леха. — Перестреляют, как куропаток.

Молчун с вопросами к нему не лез и ждал, пока старший товарищ решит, как действовать дальше.

— Вот как мы поступим. Ты, пойдешь по краю холмов, в обход. Крюк придется заложить изрядный. Не представляю, сколько мы на этом потеряем. Но на равнине нам точно не выжить. Я позже тебя догоню, а пока попробую запутать следы. Пусть думают, что мы двинули по прямой. Сечешь?

— Тебе виднее.

— Иди так быстро, как сможешь. Никаких остановок! И, смотри, выбирай дорогу там, где твердая земля и нет снега. Справишься?

Возможно, сил у Молчуна осталось и немного, однако по их следам шла банда каннибалов. Подобные обстоятельства сильно бодрят. Так что он согласился бы бежать столько, сколько потребуется. Леха объяснил, где они примерно встретятся через несколько часов, и проверил карабин Молчуна.

— Патроны зря не трать. Стреляй наверняка. Не пытайся убить всех сразу. По одному. Понял?

Молчун забрал оружие и кивнул.

— Если выманим их на открытую местность, у нас появится шанс, — подбодрил Леха.

Двигаясь вдоль склонов, окружающих равнину, Молчун довольно скоро потерял напарника из виду. Бежать было тяжело, но он заставлял себя равномерно переставлять ноги. Что такое второе дыхание, он узнал еще позавчера, а теперь не ведал, какое именно по счету открылось на этот раз. Он гнал от себя мысли о том, чем сейчас занимаются каторжане на вышке. По расписанию, у них, наверное, обед уже давно закончился, скоро — ужин. Это значит, что можно подняться на площадку для курения. Невыносимо захотелось остановится, лечь на землю, вытянуть ноги и затянуться сигаретой. Молчун вспомнил, каким было наощупь тюремное одеяло…

Споткнувшись на ровном месте, он едва не скатился кубарем в овраг, и похлопал себя по щекам, чтобы привести в чувство. Ты сбежал, потому что не выдержал бы больше, сказал он себе. А сейчас должен бежать дальше, чтобы выжить. Жизнь — это бег. Заруби на носу, Молчун. С препятствиями.

Через полтора часа он остановился для кратковременной передышки. До точки, где они с Лехой запланировали встретиться, оставалась около пары километров. Молчун надергал горсть хвои с крошечной елки, которой не суждено дорасти до нормальных размеров. Разжевав зеленые сухие иголки, он запил их парой скупых глотков из фляги.

Опытный и выносливый каторжанин планировал уйти далеко вперед, а потом повернуть назад, чтобы встретить Молчуна. Это было довольно любезно с его стороны. Мог бы ведь дождаться, пока парень сам доковыляет до него. Возможно, Леха волновался, что китайцы доберутся до Молчуна первыми. Почему? Не потому ли, что парень был для него стратегическим запасом мяса? Раньше Молчуну подобная мысль показалась бы абсурдной и дикой. Но не теперь.

Пробежав еще с километр, он перешел на шаг. Молчун первым заметил силуэт товарища, который вразвалку перебирался через склон холма. Он помахал ему, и Леха почти сразу тяжело опустился на землю. Выглядел каторжанин не лучшим образом: кожа блестела от пота, сквозь щетину проступил нездоровый яркий румянец, а кончик носа побелел.

— Годы-то свое берут, — пожаловался Леха, сплевывая между колен тягучую липкую слюну и вытирая губы тыльной стороной ладони.

Молчун сел рядом. Он тоже выбился из сил.

— Сейчас отдохнем немного и пойдем дальше.

Не меньше четверти часа Леха приходил в себя. Молчун наслаждался каждой минутой этого времени. Потом оба поднялись, кряхтя взвалили на себя рюкзаки и сдержанной трусцой отправились в путь. Остановились уже в полной темноте. Леха забрался на холм повыше, улегся на живот и, опершись на локти, приставил к глазам бинокль. Он покрутил головой из стороны в сторону, тихонько насвистывая блатной мотив. Молчун подполз и пристроился рядом.

— Вот они, родимые, — пробормотал Леха.

Он протянул бинокль и показал, куда смотреть. Молчун подстроил колесико резкости и заметил черные фигуры, пересекающие серо-бурый горизонт слева-направо. На таком расстоянии они сильно напоминали пару ленивых тараканов.

— Почему их только двое? — спросил Молчун.

— Что?! — Леха выхватил у него бинокль и несколько минут всматривался в сумрак над равниной. — Сукины дети, соображают, что к чему. Видишь, чего делают, а? Разделились, сволочи. Двое пошли по моим следам, а остальные — по твоим.

— Я старался не наследить.

— Не оправдывайся, брат. Они ж не дураки, не первый год в тундре ходят.

— А сколько их осталось?

— Не знаю, — Леха нахмурился. — Не уверен, слишком темно было. Человек пять или семь. Одного я положил. Вот и считай.

Молчун снял с плеча карабин.

— Не паникуй. Времени, чтобы подготовиться, достаточно, — сказал напарник, отползая от вершины.

Внизу в ложбине они сложили из камней подобие очага и побросали в него собранные поблизости ветки. Леха скептически оценил плоды их труда и сказал, что этого мало, нужно больше. Только после еще двух заходов по окрестностям он остался доволен результатом. Плеснув на хворост остатки горючего, они развели огонь.

— Один рюкзак и спальник придется оставить, — сказал Леха. Он перегрузил свои запасы к Молчуну и сложил вещи таким образом, что при свете костра их легко было принять за туриста на привале. — Мы займем позиции восточнее. Ты устраивайся на том холме, справа, а я буду ближе, слева. Если что, прикрою твой отход, понял?

Следовало его поблагодарить, но Молчун не мог думать ни о чем, кроме того, что через несколько часов ему придется стрелять в людей.

— Да не трясись ты так! Они же тоже боятся. Всем хочется жить. Откроем огонь — они отступят. Надеюсь.

— А если не клюнут? — Молчун кивнул на фигуру возле костра.

— Тогда выиграет тот, у кого хрен тверже! — заржал Леха. — Ты только не торопись. Дождись, пока я начну стрелять. А там уж как пойдет.

Со своего огневого рубежа, глядя поверх прицела карабина, Молчун неплохо видел площадку возле костра. Хотя иногда глаза начинали слезиться, он не сомневался, что сразу заметит, если рядом кто-нибудь появится. Главное — чтобы огонь не потух. Эх, стоило спросить Леху, что делать, если это произойдет. Придется надеяться, что более опытный приятель предусмотрел и такое развитие событий. Молчуну же оставалось четко следовать его инструкциям.

Едва ли прошло больше часа, прежде чем оптимистический настрой начал улетучиваться. Из-за практически неподвижного лежания на холодной земле руки и ноги буквально окоченели. Приходилось постоянно их разминать, стараясь не издавать лишнего шума. А ритмичная пляска огня вводила Молчуна в состояние, похожее на гипнотический транс. Сказывались усталость и голод. Ему мерещилось, что оставленный возле костра куль оживает и двигается — ворочается с бока на бок, словно человек во сне.

Все-таки он ненароком задремал с открытыми глазами и не сразу сообразил, что все началось. В стороне правее и ниже карабин Лехи с грохотом выплюнул сноп огня. Молчун щелкнул затвором и навел прицел на размытые тени. Ходил ли там кто-нибудь на самом деле? Показалось, на самой границе пространства, освещаемого костром, чьи-то пятки с силой упираются в землю, отталкиваясь, уползая в темноту. Молчун, как учили, набрал в легкие воздуха и на выдохе плавно надавил на курок. Приклад ударил в плечо, которое сразу онемело, а уши намертво залепила звонкая тишина. Ослепленный собственным выстрелом, он не видел ничего, кроме пятна костра посреди черноты. Краем глаза он заметил еще одну вспышку справа, чуть дальше, — видимо, Леха сменил позицию. Точно! Нужно двигаться, ведь местоположение раскрыто! Но стоило Молчуну приподняться на корточки, как далеко впереди белыми лепестками расцвели друг за другом несколько выстрелов. Он ничком бросился на землю и услышал, как одна пуля со зловещим свистом прошла где-то высоко над ним, а другая с животным визгом зарылась в грунт. После этого над холмами прокатился преувеличенный эхом треск оружейного залпа. Молчун сполз ниже и сместился в сторону, чтобы выглянуть с бокового склона.

Костер почти потух. Ярко-вишневые угли пульсировали. Глухота внезапно прошла, и издалека донеслись крики на непонятном диком языке. Он поднял карабин. Но в кого стрелять? За спиной зашуршал щебень.

— Можешь опустить оружие, — тихо сказал Леха и одобрительно хлопнул его по плечу. — Еще один готов. Сдается мне, что это был их проводник-разведчик. Так что до утра они вряд ли с места тронутся. А мы пойдем дальше… Эй, парень, ты чего?

Молчун не понял, как очутился на земле. Вроде бы только что стоял, а в следующий миг спина ударяется о жесткую холодную землю, а перед глазами в прорехах облаков вспыхивают звезды. Да что со мной такое? Молчун прислушался к собственным ощущениям, гадая, отчего голова идет кругом и отнялись руки и ноги. Перенервничал? Адреналиновый криз? Когда Леха принялся его ощупывать, у него не нашлось сил, чтобы сопротивляться. Настырные пальцы бегали по нему, словно пара громадных пауков. Молчун застонал от боли, когда они прикоснулись к ребрам с правой стороны. Леха воззрился на ладонь, перемазанную чем-то черным и блестящим, вытер руки о штанину и расстегнул куртку Молчуна. Тот, закусив губу, терпел пульсирующую боль в боку.

— Могло быть и хуже. Легкое не пробито, вроде, вскользь прошло. Но ребра… Надо тугую повязку сделать.

Доверившись Лехе, Молчун, превозмогая дурноту и слабость, подумал, что нужно не забыть поинтересоваться у рецидивиста-каторжанина, где тот научился оказывать первую медицинскую помощь. Да и прочие его навыки давали пищу для размышлений.

Из оторванных и разрезанных вдоль рукавов запасной фуфайки получилась сносная повязка, которая сразу пропиталась кровью, хотя Леха предварительно обработал рану какими-то средствами из армейской аптечки.

— Сам идти сможешь?

Опершись на плечо товарища Молчун попробовал подняться, но ноги тут же подкосились. Леха вздохнул.

— Оставь меня… Иди… Хоть ненадолго задержу их, — выдавил из себя парень.

— Не думаю, что это хорошая идея, — отрезал Леха.

Впервые Молчун испытал чувство благодарности к этому суровому мужику.

* * *

Открыв глаза, он увидел над собой деревянный потолок и удивился. Молчун помнил, что к утру не мог передвигаться даже с помощью Лехи. Каторжанин спрятал его в овраге, а сам пошел искать подручные материалы. Началась лихорадка — Молчун проваливался в беспокойный сон, просыпался, снова засыпал и опять приходил в себя, а товарищ все не возвращался. Он решил, что Леха все-таки решил его бросить, но, к счастью, ошибся. Леха появился, положил раненого на волокушу, связанную из кустарника, а сам впрягся в прилаженные к ней постромки. После этого Молчун вырубился окончательно.

Он приподнял голову. Старая деревенская изба. Потрескивал огонь в печи, вымазанной белой глиной. В красном углу спряталась за паутиной икона. Из мебели — скамья и стол под окном. А еще вонючий матрас, на котором лежал Молчун. Возле двери лежал его рюкзак. Карабин стоял, прислоненный к стене рядом. Через мутные стекла в комнату падал безжизненный пасмурный свет.

Неужели дошли?

Приподнявшись на локтях, он тут же повалился на спину и схватился за бок. Ребра под повязкой жгло огнем. До хрипоты хотелось пить. Молчун провел языком по шершавым губам. Где же Леху носит? Чтобы отвлечься, он стал считать количество бревен, использованных при строительстве избы, и сбился на четвертом десятке. Откуда они бревна-то взяли? За все время после побега с вышки им не попалось ни одного деревца, высотой больше человека.

За окном появилась и исчезла чья-то тень. Молчун сначала дернулся, а потом расслабился, потому что ему все равно было не добраться до карабина. Скрипнула дверь, и в избу с шумом ввалился Леха.

— Проснулся? — он подошел ближе и наклонился. — Болит?

Губы удалось разлепить не сразу.

— Потряхивает. И пить очень хочется.

Леха порылся в рюкзаке и протянул флягу, свинтив крышку. Молчун жадно присосался к горлышку, сделал несколько глотков и закашлялся. Каждый спазм отдавался резью в ребрах.

— Где мы? — спросил он, отдышавшись.

— На месте. Это самый приличный домишко, что остался от геологов. Остальные — без окон, без дверей.

— Где наш проводник?

— Пока не появился.

Леха присел на корточки. Пока он разматывал повязку, Молчун шипел сквозь зубы и царапал ногтями по матрасу, словно хотел разодрать его в клочья. Осмотрев рану, его товарищ помрачнел.

— Так плохо?

— Я не медик, чтобы ставить диагноз. Рану нужно чистить, а нечем. Антибиотики нужны.

Чего-то в этом роде Молчун ожидал. Без квалифицированной медицинской помощи он теперь не жилец. Вопрос только в том, сколько времени потребуется сепсису, чтобы его доконать. Считается, что процесс это индивидуальный и зависит от защитных сил организма. Полгода каторжной диеты и бег на износ в последние дни уж точно не добавили ему иммунитета.

Снова замотав повязку, Леха стал по очереди подходить к каждому окну и подолгу всматриваться, что происходит снаружи. Очень скоро Молчун устал за ним следить. Он прикрыл глаза и почти сразу провалился в темное ничто, где не нашлось места даже кошмарам.

* * *

Проснувшись, он обнаружил, что в комнату вползли сумерки. Леха опять куда-то пропал. Карабин, оставленный возле двери, тоже исчез. Молчуна прошиб холодный пот. Может, Леха заметил приближение каннибалов и дал деру, чтобы спасти свою шкуру? Молодой человек представил, как распахивается дверь и в избу врываются дикари с глазами-щелочками, с гнилыми зубами, вооруженные длинными ножами, которыми принимаются кромсать его на части, еще живого. Молчун понимал, что напрасно накручивает себя, однако продолжал прокручивать в голове чудовищные кровавые картинки. Он никак не мог отделаться от желания умереть в этот же миг — только бы не встретиться с людоедами.

Ему показалось, что услышал выстрел. Следом совсем недалеко раздались еще несколько залпов. Пауза затянулась, а потом в окне напротив двери жалобно звякнуло и разлетелось на осколки стекло. Пуля ввинтилась в потолочную балку. Лишь когда по полу потянуло морозным воздухом, в избу долетел звук самого выстрела.

Дверь грохнула об стену, впуская Леху. Он на ходу перезаряжал карабин. Второй болтался у него за спиной. Беглый каторжанин отчаянно матерился, поминая грязными словами всех непристойных китайских женщин, которые нарожали на свет уродов.

Леха бросил карабин на матрас, а сам схватился за скамью и подтащил ее к разбитому окну.

— Справишься тут? — он похлопал ладонью по скамье и показал на оружие.

Превозмогая боль, Молчун перевернулся и встал на карачки. Даже в таком положении его заметно шатало. Леха подхватил его под мышки. Он помог ему занять удобное положение на скамье, упершись плечом в стену. Вместе они очистили оконный проем от осколков, и Молчун пристроил ложе карабина на раму. Проверил затвор. Посмотрел наружу. Ландшафт отличался от того, к которому он успел привыкнуть. На границе тундры растительности стало больше. Слева и справа в землю врастали полуразрушенные хибары.

— Ты только покажи, откуда их ждать, — попросил Молчун.

— Они от нас точно на запад, аккурат между этих развалюх. Километра полтора до них. Не больше. Я буду снаружи следить, чтобы они нас не обошли. А ты, смотри, меня случайно не зацепи, усек?

Каторжанин оставил ему подсумок с патронами и направился к выходу.

— Для себя-то пулю придержать? — мрачно пошутил Молчун.

— Типун тебе на язык, дурень! — погрозил кулаком Леха.

Скрипнули петли. Молчун остался один. Лицо приятно ласкал ветерок, охлаждая пылающие от лихорадки щеки. Никакого движения на горизонте он не замечал. Наверное, преследователи после лехиной канонады затаились и размышляли, как не словить пулю.

Прошло четверть часа, наполненных тревожными ожиданиями и присвистом сквозняка. Для полного удовольствия не хватало подхватить воспаление легких, подумалось Молчуну. Снаружи раздался настойчивый стук по дереву, а следом прилетел треск автоматной очереди. Леха трижды выстрелили в ответ, после чего вокруг разлилась тишина взрывоопасной густоты. Каторжанин устроился на корточках возле покосившегося угла хибарки справа. У него было необычное выражение лица — одновременно злое и веселое. Как такое назвать? Бесшабашное, что ли… С такими лицами в последнюю войну ходили в рукопашную атаку. Леха озорно подмигнул ему.

— Я никого не вижу! — признался Молчун.

Каторжанин кивнул, высунулся за угол, вскинул карабин к плечу, дважды выстрелил и вновь прижался к стене.

— Умные черти, — крикнул Леха. — С двух сторон заходят!

Новая порция свинца забарабанила по бревнам.

Молчун убрал оружие с подоконника и, используя вместо костыля, поднялся на ноги. Он стиснул зубы и сделал несколько шагов. На лбу выступила испарина. Каждое движение казалось последним. Снаружи стреляли, но отвлекаться было нельзя. Впереди мутным пятном расплылась дверь. Бог его знает, сколько потребовалось времени, чтобы доковылять до нее. Уткнувшись лбом в стену, Молчун застегнул куртку на все пуговицы, накинул на голову капюшон и толкнул дверь.

Рискуя пересчитать копчиком ступеньки, он все же благополучно спустился с крыльца. Правой рукой придерживался за стену, левой — опирался на карабин. Он поднял голову — до хибары слева было метров двадцать. Здоровому человеку хватило бы считанных секунд. Молчун же чувствовал себя восставшим с того света мертвецом. Струйки пота, сбегая, щекотали поясницу. Даже когда донеслись крики Лехи — «Куда ты?! Стой!» — он продолжал двигаться к сараю. Кто-то должен занять огневой рубеж. Обсуждать тут нечего! Повалившись на землю под стеной хибары, Молчун поскреб наст и обтер щеки жесткими крупинками снега, похожими на кристаллы поваренной соли.

Он выглянул за угол. Трое преследователей вытянулись во фронт и держали дистанцию. До них осталось не больше пятисот метров. Каннибалы не скрывались и двигались быстро. Такими темпами им оставалось идти не больше нескольких минут. Выдолбив углубление в сугробе, он уперся локтем, прицелился и без всяких мудреных вдохов-выдохов выстрелил. Толчок приклада отозвался резью в боку. Пороховая дымка рассеялась, и Молчун увидел, что китайцы ринулись искать укрытие. Пуля ожидаемо ушла «в молоко», но, по крайней мере, на какое-то время задержала их.

Троица перемещалась то ползком, то короткими перебежками от одного кустарника к другому. Молчун выбрал того, что двигался посередине. На этот раз он выполнил все по правилам и, плавно нажимая курок, верил, что бьет точно в цель. Однако забыл сделать поправку на расстояние, и пуля подняла фонтанчик снега за несколько десятков метров до врага, который рухнул как подкошенный и прикрыл голову руками. Оба его спутника тоже остановились и открыли ответный огонь. Молчун спрятался за стену, а через мгновение по дереву застучали пули. Он снова выглянул. Китайцы неумолимо сокращали расстояние и оказались на прогалине, где не было ни кустов, ни валунов, чтобы спрятаться. Поэтому они просто целеустремленно бежали вперед, пригнувшись. Молчун вновь прицелился, взяв чуть выше.

Он не почувствовал, как отдались болью ребра. Сердце рвалось наружу, разгоняя по телу адреналин — универсальное обезболивающее. Китаец дернулся, схватившись за грудь, и упал ничком. Молчун не ожидал, что убить человека окажется так просто. Впрочем, может, все дело в расстоянии. Если бы стрелял в упор, видел бурые кляксы на снегу и как дергается тело…

Друзья-каннибалы бросились в разные стороны в поисках укрытия. Не давая им опомниться, Молчун принялся палить без разбора, но они двигались слишком проворно. Он истратил всю обойму, но никого не зацепил. Нападавшие скрылись за валунами и больше не высовывались. Что само по себе было не так плохо.

Подбежал взмыленный Леха.

— Ну ты даешь! — восхищенно бросил он.

— Только одного зацепил. Остальные спрятались.

— Все равно молодцом!

— У тебя как успехи?

— Хуже, чем у тебя, — Леха покачал головой. — Это не какие-нибудь браконьеры-любители. Дезертиры, наверное. Умеют вести бой — прикрывают друг друга из автоматов, суки. С карабином с ними не справишься. Можем укрыться в доме, но там мы будем, как загнанные барсуки в норе.

Они помолчали, глядя друг другу в глаза. Леха пощупал лоб Молчуна.

— У тебя жар, брат.

— Что-то мне подсказывает, что сейчас это наименьшая из наших проблем, — вымученно улыбнулся Молчун. — Ответь мне на один вопрос, только честно. Ты все придумал про проводника и поселенцев?

— Пошел ты! — оскорбился Леха. — Лучше молчи и береги силы.

Карабин выскользнул из ослабевших пальцев Молчуна. Воздуха не хватало, и каждый вдох заставлял кривиться от боли. Какая теперь разница, врал Леха или нет. Надежда безвозвратно покидала тело. Он не дернулся даже тогда, когда из-за второго сарая, который раньше оборонял Леха, выскочил китаец и от бедра полоснул автоматной очередью. Пули вспахали снег и мерзлый грунт рядом с ногами Молчуна. Он повернул голову, чтобы встретить неизбежное. Пол-лица противника скрывали защитные очки для горнолыжников. Даже не разберешь, азиат он или еще кто-то. А Леха и не собирался разбираться. Выпущенная им пуля пробила очки, и китаец упал лицом в сугроб. Нужно было что-то делать, но сил не осталось. Молчун просто сидел, привалившись спиной к гнилым доскам, и наблюдал. Леха, похожий на хищную ящерицу, за считанные мгновения оказался возле упавшего тела. Схватил автомат, проверил обойму, нашел пару запасных рожков. Затем высунулся из-за угла, прокричал что-то грозное и непечатное и нажал курок. Автомат заплясал у него в руках. Молчун упал на бок и очень медленно выполз проверить, чем занимаются его китайцы. Преследователи осмелели, вылезли из своих укрытий и быстро приближались. Он пошарил вокруг себя, но карабин валялся сзади. С него сошло семь потов, пока он сумел развернуться. Не успею, подумал он и прижался щекой к ледяной земле.

В короткой паузе между Лехиными выстрелами он не сразу понял, что за звук появился в воздухе. Галлюцинация или просто шум в ушах? Отдаленный рокот постепенно нарастал, приближаясь, и превратился в рев мощного дизельного двигателя. Когда из-за избы появился внушительных размеров капот вездехода, Молчуну показалось, что это лихорадочный бред. Но ведь и Леха обернулся на шум!

Машина подъехала и остановилась между избой и хибарой, за которой укрылся Молчун. Водительская дверца открылась, и наружу выбралось существо, напоминающее пещерного человека: сшитая из шкур животных куртка, покрытая клочками шерсти; штаны — из того же материала; низкие сапоги с мехом наружу, а довершала образ традиционная ушанка, на которую в качестве украшения был нацеплен череп волка.

Я сошел с ума, решил Молчун. Это горячечный бред.

Пещерный человек подошел вразвалку и присел на корточки.

— Живой? — пророкотал он. Их спаситель зарос густой бородой, а из-под кустистых бровей поблескивали черные подвижные глаза.

Ответить Молчун не смог. Пещерный человек выпрямился. Несколько пуль просвистели совсем близко.

— Опять эти желторотые, — с чувством произнес незнакомец и смачно сплюнул.

Словно в тумане, Молчун наблюдал, как пещерный человек направился обратно к вездеходу, залез в кабину и вернулся с ручным пулеметом. Ловко заправил в магазин патронную ленту, переброшенную через плечо, и, опустившись на одно колено, открыл огонь. Молчуна должно было бы оглушить, но выстрелы доносились до него из другой галактики. Вокруг по земле неслышно сыпались пустые гильзы.

Не может быть, чтобы это происходило наяву. Молчун потянулся за упавшей рядом гильзой. Обжегшись, он удивленно отдернул пальцы и потерял сознание.


14

Пространство вокруг освещали яркие прожекторы, вмонтированные в неприступные бетонные стены, уходящие в ночное небо. Здание напоминало крепость. Прислушавшись, можно было различить, как где-то высоко над головой негромко переговариваются охранники на посту. Зачем их туда загнали? Вряд ли кому-то взбредет в голову штурмовать этот последний приют, дом печали и скорби.

Огромные ворота (даже танк через них проехал бы) стояли раскрытые настежь. За ними притаился мрак, от одного взгляда на который поджилки тряслись от неосознанного ужаса. Но времени пугаться не осталось, следовало спешить.

В недрах здания звучали духовые инструменты. Их хор играл нестройно, как будто каждый выводил собственную мелодию. Словно стадо доисторических животных протяжно вздыхает и стонет.

Ударил гонг, прожекторы затопили все кругом нестерпимым светом, и оказалось, что он стоит посреди огромного зала, где буквально каждый предмет стерилен и бел. Чтобы пройти в другой конец зала, где несколько десятков человек толпились в очереди перед гигантским экраном, на котором вспыхивали и гасли разноцветные буквы, ему пришлось идти очень долго. В какой-то момент он даже испугался, что никогда не дойдет, а, значит, не успеет, значит, все напрасно. Люди в очереди никак не отреагировали на его появление, продолжая, задрав головы, следить за изображением на экране. Тогда он похлопал по плечу ближайшего человека и спросил, как найти главного. Тот пожал плечами. Здесь все ждут своего часа. Не суетись, тебя вызовут.

Время от времени буквы на экране собирались в целое слово или имя. Тогда один из очереди подходил к малозаметной белой двери в стене, дожидался сигнала лампочки над ней и заходил внутрь. Обратно никто не возвращался.

Буквы на экране сложились в имя, которое показалось ему знакомым. Все ожидающие разом повернулись к нему. Иди же, твой черед, пронеслось в воздухе. Он повиновался, не понимая, что происходит.

За дверью находился кабинет, не такой белоснежный, как зал, но наводящий на мысли о больничном приемном покое. За конторкой сгорбился писарь в черной рясе. Он делал пометки в зловещего вида книге в кожаном переплете. Кондуит, всплыло в памяти подходящее слово.

Наверное, нужно что-то сказать. Мне нужно попрощаться, произнес он.

Писарь вздрогнул, отложил перо и покачал головой. Слишком поздно. Уже все случилось.

Что же будет теперь?

Писарь сделал несколько шагов в сторону и откинул наружу люк, врезанный в широкую трубу, похожую на мусоропровод. Рука по локоть погрузилась во тьму, а затем выдернула на свет блестящую металлическую капсулу. «Получите и распишитесь, вот здесь», — писарь поставил на полях галочку в том месте, где следовало оставить автограф.

Капсула оказалась теплой на ощупь и пульсировала. Было трудно поверить, что это все, что осталось. Отвинтив крышку, заглянул в урну. Мама лежала на дне ровным слоем. Боясь ее совсем потерять, он, задержав дыхание, бережно закрыл капсулу.

По крайней мере, ей уже не больно.

Не раздумывая, он с размаху ударил писаря капсулой прямо в голову. Темный балахон мелькнул перед глазами и упал на пол. Спустя мгновение во всем здании взревела сирена. Дверь, через которую вошел, не поддавалась, и он в панике заметался по комнате. Здесь было множество дверей, но ни одна из них не открылась. Выход оставался только один — через «мусоропровод». Сначала он заглянул в наклонный лаз, а потом просунул голову и плечи. Там было тесно и ничего не видно. Спрятав маму под куртку, он пополз то ли вперед, то ли вниз, но очень скоро уперся в преграду. Труба закончилась, а назад выбраться он уже не мог. Он начал задыхаться. Ему казалось, что стены сжимаются, выдавливая из него не воздух, но саму жизнь. Пот катился градом, заливал глаза, а дотянуться и смахнуть было нельзя…

* * *

Он закричал и проснулся.

Сначала было невозможно понять, где он очнулся. То ли поздний вечер, то ли приближается утро. Что-то похожее на пещеру. Предательски моргали плафоны, прицепленные прямо к скальной породе. Вокруг плясали тени, не позволяя разобраться, что к чему.

Бледные руки, покрытые мелкой испариной, лежали поверх шерстяного одеяла. Его слегка знобило из-за того, что белье вымокло от пота. Боль еще не ушла, но стала слабее. Облизнув пересохшие губы, он вспомнил, как потерял сознание, лежа на мерзлой земле, и все остальное.

— Пить хочешь?

На границе поля зрения появился сгорбленный мужчина в мятом и затертом медицинском халате. В сумраке было не разобрать, но по голосу ему можно было дать сильно за сорок. Он помог раненому приподнять голову и подал железную кружку. Тот принялся было жадно пить, но сразу закашлялся, отплевываясь.

— Ну-ну-ну, нужно выпить. Это лекарство, Паша.

Молодой человек недовольно скривился.

— Я привык, чтобы меня называли Молчуном.

— Хорошо, Молчун, — не стал спорить мужчина. — А ты можешь звать меня Знахарем. Меня тут все так величают.

По вкусу лекарство смахивало на смесь ослиной мочи и хреновухи, но выпить пришлось до конца.

— Наверное, у тебя много вопросов.

Молчун кивнул и устало опустил голову на подушку.

— Я тут отвечаю за лазарет. Доктор Айболит, — Знахарь хихикнул и поставил пустую кружку на тумбочку в изголовье. — Он под деревом сидит, приходи к нему лечиться… Впрочем, я, кажется слишком увлекся.

— Где мы находимся?

— Это Колония. Во внешнем мире нас окрестили поселенцами.

— Значит, добрались, — с облегчением выдохнул Молчун.

— Ну, если можно так выразиться. Рогволд, я уверен, считает иначе.

— Рогволд?

— Наш начальник безопасности. Это он доставил вас сюда. Опоздал бы на пару часов, не быть тебе моим пациентом.

— А что за гадость вы заставили меня выпить? — поинтересовался Молчун.

— Очень, очень полезный напиток. Напар из цветов пижмы с отваром из корня кровохлёбки. Снимает жар, восстанавливает силы и ускоряет выздоровление. Так сказать, форсирует внутренние резервы организма.

Парень отвернул одеяло и посмотрел на свой бок. На ребрах красовалась свежая чистая повязка.

— Рану я промыл и положил компресс с календулой, — пояснил Знахарь.

— Мне бы не помешали антибиотики, — засомневался Молчун.

— Антибиотики?! Что за чушь! Фармацевты их придумали и чуть не погубили человечество! Нужно доверять природе, а не выдумывать всякую отраву!

— Но у меня же сепсис…

— Никакого сепсиса у тебя нет, можешь мне поверить. Идешь на поправку.

Приведенные аргументы Молчуна нисколько не переубедили, но, глядя на грозного Знахаря, у него пропало желание продолжать спор.

— Где мой товарищ? — спросил он.

— А мне почем знать, — хозяин лазарета все еще злился. — Я вам нянька, что ли?!

Где поблизости раздались редкие всхлипы, и кто-то тихонько захныкал.

— Ну вот! Все из-за тебя!

Знахарь гневно сверкнул глазами. Пришлось вывернуть голову, чтобы проследить за тем, как он спешит в другой конец пещеры к занавеске из клеенки, за которой скрывалась ниша. Молчун заметил такой же непритязательный топчан, на каком лежал и сам. С лежанки свешивалась тоненькая детская рука. Занавеска закрылась, а через пару секунд под сводами пещеры зазвучал приглушенный голос Знахаря, который, сбиваясь, бормотал колыбельную.

* * *

Хотя Знахарь сразу обижался, стоило поставить под сомнение его методы лечения, но быстро отходил и вновь начинал болтать. Молчуну даже не пришлось просить — тот сам выболтал историю того, как оказался в Колонии.

Родился Витя Кравцов в те времена, когда китайцы еще не шастали по Восточной Сибири, как у себя дома, а трубы норильских заводов коптили небо круглые сутки семь дней в неделю. Мать его работала педиатром в детской поликлинике, а отец тащил лямку в металлоплавильном цехе. «Я его и видел-то пару раз в неделю, — ударялся в воспоминания Знахарь. — Приходил он поздно. Поест, примет для лучшего пищеварения сто грамм или того больше, а потом спать завалится. В общем, никакого воспитания от него я не получил».

Тем не мене, серьезных проблем у матери с ним не возникало. Витя рос мальчиком не слишком крепкого здоровья и вместо того, чтобы гонять во дворе балду вместе с прочими шалопаями («А ты попробуй в сорок градусов мороза в футбол поиграть, я на тебя посмотрю!»), протирал штаны в школьной библиотеке, что, конечно, не могло не сказаться на его авторитете. Бывал он нередко бит и скомпрометирован какой-нибудь хитрой выходкой хулиганистых одноклассников. Беллетристика Витю занимала мало, зато он очень интересовался тем, как устроены организмы на планете Земля, включая и человеческие особи. Краснея, Знахарь припомнил, что заманил на свою сторону очкастую девочку Аню, такого же аутсайдера, как и он сам. Совместное изучение анатомических подробностей человеческого тела происходило в комнате для хранения спортивного инвентаря, где и было грубо прервано уборщицей. Разбор полетов предсказуемо происходил в кабинете директора. В конечном итоге, очкастая девочка Аня перешла в другую школу, а «половозрелого павиана» (по выражению, директора) поставили на учет, как трудного подростка. Кравцов-старший, кажется, вообще не заметил, что произошло некое незаурядное событие. Мать вздыхала и качала головой.

Закончив выпускной класс, Витя объявил родителям, что хочет стать врачом. Отец скривился и отмахнулся, с этого момента потеряв к сыну всякий интерес, если таковой вообще имелся, а мать, напротив, прослезилась и благословила родную кровиночку.

Рейс Норильск — Новосибирск стал для Вити первым опытом авиаперелета. «В какой-то момент я даже сознание чуть не потерял, но спасибо стюардессе», — поведал Знахарь и опять зарделся.

Благодаря отличной памяти и времени, проведенному в библиотеке, он довольно легко поступил в новосибирский медицинский университет. В общежитии, к немалому своему изумлению и огорчению, он оказался в одном блоке с китайскими, вьетнамскими, корейскими и прочими студентами, приехавшими из Азии. Виктор не рискнул качать права у коменданта и предпочел слиться с окружающей обстановкой до такой степени, что довольно долго узкоглазая братия принимала его за своего.

«Да что уж там, нормальные ребята, хорошие, — говорил Знахарь. — Ничего плохого про них не скажу. Только один у них недостаток — селедку жарят!». «То есть?» — удивился Молчун. «А вот так. Нормальные люди селедку как едят? С подсолнечным маслом, лучком и картошкой. А эти на сковороде ее жарят и только потом жрут. Запашок, я тебе доложу… Как будто в мертвецкой оказался, где летом на неделю отключили холодильник». В остальном азиаты вели себя дружелюбно (Молчун вспомнил опыт собственного общения с ними и убедил себя, что, наверное, не все они одинаковы) и постепенно они действительно стали считать Виктора частью своей компании. Он помогал им освоить русский язык, а они знакомили его с китайской народной медициной, включая точечную акупунктуру и приготовление снадобий на основе растений и животных. В этом месте рассказа Знахаря подрастерял имевшийся ироничный настрой и всякую способность к критическому анализу. Стоило Молчуну высказать лишь намек на сомнение в эффективности восточным медицины, как тот буквально взорвался: «Тебе слова никто не давал! — потрясал он суховатыми кулачками. — Ты не видел, того, что видел я! А я, слава богу, повидал — о-го-го!».

После благополучного получения дипломов азиаты потянулись по домам. В качестве ответной любезности за русское гостеприимство соседи пригласили его в гости в Пекин (в ту пору границы еще были открыты в обе стороны). В Поднебесной Виктор испытал просветление, озарение, катарсис и, может быть, даже нечто большее.

По возвращении на родину он был вынужден постоянно сдерживаться, чтобы не засмеяться, когда старшие коллеги в областной больнице прикидывали, чем еще уколоть пациента, который вот-вот помрет. Пока Виктор сомневался, что готов применить свое сакральное знание. Поэтому запасся терпением и ждал.

Если ты не родственник видного функционера от медицины, твой карьерный путь начинающего врача долог и тернист. Мама-педиатр ничем помочь не могла, поэтому вверх по служебной лестнице он продвигался со скоростью пресловутой самой улитки со склона Фудзи. В тайне от всех он сочинял трактаты о лечебных свойствах редких дальневосточных растений и способах излечения самых тяжелых недугов без медикаментозного вмешательства. До поры до времени он проводил эксперименты только на себя самом и ближайших знакомых, каковых после отъезда китайцев осталось не так уж много. Виктор верил, что успех ждет его впереди.

Возможно, он так и остался бы рядовым ординатором, к которому все относятся как к человеку со странностями, но, в сущности, безобидному. Однако, почувствовав уверенность в своих силах, Виктор позабыл про осторожность и начал опробовать свои революционные методы на некоторых особенно безнадежных пациентах. К его немало сожалению и удивлению большинство из них так и не встали с больничных коек, а отправились прямиком в прозекторскую. Показатели смертности среди его подопечных заметно выросли. Началось служебная проверка, в ходе которой быстро выяснились многочисленные случаи нарушения доктором Кравцовым стандартов оказания врачебной помощи, должностных инструкций и, собственно, клятвы Гиппократа заодно. Последовала молниеносная и суровая расплата. Его с позором уволили и лишили медицинского звания. Странно еще, что не загремел под уголовную статью. «Такой позор… Эти ослы так ничего и не поняли», — в отчаянии дергал себя за поредевшую шевелюру Знахарь.

Трагизм ситуации заключался в том, что ничему другому, кроме как лечить людей, он не был обучен. Кравцов пытался устроиться хотя бы грузчиком-чернорабочим на городской рынок, но и оттуда был изгнан дагестанцами, которые не собирались делиться своей вотчиной. Подоспевшая пенсионная реформа только усугубила его и без того тяжелое положение. Пришло время податься в бега. «Один точно не выжил бы, — цокал языком Знахарь. — Спасибо ребятам бездомным. От облав пенсионной инспекции приходилось прятаться даже в канализации. С каждым днем становилось хуже. Гляжу кругом и понимаю, что в большом городе больше не продержаться. Пора искать места, куда эти нелюди с сатанинскими законами еще не дотянули свои алчные ручонки. И я отправился в Путь…». Именно так, с ударением на заглавной букве «П».

* * *

— Ну как, лучше себя чувствуешь?

— Лучше, — признал Молчун.

— А я что говорил! — Знахарь сиял от удовольствия. — Природа не обманет. Она — наш источник силы и здоровья!

Молчун уже понял, что спорить с поклонником народной медицины бесполезно. Он сел на топчане, свесив ноги, и осмотрелся. Единственным источником света были лампы на стенах, а часов поблизости не наблюдалось. Можно было бы ориентироваться по завтракам, обедам и ужинам, но Знахарь всегда приносил одно и то же — безвкусную похлебку, в которой плавали чьи-то косточки с приставшими волокнами мяса неясного происхождения, измочаленные травянистые стебли и огрызки мелкого картофеля. Поэтому Молчун не пытался соблюдать какой-то режим дня, засыпая тогда, когда захочется.

Пещера или зал, где находилась его койка, был чем-то вроде главной палаты, где при необходимости поправляли здоровье взрослые колонисты, которых, правда, Молчун пока не встречал. Для детей организовали отдельные изолированные ниши, чтобы избежать распространения заразы. Хотя у Молчуна были большие сомнения в том, что Знахарь соблюдает даже элементарные методы дезинфекции. Хозяин лазарета ни разу не надевал медицинскую повязку, да и руки, по наблюдениям, мыл нечасто. Кроме Молчуна забот у него было только с тем малышом, которого парень заметил, когда первый раз очнулся.

— Как дела у мальчика?

Знахарь сдержанно откашлялся в кулак.

— Воспаление легких. Тяжелый случай. Слишком поздно мать обратилась ко мне.

Словно в подтверждение его слов, из-за занавески донесся надсадный кашель до хрипоты. Врач извинился и скрылся, а потом вышел, неся кювету, мутное розоватое содержимое которой вылил в мусорное ведро в углу.

— И чем его лечите?

— Как и положено: банки, компрессы, отвары, настои. Все по науке.

— По науке, говорите, — не мог пересилить скепсис Молчун. — И помогает?

Ответа он так и не получил.

— Я хотел бы пройтись. Устал лежать. Хоть ноги разомну.

— Пока это невозможно, — отрезал Знахарь. — Тебе нельзя одному ходить по Колонии. А водить тебя некому — все при деле! Так что потерпи, пока выпишу. Думаю, через пару дней сможешь уйти.

— Да я уже в полном порядке, — сказал Молчун, а про себя подумал, что это весьма удивительно, учитывая, какими методами пользовался местный эскулап.

— Вот только не надо спорить с лечащим врачом!

Было бы забавно посмотреть, как перекосит его физиономию, если удрать из-под присмотра, но Знахарь не терял бдительности и входной люк, похожий на корабельный, всегда за собой закрывал. Пару раз Молчуну приходила в голову шальная мысль, не находится ли он на самом деле в тайных застенках жандармерии, но, принимая во внимание чудачества Знахаря, приходил к выводу, что для такого театрального представления у них кишка, скорее всего, тонка. И все-таки Молчуну не терпелось узнать, что же собой представляет Колония, о которой ходило столько слухов и легенд.

* * *

Он открыл глаза и похлопал Знахаря по руке, чтобы перестал его трясти.

— Проснулся я, проснулся, — сказал Молчун.

— К тебе посетители, — со значением произнес лекарь и отступил в сторону.

Из-за его спины появился худой высокий мужчина с длинными серебристыми волосами, аккуратно зачесанными и собранными в пучок на затылке. Из-за седины он, вероятно, казался старше своих лет, поэтому Молчун предположил, что они со Знахарем ровесники. На переносице гостя блестели очки с круглыми стеклами, за которыми прятались водянистые глаза. Вытянутое лицо было гладко выбрито, на щеках пролегли вертикальные морщины. Одет он был неброско, но, в отличие от врача, смотрелся опрятно: поверх вязаного свитера с высоким воротом накинул непромокаемую брезентовую куртку, а штаны защитной расцветки заправил в армейские ботинки с высокой шнуровкой.

Знахарь не сводил с посетителя восхищенного взгляда.

— Знакомься, Молчун, вот наш Председатель.

Не до конца проснувшись, Молчун поднялся навстречу гостю, покачнулся, но устоял на ногах и пожал протянутую костистую ладонь. Приветствие вышло крепким — ему показалось, что пальцы сейчас хрустнут и треснут.

— Добро пожаловать в Колонию, — говорил Председатель негромко, но весомо. — Рад, что идете на поправку. Нам нужны крепкие и здоровые молодые люди.

— Хотелось бы знать, для чего?

— Ничего предосудительного. В свое время сами все узнаете, — ответил он и повернулся к Знахарю. — Ты уже выяснил, что у твоего пациента есть проблемы с памятью?

— Можно подумать, кто-нибудь мне об это сказал, — фыркнул тот. — Он же молчит, как партизан. Если бы мне раньше сообщили…

— Вот сейчас я тебе об этом и говорю. С этим нужно что-то сделать.

— Постараюсь, конечно. Но ничего обещать не могу.

Молчуну совсем не понравилось, что его судьбу обсуждают в его же присутствии так, будто он — неодушевленный предмет.

— Извините, что перебиваю. Но я хочу кое-что спросить. Я ведь сюда не один попал. Со мной был приятель. Думал, он меня навестит. Но я уже больше недели здесь, а его так и не видел. С ним все в порядке?

— Простите его великодушно. Ему просто не хватает свободного времени. Служба на благо нашей общины отнимает много времени.

— Что это значит?

Председатель подвинул себе табурет и присел.

— Позвольте объяснить. У нас в Колонии заведен определенный порядок. Без дисциплины такой большой группе людей попросту не выжить. Каждый житель Колонии, включая детей с двенадцатилетнего возраста, ежедневно получает рабочий наряд, в соответствии со своим навыками и возможностями. Возможно, кому-то это может показаться чересчур похожим на социализм, но у нас все работает без сбоев.

— От каждого — по способностям, каждому — по потребностям?

— Совершенно верно.

— А если способностей не найдется? Или они окажутся бесполезными для остальных?

— О, не беспокойтесь. Мы каждому находим достойное дело, — улыбка Председателя показалась Молчуну слишком добродушной. — Набирайтесь сил и не забивайте голову раньше времени. Надеюсь, скоро увидимся.

Глава Колонии попрощался и отвел Знахаря в сторонку. Они пошептались еще о чем-то, косясь в сторону Молчуна.

* * *

Насчет сыворотки жизни у Знахаря тоже имелось свое отдельное мнение. «Эту штуку они придумали, чтобы всех людей подсадить как на иглу», — предупреждал он. Под «ними» он подразумевал могущественные фармацевтические корпорации, которые рано или поздно подчинят себе планету, если только их кто-то не остановит. Когда Молчун интересовался, кто же в силах справиться со столь серьезными организациями, Знахарь смущался, щипал себя за бровь, всем видом давая понять, что только скромность не дает ему открыто произнести вслух очевидный ответ: он, Знахарь, и справится.

«Я давно работаю над этой проблемой и далеко продвинулся, уж поверь мне! Главное — понять, какие биологические механизмы запускают и останавливают биение жизни! — говорил он и прижимал указательный палец к губам. — Вот увидишь, следующее поколение детей Колонии будет вечно юными богами нового мира!».

Несколько раз Молчун своими глазами наблюдал, как тот шаманствует со своими травами и корешками. Получив требуемый эликсир, он привередливо пробовал его на язык, морщился и сплевывал. Затем приводил несколько худеньких чумазых детишек, каждому из которых капал своего снадобья на язык. Молчун как-то раз не выдержал и спросил, насколько этично ставить опыты с неизвестным лекарством на несмышленых детях. У Знахаря случился очередной припадок гнева, во время которого он наградил молодого человека многими выразительными эпитетами, среди которых «недоверчивый тупица» казался едва ли не комплиментом. «Когда я окажусь прав, вы все будете кусать собственные локти и умолять меня поделиться бессмертием, а я еще подумаю, кто из вас больше достоин! — закончил врачеватель, уже успокоившись, и поправился. — Ну, решать, конечно, не мне, а Председателю…».

* * *

На этот раз его разбудил приглушенный детский плач. Молчун не стал двигаться и открывать глаза, напряженно прислушиваясь, что происходит. Малыш с пневмонией кашлял и хныкал. Знахарь суетился, успокаивая ребенка. Он с грохотом уронил тазик, в котором разводил растворы для компрессов, и, не сдержавшись, выругался и тут же попросил прощения за несдержанность. Впрочем, юному пациенту явно было все равно. Знахарь отправился шаркающей походкой в другой конец палаты, где хранил снадобья в медицинский шкафу под замком. Звякнули склянки, когда он принялся их перебирать. Наконец он нашел, что искал, и вернулся к мальчику.

— Не бойся, — донесся его сбивчивый голос. — Один разок уколю — и все. А потом станет легче… Вот, видишь, ничего страшного, уже не больно.

Молчун открыл глаза и приподнялся на лежаке. Знахарь сидел на краю топчана, подняв над головой пакет с прозрачным раствором. Вниз тянулся тонкий прозрачный шланг, на конце которого блестела игла, введенная в незаметную вену на сгибе бледной руки. Молчун встретился с затуманенным взглядом ребенка и ободряюще улыбнулся.

— Так-так-так, значит, никаких антибиотиков, антибиотики — это зло, — протянул он, обращаясь к Знахарю.

Знахарь вздрогнул и чуть не выронил капельницу. Невразумительно огрызнулся через плечо и отвернулся. Дождался пока уйдет весь раствор, аккуратно вытащил иглу и перемотал детский локоток бинтом. Только после этого он поднялся, поправил слипшиеся волосы на лбу малыша, задернул занавеску и подошел к Молчуну.

— Что, доволен собой? — желчно поинтересовался он.

— Отнюдь. Это то, что я думаю?

Знахарь помолчал немного и ответил спокойным голосом:

— Да, я дал ему антибиотики. По-другому его не спасти.

— Значит, ты и мне колол антибиотики? — неожиданно для самого себя перешел на «ты» Молчун.

В ответ раздалось невнятное мычание.

— Вот и правильно, — кивнул он и улегся обратно на кушетку.

Эскулап подошел и наклонился над ним.

— Теперь расскажешь Председателю и остальным?

— Вроде не собираюсь. А нужно?

Глаза Знахаря злобно сверкнули из-под насупленных бровей.

— Не бойся. Ничего я им не скажу. Зачем? Главное, чтобы мальчик поправился.

Однако, похоже, Знахарь не очень поверил его словам. Поклонник традиционной медицины хмурился и не отходил, как будто не мог решиться, что же ему теперь делать.

— Поклянись! — в итоге потребовал он.

— Чего?

— Поклянись, что будешь молчать!

Молчун рассмеялся.

— Может, еще и кровью расписаться?

— А ты не умничай, — продолжал злиться Знахарь. — Знаешь, что с любопытными бывает? Смотри, как в поговорке, без носа не останься.

— Ну, хорошо, здоровьем своим клянусь. Так пойдет?

Знахарь немного подумал и согласился.

— Только у меня тоже есть одна просьба, — выдвигать свои требования было наглостью, но Молчун решил рискнуть. — Не могу я больше сидеть в этом каменном мешке! Отпусти меня завтра на свободу, а?

Он с завороженно смотрел, как гневно раздуваются ноздри Знахаря. Отравит же еще, с опаской подумал Молчун. Но тот посопел-посопел, а потом успокоился.

— По рукам, — сказал врач и протянул сухую ладонь.

* * *

Знахарь, хотя и не приветствовал лишние церемонии, но попрощаться вышел. Заодно дал последние указания по соблюдению режима и сказал, чтобы Молчун дважды в неделю приходил к нему на сеансы гипнотерапии для восстановления памяти. «Ты и это, значит, умеешь», — хмыкнул Молчун. Знахарь побагровел и захлопнул у него перед носом люк.

— Что это с ним? — удивился Василий, которого назначили Молчуну в провожатые.

Василий был немного старше Молчуна. Ему предстояло не только познакомить новичка с тем, как устроен быт в Колонии, но и разделить с ним комнатушку, по размерам и убранству больше напоминающую монашескую келью.

Колония оказалась похожа на большой муравейник. Несколько сотен человек разместились в тоннелях брошенной шахты, где несколько десятков лет назад добывали золотую руду. Как именно Председатель и Рогволд ее нашли, Василий доподлинно не знал, поскольку оба участника тех событий не распространялись на эту тему. Подобная конспирация объяснялась просто — никто не должен был знать точное месторасположение Колонии. Эту тайну не знал никто, кроме самого Председателя, а также Рогволда и его боевиков из службы безопасности, которых он отбирал лично.

Переоборудование и обустройство тоннелей заняло несколько лет. Трудились все, начиная от самого Председателя и заканчивая первыми колонистами, которых после многочисленных проверок приводил Рогволд. Не все пережили то трудное время — кто-то замерз из-за проблем с обогревом, кто-то задохнулся во сне из-за нехватки в шахте вентиляционных каналов, кого-то завалило в дальних штольнях. Сложнее всего была найти надежный источник энергии. Даже сам Председатель, при всем своем таланте, не мог в одиночку решить такую сложную задачу. Но Рогволд сумел заманить в Колонию нужных людей — геологов, инженеров, строителей. Хотя они оказались ненужными там, наверху, здесь им нашли применение по назначению. В одной из самых глубоких пещер они нашли стремительную подводную реку и построили небольшую гидростанцию, мощности которой хватало для обеспечения Колонии электричеством круглый год.

— К чему такие сложности? Разве нельзя построить дома и жить в лесу? — не понял Молчун.

— Маскировка, — пояснил Василий. — Снаружи нас быстро засекут. Нам и сейчас приходится соблюдать определенные меры предосторожности.

— Да-да, я уже слышал про людей Рогволда.

— Я сейчас не про них, хотя и у них работы много. Я про тихий час.

— Тихий час?

— Каждый день с двух часов дня и до пяти никто не должен появляться на поверхности. В это время над нами проходят спутники-шпионы.

— Откуда вы про них узнали?

— Странный вопрос, — искренне недоумевал Василий. — Про спутники знает Председатель, у которого есть осведомленные источники наверху.

— Ах вот как, — протянул Молчун, но собеседник его иронии не уловил. — Я хотел бы подышать свежим воздухом. Это возможно?

Василий посмотрел на часы.

— Время еще есть. Пошли.

Он повел его по наклонному ходу, который был чем-то вроде центрального проспекта. То и дело они преодолевали перекрестки, и Молчун краем глаза видел уходящие в стороны длинные тоннели, освещенные через равные промежутки лампами. То и дело навстречу попадались рядовые колонисты — одни мужчины. Все они были довольно чумазы и одеты во что попало. Они шагали с очень занятым видом. Некоторые тащили в руках какие-то инструменты, назначения которых Молчун не знал, другие — пыхтели и толкали перед собой тележки с большими кусками породы. Ему казалось, что работяги смотрят на него не только с подозрением, но и с осуждением. Василий с каждым здоровался, но большинство из них на его приветствия не обращали внимания.

— А где все женщины?

Василий ответил не сразу.

— Женщины у нас живут отдельно, с детьми. Мужикам к ним ходить нельзя. Только охране.

Молчун невольно остановился.

— Это как? Я же видел детишек в лазарете. Как же они на свет появились, если вас к женщинам не подпускают?

— Я не совсем верно выразился, — Василий выглядел смущенным. — У нас бывает родительский день.

Его слова мало что объяснили.

— Такое бывает раз в неделю. Или в две. Тем, кто лучше всех поработал, кто принес больше пользы, дается право зачать потомство. Передовики уединяются с дамами, которые готовы к деторождению.

— Какой-то феноменальный бред, — не сдержался Молчун. — А как же свободная воля? Чувства, в конце концов?!

— Тс-с-с, — Василий прижал палец к губам и испуганно осмотрелся по сторонам. — Это изобретение Председателя. На благо нашего общества. Чтобы следующие поколения были лучше, чем предыдущие.

— Очень интересно узнать, кто же у вас считается наиболее достойным?

— Ну, как кто… В первую очередь — Председатель. Потом — Рогволд и его ребята. Инженеры и шахтеры. А остальным уж как повезет.

— И что, тебе часто такая радость перепадает?

— Я — писарь. От меня какой прок…

— Так часто или нет?

— Пока ни разу, — Василий втянул голову в плечи и не поднимал глаз.

До самых ворот Колонии они больше не обменялись ни словом.

Двое охранников у выхода азартно резались в кости. Подчиненные Рогволда отличались от прочих обитателей Колонии, которых довелось увидеть Молчуну. Эти парни выделялись форменной одеждой черного цвета с нашивками на рукавах, крепким телосложением и нарочитой самоуверенностью. Оба встали, широко расставив ноги и запустив большие пальцы под ремни на поясе. У одного на поясе висела кобура, из которой торчала рифленая рукоятка пистолета. Именно он преградил им дорогу и, смотря поверх головы Василия, поинтересовался сквозь зубы, почему они шляются без дела и куда намылились, когда совсем скоро тихий час. Василий торопливо выпалил, что вот новичок, только после болезни, по поручению Председателя, нужно познакомить с внутренним распорядком, а парень столько дней взаперти, что очень просит хоть на пару минут свежим воздухом подышать. Охранник выслушал с показным безразличием и позволил им выйти на пять минут.

Василий заставил Молчуна нацепить темные очки, чтобы не ослеп с непривычки. За воротами коридор продолжался еще метров десять, постепенно сужаясь. Под ногами хрустел щебень. Врывающийся снаружи свет не ослепил, но заставил щуриться. Молчун ощутил на заросших щетиной щеках ласковые прикосновение ветра. Они вышли на небольшую площадку, с которой открывался вид на убегающий вниз каменистый склон, который упирался в сплошное зеленое море, уходящее до горизонта и заслоняющее его собой. Тайга напоминала плотный ковер с множеством складок и внушала уважение — поглотит без следа и имени не спросит. Голова закружилась, и Молчун схватился за плечо Василия.

* * *

— Значит, совсем-совсем никто не знает, где мы находимся? — еще раз уточнил Молчун, застилая покрывалом новую постель — панцирную койку в келье Василия.

— Как тебе сказать… Кто в географии разбирается, тот, в принципе, догадывается.

— Ты разбираешься?

Василий сделал страшные глаза, показал в сторону входного люка и прижал палец к губам. Скрипнули петли и в комнату вошел охранник. Из-за черной формы Молчун не сразу его узнал.

— Ты бы рот закрыл, Молчун, а то муха залетит, — заржал Леха и принялся хлопать его по плечам и вертеть, разглядывая, как какую-нибудь куклу. — Вижу, молодцом держишься, брат! Уж не верил, что оклемаешься. А ты вон какой молодец! Прям, огурцом. Залатали тебя на славу, а?

— Я-то что, это Знахарь молодец, — смутился под его напором молодой человек.

— Знахарь — голова! — подтвердил Леха. — Может, он тебе и память вправил? Не вспомнил ничего про себя?

Молчун выдержал его пронзительный взгляд.

— Нет, с памятью пока без перемен.

— Ну, ничего. Будет время, Знахарь и с башкой твоей разберется, верно?

— Вашими бы молитвами…

— Ха-ха, а я и помолюсь, если надо!

Шуму от Лехи было слишком много, и Молчун быстро утомился. Новоиспеченный охранник это заметил и, проявив удивительный для себя такт, удалился по своим служебным обязанностям, пообещав на днях заглянуть еще раз.

Василий помолчал какое-то время, а затем выдавил из себя:

— Вот у тебя друзья какие…

— Обычные друзья, а что?

— Охранники… Они тут, знаешь, на особом положении. Многие хотят попробовать себя в службе безопасности, но мало кому удается пройти отбор. Рогволд очень строг.

— Как же Леха так сразу к ним попал?

— Тебе виднее, ты же его приятель, — в голосе Василия прозвучали недружелюбные нотки.

В комнатушке повисла неловкая пауза.

— А это здесь зачем? — попробовал разрядить обстановку Молчун, указывая на антикварного вида письменный стол с зеленым сукном, на котором возвышалась лампа под выгоревшим абажуром.

— Мое рабочее место. Здесь я пишу. Это мой вклад в общее дело.

— Как-то без особого восторга ты об этом говоришь. Тебя силой, что ли, заставляют?

— Нет, что ты! В Колонии никто и никого не заставляет что-либо делать. К чему душа лежит, тем и занимаешься.

— У тебя, стало быть, душа лежит к тому, чтобы писать?

— В той, прошлой, жизни я был писателем.

— Ого! Может, я читал твои книжки?

— Вряд ли, — покраснел Василий.

— А здесь что пишешь?

— Летопись Колонии. Жизнеописание Председателя. А еще раз в неделю учу малышей азбуке.

— Неужели это лучше, чем писать собственные книги?

— У меня просто не осталось другого выхода.

* * *

Василий с младых ногтей увлекся чтением и сочинительством. Едва научившись письму, он принялся терзать пером бумагу, выводя корявыми каракулями выдуманные истории про Шерлока Холмса, Робин Гуда и Звездного Рейнджера. Его аудиторией стали несчастные замученные родители, которым после тяжелой трудовой вахты приходилось терпеть, пока их чадо звонким задорным голосом озвучит истории, написанные за день. Бабушка сначала виртуозно овладела ценным умением незаметно дремать, кивая и вздыхая в ключевых местах рассказа, а затем умерла от старости. В память о ней внучек сочинил недурную сказку, которую впоследствии поставили на сцене школьного самодеятельного театра.

Счастливо избегнув воинской повинности по причине слабого здоровья и плоскостопия, Василий устремился в столицу, где при полном отсутствии протекции с первого захода поступил в Литературный институт. Творческим и нравственным ориентиром он выбрал для себя Николая Васильевича Гоголя. Во многих своих студенческих работах Василий неосознанно ему подражал, а местами и вовсе копировал. То Чичиков подмигнет между строк, то события развернутся на улицах Миргорода.

Когда Василий только начинал учиться, профессия писателя еще имела определенный вес в обществе. К моменту же получения диплома ситуация существенно изменилась — не в лучшую для начинающего автора сторону.

Опасения, что электронные книги убьют не только их бумажных предков, но и литературу в принципе, оправдались лишь отчасти. Сильнее остальных пострадали самые бесправные существа на издательском рынке — писатели. Их труд обесценился многократно, а Сеть заполонили графоманские творения и переведенные в «цифру» классики. Развернутое знамя борьбы с книжным пиратством больше походило на фиговый листок, которым издатели пытались прикрыть собственную наготу. Однако книжная индустрия не умерла совсем, а перешла в разряд государственных отраслей. Основным заказчиком и публикатором книг стал Триумвират Российский. Вполне естественно и логично, что все новые книги выдерживались в определенных идеологических рамках, не допускающих критики существующего режима «окончательной социальной справедливости».

Что оставалось Василию? Он мечтал, как и его кумир, служить на благо общества и клеймить всякую подлость, пошлость и несправедливость, но не ожидал, что жизнь приготовит ему другой сценарий. Оставалось поступить на государственную службу, стать штатным борзописцем (так он называл себя в порыве самоуничижения): «Мне было стыдно, и я держал свое вдохновение на коротком поводке. Хотя это и не была халтура в прямом смысле слова». Василий не хватал с неба звезд, не выбился в ряды значительных авторов, обласканных властью. Но худо-бедно с социальным заказом справлялся. В своих книгах Василий клеймил бездельников, которые хотят лишь паразитировать на теле общества, не давая обществу ничего взамен. Он осуждал всякое проявление индивидуализма и меркантилизма.

Бог его знает, сколько так могло бы продолжаться, но однажды, получая очередное задание от директора издательства, Василий поймал себя на том, что начинает искренне верить в ту чепуху, которую пишет. «Не знаю, что со мной тогда случилось. Наверное, проснулась гордость», — предположил он. Однако вместе с гордостью проснулась и гордыня. Ему до смерти опостылело быть рядовым. Захотелось хоть ненадолго почувствовать себя офицером, блеснуть литературными эполетами. Захотелось звучать на устах молвы, получить настоящее читательское признание, а не ждать подачки от чиновников. Пусть даже и скрываясь под псевдонимом.

Вот тут Василий развернулся во всю широту своего писательского дарования, освободив, наконец, вдохновение от пут. Он обрушил настоящий град сочащихся ядом стрел, каждая из которых надежно впивалась в шкуру Дракона, которым представлялся ему Триумвират Российский. Фигурально выражаясь. Сочинив особенно удачный пассаж, он радостно хлопал себя по коленцам и представлял, как будет купаться в лучах народного признания. Расправляясь на страницах повести с очередным представителем государственной власти, Василий ничего не мог с собой поделать и получал буквально физиологическое удовольствие, как будто в самом деле раскроил ненавистному чиновнику череп.

Поставив финальную точку в произведении, ему не терпелось поделиться своим произведением с публикой. И все же он нашел в себе силы подождать, потратив еще пару недель на редактирование повести. После чего выложил ее на одном из сайтов самиздата и замер в ожидании лавины славы.

Шли дни. Счетчик прочитавших его произведение едва перевалил за пару десятков, а комментариев не было ни одного. «Проклятые графоманы! Они сбились там в кучу, и никто не хочет читать другого! Каждый хочет, чтобы читали его!», — объяснил Василий.

Долгожданный первый отзыв оказался крайне негативным. Анонимный рецензент упрекал автора в излишней эмоциональности, непоследовательности и обращал внимание на брошенные сюжетные линии. Василий включился в острую полемику, но дело закончилась пошлыми взаимными оскорблениями оппонентов.

Это был тяжелый удар. Неделю он не подходил к компьютеру и не отвечал на телефон. Пил. А потом решил, что раз так, то и нечего плевать против ветра. Значит, не посчастливилось ему родиться в то время, когда его талант будет востребован. Остается довольствоваться тем, что имеется в наличии.

Василий вернулся к прежней работе, но безмятежное существование продлилось недолго. Через некоторое время в дверь его квартиры позвонили двое суровых мужчин, которые представились сотрудниками идеологического управления министерства финансов. Даже когда они присели в любезно предложенные кресла, на их похоронных костюмах не образовалось ни единой складки. Им понадобилось всего несколько минут, чтобы вывести его на чистую воду как автора гнусного пасквиля, разлагающего умы доверчивых россиян.

Пережитое унижение Василий запомнил навсегда. Он стоял на коленях, умолял, плакал и клялся, просил прощения и снова умолял, но представители власти были непреклонны. Со скоростью пробки от шампанского Василий вылетел из Союза писателей, а за попытку антигосударственной пропаганды его оштрафовали практически в размере почти всего накопленного пенсионного счета. На новую работу его никто не брал, потому что кому он нужен с такими сомнительными талантами и диагнозом от министерства финансов.

По ночам его терзали кошмары про чадящие трубы крематория. В конце концов, Василий не выдержал. Он не стал дожидаться пенсионных исполнителей и подался в бега, не слишком рассчитывая, что спасется.

* * *

— Следи за часами, — приказал Знахарь.

Они сидели друг напротив друга в сдвинутых креслах. Рядом на металлической этажерке трепетали языки пламени нескольких свечей. Между узловатыми указательным и большим пальцами Знахарь сжимал длинную блестящую цепочку, на которой раскачивались подобно маятнику жилетные часы с осыпавшейся поддельной позолотой. Провожать их глазами сначала было забавно, а затем стало утомительно.

— Сконцентрируйся на часах, — повторил Знахарь. — Расслабься и не сопротивляйся. Только покой и тепло. Тепло окружает тебя со всех сторон, оно согревает и поглощает…

Молчун сдержал зевок.

— Твои веки наливаются приятной тяжестью и закрываются…

Веки жгло так, что впору промывать холодной водой.

— Веки закрываются, и ты погружаешься в горячую ванну, каждая твоя мышца расслаблена. Твое тело покачивается на волнах…

Прислушавшись к ощущениям, Молчун чуть-чуть поерзал, пытаясь найти положение, в котором бы неисправная пружина под обивкой не колола его в зад.

— Ты освобождаешь свое сознание, ничто больше не сдерживает его, и ты пускаешься в путешествие, в конце которого выберешься на берег своего настоящего «я» и все вспомнишь…

Что за чушь!.. Ему пришлось плотнее сжать губы, чтобы не улыбнуться.

— Ты слышишь меня? — с подозрением спросил Знахарь.

— Слышу, — машинально ответил Молчун, продолжая зажмуриваться.

— Вот, дьявол! — судя по звуку, неудавшийся гипнотизер запустил часы об стену.

Притворяться дальше надобность отпала, и Молчун открыл глаза. В приступе гнева Знахарь пошел пунцовыми пятнами, которые в мерцающем пламени свечей смотрелись пугающе. Из затемненной части лазарета неслышной походкой приблизился Председатель.

— Как успехи? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Черта лысого, а не успехи! Не знаю, что он себе думает, но, сколько мы ни пробуем, он не поддается!

— Может, это все из-за моей травмы? — Молчун постучал костяшками пальцев по виску.

— Не было никакой травмы! — не унимался Знахарь. — Я проверял — не били тебя по голове. То есть, может, и поддали немного, но без повреждений, способных нарушить память!

— Плохо! — Председатель едва скрывал раздражение. — Болтаешь ты много, Знахарь, а толку от тебя, когда нужно, никакого.

Он схватил Молчуна за рукав и потащил за собой, оставив обиженного Знахаря в одиночестве. Председатель передвигался по тоннелям стремительно. Ему нисколько не мешало то, что фонари уже переключили в ночной режим, и горели через один, так что иногда приходилось идти практически впотьмах. Молчун с трудом поспевал за ним.

— Почему вам так важно, чтобы ко мне вернулась память? — спросил он.

На мгновение Председатель обернулся в профиль.

— Мне… Вернее, нам нужна ясность. В Колонии нет секретов. Тайны угрожают нашему существованию. Я должен быть уверен в каждом человеке. Поэтому нам и нужно узнать, что же скрывается в твоей голове.

Они прошли еще метров тридцать по главному тоннелю и свернули в темное ответвление, в конце которого уперлись в стальную перегородку с дверью — стандартный вид жилого отсека в Колонии. Председатель постучался. Лязгнул засов, и в проеме появился немолодой мужчина, чисто выбритый, с аккуратной прической, какую в тоннелях редко у кого встретишь. Увидев молодого человека, он радостно заулыбался.

— Ну, наконец-то! Здравствуй, племянник! — сказал мужчина и крепко обнял остолбеневшего Молчуна.


15

Пожалуй, со студенческой скамьи Коростеля так не отчитывали. Начальственный гнев был вполне объясним: в тот момент, когда казалось, что до заветной цели осталось всего ничего, операция внезапно вышла из-под всякого контроля. Руководителю его ранга непростительно перекладывать вину за провал на неблагоприятное стечение обстоятельств и ошибки подчиненных. Коростель отдавал себе отчет в том, что всегда существует риск в один миг лишиться звания и наград. Но дамоклов меч столько лет провисел над его головой, что Коростель успел привыкнуть к легкому покалыванию в затылке, а привыкнув — утратил бдительность. Просто до сих пор ему отчаянно везло.

Сначала Тюлень сообщил о покушении на Арчибальда, в ходе которого ему лишь чудом удалось не допустить гибели объекта. В то же время агент поставил под удар основную цель своей миссии. В отсутствие пространства для маневра Коростель санкционировал начало операции «Побег». Больше на связь Тюлень не выходил.

Первые недели статс-инспектор старался не поднимать панику, надеясь, что агент по веским причинам перешел в автономный режим. Последнее распоряжение Коростеля, в общем, это и предполагало. Заполучив копии внутренних протоколов службы исполнения жандармерии, он выяснил, что, по официальной версии, имела место неудачная попытка побега, в результате которой погибли двое осужденных, а также внештатный сотрудник исправительной буровой. Один из каторжан носил фамилию Кривопятов, под которой скрывали Арчибальда, а внештатным сотрудником предсказуемо оказался агент Тюлень. Поначалу личность третьего участника побега Коростеля не заинтересовало. Но очень скоро его насторожил тот факт, что, согласно жандармским отчетам, из моря выловили только одно тело — Тюленя, а остальные двое числись как пропавшие без вести. Тут-то Коростель и решил внимательнее присмотреться к персоне второго каторжанина. Поиск информации дал весьма обескураживающие результаты: по данным национального реестра граждан, Алексей Федотов уже три года, как скоропостижно скончался, успев до этого десять лет прослужить в службе исполнения жандармерии. Коростель перечитал донесение Тюленя, в котором тот делился подозрениями, что на вышке действует внедренный агент силовиков, и головоломка сложилась.

Ситуация усугубилась, когда неожиданно выяснилось, что бесследно исчез и старший Полунин. По словам соседей, его не видели уже несколько недель, но никто не смог с уверенностью назвать время, когда именно он перестал попадаться на глаза. Скорее для очистки совести, чем рассчитывая на положительный результат, Коростель дал ориентировку пенсионным исполнителям, но след старика, что называется, давно остыл.

По всему выходило, что силовики успешно перевели партию в эндшпиль и теперь имели на руках обоих Полуниных. Это означало сокрушительное фиаско, и Коростелю не оставалось ничего другого, как покорно ждать наказания.

Экзекуция происходила в конференц-зале на одном из последних этажей небоскреба «Славянка», где обосновались высшие чины и объединенная канцелярия министерства финансов и пенсионной инспекции. Через бронированное стекло во всю стену открывался вид на Москва-град, где полыхали огромные рекламные экраны, за которыми было не разглядеть зданий. Яркие разноцветные картинки сменяли друг друга, отражаясь в нахмуренном небе, которое угрожало в любой момент разразиться проливным дождем.

Ходили слухи, что штаб-квартира финансистов имеет под землей не меньше этажей, чем над поверхностью. Коростель никогда не спускался ниже гаража, но, даже если там вправду существовали секретные уровни, сотрудник его уровня не имел допуска к подобной информации.

Он вытянулся, расправив плечи, и ждал приговора. Его судьба сейчас находилась в руках пяти мужчин, сидевших за вытянутым полукругом столом. Среди них Коростель лично был знаком только со своим непосредственным руководителем — Теодором Максовичем, получившим свое имя в честь то ли Драйзера, то ли Рузвельта. Теодор Максович занимал должность вице-директора пенсионной инспекции и курировал оперативно-розыскную деятельность. Из его соседей Коростель опознал только начальника контрольно-ревизионной службы из министерства финансов и его личного ассистента. Оставшихся двоих, которые вели себя так, словно хотели казаться невидимками, он раньше не встречал.

— Мы ознакомились с вашим отчетом, — взял слово Теодор Максович. — Думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что мы очень, очень разочарованы.

Во время выматывающей паузы Коростель находился в прицеле пяти пар глаз.

— Я мог бы напомнить, что мы оказали вам, Виктор Григорьевич, не только высокое доверие, но и большую честь, поручив дело особой важности, — продолжил Теодор Максович. — Но не стану, потому что знаю вас давно, и, уверен, вы сами все прекрасно понимаете. Не сомневаюсь также, что вы, как и все здесь присутствующие, искренне переживаете из-за этой неудачи. Ведь так, Виктор Григорьевич?

— Так точно.

— Отрадно, что я не ошибся. Мы с коллегами до вашего прихода обсуждали дальнейшие перспективы нашего дела. Хотелось бы выслушать ваше мнение на этот счет.

Предельно умиротворенный тон Теодора Максовича не ввел Коростеля в заблуждение. Решение по его будущему, скорее всего, уже принято, а весь этот спектакль — необходимая дань формализму. Ему самому не раз доводилось принимать участие в подобных представлениях.

— Оптимистических прогнозов я дать не могу. Сотрудники шифровального отдела не прекращают попыток раскрыть код доступа к архивам профессора Вольфа, но безуспешно. Надежда, что когда-нибудь они расколют этот орешек, близка к нулю. Единственным носителем пароля является Арчибальд Полунин, который в настоящий момент, скорее всего, находится под опекой специалистов министерства внутренних дел. По косвенным признакам можно предположить, что память к нему еще не вернулась. На мой взгляд, продолжать искать Полунина нецелесообразно и бесполезно. Более перспективно перенаправить оперативную работу: обеспечить круглосуточное наблюдение за всеми выявленными сотрудниками жандармерии, которые засветились в нашей комбинации. Также необходимо срочно заняться внедрением…

— К черту внедрение! — раздраженно перебил его начальник контрольно-ревизионной службы. — Вы тут стоите перед нами и так спокойно рассуждаете!.. Вы вообще отдаете себе отчет в том, что нас ждет, если силовики получат доступ к архивам?!

— В общих чертах догадываюсь, — сдержано ответил статс-инспектор. — Не подумайте, что пытаюсь снять ответственность с себя. Но мне не кажется, что обладание установкой Профессора даст силовикам существенное преимущество.

Соседи одновременно повернулись к Теодору Максовичу: они явно не совсем поняли, о чем ведет речь статс-инспектор. Теодор Максович замешкался на секунду, после чего призвал их жестом к соблюдению тишины.

— Давайте будем уважать точку зрения нашего коллеги, — попросил он. — Обсудим все, когда он нас покинет. Спасибо, Виктор Григорьевич, за резюме. В заключение хотел бы услышать ваши соображения, каким вы видите собственное будущее в нашем ведомстве?

На Коростеля произвела сильное впечатление неожиданная мизансцена при упоминании аппарата Вольфа, поэтому он не сразу переключился и сообразил, чего от него ждут.

— Я должен написать рапорт о переводе?

— Не должны, — поправил Теодор Максович. — Мы не заставляем вас, Виктор Григорьевич. Только рассчитываем на вашу сознательность и…

Подходящий эпитет он так и не нашел, поэтому просто замолчал.

— В какой форме?

— В стандартной. Только оставьте открытую дату, — любезно улыбнулся Теодор Максович. — Мы с коллегами еще посовещаемся, как это все лучше…

— Представить, — вдруг подал голос один из человек-невидимок.

Коростель посмотрел на него с интересом. Кто бы это мог быть? Он-то считал, что знает большинство руководителей финансовых служб. Неужели ребята из отдела ликвидации?

* * *

Коростель не заводил двигатель. Он положил ладони на руль, уперся в них подбородком и курил сигареты одну за другой.

С рапортом все было ясно еще до аудиенции. А вот имевшая место недосказанность с «машиной сновидений» Вольфа наводила на определенные размышления. Объяснений могло быть два. Либо Теодор Максович не рассказал своим партнерам про аппарат Профессора (но тогда не совсем понятно, под каким соусом он представил им операцию), либо ценность архива Вольфа заключалась в чем-то таком, о чем Коростелю по званию знать не полагалось.

Начинало темнеть. Телефон пропел мелодию из «Болеро». Коростель ответил супруге, что скоро будет.

В подвальном гараже оставались десятки автомобилей, поскольку в канцелярии считалось плохим тоном уходить со службы «по часам», а сверхурочная работа всячески приветствовалась и поощрялась. Коростель вывел машину на пандус, миновал площадь с круговым движением перед небоскребом и оказался на проспекте Вернадского. Основной поток машин следовал, а точнее медленно тащился и дымил по направлению к Кольцевой. Дорога в центр, куда направлялся Коростель, была относительно свободна, поэтому он почти сразу обратил внимание, что, держась на почтительном расстоянии, за ним следует черный джип с наглухо тонированными стеклами — даже не определить, сколько человек в салоне. Коростель несколько раз сбрасывал и набирал скорость, чтобы удостовериться наверняка. Внедорожник сохранял дистанцию, не отставая и не вырываясь вперед. На углу с Университетским проспектом светофор подмигнул желтым, и статс-инспектор с силой надавил на газ. Двигатель рассерженно взревел. Джип, едва разминувшись с троллейбусом, выехавшим на перекресток, терять Коростеля не собирался.

Шутки в сторону, Виктор Григорьевич! На группу наружного наблюдения это уже совсем не похоже — слишком приметная машина. Коростель вспомнил таинственных человек-невидимок из конференц-зала. Неужели все-таки ликвидаторы?

Время утекало сквозь пальцы. По прямой до дома оставалось не более пяти минут. Вот уже и мост над «Воробьевыми горами» проскочили. Счет пошел на секунды.

Стирая рисунок протектора, Коростель, почти не сбрасывая скорость, свернул на 3-ю Фрунзенскую. Невдалеке показались знакомые эркеры. В столовой горит свет. Марина ждет с ужином.

Он припарковал машину возле подъезда и к немалому удивлению не увидел в зеркале заднего вида джип. Неужели отстали? Коростель открыл бардачок, однако травматического пистолета на месте не оказалось. Что за черт! Он несколько раз перерыл стопку старых квитанций и чеков на бензин, но оружие бесследно исчезло, хотя Коростель не сомневался, что еще сегодня днем оно находилось там, где положено.

По бритому виску побежала капля пота. Отстегнув ремень безопасности, Коростель толкнул дверь наружу и выглянул в приоткрывшуюся щель, но ничего подозрительного не заметил. Он вылез наружу и пока думал, ставить машину на сигнализацию или нет, справа ударил яркий свет фар и оглушил рокот дизельной турбины. Не повернув головы, — а зачем, если и так все ясно, — Коростель изо всех сил оттолкнулся от земли и бросился на капот своего автомобиля. Вечерний покой на тихой улочке разорвал чудовищный удар и скрежет металла. Ему даже почудилось, что джип чиркнул по пяткам, когда промчался мимо. Коростель скатился по капоту и упал на еще теплый асфальт между своей и соседской машиной. Остановившись поодаль, тонированный внедорожник постоял и неспешно тронулся задним ходом. Тащить их за собой в дом, к Марине, нельзя ни в коем случае.

Из внутреннего кармана пиджака Коростель вытащил дорогую монблановскую ручку — подарок жены на годовщину свадьбы. Снял колпачок. Блеснуло отточенное перо. Платина, конечно, мягкая, но в данном случае, может быть, даже надежнее — не сломается. Коростель прижался к земле и по-пластунски пополз вдоль ряда припаркованных машин, прячась за ними.

Джип остановился рядом с автомобилем статс-инспектора. Хлопнули двери. Коростель нырнул в просвет между бамперами.

— Эй, лысая жаба, вылезай! — донеслось до него.

Коростель на доли секунды выглянул из-за капота. От убийц его отделяло не больше десяти метров. Он рассмотрел водителя за рулем, который высунул в опущенное окно локоть. Отвернувшись, водитель наблюдал, как двое его подельников — рослые плечистые молодчики в спортивных штанах и кожаных куртках — вертятся вокруг автомобиля Коростеля. Один помахивал бейсбольной битой, другой сжимал монтировку. Похоже, гибель статс-инспектора собрались обставить, как случайное убийство после ДТП.

Дождавшись, когда амбалы отвлекутся, чтобы заглянуть под его машину, Коростель выскочил на дорогу и побежал так быстро, как, возможно, не бегал ни разу в жизни. Расстояние до джипа он преодолел не хуже олимпийского чемпиона по спринту — водитель успел только повернуться к нему. Надежная монблановская ручка с омерзительным чавкающим звуком пробила правое глазное яблоко и застряла намертво. Раненный удивленно хрюкнул, подставил ладони под что-то склизкое и брызнувшую толчками кровь. Коростель оттолкнул слабеющие руки и, привстав на подножку, сдернул куртку с плеча водителя и, — хвала богам! — обнаружил пистолет в подплечной кобуре. Он молниеносно выхватил «Глок-19», взвел затвор и снял с предохранителя. В этот момент из-за дальнего крыла джипа высунулся здоровяк с монтировкой. Коростель поднял оружие и дважды нажал на курок. Выстрелы привычно походили на громкий треск. Как и учил инструктор, первая пуля попала в грудь. Вторую следовало направить в голову, но Коростель немного промахнулся: бугай упал на дорогу, зажимая пробитое горло.

Статс-инспектор обогнул внедорожник. Оставшийся молодчик, замахиваясь битой, как заправский игрок в бейсбол, пятился, не сводя взгляда с наставленного на него пистолета. Пока не уперся спиной в стену дома.

— Сука, все равно подохнешь! — процедил он и харкнул, целясь в Коростеля, но плевок шлепнулся на асфальт, не долетев.

«Глок» треснул еще раз, и парень сполз на тротуар, оставляя на сером облицовочном камне бурую мазню.

Коростель осмотрелся по сторонам и больше никого не увидел. Он поднял глаза. В освещенном окне на четвертом этаже знакомое лицо исказило ужасом. Прости, одними губами попросил он.

Жена обеими руками вцепилась в занавеску.

Выкинув на дорогу хныкающего водителя, Коростель занял место за рулем, обыскал бардачок, но тот был пуст. Тогда он отогнул солнцезащитный козырек и обнаружил в кармашке с внутренней стороны синий спецпропуск финансовой полиции.

Коростель откинулся на спинку кресла. Вот, значит, Теодор Максович, как вы решили все это представить.

* * *

Ты никогда не привыкнешь к этой гнетущей атмосфере, которая окружает очередь в коридоре службы занятости. Впрочем, не питай иллюзий, Карина: если в ближайшее время ты не придумаешь, как выбраться из той задницы, куда угодила, привыкать не придется — все закончится весьма скоро.

Вокруг кабинета инспектора все диваны и кресла были заняты, а вновь пришедшие соискатели, не нашедшие свободного места, подпирали стены, делая вид, что изучают полезную информацию на стендах. Среди прочего к фанерной доске был пришпилен листок с распечаткой отчета Госстата, согласно которому в последнем квартале количество безработных сократилось на 3,2 процента, что делает вполне реальным прогноз службы занятости о снижении этого показателя на докризисный уровень в 5 процентов от общего числа работоспособного населения. Было бы интересно сравнить эти данные с показателями в Центрах покоя.

Еженедельное посещение инспектора стало для Карины пыткой. Сидеть среди людей, большинство из которых смирились со своей участью и просто ждали конца, оказалось совершенно выматывающим душу занятием. Домой она возвращалась без сил и с непобедимой головной болью.

— А моя-то чего придумала, — вдруг обратился к соседу старичок, сидящий напротив нее.

Сосед, среднего возраста худощавый мужчина с потухшими глазами, даже не пошевелился, продолжая смотреть прямо перед собой.

— Говорит, давай мой счет поделим! Нет, ты слыхал?! Я говорю: да ты сбрендила на старости лет! Я на такое не подписывался! А она: как это не подписывался! Мы, говорит, муж и жена, а раньше так и обещали друг другу — в радости и в горе, в болезни и в здравии… Короче, говорит, хочу умереть с тобой в один день! А, каково?!

Тощий хранил молчание.

— Нет, ты не подумай, я же ни жестом, ни словом не показал, как мне тяжко и неохота, вот так, за ни за что, отдать богу душу… Не такой я человек, чтобы брать у женщины, то что она заработала. Не ее же вина, что я накопил меньше пенсии, чем она! Правильно я говорю? А она все одно свое талдычит: мне без тебя жить радости не будет, руки на себя наложу, так и знай! Уперлась и ни в какую!

Старичок ждал от соседа реакции, но тот лишь безразлично моргал.

— Вот! И я не знаю, что делать! Если не найдет этот упырь кабинетный мне какое-нибудь занятие, придется уступить, уж я ее знаю — вправду удавится. А так хоть поживем еще немножко вместе…

— Это кабинетных крыс пора удавить. Всех, — вдруг ожил худой.

На него зашикали со всех сторон.

Карина не дослушала, чем закончится дело, потому что подошла ее очередь, и вошла в кабинет. Инспектора-мозгляка было не разглядеть — из-за монитора торчали только оттопыренные уши и рыжий чуб. Он мямлил себе под нос и не заботился о том, понятна ли его речь. А Карина и так знала все наперед: в настоящей момент подходящей вакансии в банке данных не найдено и неизвестно, когда таковая может появиться. Приходите на следующей неделе, может, что-то изменится.

* * *

В почтовом ящике ждали два извещения: из службы пенсионных исполнителей и из районного суда. В первом Карину Валерьевну Вечтомову уведомляли, что на ее пенсионном счету осталось только тридцать пять суток, по истечении которых, если не явится для кремации по собственной воле, она будет препровождена принудительно. Во втором документе сообщалось, что, по причине неявки участников бракоразводного процесса, заседание суда перенесено на два месяца.

Она переводила взгляд с одной бумажки на другую и не могла удержаться от истеричного хихиканья. Как же Игорь удивится, когда явится в суд, а там выяснится, что он уже как бы и не женат, вот умора… Будет благородный вдовец, а не разведенный с подмоченной репутацией. Наверное, поблагодарит сотрудников почты, которые не донесли вовремя повестки на первое заседание суда.

* * *

Атмосфера дома тоже была безрадостной. Даже обычно беспечная Катька ходила по квартире, боясь проронить хоть звук, и имела пришибленный вид. Я — мертвец, все чаще ловила себя на такой мысли Карина, зомби наоборот.

Она не сидела сложа руки, предприняв множество попыток, но всякий раз утыкалась лбом в стену. Например, нашла пару приятельниц по студенческой поре, которые неплохо устроились. Не так шикарно, как еще недавно жила Карина, однако по нынешним временам им не стоило жаловаться. Но их радушие и готовность помочь в поисках работы сразу сменились прохладным отчуждением, стоило им узнать, что ее выгнали из школы с «волчьим билетом». «Сама понимаешь, мать, с таким не шутят», — сказали они ей.

Ей уже было все равно, какая работа. Пусть эта работа просто будет! «Карина Валерьевна, очень жаль, но мы не можем себе позволить держать специалиста вашего уровня на такой низкоквалифицированной должности. Это нарушение закона», — объясняли ей.

* * *

На телефоне высветился номер Игоря. Мелодия звонка несколько раз назойливо повторилась от начала и до конца, не желая завершаться. Карина следила за трубкой, как будто рядом притаилась мерзкая тварь. Экран потух, но через несколько секунд аппарат задребезжал вновь.

— Надеюсь, у тебя что-то действительно важное, — неприязненно сказала она, взяв трубку.

— Я тоже рад тебя слышать, — бодрился Игорь. — Ни от чего не отрываю?

Она обвела взглядом ненавистную кухню, которая в последние дни превратилась в ее темницу. Какие еще занятия у нее остались, кроме как по десятому разу наводить чистоту и выдумывать что-нибудь новенькое на ужин для Катьки и отца?

— А то ты не знаешь…

— Что я должен знать?

— Ты меня совершенно не отрываешь, поскольку с недавних пор я безработная.

— Да как же так! — довольно искренне встревожился Игорь.

Карина недолго колебалась, а затем, опуская лишние подробности, рассказала, как с ней обошлась директриса.

— Вот двуличная сука! — подвел он итог ее истории.

— Ну, мало ли, у кого сколько лиц, — многозначительно заметила она. — Я сама дура, что купилась на ее театральное представление.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я имею какое-нибудь отношение…

— Отрицать не стану: такие мысли приходили мне в голову.

В динамике раздалось возмущенное сопение.

— Карина, какая бы кошка между нами не пробежала, мои чувства не изменились! Я совершил ошибку в прошлом, но я ни за что не причиню тебе вреда!

— Какая теперь разница, — прервала его тираду Карина. — Так чего ты хотел?

— Теперь и не знаю, что сказать… Ты меня просто шокировала. Я-то планировал обсудить, хм-м-м, наш развод, поскольку мне пришла повестка.

— Можешь не беспокоиться. К этому моменту меня уже не будет.

— Прости, что?!

Интересно, это он так успешно имитирует ужас или действительно переживает?

— Мой пенсионный счет почти на нуле, а работы нет и не предвидится.

— Так… подожди… Ведь должны же быть какие-то варианты…

Да уж, она и сама была бы рада найти выход из столь непростой для нее ситуации.

— Послушай, — решительно заговорил Игорь. — У меня, кажется, есть одна идея. Ты, конечно, будешь против, но прошу тебя сначала хорошенько подумать. Твое решение подать на развод причиняет мне большую боль, но я уважаю твой поступок. В некоторой степени даже восхищаюсь! Однако теперь, после того, как все обернулось… Если ты заберешь заявление в суд, я смогу перевести на твой пенсионный счет часть своих накоплений.

— Еще одно слово, и я положу трубку, — ледяным тоном отрезала Карина.

— Да нет же, послушай! Я готов хоть сейчас поделиться с тобой! Но не могу! Когда инициирован бракоразводный процесс, взаимные операции по пенсионным счетам блокируются!

— Мне от тебя ничего не нужно.

— Ты выиграешь время! А я смогу найти для тебя работу!

Она дала отбой и, не дожидаясь пока он снова позвонит, отключила телефон. Сердце бешено колотилось. Все-таки не нужно было ему ничего говорить.

* * *

Отец вернулся домой позже обычного. Как только он появился в прихожей, Карина заметила стойкий запах перегара. На него это было не очень похоже, но виду она не подала. Он не сразу совладал со шнурками, а потом еще какое-то время воевал с вешалкой, пытаясь водрузить на нее потертый кожаный пиджак.

— Новостей никаких? — спросил отец, прежде чем она поставила перед ним тарелку с едой.

Карина покачала головой.

— Я тут вот какую штуку нашел, — сказал он и положил на стол смятый лист бумаги, который оказался очередным напоминанием из службы пенсионных исполнителей.

— Прости, забыла проверить ящик. Не хотела, чтобы ты это видел.

Отец накрыл ее ладонь своей и посмотрел прямо в глаза, как давно уже не делал.

— Ты должна была мне рассказать.

Его взгляд был абсолютно ясным, прозрачным, как будто он и не пил.

— От меня, наверное, выхлоп…

— Ерунда. Я бы и сама выпила, наверное, — смягчилась Карина.

Он отпустил ее руку, поднялся из-за стола и вышел, а через пару минут вернулся, держа древнюю бутылку коньяка, на этикетке которой красовались пять звезд.

— Вот, бог его знает, сколько лет прождала своего часа, — сказал отец. — Уже и не помню, кто ее принес. Наверное, мама еще была жива.

— Коньяку лишние годы только на пользу. В отличие от нас, — улыбнулась она.

Сорвав пластиковую обертку, он вытащил деревянную пробку и тихонько потянул носом воздух из горлышка.

— Божественно, — благоговейно прошептал отец.

Он достал из буфета пару неказистых стаканов, капнул в них коньяк, а затем порылся в холодильнике и вытащил на белый свет лимон, который незамедлительно порезал на несколько долек.

— Я никогда этого не афишировал, родная, но в молодости, еще до того, как ты родилась, у меня были серьезные проблемы с алкоголем.

— Что? — от удивления Карина не выдержала и рассмеялась. — Ты шутишь? Ты про тот случай, когда хватанул лишнего на свадьбе тети Лёли?

Но отец был серьезен.

— На свадьбе тети Лёли — это так, цветочки по сравнению с тем, сколько я пил. Я пил много и постоянно. Только ваша с Катькой мама отвела меня от пропасти. Наверное, она была бы против, чтобы я рассказывал. Но сейчас это уже неважно. Вы с Катькой никогда не виделись с бабушкой и дедушкой, родителями мамы. Они были категорически против нашего союза. По большому счету из-за меня. Обеспеченная семья с высоким достатком, а тут — я, безродный голодранец, еще и с нездоровым пристрастием к спиртному. Короче, сплошной мезальянс. Но мама твоя была женщина решительная. Она поклялась, что откажется от родственников и выйдет за меня, но с одним условием: я должен был бросить пить, — он повертел в руках стакан. — Вот почему, дорогая, мы с тобой никогда не сидели вот так, по душам. А теперь, я думаю, что, может быть, и зря.

У него заблестели глаза. Он резко выдохнул, чокнулся с растерявшейся Кариной, опрокинул в себя коньяк и, поморщившись, прикусил дольку лимона.

— Ты пей, дочь. Я знаю, что закусывать коньяк лимоном — варварство, но нам с тобой простительно. В конце концов, чем мы хуже царя Николая?

Алкоголь обжег гортань и опустился огненным шаром по пищеводу. Послевкусие с нотками ванили оказалось весьма приятным, согревающим. Карина вытерла глаза и посмотрела на отца по-новому.

— Хорошо? — подмигнул он.

— Вполне. Наливай.

Они повторили еще по одной. Кровь прилила к щекам, а тело вновь испытало подзабытое чувство легкости, которого так не хватало.

— Папка твой, Карина, вообще по молодости много глупостей совершал, — разоткровенничался отец, разливая. — До сих пор удивляюсь, как ваша мать решилась жить со мной. Но она поверила в меня. Не мог же я обмануть ее ожидания. До сих пор не могу.

Он вдруг посерьезнел и погрузился в себя, но ненадолго. Отец встрепенулся, улыбнулся и ткнул пальцем в скомканное извещение.

— Об этой ерунде больше не думай.

— Что ты сделал? — у нее похолодело внутри.

— То, что и должен был, — он допил коньяк и крякнул. — Я переписал свою пенсию на тебя.

* * *

Выйдя с кладбища, она решила, что готова. Грехи отмолены. Прощение, пусть и не услышано, но, хочется верить, получено. В конце концов, однажды Арчи уже все понял. И сейчас не стал бы осуждать.

Остановившись перед многоэтажкой, Карина, задрав голову, смотрела на здание, как будто видела его впервые. Вместе с Игорем они прожили не так уж долго, но она успела привыкнуть к этому месту и не обращала внимания на детали. А сейчас она вдруг заметила, каким уродливым нагромождением геометрических фигур карабкаются в небо апартаменты на последних этажах, сколько грязных разводов на стенах, и, самое главное, насколько неуместно выглядит этот мастодонт в окружении ветшающих хрущоб. Раньше подобный контраст ее нисколько не беспокоил.

Она позвонила в домофон, но никто не ответил. Устроившись на скамейке возле подъезда, Карина приготовилась ждать. Жильцы, проходя мимо, косились, но от комментариев воздерживались. Солнце свалилось за пятиэтажку напротив, и стало стремительно холодать. Пришлось плотнее запахнуться в плащ и время от времени вставать и ходить взад-вперед. Ее терпение подпитывала вера в то, что она делает это ради отца.

Знакомый BMW появился во дворе уже после одиннадцати, когда Карина была готова убираться восвояси, пока не перестал ходить общественный транспорт. Увидев ее, Игорь замер на месте.

— Врасплох меня застала, — он неуклюжим движением выудил из кармана пластинку жвачки и отправил в рот.

Судя по расхристанному виду и нетвердой походке, он снова играл в карты.

— Ты сейчас способен на серьезный разговор?

Игорь собрался, застегнул верхнюю пуговицу рубашки и утвердительно мотнул головой.

— Твое предложение еще в силе?

— М-м-м, которое? А то я, знаешь ли, много каких предложений тебе делал… Руки и сердца, например.

Карина резко встала и сделала вид, что собирается уходить.

— Стой, стой! Подожди! Неуместная шутка. Виноват, — Игорь прижал руку к груди. — Все, больше не буду. Конечно, мое предложение в силе.

— Но мы не будем снова жить как муж с женой, — предупредила она, глядя под ноги, потому что было стыдно перед самой собой. — Я останусь с отцом и Катькой. Такой вариант тебя устраивает?

— Меня устроит любой вариант, который предполагает, что ты останешься жить.

— Не думай, будто между нами что-то изменилось, — Карина строго посмотрела ему в глаза. — Я никогда не забуду, что ты виноват в смерти Арчи.

Игорь ничего не ответил и только рассеянно теребил нервными пальцами пуговицы на рубашке.

* * *

— Тебе не кажется, что ты допустил ошибку, отправив старика в Колонию? — спросил Петр Минин.

Аббасов не удивился. У господина замминстра нередко возникали собственные соображения по методам ведения оперативной работы, которые, безусловно, имели право на существование не только потому, что он курировал всю операцию «Лазарь», но и потому, что за плечами у Минина имелся огромный опыт, к которому Аббасов испытывал уважение. Все-таки в отличие от большинства своих коллег, которые больше времени провели под охраной в уютных кабинетах и набивая пузо в элитных столичных ресторанах, замминистра перед пулями не кланялся.

— Не думаю, — ответил майор.

Конечно, доверять хитрому пенсионеру не стоило. Аббасов хорошо помнил, что тот ни капли не стушевался, когда его притащили в допросную камеру в филиале под Лубянской площадью. Обычно даже крепкие мужики не выдерживали местного антуража и через пару минут пели соловьями. Полунин-старший, в определенном смысле, тоже исполнял партию, но сольную.

— Он себе на уме, — признал Аббасов. — Я это учитываю. Но в остальном… Финансисты его выкинули, как паршивую собаку. А ему жить хочется. Вот он к нам и пришел. Мы для него последний шанс протянуть подольше.

— А что если его подослали наши товарищи из минфина?

— Вряд ли. Мои осведомители в инспекции рассказали, что Полунин встречался с Коростелем, но никаких инструкций старик не получал. Всего лишь хотел убедиться, действительно ли его племянник мертв.

— Понятно. И что предприняли финансисты?

— Они свернули операцию. Зачистили хвосты. Правда, загубившему операцию офицеру удалось уйти.

— Любопытно. Где же он сейчас?

— Неизвестно. Для нас он не представляет ни угрозы, ни интереса. Подозреваю, через месяц его тело где-нибудь всплывет. Не такие они ишаки, чтобы отпустить его.

— Хорошо, предположим все так, как ты говоришь. Почему ты не оставил старика при себе, под рукой? Похоже, он очень хотел добраться до племянника, а ты ему в этом только помог, — Минин наставил на Аббасова обвиняющий указательный палец.

— Я и хотел, чтобы он так думал. Пусть считает, что запудрил мне мозги. Ситуация такова, что без его помощи, неизвестно когда к парню вернется память. Наши специалисты сказали, что близкий человек сможет сильно его подтолкнуть. И кому Арчибальд раньше отдаст ключ — нам с вами или родному дяде?

Минин продолжал с сомнением хмурить брови.

— А что он может, этот старик? — терпеливо продолжил объяснять Аббасов. — Сбежит с Арчибальдом под мышкой? В Колонии они оба под постоянным присмотром. От Рогволда еще никто не уходил.

— С каторжной вышки до сих пор тоже никто не убегал.

— Но на вышке-то мы сами все организовали.

Господин замминстра замолчал и принялся опять листать досье, лежащее перед ним на столе. Остановившись на странице с фотографией Председателя, он пробежал глазами пояснительную записку и отодвинул папку в сторону.

— Ты уверен, что полностью владеешь ситуацией?

Намек Минина был понятен.

— Вы сомневаетесь, можно ли доверять Председателю?

* * *

В своей жизни Борис Мананьев не проработал ни дня. С младых ногтей он привык путешествовать автостопом, был завсегдатаем туристических слетов и любитель походов (впрочем, у Аббасова оставались серьезные сомнения в достоверности предоставленной самим Председателем информации, однако проверить ее не было возможности). Он исколесил весь Урал и всю Сибирь. Он сторонился больших городов, поэтому даже когда вступил в действие новый пенсионный закон, умудрился не попасть в поле зрения ни силовиков, ни пенсионной инспекции.

Шли годы. Даже такому бродяге хотелось иметь свой угол, чтобы остановиться. Ему посчастливилось найти приют в группе таких же отщепенцев, как и он сам. Они обосновались в заброшенной деревне Созонова на берегу безымянной речушки в полусотне километров к востоку от Тобольска. Натуральное хозяйство они, понятное дело, вели из рук вон плохо, так что от голода их спасала только регулярная помощь сердобольных жителей окрестных деревень. Без всяких усилий со стороны членов этой странной коммуны слухи и легенды о них расползались и множились. К ним стали стягиваться неформалы со всей Сибири. Не все среди них были бездельниками, так что жизнь постепенно стала налаживаться. О своем личном вкладе в общий успех Борис Мананьев предпочитал не распространяться, но, судя по уклончивым ответам, занимался он, по большей части, тем же, чем и всегда — портил девок и дул шмаль. Одному Аллаху ведомо, сколько бы просуществовала эта богадельня, но информация о незаконном поселении дошла до региональной пенсионной инспекции в Тобольске. В ту пору финансисты еще не успели обзавестись собственными военизированными структурами, а боеспособные части регулярной армии как раз расформировали за ненадобностью. Пришлось обращаться за помощью к коллегам из жандармерии. Как и теперь, эти ребята деликатности обучены не были и просто сравняли бульдозерами несчастную деревеньку с землей. Народу погибло немало. Часть выживших скрутили на месте. Остальные бросились врассыпную, и синепогонники еще несколько недель отлавливали их по деревням и заимкам.

Масштабная по тобольским меркам акция по ликвидации незаконного поселения естественно вызвала повышенный интерес местного управления комбеза. Какому-то умнику пришла в голову идея, что в сибирской глуши зреет антигосударственный заговор, а то и вовсе революция. На усиление профилактической работы перебросили контингент из Тюмени, где в ту пору Аббасов стажировался, дожидаясь перевода в Москву. Ему досталась весьма утомительная и малопродуктивная работа — допросить некоторых задержанных и выяснить, какие цели преследовало их преступное сообщество. До определенного момента процесс протекал вяло и скучно, поскольку поселенцы не горели желанием давать показания, при использовании мер физического воздействия плевались, матерились и ничего существенного не говорили. Но потом на допрос привели Бориса Мананьева и стало веселее. Хотя тот и выделялся среди неформалов довольно зрелым возрастом, Аббасов не собирался делать ему какие-то поблажки. Впрочем, даже угрожать не потребовалось. С удивительной невозмутимостью Мананьев раскрыл личности руководителей группы, а также выдал возможное местонахождение тех, кто успел улизнуть от нерасторопных жандармов. Аббасов даже слегка оторопел от его откровений.

Теперь уже не вспомнить, сам он придумал использовать Мананьева для создания новой колонии социальных изгоев, благодаря которой можно будет контролировать протестные настроения, или же это ренегат подкинул ему идею. Уверенно можно сказать одно: именно Аббасов подготовил проект «Лепрозорий» и отстоял его перед консервативным руководством комбеза.

* * *

— Председатель — хитрый подлец. С этим фактом не поспоришь. Но он прекрасно знает, кто ему дал власть. И кто ее может забрать в любой момент, — майор приложил определенные усилия, чтобы его слова не прозвучали чересчур самоуверенно.

— И как же вы контролируете его отсюда, из этого кабинета? — хитро улыбнулся Минин.

Аббасов не считал, что заслужил подобные намеки на недостаток компетентности, однако быстро взял себя в руки.

— Все эти годы Мананьев действует под постоянным надзором Рогволда. Вам это хорошо известно.

— Известно, известно. Но, майор, люди с годами сильно меняются. Особенно в таких непростых условиях. Когда Рогволд последний раз проходил тест на устойчивость?

Аббасов поерзал в кресле. В связи со спецификой проекта «Лепрозорий», Рогволд уже лет пять не вылезал из своей глуши и проходил реабилитацию. Это было серьезным нарушением должностных инструкций, принятых после нескольких ЧП, спровоцированных расстройствами личности внедренных агентов. Мерами профилактики пришлось пожертвовать ради соблюдения «легенды». Маловероятно, чтобы замминистра не знал всех обстоятельств дела.

— Я так понимаю, что это был риторический вопрос.

— Совершенно верно. Мне кажется, засиделся ты, майор, в столице. Пока не случилось ничего непоправимого, отправляйся в Красноярск. Не мне тебе объяснять, как вести оперативное управление.

Господин замминистра захлопнул досье, давая понять, что встреча закончена.


16

Колеса вагонетки спотыкались на стыках рельс, разбивая на такты непрерывный лязг железа. В отличие от жилых тоннелей здесь не хватало освещения. Дежурные фонари встречались по одному на сотни метров. Мимо в темноте проносились изгрызенные каменные своды, до которых можно было дотянуться кончиками пальцев.

Молчуна окружали суровые горняки. Грязь и пыль впитались в поры их кожи и не отмывались никакими средствами. Спиной ощущался тяжелый взгляд охранника, приставленного к бригаде после назначения новичка, — якобы в целях соблюдения всех норма безопасности. Шахтеры были сильно недовольны, что им приходится работать под присмотром, и не скрывали неприязни к Молчуну. Приходилось смиренно терпеть напряженное молчание, выросшее непреодолимой преградой между ним и остальными людьми в вагонетке.

Перестук колес стал реже, застонали тормоза и вагонетка замерла. Горняки включили фонари на касках и полезли наружу. Последними выбрались Молчун и соглядатай. Воздух был тяжелый и его не хватало. В хорошо освещенном забое, уходящем в сторону от основного ствола, словно пулеметы стрекотали отбойные молотки предыдущей бригады, которая еще не закончила смену. Мужики вырубали массивные куски породы, а затем бросали на ленту транспортера, которая уползала по наклонному узкому ходу куда-то вверх.

Пересменка прошла без лишних церемоний. Шахтеры пожали друг другу руки и разошлись, чтобы одни поднялись наверх, а другие заняли их место. Бригадир подозвал Молчуна и вручил ему старенькое кайло с рукояткой, отполированной прикосновениями сотни рук.

— Для начала киркой махать научись, а там посмотрим, — пробурчал он себе под нос и его голос утонул в грохоте отбойных молотков.

Молчун не возражал против физической нагрузки. В любом случае ему было пора восстанавливать силы после выздоровления. Он нашел подходящий участок стены и стал врубаться кайлом в неподдающуюся породу. Молчун сосредоточился на работе. Это проверка. Они хотят узнать, из какого теста ты сделан.

Его запал иссяк минут через десять. Молчун надел перчатки, но на ладонях все равно вздулись пузыри, готовые лопнуть в любой момент. Поясницу ломило, а руки потяжелели на несколько тонн. Каждый следующий взмах мог стать последним, но неизвестно откуда силы находились, и тяжелый инструмент вновь рассекал воздух над головой. Впрочем, так не могло продолжаться вечно. Молчун прикидывал, каким образом оставить кирку так, чтобы это не выглядело слабостью, когда кто-то подошел сзади и похлопал его по плечу. С трудно скрываемым облегчением он прекратил кромсать породу и обернулся. Перед ним стоял бригадир.

— Передохни чуток, — крикнул он.

Охранник, до того момента без особого интереса подпиравший стену, сделал шаг вперед. Бригадир жестом остановил его и показал, что просто хочет кое-что объяснить новичку.

— Тебя Председатель послал? — бригадир подобрал кирку и несколько раз перекинул из руки в руку. — Вынюхиваешь для него?

Молчун потряс головой.

— Я сам вызвался работать!

Горняк размахнулся и ударил кайлом по стене в считанных сантиметрах от головы молодого человека. Несколько мелких осколков породы задели его по щеке.

— Учти, несчастные случаи у нас не редкость, — наклонился вплотную бригадир. — Если хочешь подняться наверх целым и невредимым, не болтай и не суй нос, куда не следует.

Глядя вслед бригадиру, Молчун с ужасом понял, что самое трудное начинается теперь. Но деваться было некуда, и он потянулся за кайлом.

* * *

— На черта тебя в шахту понесло! — ворчал Знахарь, обрабатывая его стертые в кровь руки.

Молчун лежал на кушетке с закрытыми глазами и прислушивался, как умирает от усталости и боли каждая клеточка его тела. Теперь, наверное, целую неделю в себя приходить. Стоило ли оно того? Горняки все равно смотрели на него как на непрошеного чужака и за весь обратный путь в вагонетке не перекинулись с ним и парой слов. Только бригадир сжалился и бросил ему на колени чистую тряпицу, чтобы обмотал ладони.

— Как тот малыш, поправился?

Пальцы старика замерли, и Молчун открыл глаза. Знахарь тоскливо озирался через плечо на нишу, где раньше лежал мальчик с пневмонией. Молчун вздохнул и предпочел сменить тему разговора.

— Когда я смогу вернуться к работе?

— Завтра на перевязку придешь, тогда и решим, — подумав, ответил Знахарь. — Но если бы кто-нибудь спрашивал моего мнения, я бы сказал, что тебе это крайне вредно. Рана зажила, но организм еще слабый. Надорвешься и опять ко мне загремишь.

— Все равно здесь больше нечем особо заниматься, кроме как камни ковырять. Кстати, зачем это делают? Тоннелей-то уже более чем достаточно.

— Здесь золотоносная руда. Ее перерабатывают в специальном месте. Только я не знаю, где, потому что это страшный секрет.

— Золото? — удивился Молчун. — А зачем оно вам здесь? Что с ним делать?

— Без него мы давно загнулись бы. Рогволд меняет золото на продовольствие, топливо, необходимые инструменты, одежду, строительные материалы…

— То есть он поддерживает связь с внешним миром?

— У него есть проверенные люди в соседних городах.

— В каких?

— Ты хочешь от меня слишком многого, — насупился Знахарь. — Я здесь на тех же основаниях, что и остальные. Мне Председатель и Рогволд не докладываются.

— Я же не заговорщик какой-нибудь, — успокоил его Молчун. — Просто хочу разобраться, где оказался.

— Во многой мудрости многие печали. Кто умножает познания, умножает и скорбь.

— Экклезиаст.

Вырвалось это спонтанно. Молчун прикусил язык, но было поздно. Знахарь встрепенулся и с подозрением воззрился на него.

— Неужели читал? — строго спросил он.

— Даже не знаю, — Молчун судорожно соображал, что ответить.

— А с дядей часто видитесь? Он тебе помогает вспомнить?

— Да почти и не встречаемся. Председатель почему-то не очень ему доверяет. Не разрешает нам общаться с глазу на глаз. Так что у нас случаются короткие свидания, как у заключенных, под присмотром Рогволда.

— Я подумаю, что с этим можно сделать, — протянул Знахарь.

* * *

В родительский день Колония оживленно гудела. Впору сравнить с потревоженным ульем, но испещренная сетью тоннелей гора больше напоминала муравейник.

Василий с кислой физиономией периодически мрачно вздыхал и старательно полировал щеткой утратившие форму ботинки. Он что-то бубнил, но разобрать можно было только отдельные слова, типа «счастливчики», «сволочи» и «не пойду». Поведение его не было удивительным. Молчун успел вдоволь наслушаться его нытья: ему, Василию, видать, никогда не выслужиться, не ценит его Председатель, а сам только требует и торопит, чтобы поскорей закончил книгу, так и говорит, мол, давай, чернильница, сублимируй, воздержание полезно для творческого процесса, а уж как допишешь, так сразу будут тебе и почет, и уважение, и женская ласка. Только можно ли верить словам Председателя? Обещания он дает многим, особенно гвардейцам Рогволда, а женщин, в особенности, молодых и симпатичных, в Колонии по пальцам пересчитать можно! По секрету, Василий признался, что ему мила лишь одна из них, черноглазая Нина из Красноярска. Она в Колонии недавно, но в родительские дни уже выставлялась. Пока бог миловал — не понесла.

Натянув штаны, Молчун подошел к рукомойнику. Из-за повязок на ладонях обычный утренний моцион требовал определенной ловкости и сноровки. Он сполоснул рот и причесался, стараясь представить цельную картину из фрагментов своего отражения в крошечном ручном зеркальце.

— Значит, Нина о твоих чувствах не догадывается?

— Конечно, нет.

— Тогда, может быть, она и о твоем существовании не знает?

Василий проверил, насколько чисто блестит ботинок, и поставил его на пол.

— Мы виделись пару раз на кухне, — вполголоса сказал он.

— Разве правила такое допускают?

— Обычно охранники следят строго. Но все ж мы люди.

— И что же, — заинтересовался Молчун, — вы с ней говорили?

— Нет, но ты знаешь, как это бывает… Смотришь ей в глаза — и сразу все понятно!

— Ты про любовь с первого взгляда?

Василий смутился.

— Я же не подросток какой-нибудь, — обиделся он. — Ты разве не слышал, что мужчина и женщина уже в первые три секунды определяют, подходят ли друг другу? Ну, ты понимаешь, о чем я…

— Я-то понимаю. Но тебе лучше меня известно, что в Колонии ты сам не решаешь, с кем тебе спать.

Спорить с непреложным фактом Василий не стал.

* * *

Для проведения родительского дня половину обеденного зала освободили от столов и скамеек и водрузили у дальней стены грубо сколоченную сцену. Молчун присмотрелся к людям в толпе. Отутюженные комбинезоны, выбритые щеки, в кои-то веки помытые и причесанные волосы.

Когда появились женщины Колонии, над головами прошел одобрительный гул. Те, кому не приходилось рассчитывать на милость Председателя, приходили сюда хотя бы полюбоваться женскими прелестями.

Они брели гурьбой, затылок в затылок. Одежда на женщинах почти не отличалась от мужской — те же нейтральные серые тона. Невыразительные, усталые лица, на которых вызывающе алели разводы вульгарно нанесенной косметики. Одну от другой было бы не отличить, если бы к каждому платью не прицепили английской булавкой кусочек яркой материи: синий квадрат, красный круг, желтый ромб. Может быть, если их отмыть, расчесать и откормить, они сгодятся для какого-нибудь захудалого гарема степного царька в Монголии. Местная публика же приветствовала их с восхищением. В один момент вокруг обнаружилось множество жадно заблестевших глаз.

— А где Нина? — Молчун ткнул Василия в бок.

— Да вот же она, вот! — обиженно зашипел тот.

Писатель указывал на ничем не выдающуюся девушку. Она выглядела чуть моложе остальных и ниже ростом, но более ничем на их фоне не выделялась. Молчун даже подумал, что обознался, но томный взгляд Василия, одновременно полный вожделения и обреченности, не оставлял места для сомнений. Молчун отметил зеленую елочку на груди Нины. Что ж, как известно, на вкус и цвет единомышленника найти трудно.

По сторонам процессии вышагивали бойцы Рогволда, отпихивая в сторону зазевавшихся работяг. Они строго следили, чтобы никто не прикасался к женщинам.

Распределение на пары оказалось довольно скучной и крайне формализованной процедурой. Взобравшись на трибуну, Председатель по бумажке зачитал имена десяти передовиков, которым на этой неделе выпала честь поделиться своими лучшими качествами с будущими поколениями. Среди них места Василию ожидаемо не нашлось, и он сразу сник, избегая смотреть на сцену, где развернулось основное действо. Герои родительского дня по одному поднимались на сцену, крутили барабан и вслепую тащили из него сложенные бумажки, на которых красовались синий квадрат, красный круг, желтый ромб или что-нибудь еще. Избранная жребием барышня брала под локоть кавалера, и они удалялись в специально отведенное для утех помещение. Радости у женщин Молчун не заметил — одну лишь равнодушную покорность.

Под занавес мероприятия вращать барабан выбрался Леха. Беглый каторжанин, а ныне — охранник, решительно вытянул бумажку с зеленой елочкой, взял за руку смущенную Нину и потащил за кулисы.

На Василия было больно смотреть.

— А теперь — праздничный обед! — объявил Председатель.

Работяги бросились расставлять столы и скамьи. Они перекатывали двадцатилитровые бидоны с компотом из сухофруктов, волокли кастрюли, из-под крышек которых вырывались ароматы кислых щей и тушенки с картошкой. Обитателям подземелий полагалось благодарить за этот пир Председателя и Рогволда. С особой бережностью и осторожностью из рук в руки передавались фляжки с коньячным спиртом.

Для соблюдения приличий Молчун и Василий присоединились к общему столу, хотя писатель и порывался уйти. После скудного ежедневного пайка с преобладанием вяленого мяса, надкусить которое было не легче, чем подошву ботинка, а также галет, сильно напоминающих горсть песка, сцепленного канцелярским клеем, угощение на столах казалось даром богов. В обычные дни свежие овощи с огорода, располагавшегося ниже по склону, под пологом тайги, полагались только детям, женщинам и больным. Но сегодня голод был наименьшей проб