Джо Аберкромби - Прежде чем их повесят [litres]

Прежде чем их повесят [litres] [Before They Are Hanged ru] 2M, 498 с. (пер. Иванов) (илл. Васильченко) (Земной Круг: Первый Закон-2)   (скачать) - Джо Аберкромби

Джо Аберкромби
Первый Закон
КНИГА ВТОРАЯ: ПРЕЖДЕ ЧЕМ ИХ ПОВЕСЯТ


Joe Abercrombie

The First Low

Book two: The Blade Itself

First published by Victor Gollancz Ltd, London


Серия «Fantasy World»


Данное издание посвящается памяти критика и редактора Андрея Зильберштейна (1979–2017)


Copyright © 2008 by Joe Abercrombie

© В. Иванов, перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Четырем читателям —

вы знаете, кто вы



Часть I


Мы должны прощать наших врагов,

Но не прежде, чем их повесят.

Генрих Гейне


Великий уравнитель

Чертов туман. Застилает глаза, так что ничего не видишь дальше нескольких шагов. Лезет в уши, так что ничего не слышишь или не понимаешь, откуда идет звук. Забивает ноздри, так что ничего не чувствуешь, кроме влаги и испарений. Чертов туман. Сущее проклятие для разведчика.

Несколько дней назад они перешли Белую, оставили Север за спиной и оказались в Инглии. С тех пор Ищейка все время дергался. Еще бы — они шли вслепую по незнакомой земле, в самой гуще чужой войны. Парни тоже дергались. Ни один из них, за исключением Тридубы, раньше не покидал Север. Ну разве что Молчун — тот не рассказывал, где побывал.

Они миновали несколько выжженных ферм и деревню, где не встретили ни души. Большие квадратные дома, постройки Союза. Они видели следы, и людей, и лошадей; множество следов, но ни единого живого человека. Ищейка знал, что Бетод где-то рядом, что его армия рыщет по стране в поисках городов, которые надо сжечь, еды, которую надо забрать, и людей, которых надо убить. Наверняка во все концы разослали лазутчиков. Если Ищейку или кого-то из парней поймают, пленник вернется в грязь, и смерть его не будет легкой и быстрой. Много крови, кровавые кресты, головы на пике и все такое прочее, как пить дать.

Если же они попадутся в руки союзников, то, скорей всего, тоже станут покойниками. Ведь идет война, а на войне люди не склонны к рассуждениям. Ищейка сильно сомневался, что кто-то станет тратить время на то, чтобы отличить дружественного северянина от враждебного. Жизнь до краев полна опасностей.

Это хоть кого заставит нервничать, а Ищейка и в лучшие времена не отличался спокойствием.

Поэтому проклятый туман был как соль на рану, если можно так выразиться.

Пока они крались в полумраке, Ищейке захотелось пить. Он пробрался сквозь мокрый кустарник в ту сторону, откуда доносилось журчание реки, и опустился на колени у кромки воды. Берег был илистый, сплошная тина и палая листва, но Ищейка решил, что это ерунда, — на нем уже столько грязи, что грязнее некуда. Зачерпнул воды в горсть и принялся пить. Здесь, внизу, не было деревьев и тянуло легким ветерком. Туман то наползал на минуту, то рассеивался. Тут Ищейка его и заметил.

Человек лежал на животе — ноги в воде, туловище на берегу. Какое-то время они глазели друг на друга, потрясенные и застигнутые врасплох. Из спины человека торчала длинная палка. Сломанное копье. Только увидев это копье, Ищейка понял, что перед ним мертвец.

Он выплюнул воду и пополз прочь, настороженно озираясь, чтобы убедиться, что никто не собирается воткнуть нож ему в спину. На вид покойнику было лет двадцать пять. Соломенного цвета волосы, бурая кровь на серых губах. Одет в утепленную куртку, раздувшуюся от влаги, какие обычно носят под кольчугой. Значит, боец. Должно быть, отстал от своего отряда и угодил во вражескую засаду. Парень, конечно же, был из союзников, но не особо отличался от Ищейки или любого другого — теперь, когда был мертв. Трупы вообще мало отличаются друг от друга.

— Великий уравнитель, — прошептал Ищейка себе под нос; у него было задумчивое настроение.

Так это называли горцы — в смысле, так они называли смерть. Она уравнивает все различия. Названные и ничтожества, южане и северяне — все в итоге попадают к ней, и она со всеми обходится одинаково.

Похоже, парень пролежал здесь не больше пары дней. Если так, то его убийца мог находиться где-то поблизости, и эта мысль обеспокоила Ищейку. Теперь туман казался ему полным звуков: может, там сотня притаившихся карлов или это речка плещет о берег? Ищейка оставил труп лежать возле воды и нырнул в лес, перебегая от одного выступавшего из серой мглы ствола к другому.

Потом он едва не споткнулся о другое тело, наполовину погребенное под кучей листьев, — оно распростерлось на спине с раскинутыми руками. Миновал еще одного мертвеца с парой стрел в боку — тот стоял на коленях лицом в грязь, задницей кверху. В смерти нет никакого достоинства, это уж точно. Ищейка торопился, ему не терпелось вернуться к своим, рассказать им о том, что видел. Поскорее убраться подальше от этих трупов.

Разумеется, на своем веку он повидал их предостаточно, больше, чем хотелось бы, однако ему всегда бывало не по себе рядом с мертвецами. Проще простого превратить живого человека в труп — Ищейка знал тысячи способов, — но после того, как дело сделано, обратного пути нет. Вот только что был человек со своими надеждами, мыслями и мечтами, имел друзей, семью, родные места — а в следующую минуту превратился в грязь. Ищейка стал вспоминать все переделки, в которых побывал, все битвы и стычки, в которых участвовал, и думать о своей удаче, позволившей ему выжить. О своей глупой удаче. О том, что удача может быстро закончиться.

Он уже почти бежал, забыв об осторожности и спотыкаясь в тумане, как неопытный мальчишка. Не выжидал, не принюхивался к ветру, не прислушивался к звукам. Названный вроде него разведчик, исходивший Север вдоль и поперек, должен действовать осмотрительно, но нельзя быть все время наготове. Ищейка и не заметил, как все случилось.

Что-то ударило его в бок, и он упал лицом вперед. Ищейка тут же вскочил на ноги, но кто-то снова пинком вернул его на землю. Он боролся, но неизвестный оказался очень сильным. Через мгновение Ищейка уже лежал в грязи на спине, и виноват в этом был только он сам. Он сам, и эти трупы, и этот туман. Чья-то рука ухватила его за горло и стала душить.

— Гхх, — задыхался Ищейка.

Он цеплялся за руку душителя, понимая, что последний миг близится, что все его надежды возвращаются в грязь. Великий уравнитель наконец пришел и за ним…

Потом сжимавшие глотку пальцы ослабели.

— Ищейка, — проговорил голос над его ухом, — ты, что ли?

— Ыхх.

Рука отпустила горло, и Ищейка втянул в себя воздух. Он почувствовал, как кто-то тащит его вверх за куртку.

— Ищейка, дерьмо собачье! Я тебя чуть не прикончил!

Теперь он узнал этот голос. Он знал его очень хорошо. Черный Доу, ублюдок. Ищейка был и зол на то, что его едва не задушили, и по-глупому счастлив оттого, что остался жив. Он слышал, как Доу смеется над ним: хриплый смех, словно ворона каркает:

— Ты в порядке?

— Бывали встречи и потеплее, — просипел Ищейка, по-прежнему с трудом глотая воздух.

— Да ты, считай, везунчик. Я мог и прохладнее встретить. Ты б совсем холодным стал. Я принял тебя за Бетодового лазутчика. Думал, ты ушел туда, вверх по долине.

— Как видишь, нет, — просипел Ищейка. — Где остальные?

— Вон, на холме, над этим сучьим туманом. Осматриваются.

Ищейка кивнул назад, в ту сторону, откуда пришел:

— Там трупы. Целая куча трупов.

— Целая куча, неужели? — переспросил Доу. Он словно сомневался, знает ли Ищейка, как выглядит куча трупов. — Ха!

— Да. Во всяком случае, их там полно. Союзники, думаю. Похоже, здесь была заварушка.

Черный Доу снова рассмеялся.

— Заварушка? Ты думаешь?

Ищейка не понял, что он имел в виду.


— Дерьмо, — проговорил он.

Они стояли на вершине холма, все пятеро. Туман расчистился, но теперь Ищейку это не радовало. Он наконец понял, о чем говорил Доу, увидел очень ясно: долина была завалена мертвецами. Трупы лежали на высоких склонах, застрявшие между скал и распластанные в кустарнике. Трупы были разбросаны на дне долины, словно высыпанные из мешка гвозди, — скорчившиеся изломанные фигурки на бурой грунтовой дороге. Трупы были свалены штабелями на берегу реки. Руки, ноги и обломки оружия торчали над последними клочьями тумана. Трупы были повсюду — нашпигованные стрелами, исполосованные мечами, раскроенные секирами. Вороны с карканьем перепрыгивали от одной трапезы к следующей, для них нынче выдался хороший денек. Давно Ищейка не бывал на настоящем поле боя после сражения, и это зрелище воскресило в нем мрачные воспоминания. Очень мрачные.

— Дерьмо, — повторил он. Других слов не нашел.

— Похоже, союзники двигались по этой дороге. — Тридуба насупил тяжелые брови. — И сдается мне, торопились. Хотели застать Бетода врасплох.

— Похоже, они не слишком тщательно разведали обстановку, — пророкотал Тул Дуру. — Похоже, Бетод поймал их в ловушку.

— Может, был туман, — сказал Ищейка. — Как сегодня.

Тридуба пожал плечами.

— Возможно. В это время года много туманов. Так или иначе, они шли по дороге, колонной, усталые после длинного дневного перехода. Бетод напал на них отсюда и вон оттуда, с хребта. Сперва стрелы, чтобы сломать ряды, потом пошли карлы — сверху вниз, с воплями и мечами наготове. По-моему, союзники сломались быстро.

— Точно, быстро, — вставил Доу.

— Затем началась резня. Союзники рассеялись вдоль дороги, их прижали к воде, бежать было некуда. Кто-то стаскивал с себя панцирь, кто-то пытался переплыть речку прямо в доспехах. Люди сбились в кучу, лезли по головам, сверху на них сыпались стрелы… Кто-нибудь, конечно, мог вырваться и добежать до леса, но, как мы знаем, у Бетода в запасе всегда есть несколько всадников, чтобы закончить дело.

— Дерьмо, — снова произнес Ищейка.

Ему было очень тошно. Он побывал в подобной переделке на стороне проигравших, и вспоминать об этом было весьма неприятно.

— Все прошло как по маслу, — сказал Тридуба. — Надо отдать ему должное: Бетод знает свое дело лучше всех.

— Так что же, вождь, все кончено? — спросил Ищейка. — Бетод победил?

Тридуба покачал головой, спокойно и неторопливо.

— Есть еще южане, и их страшно много. В основном живут за морем. Говорят, их там столько, что и не сосчитаешь. Больше, чем деревьев на всем Севере. Может, они не сразу доберутся сюда, но они придут. Это лишь начало.

Ищейка глянул на мокрую долину, на всех этих мертвецов. Кто-то свернулся в клубок, кто-то раскинул руки, кто-то скрючился в нелепой позе. Теперь они пища для ворон, и только.

— Для них нет никакого начала.

Доу высунул свернутый трубочкой язык и сплюнул нарочито шумно.

— Загнали в угол и перерезали, словно стадо овец! Хочешь так умереть, Тридуба? А? Хочешь примкнуть к ним? Гребаный Союз! Они не умеют воевать!

Тридуба кивнул:

— Значит, придется их научить.


У ворот образовалась страшная давка. Изможденные женщины с голодным блеском в глазах. Оборванные и грязные дети. Мужчины, старые и молодые, согнувшиеся под тяжелыми тюками или вцепившиеся в свои пожитки. Некоторые вели в поводу мулов, другие толкали повозки с каким-то ненужным барахлом: стульями, оловянными котлами, сельскохозяйственным инструментом. Многие не имели вообще ничего, кроме груза собственного горя. Этого добра, подумал Ищейка, тут с избытком хватит на всех.

Они загромождали дорогу собой и своим скарбом. Они наполняли воздух мольбами и угрозами. Ищейка чуял их страх, его тяжелый запах забивал ноздри и был густым, как суп. Все бежали от Бетода.

Они распихивали друг друга плечами, кто-то проталкивался вперед, кого-то выталкивали назад, то здесь, то там люди падали в грязь, и все отчаянно стремились к воротам, словно к мамкиной титьке. Однако эта толпа топталась на месте. Ищейка видел поблескивавшие над головами острия копий, слышал выкрики грубых голосов: там, впереди, были солдаты, и они не пускали людей в город.

Ищейка наклонился к Тридубе.

— Похоже, им здесь и свои не нужны, — прошептал он. — Думаешь, для нас сделают исключение, вождь?

— Без нас они не обойдутся, это факт. Поговорим с ними, а потом посмотрим. Или у тебя есть предложение получше?

— Например, вернуться домой и не связываться с этим делом, — пробормотал Ищейка сквозь зубы, но все же двинулся следом за Тридубой в гущу толпы.

Южане уставились на них, когда они начали протискиваться к воротам. Одна маленькая девочка глядела на проходившего мимо Ищейку огромными глазами, прижимая к себе какую-то ветошь. Ищейка попытался улыбнуться ей, но он так давно не имел дела ни с кем, кроме суровых людей и твердого металла, что улыбка получилась не особенно милой. Девочка вскрикнула, бросилась прочь, и она была не единственная, кто испугался. Толпа настороженно и молчаливо расступалась в стороны, хотя Ищейка и Тридуба не взяли с собой оружия.

До ворот добрались без затруднений, разве что пришлось пару раз подтолкнуть стоявших на пути, чтобы заставить их подвинуться. Теперь Ищейка видел солдат — дюжина бойцов выстроились в линию напротив ворот, одинаковые, как близнецы. Ему редко доводилось видеть такие тяжелые доспехи; отполированные до ослепительного блеска, они прикрывали стражников с головы до ног, а лица прятались за шлемами. Солдаты стояли неподвижно, как металлические колонны. Ищейка прикинул, как с ними сражаться, если придется. Ни стрела, ни даже меч их не возьмут, разве что повезет попасть в сочленение пластин…

— Скорее подойдет что-то вроде клевца…

— Что? — прошипел Тридуба.

— Да так, ничего.

Да, у них в Союзе очень странные представления о войне. Если бы войны выигрывала та сторона, что сильнее блестит, они бы разделали Бетода под орех, подумал Ищейка. Жаль, что дело обстояло иначе.

Командир сидел между ними за маленьким столиком, заваленным обрывками бумаг, и казался самым странным из всей компании. На нем было надето что-то вроде куртки ярко-красного цвета. Странная одежда для командира, подумал Ищейка, ведь его можно запросто снять стрелой. Да и больно молод для такого дела, борода едва пробивается. Однако, несмотря на все это, выглядел командир вполне самодовольно.

Перед ним стоял здоровяк в грязной куртке и что-то ему доказывал. Ищейка прислушался, пытаясь разобрать язык союзников.

— У меня пятеро детей, — говорил крестьянин, — а кормить их нечем. Что, по-вашему, я должен делать?

Тут же встрял какой-то старик:

— Я личный друг лорд-губернатора, и я требую, чтобы меня пропустили!..

Юнец не дал закончить ни тому ни другому:

— Мне абсолютно наплевать, чей вы друг, и меня не заботит, будь у вас хоть сотня детей! Остенгорм переполнен. Лорд-маршал Берр постановил, что в город допускается не более двухсот беженцев в день, и на сегодняшнее утро лимит исчерпан. Приходите завтра. Пораньше.

Двое мужчин не двинулись с места, уставившись на него.

— Лимит? — прорычал крестьянин.

— Но лорд-губернатор…

— Черт вас подери! — взвизгнул юнец, истерически хлопнув по столу ладонью. — Только попробуйте еще что-нибудь сказать! Вы у меня попадете в город, будьте покойны! Я прикажу втащить вас в него за шкирку и повесить как изменников!

Этого оказалось достаточно, чтобы его собеседники поспешно ретировались. Ищейка начал подумывать, не стоит ли последовать их примеру, но Тридуба уже пробирался к столу. Мальчишка посмотрел на них и скорчил гримасу, словно от пришельцев воняло хуже, чем от пары свежих коровьих лепешек. Ищейку бы это ничуть не тронуло, если бы накануне он не помылся специально для этого случая. Он не был таким чистым уже много месяцев.

— А вам какого черта здесь надо? Мы не нуждаемся ни в шпионах, ни в попрошайках!

— Это хорошо, — отозвался Тридуба спокойно и терпеливо. — Потому что мы ни те ни другие. Мое имя Рудда Тридуба, а вот этого парня зовут Ищейка. Мы хотим поговорить с тем, кто у вас командует. Мы пришли предложить нашу службу вашему королю.

— Предложить службу? — На губах юнца появилась улыбка. Ничуть не дружелюбная. — Как ты сказал — Ищейка? Интересное имя. Даже не могу представить, за что его так назвали.

Он позволил себе слегка хихикнуть над этим образчиком остроумия, и до Ищейки донеслись смешки окружающих. Настоящее сборище кретинов, решил он. Только посмотреть на них, затянутых в фасонные костюмчики и сверкающие доспехи! Да, самое настоящее сборище кретинов, но нет смысла говорить это вслух. Хорошо, что не взяли с собой Доу: тот уже выпустил бы молодому дураку кишки, и их бы всех перебили.

Юнец подался вперед и заговорил медленно-медленно, словно обращался к детям:

— Северянам не позволено входить в город. Только по особому разрешению.

А тот факт, что Бетод разгуливает по стране, громит войска и разоряет земли — это, значит, в порядке вещей, ничего особого. Тридуба стучался в дверь, но там, по мнению Ищейки, была стена.

— Мы многого не просим. Нам нужны только еда и ночлег. Нас пятеро, все названные, опытные бойцы.

— Его величество более чем хорошо обеспечен солдатами. Однако у нас не хватает мулов. Быть может, вы поможете нам тащить провиант?

Все знали, что Тридуба терпелив, но и его терпение имело предел. Ищейка подумал, что юнец опасно приблизился к этому пределу. Болван даже не представлял, во что ввязывается. Рудда Тридуба был не из тех, с кем можно шутить дурацкие шутки. На родине его имя славилось, оно вселяло страх — или отвагу, в зависимости от того, противник перед ним или соратник. Его терпение имело предел, это точно, но пока еще предел не был перейден. К счастью для всех присутствующих.

— Мулы? — прогремел Тридуба. — Мулы умеют лягаться. Смотри, сынок, как бы тебе ненароком не разбили голову копытом!

Повернувшись, он зашагал прочь тем же путем. Люди испуганно расступались перед ними, вновь смыкались за их спинами и тут же все разом принимались кричать — доказывали солдатам, почему именно их следует пропустить в город, а других оставить за воротами на холоде.

— Нас встретили не так тепло, как мы надеялись, — пробормотал Ищейка.

Тридуба не ответил. Он продолжал шагать вперед, опустив голову.

— И что теперь, командир?

Старик угрюмо глянул через плечо:

— Ты меня знаешь. Думаешь, я проглочу этот дерьмовый ответ?

Ищейка так не думал.


Тщательно построенные планы

В приемной лорда-губернатора Инглии было холодно. Гладкая холодная штукатурка высоких стен, холодные каменные плиты широкого пола, в зияющем камине — ничего, кроме холодных угольев. Единственным украшением был огромный гобелен, висевший на одной из стен: золотое солнце Союза со скрещенными молотами Инглии в центре.

Лорд-губернатор Мид безвольно сидел в жестком кресле за огромным пустым столом и глядел прямо перед собой; его правая рука обхватила ножку винного бокала. Его лицо было бледным и изможденным, парадная мантия измята и покрыта пятнами, тонкие седые волосы всклокочены. Майор Вест, родившийся и выросший в Инглии, нередко слышал, как Мида называли сильным руководителем, великим человеком, неутомимым защитником своей провинции и ее жителей. Однако сейчас перед Вестом была лишь оболочка человека, придавленная тяжелой парадной цепью, такая же пустая и холодная, как его разверстый камин.

Воздух в зале был ледяной, а царившая здесь атмосфера была еще холоднее. Лорд-маршал Берр стоял посередине, широко расставив ноги и крепко, до белизны в костяшках, сцепив большие руки за спиной. Майор Вест, прямой как палка, с опущенной головой, маячил за его плечом и жалел, что сдал при входе свою шинель. Казалось, что здесь холоднее, чем снаружи, а погода стояла зябкая даже для осени.

— Не хотите ли вина, лорд-маршал? — пробормотал Мид, не поднимая головы.

Его голос звучал тонко и неуверенно в этом огромном пространстве. Весту показалось, что он видит дыхание старика, клубящееся у рта.

— Нет, ваша милость. Не хочу.

Берр хмурился. По наблюдению Веста, на протяжении двух последних месяцев он хмурился постоянно. Казалось, лицо его не имело других выражений: он хмурился, когда надеялся, и когда испытывал удовлетворение, и когда удивлялся. Сейчас его хмурая мина выражала сильнейший гнев. Вест нервно переступил с одной онемевшей ноги на другую, чтобы возобновить ток крови. Он желал бы оказаться сейчас где угодно, только не здесь.

— А как насчет вас, майор Вест? — прошелестел лорд-губернатор. — Может быть, вы выпьете вина?

Вест открыл рот, чтобы отказаться, но Берр поспел первым.

— Что произошло? — рявкнул он.

Резкий звук его голоса отразился от холодных стен и эхом прокатился среди промерзших стропил.

— Что произошло? — Лорд-губернатор вздрогнул и медленно перевел взгляд своих провалившихся глаз на Берра, словно видел его впервые. — Мои сыновья погибли.

Трясущейся рукой Мид схватил бокал и осушил его до дна. Вест увидел, как пальцы маршала Берра еще крепче сцепились за спиной.

— Сожалею о вашей утрате, ваша милость, но я говорю о ситуации в целом. Я говорю о Черном Колодце.

Мид слегка вздрогнул при одном упоминании этого места.

— Там было сражение.

— Там была резня! — гаркнул Берр. — Как вы это объясните? Разве вы не получили приказ короля? Собрать всех солдат до единого, обороняться, ждать подкрепления! Ни при каких обстоятельствах не рисковать, не вступать в бой с Бетодом!

— Приказ короля? — Лорд-губернатор скривил губу. — Приказ закрытого совета, вы хотите сказать? Да, я его получил. И прочел. И обдумал.

— И что же?

— Я его порвал.

Вест слышал, как лорд-маршал тяжело дышит через нос.

— Вы… его порвали?

— Вот уже сто лет члены моей семьи управляют Инглией. Когда мы пришли сюда, здесь не было ничего. — Мид горделиво поднял подбородок, выпятил грудь. — Мы освоили целину. Мы расчистили леса и проложили дороги, мы построили фермы, шахты, города, которые обогатили весь Союз! — В глазах старика появился блеск. Теперь он казался выше, отважнее, сильнее. — Люди этой страны привыкли прежде всего обращаться за защитой ко мне, а уж потом искать ее за морем! Неужели я должен был пустить северян — этих варваров, этих животных — на наши земли? Позволить им безнаказанно разрушить великое дело моих предков? Разрешить им грабить, жечь, насиловать, убивать? Мог ли я отсиживаться за стенами, пока они предают Инглию мечу? Нет, маршал Берр! Это не по мне! Я собрал всех людей до единого, вооружил их и послал встретить дикарей с боем, и трое моих сыновей пошли впереди! Как еще я мог поступить?

— Выполнить, мать вашу, приказ! — выкрикнул Берр во все горло.

Вест вздрогнул от неожиданности; громовые раскаты голоса лорда-маршала звенели у него в ушах.

Мид дернулся. Открыл рот. Потом его губы задрожали. В глазах старика набухли слезы, а тело опять обмякло.

— Я потерял сыновей, — прошептал он, уставившись на холодный пол. — Я потерял сыновей…

— Я сожалею о ваших сыновьях, а также обо всех, чьи жизни были отданы впустую, но я не жалею вас. Вы, вы сами навлекли это на себя. — Берр поморщился, сглотнул и потер ладонью живот. Медленно прошел к окну и бросил взгляд на холодный серый город. — Вы растратили всю боевую мощь Инглии, и теперь я должен ослабить собственные силы, чтобы укомплектовать гарнизоны в ваших городах и крепостях. Значит, так: тех, кто выжил после Черного Колодца, и всех остальных, имеющих оружие и способных сражаться, вы передадите под мое командование. На счету каждый человек.

— А я? — пробормотал Мид. — Полагаю, псы в закрытом совете теперь лают, требуя моей крови?

— Пускай лают. Вы нужны мне здесь. На юг течет толпа беженцев, люди бегут от Бетода или от своего страха перед ним. Вы давно не выглядывали в окно? Остенгорм переполнен беженцами. Они тысячами толпятся под стенами города, и это только начало. Вы позаботитесь о них и обеспечите их эвакуацию в Срединные земли. Тридцать лет ваши люди приходили к вам за защитой. Они по-прежнему нуждаются в вас.

Берр отошел от окна.

— Вы предоставите майору Весту список всех боеспособных подразделений. Что до беженцев, им уже сейчас требуется еда, одежда и укрытие. Приготовления к эвакуации должны начаться незамедлительно.

— Незамедлительно, — прошептал Мид. — Конечно, незамедлительно…

Берр метнул на Веста быстрый взгляд из-под тяжелых бровей, набрал в грудь воздуха и зашагал к двери. Вест последовал за ним, но оглянулся. Лорд-губернатор Инглии так и сидел в своем пустом промерзшем приемном зале, сгорбившись в кресле и обхватив руками голову.


— Это Инглия, — сказал Вест, показывая на большую карту.

Он повернулся и посмотрел на собравшихся. Лишь немногие из офицеров проявляли интерес к тому, что он намеревался сказать. Удивляться было нечему, но все-таки это раздражало.

С правой стороны длинного стола сидел генерал Крой. Он чопорно выпрямился и неподвижно замер на стуле. Генерал был высокий, сухопарый, с суровым лицом и седеющими волосами, остриженными почти вплотную к угловатому черепу, в черном мундире, простом и безупречном. Офицеры его многочисленного штаба были в точности так же коротко стрижены, выбриты, отутюжены и суровы, как собрание плакальщиков. Напротив, с левой стороны стола, развалился генерал Поулдер — круглолицый и краснощекий, с усами устрашающего размера. Роскошный генеральский воротник, твердый от золотого шитья, доходил почти до крупных розовых ушей. Его свита сидела на стульях, словно в седлах, — малиновые мундиры расшиты водопадами галунов, верхние пуговицы небрежно расстегнуты, а пятна дорожной грязи выставлены напоказ, будто медали.

На стороне Кроя война была исключительно вопросом опрятности, самоограничения и жесткого подчинения правилам. На стороне Поулдера она всецело зависела от внешнего блеска и тщательной укладки волос. Партии взирали друг на друга через стол с надменным презрением, словно каждая из них единолично владела секретом настоящей военной службы, а другая, как ни старается, навсегда останется лишь досадной помехой.

С точки зрения Веста, помехами были обе, и вполне серьезными. Однако это было чепухой по сравнению с тем препятствием, какое представляла собой третья часть присутствующих, сгруппировавшаяся вокруг дальнего края стола. Их предводителем был не кто иной, как сам наследник престола принц Ладислав. То, что было на нем надето, походило не столько на мундир, сколько на ночной халат с эполетами. Этакий пеньюар в военном стиле — одного шитья на манжетах хватило бы на хорошую скатерть. Свита была наряжена под стать своему предводителю. Самые богатые, самые красивые, самые элегантные, самые бесполезные юноши Союза развалились на стульях вокруг принца. Если мерилом человека считать величину его шляпы, там были поистине великие люди.

Вест повернулся обратно к карте, в горле у него пересохло. Он знал, что должен сказать; ему нужно лишь сказать это как можно яснее и сесть на место. И неважно, что за его спиной сейчас сидят несколько самых могущественных людей в армии, да еще наследник трона. Эти люди, Вест знал, его презирали. Ненавидели из-за его высокого положения и низкого происхождения. Из-за самого факта, что он заслужил свое место.

— Это Инглия, — снова произнес Вест (как он надеялся, спокойно и авторитетно). — Река Кумнур, — кончик его указки черкнул поверх извилистой голубой линии реки, — делит провинцию на две части. Южная часть гораздо меньше, но там сосредоточено подавляющее большинство населения и почти все крупные города, в том числе и столица Остенгорм. Дороги здесь неплохие, местность относительно открытая. Насколько нам известно, северяне пока еще не перешли реку.

Позади Веста раздался громкий зевок, отчетливо слышный даже с дальнего конца стола. Ощутив внезапный всплеск ярости, майор резко обернулся. По крайней мере, сам принц Ладислав слушал внимательно. Нарушителем порядка стал один из офицеров его штаба — молодой лорд Смунд, обладатель безупречной родословной и безмерного состояния, молодой человек лет двадцати с небольшим, но манерами более напоминающий десятилетнего юнца. Он ссутулился и глядел в пространство перед собой, нелепо разинув рот.

Отчаянным усилием воли Вест удержал себя от того, чтобы не подскочить к лорду и огреть его указкой по голове.

— Я вас, кажется, утомил? — прошипел он.

Смунд, похоже, был очень удивлен тем, что к нему придираются. Он глянул влево, потом вправо, словно подумал, что Вест обращается к кому-нибудь из его соседей.

— Что? Меня? Нет, нет, никоим образом, майор Вест! Утомили? Да что вы! Река Кумнур делит провинцию пополам, и все такое… Захватывающий рассказ, просто захватывающий! Прошу меня простить. Ночью засиделись, сами понимаете…

Засиделись, конечно. Пьянствовали и похвалялись вместе с остальными прихвостнями принца, и теперь считают возможным отнимать у всех время. Пусть люди Кроя излишне педантичны, а люди Поулдера слишком заносчивы, но они все-таки солдаты. Штаб же принца не обладал никакими талантами — кроме, разумеется, умения раздражать. В этом все они были мастера. Вест заскрежетал зубами от ярости, повернувшись обратно к карте.

— С северной частью провинции дело обстоит иначе! — прорычал он. — Неблагоприятный ландшафт, густые леса, непроходимые болота и скалистые обрывы. Местность малонаселенная. Там расположены шахты, поселки лесорубов, деревни, несколько штрафных колоний, находящихся в ведении инквизиции, и все они разбросаны далеко друг от друга. Есть лишь две дороги, пригодные для перемещения большого количества людей и крупных партий провианта. К тому же надо учесть, что на носу зима. — Вест прошелся указкой вдоль двух пунктирных линий, прочертивших лесные массивы с севера на юг. — Западная дорога, связывающая между собой шахтерские поселения, проходит вплотную к горам. Восточная следует вдоль линии берега. Оба пути соединяются возле крепости Дунбрек на Белой реке, северной границе Инглии. Эта крепость, как мы знаем, уже в руках неприятеля.

Вест отступил от карты и сел на свое место. Он старался дышать глубоко и размеренно, чтобы подавить гнев и прогнать головную боль, которая уже пульсировала позади глазных яблок.

— Благодарю вас, майор Вест, — проговорил Берр, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к собранию.

Присутствующие в зале зашевелились; только теперь люди вышли из сонного оцепенения. Лорд-маршал прошелся взад и вперед перед картой, собираясь с мыслями, затем постучал собственной указкой по точке далеко к северу от Кумнура.

— Деревня Черный Колодец. Ничем не примечательное поселение милях в десяти от прибрежной дороги. Всего лишь кучка домов, где сейчас никто не живет. Она даже не отмечена на карте. Место, совершенно не заслуживающее внимания. Не считая того, что именно там северяне недавно перебили наши войска.

— Придурки-ингличане, — проворчал кто-то.

— Им следовало дождаться нас, — проговорил Поулдер с самодовольной усмешкой.

— Совершенно верно, следовало, — отрезал Берр. — Но они были уверены в себе, и их можно понять. Несколько тысяч хорошо снаряженных людей плюс кавалерия. Многие из них были профессиональными солдатами — возможно, не столь хороши, как Собственные Королевские, но опытные и решительные. Более чем достойные соперники для дикарей, казалось бы!

— Однако, — перебил принц Ладислав, — они неплохо сражались, не так ли, маршал?

Берр бросил сердитый взгляд в тот конец стола.

— Неплохо сражаться — это когда вы выигрываете, ваше высочество. А они разгромлены. Спаслись только те, у кого были очень хорошие лошади и кому очень крупно повезло. Кроме того, что мы понесли весьма прискорбные потери в живой силе, мы лишились также снаряжения и припасов — значительные количества того и другого перешли в руки наших противников. Хуже всего, что этот разгром породил панику среди населения. Дороги, необходимые для нашей армии, сейчас забиты беженцами. Люди уверены, что Бетод в любую минуту может напасть на их фермы, деревни, дома. Несомненно, это полнейшая катастрофа, возможно, наихудшая из тех, что выпадали на долю Союза в последнее время. Однако и из катастрофы можно вынести свои уроки. — Лорд-маршал тяжело уперся большими ладонями в столешницу и наклонился вперед. — Бетод осмотрителен, умен и безжалостен. У него много пехотинцев, конников и лучников, его армия достаточно организованна, чтобы обеспечить их слаженные действия. У него превосходные разведчики, и его силы весьма мобильны — даже более, чем наши, особенно в такой сложной местности, как северная часть провинции. Он приготовил ингличанам ловушку, и они в нее попались. Мы должны этого избежать.

Генерал Крой невесело усмехнулся.

— То есть нам следует бояться этих варваров, лорд-маршал? Таков ваш совет?

— Помните, как писал Столикус, генерал Крой? «Никогда не бойся своего врага, но всегда уважай его». Таков был бы мой совет, если бы я давал советы. — Берр нахмурился, глядя поверх стола. — Но я не даю советов. Я отдаю приказы.

Крой недовольно поморщился, услышав эту отповедь, но на какое-то время заткнулся. Вест знал, что это ненадолго. Крой не мог долго молчать.

— Мы должны действовать осторожно, — продолжал Берр, обращаясь уже ко всему собранию. — Численный перевес пока на нашей стороне. У нас имеется двенадцать полков Собственных Королевских, по меньшей мере столько же рекрутов от дворян, а также некоторое количество ингличан, избежавших резни у Черного Колодца. Судя по донесениям, мы численно превосходим противника в пропорции пять к одному, если не больше. У нас преимущество в снаряжении, в тактике и в организации. И северяне, похоже, об этом знают. Несмотря на все свои успехи, они остаются на прежнем месте, к северу от Кумнура, и довольствуются тем, что снаряжают отдельные рейды. Похоже, они не торопятся переходить реку и рисковать, вступая с нами в открытый бой.

— И вряд ли их можно винить, этих грязных трусов! — хохотнул Поулдер, поддержанный согласным бормотанием своего штаба. — Должно быть, уже пожалели, что вообще перешли границу!

— Может быть, — буркнул Берр. — В любом случае, раз они к нам не идут, мы должны сами пересечь реку и выследить их. Для этого основные силы нашей армии будут разделены на две части: левое крыло под командованием генерала Кроя и правое под командованием генерала Поулдера. — (Оба генерала уставились друг на друга через стол с выражением глубочайшей неприязни.) — Мы сделаем быстрый бросок по восточной дороге от наших здешних лагерей в Остенгорме, а за рекой Кумнур рассредоточимся, чтобы установить местонахождение армии Бетода и навязать ему решающее сражение.

— С моим глубочайшим уважением, — прервал его генерал Крой тоном, подразумевавшим, что он не испытывает ничего подобного, — но разве не лучше отправить одну часть армии по западной дороге?

— На западе есть только железо, а это единственное, чем северяне вполне обеспечены. Прибрежная дорога сулит больше поживы, и она ближе к их собственным маршрутам снабжения и путям отступления. Кроме того, я не хотел бы слишком сильно рассредоточивать наши силы. У нас по-прежнему нет точных сведений о реальной мощи Бетода. Если нам удастся заставить его принять бой, я хочу, чтобы мы могли быстро сгруппировать войска и подавить противника.

— Однако, лорд-маршал! — Крой говорил таким тоном, словно обращался к слабоумному родителю, который, увы, все еще держит управление делами в своих руках. — Вы уверены, что западную дорогу можно оставить без присмотра?

— Я как раз подходил к этому, — проворчал Берр, снова поворачиваясь к карте. — Третьему отряду под командованием кронпринца Ладислава поручается занять позиции перед Кумнуром и охранять западную дорогу. Их задачей будет проследить, чтобы северяне не проскользнули мимо нас и не зашли нам в тыл. Они останутся там, к югу от реки, пока наши основные силы, разделенные на два крыла, выбивают неприятеля из страны.

— О, разумеется, милорд маршал.

Крой откинулся на спинку своего стула с громовым вздохом, словно он и не ожидал ничего лучшего, но все же должен был сделать попытку ради блага всех присутствующих. Офицеры его штаба разразились восклицаниями, выражавшими досаду и недовольство предложенным планом.

— Ну что ж, мне кажется, план превосходный, — горячо провозгласил Поулдер. Он самодовольно ухмыльнулся Крою через стол. — Я полностью удовлетворен, лорд-маршал. Я всецело в вашем распоряжении. Мои люди будут готовы к маршу через десять дней.

Его штаб закивал и загудел, выражая согласие.

— Лучше через пять, — сказал Берр.

Пухлое лицо Поулдера скривилось, выдавая раздражение, но он быстро овладел собой.

— Пусть будет пять, лорд-маршал!

Теперь, однако, самодовольным выглядел Крой.

Тем временем кронпринц Ладислав щурился, разглядывая карту, и на его щедро припудренной физиономии вырисовывалось озадаченное выражение.

— Лорд-маршал Берр, — медленно начал он, — моему отряду предписывается проследовать вдоль западной дороги до реки, верно?

— Вы совершенно правы, ваше высочество.

— Но за реку нам продвигаться не следует?

— Совершенно верно, не следует, ваше высочество.

— Наша роль в таком случае, — принц с уязвленным видом поднял глаза на Берра, — должна быть чисто оборонительной?

— Совершенно верно. Чисто оборонительной.

Ладислав нахмурился.

— Эта задача кажется довольно ограниченной.

Его нелепые офицеры заерзали на стульях, отпуская недовольные реплики по поводу задания, не стоящего их великих талантов.

— Ограниченной? Простите меня, ваше высочество, но это не так! Инглия — весьма обширная и сильно пересеченная страна. Если северяне от нас ускользнут, все наши надежды будут возложены только на вас. Ваша задача — не дать неприятелю переправиться через реку, иначе он сможет угрожать нашим путям снабжения или, еще хуже, двинуться прямо на Остенгорм. — Берр наклонился вперед, глядя принцу прямо в глаза, и внушительно потряс сжатым кулаком. — Вы станете нашей скалой, ваше высочество, нашим столпом, нашим фундаментом! Вы станете стержнем, на который мы навесим наши ворота — ворота, что захлопнутся перед лицом захватчиков и вышвырнут их вон из Инглии!

Вест был впечатлен. Задача перед принцем стояла и в самом деле весьма ограниченная, однако в изложении лорда-маршала даже чистка сортиров могла показаться благородным занятием.

— Превосходно! — воскликнул Ладислав; перо на его шляпе взметнулось. — Стержнем, ну разумеется! Превосходно!

— Ну что же, господа, если вопросов больше нет, у нас сегодня еще множество дел. — Берр оглядел полукруг недовольных лиц. Никто не отозвался. — Все свободны.

Люди Поулдера и люди Кроя, обмениваясь ледяными взглядами, поспешили к выходу. Они торопились обогнать друг друга. Сами великие генералы столкнулись в дверном проеме: ширины там более чем хватало для обоих, однако ни один не хотел пропустить другого или оставить его за спиной. Наконец они боком пролезли в коридор и, ощетинившись, повернулись друг к другу.

— Генерал Крой, — фыркнул Поулдер, высокомерно вскинув голову.

— Генерал Поулдер, — прошипел Крой, одергивая свой безупречный мундир.

И они величаво зашагали в противоположные стороны.

Последние из офицеров принца неспешно удалились, громко обсуждая, кто больше заплатил за свои доспехи. Вест поднялся, тоже собираясь идти. Его ждала сотня срочных дел, оставаться здесь дольше не было смысла. Однако не успел он добраться до двери, как лорд-маршал Берр заговорил:

— Вот какая у нас армия, Вест! Честное слово, порой я ощущаю себя незадачливым отцом, у которого куча вздорных сыновей и нет жены, чтобы помочь с ними управиться. Поулдер, Крой и Ладислав. — Он покачал головой. — Мои полководцы! Похоже, каждый из них считает, что цель нашего предприятия заключается в его личном возвышении. Во всем Союзе не найти трех более спесивых индюков! Удивительно, что они согласились собраться вместе в одном зале. — Берр внезапно рыгнул. — Чертов желудок!

Вест задумался, пытаясь найти хоть что-то позитивное.

— Генерал Поулдер, кажется, во всем подчинился вам, сэр.

Берр фыркнул.

— Да, кажется, но я доверяю ему еще меньше, чем Крою, если такое возможно. Крой хотя бы предсказуем: можно не сомневаться, что он будет мешать и противоречить мне на каждом шагу. А с Поулдером ни в чем нельзя быть уверенным. Сейчас он улыбается во весь рот, угодничает и поддакивает каждому слову, но стоит ему найти для себя какое-то преимущество — попомните мои слова, он тут же развернется кругом и с удвоенной яростью набросится на меня. Сделать так, чтобы они оба остались довольны, попросту невозможно. — Он сморщился и проглотил слюну, массируя живот. — Но пока они оба недовольны, у нас есть шанс. Благодарение судьбе, друг друга они ненавидят больше, чем меня! — Берр еще сильнее нахмурился. — И тот и другой стояли впереди меня в очереди на мою должность. Генерал Поулдер, как вы знаете, старый друг архилектора. Крой — кузен верховного судьи Маровии. Когда пост лорда-маршала освободился, закрытый совет долго не мог решить, кого из них предпочесть, и в итоге выбрал меня в качестве вынужденного компромисса. Олух из провинции, понимаете, Вест? Вот кто я для них. Несомненно, знающий свое дело, но все-таки олух. Осмелюсь предположить, что, если один из них, Поулдер или Крой, завтра умрет, уже на следующий день меня заменят оставшимся. Трудно вообразить более нелепую ситуацию для лорда-маршала — ну, пока мы не добавим кронпринца.

Вест еле удержался от болезненной гримасы. Как превратить этот кошмар в нечто полезное?

— Однако принц Ладислав… очень увлечен? — робко проговорил он.

— Что бы я делал без вашего оптимизма! — Берр невесело хохотнул. — Увлечен? Да он грезит наяву! Ему потворствуют, с ним нянчатся и тем окончательно губят его жизнь! Этот мальчик абсолютно не знаком с реальным миром!

— А он непременно должен командовать собственным отрядом, сэр?

Лорд-маршал потер глаза толстыми пальцами.

— К несчастью, да. На этот счет закрытый совет высказался ясно и недвусмысленно. Их беспокоит то, что здоровье короля ухудшается, а наследник при этом выглядит полным идиотом и бездельником. Они надеются, что мы одержим здесь великую победу, которую они смогут приписать принцу. Тогда он поплывет обратно в Адую в сиянии боевой славы и будет готов стать королем, которого полюбит простой народ. — Берр мгновение помолчал, глядя в пол. — Я сделал все, что мог, чтобы оградить Ладислава от неприятностей. Я отправил его туда, где, насколько я знаю, нет северян и куда они никогда не доберутся, если нам повезет. Но это война, а на войне ничего нельзя предсказать заранее. Может так случиться, что Ладиславу все же придется участвовать в сражении. Вот почему мне нужен человек, который за ним присмотрит. Человек, имеющий боевой опыт. Человек решительный и деятельный, в отличие от его мягкотелых и ленивых штабных шутов. Человек, способный остановить принца, прежде чем тот попадет в беду.

У Веста свело живот от ужасного предчувствия.

— Я?

— Боюсь, что да. Я был бы счастлив оставить вас при себе, но принц лично просил за вас.

— За меня, сэр? Но я же не придворный! Я даже не дворянин!

Берр хмыкнул.

— Ладислав — единственный человек в этой армии, не считая меня самого, кому наплевать, кто чей сын. Он наследник трона! Благородные или нищие, для него мы все находимся одинаково далеко внизу.

— Но почему именно я?

— Потому что вы боец. Первый, кто прошел в брешь при Ульриохе, и все такое прочее. Вы видели сражения, и немало. У вас репутация храброго воина, Вест, а принц хочет иметь такую же. Вот почему. — Берр выудил из внутреннего кармана письмо и протянул его Весту: — Может быть, это хоть немного подсластит пилюлю.

Вест сломал печать, развернул плотную бумагу и пробежал глазами несколько аккуратных строчек. Потом он перечитал письмо еще раз, словно желал убедиться, что не ошибся. Потом поднял голову.

— Это повышение!

— Знаю. Я сам его устроил. Может быть, с лишней звездочкой на мундире вас станут воспринимать более серьезно. А может быть, и нет. В любом случае вы заслужили.

— Благодарю вас, сэр, — потрясенно выговорил Вест.

— За что? За то, что подкинул вам самую поганую работу в армии? — Берр рассмеялся и отечески хлопнул его по плечу. — Мне вас будет не хватать, это точно. Я собираюсь проехаться верхом, чтобы проинспектировать первый полк. Командира должны знать в лицо, я всегда это говорил. Не хотите присоединиться, полковник?


Когда они выехали из городских ворот, пошел снег. Белые крупинки неслись по ветру и таяли, едва коснувшись поверхности земли, деревьев, лошади, на которой скакал Вест, или доспехов эскорта.

— Снег, — проворчал Берр через плечо. — Не рановато ли?

— Очень рано, сэр, но ведь уже наступили холода. — Вест отнял одну руку от поводьев, чтобы поднять повыше воротник шинели. — Холоднее обычного для конца осени.

— К северу от Кумнура будет еще холоднее, могу поручиться.

— Да, сэр, и теперь вряд ли потеплеет.

— Похоже, нас ждет суровая зима, полковник?

— Да, очень может быть, сэр.

Полковник? Полковник Вест? Это сочетание слов до сих пор звучало странно даже для него самого. И даже во сне не могло присниться, что сын простолюдина способен подняться так высоко.

— Долгая суровая зима, — раздумывал вслух Берр. — Бетода нужно поймать быстро. Поймать и разделаться с ним, прежде чем мы тут замерзнем.

Он хмурился, глядя на деревья вдоль дороги, хмурился, поднимая голову к кружащимся снежинкам, хмурился, посматривая искоса на Веста.

— Плохие дороги, отвратительная местность, ужасная погода… Не лучшее положение, да, полковник?

— Совершенно верно, сэр, — угрюмо отозвался Вест, думая прежде всего о собственном положении.

— Ну-ну, могло быть и хуже! Вы-то окопаетесь себе к югу от реки, в тепле и уюте. Скорее всего, за всю зиму не увидите ни одного северянина. К тому же, как я слышал, принц и его штаб неплохо питаются. Это черт знает во сколько раз лучше, чем таскаться по лесам по колено в снегу в компании Поулдера и Кроя.

— Разумеется, сэр. — Однако Вест вовсе не был уверен в этом.

Берр глянул через плечо на эскорт, рысивший позади на почтительном расстоянии.

— Знаете, в молодости, еще до того, как мне была дарована сомнительная честь командовать королевской армией, я очень любил ездить верхом. Я мог скакать галопом целые мили! Появляется такое… ощущение жизни. Теперь на это нет времени. Совещания, документы, бесконечное сидение за столом — вот и все, чем я занимаюсь. Но иногда очень хочется пуститься в галоп, а, Вест?

— Несомненно, сэр, но сейчас это было бы…

— Ха!

Лорд-маршал с силой пришпорил коня, и его скакун ринулся вперед по дороге, взметая грязь из-под копыт. Вест какое-то мгновение смотрел вслед, разинув рот.

— Проклятье, — пробормотал он.

Упрямый старый осел кончит тем, что вылетит из седла и сломает свою толстую шею. Что тогда будет с армией? Принцу Ладиславу придется взять командование на себя. Такая перспектива заставила Веста поежиться — и тоже пустить лошадь галопом. Что ему оставалось делать?

Деревья так и мелькали с обеих сторон, полотно дороги разворачивалось под копытами коня. Слух наполнился оглушительным топотом, звоном сбруи. Ветер задувал в рот, бил по глазам, снежинки хлестали прямо в лицо. Вест быстро оглянулся через плечо: эскорт остался далеко позади, лошади сбились в кучу и теснили друг друга.

Самое большее, что он мог, это постараться не отстать и не вылететь из седла. В последний раз он так быстро скакал много лет назад: летел по выжженной равнине, а клин гуркской кавалерии несся за самой его спиной. Едва ли в тот раз он испытывал больший страх. Его руки до боли сжимали повод, сердце колотилось от страха и возбуждения. Внезапно Вест осознал, что улыбается. Берр был прав. Это действительно дает ощущение жизни.

Лорд-маршал замедлил темп, и Вест, поравнявшись с ним, тоже придержал свою лошадь. Он уже хохотал и слышал рядом смех Берра. Много месяцев он так не смеялся — может быть, много лет; Вест не мог вспомнить, когда это было в последний раз. Потом он заметил что-то краем глаза.

Он почувствовал болезненный рывок и сокрушительную боль в груди. Голова мотнулась вперед, поводья выпали из рук, все перевернулось вверх тормашками. Лошади под ним уже не было. Он, кувыркаясь, катился по земле.

Вест попытался подняться, и мир вокруг качнулся. Деревья, белое небо, брыкающиеся ноги лошади, брызги грязи. Оступившись, Вест повалился лицом на дорогу и набрал полный рот глины. Кто-то помог ему встать, грубо рванув за одежду, и потащил в сторону леса.

— Нет, — прохрипел он, задыхаясь из-за боли в грудной клетке. В той стороне им делать было нечего.

Черная линия между деревьями. Спотыкаясь, Вест брел вперед, перегнувшись пополам, наступая на полы собственной шинели, проламываясь сквозь подлесок. Значит, это была веревка, туго натянутая поперек дороги у них на пути. Теперь кто-то наполовину вел, наполовину волок его. Голова кружилась, он не имел никакого представления о направлении. Ловушка! Вест зашарил рукой по бедру, ища свою шпагу. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что ножны пусты.

Северяне. Вест ощутил укол страха. Северяне захватили его вместе с Берром. Убийцы, подосланные Бетодом. Где-то позади, за деревьями, послышался шум — там кто-то спешно двигался. Вест постарался понять, что это за звук. Эскорт, следовавший за ними по дороге. Если бы только подать им знак…

— Сюда… — жалко прохрипел он.

Тотчас же грязная рука зажала ему рот и потянула вниз, в сырой кустарник. Вест боролся как мог, но сил у него не осталось. Он видел, как эскорт скачет между деревьями в каких-то десяти шагах от него, но не мог ничего сделать.

Он отчаянно вцепился зубами в руку, зажавшую его рот, однако она лишь сжалась крепче, стискивая челюсти и раздавливая губы. Вест почувствовал вкус крови — то ли своей собственной, то ли из руки. Шум за деревьями постепенно затих, следом навалился страх. Рука отпустила Веста, толкнув его на прощание, и он упал на спину.

В поле его зрения вплыло лицо. Суровое, изможденное, жестокое лицо. Коротко обрезанные черные волосы, звериный оскал зубов, холодные пустые глаза, до краев полные ярости. Похититель повернулся и сплюнул на землю. С другой стороны у него не было уха — просто бугристый лоскут розовой плоти и дырка.

Никогда в жизни Вест не видел человека, который выглядел бы настолько зловеще. Весь его облик был воплощением насилия. Ему явно хватило бы сил, чтобы разорвать Веста пополам, и он, похоже, очень желал этого. Из раны на руке, нанесенной зубами Веста, струилась кровь. Она капала с кончиков пальцев на мягкую лесную почву. В другой руке человек держал длинную гладкую палку. Вест в ужасе глядел на его оружие: на конце было тяжелое изогнутое лезвие, отполированное до блеска. Секира.

Итак, это был северянин. Не из тех, кто в пьяном виде валялся по канавам в Адуе. Не из тех, кто приходил на ферму отца клянчить работу. Северянин совсем другого рода. Такой, какими пугала Веста мать, когда он был ребенком. Человек, чьей работой, забавой и целью жизни было убийство. Онемев от ужаса, Вест переводил взгляд с безжалостного лезвия секиры на безжалостные глаза одноухого. Выхода нет. Он умрет здесь, в промерзшем лесу, в грязи, как собака.

Вест приподнялся на локте, охваченный внезапным желанием бежать. Он посмотрел через плечо, но и в той стороне спасения не было: между деревьями к ним двигался другой человек. Крупный мужчина с густой бородой, с мечом за плечами, несущий на руках ребенка. Вест заморгал, пытаясь совладать с масштабом зрелища. То был самый огромный из всех людей, каких он когда-либо видел, а ребенком на руках был лорд-маршал Берр. Гигант сбросил свою ношу на землю, как пучок хвороста. Берр гневно уставился на него снизу вверх и рыгнул.

Вест скрипнул зубами. Старый дурак, вольно же ему было вот так оторваться от всех! О чем он думал? Погубил их обоих своим идиотским «так и хочется пуститься в галоп»! Ощущение жизни? Да теперь они оба не проживут и часа!

Надо сражаться. Остался, может быть, последний шанс. Пусть даже сражаться нечем — лучше умереть в драке, чем на коленях в грязи. Вест попытался как следует разозлить себя. Обычно он легко приходил в ярость — когда не нужно; но теперь внутри было пусто. Только отчаяние и беспомощность, придавившие его к земле.

Хорош герой. Хорош боец. Все, на что он сейчас был способен, — это не обмочить штаны. Вот ударить женщину — с этим он справлялся легко. Задушить до полусмерти собственную сестру — это он мог. Воспоминание об Арди до сих пор заставляло его задыхаться от стыда и отвращения к себе. Даже сейчас, когда собственная смерть смотрела Весту в лицо. Он надеялся, что потом успеет все исправить. Только вот теперь у него не было «потом». У него было лишь «сейчас». Он почувствовал слезы на глазах.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня…

Он закрыл глаза и стал ждать конца.

— Можешь не извиняться, друг. Думаю, его кусали и похуже.

Еще один северянин возник откуда-то из-за деревьев и присел на корточки рядом с Вестом. Сальные тускло-каштановые волосы свисали по бокам его худого лица. Глаза темные, быстрые. Умные глаза. Он раскрыл рот в неприятной ухмылке, которая совершенно не обнадеживала. Два ряда крепких, желтых, острых зубов.

— Сиди, — сказал северянин с таким сильным акцентом, что Вест едва понимал его. — Сиди и не дергайся, так будет лучше.

Четвертый возвышался над пленниками — крупный, с широкой грудью, запястья толщиной с лодыжку Веста. В бороде и спутанных волосах проглядывали седые волоски. По-видимому, это был вожак, поскольку остальные расступились, давая ему место. Он посмотрел вниз на Веста величаво и задумчиво — так человек мог бы смотреть на муравья, решая, раздавить его сапогом или не стоит.

— Который из них Берр, интересно знать? — пророкотал он на северном наречии.

— Я Берр, — сказал Вест.

Он должен защитить лорда-маршала. Обязан. Вест неуклюже попытался встать, но это было опрометчиво: голова еще кружилась после падения, и ему пришлось схватиться за ветку, чтобы не шлепнуться обратно.

— Я Берр, — повторил он.

Старый воин оглядел его сверху донизу, внимательно и неторопливо.

— Ты? — Северянин разразился громовым хохотом, мощным и грозным, как отдаленная буря. — Мне это нравится! Здорово!

Он повернулся к своему зловещему напарнику.

— Ну-ка? Ты вроде говорил, что они слабы в коленках, эти южане?

— Я говорил, что они слабы головой. — Одноухий посмотрел на Веста, как голодная кошка на птицу. — И пока вижу, что так и есть.

— Думаю, Берр вот этот. — Вожак смотрел вниз на маршала. — Ты Берр? — спросил он на общем наречии.

Лорд-маршал взглянул на Веста, поднял глаза на высящегося над ним северянина, потом медленно поднялся на ноги. Он выпрямился и отряхнул мундир, как человек, приготовившийся умереть с достоинством.

— Я Берр, и я не собираюсь вас забавлять. Если вы задумали нас убить, лучше сделайте это прямо сейчас.

Вест остался на земле. Забота о сохранении достоинства казалась ему сейчас напрасной тратой сил. Он уже чувствовал, как секира врезается в его череп.

Однако северянин с седой бородой лишь улыбнулся.

— Понимаю, любой на вашем месте подумал бы точно так же. Просим прощения, если заставили вас малость понервничать, но мы пришли не для того, чтобы вас убивать. Мы пришли помочь вам.

Вест изо всех сил пытался понять смысл того, что он слышит. Берр, по-видимому, тоже.

— Помочь нам?

— На Севере полно тех, кто ненавидит Бетода. Они встали на колени не по своей воле. А есть и такие, кто вообще не стал ему кланяться. Это мы. У нас давние счеты с этим ублюдком, и мы решили разобраться с ним или хотя бы умереть при попытке. Выйти против него в одиночку мы не можем, но мы слышали, что у вас с ним война, и решили присоединиться к вам.

— Присоединиться к нам?

— Мы проделали долгий путь, и, судя по тому, что увидели по дороге, наша помощь вам бы не помешала. Однако когда мы дошли, ваши люди не особенно нам обрадовались.

— Они вели себя грубовато, — вставил худощавый, сидевший на корточках рядом с Вестом.

— Вот именно, Ищейка, вот именно. Но мы не из тех, кто отступает, если ему слегка нагрубили. И я решил поговорить с тобой — как вождь с вождем, можно сказать.

Берр уставился на Веста.

— Они хотят сражаться вместе с нами! — проговорил он.

Вест ответил ему потрясенным взглядом. Он еще не свыкся с мыслью, что, может быть, все-таки доживет до конца дня. Тот, кого назвали Ищейкой, с широкой ухмылкой протянул ему шпагу эфесом вперед. Весту потребовалось несколько мгновений, чтобы понять: это его собственная шпага.

— Благодарю, — пробормотал он, трясущимися руками берясь за рукоятку.

— На здоровье.

— Нас пятеро, — продолжал вожак, — все мы названные и опытные бойцы. Мы дрались и против Бетода, и за Бетода по всему Северу. Мы знаем его манеру воевать, как мало кто другой. Мы умеем разведывать обстановку, умеем сражаться — умеем устраивать засады, как видите. Мы не откажемся ни от какой стоящей работы, а все, что идет во вред Бетоду, — стоящая работа для нас. Ну как, что скажете?

— Ну, э-э… — пробормотал Берр, потирая большим пальцем подбородок. — Вы, несомненно, весьма… — Он переводил взгляд с одного сурового, грязного, покрытого шрамами лица на другое. — Весьма полезные люди. Разве я могу отказаться от предложения, сделанного столь любезно?

— Тогда, наверное, стоит познакомиться. Вот это Ищейка.

— Это я, — проворчал худощавый малый с острыми зубами, снова сверкнув своей неприятной улыбкой. — Рад встрече.

Он схватил руку Веста и стиснул ее так, что хрустнули костяшки. Их вожак ткнул большим пальцем вбок, в сторону зловещего типа с секирой и отрубленным ухом.

— Вон тот дружелюбный парень — Черный Доу. Хотелось бы сказать, что со временем он станет любезнее, но это не так.

Доу отвернулся и вновь сплюнул на землю.

— Этот здоровяк — Тул Дуру, его называют Громовой Тучей. Ну и еще Хардинг Молчун. Он там, в лесу, держит ваших лошадей, чтобы не выбежали на дорогу. Впрочем, он бы все равно ни слова не произнес.

— А как зовут вас?

— Рудда Тридуба. Командую этим маленьким отрядом, поскольку наш предыдущий вождь вернулся в грязь.

— Вернулся в грязь. Понимаю. — Берр глубоко вздохнул. — Ну ладно. Вы поступите в распоряжение полковника Веста. Уверен, он найдет для вас провизию и жилье, а тем более работу.

— Я? — переспросил Вест, в руке которого все еще свободно болталась шпага.

— Совершенно верно. — В уголках губ лорда-маршала пряталась скупая улыбка. — Наши новые союзники как нельзя лучше подойдут к свите принца Ладислава.

Вест не знал, смеяться ему или плакать. Только что он думал, что более усложнить его положение невозможно, как вдруг на его попечении оказываются еще пятеро дикарей!

Однако Тридуба, похоже, был вполне удовлетворен таким исходом.

— Ну и отлично, — сказал он, одобрительно кивая. — Значит, решено.

— Решено, — отозвался Ищейка, и его злорадная усмешка расплылась еще шире.

Тот, кого называли Черным Доу, окинул Веста долгим холодным взглядом.

— Гребаный Союз, — проворчал он.


Вопросы

«Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, лично, секретно.


Вам предписывается незамедлительно сесть на корабль и возглавить инквизицию города Дагоски. Выясните, что произошло с вашим предшественником, наставником Давустом. Расследуйте его подозрения относительно заговора, который зреет, возможно, в самом городском совете. Внимательно изучите членов этого совета и искорените любую и всяческую измену. Неверность карайте без пощады, но позаботьтесь о том, чтобы у вас были надежные доказательства. Мы не можем позволить себе новые промахи.

В настоящий момент к полуострову отовсюду стекаются гуркские солдаты, готовые воспользоваться любой нашей слабостью. Королевские полки сосредоточены в Инглии, так что вы едва ли можете ожидать помощи, если гурки атакуют. Поэтому вам поручается проследить за тем, чтобы оборонительные сооружения города были крепки, а запасов продовольствия хватило для противостояния любой осаде. Регулярно информируйте меня о ваших достижениях письмами. Ваша главная задача — обеспечить, чтобы Дагоска ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не попала в руки гурков.

Не подведите меня.

Сульт,
архилектор инквизиции его величества».

Глокта аккуратно сложил письмо и сунул его обратно в карман, заодно еще раз удостоверившись, что королевский указ покоится рядом в полной сохранности.

«Черт бы его побрал!»

Пространный документ тяжелым грузом лежал в кармане плаща с тех самых пор, как Глокта получил его от архилектора. Он вытащил указ и повертел в руках: золотой листок на большой красной печати сверкнул в ярком солнечном свете.

«Одна-единственная бумага, но она дороже золота. Она бесценна. С ней я могу говорить от имени короля. Я самый могущественный человек в Дагоске, я сильнее лорда-губернатора. Все должны слушать и повиноваться. Пока я еще жив».

Путешествие вышло не самым приятным. Корабль был невелик, а на Круглом море всю дорогу стояла бурная погода. Глокте отвели крошечную каюту, жаркую и тесную, как печь.

«К тому же эта печь безумно раскачивалась сутки напролет».

Он то пытался есть свою овсянку из пляшущей миски, то извергал те мизерные порции, какие сумел проглотить. Но в трюме хотя бы не было опасности, что его искалеченная нога подвернется и он вывалится за борт в открытое море.

«Да, это путешествие нельзя назвать приятным».

Но теперь все позади. Корабль подплывал к причалу на переполненной пристани. Матросы уже сражались с якорем и кидали концы на пристань. Вот и сходни скользнули с палубы на пыльный берег.

— Отлично, — произнес практик Секутор. — Я собираюсь пойти выпить.

— Пей сколько угодно, но не забудь потом найти меня. Завтра нас ждет работа. Уйма работы.

Секутор кивнул, жидкие пряди волос качнулись по сторонам узкого лица.

— Как же, я ведь живу, чтобы служить.

«Не знаю, для чего ты живешь, но сомневаюсь, что ради этого».

Фальшиво насвистывая, практик неторопливо двинулся прочь, с грохотом сбежал по сходням, спустился на причал и исчез между пыльных бурых строений.

Глокта тревожно смерил взглядом узкие мостки, покрепче ухватился за трость и облизал беззубые десны, собираясь с духом для первого шага.

«Вот уж поистине акт беззаветного героизма».

На мгновение он засомневался: не благоразумнее ли будет переползти по сходням на животе.

«Это уменьшило бы вероятность сорваться в воду, но вряд ли выглядело бы уместно. Грозный наставник городской инквизиции, вползающий в свои новые владения на брюхе!»

— Дать вам руку?

Практик Витари искоса глядела на него, опираясь спиной на корабельные поручни; ее рыжие волосы торчали во все стороны, как колючки чертополоха. Во время путешествия она, словно ящерица, почти постоянно нежилась на палубе, совершенно равнодушная к качке, и наслаждалась убийственным зноем настолько же, насколько Глокта ненавидел его. О выражении ее лица было трудно судить — его скрывала черная маска практика.

«Но могу поспорить на что угодно, что она улыбается. Наверняка готовит в уме первый рапорт архилектору: „Большую часть дороги калека блевал в трюме. Когда мы прибыли в Дагоску, его пришлось выгрузить на берег вместе с поклажей. Он успел стать всеобщим посмешищем…“»

— Разумеется, нет! — отрезал Глокта.

Он взгромоздился на сходни с таким видом, словно привык рисковать жизнью каждое утро. Доски угрожающе закачались, когда он утвердил на них правую ногу, и он с болезненной ясностью увидел, как серо-зеленая вода плещется об осклизлые камни набережной далеко-далеко внизу.

«Тело обнаружат в порту…»

Однако ему удалось без происшествий доковылять до конца сходней, волоча за собой высохшую ногу. Он ощутил абсурдный прилив гордости, когда добрался до пыльных камней причала и снова оказался на твердой земле.

«Смех, да и только. Можно подумать, я уже разбил гурков и спас город, а не проковылял каких-то три шага».

В качестве оскорбительного дополнения к увечью теперь, когда Глокта привык к постоянной качке на корабле, незыблемость суши вызвала у него головокружение и тошноту, а тухлая соленая вонь от палимого солнцем порта отнюдь не помогала исправить положение. Он заставил себя проглотить комок едкой слюны, закрыл глаза и обратил лицо к безоблачному небу.

«Черт, до чего жарко!»

Глокта уже забыл, как жарко бывает на Юге. Стояла осень, но солнце заливало землю яростным светом, и он истекал потом под своим длинным черным пальто.

«Одеяния инквизиции, быть может, отлично подходят для устрашения подозреваемых, но боюсь, они плохо приспособлены для жаркого климата».

Практику Инею было еще хуже. Гигант-альбинос постарался закрыть каждый дюйм своей молочно-белой кожи, даже надел черные перчатки и широкополую шляпу. Он смотрел вверх, на ослепительное небо, подозрительно и страдальчески щуря розовые глаза, и его широкое белое лицо вокруг черной маски усеяли капли пота.

Витари поглядывала на них сбоку.

— Вам двоим стоило бы почаще бывать на воздухе, — пробормотала она.

Человек в черной инквизиторской одежде ожидал их в дальнем конце причала. Он держался в тени, вплотную к осыпающейся стене, но все равно обильно потел. Это был высокий костлявый человек с выпуклыми глазами и крючковатым носом, красным и облезлым.

«Нас встречает делегация? Судя по ее масштабу, меня здесь не слишком хотят видеть».

— Я Харкер, старший инквизитор города.

— Были. До моего прибытия, — отрезал Глокта. — Сколько у вас людей?

Инквизитор насупился.

— Четыре инквизитора и около двадцати практиков.

— Не так уж много, чтобы оберегать такой большой город от измены.

Хмурая мина Харкера стала еще более угрюмой.

— До сих пор мы справлялись.

«О да, еще бы. Правда, умудрились потерять своего наставника».

— Это ваш первый визит в Дагоску? — осведомился Харкер.

— Мне довелось провести на Юге некоторое время. — «Лучшие дни моей жизни. И худшие дни моей жизни». — Я был в Гуркхуле во время войны. Видел Ульриох. — «В руинах после того, как мы сожгли город». — Два года провел в Шаффе. — «Если принимать в расчет императорские тюрьмы. Два года в кипящей жаре и убийственной тьме. Два года в аду». — Но в Дагоске я еще не был.

— Хм, — пробормотал Харкер, на которого эти новости не произвели впечатления. — Ваши покои расположены в Цитадели.

Он кивнул в сторону огромного утеса, высившегося над городом.

«Ну конечно, как же иначе. На самом верху самого высокого здания, могу поручиться».

— Я провожу вас, — продолжал Харкер. — Лорду-губернатору Вюрмсу и его совету наверняка не терпится встретить нашего нового наставника.

В его словах прозвучала некоторая горечь.

«По-твоему, эту работу следовало поручить тебе? Я счастлив, что могу тебя разочаровать».

Харкер быстрым шагом двинулся к городу, практик Иней трусил рядом, вжав толстую шею в могучие плечи и прилипая к каждой тени, как будто солнце метало в него крошечные дротики. Витари двигалась по пыльной улице зигзагом, словно в танцевальном зале, заглядывала в окна и в узенькие боковые улочки. Глокта упорно сопел позади. Его левая нога от напряжения уже пылала.

«Калека не успел проковылять и трех шагов по городу, как свалился на землю; остаток пути его пришлось нести на носилках, он визжал как недорезанная свинья и просил воды, а те самые горожане, которых он был прислан устрашить, в остолбенении взирали на это…»

Он сжал губы, вонзил остатки зубов в пустые десны и заставил себя двигаться быстрее, чтобы не отставать от других. Рукоять трости врезалась в его ладонь, позвоночник на каждом шагу пронизывала мучительная боль.

— Это Нижний город, — буркнул Харкер через плечо. — Здесь размещается коренное население.

«Огромная, душная, пыльная, вонючая помойка».

Ветхие дома нуждались в ремонте: шаткие одноэтажные лачуги, покосившиеся здания из полусырого глинобитного кирпича. Все люди были смуглокожие, плохо одетые, с голодными глазами. Костлявая женщина выглянула из дверного проема, чтобы посмотреть на них. Мимо на кривых костылях проковылял одноногий старик. В другом конце узенькой улочки между грудами отбросов шныряли оборванные детишки. Воздух был тяжелым от зловония гниющего мусора и плохих сточных труб.

«Не исключено, что сточных труб вообще нет».

Повсюду жужжали мухи, жирные и злые.

«Единственные существа, которые здесь процветают».

— Если бы я знал, какое это очаровательное место, я бы приехал пораньше, — заметил Глокта. — Похоже, присоединение к Союзу принесло жителям Дагоски немало пользы.

Харкер не уловил иронии.

— О да. Пока городом недолгое время управляли гурки, они угнали в рабство многих выдающихся горожан. Теперь же, под властью Союза, жители получили полную свободу работать и жить по собственному усмотрению.

— Полную свободу, вот как?

«Так вот на что похожа свобода».

Глокта поглядел на группу хмурых туземцев, столпившихся у лотка с полусгнившими плодами и несвежей требухой.

— Да, по большей части. — Харкер нахмурился. — Инквизиции пришлось вычистить нескольких нарушителей спокойствия, когда мы только прибыли. Потом, три года назад, эти неблагодарные свиньи подняли восстание.

«После того как им дали полную свободу жить как животным в их собственном городе? Поразительно».

— Разумеется, мы подавили бунт, но ущерб мятежники нанесли серьезный. После восстания туземцам было запрещено носить оружие или входить в Верхний город, где живет большинство белых. С тех пор все тихо. Это доказывает, что твердая рука — самое действенное средство, когда речь идет о дикарях.

— Для дикарей они возвели весьма впечатляющие укрепления.

Высокая стена прорезала город впереди них, отбрасывая длинную тень на убогие трущобные постройки. Перед стеной имелась широкая канава, вырытая недавно и обнесенная заостренными кольями. Через нее был перекинут узкий мост, ведущий к высоким воротам между двумя стройными башнями. Тяжелые створки были распахнуты, но перед ними стояла дюжина людей: потеющие союзные солдаты в стальных касках и проклепанных кожаных куртках. На их мечах и копьях сверкало яростное солнце.

— Ворота хорошо охраняются, — задумчиво проговорила Витари. — Учитывая, что они внутри города.

Харкер насупился.

— После восстания туземцам позволяется входить в Верхний город, только если у них есть разрешение.

— И кто же имеет такое разрешение? — поинтересовался Глокта.

— Несколько мастеров-ремесленников плюс те, кто все еще состоит на службе в гильдии торговцев пряностями, но в основном это слуги, работающие в Верхнем городе и в Цитадели. Многие живущие здесь граждане Союза держат слуг-туземцев, кое-кто даже нескольких.

— Но ведь туземцы, разумеется, тоже являются гражданами Союза?

Харкер поморщился.

— Если вам угодно, наставник. Но им нельзя доверять, это уж точно. Они мыслят по-другому, не так, как мы.

— Да неужели?

«Если они вообще мыслят, это большой прогресс по сравнению с таким дикарем, как ты».

— Они же сплошь ничтожества, эти коричневые. Гурки, дагосканцы, все едино. Убийцы и воры. Лучшее, что с ними можно сделать, это прижать как следует и не отпускать. — Харкер мрачно взглянул в сторону спекшихся на жаре трущоб. — Если что-то пахнет дерьмом и по цвету как дерьмо, скорей всего, это и есть дерьмо.

Он повернулся и зашагал через мост.

— Какой милый и просвещенный господин, — пробормотала Витари.

«Ты читаешь мои мысли».

За воротами открывался совершенно другой мир. Величественные купола, изящные башни, мозаики из цветного стекла и беломраморные колонны сияли на ослепительном солнце. Улицы были широкими и чистыми, дома — ухоженными. На опрятных площадях росло даже несколько худосочных пальм. Здесь расхаживали холеные, хорошо одетые люди со светлой кожей.

«Разве что очень загорелые».

Между ними можно было заметить несколько темных лиц, державшихся в сторонке и глядевших в землю.

«Это счастливцы, которым дозволено здесь служить? Они, должно быть, очень рады, что у нас в Союзе не терпят такого явления, как рабство!»

Над всеми остальными звуками слышался какой-то гомон, грохот, словно шум отдаленной битвы. Он становился все громче по мере того, как Глокта волок свою ноющую ногу через Верхний город, и достиг яростного накала, когда они вышли на широкую площадь, от края до края забитую разношерстной толпой. Здесь были люди из Срединных земель, из Гуркхула, из Стирии, узкоглазые уроженцы Сулджука, рыжеволосые граждане Старой империи и даже бородатые северяне, забредшие сюда далеко от своего дома.

— Купцы, — буркнул Харкер.

«Можно подумать, здесь собрались все купцы мира».

Они толпились вокруг заваленных продуктами прилавков с огромными весами и грифельными досками, где мелом записывались названия и цены. Они кричали, торговались и менялись на тысяче различных наречий, вскидывали вверх руки в странных жестах, толкали и хватали друг друга, показывали друг на друга пальцами. Они нюхали коробочки со специями и палочки благовоний, щупали ткани и образцы редкой древесины, тискали фрукты, пробовали на зуб монеты, разглядывали в увеличительные стекла поблескивающие драгоценные камни. В давке пробирались туземные носильщики, сгибавшиеся под тяжелыми ношами.

— Торговцы пряностями имеют долю во всем этом, — пробормотал Харкер, нетерпеливо проталкиваясь сквозь гомонящую толпу.

— Должно быть, большой куш, — вполголоса сказала Витари.

«Очень большой куш, могу себе представить. Хватает, чтобы противостоять гуркам. Хватает, чтобы держать в плену целый город. Многие люди готовы убить за меньшее, гораздо меньшее».

Гримасничая и огрызаясь, Глокта прокладывал себе путь через площадь; его теснили и толкали, больно задевали на каждом мучительно дававшемся шагу. И лишь выбравшись из людского водоворота на другую сторону площади, он осознал, что стоит в тени огромного прекрасного здания, вздымавшегося — арка над аркой, купол над куполом — высоко над толпой. От каждого из углов в воздух взмывали изящные шпили, стройные и хрупкие.

— Великолепно, — пробормотал Глокта, выпрямляя ноющую спину и прищуриваясь. В полуденном сиянии на безупречно белый камень было почти больно смотреть. — При виде такого можно почти поверить в Бога.

«Правда, я не настолько глуп».

— Ха! — насмешливо фыркнул Харкер. — Туземцы раньше тысячами молились здесь, отравляли воздух своими чертовыми песнопениями и идолопоклонством. До тех пор, разумеется, пока не было подавлено восстание.

— А теперь?

— Наставник Давуст запретил им доступ в храм, как и во все остальные здания в Верхнем городе. Торговцы пряностями используют его как дополнение к рыночной площади, для купли-продажи и прочего.

— Хм.

«Какая удачная мысль! Храм во имя делания денег. Наша собственная маленькая религия».

— Кроме того, если не ошибаюсь, какой-то банк занял часть помещения под свои конторы.

— Банк? Какой именно?

— Этими вещами занимаются торговцы пряностями, — раздраженно отозвался Харкер. — Валинт и кто-то там, я не помню точно.

— Балк. Валинт и Балк.

«Итак, кое-кто из старых знакомых добрался сюда прежде меня. Я должен был сразу догадаться. Эти ублюдки пролезут куда угодно. Куда угодно, где есть деньги».

Глокта обвел взглядом кишащую людьми рыночную площадь.

«А здесь денег уйма».

Они начали подъем на гору, и дорога сделалась круче; дома здесь были выстроены на террасах, врезанных в иссохший склон. Глокта упрямо тащился по жаре, наваливаясь на трость и закусив губу, чтобы совладать с болью в ноге. Его томила жажда, из каждой поры сочился пот. Харкер не собирался сбавлять темп, чтобы подождать еле поспевавшего за ним Глокту.

«И будь я проклят, если попрошу его об этом».

— Вот это, над нами, и есть Цитадель. — Инквизитор махнул рукой, указывая на массив зданий, куполов и башен с мощными стенами на самой макушке бурой скалы высоко над городом. — Когда-то там стоял трон туземного короля, а теперь она служит административным центром Дагоски и жилищем самых значительных людей города. Там находится здание гильдии торговцев пряностями и городской Допросный дом.

— Отличный вид, — пробормотала Витари.

Глокта повернулся и затенил глаза ладонью. Перед ними расстилалась Дагоска — почти остров. Верхний город начинался прямо у них под ногами и уходил вдаль: аккуратные кварталы аккуратных домов, разделенные длинными прямыми улицами; то здесь, то там мелькали желтые верхушки пальм и широкие прогалины площадей. По другую сторону окаймлявшей его длинной изогнутой стены виднелась пыльная бурая мешанина трущоб. Еще дальше, за трущобами, Глокта рассмотрел расплывающиеся от зноя очертания могучих городских стен. Они перегораживали узкий скалистый перешеек, соединявший город с материком — голубое море с одной стороны, голубая гавань с другой.

«Говорят, здесь самые мощные защитные укрепления в мире. Не придется ли нам скоро проверить это хвастливое заявление на деле, хотел бы я знать?»

— Наставник Глокта? — Харкер откашлялся. — Лорд-губернатор и его совет ждут вас.

— Ничего, пусть подождут еще немного. Мне не терпится выяснить, каких успехов вы добились в расследовании исчезновения вашего наставника Давуста.

«Ведь будет весьма прискорбно, если нового наставника постигнет та же участь».

Харкер нахмурился.

— Э-э… определенные успехи имеются. У меня нет сомнений, что виноваты туземцы. Они постоянно плетут заговоры. Несмотря на меры, принятые Давустом после восстания, многие из них до сих пор не знают своего места.

— Поразительно.

— Поверьте мне, именно так. В ту ночь, когда наставник исчез, в его покоях находись трое слуг-дагосканцев. Я допросил их.

— И что же вы обнаружили?

— Пока ничего, к несчастью. Они исключительно упрямы.

— Так давайте допросим их вместе.

— Вместе? — Харкер облизнул губы. — Меня не известили, наставник, что вы захотите лично провести допрос.

— Теперь известили.


«Вообще-то здесь, в толще скалы, могло бы быть и прохладнее».

Однако здесь стояла та же жара, что и снаружи, на пропеченных солнцем улицах, без малейшего дуновения милосердного ветерка. В коридоре было тихо, безжизненно и душно, как в склепе. Факел Витари отбрасывал по углам пляшущие тени, но за спинами идущих тут же вновь смыкалась темнота.

Харкер помедлил перед окованной железом дверью, утирая с лица крупные капли пота.

— Только я должен предупредить вас, наставник, что нам пришлось обойтись с ними довольно… жестко. Твердая рука — наилучшее средство, вы понимаете.

— О, я и сам бываю довольно жестким, когда ситуация того требует. Меня не так-то легко шокировать.

— Отлично, отлично.

Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась, и в коридор выплыла волна отвратительного запаха.

«Вонь, как от переполненной выгребной ямы и кучи гниющих отбросов».

Открывшаяся за порогом камера была крошечной, без окон, потолок такой низкий, что едва возможно выпрямиться во весь рост. Жара подавляла, зловоние внушало омерзение. Глокте вспомнилась другая камера — еще дальше к югу отсюда, в Шаффе. Глубоко под императорским дворцом.

«Камера, где я два года задыхался в собственных нечистотах, скулил в темноту и царапал стены ногтями».

Его глаз задергался, и Глокта заботливо потер его указательным пальцем.

Один из узников лежал лицом к стене, вытянувшись, его кожа была черной от кровоподтеков, обе ноги сломаны. Другой свисал с потолка, привязанный за запястья — колени едва касаются пола, голова бессильно свесилась, спина исхлестана до сырого мяса. Витари наклонилась над первым и потыкала его пальцем.

— Мертв, — констатировала она. Потом подошла ко второму. — Этот тоже. Умерли довольно давно.

Колеблющийся свет упал на третьего узника — точнее, узницу. Она была еще жива.

«Едва жива».

Руки и ноги скованы цепями, лицо осунулось от голода, губы потрескались от жажды; она прижимала к себе какие-то грязные окровавленные тряпки. Ее пятки скребли по полу, когда она попыталась забиться еще дальше в угол, слабо лопоча что-то по-кантийски и заслоняясь рукой от света.

«Это я помню. Единственное, что еще хуже темноты, это когда появляется свет. Свет всегда означает допрос».

Глокта нахмурился и перевел взгляд своих судорожно подергивавшихся глаз с двух изувеченных трупов на съежившуюся в углу девочку. Голова кружилась от напряжения, жары и вони.

— Ну что же, здесь очень уютно. И что они вам сказали? Харкер прикрыл ладонью нос и рот и неохотно вступил в камеру. За его плечом маячила огромная фигура Инея.

— Пока ничего, но я…

— От этих двоих вы уже ничего не добьетесь, это точно. Надеюсь, они подписали признание?

— Э-э… не совсем. Наставник Давуст не особенно интересовался признаниями коричневых. Мы просто, вы понимаете…

— И вы не смогли позаботиться даже о том, чтобы они оставались живы, пока не признаются?

Харкер сердито насупился.

«Как ребенок, несправедливо наказанный школьным учителем».

— У нас осталась девчонка, — резко ответил он.

Глокта посмотрел на нее сверху вниз, посасывая языком то место, где у него когда-то были передние зубы.

«Ни метода. Ни цели. Жестокость ради жестокости. Наверное, меня бы стошнило, если бы я сегодня что-нибудь ел».

— Сколько ей лет?

— Наверное, около четырнадцати, наставник, но я не понимаю, какое это имеет значение.

— Значение, инквизитор Харкер, такое, что четырнадцатилетние девчонки редко устраивают заговоры.

— Я полагал, что лучше подойти к делу досконально.

— Досконально? Вы хотя бы задали им какие-либо вопросы?

— Ну, я…

Трость Глокты хлестнула Харкера по лицу. Резкое движение отозвалось острой болью в боку, хромая нога подвернулась, и Глокта был вынужден ухватиться за руку Инея, чтобы не упасть. Инквизитор взвыл от боли и неожиданности, врезался в стену и сполз на загаженный пол.

— Вы не инквизитор, — прошипел Глокта, — вы гребаный мясник! Посмотрите, в каком состоянии камера! И вы угробили двоих свидетелей! Какая от них теперь польза, идиот? — Глокта наклонился вперед. — Или, может быть, таково и было ваше намерение? Может быть, Давуст убит завистливым подчиненным? Мелкой сошкой, которая потом заткнула рот свидетелям, а, Харкер? Может быть, мне стоит начать расследование с самой инквизиции?

Харкер попытался подняться на ноги, но на него надвинулся практик Иней, и он снова съежился по полу у стены. Из носа у него закапала кровь.

— Нет! Нет, прошу вас! Это вышло случайно! Я не хотел их убивать! Я хотел узнать, что произошло!

— Случайно? Вы либо предатель, либо полная бездарь, а мне не нужны ни те ни другие! — Глокта наклонился еще ниже, не обращая внимания на боль, простреливающую позвоночник снизу доверху. Его губы растянулись в улыбке, обнажив беззубые десны. — Я уже понял, что твердая рука — самое действенное средство, когда имеешь дело с дикарями, инквизитор. И вы сами убедитесь, что нет руки тверже, чем моя. Ни здесь, ни где-либо еще. Уберите от меня этого слизняка!

Иней ухватил Харкера за одежду и поволок его к двери по грязному осклизлому полу.

— Подождите! — вопил инквизитор, цепляясь за дверной косяк. — Прошу вас! Вы не можете так поступить!

Его крики стихли в глубине коридора. В глазах Витари плясала легкая усмешка, словно эта сцена доставила ей большое удовольствие.

— Что будем делать с этим бардаком?

— Распорядитесь, чтобы здесь прибрали. — Глокта прислонился к стене, ощущая, как в боку все еще пульсирует боль, дрожащей рукой вытер пот с лица. — Помещение вымыть. Тела похоронить.

Витари кивнула в сторону единственной выжившей:

— А куда ее?

— В ванну. Одеть. Покормить. И пусть идет куда хочет.

— Вряд ли стоит ее мыть, если потом она вернется в Нижний город.

«Тут она права».

— Хорошо. Она была служанкой Давуста, значит, может служить и мне. Пускай возвращается к работе! — крикнул он через плечо, уже ковыляя к двери.

Нужно было поскорее выйти отсюда. Он задыхался в этой камере.


— Не хочу вас разочаровывать, однако наши стены трудно назвать неприступными в их теперешнем плачевном состоянии… — Оратор запнулся при виде Глокты, который, подволакивая ногу, переступил порог кабинета для совещаний правящего совета Дагоски.

Кабинет являл собой полную противоположность камере внизу.

«Я бы сказал, что это самая прекрасная комната, какую я видел в жизни».

Стены и потолок сплошь украшала тончайшая резьба. Изощренные геометрические узоры вились вокруг сцен из кантийских легенд, изображенных в натуральную величину; картины сверкали золотом и серебром, сияли яркими красными и синими красками. Пол был украшен изумительно сложной мозаикой, длинный стол, инкрустированный спиралями темного дерева и светлыми кусочками слоновой кости, отполирован до блеска. Из высоких окон открывался великолепный вид на пыльные унылые городские просторы и сверкающий залив за ними.

Женщина, поднявшаяся с места, чтобы приветствовать вошедшего Глокту, выглядела под стать великолепному убранству кабинета.

«В высшей степени».

— Я Карлота дан Эйдер, — сказала она, непринужденно улыбаясь и протягивая гостю обе руки, словно старому другу, — магистр гильдии торговцев пряностями.

Глокта должен был признать, что она произвела на него впечатление.

«Хотя бы своей выдержкой. Ни малейших признаков отвращения. Она приветствует меня так, словно я вовсе не дергающийся кособокий урод и развалина. Она приветствует меня так, словно я выгляжу не хуже ее самой».

На Карлоте было длинное платье в южном стиле — голубой шелк с серебряной отделкой; оно мерцало и переливалось вокруг ее тела под прохладным ветерком, долетавшим из высоких окон. Украшения потрясающей ценности поблескивали на ее пальцах, запястьях, шее. Глокта уловил странный аромат, когда она подошла ближе.

«Сладко. Как те самые пряности, что создали ее богатство».

И все это, как оказалось, действовало на него.

«Я, в конце концов, мужчина. Просто немного меньше, чем прежде».

— Мне следует извиниться за свой наряд, но в жару кантийская одежда так удобна! Я очень привыкла к ней за эти годы.

«Она извиняется за свой внешний вид, как гений мог бы просить прощения за свою глупость».

— Ничего страшного. — Глокта поклонился низко, как только смог с учетом бесполезной ноги и острой боли в спине. — Наставник Глокта, к вашим услугам.

— Мы страшно рады видеть вас. Нас очень обеспокоило исчезновение вашего предшественника, наставника Давуста.

«Хотя некоторые из вас, подозреваю, обеспокоены меньше других».

— Я надеюсь пролить свет на эту историю, — сказал Глокта.

— Мы все на это надеемся. — Она взяла Глокту под локоть с непринужденной уверенностью. — Позвольте, я представлю вам собравшихся.

Глокта не дал сдвинуть себя с места.

— Благодарю вас, магистр, но я полагаю, что справлюсь сам. — Он дотащился до стола собственными силами, насколько они у него были. — Вы, должно быть, генерал Виссбрук — тот самый, на кого возложена защита города.

Генералу было около сорока пяти, у него уже намечалась небольшая лысина, он обильно потел в своем вычурном мундире, застегнутом, несмотря на жару, до самого подбородка.

«Я помню тебя. Ты воевал в Гуркхуле. Майор Собственных Королевских, широко известный осел. Похоже, с тех пор твои дела шли по меньшей мере неплохо — как обычно и получается у ослов».

— Рад знакомству, — промолвил Виссбрук, едва потрудившись оторвать глаза от своих бумаг.

— Еще бы, всегда приятно возобновить старое знакомство.

— Мы встречались?

— Мы вместе сражались в Гуркхуле.

— Правда? — Потное лицо Виссбрука передернулось от потрясения. — Что?.. Так вы… тот самый Глокта?

— Да, я действительно, как вы выразились, тот самый Глокта.

Генерал заморгал.

— Э-э, ну что ж… э-э… как вы поживаете?

— В ужасных страданиях, спасибо, что спросили. Зато вы, как я вижу, процветаете, и это является для меня огромным утешением.

Виссбрук снова заморгал, но Глокта не дал ему времени ответить.

— А это, очевидно, лорд-губернатор Вюрмс. Огромная честь, ваша милость.

Старик был карикатурно дряхлым: фигура, съежившаяся под роскошной парадной мантией, словно сушеная слива в ворсистой кожуре. Его руки зябко дрожали, несмотря на жару, а на голове сияла лысина в обрамлении нескольких белых прядок. Он прищурил на Глокту слабые слезящиеся глаза.

— Что он сказал? — Лорд-губернатор растерянно повел взглядом вокруг себя. — Кто этот человек?

Генерал Виссбрук наклонился к нему так близко, что его губы почти коснулись уха старика.

— Наставник Глокта, ваша милость! Прислали взамен Давуста!

— Глокта? Глокта? А куда, черт побери, подевался Давуст?

Никто не потрудился ему ответить.

— Я Корстен дан Вюрмс. — Сын лорда-губернатора выговорил собственное имя, словно магическое заклинание, и протянул Глокте руку так, будто она была бесценным даром.

Он небрежно раскинулся на стуле — светловолосый и красивый, загорелый, сияющий здоровьем, настолько же атлетически гибкий и сильный, насколько его отец был дряхлым и немощным.

«Я уже презираю его».

— Как я понимаю, вы когда-то были неплохим фехтовальщиком. — Вюрмс с глумливой ухмылкой оглядел Глокту сверху донизу. — Я тоже фехтую, но здесь нет никого, кто мог бы стать моим партнером. Может, как-нибудь устроим встречу?

«Я бы с радостью, ублюдок. Если бы была цела моя нога, я бы выпотрошил тебя так, что ты и глазом не успел бы моргнуть».

— Да, я действительно раньше фехтовал, но, увы, пришлось бросить. Здоровье не позволяет. — Глокта ответил Вюрмсу своей беззубой улыбкой. — Впрочем, смею предположить, я мог бы дать вам несколько подсказок, если вы так горите желанием усовершенствовать ваше искусство.

Услышав это, Вюрмс нахмурился, но Глокта уже двигался дальше.

— А вы, должно быть, хаддиш Кадия?

Хаддиш был высокий и стройный мужчина с длинной шеей и усталыми глазами. На нем было свободное белое одеяние и простой белый тюрбан на голове.

«На вид он не богаче любого другого туземца из Нижнего города, но в нем явно чувствуется величие».

— Я Кадия, и я был избран народом Дагоски, чтобы говорить от их имени. Но я больше не зову себя хаддишем. Жрец без храма — не жрец.

— Сколько можно слушать про этот ваш храм? — заныл Вюрмс.

— Боюсь, вам придется об этом слушать, пока я сижу в этом совете. — Кадия снова перевел взгляд на Глокту. — Так, значит, у нас в городе новый инквизитор? Новый демон. Новый вестник смертей. Ваши дела меня нисколько не интересуют, палач.

Глокта улыбнулся.

«Сам признается, что ненавидит инквизицию, даже не увидев моих инструментов. С другой стороны, от его народа вряд ли можно ожидать любви к Союзу, ведь дагосканцы живут почти как рабы в собственном городе. Может быть, это и есть наш предатель? Или генерал?»

Генерал Виссбрук выглядел настоящим верноподданным, человеком, которому слишком сильное чувство долга и слишком слабое воображение не позволяют плести интриги.

«Однако немногие становятся генералами, не преследуя собственной выгоды, не подмазывая кого-то взятками, не скрывая каких-то секретов».

Корстен дан Вюрмс смотрел на Глокту с брезгливой усмешкой — как на грязный стульчак уборной, которым он вынужден воспользоваться.

«А может быть, он? Я видел тысячи таких заносчивых щенков. Он сын лорда-губернатора, но совершенно ясно, что он не верен никому, кроме самого себя».

Магистр Эйдер вся состояла из милых улыбок и любезности, однако ее глаза были тверды, словно алмазы.

«Или она? Взвешивает меня, как торговка неопытного покупателя. Она больше, чем просто женщина с хорошими манерами и слабостью к иноземным нарядам. Гораздо больше».

Даже старый лорда-губернатор теперь казался подозрительным.

«Не он ли? Так ли он слеп и глух, как пытается представить? Нет ли наигранности в том, как он щурится, как требует объяснить ему, что происходит? Может быть, он знает больше, чем все остальные?»

Глокта повернулся и захромал к окну. Прислонился к великолепной резной колонне, обвел взглядом изумительный вид, почувствовал тепло вечернего солнца на своем лице. Он уже чувствовал, как члены совета беспокойно ерзают в нетерпении избавиться от него.

«Интересно, много ли времени пройдет, прежде чем они прикажут калеке убираться из их замечательного кабинета? Я не верю ни одному из них. Ни одному. — Он мысленно ухмыльнулся. — Как и должно быть».

Корстен дан Вюрмс потерял терпение первым.

— Наставник Глокта, — резко произнес он, — мы ценим основательность, приведшую вас к нам, чтобы представиться, но я уверен, что у вас есть и другие неотложные дела. У нас они, несомненно, есть.

— Разумеется. — Глокта заковылял обратно к столу с преувеличенной медлительностью, с таким видом, словно собирался выйти из комнаты. Затем внезапно выдвинул стул и опустился на него, морщась от боли в ноге. — Я постараюсь свести свои комментарии к минимуму, по крайней мере на первых порах.

— Что? — произнес Виссбрук.

— Кто этот человек? — требовательно спросил лорд-губернатор, вытягивая вперед голову и щуря подслеповатые глаза. — Что здесь происходит?

Его сын был более прямолинеен.

— Что вы, черт возьми, творите? — воскликнул он. — Вы спятили?

Хаддиш Кадия тихо посмеивался себе под нос — над Глоктой или над негодованием остальных, трудно было сказать.

— Прошу вас, господа, прошу вас! — Магистр Эйдер говорила мягко и терпеливо. — Наставник только что прибыл, он еще не осведомлен, как у нас в Дагоске принято вести дела… Вы должны понять, наставник, ваш предшественник не присутствовал на этих собраниях. Мы на протяжении многих лет успешно управляли городом, и…

— Закрытый совет с этим не согласен.

Глокта поднял вверх королевский указ, зажав его двумя пальцами. Он позволил членам совета поглядеть на него несколько мгновений, чтобы все увидели тяжелую красную с золотом печать, и перебросил бумагу через стол к магистру.

Все подозрительно наблюдали, как Карлота дан Эйдер взяла документ, развернула и начала читать. Она нахмурилась, затем подняла одну аккуратно выщипанную бровь:

— Похоже, это мы были не вполне осведомлены.

— Дайте мне посмотреть!

Корстен дан Вюрмс выхватил бумагу у нее из рук и погрузился в чтение.

— Этого не может быть, — бормотал он. — Этого не может быть!

— Боюсь, может. — Глокта угостил собрание своей беззубой усмешкой. — Архилектор Сульт чрезвычайно обеспокоен. Он просил меня расследовать исчезновение наставника Давуста, а также проинспектировать оборонительные сооружения города. Тщательно проинспектировать и гарантировать, что гурки останутся по ту сторону. Он уполномочил меня принимать любые меры, какие я сочту необходимыми. — Глокта сделал значительную паузу. — Любые… меры.

— Что там такое? — ворчливо спросил лорд-губернатор. — Я требую объяснить мне, что происходит!

Бумага уже перешла к Виссбруку.

— Королевский указ, — выдохнул он, промокнув потный лоб тыльной стороной рукава, — подписанный всеми двенадцатью членами закрытого совета. Он дает все полномочия! — Генерал осторожно положил документ на инкрустированную столешницу, словно боялся, что бумага может внезапно вспыхнуть. — Но это же…

— Мы все знаем, что это такое. — Магистр Эйдер задумчиво разглядывала Глокту, трогая кончиком пальца свою гладкую щеку.

«Как торговка, которая неожиданно поняла, что не она надула неопытного покупателя, а совсем наоборот».

— Похоже, что наставник Глокта принимает бразды правления.

— Ну, едва ли я назвал бы это так, но я буду присутствовать на всех дальнейших заседаниях совета. Вы можете рассматривать это как первую из очень большого количества грядущих перемен.

С удовлетворенным вздохом Глокта устроился получше на прекрасном стуле, вытянул вперед ноющую ногу, расслабил больную спину.

«Почти удобно».

Он бросил взгляд на хмурые лица членов городского правящего совета.

«За исключением, разумеется, того, что один из этих очаровательных людей, скорее всего, является опасным предателем. Предателем, который уже организовал исчезновение одного наставника инквизиции, а теперь обдумывает, как устранить второго…»

Глокта откашлялся.

— Итак, генерал Виссбрук, о чем вы говорили, когда я вошел? Что-то насчет стен?


Старые раны

— Ошибки прошлого, — провозгласил Байяз с чрезвычайно напыщенным видом, — не следует повторять заново. А значит, любое стоящее обучение должно опираться на здравое понимание истории.

Джезаль дал выход чувствам прерывистым вздохом. Он не постигал, с чего это вдруг старик взял на себя задачу просвещать его. Возможно, виной тому было непомерное самомнение мага. В любом случае, Джезаль оставался непоколебим в своей решимости не учиться ровным счетом ничему.

— Да, история… — задумчиво продолжал старик. — Халцис наполнен историей.

Джезаль огляделся вокруг, и увиденное не произвело на него ни малейшего впечатления. Если допустить, что история означает просто древность, то Халцис, старинный город-порт Старой империи, был богат ею, без сомнений. Если же считать, что история предполагает нечто большее — величие, славу, нечто такое, что волнует кровь, — то она здесь начисто отсутствовала.

Да, действительно, город был тщательно спланирован, его широкие прямые улицы располагались так, чтобы открыть путешественникам свои великолепные виды. Однако за долгие века эти горделивые виды превратились в панораму разрушения. Повсюду стояли покинутые дома, пустые оконные и дверные проемы печально глядели на изборожденные колеями площади. Боковые улочки заросли сорняками, их завалило мусором и гниющими досками. Половина мостов через неторопливо текущую реку обрушились, да так и не были отремонтированы; половина деревьев на широких проспектах высохли, задушенные плющом.

Здесь не было и намека на ту бурную жизнь, что затопляла Адую от порта и трущоб до самого Агрионта. Родина Джезаля порой казалась слишком суетливой, неспокойной, лопающейся по швам от огромного количества людей; но сейчас, когда он смотрел на немногочисленных оборванных жителей Халциса, бродивших по разлагающимся руинам своего города, у него не возникало сомнений насчет того, какую атмосферу он предпочтет.

— …На протяжении нашего путешествия у вас будет множество возможностей усовершенствовать свои знания, мой юный друг, и я бы предложил вам воспользоваться этим. Мастер Девятипалый в особенности заслуживает вашего внимания. Мне кажется, у него вы научились бы очень многому…

Джезаль едва не задохнулся от удивления.

— Что? У этой обезьяны?

— Эта, как вы выражаетесь, обезьяна, отлично известна всему Северу. Его там зовут Девять Смертей, и это имя внушает сильнейшим мужам страх или отвагу, в зависимости от того, на чьей они стороне. Он воин и тактик, обладающий величайшим умением и несравненным опытом. Кроме всего прочего, он постиг науку говорить гораздо меньше, чем он знает. — Байяз покосился на молодого человека. — Что прямо противоположно некоторым моим знакомым.

Джезаль насупился и сгорбил плечи. Он не понимал, чему можно научиться у Девятипалого. Разве что есть руками и не умываться.

Они вышли на широкое открытое пространство.

— Великий форум, пульсирующее сердце города, — пробормотал Байяз. Даже он, судя по голосу, был разочарован. — Жители Халциса приходили сюда, чтобы покупать и продавать товары, смотреть спектакли и слушать судебные дела, спорить о философии и политике. В Старые времена форум был заполнен людьми до позднего вечера.

Сейчас места на форуме было предостаточно. Обширная мощеная площадь с легкостью могла бы вместить и в пятьдесят раз больше, чем жалкая горстка людей, которые здесь собрались. Величественные статуи по краям площади были перепачканы и разбиты, грязные пьедесталы перекосились под разными углами. В центре без всякого порядка стояли несколько прилавков, сбившихся вместе, как овцы в холодную погоду.

— Да, это лишь тень его прежней славы… Впрочем, — Байяз указал на перекошенные скульптуры, — вот единственные жители этого города, интересующие нас сегодня.

— Да неужели? И кто же это?

— Императоры далекого прошлого, мой мальчик, и у каждого есть что нам рассказать.

Джезаль мысленно застонал. Он и к истории собственной страны испытывал не более чем преходящий интерес, что уж говорить о каком-то застоявшемся болоте на западных задворках мира.

— Их здесь много, — буркнул он.

— И это еще далеко не все! История Старой империи простирается в глубину времен на многие столетия.

— Должно быть, поэтому ее и назвали Старой?

— Не пытайтесь умничать со мной, капитан Луфар, вы для этого недостаточно подготовлены. В те времена, когда ваши предки на землях Союза бегали голышом, общались жестами и поклонялись грязи, здесь мой наставник Иувин направлял рождение могучей нации, не знающей себе равных по масштабу и богатству, мудрости и славе. Адуя, Талин, Шаффа — все это лишь тени изумительных городов, что когда-то процветали в долине великой реки Аос. Здесь находится колыбель цивилизации, мой юный друг.

Джезаль обвел взглядом жалкие статуи, высохшие деревья, грязные, запущенные, блеклые улицы.

— И что же пошло не так?

— Падение великих никогда не имеет простых объяснений. Славе и успеху сопутствуют ошибки и позор. А там, где они пересекаются, неизбежно закипает зависть. Ревность друг к другу и гордыня шаг за шагом привели к сварам, затем к междоусобицам, затем к войнам. К двум великим войнам, которые закончились ужасными разрушениями. — Байяз быстро шагнул в сторону ближайшей из статуй. — Но и катастрофы учат нас, мой мальчик.

Джезаль поморщился. Новые уроки были нужны ему не больше, чем отсохший член, к тому же он вовсе не желал быть ничьим «мальчиком». Однако старика его недовольство нисколько не смутило.

— Великий правитель должен быть безжалостным, — поучал Байяз. — Когда возникает угроза ему лично или его авторитету, он должен действовать быстро и не оставлять в себе места для сожалений. За примером далеко ходить не надо — вот перед нами император Шилла.

Маг поднял голову, разглядывая высившуюся над ними скульптуру, чьи черты были почти полностью стерты временем.

— Однажды он заподозрил своего камергера в том, что тот вынашивает планы захватить трон. Тогда он немедленно приказал предать смерти самого камергера, задушить его жену и всех детей, а его огромный дворец в Аулкусе сровнять с землей. — Байяз пожал плечами. — Все это без малейшего намека на доказательства. Чрезмерное и жестокое деяние, но лучше действовать слишком сильно, чем слишком слабо. Лучше пусть тебя боятся, чем презирают. Шилла знал это. В политике нет места сантиментам, вы это понимаете?

«Я понимаю, что, куда бы я ни направился, везде найдется какой-нибудь вонючий старый болван, пытающийся читать мне наставления».

Так Джезаль подумал; но он не собирался произносить это вслух. Память об инквизиторском практике, разлетевшемся на клочки перед его глазами, была еще до ужаса свежа. Тот хлюпающий звук, который издала лопнувшая плоть. Капли горячей крови, брызнувшие ему в лицо… Джезаль сглотнул и уставился на свои сапоги.

— Понимаю, — пробормотал он.

— Я не хочу сказать, разумеется, что великий король обязательно должен быть тираном, — продолжал бубнить Байяз. — Завоевать любовь простого народа всегда должно быть первым устремлением правителя, ибо это может быть достигнуто малыми средствами, и притом продлится до конца жизни.

Такого Джезаль никак не мог пропустить, сколь бы опасен ни был старый маг. Байяз явно не имел практического опыта на политической арене.

— Какой прок от любви простонародья? И деньги, и солдаты, и власть — все у дворян!

Байяз закатил глаза.

— Слова ребенка, легко поддающегося на уловки и балаганные фокусы! Откуда берутся у дворян деньги, как не от налогов с крестьян? Кто их солдаты, как не сыновья и мужья простых людей? Откуда лорды черпают свою власть? Лишь из покорности вассалов, и ниоткуда больше. Когда крестьян охватывает серьезное недовольство, власть может исчезнуть в мгновение ока! Возьмем хотя бы случай императора Дантуса.

Байяз указал на одну из многочисленных статуй: одна рука ее была отломлена у локтя, а другая протягивала вперед пригоршню мусора, уже увенчавшуюся пышной шапкой из мха. На месте носа зияла грязная впадина, придававшая лицу императора Дантуса выражение вечного изумленного замешательства, как у человека, застигнутого врасплох при отправлении естественной нужды.

— Ни одного из правителей подданные не любили больше, чем его, — продолжал Байяз. — Дантус привечал любого как равного себе, он всегда отдавал беднякам половину своих доходов. Однако дворяне устроили против него заговор, нашли императору замену и бросили его в тюрьму.

— Да неужели? — буркнул Джезаль, уставившись на полупустую площадь.

— Однако народ не покинул любимого монарха в беде. Люди вышли на улицы и восстали, их невозможно было усмирить. Кого-то из заговорщиков схватили и повесили, тогда другие устрашились и сами вернули Дантуса на трон. Так что вы видите, мой мальчик: любовь народа — надежнейший щит правителя.

Джезаль вздохнул.

— По мне, постоянной поддержки лордов вполне достаточно.

— Ха! Их любовь дорого обходится и ненадежна, как переменчивый ветер! Разве вам, капитан Луфар, не доводилось бывать в Круге лордов на заседании открытого совета?

Джезаль нахмурился. Возможно, в болтовне старика было какое-то зерно истины.

— Ха! — снова фыркнул Байяз. — Такова любовь благородных. Лучшее, что с ними можно сделать, — это разделять их и извлекать выгоду из их соперничества, заставлять их соревноваться за мелкие знаки твоей благосклонности, присваивать себе их успехи и прежде всего следить за тем, чтобы никто из них не стал слишком могущественным и не бросил вызов твоему величию.

— А это кто? — спросил Джезаль.

Одна из статуй была заметно выше всех прочих. Внушительного вида человек, в зрелых летах, с густой бородой и вьющимися волосами. Его лицо было привлекательным, но возле губ залегла суровая складка, а лоб пересекали морщины, говорившие о гордости и гневливости. С таким человеком лучше не шутить.

— Это мой учитель Иувин. Не император, но первый и единственный советник многих из них. Это он построил империю, и он же стал главным виновником ее падения. Великий человек, однако великие люди совершают великие ошибки. — Байяз задумчиво крутил в руке свой истертый посох. — Уроки истории следует знать. Ошибки прошлого должны совершаться лишь единожды. — Он мгновение помедлил. — За исключением тех случаев, когда нет другого выбора.

Джезаль потер глаза и окинул взглядом форум. Кронпринцу Ладиславу, возможно, подобная лекция и принесла бы какую-то пользу, хотя Джезаль сильно сомневался. Неужели ради этого его оторвали от друзей, лишили тяжким трудом заработанной возможности добиться славы и возвышения? Чтобы выслушивать здесь тоскливые рассуждения какого-то чокнутого лысого бродяги?

Он нахмурился: через площадь в их направлении двигалась группа из трех солдат. Вначале Джезаль следил за ними без интереса. Затем осознал, что солдаты глядят на него и на Байяза и идут прямо к ним. Он заметил и другую троицу, и еще одну — они подходили с разных сторон.

У Джезаля перехватило дыхание. Их оружие и доспехи старинного образца выглядели вполне готовыми к бою, что вселяло беспокойство. Фехтование — одно, но настоящая схватка, в которой можно получить серьезную рану или погибнуть, это совсем другое. Конечно же, тут нет никакой трусости — любой встревожится, когда девять вооруженных людей совершенно явно направляются к тебе и нет никаких путей для отступления. Байяз тоже заметил их.

— Похоже, нам приготовили встречу.

Девять солдат с суровыми лицами подошли вплотную, крепко сжимая в руках оружие. Джезаль расправил плечи и приложил все усилия, чтобы выглядеть грозным, но не встречаться ни с кем глазами, держа руки подальше от эфеса своей рапиры. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-то из воинов занервничал и проткнул его клинком, подчиняясь порыву.

— Вы Байяз, — произнес их предводитель, коренастый мужчина с грязным красным пером на шлеме.

— Это вопрос?

— Нет. Наш господин, наместник императора Саламо Нарба, правитель Халциса, приглашает вас на аудиенцию.

— Приглашает? Да неужели? — Байяз окинул взглядом отряд солдат, затем посмотрел на Джезаля, приподняв бровь. — Полагаю, с нашей стороны было бы неучтиво отказываться, тем более что наместник взял на себя заботу организовать для нас почетный эскорт. Ну что ж, ведите.


Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что ему было больно. Он тащился по разбитым булыжным мостовым и каждый раз, когда вес тела перемещался на разбитую лодыжку, морщился, хромал, охал и взмахивал руками, чтобы удержать равновесие.

Брат Длинноногий ухмылялся через плечо, глядя на это жалостное зрелище.

— Как твои раны сегодня, мой друг?

— Болят, — пропыхтел Логен сквозь сжатые зубы.

— И все же, как я подозреваю, тебе доставалось и больше.

— Хм…

Старых ран у него хватало. Большую часть жизни он провел, испытывая боль, пока выздоравливал, всегда слишком медленно, после очередной схватки. Логен вспомнил свою первую настоящую рану: порез через все лицо, полученный от шанка. Тогда он был стройным пятнадцатилетним юношей с нежной кожей, девушки из их деревни засматривались на него. Логен прикоснулся к лицу большим пальцем и нащупал старый шрам. Он помнил, как отец прижимал повязку к его щеке в задымленном зале, как было больно и как хотелось кричать, но он лишь закусывал губу. Мужчины терпят молча.

Если могут. Логен вспомнил, как лежал на брюхе в вонючей палатке, по которой барабанил холодный дождь; как он впился зубами в обрывок кожи, чтобы не кричать, но выплюнул его и все же закричал, когда из его спины стали вырезать застрявший наконечник стрелы. Целый день его кромсали, чтобы найти чертову штуковину. Логен вздрогнул и передернул плечами от одного воспоминания об этом. Потом целую неделю он не мог говорить, так наорался.

А после поединка с Тридубой он не мог говорить гораздо дольше, чем неделю. И заодно и ходить, и есть, и даже видеть мог с трудом. Сломанная челюсть, сломанная скула, бесчисленные сломанные ребра. Его кости были так перебиты, что он представлял собой какое-то вопящее от боли, хнычущее от жалости к себе месиво; плакал как ребенок при каждом движении носилок, а старая женщина кормила его с ложечки — и он был за это благодарен.

Таких воспоминаний было множество, они теснились в памяти и снова терзали его. Как после битвы под Карлеоном у него мучительно болел обрубок пальца — прямо огнем горел, так что Логен чуть не спятил. Как он вдруг очнулся, пролежав целый день в беспамятстве после удара по голове там, в горах. Как он мочился кровью после того, как Хардинг Молчун проткнул ему брюхо копьем. Внезапно Логен почувствовал все эти шрамы на своей искромсанной шкуре. Он обхватил руками ноющее тело.

Старых ран у него хватало, ничего не скажешь, но от этого свежие болели не меньше. Разрубленное плечо не давало покоя, жгло, словно раскаленный уголь. Логен однажды видел, как человек потерял руку из-за какой-то царапины, полученной в бою.

Сначала пришлось отрезать ему кисть, потом предплечье, потом всю руку до самого плеча. После этого он стал уставать, потом начал заговариваться, а потом просто умер. Логену не хотелось бы вернуться в грязь таким путем.

Он допрыгал до подножия обвалившейся стены и прислонился к нему. Мучительно двигая плечами, стянул с себя куртку, одной непослушной рукой расстегнул пуговицы на рубашке, вытащил булавку, которой была скреплена повязка, и осторожно отодрал ткань от раны.

— Как она выглядит? — спросил он у Длинноногого.

— Как прародитель всех струпьев, — пробормотал тот, вглядываясь в его плечо.

— Пахнет нормально?

— Ты хочешь, чтобы я ее понюхал?

— Просто скажи мне, воняет или нет.

Навигатор склонился вперед и изящно потянул носом воздух возле Логенова плеча.

— Отчетливый запах пота, но это, должно быть, из подмышки. Боюсь, среди моих выдающихся талантов медицина не числится. Для меня все раны пахнут более или менее одинаково.

И он снова заколол повязку булавкой. Логен с трудом натянул рубашку.

— Если бы она загнила, ты бы это понял, можешь мне поверить. Такая рана воняет, как разрытая могила, а стоит гнили забраться в тебя, как от нее уже не избавиться, разве что вырезать ножом. Мерзко, когда так получается.

Он поежился и осторожно приложил ладонь к пульсирующему плечу.

— Э-э, да, — отозвался Длинноногий, уже шагая прочь по почти пустынной улице. — Тебе повезло, что с нами эта женщина, Малджин. Ее умение вести беседу крайне ограничено, но что касается врачевания ран — я видел это собственными глазами и не откажусь засвидетельствовать, что она способна зашивать кожу спокойно и невозмутимо, как искусный сапожник. Воистину так! Она обращается с иголкой проворно и аккуратно, словно портниха самой королевы! Весьма полезное умение в этих краях. Я ничуть не удивлюсь, если ее талант еще пригодится нам, прежде чем мы доберемся до цели.

— Так это опасное путешествие? — спросил Логен, стараясь влезть обратно в свою куртку.

— Ха! На Севере всегда царили дикость и беззаконие, сплошные кровавые распри и безжалостные разбойники. Все ходят вооруженные до зубов и готовы убить за один взгляд. В Гуркхуле иноземные путешественники рискуют в любой момент попасть в рабство и остаются свободными лишь по прихоти местного правителя. В городах Стирии головорезы и воры поджидают на каждом углу, если городские власти не ограбят тебя сразу, прямо на входе в городские ворота. Воды Тысячи островов кишат пиратами, и порой кажется, что их там столько же, сколько купцов. А в далеком Сулджуке чужестранцев боятся и презирают — тебя вполне могут подвесить за ноги и перерезать тебе глотку после того, как ты спросишь дорогу. Земной круг полон опасностей, мой девятипалый друг, но если тебе этого недостаточно и хочется более рискованных приключений, я бы предложил посетить Старую империю.

Логен чувствовал, что брат Длинноногий наслаждается своей речью.

— Все так плохо?

— Еще хуже, воистину! Особенно в том случае, если вместо краткого визита ты собираешься пересечь всю страну от края до края.

Логен сморщился.

— А план именно такой?

— Да, план именно такой! Старую империю с незапамятных времен раздирают на части междоусобицы. Некогда это была единая нация, управляемая императором, чьи законы опирались на могучую армию и преданную администрацию. Но с течением времени она растворилась в бурлящем котле мелких княжеств, республик, городов-государств, крошечных поместий, и теперь мало кто признает над собой хоть какого-то правителя, если он в настоящую минуту не держит меч у него над головой. Границы между сбором налогов и разбоем, между справедливой войной и кровавым побоищем, между обоснованными притязаниями и фантазией расплылись и исчезли. И года не проходит без того, чтобы очередной жадный до власти бандит не провозгласил себя королем. Насколько мне известно, однажды, лет пятьдесят назад, в стране было шестнадцать императоров одновременно!

— Хм. На пятнадцать больше, чем нужно.

— На шестнадцать, как считают некоторые. И ни один из них не испытывал дружеских чувств к путешественникам. Что касается способов убийства, то Старая империя может предложить жертве ошеломляюще богатый выбор! И совершенно не обязательно, чтобы тебя убили люди.

— Вот как?

— Да, боже мой! Сама природа устроила множество грозных препятствий на нашем пути, в особенности если учесть, что зима приближается. К западу от Халциса лежит широкая и плоская травянистая равнина, простирающаяся на много сотен миль. Конечно, в Старые времена большая ее часть была заселена и распахана, а во всех направлениях ее пересекали дороги, вымощенные крепким камнем. Но теперь почти все города лежат в руинах, поля превратились в орошаемые лишь дождями пустоши, а дороги — в тропы из разбитого булыжника, заманивающие неосторожных в предательские топи.

— Топи, — повторил Логен, качая головой.

— А дальше еще хуже. Эти пустынные земли прорезает глубокая и извилистая долина реки Аос, величайшей из рек Земного круга. Нам необходимо перейти через нее, но там остались только два моста: один в Дармиуме, и это лучше всего для нас, а другой в Аостуме, в сотне с лишним миль к западу. Есть еще броды, но Аос — река сильная и быстрая, а долина обширна и чревата опасностями. — Длинноногий прищелкнул языком. — И все это — пока не доберемся до Изломанных гор.

— Высокие горы, наверное?

— О, необычайно! Очень высокие и очень опасные. Их назвали Изломанными из-за отвесных обрывов, глубоких ущелий, внезапных перепадов высоты. По слухам, там есть проходы, однако все карты давным-давно утеряны, если они вообще были. А когда мы справимся с горами, нам нужно будет сесть на корабль…

— Ты что, собираешься тащить корабль через горы?

— Наш наниматель заверил меня, что сможет раздобыть его на той стороне. Каким образом, мне неизвестно, поскольку та земля почти совершенно не изучена… Мы поплывем на запад, к острову Шабульян, который, по слухам, поднимается из океана на самом краю мира.

— По слухам?

— Об этом месте нет других сведений, кроме слухов. Даже среди членов прославленного ордена навигаторов никто не решался утверждать, будто побывал на острове, а братья моего ордена хорошо известны своими… не вполне обоснованными утверждениями, скажем так.

Логен почесал голову, жалея, что не расспросил Байяза о его планах заранее.

— Сдается мне, это долгий путь.

— Собственно, более отдаленную цель едва ли можно себе представить.

— И что там?

Длинноногий пожал плечами.

— Тебе придется спросить об этом нашего нанимателя. Я прокладываю маршруты, а не выискиваю причины. Пожалуйста, следуй за мной, мастер Девятипалый, и заклинаю тебя, не медли! Нам надо сделать еще множество дел, если мы хотим сойти за торговцев.

— Торговцев?

— Таков план Байяза. Купцы часто идут на риск, чтобы отправиться из Халциса в Дармиум и даже дальше, в Аостум. Это крупные города, но они почти отрезаны от внешнего мира. Если привозить туда чужеземные предметы роскоши — пряности из Гуркхула, шелка из Сулджука, чаггу с Севера, — прибыль получается астрономическая. Можно за месяц утроить свои капиталы, если останешься в живых! Такие караваны отправляются нередко, хорошо вооруженные и охраняемые, разумеется.

— А как насчет грабителей и разбойников, бродящих по равнине? Разве они охотятся не за купцами?

— Несомненно, — ответил Длинноногий. — Значит, есть другая угроза, от которой нас призвана защитить эта маскировка. Угроза, направленная непосредственно против нас.

— Против нас? Другая угроза? Нам что, мало этой?

Но Длинноногий уже шагал вперед и не слышал его.


По крайней мере в одной части Халциса величие прошлого не полностью угасло. Зал, куда они вошли вместе со своими охранниками — или похитителями, — был поистине великолепен.

По обе стороны огромного гулкого пространства выстроились два ряда длинных колонн, как деревья в лесу. Они были высечены из полированного зеленого камня, пронизанного блестящими серебряными прожилками. Высокий потолок, выкрашенный в густой сине-черный цвет, усеивали плеяды сияющих звезд; контуры созвездий были намечены золотыми линиями. От самых дверей начинался глубокий бассейн, наполненный темной водой — гладкая, абсолютно не пропускающая света поверхность. Еще один сумрачный зал у них под ногами. Еще одно сумрачное ночное небо в глубине.

Наместник императора полулежал на ложе, установленном на возвышении в дальнем конце зала, стол перед ним ломился от всевозможных лакомств. Это был крупный мужчина, круглолицый и тучный. Пальцами, унизанными золотыми перстнями, он выбирал самые лакомые кусочки и отправлял их в свой раскрытый рот, но глаза его ни на мгновение не отрывались от двоих гостей — или пленников.

— Я Саламо Нарба, наместник императора и правитель города Халциса. — Наместник пожевал губами и выплюнул оливковую косточку, звонко ударившую в блюдо. — А вы тот, кого называют первым из магов?

Байяз склонил лысую голову.

Нарба поднял бокал, зажав ножку между толстым указательным и еще более толстым большим пальцами, отхлебнул вина, задумчиво побулькал им во рту, разглядывая их, и наконец проглотил.

— Байяз?

— Он самый.

— Хмм… Не хочу никого обидеть, — наместник ухватил крошечную вилочку, нанизал на нее устрицу и вытащил из раковины, — но ваше присутствие в городе беспокоит меня. Политическая ситуация в империи… очень шаткая. — Он снова поднял бокал. — Еще более шаткая, чем обычно. — Отхлебнул вина, подержал во рту, проглотил. — Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы кто-нибудь… нарушил равновесие.

— Еще более шаткая, чем обычно? — переспросил Байяз. — Но мне казалось, что Сабарбус в конце концов сумел всех успокоить.

— Успокоить на время, прижав каблуком. — Наместник оторвал от грозди кисточку темного винограда и откинулся назад на подушки, кидая ягоды в рот одну за другой. — Однако Сабарбус… мертв. Говорят, его отравили. Его сыновья, Скарио… и Голтус… передрались из-за наследства… и затеяли войну. Чрезвычайно кровавую войну, даже для этой исстрадавшейся земли.

Он сплюнул косточки на стол и продолжил:

— Голтус засел в Дармиуме, посреди великой равнины. Скарио призвал Кабриана, лучшего из генералов своего отца, и поручил ему осадить город. Не так давно, после пяти месяцев блокады, когда кончились все запасы и всякая надежда… город сдался.

Нарба впился зубами в спелую сливу, по его подбородку потек сок.

— Так значит, Скарио близок к победе?

— Ха! — Наместник вытер подбородок мизинцем и небрежно бросил недоеденный фрукт обратно на стол. — Как только Кабриан взял Дармиум, захватил его сокровища и отдал город на беспощадное разграбление своим солдатам, он сам обосновался в древнем дворце и провозгласил себя императором.

— Вот как… Кажется, вас это не трогает?

— Я плачу в сердце своем, но я уже видел такое прежде. Скарио, Голтус, а вот теперь Кабриан. Три самозваных императора сошлись в смертельной схватке, их солдаты опустошают страну, а немногие города, сохранившие независимость, в ужасе смотрят на это и прикладывают все усилия, чтобы уцелеть в этом кошмаре.

Байяз нахмурился.

— Я предполагал идти на запад. Мне нужно переправиться через Аос, а мост в Дармиуме ближе всех.

Наместник покачал головой.

— Говорят, что Кабриан, который всегда был эксцентричным, окончательно потерял разум. Будто бы он убил жену, взял в жены трех своих дочерей и объявил себя богом во плоти. Городские ворота заперты, а он очищает город от ведьм, демонов и предателей. На каждом углу поставлены виселицы, на которых ежедневно появляются новые тела. Не разрешается ни входить в город, ни выходить из него. Таковы новости из Дармиума.

Джезаль не ощутил ни малейшего облегчения, когда Байяз ответил:

— Что ж, тогда придется идти в Аостум.

— Никто больше не сможет перейти через реку в Аостуме. Скарио, убегая от жаждущих мести войск своего брата, перешел мост и приказал разрушить его за своей спиной.

— Он уничтожил мост?

— Вот именно. От чудесного сооружения, сохранившегося со Старых времен и простоявшего две тысячи лет, ничего не осталось. В дополнение к вашим горестям скажу, что в последнее время шли сильные дожди и великая река сейчас быстра и полноводна. Вброд не перейти. Боюсь, в этом году вам не удастся переправиться через Аос.

— Это необходимо.

— Но невозможно. Если хотите моего совета, я бы на вашем месте оставил империю оплакивать свои беды и вернулся туда, откуда вы пришли. Мы здесь, в Халцисе, всегда старались вести борозду посередине поля — не принимать ничью сторону и держаться подальше от несчастий, что постигли другие земли нашей страны, одно тяжелее другого. Мы по-прежнему блюдем уклад наших отцов. — Он показал на себя. — Городом управляет наместник императора, как в Старые времена. Власть не попала в руки какому-нибудь бандиту, мелкому вождю, фальшивому императору! — Он вяло повел рукой, указывая на роскошный зал вокруг. — Вопреки всему мы сумели сохранить частицу былого величия, и я не стану этим рисковать… Ваш друг Захарус был у нас не более месяца назад.

— Был здесь?

— Он сказал мне, что Голтус — законный император, и потребовал, чтобы я поддержал его. Я прогнал Захаруса, ответив ему так же, как отвечаю вам: мы в Халцисе довольны тем, как мы живем. Мы не хотим участвовать в ваших своекорыстных замыслах. Перестаньте лезть в чужие дела и убирайтесь отсюда, маг. Я даю вам три дня на то, чтобы покинуть город.

Последние отголоски речи Нарбы затихли, и повисла долгая звенящая пауза. Миг тишины затягивался, а лицо Байяза становилось все мрачнее и мрачнее. Это было долгое, выжидающее молчание, но в нем не было пустоты — оно полнилось нарастающим страхом.

— Ты, кажется, перепутал меня с кем-то? — прорычал Байяз, и Джезаль ощутил настоятельную потребность отодвинуться от него подальше, спрятаться за одной из этих замечательных колонн. — Я первый из магов! Первый ученик самого великого Иувина!

Его гнев, словно огромный камень, давил на грудь Джезаля, выжимая воздух из легких и лишая сил. Маг поднял увесистый кулак.

— Эта рука низвергла Канедиаса! Эта рука короновала Гарода! И ты осмеливаешься мне угрожать? Что ты называешь сохранением былого величия? Город, который прячется за полуразрушенными стенами, как старый немощный вояка в непомерно больших доспехах, оставшихся со времен молодости?

Нарба съежился за своей серебряной утварью, и Джезаль содрогнулся. Он в ужасе представил, что наместник в любую минуту может взорваться, окропив зал своей кровью.

— Ты думаешь, мне нужен этот треснутый ночной горшок, этот твой город? — гремел Байяз. — Ты даешь мне три дня? Мне хватит и одного!

Он развернулся на каблуках и зашагал по отполированному полу к выходу, а гулкие раскаты его голоса все еще разносились эхом по сияющим стенам и сверкающему потолку.

Джезаль мгновение помедлил в нерешительности, ощущая слабость и дрожь во всем теле. Потом наконец сдвинулся с места и виновато побрел вслед за первым из магов мимо онемевшей от страха стражи наместника к свету дня.


Состояние городских укреплений

«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.


Ваше преосвященство!

Я ознакомил членов правящего совета Дагоски со своей миссией. Вряд ли вас удивит, что они не пришли в восторг, узнав о внезапном ограничении своей власти. Я уже начал расследование исчезновения наставника Давуста и уверен, что результаты вскоре последуют. Оценку состояния городских укреплений я произведу при первой же возможности и предприму все необходимые меры, чтобы обеспечить неприступность Дагоски.

Ждите вестей. А пока — служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта,
наставник Дагоски».

Солнце налегало на осыпающиеся зубчатые стены словно огромный груз. Оно давило на склоненную голову Глокты сквозь шляпу. Оно наваливалось на его согнутые плечи сквозь черное пальто. Оно грозило выжать из него досуха все соки, высосать всю жизнь, сокрушить его, поставить на колени.

«Прохладное осеннее утро в восхитительной Дагоске».

Солнце атаковало сверху, а соленый ветер тем временем набрасывался прямым курсом. Он прилетал с пустынных просторов моря и беспрепятственно несся над полуостровом, горячий и полный удушающей пыли; ударялся в городские стены и драил соленым песком все, что попадалось на пути. Он стегал потную кожу Глокты, иссушал губы, терзал глаза, заставляя проливать жгучие слезы.

«Кажется, даже погода хочет избавиться от меня».

Практик Витари шла по парапету сбоку от него, раскинув руки в стороны, как цирковой акробат на канате. Глокта снизу хмуро поглядывал на нее — высокую черную фигуру на фоне сверкающего неба.

«Она вполне могла бы просто идти внизу и не устраивать представления. Но так, по крайней мере, есть надежда, что она свалится».

Городская стена была не меньше двадцати шагов в высоту. Глокта позволил себе едва заметную улыбку, представив себе, как любимица архилектора споткнется, поскользнется и полетит вниз со стены, хватая руками пустоту.

«Издаст ли она отчаянный крик, когда будет падать навстречу смерти?»

Однако она не падала.

«Стерва. Конечно же, сочиняет очередное донесение архилектору: „Калека по-прежнему барахтается, словно выброшенная на берег рыба. Он до сих пор не обнаружил ни малейшего следа Давуста или предполагаемого предателя и, видимо, не обнаружит, хотя опросил полгорода. Единственный, кого он пока что арестовал, — это человек из его собственной инквизиции…“»

Глокта заслонил глаза рукой, щурясь на ослепительном солнце. Перед ним лежал скалистый перешеек, соединявший Дагоску с материком: не более нескольких сотен шагов в ширину в самом узком месте. По обе стороны сверкало море. Дорога от городских ворот тянулась коричневой лентой через желтый низкорослый кустарник, пересекая местность в южном направлении, вплоть до высохших холмов на материке. Несколько морских птиц, пронзительно крича, с унылым видом кружили над дорогой, но других признаков жизни не было видно.

— Не могли бы вы одолжить мне вашу подзорную трубу, генерал?

Виссбрук раздвинул трубу и неохотно сунул ее в протянутую руку Глокты.

«Он явно считает, что у него полно более интересных дел, чем устраивать мне экскурсию по оборонительным укреплениям».

Генерал задыхался в своем безупречном мундире, его пухлое лицо блестело от пота.

«Прикладывает все усилия, чтобы сохранить профессиональную выправку. Выправка — едва ли не единственное, что есть профессионального у этого идиота. Однако, как выразился архилектор, мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть».

Глокта поднес медную трубку к глазу.

Гурки соорудили у подножия холмов частокол. Высокая изгородь из деревянных кольев отрезала Дагоску от материка. По другую ее сторону виднелась россыпь палаток, над кухонными кострами здесь и там поднимались тонкие струйки дыма. Глокта едва различал двигавшиеся там крошечные фигурки и отблески солнца на полированном металле.

«Оружие и доспехи. Того и другого предостаточно».

— Раньше с материка приходили караваны, — пробормотал Виссбрук. — В прошлом году — по сотне каждый день. Потом начали прибывать солдаты императора, и торговцев стало меньше. Частокол закончили пару месяцев назад, и после этого с той стороны не появилось ничего, даже ни одного осла. Теперь приходится все завозить морем.

Глокта обвел взглядом частокол и лагерь позади него, простирающийся от моря до моря.

«Что это, простое поигрывание мускулами, демонстрация силы? Или все совершенно серьезно? Гурки любят устраивать спектакли, но и против хорошей драки ничего не имеют — именно так они завоевали весь Юг, не считая нескольких клочков земли».

Он опустил подзорную трубу.

— Сколько там гурков, как вы думаете?

Виссбрук пожал плечами.

— Невозможно сказать. Я бы предположил, что, самое малое, пять тысяч, но может быть и гораздо больше — вон там, за холмами. Мы не имеем возможности это выяснить.

«Пять тысяч. Самое малое. Если спектакль, то весьма впечатляющий».

— А сколько людей у нас?

Виссбрук помедлил.

— Под моим командованием находится около шестисот солдат Союза.

«Около шестисот? Около? Ах ты безмозглый болван! Когда я служил в армии, я поименно знал всех людей в своем подразделении, а также кто для каких задач наиболее пригоден!»

— Шестьсот? И это все?

— В городе есть наемники, но им нельзя доверять, они сами могут стать источником неприятностей. По моему мнению, они более чем бесполезны.

«Мне нужны цифры, а не твое мнение!»

— Сколько наемников?

— Сейчас, наверное, около тысячи; может быть, больше.

— Кто их предводитель?

— Один стириец — Коска, так он себя называет.

— Никомо Коска? — Витари глядела на них сверху, с парапета, приподняв ярко-рыжую бровь.

— Вы его знаете?

— Можно сказать и так. Я думала, он мертв, но, похоже, в мире нет справедливости.

«В этом она права».

Глокта повернулся к Виссбруку.

— Этот Коска отчитывается перед вами?

— Не совсем. Ему платят торговцы пряностями, так что он отчитывается перед магистром Эйдер. Предполагается, что он должен подчиняться моим приказам…

— Но он подчиняется лишь своим собственным?

По лицу генерала Глокта понял, что так и есть.

«Наемники… Обоюдоострый меч, если вообще считать их мечом. Этот клинок разит, только пока ты в состоянии платить, и о надежности его говорить сложно».

— И у Коски вдвое больше людей, чем у вас… — продолжал размышлять Глокта.

«Если так, то оборону города мне надо обсуждать с другим человеком. Впрочем, есть один пункт, по которому он все же может меня просветить».

— Вы не знаете, что случилось с моим предшественником, наставником Давустом?

Генерал Виссбрук раздраженно поморщился.

— Не имею понятия. Действия этого человека не вызывают у меня никакого интереса.

— Хмм… — задумчиво протянул Глокта, придерживая шляпу, чтоб ее не сорвал с головы новый порыв ветра с песком, перелетевшего через стену. — Исчез наставник городской инквизиции — и совершенно никакого интереса?

— Никакого, — отрезал генерал. — У нас почти не было поводов для встреч. Давуст был известен как совершенно невыносимый человек. По моему скромному мнению, у инквизиции своя область ответственности, а у меня своя.

«Ах, какие мы чувствительные! Но здесь все такие, с тех самых пор, как я прибыл в город. Кто бы мог подумать — им неприятно меня видеть».

— У вас, значит, своя область ответственности? — Глокта проковылял к парапету, поднял свою трость и ткнул ею в угол осыпающейся кладки, рядом с каблуком Витари. От стены откололась каменная глыба и рухнула в пустоту на той стороне. Несколькими секундами позже она с грохотом ударилась о днище рва далеко внизу. Глокта повернулся к Виссбруку. — А как вы считаете, забота о состоянии стен входит в область ответственности командующего обороной города?

— Я сделал все возможное! — ощетинился Виссбрук.

Глокта принялся считать на пальцах свободной руки:

— Городские стены разрушаются, людей для их защиты не хватает. Ров настолько забит грязью, что почти сровнялся с землей. Ворота не ремонтировались годами и разваливаются на части под собственной тяжестью. Если завтра гуркам вздумается атаковать, осмелюсь предположить, что мы окажемся в весьма печальном положении.

— Но не из-за недосмотра с моей стороны, уверяю вас! Эта жара, ветер и морская соль мгновенно разъедают дерево и металл, да и камень держится не лучше! Вы понимаете, какая это сложная задача? — Генерал указал на величественный изгиб высокой стены, плавно уходящей к морю с обеих сторон. Даже здесь, на самой вершине, парапет был достаточно широк, чтобы по нему могла проехать повозка, а у основания стена была намного толще. — У меня почти нет хороших каменщиков, а материалов еще меньше! Того, что выделил мне закрытый совет, едва хватает на ремонт Цитадели! А деньги торговцев пряностями еле-еле покрывают расходы на содержание стен Верхнего города…

«Глупец! Можно подумать, он вообще не думает серьезно о защите города».

— Если Нижний город окажется в руках гурков, провизию в Цитадель не доставить даже с моря, верно?

Виссбрук моргнул.

— Э-э, да, но…

— Стена Верхнего города, возможно, достаточно крепка, чтобы удерживать на месте туземцев, но она слишком длинная, слишком низкая и слишком тонкая, чтобы долгое время противостоять мощной атаке, вы со мной согласны?

— Полагаю, что так, но…

— По сути, любой план, в котором Цитадель или Верхний город рассматриваются как главная линия обороны, рассчитан лишь на то, чтобы выиграть время. Пока не пришла помощь. А помощь — учитывая, что наша армия сосредоточена в Инглии, во многих сотнях лиг отсюда, — может появиться очень нескоро. — «А может и вообще не появиться». — Если городская стена падет, город обречен.

Глокта постучал тростью по пыльным каменным плитам под своими ногами.

— Здесь, на этом самом месте, — вот где мы должны сражаться с гурками. И здесь мы должны их удержать! Все остальное несущественно.

— Несущественно! — пропела Витари, перепрыгивая через пролом в парапете.

Генерал нахмурился.

— Я могу делать только то, что указывает мне лорд-губернатор и его совет. Всегда считалось, что Нижним городом в случае чего можно пожертвовать. Я не отвечаю за общую политику…

— Зато я отвечаю. — Глокта поглядел Виссбруку в глаза и долго не отводил взгляда. — С настоящего момента все ресурсы будут направляться на восстановление и укрепление городских стен. Новые парапеты, новые ворота; каждый шатающийся камень должен быть заменен. Я не желаю видеть ни одной трещины, куда смог бы проползти муравей, не говоря уж о гуркской армии!

— Но кто возьмется за такую работу?

— Разве не туземцы когда-то построили эту чертову штуковину? Значит, среди них должны быть искусные мастера. Разыщите их и наймите. Что касается рва, я хочу, чтобы его отрыли до уровня моря. Если придут гурки, мы затопим его, и город окажется на острове.

— Но это может занять несколько месяцев!

— У вас есть две недели — в лучшем случае. Заставьте работать каждого лентяя! Женщин, детей — всех, кто способен держать лопату.

Виссбрук, хмурясь, покосился на Витари.

— А как насчет ваших людей из инквизиции?

— О, они слишком заняты расследованием — пытаются выяснить, что случилось с прежним наставником, или же сутки напролет следят за мной, моими апартаментами и воротами Цитадели, чтобы та же судьба не постигла и нового. Будет жаль, если я внезапно исчезну, прежде чем укрепления будут готовы. Не правда ли, Виссбрук?

— Разумеется, наставник, — пробормотал генерал.

«Но, как мне кажется, без особого энтузиазма».

— Однако все остальные должны быть привлечены к работе, включая ваших солдат.

— Не хотите же вы, чтобы мои люди…

— Я хочу, чтобы каждый из жителей внес свой вклад. Любой, кому это не нравится, может отправляться обратно в Адую. И объясняться с архилектором. — Глокта ухмыльнулся генералу своей беззубой улыбкой. — Незаменимых нет, генерал. Кто бы они ни были.

Розовое лицо Виссбрука взмокло от пота, проступавшего огромными каплями. Жесткий воротничок его мундира потемнел от влаги.

— Разумеется, каждый должен внести свой вклад! Работы во рву начнутся немедленно! — Он сделал неуверенную попытку улыбнуться. — Я разыщу всех, кто может работать, но мне потребуются деньги, наставник. Если люди работают, им надо платить, даже туземцам. Кроме того, нам нужны материалы, и их придется завозить морем…

— Займите столько, сколько вам нужно, чтобы начать работу. В кредит. Обещайте все, что угодно, и не давайте пока ничего. Его преосвященство все оплатит. — «Надеюсь». — Я хочу слышать доклад о ваших успехах каждое утро.

— Каждое утро, понимаю.

— У вас куча работы, генерал. Советую уже приступать.

Виссбрук мгновение помедлил, словно колебался, отдавать Глокте честь или нет. В конце концов он просто развернулся на каблуках и зашагал прочь.

«Что это, уязвленная гордость профессионального военного, вынужденного выполнять распоряжения штатского, или нечто большее? Может быть, я разрушил его тщательно выстроенные планы? Например, планы продать город гуркам?»

Витари спрыгнула с парапета на дорожку.

— Его преосвященство оплатит? Вам повезет, если так!

Она не спеша двинулась прочь. Глокта хмуро поглядел ей вслед, затем так же хмуро — в сторону холмов на материке, и не менее хмуро — наверх, на Цитадель.

«Опасности со всех сторон. Я в ловушке между архилектором и гурками, в компании с неизвестным предателем. Если продержусь хотя бы день, это будет чудом».


Убежденный оптимист назвал бы это место захудалой забегаловкой.

«Хотя оно вряд ли заслуживает такого наименования».

Провонявшая мочой лачуга с разношерстной мебелью; все покрыто застарелыми пятнами пота и недавними следами пролитых напитков.

«Выгребная яма, из которой выгребли лишь половину содержимого».

Клиентов и обслугу было не отличить друг от друга: пьяные и грязные туземцы, лежащие вповалку в духоте. Никомо Коска, прославленный солдат удачи, был погружен в крепкий сон посреди этой картины всеобщего разгула.

Стириец откинулся назад на обшарпанном стуле, который стоял на задних ножках, спинкой опираясь о замызганную стену; одну ногу в сапоге он положил на стол перед собой. Должно быть, когда-то этот сапог был таким красивым и щегольским, каким только может быть сапог черной стирийской кожи с позолоченными пряжками и шпорой.

«Но это время прошло».

Голенище за долгие годы носки обвисло и истерлось, так что стало серым. Шпора обломилась почти у каблука, позолота на пряжках облупилась, и под ней виднелось железное основание, усеянное бурыми пятнышками ржавчины. Розовая кожа, натертая до волдырей, виднелась сквозь дыру в подметке.

«И едва ли найдется сапог, более подходящий своему хозяину».

Длинные усы Коски, которые явно должны были быть натерты воском и загнуты по моде стирийских франтов, вяло и безжизненно свисали по бокам полуоткрытого рта. Шею и подбородок покрывала недельная поросль — нечто среднее между щетиной и короткой бородкой, — а над воротничком проступала шершавая шелушащаяся сыпь. Сальные волосы торчали на голове со всех сторон, кроме широкой плеши на макушке, ярко-красной от загара. По дряблой коже стекали капли пота, ленивая муха ползла поперек припухшего лица. На столе лежала на боку пустая бутылка. Еще одна, полупустая, покоилась на коленях Коски.

Витари разглядывала эту картину пьяного пренебрежения к себе, и на ее лице, несмотря на маску, ясно угадывалась презрительная гримаса.

— Так значит, это правда, ты еще жив.

«Едва жив».

Коска с трудом раскрыл один заплывший глаз, мигнул, сощурился, и его губы начали медленно расплываться в улыбке.

— Шайло Витари, клянусь всеми богами! Мир еще способен меня удивить!

Он сморщился, задвигал губами, потом взглянул вниз, увидел у себя на коленях бутылку, поднес ее ко рту и глубоко и жадно приложился. Он пил большими глотками, словно в бутылке была вода.

«Сразу виден бывалый пьяница, если у кого-то были сомнения. Едва ли такому человеку доверят защиту города, по крайней мере, на первый взгляд».

— Никак не ожидал, что снова тебя увижу, — продолжал Коска. — Почему бы тебе не снять маску? Она лишает меня твоей красоты.

— Оставь любезности для шлюх, Коска. Я не хочу подцепить то, что уже подцепил ты.

Наемник издал булькающий звук — наполовину смех, наполовину кашель.

— А у тебя по-прежнему манеры принцессы, — просипел он.

— В таком случае, этот гадюшник — настоящий дворец.

Коска пожал плечами.

— Если выпить достаточно, то разницы нет.

— Ты думаешь, тебе когда-нибудь удастся выпить достаточно?

— Нет. Но попробовать стоит. — И словно в подтверждение своей мысли он снова присосался к бутылке.

Витари присела на край стола.

— Итак, что же привело тебя в эти края? Я-то думала, ты занят распространением половых болезней в Стирии.

— Моя популярность дома несколько угасла.

— Слишком часто сражался за обе стороны, я угадала?

— Вроде того.

— А дагосканцы встретили тебя с распростертыми объятиями?

— Я бы предпочел, чтобы меня встретила ты с раздвинутыми ногами, но нельзя получить все, чего хочется. Кто твой друг?

Глокта ноющей ногой пододвинул к себе шаткий стул и опустился на него, надеясь, что сиденье выдержит его вес.

«Если я сейчас рухну на пол в куче обломков, это вряд ли произведет нужное впечатление».

— Мое имя Глокта. — Он вытянул потную шею в одну сторону, потом в другую. — Наставник Глокта.

Коска долго смотрел на него. Глаза наемника были красные, запавшие, с набрякшими веками.

«Тем не менее в них видна работа мысли. Возможно, он совсем не так пьян, как притворяется».

— Тот самый, кто сражался в Гуркхуле? Полковник кавалерии?

Глокта почувствовал, как у него задрожало веко.

«Вряд ли можно сказать, что тот самый. Тем не менее удивительно, что меня так хорошо помнят».

— Я оставил службу несколько лет назад. Странно, что вы обо мне слышали.

— Солдат должен знать своих врагов, а наемный солдат никогда не знает, кем окажется его следующий враг. Так что имеет смысл примечать, кто есть кто в военных кругах. Какое-то время назад о вас упоминали как о человеке, которого стоит взять на заметку. Храбрый и умный, так говорили, но безрассудный. Это последнее, что я про вас слышал. И вот теперь вы здесь, передо мной, и занимаетесь совсем другим делом. Задаете вопросы.

— Безрассудность в конце концов сослужила мне плохую службу, — пожал плечами Глокта. — А человеку надо чем-то занять свое время.

— Несомненно. Я всегда говорю: не подвергай сомнению выбор другого человека, ты не знаешь его причин. Вы пришли сюда выпить, наставник? Боюсь, здесь не держат ничего, кроме этой мочи. — Коска взмахнул бутылкой. — Или у вас есть ко мне вопросы?

«Есть, и немало».

— Имеете ли вы опыт в осаде городов?

— Опыт? — поперхнулся Коска. — Опыт, говорите? Ха! Опыта у меня хватает…

— Точно. Не хватает дисциплины и верности, — бросила Витари через плечо.

— Ну да, — Коска хмуро глянул ей в спину, — смотря кого спрашивать. Однако я был при Этрине и при Мурисе. Серьезные были осады, что одна, что другая. И я сам командовал осадой Виссерина в течение нескольких месяцев. Я почти взял его, но эта демоница Меркатто застала меня врасплох. Налетела на нас со своей кавалерией перед самым рассветом, против солнца — мерзкие приемы у этой суки…

— Я слышала, ты тогда валялся пьяный, — перебила Витари.

— Э-э, ну да… Еще я шесть месяцев удерживал Борлетту против великого герцога Орсо…

Витари фыркнула:

— Пока он не заплатил тебе и ты не открыл ворота!

Коска скромно пожал плечами:

— Там была огромная куча денег. Но ему так и не удалось взять нас силой! Этого-то у меня не отнимешь, а, Шайло?

— Да с тобой не надо сражаться, если есть кошелек.

— Я такой, какой есть, я никогда не притворялся, — широко улыбнулся наемник.

— То есть были случаи, когда вы предавали своих нанимателей? — спросил Глокта.

Стириец замер, не донеся бутылку до рта.

— Я ужасно оскорблен, наставник. Никомо Коска, может быть, и наемник, но у него есть свои правила. Я могу повернуться спиной к нанимателю только в одном-единственном случае.

— В каком же?

Коска широко улыбнулся:

— Если кто-то другой предложит мне больше!

«Ох уж этот кодекс наемников! Некоторые люди ради денег готовы на все. Большинство сделают все, что угодно, если им достаточно заплатить. Возможно, даже заставят исчезнуть наставника инквизиции».

— Вы не знаете, что произошло с моим предшественником, наставником Давустом?

— А, загадка палача-невидимки! — Коска задумчиво поскреб потную щетину, поковырял струпья у себя на шее и внимательно исследовал то, что осталось в итоге под ногтями. — Кто знает и кому интересно это знать? Это был не человек, а сущая скотина. Я его почти не знал, но то, что я видел, мне не понравилось. У него имелось много врагов — если вы еще не заметили, тут настоящее змеиное гнездо. Если вы хотите знать, какая именно змея его укусила… что ж, это ваша работа. Сам я в тот момент находился здесь и занимался своим делом. То есть пил.

«В это нетрудно поверить».

— Что вы скажете о нашем общем друге, генерале Виссбруке?

Коска ссутулился и еще сильнее развалился на стуле.

— Он просто ребенок. Играет в солдатики. Пытается подлатать свою игрушечную крепость и игрушечную оградку, хотя важна только большая стена. Потеряешь ее, и игра проиграна, так бы я сказал.

— У меня сложилось в точности такое же мнение. — «Может быть, это все же не самые плохие руки, в каких может оказаться защита города». — На городской стене уже начаты работы, равно как и внизу, во рву. Я предполагаю его затопить.

Коска приподнял бровь.

— Затопить? Здорово! Гурки не особенно любят воду, они никудышные моряки. Затопить! Просто отлично. — Он запрокинул голову, высасывая из бутылки последние капли, затем швырнул ее на грязный пол, промокнул губы грязной рукой и вытер ладонь о грудь своей пропотевшей грязной рубашки. — Ну, хоть кто-то знает, что делает. Может, когда гурки наконец нападут, мы продержимся больше нескольких дней?

«При условии, что нас не предадут раньше».

— Откуда нам знать, собираются ли гурки вообще нападать.

— О, я надеюсь, что собираются. — Коска сунул руку под стул и достал оттуда новую бутылку. Его глаза заблестели, он вытащил зубами пробку и сплюнул ее через всю комнату. — Мне должны удвоить плату, когда начнется драка.


Был вечер, и в зале для аудиенций веял милосердный ветерок. Глокта прислонился к стене у окна и наблюдал, как на город внизу наползают тени.

Лорд-губернатор заставлял себя ждать.

«Хочет показать мне, что он здесь по-прежнему главный, что бы там ни говорил закрытый совет».

Но Глокта был совсем не против того, чтобы немного побыть в одиночестве и покое. У него был трудный день. Пришлось таскаться из конца в конец города по палящей жаре, осматривать стены, ворота, войска… Задавать вопросы.

«Вопросы, на которые ни у кого нет удовлетворительных ответов».

В ноге пульсировала боль, ныла спина, горела ладонь, натертая рукояткой трости.

«Но все не хуже, чем обычно. Я еще могу стоять на ногах. В конечном счете, неплохой день».

Сияющее солнце пряталось за полосами оранжевых облаков. Под ним в последнем свете дня блестел серебром длинный клин моря. Городская стена уже накрыла густой тенью половину ветхих домишек Нижнего города, а тени стройных шпилей великого храма вытянулись поперек крыш Верхнего города и понемногу ползли вверх по скалистым склонам к Цитадели. Холмы на материке превратились в смутные темные контуры.

«И там полно гуркских солдат. Несомненно, они наблюдают за нами, как мы наблюдаем за ними. И видят, что мы копаем ров, латаем стены, укрепляем ворота. Интересно, долго ли они будут довольствоваться наблюдением? Сколько пройдет времени, прежде чем и для нас зайдет солнце?»

Дверь открылась. Глокта повернул голову и сморщился: у него щелкнул сустав в шее. Вошел сын лорда-губернатора Корстен дан Вюрмс. Он закрыл за собой дверь и целеустремленно прошел вперед, щелкая металлическими подковками по мозаичному полу.

«О, цвет молодого дворянства Союза! В воздухе веет благородством и гордостью. Или это кто-то испортил воздух?»

— Наставник Глокта! Надеюсь, я не заставил вас ждать.

— Заставили, — отозвался Глокта, пробираясь к столу. — Так всегда и бывает, когда кто-то опаздывает.

Вюрмс слегка нахмурился.

— Тогда я приношу мои извинения, — проговорил он ничуть не извиняющимся тоном. — Что вы скажете о нашем городе?

— Жарко и слишком много лестниц. — Глокта тяжело опустился на один из изящных стульев. — Где лорд-губернатор?

Лицо юноши еще более помрачнело.

— Боюсь, мой отец не очень хорошо себя чувствует и не сможет присутствовать. Вы должны понять, он старый человек, ему нужен отдых. Я буду говорить от его имени.

— Вот как? И что же вы двое имеете мне сказать?

— Мой отец очень обеспокоен теми работами, которые вы начали на городских укреплениях. Мне сказали, что королевских солдат поставили рыть канавы на полуострове, вместо того чтобы защищать стены Верхнего города. Вы понимаете, что оставляете нас на милость туземцев?

Глокта фыркнул.

— Туземцы — граждане Союза, хоть и не по своей воле. Поверьте мне, они милосерднее, чем гурки.

«Каково милосердие гурков, я знаю из первых рук».

— Они дикари, — презрительно бросил Вюрмс, — к тому же опасные! Вы здесь человек новый и не понимаете, какую угрозу они для нас представляют! Вам следует поговорить с Харкером. У него верные представления обо всем, что касается туземцев.

— Я говорил с Харкером, и мне не понравились его представления. Думаю, ему поневоле придется пересмотреть их, пока он там внизу, в темноте. — «Думаю, он пересматривает их уже сейчас и с той быстротой, на какую только способен его мозг величиной с горошину». — Что же до вашего отца с его тревогами, ему больше нет нужды обременять себя заботой о защите города. Поскольку он стар и нуждается в отдыхе, я не сомневаюсь, что он будет счастлив передать эти обязанности мне.

Красивое лицо Вюрмса исказила гневная гримаса. Он открыл рот, чтобы выругаться, но благоразумно передумал и вовремя промолчал.

«Как ему и положено».

Молодой человек откинулся на спинку стула, задумчиво потирая пальцы. Потом он заговорил с дружелюбной улыбкой и чарующей мягкостью.

«Ага, теперь мы переходим к уговорам».

— Наставник Глокта, мне кажется, мы с вами немного сбились с правильного пути…

— Неудивительно, принимая во внимание мою хромую ногу.

Улыбка Вюрмса несколько поблекла, однако он упрямо продолжал:

— Совершенно очевидно, что в настоящее время все козыри в ваших руках, но у моего отца много друзей там, в Срединных землях. Я могу стать для вас значительным препятствием, если мне это понадобится. Значительным препятствием или большой подмогой…

— Очень рад, что вы выбрали сотрудничество. Вы можете начать с рассказа о том, что случилось с наставником Давустом.

Улыбка окончательно погасла.

— Откуда мне знать?

— Каждый что-нибудь да знает.

«И кто-то знает больше, чем остальные. Не ты ли этот кто-то, Вюрмс?»

Сын лорда-губернатора задумался.

«Что это, тупость или чувство вины? О чем он думает — как мне помочь или как замести следы?»

— Я знаю, что туземцы его ненавидели. Они постоянно устраивали заговоры, и Давуст был неутомим в преследовании изменников. У меня нет сомнений, что он пал жертвой одной из таких интриг. На вашем месте я бы задавал вопросы в Нижнем городе.

— О, я совершенно уверен, что все ответы здесь, в Цитадели.

— Только не у меня, — отрезал Вюрмс, меряя Глокту взглядом. — Поверьте мне, я был бы счастлив, если бы Давуст по-прежнему находился с нами.

«Может быть, так, а может быть, и нет. Но сегодня мы никаких ответов не получим».

— Очень хорошо. Тогда расскажите мне о городских запасах.

— О запасах?

— О запасах еды, Корстен, еды. Насколько я понимаю, с тех пор как гурки блокировали наземные пути, все приходится доставлять по морю. Несомненно, вопрос пропитания должен оставаться одной из самых главных забот губернатора.

— Мой отец заботится о нуждах своего народа при любых обстоятельствах! — отрезал Вюрмс. — Наших запасов провизии хватит на шесть месяцев.

— На шесть месяцев? Для всех жителей?

— Разумеется.

«Я ожидал худшего. Что же, уже неплохо, одной проблемой меньше. А проблем здесь море».

— Если не считать туземцев, — прибавил Вюрмс так, словно это не имело никакого значения.

Глокта выдержал паузу.

— И что же они будут есть, если гурки осадят город?

Вюрмс пожал плечами.

— Я никогда не думал об этом.

— Вот как? А что будет, по-вашему, когда они начнут умирать от голода?

— Э-э…

— Хаос! Вот что будет! Мы не сможем удержать город, если четыре пятых населения против нас! — Глокта с отвращением пососал свои беззубые десны. — Вы сейчас же пойдете к купцам и обеспечите мне запас провизии на шесть месяцев. Для всех! Я хочу иметь запас еды даже для крыс в сточных канавах!

— Да кто я вам, мальчик на побегушках? — вспыхнул Вюрмс.

— Вы тот, кем я прикажу вам быть.

На лице Вюрмса уже не оставалось и следа былого дружелюбия.

— Я сын лорда-губернатора! Я не позволю обращаться ко мне в таком тоне!

Ножки его стула яростно взвизгнули. Он вскочил и направился к двери.

— Прекрасно, — промурлыкал Глокта. — В Адую ежедневно ходит корабль. Быстрый корабль, и его груз идет прямиком в Допросный дом. Там к вам станут обращаться совсем в другом тоне, поверьте. Мне не составит труда найти для вас место на борту.

Вюрмс остановился как вкопанный.

— Вы не посмеете!

Глокта улыбнулся. Своей самой отвратительной, глумливой, беззубой улыбкой.

— Нужно быть большим храбрецом, чтобы ставить свою жизнь на то, посмею я или нет. Вы храбрец?

Юноша облизнул губы, но недолго выдерживал взгляд Глокты.

«Я так и думал, что нет. Он напоминает мне моего друга капитана Луфара. Много блеска и высокомерия, но ни намека на внутренний стержень, на котором они могли бы держаться. Только кольни булавкой, и сдуются, как проколотый винный мех».

— Провизию на шесть месяцев. На шесть месяцев для всех жителей. И проследите, чтобы все было сделано немедленно.

«Мальчик на побегушках».

— Да, конечно, — буркнул Вюрмс, по-прежнему угрюмо глядя в пол.

— А потом начнем разбираться с водой. Колодцы, резервуары, насосы. Людям ведь понадобится запить плоды ваших тяжких трудов, верно? Вы будете отчитываться передо мной каждое утро.

Вюрмс сжимал и разжимал опущенные кулаки, желваки на его щеках перекатывались от ярости.

— Конечно, — с трудом выговорил он.

— Конечно. Вы можете идти.

Глокта смотрел ему вслед.

«А ведь пока что я поговорил лишь с двумя из четверых. И уже нажил себе двоих врагов. Мне понадобятся союзники, если я хочу добиться успеха. Без союзников я долго не протяну, никакие указы не помогут. Без союзников я не смогу удержать гурков по ту сторону стены, если они решатся на штурм. Что еще хуже, я до сих пор ничего не знаю о Давусте. Наставник инквизиции растворился в воздухе! Одна надежда на то, что архилектор проявит терпение… Надежда. Архилектор. Терпение. — Глокта нахмурился. — Трудно найти другие три слова, которые так не сочетаются друг с другом».


Это и есть доверие

Колесо повозки медленно повернулось и скрипнуло. Снова повернулось и снова скрипнуло. Ферро мрачно посмотрела на него. Чертово колесо! Чертова повозка!

Затем она перенесла свое недовольство с повозки на возчика.

Чертов ученик. Она не доверяла ему ни на мизинец. Его взгляд метнулся к ней, задержался на одно оскорбительное мгновение и снова ушел в сторону. Как будто он знал про Ферро что-то такое, чего не знала она сама. Это привело ее в ярость. Она отвела взгляд от ученика и уставилась на первого из всадников.

Чертов юнец из Союза. Сидит в седле прямо, как король на троне, словно родиться смазливым — великое достижение, которым можно бесконечно гордиться! Красивый, чистый и капризный, как принцесса. Ферро угрюмо усмехнулась. Принцесса Союза — вот кто он такой. Она ненавидела красивых людей даже больше, чем безобразных. Красоте нельзя доверять.

Зато трудно представить, есть ли на земле человек более безобразный, чем здоровенный девятипалый ублюдок. Этот сидел в седле, как большой мешок с рисом. Он двигался медленно, все время почесывался, нюхал воздух и что-то жевал, будто корова. Пытался выглядеть так, будто у него внутри нет ни жажды убийства, ни безумной ярости, ни демонов. Но она-то все знала. Он кивнул ей, и она сердито насупилась в ответ. Ее не одурачишь — это демон под коровьей шкурой.

Впрочем, даже он лучше, чем проклятый навигатор, который вечно болтал, улыбался или смеялся. Ферро ненавидела болтовню, еще сильнее ненавидела улыбки, и тем более ненавидела смех. Глупый человечишка со своими глупыми баснями. Под прикрытием этой чепухи он строил какие-то планы и внимательно за всем наблюдал, она чувствовала.

Что касается первого из магов, ему Ферро доверяла еще меньше, чем остальным.

Она смотрела, как его взгляд скользит по повозке и останавливается на мешке, куда он положил свой ящик. Квадратный, серый, громоздкий, тяжелый ящик. Он думает, что никто не видел, но она-то видела. Он переполнен тайнами, этот лысый старый пердун с толстой шеей и деревянным посохом. Ведет себя так, будто всю жизнь делает только хорошее. Будто понятия не имеет, как можно заставить человека разлететься на куски.

— Гребаные розовые, — прошептала она.

Наклонившись с седла, она сплюнула на дорогу и яростно воззрилась на пять спин, покачивающихся впереди. Почему она позволила Юлвею уговорить себя, зачем ввязалась в это безумие? Путешествие в жуткую даль, на холодный запад, где у нее нет никаких дел. Ее место там, на Юге, ей следовало бы сейчас сражаться с гурками.

Чтобы заставить их заплатить за то, что они ей задолжали.

Безмолвно проклиная Юлвея, Ферро вслед за остальными подъехала к мосту. Сооружение выглядело древним: выщербленные, покрытые пятнами лишайника камни, глубокие колеи, образовавшиеся в тех местах, где катились колеса повозок. Катились тысячи лет, туда и обратно. Под одиночным пролетом арки бурлил поток — обжигающе-холодная струя стремительной воды. Возле моста стояла приземистая хижина, за долгие годы осевшая и вросшая в почву. Резкий ветер срывал с ее трубы клочья дыма, унося их куда-то вдаль.

Перед хижиной стоял одинокий солдат. Должно быть, ему не повезло, выпал жребий караулить. Он прижимался к стене, кутаясь в плотный плащ, конский хвост на его шлеме мотался взад-вперед под порывами ветра, копье стояло рядом. Байяз приблизился к мосту, натянул поводья своего коня и кивнул в сторону равнины:

— Мы едем туда, дальше. Хотим добраться до Дармиума.

— Я бы не советовал. В тех краях опасно.

Байяз улыбнулся.

— Опасно — значит прибыльно.

— Никакая прибыль не остановит стрелу, друг. — Солдат оглядел их одного за другим и шмыгнул носом. — А у вас пестрая компания!

— Я набираю хороших бойцов везде, где их нахожу.

— Вижу. — Он глянул на Ферро, и она ответила мрачным взглядом. — Слушай, я не сомневаюсь, что все они серьезные ребята, но вот что я тебе скажу: на равнинах нынче очень опасно, даже больше, чем раньше. Торговцы туда по-прежнему ездят, но ни один пока не вернулся. Похоже, спятивший Кабриан высылает в поле разъезды в надежде чем-нибудь поживиться. Да и Скарио с Голтусом немногим лучше. Здесь, на этом берегу реки, мы еще соблюдаем какие-то законы, но на той стороне вы окажетесь сами по себе. Если вас поймают там, на равнине, помощи не будет. — Солдат снова шмыгнул носом. — Ни от кого.

Байяз угрюмо кивнул.

— Мы ее и не просим.

Он пришпорил свою лошадь, и та затрусила через мост, к дороге на том берегу. Остальные последовали за ним — впереди Длинноногий, затем Луфар, потом Логен. Малахус Ки натянул поводья, и повозка загрохотала по мосту. Ферро замыкала процессию.

— Помощи не будет! — крикнул солдат ей в спину, снова прижимаясь к облупленной стене хижины.


Великая равнина…

По всем признакам, это должно быть хорошее место для всадников, спокойное место. Ферро могла бы увидеть приближавшегося врага за много миль, но не видела никого. Лишь просторный ковер колышущейся на ветру высокой травы, что простирался во все стороны до далекого-далекого горизонта. Этот монотонный вид перебивала только дорога — полоса более короткой и сухой травы, в проплешинах голой черной земли, прорезавшая равнину прямо, как летит стрела.

Ферро не понравилось это бесконечное однообразие. Она хмурилась, вглядываясь вдаль. В Бесплодных землях Канты голая земля была полна приметных черточек — расколотые валуны, безводные долины, сухие деревья, отбрасывающие когтистые тени; залитые тенью отдаленные овраги; горные хребты, купающиеся в свете. В Бесплодных землях Канты небо над головой было пустым и ровным: сияющая чаша, в которой нет ничего, кроме ослепительного солнца днем и ярких звезд ночью.

Здесь же все выглядело странно перевернутым.

Земля была совершенно невыразительной, зато небо полнилось движением, там царил хаос. Над равниной нависали громоздящиеся друг на друга облака, темнота и свет свивались вместе в колоссальные спирали. Эти спирали скользили над травянистой пустошью вместе с пронзительным ветром, беспрестанно двигались, поворачивались, разрывались на части и снова сливались воедино, отбрасывая грандиозные текучие тени на притаившуюся внизу землю и угрожая обрушить на шестерых крошечных путешественников с их крошечной повозкой чудовищный потоп, в котором захлебнется мир. И все это нависало над сгорбленными плечами Ферро — гнев Божий, ставший явью.

Это была чужая страна, и в этой стране для нее не было места. Чтобы оказаться здесь, нужны причины. Веские причины.

— Эй, Байяз! — крикнула она, приближаясь к нему. — Куда мы едем?

— Хм, — проворчал он, из-под насупленных бровей оглядывая травяное море, эту бескрайнюю пустоту. — Мы едем на запад, через равнину, затем переправимся через великую реку Аос и двинемся к Изломанным горам.

— А потом?

Она заметила, что тонкие морщинки вокруг его глаз и поперек переносицы стали глубже, губы сжались плотнее. Байяз был раздражен. Ему не нравились эти вопросы.

— Потом поедем дальше.

— Сколько времени это займет?

— Всю зиму и часть весны, — резко ответил он. — А после этого нам надо будет возвращаться.

Маг пришпорил своего коня и рысью пустился вперед, к голове отряда.

Но от Ферро не так-то легко было отделаться. Во всяком случае, этому изворотливому старому розовому. Она тоже пришпорила лошадь и снова нагнала его.

— Что такое «Первый закон»?

Байяз быстро взглянул на нее.

— Что тебе об этом известно?

— Немного. Я слышала, как ты говорил с Юлвеем. Через дверь.

— Подслушивала?

— У вас громкие голоса, а у меня чуткие уши. — Ферро пожала плечами. — Я не собираюсь напяливать себе на голову ведро ради того, чтобы ваши секреты никто не услышал. Что такое «Первый закон»?

Борозды на лбу Байяза стали глубже, рот скривился уголками вниз. Гнев.

— Это ограничение, которое Эус наложил на своих сыновей. Первое правило, установленное после хаоса древних времен. Оно гласит: запрещено напрямую касаться Другой стороны. Запрещено общаться с нижним миром, запрещено вызывать демонов, запрещено открывать врата в ад. Таков Первый закон, основной принцип магии.

— Угу, — промычала Ферро. Все это ничего для нее не значило. — Кто такой Кхалюль?

Густые брови Байяза сошлись на переносице, лицо потемнело, глаза сузились.

— Много ли еще у тебя вопросов, женщина?

Ее вопросы сердили старика. Хорошо. Значит, это были правильные вопросы.

— Узнаешь, когда я перестану их задавать. Так кто такой Кхалюль?

— Кхалюль был одним из ордена магов, — прорычал Байяз. — Из моего ордена. Второй из двенадцати учеников Иувина. Он всегда завидовал моему положению, всегда искал большей силы. Чтобы получить ее, Кхалюль нарушил Второй закон. Он ел человеческую плоть и убедил других делать то же. Он стал лжепророком и обманом заставил гурков служить себе. Вот кто такой Кхалюль. Твой враг, и мой тоже.

— Что такое «Семя»?

Лицо мага неожиданно дернулось. Ярость и, возможно, легкая тень страха. Затем его черты смягчились.

— Что оно такое? — Байяз улыбнулся, и его улыбка внушила Ферро больше беспокойства, чем его гнев. Он наклонился к ней так близко, чтобы никто другой не мог его слышать. — Это орудие твоего мщения. Нашего мщения. Но эта вещь опасна. Даже говорить о ней опасно: есть те, кто постоянно слушает. С твоей стороны было бы мудро сейчас закончить со своими вопросами, пока ответы не спалили нас всех дотла.

Он снова пришпорил коня и поскакал рысью один впереди всех.

Ферро осталась позади. На сегодня она узнала достаточно. Достаточно, чтобы доверять этому первому из магов еще меньше, чем прежде.


Яма в земле, не больше четырех шагов в длину. Провал грунта, окаймленный низкой стеной влажной темной земли, пронизанной сплетением травяных корней. Лучшее место для ночевки, которое они нашли, и им еще повезло.

Это была самая крупная неровность на плоской равнине, замеченная Ферро за весь день.

Костер, разложенный Длинноногим, уже разгорелся. Яркие языки пламени жадно лизали дерево, потрескивали и отбрасывали в стороны искры под случайными порывами ветра, залетавшего в яму. Пятеро розовых кучкой сидели вокруг костра, сгорбившись и обхватив себя руками в поисках тепла; огонь освещал их заострившиеся лица.

Все молчали, кроме Длинноногого. Навигатор говорил, причем исключительно о своих великих достижениях: где он побывал, как досконально изучил тот или иной предмет, какими замечательными талантами обладает. Ферро тошнило от его болтовни, и она сказала ему об этом дважды. В первый раз она, как ей казалось, высказалась достаточно ясно. Во второй раз она убедилась, что до него дошло. Длинноногий больше не заговаривал с ней о своих дурацких странствиях, однако другие по-прежнему молча страдали.

Возле огня оставалось свободное место, но она не хотела туда садиться. Ей больше нравилось сидеть выше всех, в траве на краю ямы, скрестив ноги. Здесь, на ветру, было холодно, и Ферро поплотнее запахнула одеяло на своих дрожащих плечах. Странная и пугающая вещь этот холод. Она ненавидела его.

Однако лучше холод, чем общество.

Так она сидела отдельно от всех, замкнутая и молчаливая, глядя, как свет понемногу утекает с хмурого неба и на землю наползает темнота. Теперь на далеком горизонте оставалось лишь еле заметное сияние, последний слабый отсвет по краям клубящихся облаков.

Здоровенный розовый поднялся с места и посмотрел на нее.

— Темнеет, — сказал он.

— Угу.

— Вечно вот так бывает, когда заходит солнце?

— Угу.

Он поскреб свою толстую шею.

— Надо выставить сторожей. Ночью здесь может быть опасно. Будем дежурить по очереди. Первым пойду я, потом Луфар…

— Я покараулю, — буркнула она.

— Не беспокойся, пока можешь поспать. Я разбужу тебя позже.

— Я не сплю.

Он уставился на Ферро.

— Что, никогда?

— Изредка.

— Может быть, это объясняет ее настроение, — пробормотал Длинноногий.

Он, несомненно, предполагал, что говорит тихо, однако Ферро его услышала.

— Мое настроение тебя не касается, глупец!

Навигатор ничего не ответил, завернулся в одеяло и растянулся возле костра.

— Ты хочешь идти первой? — спросил Девятипалый. — Ладно, как знаешь, только разбуди меня через пару часов. Будем дежурить по очереди.


Медленно, беззвучно, сморщившись от старания не шуметь, Ферро выбралась из повозки. Сушеное мясо. Сухари. Фляга с водой. Хватит на много дней ходьбы. Она засунула все это в холщовый мешок.

Один из коней фыркнул и рванулся в сторону, когда Ферро скользнула мимо, и она наградила животное сердитым взглядом. Она могла бы поехать верхом. Она неплохо держалась в седле, но не хотела связываться с лошадьми. Глупые здоровенные зверюги, к тому же они воняют. Конечно, скачут они быстро, но им нужно слишком много пищи и воды. Их можно увидеть и услышать за много миль, они оставляют после себя громадные следы, которые легко заметить. Стоит связаться с лошадью, и ты не сможешь бежать, когда это понадобится.

Ферро давно научилась не полагаться ни на кого и ни на что, кроме самой себя.

Она повесила мешок на одно плечо, колчан со стрелами и лук — на другое. В последний раз бросила взгляд на силуэты спящих спутников мага: темные холмики рядом с костром. Луфар закутался в одеяло до самого подбородка, его гладкое лицо с полными губами освещали тлеющие угли. Байяз расположился спиной к Ферро, но она различала тусклый отблеск его лысины, темную изнанку одного уха, слышала размеренный ритм дыхания. Одеяло Длинноногого было натянуто на голову, но его босые ступни торчали из-под противоположного края, тощие и костистые; жилы выступали под кожей, словно древесные корни из грязи. Глаза Ки были слегка приоткрыты, влажно поблескивал краешек глазного яблока. Могло показаться, что он наблюдает за ней, но его грудь медленно поднималась и опускалась, а губы были расслаблены — без сомнения, он крепко спал и видел сны.

Ферро нахмурилась. Только четверо? А где же розовый здоровяк? Его одеяло лежало по ту сторону от костра — темные и светлые складки, но человека под ними не было.

Потом она услышала его голос:

— Уже уходишь?

Сзади. Поразительно, как это ему удалось — прокрасться за ее спиной, пока она воровала пищу. Он казался слишком большим, слишком медлительным, слишком шумным, чтобы вообще уметь подкрадываться. Она вполголоса выругалась. Ей следовало бы помнить, что видимость обманчива.

Она медленно повернулась лицом к розовому и сделала шаг по направлению к лошадям. Он шагнул следом за ней, выдерживая дистанцию. Ферро видела отсвет тлеющих углей, отраженный в его глазах, линию щеки, изрытой шрамами и заросшей щетиной, неясный контур кривого носа, несколько прядок сальных волос, колыхавшихся на ветру над его головой, чуть более темных, чем темный ландшафт позади.

— Я не хочу с тобой драться, розовый. Я знаю, как ты дерешься.

Она видела, как он убил пятерых за несколько секунд, и даже у нее это вызвало удивление. Его смех, эхом отражавшийся от стен, его искаженное, безумное, жадное лицо, перепачканное кровью и слюной, растерзанные трупы, валявшиеся на каменном полу, словно ветошь, — все это четко запечатлелось в ее памяти. Она не испугалась, конечно, поскольку Ферро Малджин не знала, что такое страх.

Но она понимала, когда следует быть осторожной.

— У меня тоже нет желания драться с тобой, — ответил розовый. — Но если утром Байяз обнаружит, что тебя нет, он пошлет меня вдогонку. А я видел, как ты бегаешь, и уж лучше я буду с тобой драться, чем гоняться. Так у меня останется хоть какой-то шанс.

Он был сильнее, и она это знала. Его раны почти зажили, двигался он свободно. Теперь она жалела, что помогла ему выздороветь. Помогать людям — всегда ошибка. Драться с ним очень опасно. Она, конечно, покрепче других, но ей совсем не хотелось, чтобы ее лицо превратили в кровавую кашу, как случилось с тем великаном Камнедробителем. Или проткнули мечом, или раздробили ей колени, или оторвали голову.

Нет, все это ее нисколько не привлекало.

Однако пустить в него стрелу Ферро не могла — верзила стоял слишком близко. А если она побежит, то он поднимет остальных, а у них есть лошади. Шум драки тоже наверняка всех разбудит, но если сразу верно направить удар, может быть, она сумеет выбраться отсюда в общей неразберихе. В таком плане много изъянов, но разве у нее был выбор? Ферро медленно скинула мешок с плеча и опустила его на землю, затем освободилась от лука с колчаном. Ее ладонь легла на рукоять меча, и северянин сделал то же самое.

— Ну ладно, розовый. За дело.

— Возможно, есть другой выход.

Она с подозрением взглянула на него, готовая к какому-нибудь подвоху.

— Какой еще выход?

— Останься с нами. Подожди несколько дней. Если не передумаешь — ладно, я сам помогу тебе собрать вещи. Ты можешь мне доверять.

Доверие — слово для глупцов. Люди используют его, когда собираются тебя предать. Если бы розовый двинулся вперед хоть на полпальца, Ферро выхватила бы меч и снесла ему голову. Она была наготове.

Однако он не двинулся ни вперед, ни назад. Он стоял неподвижно — огромный безмолвный силуэт в темноте. Она нахмурилась; ее пальцы все еще сжимали рукоять изогнутого меча.

— Почему я должна тебе доверять?

Верзила пожал мощными плечами.

— Почему бы нет? Там, в городе, я помогал тебе, а ты помогала мне. Друг без друга мы, наверное, оба уже были бы покойниками.

Пожалуй, это правда: он действительно помог ей. Не так сильно, как она ему, но все же.

— Наступает такое время, когда надо за что-то держаться, понимаешь? Это и есть доверие: рано или поздно приходится на кого-то положиться, без особых причин.

— Почему?

— Иначе все кончается так, как у нас с тобой, а кому это нужно?

— Хм.

— Давай заключим сделку: ты прикрываешь мою спину, я — твою. Я держусь тебя. — Он ткнул себя большим пальцем в грудь, а потом показал на нее. — Ты держишься меня. Что скажешь?

Ферро задумалась. Бегство всегда давало ей свободу, и больше ничего. Она прошла через годы страданий, добралась до самого края пустыни, и враги постоянно шли по пятам. Когда она убежала от Юлвея, ее чуть не поймали едоки. А куда бежать сейчас? Сможет ли она пересечь море, чтобы попасть в Канту? Возможно, розовый верзила был прав. Возможно, пора остановиться.

Хотя бы до тех пор, пока не представится случай сбежать незаметно.

Она убрала ладонь с рукояти меча и медленно сложила руки на груди, и он сделал то же самое. Они долго стояли так, глядя друг на друга в темноте, и молчали.

— Ну ладно, розовый, — проворчала она. — Я буду держаться тебя, как ты говоришь, и мы посмотрим, что будет. Но я, черт возьми, не даю никаких обещаний, ты меня понял?

— Я и не просил обещаний. Моя очередь сторожить. Иди отдохни.

— Мне не нужен отдых, я уже сказала!

— Дело твое. Я все равно буду сидеть здесь.

— Отлично.

Верзила осторожно опустился на землю, и она последовала его примеру. Они сели, скрестив ноги, там же, где стояли, лицом друг к другу. Угли костра тлели поодаль, слабо освещали четверых спящих, бросали отсвет на бугристое лицо розового и овевали тихим теплом лицо Ферро.

Они наблюдали друг за другом.


Союзники

«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.


Ваше преосвященство!

Работа над оборонительными сооружениями города идет полным ходом. Знаменитая городская стена, какой бы она ни была мощной, находится в плачевном состоянии, и я предпринял решительные шаги для ее укрепления. Я также распорядился о доставке дополнительных припасов, провизии, оружия и доспехов, которые понадобятся, если городу придется выдержать сколько-нибудь продолжительную осаду.

К несчастью, оборонительные укрепления весьма протяженны, и перед нами стоит задача огромного масштаба. Я начал работу в кредит, однако кредита хватит ненадолго. Смиреннейше прошу ваше преосвященство выслать мне средства, необходимые для работы. Без денег наши усилия неизбежно истощатся, и город будет потерян.

Войска Союза здесь малочисленны, их боевой дух невысок. В городе есть еще наемники, и я распорядился мобилизовать их, но лояльность наемных солдат сомнительна, в особенности если мы не сможем им платить. Поэтому я прошу, чтобы сюда откомандировали еще королевских солдат. Даже одна рота могла бы многое изменить.

Вскоре ждите новых вестей. До тех пор — служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта,
наставник Дагоски».

— Вот это место, — сказал Глокта.

— Уф, — отозвался Иней.

Это было примитивное одноэтажное здание, кое-как сложенное из глиняных кирпичей, не просторнее большого дровяного сарая. Из щелей вокруг плохо пригнанных двери и ставней на единственном окне в ночную тьму вырывались узкие полосы света. Здание ничем не отличалось от других лачуг на улице — если это можно было назвать улицей. По виду никто бы не догадался, что здесь находится резиденция одного из членов правящего совета Дагоски.

«Но ведь Кадия вообще странный человек. Предводитель туземцев. Жрец без храма. Возможно, он тот, кому нечего терять?»

Дверь отворилась прежде, чем Глокта успел постучать. Кадия стоял на пороге, высокий и стройный в своем белом одеянии.

— Что же вы не входите?

Хаддиш повернулся, шагнул к единственному стулу и сел.

— Жди здесь, — приказал Глокта практику.

— Уф.

Внутри дом оказался не более роскошным, чем снаружи.

«Чистота, порядок и адская нищета».

Потолок был настолько низким, что Глокта едва мог выпрямиться, вместо пола голая твердая земля. В углу единственной комнаты на пустых ящиках лежал соломенный матрас, рядом стоял небольшой стул. Под окном — приземистый шкафчик, на нем небольшая стопка книг и догорающая свеча. Не считая мятого ведра для отправления естественных надобностей, этим, по-видимому, и ограничивалось все земное имущество Кадии.

«Непохоже, что тут прячут трупы наставников инквизиции, однако никогда ничего не знаешь наверняка. С телом можно разделаться очень аккуратно, если порезать его на мелкие кусочки…»

— Вы могли бы переехать куда-нибудь из трущоб.

Глокта закрыл за собой дверь на скрипучих петлях, дохромал до кровати и тяжело опустился на матрас.

— Туземцам запрещено жить в Верхнем городе, или вы еще не слышали?

— Ну, я уверен, что в вашем случае можно было бы сделать исключение. Вы могли занять покои в Цитадели. Тогда мне не пришлось бы ковылять в такую даль, чтобы поговорить с вами.

— Покои в Цитадели? Когда мои собратья гниют здесь среди отбросов? Самое малое, что может сделать вождь для своего народа, это разделить его тяготы! Кроме этого, мне почти нечем их утешить.

В Нижнем городе стояла удушающая жара, но Кадия, казалось, не чувствовал никаких неудобств. Его взгляд был спокоен, глаза глядели прямо на Глокту, темные и прохладные, как глубокая вода.

— Вы меня осуждаете? — спросил он.

Глокта потер ноющую шею.

— Ни в малейшей степени. Мученичество вам к лицу. Надеюсь, вы простите меня, если я не стану к вам присоединяться. — Он облизнул беззубые десны. — Свои жертвы я уже принес.

— Возможно, еще не все. Задавайте ваши вопросы.

«Итак, переходим прямо к делу. Нечего скрывать? Или нечего терять?»

— Вы знаете, что произошло с моим предшественником, наставником Давустом?

— Я от всей души надеюсь, что он умер в великих мучениях.

Брови Глокта поползли вверх.

«Вот уж чего не ожидал услышать, так это честного ответа. Возможно, это первый честный ответ на мой вопрос. Однако не совсем тот, который избавляет от подозрений».

— В великих мучениях, говорите?

— В самых страшных мучениях. И я не заплачу, если вы присоединитесь к нему.

Глокта улыбнулся.

— Не могу вспомнить никого, кто заплачет. Но мы сейчас говорим о Давусте. Причастны ли ваши люди к его исчезновению?

— Возможно. Давуст дал нам достаточно поводов. Многие семьи потеряли мужей, отцов, дочерей из-за его чисток, его проверок на лояльность, его желания преподать нам урок. Мои люди — их здесь тысячи, я не могу уследить за всеми. Но могу сказать одно: я ничего не знаю о том, как он исчез. Когда гибнет один демон, на его место всегда присылают другого, и вот вы здесь. Мой народ ничего не выиграл.

— Не считая молчания Давуста. Возможно, он обнаружил, что вы заключили сделку с гурками. Возможно, присоединение к Союзу оказалось не совсем тем, на что надеялся ваш народ.

Кадия фыркнул.

— Вы ничего не понимаете. Ни один дагосканец не пойдет на сделку с гурками.

— На взгляд постороннего, между вами есть много общего.

— На взгляд невежественного постороннего — может быть. И у нас, и у них темная кожа. И мы, и они молимся Богу. На этом сходство заканчивается. Мы, дагосканцы, никогда не были воинственным народом. Мы оставались здесь, на своем полуострове, под защитой своих укреплений, в то время как Гуркская империя распространялась, как раковая опухоль, по всему Кантийскому континенту. Мы считали, что их завоевания нас не касаются, и это было глупо. К нашим воротам явились послы от императора с требованием преклонить колени и признать, что пророк Кхалюль говорит от имени Господа. Мы отвергли и то и другое, и Кхалюль поклялся нас уничтожить. Теперь он в этом преуспеет. И весь Юг станет его владением.

«И архилектора это совершенно не обрадует».

— Как знать? Может быть, Бог придет к вам на помощь.

— Бог милостив к тем, кто сам решает свои проблемы.

— Возможно, мы с вами сумели бы разрешить некоторые из них.

— Я нисколько не заинтересован в том, чтобы вам помогать.

— Даже если вы при этом поможете сами себе? Я собираюсь выпустить указ. Ворота Верхнего города будут открыты, вашим людям будет позволено свободно ходить где угодно в своем собственном городе. Торговцы пряностями освободят Великий храм, и он снова станет вашей святыней. Дагосканцам разрешат носить оружие. Собственно, мы сами предоставим вам оружие из наших арсеналов. С туземцами станут обращаться как с полноправными гражданами Союза, они вполне этого заслуживают.

— Ага. Вот как. — Кадия сомкнул ладони и откинулся на спинку своего скрипучего стула. — Теперь, когда гурки стучатся в ворота, вы приходите в Дагоску, размахивая своим жалким свитком, словно это Божье писание, и начинаете творить добро. Вы не такой, как все остальные. Вы хороший, честный, справедливый человек. И вы думаете, я в это поверю?

— Хотите откровенно? Мне глубоко наплевать, во что вы там поверите, а тем более наплевать на какое-то добро — все это зависит от точки зрения. А что касается «хорошего человека», — Глокта скривил губы, — этот корабль уплыл давным-давно, и меня даже не было на пристани, чтобы помахать ему вслед. Я заинтересован в том, чтобы отстоять Дагоску. В этом, и ни в чем другом.

— И вы считаете, что не сможете отстоять Дагоску без нашей помощи?

— Мы оба не дураки, Кадия. Не оскорбляйте меня, притворяясь таковым. Мы можем или пререкаться до тех пор, пока волна гурков не перехлестнет через городские стены, или сотрудничать. Как знать, а вдруг вместе нам удастся даже побить их? Ваши люди помогут нам выкопать ров, отремонтировать стены, обновить ворота. Вы предоставите тысячу человек для защиты города. Это для начала, потом понадобится больше.

— Я предоставлю? Вот как? А если с нашей помощью город выстоит? Выстоит ли вместе с ним и наша сделка?

«Если город выстоит, я уеду. Более чем вероятно, что после этого Вюрмс и компания снова возьмут власть в свои руки, и наша сделка рассыплется в пыль».

— Если город выстоит, даю вам слово, что я сделаю все возможное.

— Все возможное. То есть ничего.

«Ты уловил мою мысль».

— Мне необходима ваша помощь, и я предлагаю вам все, что в моих силах. Я предложил бы больше, но больше у меня ничего нет. Можете сидеть и злобиться здесь, в трущобах, вместе с мухами, пока в город не заявится император. Возможно, великий Уфман-уль-Дошт предложит вам лучшую сделку. — Глокта посмотрел Кадии прямо в глаза. — Но мы оба знаем, что этого не будет.

Жрец поджал губы, погладил бороду, потом глубоко вздохнул.

— Есть пословица: заблудившийся в пустыне берет воду у того, кто ее предложит. Я согласен на ваши условия. Как только освободят храм, мы начнем копать ваши канавы, таскать ваши камни и носить ваши мечи. Кое-что лучше, чем ничего; к тому же, как вы сказали, вместе у нас есть шанс победить гурков. Чудеса порой случаются.

— Так говорят, — подтвердил Глокта, опираясь на трость и с усилием поднимаясь на ноги. Его рубашка промокла от пота и липла к спине. — Я слышал об этом.

«Но ни разу не видел».


Глокта бессильно вытянулся на подушках, запрокинул голову, приоткрыл рот, давая отдых ноющему телу.

«В этих самых покоях раньше обитал мой прославленный предшественник, наставник Давуст».

Комнаты были просторные и хорошо обставленные. Возможно, когда-то они принадлежали какому-то дагосканскому принцу, или коварному визирю, или смуглой наложнице — до того, как туземцев вышвырнули в пыль и грязь Нижнего города.

«Куда лучше моей жалкой тесной норы в Агрионте, не считая того, что отсюда бесследно исчезают наставники инквизиции».

Окна с одной стороны выходили на север, к морю, на самый крутой склон горы, а с другой — на пышущий зноем город. Все окна закрывались массивными ставнями. Снаружи была голая скала, отвесно уходящая вниз к острым камням и бурлящей соленой воде. Дверь толщиной в шесть пальцев была проклепана железом, снабжена тяжелым замком и четырьмя мощными засовами.

«Давуст принял меры предосторожности, и, похоже, не без причин. Как же убийцы сумели проникнуть внутрь? И куда они потом спрятали тело?»

Его рот искривился в усмешке.

«А куда они спрячут мое, когда явятся за мной? Врагов у меня становится все больше: высокомерный Вюрмс, педантичный Виссбрук; купцы, из-за меня теряющие прибыль; практики, служившие Харкеру и Давусту; туземцы, имеющие достаточно причин ненавидеть любого, кто носит черное; мои старые противники — гурки, разумеется. И все это при условии, что его преосвященство не занервничает из-за отсутствия результатов и не решит заменить меня кем-либо другим. Пошлют ли сюда кого-нибудь искать мой изувеченный труп, хотел бы я знать?»

— Наставник…

Чтобы открыть глаза и приподнять голову, потребовалось огромное болезненное усилие. После напряжения последних нескольких дней болело все тело. Шея при каждом движении щелкала, словно ломающийся сучок, спина окостенела и стала хрупкой как стекло, нога то мучительно болела, то немела и дрожала.

В дверях, склонив голову, стояла Шикель. Царапины и синяки на ее смуглом лице уже зажили, и от тяжких испытаний, перенесенных ею в подземельях Цитадели, не осталось и следа. Однако она никогда не смотрела в глаза Глокте — только в пол.

«Некоторые раны заживают долго или не заживают никогда. Уж я-то знаю».

— В чем дело, Шикель?

— Магистр Эйдер прислала вам приглашение пообедать с ней.

— Вот как, неужели?

Девушка кивнула.

— Ответь, что я с почтением принимаю ее приглашение.

Глокта посмотрел, как служанка выходит из комнаты, мягко ступая босыми ногами и наклонив голову, затем снова обмяк на подушках.

«Даже если завтра я исчезну — что ж, я спас хотя бы одного человека. Возможно, моя жизнь была не только пустой тратой времени. Занд дан Глокта, щит беспомощных. Может ли быть слишком поздно для того, чтобы стать… хорошим человеком?»


— Прошу вас! — визжал Харкер. — Пожалуйста! Я ничего не знаю!

Он был крепко привязан к стулу и не мог двигаться.

«Зато его глаза открыты».

Взгляд инквизитора метался взад-вперед по инструментам Глокты, поблескивавшим на изрезанной столешнице в ярком свете лампы.

«О да, ты лучше многих других понимаешь, как это работает. А ведь знание подчас спасает от страха. Но не здесь. Не сейчас».

— Я ничего не знаю! — выл Харкер.

— Это уж мне судить, что вы знаете, а чего не знаете. — Глокта вытер потное лицо. В комнате было жарко, как в кузнице, и тлеющие в жаровне угли усугубляли положение. — Если что-то пахнет ложью и по цвету похоже на ложь, разумно предположить, что это и есть ложь. Вы со мной не согласны?

— Прошу вас! Мы с вами на одной стороне!

«Так ли? Действительно ли это так?»

— Я говорил вам только правду!

— Возможно, но недостаточно.

— Пожалуйста! Мы же все здесь друзья!

— Друзья? По моему опыту, друг — это знакомый, который пока не успел тебя предать. К вам это относится, Харкер?

— Нет!

Глокта нахмурился.

— Так значит, вы наш враг?

— Что? Нет! Я просто… Я просто… Я хотел знать, что произошло! Вот и все! Я не хотел… пожалуйста!

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я устал это слушать».

— Вы должны мне поверить!

— Я должен только одно: добиться ответа.

— Так задавайте ваши вопросы, наставник, умоляю вас! Дайте мне возможность посодействовать вам!

«О, надо же, твердая рука больше не кажется нам самым действенным средством?»

— Задавайте ваши вопросы, и я сделаю все, что могу, чтобы ответить на них!

— Хорошо. — Глокта взгромоздился на край стола, вплотную к крепко связанному узнику, и посмотрел на него сверху. — Превосходно.

Лицо и руки Харкера покрывал густой загар, но все остальное тело было бледным, как у слизняка, с островками густых черных волос.

«Не слишком соблазнительное зрелище. Но могло быть и хуже».

— Что ж, тогда скажите мне вот что: для чего мужчинам соски?

Харкер моргнул. Потом сглотнул. Поднял голову и посмотрел на Инея, но не дождался помощи: альбинос молчал и смотрел неподвижным взором. Его белую кожу над маской усеивали бисеринки пота, а взгляд розовых глаз был тверже алмаза.

— Я… боюсь, я не совсем вас понял, наставник.

— Ну разве это сложный вопрос? Соски, Харкер, соски у мужчин. Для какой цели они служат? Вы никогда не задумывались над этим?

— Я… я…

Глокта вздохнул.

— В сырую погоду они болят, потому что их натирает одежда. В жару они болят, потому что высыхают. Некоторые женщины по непостижимым для меня причинам любят играть с ними в постели, словно эти прикосновения могут принести нам что-то, кроме раздражения.

Глокта потянулся к столу — расширенные глаза Харкера следили за каждым его движением — и медленно скользнул пальцами по рукоятке щипцов. Он поднял инструмент и принялся внимательно разглядывать; остро заточенные края сверкали в ярком свете лампы.

— Соски, — бормотал он, — для мужчины только помеха. Знаете, что я вам скажу? Если не принимать в расчет отвратительные шрамы, я о своих нисколько не жалею.

Он ухватил сосок Харкера и резко потянул к себе.

— А-а! — закричал бывший инквизитор. Стул под ним заскрежетал от его отчаянных попыток вывернуться. — Нет!

— По-твоему, это больно? Тогда вряд ли тебе понравится следующий этап.

Глокта приложил разведенные челюсти щипцов к натянутой коже и надавил на рукоятки.

— А-а! А-а-а! Пожалуйста! Наставник, умоляю вас!

— Твои мольбы мне не нужны. Только ответы. Что случилось с Давустом?

— Клянусь собственной жизнью, не знаю!

— Неверный ответ.

Глокта сжал рукоятки сильнее, и металлические лезвия начали врезаться в кожу. Харкер издал отчаянный вопль.

— Стойте! Я взял деньги! Я сознаюсь! Я взял деньги!

— Деньги? — Глокта чуть ослабил давление, и капля крови, скатившаяся со щипцов, расползлась по белой волосатой ноге Харкера. — Какие деньги?

— Деньги, которые Давуст отобрал у туземцев! После восстания! Он велел мне собрать всех тех, кого я считал состоятельными, а потом приказал повесить их вместе с остальными. Мы конфисковали все их имущество и поделили между собой! Наставник держал свою долю в сундуке у себя в покоях, и когда он исчез… я забрал ее!

— Где сейчас эти деньги?

— Их нет! Я их потратил! На женщин… на вино и… да на что угодно!

— Так-так… — Глокта зацокал языком.

«Алчность и заговор, несправедливость и предательство, ограбление и убийство. Все ингредиенты для истории, способной пощекотать людям нервы. Пикантно, но едва ли существенно».

Его пальцы налегли на рукоять щипцов.

— Однако меня интересует сам наставник, а не его деньги. Поверьте моему слову, я уже устал задавать один и тот же вопрос. Что случилось с Давустом?

— Я… я… я не знаю!

«Возможно, это правда. Но мне нужно другое».

— Неверный ответ.

Глокта сжал руку, и металлические челюсти легко прокусили плоть, сойдясь посередине с легким щелчком. Харкер взвыл и заметался, он ревел от боли. Пузырящаяся кровь лилась из красного квадратика на том месте, где раньше был его сосок, стекала темными струйками на бледное брюхо. Глокта сморщился от острой боли в шее и повернул голову набок. Он тянул шею, пока не услышал, как она щелкнула.

«Странно, что со временем даже самые ужасные чужие страдания могут прискучить».

— Практик Иней, инквизитор истекает кровью! Будь так любезен!

— Проффифе.

Послышался скрежет — Иней вытащил железный прут из жаровни. Железо ярко светилось. Глокта ощущал его жар даже с того места, где сидел.

«Ах, раскаленное железо. Оно ничего не скрывает, никогда не лжет».

— Нет! Нет! Я…

Вопли Харкера перешли в нечленораздельный визг, когда Иней погрузил прут в рану, и комнату медленно наполнил острый запах жареного мяса. От этого запаха в пустом желудке заурчало, и Глокта почувствовал отвращение.

«Когда в последний раз я пробовал хороший кусок мяса?»

Он вытер свободной рукой бисеринки пота, снова скопившиеся на лице, и подвигал под курткой ноющими плечами.

«Мерзкое занятие, но отчего-то мы это делаем… Зачем я делаю это?»

Единственным ответом ему был тихий шорох — это Иней аккуратно сунул прут обратно в уголья, и вверх взвилось облачко оранжевых искр. Харкер корчился и всхлипывал, его тело содрогалось, полные слез глаза выпучились, струйка дыма еще вилась над обугленной плотью на его груди.

«Поистине мерзкое занятие. Он, конечно, заслужил, но это ничего не меняет. Может быть, он понятия не имеет, что случилось с Давустом, но и это ничего не меняет. Вопросы должны быть заданы, и заданы именно так, как будто он знает ответы».

— Почему ты так упорно противишься мне, Харкер? Неужели ты решил, что, когда я закончу с твоими сосками, у меня закончатся идеи? Ты так думаешь? Думаешь, на этом я остановлюсь?

Харкер уставился на него, на его губах вздувались и лопались пузыри слюны. Глокта наклонился ближе.

— О нет. Нет, нет, нет. Это только начало! И это начало только началось! Время лежит перед нами в безжалостном избытке — дни, недели, целые месяцы, если понадобится. Неужели ты серьезно веришь, что сможешь так долго хранить свои тайны? Теперь ты принадлежишь мне. Мне и этой комнате. И это не кончится, пока я не узнаю то, что мне нужно знать. — Он ухватил второй сосок Харкера, зажав его между большим и указательным пальцами. Другой рукой взял щипцы и растворил их окровавленные челюсти. — Неужели это так трудно понять?


Обеденный зал магистра Эйдер представлял собой сказочное зрелище. Роскошные ткани — малиновые с серебром, пурпурные с золотом, зеленые, голубые и ярко-желтые — колыхались под легким ветерком, залетавшим в узкие окна. Стены украшали панели из ажурного прорезного мрамора, по углам стояли огромные вазы высотой в человеческий рост. Горы девственно-чистых подушек лежали на полу, словно приглашали случайного гостя раскинуться на них и предаться порочным удовольствиям. В высоких стеклянных кувшинах горели разноцветные свечи, отбрасывавшие во все углы теплый свет и наполнявшие воздух благоуханием. В конце мраморного зала находился небольшой бассейн в форме звезды, где тихо струилась проточная вода. Во всем этом было нечто весьма театральное.

«Похоже на будуар королевы из кантийской легенды».

Магистр Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, являла собой главное украшение комнаты.

«Истинная королева торговцев».

Она сидела во главе стола в девственно-белом платье из мерцающего шелка с легчайшим, головокружительным намеком на прозрачность. На загорелой коже сияли драгоценности, которых хватило бы на небольшое состояние, волосы были подобраны вверх и закреплены гребнями слоновой кости, а несколько прядок художественно вились по сторонам лица. Казалось, что она готовилась к этому моменту весь день.

«И ни одно мгновение не было потрачено впустую».

Глокта, сгорбившийся на стуле напротив нее над тарелкой исходящего паром супа, чувствовал себя так, словно попал на страницы книги сказок.

«Или какого-то страшного романа. Действие происходит на экзотическом юге, магистр Эйдер в роли главной героини, а я — отвратительный, хромой, жестокосердный злодей… Чем кончится эта история, хотел бы я знать?»

— Итак, скажите мне, магистр, чему я обязан этой честью?

— Насколько я поняла, вы уже поговорили со всеми остальными членами совета. Я удивлена и даже слегка уязвлена тем, что вы до сих пор не нашли времени встретиться со мной.

— Прошу меня простить, если заставил вас чувствовать себя обойденной. Я всего лишь считал, что будет правильно оставить самую могущественную фигуру напоследок.

Она подняла голову с видом оскорбленной невинности.

«Идеально сыграно».

— Могущественную фигуру? Это вы обо мне? Вюрмс распоряжается финансами и выпускает указы, Виссбрук командует войсками и отвечает за укрепления. Кадия говорит от имени большей части горожан. Вряд ли я вообще «фигура» рядом с ними.

— Ну-ну, бросьте. — Глокта обнажил в улыбке беззубые десны. — Вы, несомненно, блистательны, но меня не так легко ослепить. Деньги Вюрмса — жалкие гроши по сравнению с прибылями торговцев пряностями. Народ Кадии доведен до почти беспомощного состояния. Благодаря вашему приятелю-пьянице Коске в вашем распоряжении есть силы, больше чем вдвое превосходящие войска Виссбрука. Союз заинтересован в здешней бесплодной земле по единственной причине: это торговля, которую контролирует ваша гильдия.

— Что ж, не люблю хвастаться, — магистр простодушно пожала плечами, — но я действительно имею в городе некоторое влияние. Как вижу, вы уже успели кое-что разузнать.

— Это мое основное занятие. — Глокта поднес ложку ко рту, очень стараясь не прихлебывать, чему мешал недостаток зубов. — Кстати, суп у вас просто восхитительный.

«И, будем надеяться, не отравленный».

— Я так и думала, что вы оцените. Как видите, я тоже задавала вопросы.

Вода плескалась и журчала в фонтане, ткани на стенах шелестели, серебряные приборы с тихим звоном касались тонкого фарфора.

«Я бы сказал, что первый раунд закончился вничью».

Карлота дан Эйдер первая прервала молчание.

— Разумеется, я понимаю, что вы приехали с заданием от самого архилектора и это задание величайшей важности. И я понимаю, что вы не из тех, кто привык ходить вокруг да около, но все же вам стоило бы действовать чуть более осторожно.

— Признаю, хожу я действительно неуклюже. Боевое ранение, да еще два года пыток… Чудо, что мне удалось сохранить ногу.

Она широко улыбнулась, открыв два ряда безупречных зубов.

— Я в восхищении, но мои коллеги, боюсь, иного мнения. И Вюрмс, и Виссбрук возымели к вам решительную неприязнь. «Зарвавшийся» — так, кажется, они говорили о вас. А другие слова я предпочту не повторять.

Глокта пожал плечами.

— Я приехал не для того, чтобы заводить друзей.

Он осушил бокал вина — как и ожидалось, превосходного.

— Но друзья бы вам пригодились. В конце концов, один друг — это на одного врага меньше. Давуст предпочитал доставлять неприятности всем и каждому, и результаты не были для него благоприятны.

— Давуст не имел удовольствия пользоваться поддержкой закрытого совета.

— Верно. Однако никакие бумаги не остановят удара кинжала.

— Это угроза?

Карлота дан Эйдер рассмеялась. Это был непринужденный, легкий, дружелюбный смех. Невозможно поверить, что человек, который так смеется, может быть предателем или угрожать кому-то. Ведь она просто очаровательная идеальная хозяйка, принимающая гостей.

«Однако я все еще сомневаюсь».

— Это совет. Совет, рожденный горьким опытом. Я бы предпочла, чтобы вы пока никуда не исчезали.

— В самом деле? Не ожидал, что я настолько желанный гость.

— Вы немногословны, вы любите противоречить, в вас есть что-то пугающее, а еще с вами приходится жестко ограничивать меню… Но дело в том, что вы мне нужнее здесь, чем там, — она махнула рукой, — куда делся Давуст. Куда бы он ни делся. Не хотите ли еще вина?

— С удовольствием.

Она поднялась со стула и скользнула к нему, словно танцовщица, мягко ступая по прохладному мраморному полу.

«Босиком, по кантийской моде».

Когда она наклонилась вперед, чтобы наполнить бокал гостя, легкий ветерок всколыхнул ее струящееся одеяние и дохнул в лицо Глокты пряным ароматом ее тела.

«Как раз такая женщина, какую выбрала бы мне в жены моя мать: прекрасная, умная и очень, очень богатая. Как раз такая женщина, какую выбрал бы в жены я сам, если уж на то пошло, когда был моложе. Когда был другим человеком».

Колеблющиеся огоньки свечей отражались в сиянии ее волос, сверкали в драгоценных камнях на длинной шее, мерцали в вине, льющемся из горлышка бутылки.

«Интересно, она пытается очаровать меня только потому, что в моих руках указ закрытого совета? Деловые интересы, не более того, — завязать хорошие отношения с влиятельным человеком. Или она надеется одурачить меня, отвлечь, заманить подальше от неприглядной правды?»

Их глаза на мгновение встретились. Карлота улыбнулась скупой понимающей улыбкой и снова перевела взгляд на его бокал.

«Я должен смотреть на нее, как бездомный мальчишка, что прижался грязным лицом к окну булочной и пускает слюни при виде сладостей, которых никогда не сможет себе позволить? Вряд ли».

— Куда делся Давуст?

Магистр Эйдер секунду помедлила, затем аккуратно поставила бутылку. Опустилась на ближайший стул, поставила локти на столешницу, оперла подбородок о ладони и посмотрела Глокте прямо в глаза.

— Я подозреваю, что он убит каким-то изменником внутри города. Скорее всего, агентом гурков. Возможно, я скажу вам то, что вы уже знаете, но Давуст подозревал, что внутри правящего совета города зреет заговор. Он доверил мне эту тайну незадолго до исчезновения.

«В самом деле?»

— Заговор внутри правящего совета? — Глокта покачал головой в притворном ужасе. — Неужели такое возможно?

— Давайте будем откровенны друг с другом, наставник. Я знаю, чего вы хотите. Мы, торговцы пряностями, потратили на этот город слишком много времени и денег, чтобы отдать его гуркам. И мне кажется, у вас больше шансов удержать его, чем у этих идиотов, Вюрмса и Виссбрука. Если в городе действительно есть изменник, я хочу, чтобы вы его нашли.

— Его… или ее.

Магистр Эйдер приподняла изящную бровь.

— От вашего внимания не могло ускользнуть, что я единственная женщина в совете?

— Не могло и не ускользнуло. — Глокта шумно втянул еще одну ложку супа. — Однако простите меня, если я пока не стану сбрасывать вас со счетов. Нужно нечто большее, чем вкусный суп и приятная беседа, чтобы убедить меня в чьей-то невиновности.

«Хотя, черт возьми, это уже гораздо больше, чем мне предлагали остальные».

Магистр Эйдер улыбнулась и подняла бокал.

— Что же мне нужно, чтобы убедить вас?

— Честно? Мне нужны деньги.

— Ах, деньги. Все неизбежно возвращается к ним. Выколачивать деньги из моей гильдии — все равно что копать колодец в пустыне: работа утомительная, грязная и почти всегда напрасная.

«Как допрос инквизитора Харкера».

— А какую сумму вы имели в виду?

— Ну, скажем, мы могли бы начать с сотни тысяч марок.

Эйдер чуть не поперхнулась вином.

«Скорее это похоже на тихое бульканье».

Она осторожно поставила свой бокал, деликатно откашлялась, промокнула губы уголком салфетки и, наконец, посмотрела на Глокту, приподняв бровь.

— Вы отлично знаете, что такая сумма нам не по силам.

— Тогда пока я ограничусь тем, сколько вы сможете мне дать.

— Хорошо, мы посмотрим, что можно сделать. Ваши запросы ограничиваются сотней тысяч марок, или я могу сделать для вас что-то еще?

— Да, есть еще кое-что. Мне нужно, чтобы торговцев убрали из храма.

Эйдер мягко потерла виски, словно требования Глокты вызвали у нее головную боль.

— Он хочет убрать торговцев из храма, — пробормотала она.

— Это необходимо, чтобы обеспечить поддержку Кадии. Если он будет против нас, мы не сможем долго удерживать город.

— Я годами твердила об этом нашим самонадеянным болванам. Но им так нравится топтать туземцев, это их любимое развлечение. Очень хорошо. Когда торговцы должны уйти?

— Завтра. Самое позднее.

— И они называли вас зарвавшимся! — Она покачала головой. — Ну хорошо. К завтрашнему утру я стану самым непопулярным магистром за всю историю, если мне вообще удастся удержать за собой мою должность. Но я попытаюсь продать вашу идею гильдии.

Глокта усмехнулся.

— Я совершенно уверен, что вы сумеете продать что угодно и где угодно.

— Вы хорошо торгуетесь, наставник. Если вам когда-нибудь надоест задавать вопросы, вас ждет ослепительное будущее в качестве купца.

— Купца? О нет, я не настолько беспощаден. — Глокта положил ложку в свою опустевшую тарелку и облизнул десны. — Не хочу показаться бесцеремонным, но как случилось, что во главе самой могущественной гильдии Союза оказалась женщина?

Эйдер помолчала, словно сомневалась, стоит ли отвечать на его вопрос.

«Или взвешивала, насколько откровенной можно быть».

Она смотрела на свой бокал, держа его за ножку и медленно поворачивая в руке.

— До меня магистром был мой муж. Когда мы поженились, мне было двадцать два, а ему около шестидесяти. Мой отец задолжал ему огромную сумму и предложил мою руку в качестве возмещения за невыплаченный долг.

«Ага, значит, и у нас есть свои горести».

Ее губы изогнулись в легкой презрительной усмешке.

— У моего мужа всегда был хороший нюх на сделки. Вскоре после нашей свадьбы его здоровье ухудшилось, и я начала все более активно заниматься его делами, а также делами гильдии. Ко времени его смерти я уже была магистром во всем, кроме титула, и мои коллеги оказались достаточно разумны, чтобы официально подтвердить мое положение. Торговцев пряностями всегда больше интересовали доходы, нежели общепринятые нормы. — Она подняла глаза и устремила взгляд на Глокту. — Я также не хочу показаться бесцеремонной, но как случилось, что герой войны стал палачом?

На этот раз выдержал паузу он.

«Хороший вопрос. И правда, как это произошло?»

— Для калек открывается не так уж много возможностей.

Эйдер медленно кивнула, не отводя взора от его лица.

— Должно быть, это было тяжело. Вернуться домой после долгого пребывания во тьме и понять, что друзьям ты совершенно не нужен. Увидеть в их глазах лишь чувство вины, жалость и отвращение. Обнаружить, что остался один.

У Глокты задергалось веко, и он осторожно потер его. Он никогда прежде ни с кем не обсуждал это.

«И вот, пожалуйста, говорю с совершенно незнакомым человеком».

— Не может быть никаких сомнений, я фигура трагическая. Раньше был полным дерьмом, теперь — пустая скорлупа. Выбирайте на вкус.

— Представляю, какую боль вы чувствуете, когда вас воспринимают вот таким образом. Много боли и много гнева.

«О, если бы ты только знала!»

— И все же мне это кажется странным решением: тот, кто подвергся мучениям, сам стал мучителем.

— Наоборот, нет ничего более естественного. По моему опыту, люди поступают с другими так, как другие поступили с ними. Вас продал отец и купил муж, а вы всю свою жизнь покупаете и продаете.

Эйдер нахмурилась.

«Теперь и ей будет над чем подумать».

— Мне казалось, боль могла научить вас состраданию.

— Сострадание? А что это такое? — Глокта сморщился, потирая ноющую ногу. — Печально, но факт: боль не дает ничего, кроме жалости к самому себе.


Костровая политика

Логен поерзал на жестком седле и прищурился, глядя вверх на нескольких птиц, круживших над огромной плоской равниной. Проклятье, как болит задница! Его ляжки были стерты, он задыхался от лошадиного запаха. Никак не мог найти удобное положение, чтобы не прищемить яйца: они все время оказывались стиснутыми. Он постоянно запускал руку за пояс штанов, чтобы их поправить. Чертовски неприятное путешествие, во всех отношениях.

На Севере он привык к дорожным разговорам. В детстве он говорил с отцом. В юности говорил со своими друзьями. Когда он ездил вместе с Бетодом, он разговаривал с ним — целыми днями, потому что тогда они были очень близки, почти как братья. Разговоры помогали не думать о волдырях на ногах, о голодном урчании в брюхе, о бесконечном треклятом холоде или о тех, кто вчера нашел свою смерть.

Логен хохотал над рассказами Ищейки, когда они вместе пробирались сквозь снежные заносы. Он ломал голову над тактическими задачами на пару с Тридубой, когда они тряслись верхом по грязи. Препирался с Черным Доу, когда они брели по болотам, и им годился любой повод для спора. В свое время он даже обменялся парой шуток с Хардингом Молчуном, а на свете найдется немного людей, которые могут сказать то же самое.

Он тихо вздохнул. Это был тяжкий вздох, застрявший в горле и не вырвавшийся наружу. Хорошие были времена, что и говорить, но теперь они остались далеко позади, в залитых солнцем долинах прошлого. Те парни давно вернулись в грязь. Умолкли навечно. И что еще хуже, бросили Логена здесь, у черта на куличках, с этой вот компанией.

Великого Джезаля дан Луфара не интересовали ничьи истории, кроме его собственных. Он сидел в седле, прямой как палка и надменный, задрав вверх подбородок и демонстрируя свое высокомерие, превосходство и презрение ко всему, что его окружало, — как юноша, который хвастается первым в жизни мечом, пока не узнает, что гордиться тут нечем.

Байяза не интересовала тактика. Если он открывал рот, то лишь отрывисто рявкал несколько слов, вроде «да» и «нет», и продолжал хмуро взирать поверх бесконечной травы, словно человек, совершивший страшную ошибку и не знающий, как выйти из положения. Его ученик тоже изменился с тех пор, как они покинули Адую: стал молчаливым, напряженным, настороженным.

Брат Длинноногий ушел далеко вперед, разведывал дорогу посреди равнины. Может, оно и к лучшему. Все остальные не произносили ни слова, но навигатор, надо признать, разговаривал слишком много.

Ферро ехала сбоку, на некотором расстоянии от общей группы: плечи сгорблены, брови сдвинуты в постоянной суровой гримасе, на щеке длинный багрово-серый шрам. Всем своим видом она старалась показать, что остальные — просто банда придурков. Она наклонилась вперед, навстречу ветру, и как будто толкала его, желая причинить ему боль своим лицом. Лучше уж с чумой шутки шутить, чем с ней, подумал Логен.

Вот и вся развеселая команда. Его плечи опустились.

— Долго ли еще мы будем добираться до края мира? — спросил он Байяза без особой надежды на ответ.

— Некоторое время, — буркнул маг сквозь зубы.

И Логен поехал дальше, усталый, разбитый и тоскующий. Ему на глаза попалось несколько птиц, медленно скользивших над бесконечной равниной. Хорошие, большие, жирные птицы. Логен облизнулся.

— Пара хороших кусков мяса нам бы не помешала, — пробормотал он.

Давненько уже он не пробовал свежего мяса. С тех самых пор, как они покинули Халцис. Логен погладил живот. Жирок, который он нагулял в городе, уже почти исчез.

Ферро взглянула на него, нахмурилась, потом подняла глаза вверх, на кружащих над головой птиц. Резко дернула плечом, скидывая лук.

— Ха! — усмехнулся Логен. — Ну, удачи тебе!

Он наблюдал, как она плавным, отточенным движением достает стрелу из колчана. Напрасные усилия. Даже Хардинг Молчун не сумел бы поразить такую цель, а Молчун управлялся с луком лучше всех, кого знал Логен. Он смотрел, как Ферро накладывает стрелу на тетиву: спина изогнута дугой, желтые глаза пристально следят за скользящими в небе силуэтами.

— Ты никогда не собьешь ее с такого расстояния, стреляй хоть тысячу раз!

Она натянула тетиву.

— Только стрелу зря потеряешь! — крикнул Логен. — Надо смотреть правде в глаза!

А вдруг, когда стрела будет падать вниз, она вонзится ему в лицо? Или попадет в шею лошади, и та рухнет на землю и задавит его? Подходящий конец для этого кошмарного путешествия.

В следующий миг одна из птиц, кувыркаясь, свалилась в траву. Стрела Ферро торчала из пробитого насквозь туловища.

— Ну и дела, — изумленно прошептал Логен.

Он смотрел, как Ферро снова натягивает лук. Вторая стрела взмыла вверх, в серое небо. Еще одна птица шлепнулась на землю, недалеко от первой. Логен уставился на них, не веря глазам.

— Не может быть!

— Только не надо говорить, что тебе не доводилось видеть и более странные вещи, — сказал Байяз. — Человек, который разговаривает с духами, путешествует с магами и внушает ужас всему Северу!

Логен натянул повод и спрыгнул с седла. На нетвердых, ноющих ногах прошагал через высокую траву, наклонился и поднял с земли одну из птиц: стрела торчала прямо из середины груди.

Если бы Логен стрелял в нее с расстояния в один фут, он едва ли смог бы сделать это точнее.

— Так не бывает.

Байяз, усмехаясь, смотрел на него сверху, сложив руки на луке седла перед собой.

— Легенды говорят, что в стародавние времена, еще до начала истории, наш мир и другая сторона были одним целым. Единый мир. Демоны разгуливали по земле, вольные творить все, что вздумается. Царил хаос, какой не приснится во сне. Демоны сходились с людьми, и от них рождались дети-полукровки — наполовину люди, наполовину демоны. Монстры. Демонова кровь. Один из них взял себе имя Эус. Он освободил человечество от тирании демонов, и ярость его битвы с ними изменила форму земли. Он отделил верхний мир от нижнего и запечатал врата между ними. Чтобы ужас никогда не вернулся, он изрек Первый закон: запрещено напрямую касаться Другой стороны, запрещено говорить с демонами.

Логен наблюдал за тем, как другие спутники мага смотрят на Ферро. Демонстрация столь невероятного искусства стрельбы из лука заставила нахмуриться и Луфара, и Ки. Ферро снова отклонилась в седле и до предела натянула тетиву. Она держала сверкающий наконечник стрелы совершенно неподвижно и в то же время ухитрялась пятками направлять лошадь в нужную сторону. Сам Логен с грехом пополам управлял своим скакуном при помощи поводьев; но он не постигал, какое отношение имеет ко всему этому бредовый рассказ Байяза.

— Демоны, Первый закон и все такое. — Логен взмахнул рукой. — И что с того?

— С самого начала Первый закон был полон противоречий. Любая магия исходит с Другой стороны, она омывает землю, как солнечный свет. Сам Эус отчасти был демоном, такими же были его сыновья Иувин, Канедиас, Гластрод и многие другие помимо них. Кровь демонов наделила их особыми дарами и особыми проклятиями. Она дала им могущество, долголетие, остроту зрения, недоступные для обычных людей. Их кровь перешла к детям, затем, постепенно разжижаясь, к детям детей и так далее, через многие столетия. Сначала дары проявлялись через поколение, потом через несколько, потом совсем редко. Кровь демонов истощилась и окончательно ушла из мира. Теперь, когда наш мир и нижний мир так отдалились друг от друга, мало кому удается увидеть проявление этих даров во плоти. Нам выпала редчайшая возможность стать этому свидетелями.

Логен поднял брови.

— Она наполовину демон?

— Гораздо меньше, чем наполовину, друг мой, — улыбнулся Байяз. — Сам Эус был наполовину демоном, а его мощи хватало, чтобы воздвигать горы и выкапывать ложа морей. Половина вселила бы в тебя такой ужас и такое вожделение, что твое сердце бы остановилось! Половина ослепила бы тебя с одного взгляда! Нет, здесь не половина. Самая малая крупица, не больше. Тем не менее в ней есть след Другой стороны.

— След Другой стороны, вот как? — Логен посмотрел на мертвую птицу в своей руке. — Значит, если бы я коснулся ее, нарушил бы Первый закон?

Байяз рассмеялся.

— Да, это тонкий вопрос! Ты не перестаешь меня удивлять, мастер Девятипалый. Интересно, что ответил бы на это Эус? — Маг поджал губы. — Полагаю, я в таком случае смог бы простить тебя. Но она… — Байяз кивнул лысой головой на Ферро. — Она, скорее всего, отрежет тебе руку.


Логен лежал на животе, разглядывая сквозь высокие стебли травы плоскую долину, по дну которой бежал мелкий ручеек. На ближнем берегу у воды стояло несколько домишек, а точнее, остовов. Крыш не было, лишь низкие полуразрушенные стены. Обломки валялись россыпью на косогоре, среди качающейся травы. Такая картина была привычной на Севере — множество деревень стояли покинутыми после всех прошедших войн. Людей выгоняли, вытаскивали, выкуривали из их жилищ. Логен частенько видел подобное и не единожды участвовал в деле. Он не гордился этим; он вообще мало чем гордился из того, что было с ним в те времена. Да и в любое другое время, если подумать.

— Да, здесь уже негде жить, — прошептал Луфар.

Ферро мрачно взглянула на него.

— Зато здесь можно хорошо спрятаться.

Наступал вечер, солнце садилось, и разрушенная деревня наполнилась тенями. Не было никаких следов человеческого присутствия. Никаких звуков, только вода журчала да легкий ветерок шелестел в траве. Никаких признаков людей, но Ферро была права: если нет признаков, это еще не значит, что нет опасности.

— Наверное, тебе стоит спуститься туда и осмотреть место, — вполголоса сказал Длинноногий.

— Мне? — Логен искоса взглянул на него. — А ты, значит, останешься здесь?

— Талантами, необходимыми для драки, я не обладаю. Ты это хорошо знаешь.

— Хм, — пробурчал Логен. — Драться ты не умеешь, но драку всегда найдешь.

— Находить — мое основное занятие. Я ведь навигатор, для этого я здесь.

— Тогда, может, ты найдешь для меня хорошую еду и постель? — вставил Луфар со своим ноющим союзным выговором.

Ферро с отвращением втянула в себя воздух сквозь зубы.

— Кому-то надо идти, — буркнула она, соскальзывая на животе со склона. — Я осмотрю левую сторону.

Никто не двинулся.

— Мы тоже идем, — бросил Логен Луфару.

— Что, и я?

— А кто еще? Три — хорошее число. Давай, пошли, и постарайся не шуметь.

Луфар поглядел вниз сквозь стебли травы, облизнул губы, потер ладони. Нервничает, понял Логен. Нервничает, но слишком горд, чтобы признаться в этом. Словно неопытный юнец перед боем, который притворяется, что ему не страшно. Но Логена не обманешь. Он видел это уже сотни раз.

— Будешь ждать до утра? — резко спросил он.

— Подумай лучше о собственных изъянах, северянин! — прошипел Луфар и пополз вниз по косогору. — У тебя их более чем хватает!

Он перевалился через гребень холма громоздко и неумело, оттопырив кверху зад, и колесики его больших сияющих шпор громко задребезжали. Логен ухватил его за куртку прежде, чем Луфар успел отползти хотя бы на шаг.

— А ты не собираешься снять это?

— Что?

— Твои долбаные шпоры, вот что! Я же сказал, не шуметь! Еще бы повесил колокольчик на свой торчок!

Луфар насупился, однако сел и снял шпоры.

— И не высовывайся! — прошипел Логен, толкая его назад, спиной в траву. — Ты хочешь, чтобы нас прикончили?

— Отстань от меня!

Логен снова пихнул напарника вниз и ткнул пальцем, чтобы тот как следует все уяснил:

— Я не собираюсь подыхать из-за твоих чертовых шпор! Если не умеешь двигаться тихо, оставайся с навигатором. — Он сердито кивнул на Длинноногого. — Может, вы вместе с его навигацией сумеете добраться до деревни, когда мы проверим, опасно ли там.

Логен покачал головой и пополз вниз по склону следом за Ферро.

Та была уже на полпути к ручью — скользила над обвалившимися стенами, ныряла в промежутки между ними, пригибаясь к земле и сжимая эфес изогнутого меча. Быстрая и беззвучная, как ветер над равниной.

Впечатляюще, кто спорит, но по части умения подкрадываться Логен ей не уступал. В молодости он этим славился. Не сосчитать, сколько людей и шанка он застиг врасплох. Если к тебе подкрадывается Девять Смертей, ты услышишь только один звук — бульканье собственной крови из перерезанного горла, так гласила молва. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он умеет подкрадываться.

Он приблизился к первой стене, перенес через нее ногу, тихий как мышка. Он перемещался плавно и мягко, как по маслу, не высовываясь. Его вторая нога зацепилась за какие-то камни на верху стены и со скрежетом поволокла их за собой. Логен попытался удержать эти камни, но сдвинул локтем еще больше, и они с грохотом покатились вниз. Логен неловко ступил на больную лодыжку, подвернул ее, взвыл от боли, рухнул на землю и покатился в заросли колючек.

— Дерьмо, — проворчал он, с трудом поднимаясь и нащупывая рукоять меча, запутавшегося в полах куртки.

Хорошо еще, что сразу не вынул меч, не то мог бы проткнуть себя насквозь. С одним его приятелем однажды случилось такое: вопил во все горло и до того увлекся, что не заметил, как споткнулся о корень и снес себе здоровенный кусок черепа своей же секирой. Вернулся в грязь ускоренным маршем.

Логен съежился среди упавших камней, готовый к тому, что на него кто-нибудь прыгнет. Однако все было тихо. Только ветер свистел сквозь дыры в старых стенах да вода лопотала в ручейке. Он пополз дальше, мимо кучи каменных глыб, сквозь старый дверной проем, переметнулся через накренившуюся стену, хромая на подвернутой ноге и пыхтя. Он уже не слишком заботился о тишине. Здесь никого не было, Логен понял это сразу после того, как упал. Иначе представление, какое он тут устроил, не прошло бы незамеченным. Ищейка, наверное, рыдал бы от смеха, будь он жив. Логен помахал в сторону гребня и мгновение спустя увидел, как Длинноногий машет ему в ответ.

— Никого, — пробормотал он сам себе.

— Нам повезло, — прошипел голос Ферро в паре шагов позади него. — Ты открыл новый способ разведки, розовый: наделать столько шума, чтобы все, кто есть, на тебя набросились.

— Давно не практиковался, — буркнул Логен. — Ну, ничего страшного. Тут все равно ни одной живой души.

— Но были.

Она стояла посреди руин одного из строений и, хмурясь, смотрела себе под ноги. Выжженное пятно на траве, несколько камней вокруг. Костер.

— День или два назад, — пробормотал Логен, ткнув в золу пальцем.

Луфар подошел к ним.

— Ну вот, значит, здесь все-таки пусто!

На его лице было самодовольное хитрое выражение, словно он оказался в чем-то прав, причем с самого начала. Только Логен не мог понять, в чем именно.

— Тебе повезло, что пусто, не то мы сейчас собирали бы тебя по кусочкам!

— Это я собирала бы вас обоих! — прошипела Ферро. — Надо было сразу пришить ваши бесполезные розовые головы друг к дружке! От вас не больше пользы, чем от кучи песку посреди пустыни! Здесь есть следы. Лошади, повозки. Несколько.

— Может, купцы? — с надеждой спросил Логен. Они с Ферро поглядели друг на друга. — Пожалуй, будет лучше, если дальше мы поедем не по дороге.

— Это слишком медленно. — Байяз уже спустился в деревню, Ки и Длинноногий шли позади с повозкой и лошадьми. — Чересчур медленно. Будем держаться дороги. Если кто-нибудь появится, мы успеем увидеть его заранее.

Луфар явно сомневался.

— Если мы увидим их, то они увидят нас. И что потом?

— Потом? — Байяз поднял бровь. — Потом наш знаменитый капитан Луфар защитит нас. — Он оглядел разрушенную деревню. — Здесь есть проточная вода и какое-никакое укрытие. Кажется, неплохое место для лагеря.

— Да, неплохое, — пробормотал Логен. Он уже обернулся к повозке в поисках материала для растопки, чтобы разжечь костер. — Я хочу есть. Что там с теми птицами?


Логен сидел над своим котелком и наблюдал, как все едят.

Ферро пристроилась на корточках на самой границе колеблющегося света костра, сгорбившись и низко склонив над миской скрытое тенью лицо. Она бросала по сторонам подозрительные взгляды и засовывала еду в рот пальцами, словно боялась, что кто-то выхватит кусок. Луфар проявлял меньше энтузиазма: он изящно покусывал птичье крылышко белыми передними зубами, словно мог отравиться, если дотронется до мяса губами. Отвергнутые кусочки были аккуратно выложены на край его тарелки. Байяз жевал смачно, с удовольствием, в бороде у него блестели капли подливки.

— Вкусно, — пробурчал он с набитым ртом. — Возможно, мастер Девятипалый, тебе стоит подумать о карьере повара, если ты когда-нибудь устанешь от… — Он махнул в воздухе ложкой. — От того, чем ты занимаешься.

Логен хмыкнул. На Севере у костра дежурили все по очереди, и это почиталось за честь. Хороший повар ценился почти так же, как хороший боец. Но не здесь. Ни один из этой компании никуда не годился, если речь шла о приготовлении еды. Байяз едва-едва мог вскипятить себе чай, но дальше его умения не простирались. Ки сумел бы разве что вытащить сухарь из коробки, и то в лучшем случае. Что касается Луфара, то Логен сомневался, знает ли он, где у котелка дно, а где крышка. Ферро, судя по всему, презирала саму идею приготовления еды. Логен подозревал, что она привыкла к сырой пище. А может быть, и к живой.

На Севере, когда после тяжелого дня мужчины собирались на трапезу у больших костров, существовал строгий распорядок — кому где сидеть. Вождь восседал во главе, вокруг рассаживались его сыновья и названные клана. Дальше карлы занимали места в зависимости от заработанной славы. Трэлям разрешалось развести собственные маленькие костерки где-нибудь поодаль. Люди всегда знали свое место и меняли его, только когда приказывал вождь в знак уважения к службе, которую они ему сослужили, или за редкостную отвагу в бою. Если кто-то садился не туда, его могли здорово поколотить, а то и убить. Место у костра в каком-то смысле означало место в жизни.

Здесь, на равнине, все было по-другому. Но Логен все же видел определенную закономерность в том, кто где сидит, и это его не радовало. Он сам и Байяз расположились близко к огню, но остальные отодвинулись дальше, чем нужно в такую холодную ночь. Ветер и сырость сгоняли всех вместе, но люди как будто отталкивали друг друга. Логен взглянул на Луфара, презрительно кривившегося над миской, словно она была полна мочи. Никакого уважения. Логен взглянул на Ферро, метавшую в него желтые молнии из прищуренных глаз. Никакого доверия. Он печально покачал головой. Без доверия и уважения команда развалится в первой же стычке, как стена, сложенная без извести.

Однако когда-то Логен справился с еще более сложными людьми. Тридуба, Тул Дуру, Черный Доу, Хардинг Молчун — с каждым он дрался один на один и побил их всех. Он сохранил им жизнь и взял с них клятву следовать за собой. Каждый из них сделал все возможное, чтобы убить его — и у них имелись на то причины, — но в конце концов Логен завоевал их доверие, уважение и даже дружбу. Немного знаков внимания и очень много времени, вот что ему для этого понадобилось. «Терпение — вождь добродетелей, — говаривал его отец, и еще: — За день через горы не перевалишь». Может быть, время против них, однако спешкой тут ничего не добьешься. Надо смотреть правде в глаза.

Логен вытянул затекшие ноги, взялся за мех с водой, встал и медленно пошел к тому месту, где сидела Ферро. Ее глаза следили за ним, пока он приближался. Ферро была странной, без сомнений, и не только по виду — хотя, мертвые знают, вид у нее тоже достаточно странный. Она казалась твердой, острой и холодной, как новый клинок, и по-мужски безжалостной. Казалось, такая и соломинки утопающему не протянет, однако она спасла Логена, и не один раз. Из всех спутников мага в первую очередь он бы доверился именно Ферро. Поэтому он присел рядом с ней на корточки и протянул ей мех, бугристая тень которого подрагивала на шероховатой стене позади нее.

Ферро посмотрела на мех, нахмурилась, подняла мрачный взгляд на Логена. Потом выхватила мех у него из рук, отвернулась и снова согнулась над миской, так что он видел ее костлявые лопатки. Ни слова благодарности, ни единого жеста, но он не был в обиде. В конце концов, за день через горы не перевалишь.

Логен вернулся на свое место у огня и стал смотреть, как танцуют языки пламени, отбрасывая переменчивый свет на угрюмые лица его спутников.

— Кто-нибудь знает какие-нибудь истории? — спросил он с надеждой.

Ки вздохнул, Луфар скривил губу, глядя на Логена сквозь пламя. Ферро ничем не показала, что вообще его услышала. М-да, не очень обнадеживающее начало.

— Никто?

Молчание.

— Ну ладно, я вообще-то знаю пару песен… Если вспомню слова. — Логен прочистил горло.

— Ну хорошо! — вмешался Байяз. — Если это спасет нас от песен, то я знаю сотни историй. Что бы вы желали услышать? Любовную историю? Смешную? Рассказ о мужестве, преодолевающем все препятствия?

— Об этих краях, — предложил Луфар. — О Старой империи. Если это был такой великий народ, как он дошел до такого? — Он кивнул головой на обвалившиеся стены и все то, что лежало за ними: многие мили пустого пространства. — Это же пустоши!

Байяз вздохнул.

— Я мог бы рассказать, однако нам посчастливилось — мы путешествуем в компании с уроженцем Старой империи, и он, к тому же, ревностно изучает историю. Мастер Ки! — Ученик неохотно оторвался от созерцания огня. — Не согласишься ли ты просветить нас? Каким образом империя, некогда блистательный центр мира, пришла к такому упадку?

— Это долгая история, — пробормотал ученик. — Должен ли я начать с самого начала?

— А откуда же еще следует начинать?

Ки пожал тощими плечами и заговорил:

— У всемогущего Эуса — отца мира, победителя демонов, закрывшего врата, — было четверо сыновей. И каждого Эус наделил особым талантом. Старшему сыну, Иувину, он передал высокое искусство — умение изменять мир при помощи магии, укрощенной знанием. Ко второму сыну, Канедиасу, перешел дар делания — умение придавать нужную форму камню и металлу. Третьему сыну, Бедешу, Эус подарил способность разговаривать с духами и подчинять их своей воле. — Ки широко зевнул и, моргая, уставился в огонь. — Так были рождены три чистых направления магии.

— Мне послышалось, что у него было четыре сына, — буркнул Луфар.

Взгляд Ки скользнул вбок.

— Так и есть, и здесь лежит исток разрушения империи. Гластрод был младшим сыном Эуса. К нему должен был перейти дар общения с Другой стороной, тайное искусство призывать демонов из нижнего мира и подчинять их воле призвавшего. Однако это было запрещено Первым законом. Поэтому Эус не дал младшему сыну ничего, кроме своего благословения, а мы знаем, чего это стоит. Он открыл троим сыновьям их долю секретов и ушел, наказав детям нести в мир порядок.

— Порядок! — Луфар швырнул свою тарелку в траву и окинул презрительным взглядом сумрачные развалины. — Не слишком они преуспели!

— Вначале у них все получалось. Иувин взялся за дело с охотой, использовал все свое могущество и все свои знания. На берегах Аоса он нашел народ, который ему понравился. Научил этих людей наукам и ремеслам, дал им правительство и законы. Обретенные знания помогли им покорить всех соседей, и Иувин сделал их вождя императором. Шли года, сменялись поколения, нация росла и процветала. Земли империи простерлись на юг до Испарды, на север до Анконуса, на восток до самого Круглого моря и еще дальше. Император следовал за императором, но Иувин всегда был рядом — направлял, советовал, придавал форму событиям в соответствии со своим великим замыслом. Все было цивилизованно, мирно и благополучно.

— Почти все, — вставил Байяз, вороша палочкой угли угасающего костра.

Ки усмехнулся.

— Мы забыли о Гластроде — как и его отец. Обойденный сын. Отвергнутый сын. Обманутый сын. Он вымаливал у братьев хотя бы толику их секретов, но те ревниво относились к отцовским дарам и все трое отказали ему. Он видел, чего достиг Иувин, и преисполнился невыразимой горечью. Он нашел темные места мира и там втайне принялся изучать науки, запрещенные Первым законом. Он нашел эти темные места и прикоснулся к Другой стороне. Он нашел эти темные места и заговорил на языке демонов, и услышал в ответ их голоса. — Голос Ки упал до шепота. — И голоса сказали Гластроду, где нужно копать…

— Очень хорошо, мастер Ки, — жестко перебил Байяз. — Я вижу, теперь ты изучил тему весьма глубоко. Однако не стоит задерживаться на деталях. О раскопках Гластрода мы поговорим в другой раз.

— Конечно, — пробормотал Ки. Его темные глаза поблескивали в свете костра, на изможденном лице лежали мрачные тени. — Вам виднее, учитель. Итак, Гластрод строил планы. Он наблюдал из тени. Он собирал тайные знания. Он льстил, угрожал и лгал. У него ушло не много времени, чтобы направить слабовольных на исполнение его замыслов, а сильных обратить друг против друга, ибо он был ловок, обаятелен и обладал прекрасной внешностью. Теперь он постоянно слышал голоса — голоса из нижнего мира. Они внушали ему, что нужно повсюду сеять раздоры, и он слушался. Они побуждали его поедать человеческую плоть, чтобы овладеть силой жертв, и он соглашался. Они велели ему разыскать потомков демонов, еще остававшихся в нашем мире, отвергнутых, ненавидимых, изгнанных, и собрать из них армию; и он повиновался.

Кто-то коснулся Логенова плеча, и тот чуть не подпрыгнул на месте. Над ним стояла Ферро и протягивала ему мех с водой.

— Спасибо, — пробурчал он и взял мех у нее из рук.

Логен старательно делал вид, что спокоен, но сердце его безумно колотилось. Он отхлебнул небольшой глоток, ударом ладони загнал обратно пробку и положил мех рядом с собой. Когда он поднял голову, Ферро не ушла. Она по-прежнему стояла над ним, глядя вниз на пляшущие языки пламени. Логен подвинулся, освобождая место. Ферро насупилась, потопталась на месте, потом медленно опустилась на землю и села, поджав ноги, на достаточном расстоянии от Логена. Протянула ладони к огню и оскалила блеснувшие зубы.

— Там холодно.

— Эти стены не очень-то защищают от ветра, — кивнул Логен.

— Да.

Ферро перевела взгляд на Ки.

— Не останавливайся из-за меня, — резко произнесла она.

Ученик усмехнулся и продолжил:

— Странным и зловещим было воинство, собранное Гластродом. Он дождался момента, когда Иувин покинул империю, пробрался в Аулкус, который тогда был столицей, и начал действовать по заранее подготовленному плану. Это было так, словно весь город охватило безумие. Сын восставал на отца, жена на мужа, сосед на соседа. Император был убит на ступенях дворца собственными сыновьями, а затем они, обезумев от алчности и зависти, обратились друг против друга. Извращенная армия Гластрода проскользнула в сточные трубы под городом и поднялась оттуда, превратив улицы в могильные ямы, а площади — в бойни. Некоторые демоны могли принимать чужой облик, похищая лица у людей.

Байяз покачал головой.

— Принятие облика… жуткая и коварная вещь.

Логен вспомнил женщину, которая говорила с ним среди холода и тьмы голосом его умершей жены. Он нахмурился и расправил плечи.

— Да, вещь поистине жуткая, — отозвался Ки, и его болезненная усмешка стала еще шире. — Ибо кому можно доверять, если нельзя верить собственным глазам и ушам, невозможно отличить друга от врага? Но самое худшее было впереди. Гластрод призвал демонов с Другой стороны, подчинил их своей воле и послал уничтожить тех, кто еще мог ему противиться.

— Призыв и подчинение, — прошептал Байяз. — Проклятые искусства! Страшный риск. Чудовищное нарушение Первого закона.

— Гластрод не признавал никаких законов, помимо собственной силы. Вскоре он уже восседал в императорском тронном зале на куче черепов, жадно пожирая человеческую плоть, как дитя сосет материнское молоко, и купаясь в лучах своей ужасной победы. Империя растворилась в хаосе, напоминавшем, хоть и весьма отдаленно, хаос древних дней до пришествия Эуса, когда наш мир и мир нижний были единым целым.

Порыв ветра ворвался в щели между древних камней, и Логен, поежившись, плотнее закутался в одеяло. Эта чертова история действовала ему на нервы — похищение чужих лиц, насылание демонов, пожирание людей. Однако Ки не собирался останавливаться.

— Когда Иувин узнал о том, что сотворил Гластрод, он пришел в страшную ярость и обратился за помощью к братьям. Канедиас не захотел прийти. Он сидел взаперти, возился со своими машинами и ничего не хотел знать о внешнем мире. Иувин и Бедеш без него собрали армию и пошли войной на своего брата.

— Ужасная война, — пробормотал Байяз. — С ужасным оружием и ужасными потерями.

— Война охватила весь континент от края до края, в нее влились все мелкие распри, она породила неисчислимое множество междоусобиц и преступлений, чьи последствия до сих пор отравляют мир. Однако в итоге Иувин одержал победу. Гластрод был осажден в Аулкусе, его подменыши были раскрыты, его армия была рассеяна. И тогда, в самый отчаянный момент, голоса из нижнего мира нашептали ему план. «Открой врата на Другую сторону, — сказали они. — Сорви засовы, сломай печати и распахни двери, затворенные твоим отцом. Преступи Первый закон в последний раз — впусти нас обратно в мир, и тебя больше никогда никто не обойдет, не отвергнет и не обманет».

Первый из магов медленно кивнул сам себе.

— Однако его снова обманули.

— Несчастный глупец! Создания Другой стороны сделаны из лжи. Иметь с ними дело значит подвергать себя самой страшной опасности. Гластрод подготовился к ритуалу, но в спешке допустил какую-то незначительную ошибку. Возможно, всего лишь уронил крупицу соли, но результат оказался поистине кошмарным. Великая сила, которой хватило бы, чтобы прорвать ткань мироздания, вышла на волю без всякой формы и без всякого смысла. Гластрод уничтожил сам себя. Аулкус, великая и прекрасная столица империи, превратился в пустыню, земли вокруг него были навеки отравлены. Теперь никто не решается приближаться к этому месту, все обходят его за многие мили. Город похож на разоренное кладбище, там нет ничего, кроме развалин. Достойный памятник глупости и гордыне Гластрода и его братьев. — Ученик поднял глаза на Байяза. — Я рассказал верно, мастер?

— Все верно, — пробормотал мат. — Я знаю. Я видел это. Молодой глупец с пышной блестящей шевелюрой… — Он провел рукой по своему голому черепу. — Молодой глупец, столь же невежественный в магии, науке и путях силы, как ты сейчас, мастер Ки.

Ученик склонил голову.

— Я живу лишь для того, чтобы учиться.

— И в этом отношении ты весьма продвинулся… Как тебе понравился рассказ, мастер Девятипалый?

Логен поджал губы.

— Вообще-то я рассчитывал на что-то более веселое, но надо брать то, что предлагают.

— Сплошная чепуха, если хотите знать мое мнение, — презрительно вставил Луфар.

Байяз хмыкнул.

— Как удачно, что никто не хочет его знать. Может быть, вам стоило бы помыть котелки, капитан, пока еще не слишком стемнело?

— Что? Я?

— Один из нас добыл пищу, другой ее приготовил. Третий развлек историей. Вы единственный, кто до сих пор не внес своей лепты.

— За исключением вас!

— О, я чересчур стар, чтобы плескаться в воде в это время суток. — Лицо Байяза стало суровым. — Великий человек должен прежде всего научиться смирению. Посуда ждет вас!

Луфар открыл было рот, чтобы возразить, потом передумал и сердито вскочил с места, швырнув свое одеяло на траву.

— Чертовы котелки! — прошипел он, подбирая посуду с земли возле костра, и затопал в сторону ручья.

Ферро наблюдала за его удаляющейся спиной со странным выражением лица, которое могло бы сойти за улыбку. Затем она снова перевела взгляд на огонь и облизнула губы. Логен откупорил мех с водой и протянул ей.

— Угу, — буркнула она, выхватила мех и сделала быстрый глоток. Потом, вытирая рот рукавом, покосилась на него и сдвинула брови. — Что?

— Ничего, — поспешно ответил Логен, отводя взгляд и поднимая вверх пустые ладони. — Ровным счетом ничего.

Однако про себя он улыбался. Знаки внимания и время, вот как он этого добился.


Небольшие преступления

— Холодно, полковник Вест?

— Да, ваше высочество, зима уже на подходе.

Ночью выпало что-то вроде снега — холодная слякоть превратилась в скользкую ледяную корку. Теперь, в бледном свете утра, весь мир казался подмороженным. Копыта лошадей хрустели и чавкали в подмороженной грязи. Вода печально капала с подмороженных деревьев. Вест не был исключением. Его дыхание облачками пара вырывалось из хлюпающего носа, онемевшие от холода кончики ушей неприятно пощипывало.

Принц Ладислав почти не замечал этих неудобств. Правда, он был закутан в огромную шубу, к которой прилагались шапка и рукавицы из блестящего черного меха; наряд, без сомнений, стоил не одну сотню марок. Принц широко улыбнулся, обернувшись через плечо:

— Однако люди, кажется, здоровы и бодры несмотря ни на что!

Вест едва мог поверить своим ушам. Собственный Королевский полк, находившийся под командованием Ладислава, выглядел вполне счастливо, это верно. Просторные палатки располагались стройными рядами в центре лагеря: разведены костры, рядом привязаны лошади, все как полагается. Но положение рекрутов, составлявших добрых три четверти их сил, было менее веселым. Они были подготовлены из рук вон плохо. Необученные, без оружия, одни слишком больные, другие слишком старые для похода, не говоря уже о битве. Некоторые не имели ничего, кроме собственной одежды, да и та была в плачевном состоянии.

Вест видел людей, сбившихся вместе под деревьями в поиске тепла, и от дождя их защищала лишь половина одеяла. Просто позор.

— Собственные Королевские обеспечены хорошо, но я беспокоюсь о положении рекрутов, ваше…

— Да, — продолжал Ладислав одновременно с ним, словно Вест ничего и не говорил, — здоровы, бодры и грызут удила! Должно быть, огонь в груди не дает им замерзнуть, а, Вест? Не могут дождаться, пока увидят неприятеля! Черт подери, какая жалость, что мы должны томиться без толку здесь, за этой чертовой рекой!

Вест закусил губу. Невероятные способности принца Ладислава к самообману день ото дня становились все поразительнее. Умом его высочества прочно овладела идея стать прославленным полководцем, под чьим командованием находится несравненное войско идеальных солдат. Одержать великую победу и вернуться в Адую, где его встретят как героя. Однако вместо того, чтобы приложить хоть малую толику усилий для осуществления своего желания, он вел себя так, будто это уже свершилось, не обращая внимания на истинное положение дел. Ничего неприятного, нежелательного или противоречащего его нелепым представлениям принц попросту не замечал. Тем временем хлыщи из штаба принца, все вместе не набравшие и месяца боевого опыта, восхваляли его тонкие суждения, хлопали друг друга по плечам и соглашались со всеми его высказываниями, какими бы идиотскими они ни были.

Человек, который никогда ни в чем не нуждался, никогда ни к чему не стремился и никогда ни в чем себя не ограничивал, имеет очень странный взгляд на мир, думал Вест. И вот тому доказательство: едет рядом, сияя улыбкой, словно забота о десяти тысячах человек — легкое бремя. Кронпринц, как справедливо заметил лорд-маршал Берр, абсолютно не знаком с реальным миром.

— Холодно, — пробурчал Ладислав. — Это не очень-то похоже на пустыни Гуркхула, да, полковник Вест?

— Да уж, ваше высочество.

— Однако некоторые вещи остаются неизменными. Я говорю о войне, Вест, о войне в целом! Она везде одинакова! Беззаветная отвага! И честь! И слава! Вы ведь сражались вместе с полковником Глоктой, я не ошибаюсь?

— Вы правы, ваше высочество.

— Я всегда любил слушать рассказы о подвигах этого человека! В детстве он был одним из моих героев. Как он обходил врага кавалерийским налетом, перекрывал пути снабжения, нападал на обозы и все такое прочее! — Стек в руке принца описал в воздухе петлю и пал на воображаемый обоз. — Превосходно! Я полагаю, вы это видели?

— Кое-что видел, ваше высочество.

Кроме того, Вест видел немало солнечных ожогов и натертых седлом ссадин, грабежей, пьянства и тщеславных выходок, чтобы порисоваться перед другими.

— Полковник Глокта, клянусь головой! Нам здесь не помешала бы его отвага, как по-вашему, Вест? Его напор! Его решительность! Чертовски жаль, что он погиб.

Вест поднял голову.

— Он не погиб, ваше высочество.

— Не погиб?

— Он был захвачен в плен гурками, а затем вернулся в Союз, когда война закончилась. Он… э-э… поступил на службу в инквизицию.

— В инквизицию? — ужаснулся принц. — Что может заставить человека отказаться от солдатской жизни ради этого?

Вест поискал подходящие слова и решил, что лучше не отвечать.

— Не могу себе представить, ваше высочество.

— Поступил на службу в инквизицию! Кто бы мог подумать?!

Некоторое время они ехали в молчании. Постепенно улыбка вернулась на лицо принца.

— Однако мы говорили о воинской славе, верно?

Вест поморщился.

— Совершенно верно, ваше высочество.

— Вы ведь были первым, кто прошел сквозь брешь при Ульриохе? Первым, так мне докладывали! Вот это честь! Вот это слава! Должно быть, это незабываемое ощущение, правда, полковник? Незабываемое!

Пробиваться сквозь гущу расколотых камней и бревен вперемешку с искореженными трупами. Слепнуть от дыма, задыхаться в пыли. Крики, стоны, металлический лязг наполняют воздух, трудно дышать от страха. Люди теснят со всех сторон, падают, вопят, истекают кровью и потом, черным от грязи и копоти; едва различимые лица искажены болью и гневом. Демоны в аду.

Вест помнил, как он кричал «Вперед!» снова и снова, пока не сорвал голос, хотя сам потерял всякое представление о направлении. Помнил, как ткнул кого-то мечом — друга или врага, он тогда не знал, как не знал и теперь. Помнил, как упал, разбил себе голову о камень и разорвал куртку о торчащий обломок доски. Мгновения в памяти — словно фрагменты истории, которую ему когда-то кто-то рассказал.

Вест поежился, чувствуя озноб в своей легкой шинели.

— Да, незабываемое ощущение, ваше высочество.

— Черт побери, как жаль, что этого мерзавца Бетода встретим не мы! — Принц Ладислав раздраженно рассек воздух стеком. — Это ненамного лучше, чем стоять в каком-нибудь треклятом карауле! Похоже, Берр держит меня за дурака! Вам так не кажется, майор?

Вест глубоко вздохнул.

— Право, не могу сказать, ваше высочество.

Но переменчивый ум принца уже обратился к другой теме:

— А что там с вашими ручными северянами? У них такие забавные имена! Как зовут этого неумытого? Борзой, что ли?

— Ищейка.

— Да-да, точно, Ищейка! Превосходно! — Принц рассмеялся. — А другой — черт возьми, такого здоровенного парня я в жизни не видел! Потрясающе! И чем же они занимаются?

— Я послал их в разведку на северный берег реки, ваше высочество. — Вест был бы не прочь сам пойти вместе с ними. — Даже если враг далеко, мы должны точно знать обстановку на случай внезапного нападения.

— Ну разумеется, должны! Отличная идея. Чтобы тотчас же подготовить атаку!

Вообще-то Вест скорее имел в виду возможность своевременно отступить и послать на самой быстрой лошади гонца к маршалу Берру, но не было смысла упоминать об этом. В представлении принца все военные действия сводились к приказам о победоносном наступлении, после чего можно спокойно возвращаться в постель. Таких слов, как «стратегия» и «отступление», в его словаре не было.

— Точно, — бормотал принц себе под нос, пристально глядя на деревья за рекой. — Подготовить атаку и смести их обратно к границе…

Граница была в сотне лиг отсюда. Вест воспользовался моментом.

— Ваше высочество, если позволите, у меня еще очень много дел.

И это была истинная правда. Лагерь был организован — вернее, совершенно не организован — без малейшей мысли об удобстве или обороне. Дикий лабиринт палаток из ветхой холстины на большом лугу у реки, где почва была слишком мягкой и грозила превратиться в болото, размолотая в липкую грязь колесами обозных телег. Вначале там не было отхожих мест, потом их вырыли, но слишком неглубоко и слишком близко к лагерю, недалеко от того места, где складировалась провизия. Провизию, кстати сказать, недостаточно тщательно подготовили и плохо упаковали, она вот-вот начнет портиться, привлекая к себе крыс со всей Инглии. Вест не сомневался, что, если бы не холод, лагерь уже сейчас охватила бы эпидемия.

Принц Ладислав взмахнул рукой.

— Конечно, я понимаю, много дел… Но ведь завтра вы расскажете мне еще что-нибудь, Вест? Про полковника Глокту и так далее… Черт, как все-таки жаль, что он погиб! — прокричал принц, уже пускаясь легким галопом в направлении своего громадного пурпурного шатра, воздвигнутого высоко на холме, над всеобщей вонью и сумятицей.

Вест с некоторым облегчением развернул свою лошадь и поскакал вниз по склону, к лагерю. Он видел, как люди пробираются через подмерзшую слякоть, замотанные в грязное тряпье, дрожащие, с облачками пара от дыхания. Другие сидели понурыми группами возле расставленных палаток — в разномастной одежде, они жались к еле тлеющим кострам, возились с едой, играли отсыревшими картами в свои жалкие игры или пили и глядели перед собой в холодное пространство.

Подготовленные рекруты отправились с Поулдером и Кроем навстречу неприятелю, а Ладиславу оставили отребье — тех, кто слишком слаб для серьезного марша, слишком плохо снаряжен для настоящего сражения, слишком измучен даже для того, чтобы найти себе праздное занятие. Эти люди, возможно, за всю жизнь ни разу не покидали свои дома, но были вынуждены отправиться в заморскую землю, о которой они ничего не знали, чтобы сражаться с врагом, с которым они не ссорились, по причинам, которых они не понимали.

Если в начале пути кто-то из них и испытывал нечто вроде патриотического подъема, то к настоящему времени тяжелые переходы, плохое питание и холодная погода окончательно истощили и выморозили весь их энтузиазм. Принц Ладислав отнюдь не был вдохновенным вождем, способным его возродить, и не предпринимал для этого никаких усилий.

Вест глядел с высоты седла на эти угрюмые, усталые, измученные лица, и они смотрели ему вслед. Они уже побеждены. Все, чего они хотели, это вернуться домой, и Вест едва ли мог их осуждать. Он и сам хотел того же.

— Полковник Вест!

Ему улыбался какой-то здоровяк в мундире офицера Собственных Королевских, заросший густой бородой. Вест с изумлением понял, что это Челенгорм. Он спрыгнул с седла и обеими руками сжал руку старого приятеля. Радостно было видеть его — крепкого, честного, надежного. Он напоминал о прошлой жизни, когда Вест не имел дела с великими мира сего и все было во много раз проще.

— Как дела, Челенгорм?

— Хорошо, спасибо, сэр. Вот решил пройтись по лагерю, пока мы ждем неприятеля. — Здоровяк Челенгорм сложил руки лодочкой и подышал в них, потом потер ладонь о ладонь. — Пытаюсь согреться.

— По моему опыту, это и есть война. Бесконечное ожидание в неблагоприятных условиях. Ожидание, время от времени сменяющееся моментами глубочайшего ужаса.

Челенгорм невесело ухмыльнулся.

— Ну, значит, у нас все впереди. Как дела в штабе принца?

Вест покачал головой.

— Соревнуются, кто из них самый заносчивый, невежественный и никчемный. А как насчет вас? Как вам лагерная жизнь?

— Ну, у нас-то все не так плохо. А вот кое-кому из рекрутов я не завидую — они уже не годятся для сражений. Я слышал, двое или трое самых старых прошлой ночью замерзли.

— Такое случается. Будем надеяться, что их хотя бы зароют поглубже и подальше от лагеря.

Вест видел, что Челенгорм счел его бессердечным, но тут уж ничего не поделаешь. Из погибших в Гуркхуле лишь немногие пали на поле боя. Несчастные случаи, болезни, загноившиеся легкие ранения — в конце концов ты привыкаешь и начинаешь ждать этого. А когда солдаты так плохо экипированы, как эти рекруты? Да им придется ежедневно хоронить людей!

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он Челенгорма.

— Только одну вещь. Моя лошадь потеряла подкову в этой грязище; я попытался отыскать кого-то, кто сможет подковать коня… — Челенгорм развел руками. — Хорошо, если я ошибаюсь, но, по-моему, в лагере нет ни одного кузнеца!

Вест воззрился на него.

— Ни одного?

— По крайней мере, я так никого и не нашел. Горны есть, наковальни, кувалды и все прочее имеется, но работать некому.

Я тут поговорил с одним из квартирмейстеров, и он сказал, что генерал Поулдер отказался отпустить к нам хотя бы одного из своих кузнецов, и генерал Крой тоже, так что… — Челенгорм пожал плечами. — У нас их не оказалось.

— И никто не догадался проверить?

— А кто?

Вест ощутил знакомую боль, набухающую позади глазных яблок. Стрелам нужны наконечники, клинки необходимо точить, доспехи, седла и телеги, везущие припасы, ломаются и нуждаются в починке. Армия, в которой нет кузнецов, немногим лучше армии, у которой нет оружия. А они торчат посреди этого насквозь промерзшего края, во многих милях от ближайшего поселения. Хотя…

— Помнится, мы по пути видели штрафную колонию?

Челенгорм сощурил глаза, пытаясь припомнить:

— Да, кажется, там была литейная. Я видел дымок над деревьями…

— У них там должны быть опытные работники по металлу.

Брови здоровяка приподнялись.

— Но они же преступники!

— Ну, какие есть. Сегодня у вас неподкованная лошадь, а завтра нам будет нечем сражаться! Соберите дюжину людей и найдите повозку. Мы отправляемся сейчас же.


Тюрьма возвышалась над зарослями деревьев, за холодной пеленой дождя виднелась ограда — стена из огромных замшелых бревен, увенчанная погнутыми ржавыми штырями. Мрачный вид, да и само место мрачное. Не дожидаясь, пока Челенгорм и его люди подтянутся, Вест соскочил с седла, перешел слякотную разбитую дорогу, приблизился к воротам и замолотил рукоятью шпаги по потемневшему дереву.

Пришлось какое-то время подождать, пока маленькое смотровое окошко открылось. Оттуда на Веста угрюмо глянули серые глаза над черной маской. Практик инквизиции.

— Я полковник Вест.

— И что? — Глаза холодно рассматривали его.

— Я из штаба кронпринца Ладислава, мне нужно поговорить с комендантом этого лагеря.

— Зачем?

Вест нахмурился, изо всех сил стараясь сохранять важный вид, несмотря на облепившие голову мокрые волосы и капли дождя, стекавшие с подбородка.

— Идет война, и у меня нет времени объяснять вам, что к чему! Мне необходимо поговорить с комендантом, это очень срочно!

Глаза прищурились. Некоторое время практик смотрел на Веста, затем перевел взгляд на дюжину замызганных солдат за его спиной.

— Хорошо, — проговорил практик. — Вы можете войти, но только вы один. Остальным придется подождать снаружи.

Главная улица колонии представляла собой полосу размешанной ногами глины между хлипкими лачугами. С карнизов стекали струи воды, расплескиваясь по грязи. Посреди дороги, насквозь мокрые, двое мужчин и женщина тяжело толкали нагруженную камнями повозку, увязавшую выше осей в жидкой грязи. Лодыжки всех троих сковывали тяжелые цепи. Измученные, исхудалые, пустые лица, позабывшие о надежде так же, как они позабыли о пище.

— Давайте толкайте, мать вашу! — рявкнул на них практик, и они снова склонились над своей незавидной участью.

Вест через грязь двинулся к каменному зданию в дальнем конце лагеря, без особого успеха пытаясь перепрыгивать с одного сухого клочка земли на другой. Еще один хмурый практик стоял на пороге, вода текла ручьем с куска грязной непромокаемой ткани, наброшенного на его плечи, суровый взгляд следил за Вестом внимательно и бесстрастно. Вест со своим провожатым прошли мимо него без единого слова и вступили в темное помещение, наполненное барабанным стуком дождевых капель. Практик постучал в расшатанную дверь.

— Войдите.

Небольшая скромная комната с серыми стенами, холодная и пахнущая сыростью. Неяркий огонек мигал за решеткой очага, полка прогибалась от книг. С портрета на стене царственно взирал король Союза. За простым столом сидел худой человек, одетый в черное, и что-то писал. Несколько секунд он разглядывал Веста, потом аккуратно отложил перо и потер переносицу большим и указательным пальцами, испачканными в чернилах.

— У нас посетитель, — произнес практик.

— Вижу. Я инквизитор Лорсен, комендант этого маленького лагеря.

Вест весьма формально пожал костлявую руку.

— Полковник Вест. Я нахожусь здесь вместе с армией принца Ладислава. Мы разбили лагерь в дюжине миль к северу отсюда.

— Да, конечно. И чем я могу быть полезен его высочеству?

— Нам отчаянно нужны работники по металлу. У вас ведь здесь литейная, правильно?

— Рудник, литейная и кузница для изготовления сельскохозяйственного инвентаря, но я все же не понимаю, каким…

— Превосходно. Я возьму у вас десяток людей. Самых опытных, какие у вас есть.

Комендант нахмурился.

— И речи быть не может. Здешние заключенные повинны в самых серьезных преступлениях. Они не могут быть отпущены без ордера, подписанного архилектором самолично.

— Тогда у нас проблема, инквизитор Лорсен. У меня десять тысяч человек — их оружие нужно точить, их доспехи нужно чинить, а их лошадей необходимо подковывать. Мы должны быть готовы к действию в любой момент. У нас нет времени ждать, пока архилектор или кто-либо еще пришлет вам ордер. Я должен уйти отсюда с кузнецами, и точка.

— Но вы должны понять, что я не могу позволить…

— Вы не осознаете серьезности положения! — рявкнул Вест, теряя терпение. — Отправляйте письмо архилектору, на здоровье! А я пошлю человека в лагерь, чтобы он привел сюда роту солдат! Посмотрим, кто из нас успеет первым!

Комендант некоторое время раздумывал.

— Ну, хорошо, — произнес он наконец. — Следуйте за мной.

Два грязных ребенка уставились на Веста с крыльца одной из лачуг, когда он вышел из комендантского дома обратно под нескончаемый дождь.

— Вы держите здесь детей?

— Мы держим здесь целые семьи, если они признаны опасными для государства. — Лорсен искоса взглянул на него. — Кое-кто говорит, что это позор, но, чтобы сохранить Союз единым, нужны жесткие меры. По вашему молчанию я догадываюсь, что вы не согласны.

Вест поглядел на одного из жалких ребятишек, ковыляющего по грязи и обреченного, возможно, провести здесь всю жизнь.

— Я думаю, что это преступление.

Комендант пожал плечами.

— Не обманывайтесь. Каждый в чем-нибудь да виновен, и даже невинные могут представлять собой угрозу. Порой приходится идти на небольшие преступления, чтобы предотвратить более крупные, полковник Вест; но в любом случае это решать более значительным людям, чем мы с вами. Я лишь слежу за тем, чтобы они хорошо работали, не грабили друг друга и не устраивали побегов.

— Вы всего лишь выполняете свою работу, да? Проторенный путь, чтобы избежать ответственности!

— Кто из нас живет вместе с этими людьми в заброшенной дыре, вы или я? Кто из нас смотрит за ними, одевает, кормит, моет, ведет бесконечную бессмысленную войну с проклятыми вшами? Может быть, это вы следите за тем, чтобы они не дрались, не насиловали и не убивали друг друга? Вы ведь офицер Собственных Королевских, правда, полковник? Значит, вы живете в Адуе? В отличной квартире в Агрионте, среди богатых лощеных господ?

Вест нахмурился, и Лорсен рассмеялся ему в лицо.

— Так кто из нас на самом деле «избегает ответственности», как вы выразились? Моя совесть чиста как никогда. Можете ненавидеть нас, если хотите, мы к этому привыкли. Никто не хочет пожимать руку человеку, выгребающему отхожие места, однако кому-то все-таки нужно их выгребать, иначе мир потонет в собственном дерьме. Можете забирать вашу дюжину кузнецов, но не пытайтесь смотреть на меня свысока! Смотреть свысока здесь неоткуда.

Весту это все не понравилось, однако он не мог не признать, что его собеседник неплохо защищался. Поэтому он лишь стиснул зубы, склонил голову и продолжал молча брести вперед. Они прошлепали по грязи к длинному каменному сараю без окон. Из высоких труб на каждом углу сарая в туманный воздух поднимался густой дым. Практик отодвинул засов на массивной двери и с усилием распахнул ее. Вест шагнул в темноту следом за Лорсеном.

После морозного воздуха улицы жар ударил в лицо как пощечина. Едкий дым щипал глаза, от него першило в горле. В тесном пространстве стоял ужасающий шум. Мехи скрипели и хрипели, молоты лязгали по наковальням и вздымали снопы сердитых искр, раскаленный докрасна металл яростно шипел в бочках с водой. Повсюду были люди, притиснутые друг к другу, потеющие, стонущие, кашляющие; на их изможденных лицах играли отсветы оранжевого сияния горнов. Демоны в аду.

— Остановить работу! — проревел Лорсен. — Всем построиться!

Люди медленно опустили инструменты. Шатаясь, спотыкаясь и грохоча, они вышли вперед и построились в шеренгу; четверо или пятеро практиков присматривали за ними из тени. Жалкий, неровный, сгорбленный, унылый строй. У нескольких мужчин кандалы были не только на ногах, но и на руках. Судя по виду этих людей, они едва ли могли помочь Весту справиться со всеми затруднениями, но у него не было выбора. Ничего другого ему не предложат.

— У нас гость снаружи. Давайте, полковник, говорите.

— Меня зовут полковник Вест, — прохрипел он голосом, осипшим от едкого дыма. — В дюжине миль отсюда по дороге стоят лагерем десять тысяч человек под командованием кронпринца Ладислава. Нам нужны кузнецы. — Вест закашлялся, пытаясь прочистить горло и говорить громче. — Кто из вас умеет работать по металлу?

Никто не отозвался. Люди уставились на свои изношенные до дыр башмаки или босые ноги, украдкой бросая непонятные взгляды на мрачных практиков.

— Не бойтесь. Повторяю, кто может работать по металлу?

— Я могу, сэр.

Человек выступил вперед из шеренги, громыхнув кандалами на лодыжках. Он был худой и жилистый, слегка сутулился. Свет лампы упал на него, и Вест невольно вздрогнул: узник был обезображен ужасными ожогами. Одна сторона его лица являла сплошную массу сизо-багровых, как будто слегка оплывших шрамов, бровь отсутствовала, череп усеивали розовые проплешины. Другая сторона была немногим лучше. Можно сказать, что лица у него почти не было.

— Я могу работать с горном, — повторил арестант. — И в солдатах я тоже походил, в Гуркхуле.

— Хорошо, — пробормотал Вест, прилагая все усилия, чтобы не ужасаться его внешности. — Твое имя?

— Пайк.

— Скажи, Пайк, здесь есть еще хорошие работники по металлу?

Волоча ноги и лязгая кандалами, обгоревший пошел вдоль шеренги. Он за плечи вытаскивал людей вперед, а наблюдавший за ним комендант становился все мрачнее.

Вест облизнул сухие губы. Трудно поверить, что совсем недавно он страдал от холода; теперь он мучился от жары, но чувствовал себя еще хуже, чем прежде.

— Мне понадобятся ключи от их кандалов, инквизитор.

— Ключей нет. Кандалы заварены наглухо. Их никогда не предполагалось снимать, и я настоятельно рекомендую не делать этого. Многие из этих арестантов чрезвычайно опасны, а кроме того, не забывайте, что вы должны будете вернуть их сюда сразу после того, как вам удастся найти какую-либо альтернативу. Отпускать преступников досрочно не в правилах инквизиции.

Он надменно отошел в сторону, чтобы поговорить с одним из практиков. Пайк бочком приблизился к Весту, придерживая за локоть еще одного из заключенных.

— Простите, сэр, — пробормотал он, понижая свой раскатистый голос, — но не могли бы вы найти местечко и для моей дочери?

Вест пожал плечами, чувствуя неловкость. Он с радостью забрал бы всех до единого и спалил дотла это проклятое место, но сегодня он и без того немало искушал судьбу.

— Женщина среди кучи солдат — не лучшее, что можно придумать. Нет, это не годится.

— Всяко лучше, чем здесь, сэр. Я не могу оставить ее здесь одну. Она может помогать мне у горна, а может и сама взяться за молот, если на то пошло. Она сильная.

На вид она не была сильной. Она была тощей и измученной, ее изможденное лицо покрывали пятна сажи и копоти. Вест мог бы принять ее за мальчишку.

— Прости, Пайк, но мы отправимся не на прогулку.

Девушка схватила Веста за руку, когда он уже отворачивался.

— Здесь у нас тоже не прогулка. — Тон ее голоса удивил полковника: мягкий, нежный. — Мое имя — Катиль. Я могу работать.

Вест посмотрел на нее сверху вниз, готовый высвободить руку, однако выражение ее лица кое-что напомнило ему. Никакой боли. Никакого страха. Пустые глаза, безжизненные, словно мертвые.

Арди. Кровь на ее щеке.

Вест сморщился. Воспоминание было подобно ране, которая никогда не залечится. Жара становилась невыносимой, все тело изнывало от неудобства, мундир наждаком терся о липкую кожу. Надо поскорее выбираться из этого кошмарного места.

Вест отвел глаза, покрасневшие от дыма.

— Ее тоже, — хрипло приказал он.

Лорсен хмыкнул.

— Вы шутите, полковник?

— Поверьте, я совершенно не в настроении шутить.

— Умелые работники — это одно дело; понимаю, что вы в них нуждаетесь. Но я не могу позволить вам просто взять и забрать тех, на кого упадет ваш взгляд…

Взбешенный Вест повернулся к нему. Его терпение лопнуло.

— Я сказал: ее тоже!

Если ярость Веста и произвела впечатление на коменданта, он не показал этого. Долгое время они стояли, уставившись друг на друга, а пот все стекал по лицу Веста и кровь громко стучала в висках.

Наконец Лорсен медленно кивнул.

— Ее тоже. Очень хорошо. Я не могу вам помешать. — Он наклонился ближе. — Но архилектор узнает об этом. Он, конечно, далеко, и может пройти некоторое время, прежде чем он узнает, но рано или поздно он узнает, даю вам слово. — И еще ближе, к самому уху Веста: — Возможно, в один прекрасный день вы неожиданно для себя вновь посетите нас, но уже для того, чтобы здесь остаться. Возможно, к тому времени вы подготовите для нас небольшую лекцию о плюсах и минусах штрафных колоний. У нас будет уйма времени, чтобы вас выслушать — Лорсен отвернулся. — А теперь забирайте моих арестантов и уходите. Мне надо написать письмо.


Дождь

Джезаль всегда считал, что хорошая гроза — это отличное развлечение. Капли дождя хлестали по улицам, стенам и крышам Агрионта, шумели в водостоках. Он радовался ливню, глядя в залитое дождем окно, когда сам сидел в тепле и сухости у себя дома. Дождь заставал врасплох молодых леди в парке, заставлял их визжать и волнующе облеплял мокрыми платьями их тела. Под дождем можно было бежать с друзьями, хохоча во все горло, из одной таверны в другую, а после обсыхать перед ревущим камином с кружкой горячего, приправленного пряностями вина. Дождь всегда нравился Джезалю не меньше, чем солнце. Но то было прежде.

Здесь, на равнинах, грозы были совсем иного рода. Они уже не походили на истерику капризного ребенка, на которую лучше всего просто не обращать внимания, и тогда она быстро кончается. Теперь это была холодная и убийственная, безжалостная и беспощадная, жестокая и неутомимая ярость бури; особенно если помнить, что ближайшая крыша — не говоря уж о ближайшей таверне — находилась в сотне миль пути отсюда. Дождь лил стеной, затопляя ледяной водой бескрайнюю долину. Крупные капли, словно камни из пращи, били по черепу Джезаля, падали на его открытые руки, уши, затылок. Вода струилась сквозь волосы и брови, ручейками стекала вниз по лицу, впитывалась в насквозь промокший воротник. Дождь сплошной серой пеленой скрывал от взгляда все, что находилось больше чем в сотне шагов впереди — хотя ни впереди, ни в любом другом направлении рассматривать было нечего.

Джезаль поежился и постарался пальцами выжать воду из углов воротника. В этом не было смысла, он уже промок насквозь. Чертов лавочник в Адуе заверял, что плащ абсолютно водонепроницаем. Стоил этот плащ немало, и Джезаль в нем очень хорошо смотрелся — как настоящий матерый путешественник. Но ткань начала пропускать воду почти сразу, едва упали первые капли, и уже несколько часов Джезаль ехал насквозь мокрый, словно забрался в ванну в одежде. Причем в очень холодную ванну.

В сапоги просачивалась ледяная вода, голени до крови стерлись о мокрые штаны, промокшее седло скрипело и хлюпало при каждом шаге его несчастной лошади. Из носа текло, ноздри и губы саднили, и даже повод терзал мокрые ладони. В особенности болели соски, как два островка мучительной боли в море неприятных ощущений. Все было невыносимо.

— Когда же это кончится? — мрачно пробормотал Джезаль, сутулясь и поднимая умоляющее лицо к угрюмым небесам. Дождь барабанил по его лицу, губам, глазам, и ему казалось, что для счастья не нужно ничего, кроме сухой рубашки. — Неужели вы не можете ничего сделать? — простонал он, обращаясь к Байязу.

— Что, например? — резко отозвался маг. По его лицу тоже текли струи дождя, вода капала с грязной бороды. — Вы думаете, мне все это доставляет удовольствие? Посреди великой равнины в черт знает какую грозу, в моем-то возрасте? Дожди не делают послаблений для магов, мой мальчик, они проливаются на всех одинаково. Я бы советовал вам привыкнуть к этой мысли и не стонать! Великий вождь должен разделять тяготы своих соратников, своих солдат, своих подданных, без этого он не завоюет их уважения. Великий вождь не жалуется. Никогда!

— Да чтоб они все провалились! — буркнул Джезаль вполголоса. — И этот дождь вместе с ними!

— Ты называешь это дождем? — По безобразному, изуродованному лицу Девятипалого расплывалась широкая улыбка.

Северянин ехал рядом с Джезалем. Когда сверху посыпались крупные капли, он, к немалому удивлению молодого человека, стащил с себя сначала заношенную куртку, а затем и рубашку, завернул их в непромокаемую ткань и поехал дальше полуголым, не обращая внимания на воду, сбегавшую потоками с его могучей спины, иссеченной шрамами. Он выглядел счастливым, как огромный боров в грязной луже.

Джезаль вначале счел такое поведение еще одной возмутительной демонстрацией дикости. Нам еще повезло, что абориген соблаговолил остаться в штанах, подумал он. Однако когда холодный дождь стал просачиваться сквозь плащ, Джезаль засомневался. Вряд ли без одежды он бы замерз и промок еще больше, чем сейчас, зато точно избавился бы от мучительного трения влажной ткани. Девятипалый ухмыльнулся, словно прочел его мысли:

— Моросит немного, только и всего. Солнце не всегда светит. Надо смотреть правде в глаза!

Джезаль скрипнул зубами. Если он еще раз услышит, что надо смотреть правде в глаза, он проткнет Девятипалого своим коротким клинком. Чертов полуголый дикарь! Достаточно того, что приходилось ехать, есть и спать на расстоянии сотни шагов от этого пещерного жителя, но выслушивать его идиотские советы — такое оскорбление почти невыносимо.

— Черт бы побрал эту безмозглую скотину! — пробормотал Джезаль.

— Если дело дойдет до драки, ты будешь счастлив, что он рядом с тобой.

На Джезаля искоса смотрел Ки, покачиваясь взад-вперед на сиденье поскрипывающей повозки. Дождь прилепил его длинные волосы к исхудалым щекам, белая кожа блестела от влаги, отчего ученик мага казался еще более бледным и болезненным.

— Кто спрашивал твоего мнения?

— Тому, кто не хочет слушать чужих мнений, лучше держать свой собственный рот на замке. — Ки указал кивком на спину Девятипалого. — Это же Девять Смертей! На Севере его боятся, как никого другого. Он убил людей больше, чем чума.

Джезаль угрюмо посмотрел на северянина, мешковато сидевшего в седле, немного подумал и презрительно хмыкнул.

— Меня он нисколько не пугает, — ответил он громко, но все же так, чтобы Девятипалый не мог его услышать.

— Готов спорить, ты ни разу не обнажал клинка по-настоящему, — фыркнул Ки.

— Могу сделать это прямо сейчас! — прорычал Джезаль с самым грозным видом.

— Ого, какой свирепый! — усмехнулся ученик, ничуть не впечатленный этой свирепостью, что разочаровывало. — Однако если ты меня спросишь, кто здесь самый бесполезный, — что ж, я знаю, от кого бы я в первую очередь избавился.

— Ах ты…

Джезаль подпрыгнул в седле: небо осветила яркая вспышка, за ней другая, пугающе близко. Длинные пальцы молнии с огненными когтями проскребли по вздутым подбрюшьям туч, зазмеились во тьме у них над головами. Раскат грома прокатился по сумрачной равнине, он рокотал и грохотал под порывами ветра. Когда гром смолк, повозка уже укатилась вперед, не дав разгневанному Джезалю возможности ответить.

— Черт бы подрал этого идиота! — пробормотал он, мрачно уставившись в затылок ученику.

Вначале, при первых вспышках, он пытался утешить себя, воображая, как его спутников поразит молния. Ведь было бы по-своему справедливо, если бы гром с небес спалил Байяза. Однако вскоре Джезаль перестал мечтать о таком избавлении. Вряд ли молния убьет больше чем одного человека за день, и он начал надеяться, что этим человеком будет он сам. Одно мгновение блистающего света — и сладкое забытье. Самый безболезненный выход из этого кошмара.

Струйка воды пробежала по спине Джезаля, щекоча натертую кожу. Ему страстно хотелось почесаться, но он знал: стоит поддаться искушению, и зуд распространится и на лопатки, и на шею, и на все те места, куда невозможно сейчас дотянуться. Он закрыл глаза, его голова поникла под тяжестью этой безысходности, и он уткнулся мокрым подбородком в мокрую грудь.

Такой же дождь шел, когда он в последний раз видел ее. Джезаль помнил все с мучительной ясностью: синяк на ее лице, цвет ее глаз, ее губы, изогнутые в кривоватой усмешке. При одной мысли об этом он почувствовал ком в горле. Он вспоминал ее многократно, каждый день — сначала утром, при пробуждении, а в последний раз вечером, когда укладывался на жесткую землю. Снова оказаться рядом с Арди, в тепле и безопасности, было воплощением всех его мечтаний.

Долго ли она будет ждать его, пока неделя проходит за неделей, а от него все нет вестей? Может быть, она ежедневно пишет письма в Инглию, которых он никогда не получит? Она пишет о своих нежных чувствах. Отчаянно ждет новостей. Умоляет ответить. И вот теперь ее худшие опасения подтверждаются: он вероломный мерзавец и лжец, он начисто забыл о ней — хотя ничто не может быть дальше от истины. Джезаль заскрипел зубами от возмущения и отчаяния, но что он мог поделать? Не так-то просто отсылать письма из опустошенной, заброшенной, разоренной страны — если он вообще сумел бы что-то написать под этим грандиозным водопадом. Он проклинал Байяза и Логена, Длинноногого и Ки. Он проклинал Старую империю и бесконечную равнину. Он проклинал всю их безумную экспедицию. Это стало его постоянным ритуалом.

Джезаль постепенно осознавал, что до сих пор вел очень вольную жизнь. Прежде он мог громко и долго жаловаться на то, что надо рано вставать на тренировки по фехтованию, или из-за карточной игры с лейтенантом Бринтом, или по поводу немного пережаренной колбасы на завтрак. Да он должен был хохотать, сиять и танцевать на ходу — ведь в те дни небо над ним было безоблачным! Он кашлянул, шмыгнул носом и вытер его озябшей рукой. По крайней мере, из-за этих потоков воды никто не заметит, что он плачет.

Одна лишь Ферро, судя по ее виду, страдала от происходящего не меньше, чем Джезаль. Время от времени она поднимала голову, кидала сердитый взгляд на истекающие дождем тучи, и ее лицо искажалось ненавистью и ужасом. Вечно взъерошенные волосы прилипли к черепу, пропитанная влагой одежда тяжело свисала с костлявых плеч, вода текла по изборожденному шрамами лицу, капала с острого носа и острого подбородка. Она была похожа на злющую кошку, которую неожиданно бросили в пруд: ощущение исходящей от нее угрозы исчезло, тело словно потеряло три четверти объема. Возможно, вывести Джезаля из его душевного состояния мог бы женский голос, а единственным существом женского пола на сотни миль вокруг была Ферро.

Он пришпорил коня и подъехал к ней с вымученной улыбкой, и она обратила к нему угрюмое лицо. К своему замешательству, Джезаль обнаружил, что рядом с ней он снова чувствует угрозу. Он совершенно забыл, какие у Ферро глаза — желтые, острые как лезвия, зрачки словно булавочные уколы. Странные глаза, вселяющие беспокойство. Теперь он жалел, что подъехал к ней, но не мог удалиться, не сказав ни единого слова.

— Готов поручиться, что там, откуда ты родом, дожди идут не так уж часто.

— Закроешь свою гребаную пасть сам или тебя ударить?

Джезаль кашлянул, позволил своей лошади замедлить шаг и отстать.

«Сумасшедшая сука», — прошептал он себе под нос.

Ну и черт с ней, коли так. Пусть лелеет свои невзгоды! А он не собирается упиваться жалостью к себе. Такое совершенно не в его характере.


Когда они добрались до этого места, дождь все-таки утих, однако воздух по-прежнему наполняла тяжелая сырость. Небо над головой было окрашено в причудливые цвета, вечернее солнце пронизывало бурлящие облака розовым и оранжевым, бросая зловещий отсвет на серую равнину.

Две пустые повозки стояли, третья была повалена набок — одно колесо выломано, мертвая лошадь так и осталась в постромках. Животное лежало, вывалив изо рта розовый язык, а из окровавленного бока торчала пара сломанных стрел. Словно куклы, разбросанные капризным ребенком, на примятой траве валялись трупы: зияющие раны, переломанные конечности, пронзенные стрелами тела. У одного рука была оторвана около плеча, и из раны торчал короткий обломок кости, как из окорока в мясной лавке.

Вокруг были разбросаны обломки оружия, расщепленные доски и прочий хлам. С нескольких сундуков слетели крышки, и мокрую землю устилали размотанные рулоны материи. Разбитые бочонки, вскрытые ящики — все было разграблено.

— Купцы, — буркнул Девятипалый, глядя вниз. — Вроде тех, какими прикидываемся мы. Да, видать, жизнь здесь дешево стоит.

Ферро скривила губы.

— А где дорого?

Холодный ветер хлестал по равнине, продувая насквозь сырую одежду Джезаля. Он никогда не видел ни одного трупа, а здесь их… сколько? По меньшей мере дюжина. Джезаль попробовал сосчитать, но вскоре почувствовал легкую дурноту.

Никто из его спутников не выглядел слишком обеспокоенным; впрочем, это неудивительно — все они давно привыкли к насилию. Ферро ползала среди тел, рассматривала и ощупывала их спокойно, как гробовщик. Девятипалый вел себя так, будто видал вещи и похуже (в чем Джезаль нисколько не сомневался), да и сам их проделывал. Байяз и Длинноногий казались слегка озабоченными, но не больше чем если бы внезапно наткнулись на следы конских копыт. Ки вообще не проявил особого интереса к находке.

Джезалю сейчас не помешала бы толика их безразличия. Он ни за что бы в этом не признался, но его подташнивало все сильнее. Эта вялая, застывшая, бледная как воск кожа, покрытая бисеринами дождевых капель. Эта содранная с тел одежда — покойники лишились кто сапог, кто куртки, кто рубашки. Эти раны — багровые ссадины, лиловые и черные синяки, разрезы и вырванные клочья плоти, как кровавые рты, зияющие в теле…

Джезаль резко повернулся в седле, поглядел назад, влево, вправо. Со всех сторон вид открывался одинаковый. Бежать некуда, даже если бы он знал, в каком направлении находится ближайшее поселение. Их было здесь шестеро, и все же он чувствовал себя совершенно одиноким. Вокруг открывался простор равнины, но он ощущал себя запертым в ловушке.

С нехорошим чувством он заметил, что один из трупов словно бы смотрит прямо на него. Молодой парень, не старше самого Джезаля, с песочного цвета волосами и оттопыренными ушами. Ему не помешало бы побриться — только теперь, разумеется, это уже не имело значения. Живот парня пересекал зияющий алый разрез, а окровавленные руки лежали так, словно он пытался зажать рану ладонями. В глубине разреза поблескивали кишки, там все было багрово-красным. К горлу подступила тошнота. Он и так чувствовал слабость из-за того, что мало ел с утра. Его просто воротило от проклятых сухарей, он с трудом глотал ту бурду, которую поглощали остальные. Джезаль отвернулся от мерзкого зрелища и уставился вниз, на траву, как будто искал на ней какие-то важные следы, пока его желудок скручивало и сжимало.

Он изо всех сил стиснул поводья, сглатывая наполнившую рот слюну. Он же достойный сын Союза, черт подери! Более того, он дворянин высокого рода. К тому же храбрый офицер Собственных Королевских и победитель турнира! Блевать при виде нескольких капель крови значит опозорить себя перед этим сборищем глупцов и дикарей, а этого ни при каких обстоятельствах нельзя допустить. На кону стоит честь его нации. Он пристально уставился на влажную землю, крепко сжал зубы и приказал своему желудку успокоиться. Мало-помалу это подействовало. Джезаль сделал несколько глубоких вдохов через нос. Прохладный, влажный, живительный воздух. Он полностью овладел собой и посмотрел на остальных.

Ферро сидела на корточках на земле, почти до запястья засунув руку в разверстую рану одной из жертв.

— Холодная, — отрывисто бросила она Девятипалому. — Они лежат здесь по крайней мере с сегодняшнего утра.

Она вытащила руку — пальцы были скользкими от крови.

Джезаль изверг половину скудного завтрака себе на куртку прежде, чем успел соскочить с седла. Пошатываясь, сделал несколько нетвердых шагов, хватил ртом воздуха, и его скрутило снова. Он перегнулся вперед, упершись руками в колени и сплевывая желчь в траву. Голова кружилась.

— Как ты?

Джезаль поднял голову. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым, несмотря на длинную нитку горькой слюны, свисавшую с губы.

— Съел что-то не то, — пробормотал он, утирая нос и рот дрожащей рукой.

Он сам понимал, что это жалкая отговорка, однако Девятипалый лишь кивнул.

— Утреннее мясо, не иначе. Меня и самого малость мутит. — Северянин ухмыльнулся своей жуткой улыбкой и протянул Джезалю мех с водой. — Тебе бы попить. Смыть все это дело, верно?

Джезаль сделал глоток, прополоскал рот и выплюнул воду, глядя на Девятипалого, возвращавшегося к трупам. Молодой офицер нахмурился. Странно. Будь это кто-то другой, подобный жест можно было бы назвать благородным. Джезаль глотнул еще воды и почувствовал себя лучше. Не совсем твердым шагом он направился к лошади и взобрался в седло.

— Те, кто это сделал, хорошо вооружены, и их много, — говорила Ферро. — На траве полно следов.

— Мы должны соблюдать осторожность, — произнес Джезаль, чтобы включиться в разговор.

Байяз резко обернулся и взглянул на него.

— Мы всегда должны соблюдать осторожность! Об этом нечего напоминать! Сколько еще до Дармиума?

Длинноногий прищурился и взглянул на небо, затем на равнину. Лизнул палец и подставил его под ветер.

— Даже с моими талантами трудно сказать точно, пока нет звезд. Пятьдесят миль или около того.

— Скоро нам нужно сворачивать с дороги.

— Разве мы не будем переправляться через реку возле Дармиума?

— В городе царит хаос. Кабриан захватил его и не пускает никого внутрь. Мы не можем рисковать.

— Ну что ж, значит, Аостум. Обойдем Дармиум по широкой дуге и двинемся на запад. Этот путь немного длиннее, но…

— Нет.

— Нет?

— Мост в Аостуме разрушен.

Длинноногий нахмурился.

— Моста больше нет? Воистину, Бог любит подвергать своих верных испытаниям! В таком случае нам придется пересекать Аос вброд…

— Нет, — снова возразил Байяз. — Шли сильные дожди, и вода в великой реке сильно поднялась. Все броды для нас закрыты.

Навигатор выглядел озадаченным.

— Разумеется, вы мой наниматель, и я, будучи достойным членом ордена навигаторов, буду прилагать все усилия, чтобы повиноваться вашим приказам. Но боюсь, я не вижу другого пути. Если мы не можем перейти реку ни в Дармиуме, ни в Аостуме и не можем воспользоваться ни одним из бродов…

— Есть еще один мост.

— Еще один? — Какое-то мгновение Длинноногий недоуменно глядел на него, затем его глаза внезапно широко раскрылись. — Не хотите же вы сказать…

— Мост в Аулкусе по-прежнему цел.

Все мрачно переглядывались.

— Ты вроде бы говорил, что там все лежит в развалинах, — пробурчал Девятипалый.

— «Разоренное кладбище», так ты называл это место, — подтвердила Ферро.

— И вроде бы ты сказал, что люди обходят его за много миль?

— Я не выбрал бы этот путь по своей воле, но другого у нас нет, — заявил Байяз. — Мы доберемся до реки и пойдем вдоль северного берега к Аулкусу.

Все замерли. На лице Длинноногого отразился ужас.

— Ну же, шевелитесь! — прикрикнул Байяз. — Оставаться здесь опасно.

И с этими словами он повернул свою лошадь прочь от трупов. Ки пожал плечами, натянул вожжи, и повозка с грохотом покатила по траве вслед за первым из магов. Навигатор и Девятипалый угрюмо двинулись за ними, полные мрачных предчувствий.

Джезаль посмотрел на тела — они неподвижно лежали там, где их нашли, устремив обвиняющие глаза вверх, в вечернее небо.

— Разве мы не должны их похоронить?

— Хорони, если хочешь, — фыркнула Ферро, вспрыгивая в седло одним гибким движением. — Можешь похоронить их в собственной блевотине!


Кровавая банда

Бесконечная скачка — вот чем они занимались. Вот что они делали уже много дней. Скакали верхом в поисках Бетода, в преддверии надвигающейся зимы. По болотам, по лесам, по холмам и по долинам. В дождь и слякоть, в туман и снег. Выискивали какие-нибудь следы и знаки, указывающие, что он движется в их сторону, и знали, что таких знаков не найдут. Потерянное время, сказал бы Ищейка, но если у тебя хватило дурости напроситься на задание, лучше не болтать, а выполнять то, что тебе поручили.

— Идиотская работа, пропади она пропадом! — раздраженно рычал Доу.

Он морщился, ерзал в седле и путался в поводе, поскольку никогда не чувствовал себя вольготно верхом на лошади. Доу предпочитал, чтобы ноги стояли на земле и вели его к неприятелю.

— Только зря время тратим! И как ты согласился на эту чертову разведку, а, Ищейка? Идиотская работа!

— Кому-то надо это делать. По крайней мере, теперь у меня есть лошадь.

— Ну надо же! Поздравляю! У тебя есть лошадь!

Ищейка пожал плечами.

— Все лучше, чем идти пешком.

— Лучше, чем идти пешком? — насмешливо фыркнул Доу. — Тогда все в порядке!

— Ну, мне выдали новые штаны и все прочее… Сукно хорошее, крепкое. Теперь ветер, обдувающий мои яйца, уже не такой холодный.

Услышав это, Тул рассмеялся, но Доу не был в настроении веселиться.

— Твои яйца больше не мерзнут? Гребаные мертвые, парень, да разве мы за этим пришли? Ты забыл, кто ты такой? Ты же был ближе всех к Девятипалому! Ты был при нем с самого начала, когда он перешел через горы! Во всех песнях тебя поминают вместе с ним! Ты ходил в разведку впереди армий. Тысячи человек шли туда, куда ты их посылал!

— Ну, это никому не принесло ничего хорошего, — пробормотал Ищейка, но Доу уже набросился на Тула:

— А как насчет тебя, дубина ты здоровенная? Тул Дуру Грозовая Туча, самый сильный ублюдок на всем Севере! Ходил на медведя с голыми руками и побеждал, так про тебя рассказывают. В одиночку удерживал перевал, пока твой клан отступал. Говорят, ты великан десяти футов ростом, рожденный в грозу, с громом в брюхе! Что скажешь, великан? Что-то я в последнее время не слышу твоего грома, разве что когда до ветру ходишь!

— И что с того? — огрызнулся Тул. — Чем ты от меня отличаешься? Твое имя люди боялись произнести вслух. Они хватались за оружие и держались поближе к огню, стоило им заподозрить, что ты в десяти лигах от них! Это Черный Доу, говорили они, тихий, хитрый и беспощадный, словно волк! Он убил людей больше, чем зимние морозы, у него меньше жалости, чем у самой суровой зимы! А теперь — кому есть дело до тебя? Времена изменились, и ты скатился так же низко, как и все мы!

Доу лишь улыбнулся.

— Я об этом и говорю, здоровяк, именно об этом. Раньше мы что-то значили, каждый из нас. Названные. Известные всем. О нас говорили, нас боялись. Я помню, брат рассказывал мне, что никто на свете не умеет обращаться с луком или клинком искуснее, чем Хардинг Молчун. Ни один человек на всем Севере! Черт возьми, да и во всем Земном круге! Правда, Молчун?

— Угу, — буркнул тот.

Доу кивнул.

— То-то и оно. А сейчас — посмотри на нас! Нет, мы не просто скатились — мы рухнули в пропасть! Бегаем на посылках у долбаных южан! У этих гребаных баб в мужских штанах! У этих чертовых поедателей салата с их длинными словами и коротенькими, тоненькими мечами!

Ищейка беспокойно заерзал в седле.

— Этот Вест знает, что делает.

— Этот Вест! — фыркнул Доу. — Он умеет отличать рот от задницы, и в этом он сильно впереди остальных. Но он мягкий, как свиное сало, ты сам знаешь. В нем нет хребта! Ни в одном из них нет! Я буду потрясен, если самые лучшие из них хотя бы видели схватку. Ты думаешь, они выстоят под натиском Бетодовых карлов? — Он жестко рассмеялся. — Хорошая шутка!

— Да, бойцы у них жидкие, как моча, — проворчал Тул, и Ищейка не мог с ним не согласиться. — Половина людей настолько оголодали, что не смогут и меча поднять, не то что ударить как следует. Даже если сообразят, как это делается. Все, кто на что-то годился, ушли на север драться с Бетодом, а мы остались здесь вместе с поскребышами со дна горшка.

— Со дна ночного горшка, я бы сказал… А ты, Тридуба? — окликнул Доу. — Скала Уфриса. Ты шесть месяцев торчал шилом в заднице у Бетода. Все воины Севера считали тебя героем! Рудда Тридуба! Человек из камня! Тот, кто никогда не отступает! Хочешь славы? Хочешь чести? Ты знаешь, каким должен быть настоящий мужчина? Тебе не нужно искать примеров — вот он, прямо перед нами! И кем ты стал сейчас? Бегаешь на посылках! Обшариваешь болота в поисках Бетода, хотя мы все знаем, что его здесь нет! Работа для сопливых мальчишек, и надо еще благодарить за нее! Правильно я понимаю?

Тридуба осадил лошадь и медленно развернул ее. Он сидел в седле, нахохлившись, и устало глядел на Доу.

— Прочисти уши и послушай меня хоть раз, — сказал он наконец, — потому что я не собираюсь повторять это после каждой пройденной мили. Мне не нравится то, что происходит в мире, не нравится по всем статьям. Девятипалый вернулся в грязь. Бетод провозгласил себя королем Севера. Шанка собираются вылезти из-за гор. Я слишком много ходил, слишком долго сражался, я наслушался от тебя дерьма столько, что хватит на целую жизнь, — и все это в таком возрасте, когда мне уже пора отдыхать и чтобы вокруг хлопотали сыновья. Так что пойми: у меня есть свои проблемы, и они для меня важнее того, что все выходит не по-твоему. Можешь болтать о прошлом, словно старуха, вспоминающая, какие упругие у нее когда-то были сиськи, — или заткни свою вонючую пасть и помоги мне справиться с нашим делом.

Тридуба взглянул каждому из них в глаза, и Ищейка почувствовал легкий стыд за то, что усомнился в нем.

— Говоришь, мы ищем Бетода там, где его нет. Но вы все сами знаете, что Бетод никогда не оказывался там, где его ждали. Разведка — вот задача, которая перед нами поставлена, и я собираюсь справиться с этой задачей. — Он подался вперед в седле. — Как же там был этот гребаный принцип? Рот закрыт. Глаза открыты.

Тридуба развернулся и поскакал между деревьями. Доу глубоко вздохнул.

— Правильно, вождь, правильно. Просто жалко, вот и все. Вот о чем я говорил. Жалко.


— Там их трое, — сказал Ищейка. — Северяне, это точно, но трудно сказать, какого клана. Поскольку они здесь, сдается мне, что они пришли с Бетодом.

— Наверняка, — согласился Тул. — Похоже, это нынче в моде.

— Только трое? — спросил Тридуба. — С какой стати Бетод станет посылать троих людей в такую даль в одиночку? Где-то рядом должны быть еще.

— Давайте разберемся с этими тремя, — прорычал Доу, — а остальных оставим на потом. Я пришел сюда, чтобы драться!

— Ты пришел сюда, потому что я тебя притащил, — парировал Тридуба. — Час назад ты хотел только одного — повернуть обратно.

— Угу, — буркнул Молчун.

— Если нужно, мы можем их обойти. — Ищейка указал на заросли промерзших деревьев. — Они на склоне, в лесу. Обойти проще простого.

Тридуба посмотрел вверх, на просвечивающее сквозь ветки розовато-серое небо, и покачал головой.

— Нет. Уже смеркается, а я не хочу оставлять их у себя в тылу в темноте. Раз уж мы встретили их, лучше покончить с ними. Значит, оружие. — Он присел на корточки и заговорил вполголоса. — Вот как мы сделаем. Ищейка, обойди вокруг и зайди к ним сверху, с этого склона. Когда услышишь сигнал, бери крайнего слева. Понял? Крайнего слева. И постарайся не промахнуться.

— Понял, — отозвался Ищейка. — Крайнего слева.

Что он постарается не промахнуться, было, в общем-то, и так ясно.

— Теперь Доу. Ты тихо подкрадешься и возьмешь среднего.

— Среднего, — проворчал Доу. — Считай, он покойник.

— Тогда остается один — он твой, Молчун.

Молчун кивнул, не поднимая головы: он протирал тряпкой свой лук.

— Аккуратно, ребята! Я не хочу потерять никого из вас из-за такой ерунды. Давайте, по местам.

Ищейка отыскал удобное укрытие выше Бетодовых разведчиков и принялся наблюдать за ними из-за ствола дерева. Он проделывал все это, почитай, сотню раз, что не мешало ему каждый раз нервничать. Может быть, оно и к лучшему. Когда человек перестает нервничать, он начинает делать ошибки.

В угасающем свете дня он заметил тень Доу (Ищейка специально его высматривал): тот крался вверх по склону через кустарник, не сводя глаз со своей цели. Он был уже близко, совсем близко. Ищейка наложил стрелу и прицелился в сидевшего слева, замедлив дыхание, чтобы руки были твердыми. И внезапно до него дошло. Теперь, когда он находился по другую сторону от них, крайний слева стал для него крайним справа. И в кого же ему стрелять?

Ищейка мысленно выругался и попытался вспомнить, что в точности сказал Тридуба. Обойти их и взять крайнего слева. Хуже всего было бы ничего не делать, поэтому он прицелился в человека, сидевшего слева, и положился на удачу.

Он услышал снизу, из чащи леса, сигнал Тридубы — птичий свист. Доу приготовился прыгнуть. Ищейка выпустил стрелу.

Она с глухим стуком ударила в спину жертвы одновременно со стрелой Молчуна, вонзившейся в грудь, а Доу в тот же миг ухватил сидевшего посередине и пырнул его сзади ножом. Третий остался сидеть, невредимый и очень озадаченный.

— Дерьмо, — прошептал Ищейка.

— На помощь! — завопил оставшийся в живых, но тут на него прыгнул Доу.

Они сцепились и, пыхтя, покатились по сухой листве. Доу поднял и опустил кулак — раз, другой, третий; затем поднялся, пристально глядя в сторону зарослей. Ищейка собирался пожать плечами, когда услышал голос прямо у себя за спиной:

— В чем дело?

Ищейка похолодел и замер. Еще один! Где-то в кустах, шагах в десяти отсюда! Ищейка полез за стрелой, наложил ее на тетиву — тихо как мышь — и медленно обернулся. Он увидел двоих, и эти двое увидели его, и у него во рту стало кисло, как после прокисшего пива. Все трое не сводили друг с друга глаз. Ищейка прицелился в того, который повыше, и до отказа натянул тетиву.

— Нет! — вскрикнул тот человек.

Стрела ударила в него, он издал стон, зашатался и упал на колени. Ищейка бросил лук и схватился за нож, но не успел его вытащить — второй уже напал на него сверху. Они с треском рухнули в кусты.

Свет, тьма, свет, тьма. Они кувыркались вниз по склону, лягались и отбивались, молотили друг друга кулаками. Ищейка ударился обо что-то головой и перекатился на спину, отчаянно отбиваясь. Они шипели и рычали друг на друга; это были не слова, а скорее те звуки, какие издают дерущиеся псы. Человек Бетода высвободил руку и достал откуда-то нож, но Ищейка поймал его за запястье и не дал пустить оружие в ход.

Противник навалился на него всем весом, вцепившись в нож обеими руками. Ищейка толкал его в другую сторону, ухватив за запястья, но сил недоставало. Клинок медленно приближался к лицу Ищейки. Он скосил глаза: блестящий металлический клык в каком-то футе от его носа.

— Сдохни, ублюдок!

Клык опустился еще на дюйм. У Ищейки болели плечи, локти, пальцы; руки теряли силу. Он глянул в лицо врагу. Щетина на подбородке, желтые зубы, оспины на кривом носу, свисающие волосы. Острие клинка придвинулось еще ближе. Ищейка уже покойник, и с этим ничего не поделаешь.

Ш-шух!

У врага больше не было головы. Кровь хлынула Ищейке в лицо, горячая, липкая, с острым запахом. Мертвое тело обмякло, и он отпихнул его в сторону; кровь заливала глаза, затекала в ноздри, в рот. Ищейка поднялся на нетвердые ноги, хватая ртом воздух, кашляя и отплевываясь.

— Спокойно, Ищейка. Можешь расслабиться.

Тул. Должно быть, подобрался сюда, пока они боролись.

— Я еще жив, — прошептал Ищейка, в точности как шептал Логен каждый раз, когда драка была закончена. — Еще жив…

Мертвые! На этот раз он был совсем близко к смерти.

— Барахла у них не слишком много, — заметил Доу, обыскивая место привала.

Котелок на огне, оружие и все прочее имелось, но еды маловато. Недостаточно, чтобы бродить по лесам в одиночку.

— Может, это разведчики? — предположил Тридуба. — Передовой отряд какой-то большой группы?

— Да уж наверняка, — сказал Доу.

Тридуба хлопнул Ищейку по плечу:

— Как ты, в порядке?

Тот все еще старался вытереть кровь с лица.

— Вроде бы. — Его трясло, но это должно было пройти. — Кажется, только порезы и царапины. Не смертельно.

— Вот и отлично, потому что я не могу тебя потерять. Может, осмотришься тихонько в чаще, пока мы здесь прибираемся? Попробуй выяснить, для кого эти парни вели разведку.

— Пожалуй, — отозвался Ищейка, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Пожалуй.


— Идиотская работа, да, Доу? — прошептал Тридуба. — Работа для сопливых мальчишек, и еще надо благодарить за нее, так ты говорил? Ну, что теперь скажешь?

— Возможно, я ошибся.

— И сильно ошибся, — сказал Ищейка.

Сотни костров горели в долине перед ними, рассыпанные по темным склонам. Сотни и сотни костров. Понятное дело, люди там тоже были: по большей части легковооруженные трэли, но и карлов предостаточно. Ищейка видел отблески угасающего дневного света на остриях копий, на щитах, на кольчугах — все отполировано и готово к бою. Кланы сгрудились вокруг реющих штандартов своих вождей. Штандартов было множество — два или три десятка, если быстро прикинуть. До сих пор Ищейка ни разу не видел больше десяти одновременно.

— Самая большая армия из всех, что собирались на Севере, — пробормотал он.

— Точно, — подтвердил Тридуба. — И это люди Бетода, а отсюда до южан каких-то пять дней верхом. — Он показал на одно из знамен: — Это не Щуплого ли штандарт?

— Его самого, — буркнул Доу и сплюнул в кусты. — Его значок, точно. У меня счет к этому подонку.

— Да я смотрю, там внизу полно таких подонков, с которыми у нас счеты, — сказал Тридуба. — Вон флаг Бледного-как-снег, а вон Белобокий, а там Крэндел-Пронзатель, возле скал. Кровавая банда, ничего не скажешь. Все, кто перешел к Бетоду в самом начале. Теперь, наверное, уже жирок нагуляли на этом деле.

— А вон там кто? — спросил Ищейка. Он не мог опознать какие-то зловещего вида штандарты из шкур и костей. Вроде бы похожи на горские. — Это часом не Круммох-и-Фейл?

— Что ты! Тот никогда бы не склонил колени перед Бетодом, да и ни перед кем другим. Наверняка так и сидит у себя в горах, взывает к луне и все такое прочее.

— Если Бетод его не прикончил, — хмыкнул Доу.

Тридуба покачал головой.

— Сомневаюсь. Этот Круммох хитрый ублюдок. Он уже много лет не пускает Бетода в Высокогорье. Говорят, он знает там все тропинки.

— Тогда кто это? — спросил Ищейка.

— Не знаю. Должно быть, какие-то парни с востока, из-за Кринны. Там странный народ… Эй, Молчун, тебе знакомы какие-нибудь из этих знамен?

— Да, — отозвался тот, но больше ничего не прибавил.

— Какая разница, чьи они, — пробормотал Доу. — Достаточно увидеть, сколько их. Да здесь половина гребаного Севера собралась!

— Причем худшая половина, — добавил Ищейка.

Он смотрел на знамя Бетода, возвышавшееся в центре воинства. Красный круг, намалеванный на черных шкурах. Огромный штандарт чуть не с поле размером, закрепленный на стволе сосны, зловеще плескался на ветру.

— Не хотел бы я его таскать, — пробормотал Ищейка.

Доу скользнул вперед и наклонился к ним.

— Может, нам удастся туда пробраться, когда стемнеет? — шепнул он. — Пробраться и по-тихому прирезать Бетода?

Все переглянулись.

Это был страшный риск, но Ищейка не сомневался, что попытка того стоила. Каждый из них мечтал отправить Бетода обратно в грязь.

— Прирезать ублюдка, — проворчал Тул, и по его лицу расплылась широкая ухмылка.

— Угу, — буркнул Молчун.

— Дело стоящее, — прохрипел Доу. — Вот настоящая работа!

Ищейка кивнул, глядя вниз на костры.

— Это точно.

Благородная задача. Задача для названных, таких как они — или, во всяком случае, какими они были прежде. О таком деле сложат не одну песню, можно не сомневаться. Кровь Ищейки закипела от одной мысли об этом, по коже побежали мурашки. Но Тридуба остался непоколебим.

— Нет. Мы не можем так рисковать. Мы должны вернуться и рассказать обо всем союзникам — предупредить, чтобы ждали гостей. Плохих гостей, во множестве.

Он дернул себя за бороду, и Ищейка понял, что ему тоже не хочется отступать. Никому не хотелось, но все понимали, что он прав. Даже Доу. Могло случиться так, что они не добрались бы до Бетода или добрались бы, но не вернулись обратно.

— Надо возвращаться, — сказал Ищейка.

— Ладно, все правильно, — согласился Доу. — Возвращаемся. Однако жалко.

— Да, — произнес Тридуба. — Жалко.


Длинные тени

— Клянусь мертвыми!

Ферро промолчала, но впервые с тех пор, как Логен с ней встретился, угрюмость покинула ее. Лицо Ферро смягчилось, рот слегка приоткрылся. Луфар же, в свою очередь, ухмылялся, как идиот.

— Вам доводилось видеть что-либо подобное? — прокричал он сквозь шум, указывая в ту сторону дрожащей рукой.

— В мире больше нет ничего подобного, — сказал Байяз.

Логен должен был признать, что до сих пор не понимал, из-за чего все эти тревоги о переправе через реку. На Севере некоторые самые большие реки могли создавать затруднения, особенно в межсезонье и когда несешь с собой груду барахла. Однако всегда, если рядом не было моста, ты просто находил брод, поднимал оружие над головой и шлепал на ту сторону. Ну, может быть, потом приходилось сушить сапоги и надо было держать ухо востро на предмет засады, но в остальном реки не представляли никакой опасности. К тому же они давали возможность наполнить мех водой.

Но наполнять мех водой из Аоса было бы весьма опасной затеей, если у тебя нет при себе веревки в сотню шагов длиной.

Логену однажды довелось стоять на береговых утесах возле Уфриса и смотреть, как волны разбиваются о скалы далеко внизу, а море, серое и покрытое клочьями пены, простирается впереди, насколько хватит взгляда. Когда стоишь там, начинает кружиться голова. В таком месте чувствуешь себя ничтожным, и оно вселяет тревогу. На краю каньона великой реки он ощущал то же самое, вот только впереди, в четверти мили отсюда, из воды поднимался другой обрыв — дальний берег реки. Если можно назвать берегом отвесную каменную стену.

Логен опасливо подобрался к самому краю, пробуя перед собой мягкую землю носком сапога, и заглянул вниз. Не самая удачная мысль. Красная почва нависала над обрывом, сдерживаемая переплетением белых травяных корней, а под ней начиналась зазубренная скала, почти вертикальная. Далеко внизу, где в нее билась пенящаяся вода, в воздух взлетали грандиозные фонтаны сверкающих брызг, окутанные облаками сырого тумана, — Логен почти ощущал эту влагу на своем лице. Пучки длинной травы цеплялись за расщелины и выступы, а между ними порхали сотни маленьких белых птичек. Он едва мог расслышать их щебет сквозь могучий грохот реки.

Он подумал, каково это, свалиться в грохочущую массу темной воды, которая затянет, закружит, сметет тебя, как буря — сорванный листок. Сглотнув, осторожно отодвинулся от края, ища взглядом какую-нибудь опору. Он чувствовал себя крошечным, невесомым, как будто сильный порыв ветра мог подхватить его и унести. Казалось, вода течет прямо под его сапогами — напирающая, не знающая преград мощь, от которой дрожала земля.

— Ну, теперь ты видишь, почему я предпочел бы добраться до моста? — прокричал Байяз в его ухо.

— Да как вообще можно построить мост через такое?

— В Аостуме поток разделяется на три рукава, и каньон там гораздо менее глубокий. Императорские архитекторы насыпали в том месте реки островки и проложили через них мост, состоящий из множества маленьких арок — и даже на это у них ушло двадцать лет. Мост в Дармиуме воздвиг сам Канедиас в дар своему брату Иувину, когда они еще были в хороших отношениях. Этот мост соединяет берега одним-единственным пролетом. Как ему это удалось, никто не может сказать. — Байяз обернулся к лошадям. — Собирай всех, нам нужно двигаться!

Ферро уже шла к ним от берега.

— Столько дождя… — Она оглянулась через плечо, нахмурилась и покачала головой.

— В твоих краях таких рек нет?

— Вода в Бесплодных землях — самое драгоценное, что у тебя есть. Люди могут убить за одну бутылку.

— Ты там родилась? В Бесплодных землях? Странное название, но для Ферро оно подходило.

— В Бесплодных землях не рождаются, розовый. Только умирают.

— Суровая земля, да? Где же ты тогда родилась?

Она насупилась.

— Тебе какое дело?

— Просто хочу поговорить, по-дружески.

— По-дружески! — Ферро фыркнула и шмыгнула мимо него к лошадям.

— Что? У тебя здесь так много друзей, что еще один будет лишним?

Она замерла вполоборота и посмотрела на него прищуренными глазами.

— Мои друзья живут недолго, розовый.

— Мои тоже. Но я бы рискнул, если ты не возражаешь.

— Ладно, — сказала она, однако в ее лице не было ни намека на дружеские чувства. — Гурки завоевали мою родину, когда я была еще ребенком, и угнали меня в рабство. Они тогда забрали всех детей.

— В рабство?

— Да, идиот, в рабство! Это когда тебя продают и покупают, как мясо в лавке мясника! Когда ты кому-то принадлежишь, и он делает с тобой что хочет, словно ты его коза, или собака, или земля в его садах! Ты это хотел услышать, друг?

Логен нахмурился.

— У нас на Севере нет такого обычая.

Она презрительно скривила губы и зашипела:

— Хорошо вам, мать вашу!


Над ними высились развалины. Лес разбитых колонн, лабиринт разрушенных стен; земля вокруг была усеяна упавшими глыбами в рост человека. Покосившиеся окна и пустые дверные проемы зияли, словно раны. Изломанный черный силуэт на фоне быстро летящих туч, как гигантская челюсть с выбитыми зубами.

— Что это был за город? — спросил Луфар.

— Это не город, — ответил Байяз. — В Старые времена, в расцвете власти императора, здесь стоял его зимний дворец.

— Все это? — Логен, прищурившись, смотрел на гигантские руины, — дом для одного человека?

— Да, причем не на весь год. Большую часть времени двор располагался в Аулкусе. А зимой, когда из-за гор долетали холодные ветра со снегами, император со свитой перебирался сюда. Целая армия стражников, слуг, поваров, чиновников, принцев, жен и детей пересекала равнину, убегая от холодов, и на три коротких месяца селилась здесь, в гулких залах, раззолоченных покоях и прекрасных садах. — Байяз покачал лысой головой. — В далекие времена, до войны, здесь все сверкало, как море под восходящим солнцем.

Луфар хмыкнул.

— Но пришел Гластрод и все разгромил.

— Нет. Это случилось во время другой войны, многими годами позже. Во время той войны, которую после смерти Иувина мой орден вел против его старшего брата.

— Канедиаса, — пробормотал Ки. — Мастера Делателя.

— Эта война была такой же страшной, такой же жестокой, такой же безжалостной, как и предыдущая. А потерь она принесла еще больше. В итоге погибли оба, и Иувин, и Канедиас.

— Не слишком счастливое семейство, — заметил Логен.

— Да уж. — Байяз, сдвинув брови, смотрел вверх, на могучие развалины. — Со смертью Делателя, последнего из четырех сыновей Эуса, закончились Старые времена. Нам остались лишь руины, гробницы и легенды. Маленькие людишки стоят на коленях в огромной тени прошлого.

Ферро приподнялась на стременах.

— Там всадники! — крикнула она, пристально глядя на горизонт. — Человек сорок или больше.

— Где? — раздраженно спросил Байяз, затеняя глаза ладонью. — Я ничего не вижу.

Логен тоже не видел. Только колышущуюся траву и громадные башни облаков.

Длинноногий нахмурился.

— Я не вижу никаких всадников, а ведь я наделен отличным зрением. Право же, мне часто говорили, что…

— Будешь дожидаться, пока ты их увидишь, — прошипела Ферро, — или мы уберемся с дороги, пока они нас не увидели?

— Укроемся в развалинах! — скомандовал Байяз через плечо. — Подождем, пока они проедут. Малахус! Заворачивай повозку!

Руины зимнего дворца были полны теней, там царили покой и распад. Гигантские полуразрушенные здания сплошь заросли старым плющом и влажным мхом, покрылись слоем отвердевших испражнений птиц и летучих мышей. Теперь дворец принадлежал животным. Птицы пели из тысяч гнезд, устроенных в трещинах древней каменной кладки. Пауки раскинули в покосившихся проемах огромные сияющие полотнища паутины, отяжелевшие от блестящих капель росы. Крошечные ящерки грелись в пятнах света на упавших глыбах и юркали в разные стороны при приближении незнакомцев. Грохот повозки по разбитому полу, топот ног и копыт отдавались эхом от осклизлых камней. Вода капала и журчала повсюду, с плеском падая в скрытые водоемы.

— Подержи, розовый. — Ферро сунула свой меч в руки Логена.

— Ты куда?

— Жди здесь, внизу, и не высовывайся. — Она резко подняла голову. — Хочу взглянуть на них оттуда, сверху.

Мальчишкой Логен постоянно лазал по деревьям, росшим вокруг их деревни. Юношей он целые дни проводил в Высокогорье, испытывая себя в единоборстве с вершинами. Как-то зимой на Хеонане горцы удерживали перевал. Даже Бетод думал, что их никак не обойти, но Логен сумел взобраться по обледенелой скале и сразился с ними. Здесь, однако, он не видел пути наверх — по крайней мере если не иметь в запасе пару часов. Вокруг стояли утесы из накренившихся каменных блоков, густо увитые высохшими лианами; шаткие, скользкие от мха глыбы были готовы обрушиться, а наверху быстро бежали облака…

— Но как, черт возьми, ты собираешься туда…

Ферро была уже на середине одной из колонн. Она не столько лезла, сколько ползла, как насекомое, цепляясь руками и подтягиваясь. Мгновение помедлила на верхушке, нашла удобную опору для ноги — и прыгнула в пустоту прямо над головой Логена, приземлилась на стене позади него и вскарабкалась на нее, осыпав его лицо ливнем из высохшего известкового раствора. Она присела на корточки и хмуро глянула на него сверху.

— Постарайся не слишком шуметь! — прошипела она и скрылась из виду.

— Нет, вы видели… — начал Логен, но остальные уже ушли вперед, во влажную тень, и он поспешил за ними, не желая задерживаться в одиночестве на этом заросшем кладбище.

Ки остановился немного дальше. Он стоял, прислонившись к повозке, возле встревоженных лошадей. Первый из магов опустился на колени в бурьян и счищал ладонями со стены корку лишайников.

— Вот, посмотри на это! — бросил Байяз, когда Логен попытался незаметно пройти мимо него. — Какая резьба. Мастерство древнего мира! Здесь сама история, ее рассказы, уроки, предупреждения. — Его толстые пальцы бережно скользили по неровной поверхности камня. — Возможно, мы первые люди за целые века, кто видит это!

— Мм, — неопределенно отозвался Логен, надувая щеки.

— Взгляни сюда! — Байяз показал место на стене. — Эус раздает свои дары трем старшим сыновьям, а Гластрод наблюдает за ними из тени. Момент рождения трех чистых направлений магии. Искусно сделано?

— Верно.

Байяз, убирая с дороги стебли бурьяна, передвинулся к следующей замшелой панели.

— А вот Гластрод замышляет разрушить дело своего брата. — Магу пришлось сломать заросли высохшего плюща, чтобы добраться до третьей. — Вот он нарушает Первый закон. Он слышит голоса из нижнего мира, видишь? Вызывает демонов и посылает их навстречу своим врагам… А здесь что? — бормотал он, отводя в сторону бурые плети. — Дай-ка я погляжу…

— Гластрод роет землю, — подал голос Ки. — Как знать? Может быть, на следующей панели он найдет то, что ищет.

— Хм, — проворчал первый из магов, отпуская ветки плюща, так что они снова закрыли стену. Он бросил сердитый взгляд на ученика и поднялся на ноги, хмуря брови. — Ладно, иногда лучше оставить прошлое скрытым.

Логен пару раз кашлянул, отодвинулся в сторону и поспешно нырнул под покосившуюся арку. Обширное пространство за ней занимали низкорослые корявые деревья, высаженные рядами, но давным-давно разросшиеся. Богатырский бурьян и крапива, побуревшие и подгнившие от дождей, вымахали почти по пояс возле древних стен.

— Возможно, мне не следует говорить об этом, — донесся до него радостный голос Длинноногого, — но это должно быть сказано! Мои таланты в искусстве навигации не имеют себе равных! Они превосходят умения любого другого навигатора, как гора превосходит высотой глубокую лощину!

Логен поморщился. Выбор между гневом Байяза и хвастовством Длинноногого — по сути, это отсутствие выбора.

— Я провел нас через великую равнину к реке Аос, не отклонившись в сторону ни на милю! — Навигатор подарил Логену и Луфару сияющую улыбку, словно ожидал потока восхвалений. — И ни единой опасной встречи, хотя эта страна считается самой опасной, какие только есть под солнцем! — Он нахмурился. — Теперь около четверти нашего грандиозного путешествия уже позади. Мне кажется, вы не вполне понимаете, как это было трудно: проложить путь по абсолютно плоской равнине, в преддверии зимы, да еще не видя звезд, по которым можно ориентироваться! — Он покачал головой. — Эх! Воистину, на вершине мастерства мы оказываемся в одиночестве!

Он повернулся и подошел к одному из деревьев.

— Наше временное жилище сейчас не в лучшем состоянии, но деревья по-прежнему плодоносят. — Длинноногий сорвал с низкой ветки зеленое яблоко и обтер его о рукав. — Яблоки! Нет ничего лучше яблок, да еще из садов самого императора. — Он усмехнулся своим мыслям. — Не правда ли, странно: растения переживают величайшие дела людей!

Луфар присел на опрокинутую статую, лежавшую неподалеку, вытащил из ножен один из двух своих клинков — тот, что длиннее, — и положил его на колени. Сталь вспыхнула зеркальным блеском; он перевернул клинок другой стороной, нахмурил брови, лизнул палец и принялся отскребывать какое-то невидимое пятнышко. Затем достал точильный камень, поплевал на него и стал бережно обрабатывать тонкое лезвие. Металл тихо звенел под камнем, движущимся взад и вперед. Почему-то это действовало успокаивающе — этот звук, этот ритуал, напоминавший Логену тысячу бивачных костров прошлого.

— Неужели это необходимо? — вопросил брат Длинноногий. — Точить, полировать, точить, полировать, утром и вечером! У меня уже голова болит. Причем вы их еще ни разу не пускали в ход! А если, когда они вам наконец понадобятся, вы поймете, что сточили их до основания? — Он засмеялся собственной шутке. — Что вы будете делать?

Луфар даже не озаботился поднять голову.

— Может, вы лучше подумаете о том, как перевести нас через эту чертову долину? А клинки оставите тем, кто знает, чем наточенное лезвие отличается от тупого.

Логен ухмыльнулся. Когда спорят два самых заносчивых человека, каких он встречал в жизни, — на это, пожалуй, стоит посмотреть.

— Ха! — воскликнул Длинноногий. — Покажите мне хоть одного человека, который видит эту разницу, и я охотно соглашусь больше никогда не упоминать о клинках.

Он поднес яблоко ко рту, но не успели его зубы погрузиться в мякоть, как яблоко исчезло из его руки. Движением настолько быстрым, что за ним невозможно было уследить, Луфар нанизал плод на сверкающее острие своей шпаги.

— Эй, отдайте! — крикнул навигатор.

Луфар встал.

— Пожалуйста!

Отработанным резким движением запястья он скинул яблоко с кончика клинка. Однако не успели протянутые руки Длинноногого поймать плод, как Луфар выхватил из ножен короткий клинок. Гибкая сталь расчертила воздух, на миг превратившись в размытое пятно, и навигатору был предоставлен выбор из двух равных половинок, прежде чем обе шлепнулись в грязь.

— Будь проклято ваше бахвальство! — не сдержался он.

— Ну, не все же обладают вашей скромностью, — парировал Луфар.

Логен, посмеиваясь, наблюдал, как Длинноногий топает обратно к дереву и вглядывается в нависающие ветви в поисках другого яблока.

— Ловкий трюк, — пробурчал он, пробираясь сквозь бурьян к тому месту, где сидел Луфар. — Ты ловко управляешься со своими булавками.

Молодой человек скромно пожал плечами.

— Да, мне говорили.

— Хм…

Проткнуть яблоко и проткнуть человека — разные вещи, однако быстрота Луфара удивила Логена. Он посмотрел на меч Ферро, который держал в руках, повертел его, потом вытащил из деревянных ножен. Это было странное оружие: и рукоятка, и клинок слегка изогнуты, клинок на конце шире, чем у эфеса, заточен только с одной стороны и почти без острия. Логен пару раз взмахнул им в воздухе. Странная балансировка — больше похоже на секиру, чем на меч.

— Выглядит непривычно, — заметил Луфар.

Логен провел по лезвию подушечкой большого пальца. Оно было шершавым на ощупь.

— Зато острое.

— А ты свой меч что, никогда не точишь?

Логен нахмурился. Если подумать, то в целом на затачивание разнообразных клинков он потратил, наверное, несколько недель жизни. В походе люди каждый вечер после еды садились и начинали наводить блеск на свое оружие. Сталь скребла по металлу и камню, отражая свет костров; клинки точили, чистили, полировали, закрепляли. Пусть твои волосы засалились, кожа заскорузла от высохшего пота, а одежда кишит вшами, но оружие всегда должно сиять, как молодой месяц.

Он взялся за холодную рукоять и вытащил из ножен меч, который дал ему Байяз. Клинок выглядел тяжелым и неуклюжим по сравнению со шпагами Луфара, да и с мечом Ферро, если на то пошло. Тяжелое серое лезвие почти не блестело. Логен повернул его в руке: одинокая серебряная буква сверкнула возле эфеса. Метка Канедиаса.

— Уж не знаю почему, но его не нужно точить. Поначалу я пытался, но только стер камень.

Длинноногий, подтянувшись, залез на дерево и теперь пробирался по толстому суку к яблоку, висевшему на самом конце ветки.

— Если вы спросите меня, — пропыхтел он, — так эти мечи как две капли воды похожи на своих владельцев. Клинок капитана Луфара — сплошной блеск и великолепие, но ни разу не бывал в сражении. У этой женщины, Малджин, меч острый и странный, так что боязно смотреть на него. А у северянина Девятипалого — тяжелый, прочный, медлительный и простой. Ха! — Он продвинулся по ветке еще немного. — Весьма удачное сравнение! Умение играть словами всегда было одним из многих моих замечательных…

Логен хмыкнул и взметнул над головой меч. Клинок вонзился в дерево там, где сук соединялся со стволом, и почти перерубил ветку — этого хватило, чтобы она оборвалась под весом Длинноногого. Навигатор рухнул на землю, в бурьян.

— Ну как он тебе, достаточно медлительный и простой?

Луфар, уже точивший короткий клинок, разразился бурным хохотом, и Логен присоединился к нему. Смеяться вместе — большой шаг вперед. Вначале смех, затем уважение, затем доверие.

— Дыхание Господне! — вскричал Длинноногий, выбираясь из-под ветки. — Можно человеку хотя бы поесть без помех?

— Отлично заточен, это точно! — смеялся Луфар.

Логен взвесил клинок в руке.

— Этот Канедиас умел делать оружие, ничего не скажешь.

— Изготовление оружия — это то, что делал Канедиас. — Из-под полуразрушенной арки в заросший сад вышел Байяз. — Он ведь был мастер Делатель. Меч у тебя в руках — лишь одно из его многочисленных созданий. Канедиас выковал его для войны, которую он вел против своих братьев.

— Братья! — фыркнул Луфар. — Да, это мне знакомо! Они вечно что-то делят и не могут поделить. Обычно это бывает женщина. — Он в последний раз провел точильным камнем по лезвию. — Впрочем, что касается женщин, я всегда побеждаю.

— Вот как? — Байяз хмыкнул. — Ну, женщина в этом деле действительно участвовала, но не так, как ты думаешь.

Луфар мерзко ухмыльнулся.

— А как еще можно думать о женщинах? Насколько я знаю… Эй! — В плечо Джезаля врезался крупный комок птичьего помета, забрызгав черно-зелеными крапинками его волосы, лицо и только что вычищенные шпаги. — Какого…

Он вскочил и воззрился на верхушку стены, под которой сидел. На гребне примостилась Ферро, она вытирала руку о ветку плюща. На фоне светлого неба трудно было разобрать, но Логену показалось, что он видит ее улыбку.

Но Луфар ничуть не развеселился.

— Ах ты, безумная гребаная сука! — взвыл он, соскребая белую слизь со своей куртки. — Чертовы дикари!

Он гневно прошагал мимо остальных и удалился в полуразрушенную арку. Смех смехом, но об уважении, похоже, думать было рано.

— Эй, розовые! — окликнула спутников Ферро. — Если вас это интересует, всадники уже ускакали.

— В какую сторону? — спросил Байяз.

— На восток, откуда мы пришли. Они очень торопились.

— Ищут нас?

— Откуда мне знать? На них не написано. Но если ищут, то наверняка наткнутся на наш след.

Маг сдвинул брови.

— Тогда тебе лучше спуститься. Нам пора в путь. — Он мгновение помедлил. — И постарайся больше не кидаться дерьмом!


А вот… и мое золото!

«Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, лично, секретно.


Я более чем обеспокоен известием о том, что вам не хватает и людей, и денег.

Что касается солдат, вы должны обходиться тем, что у вас есть или что вы сможете раздобыть сами. Как вы уже прекрасно знаете, подавляющее большинство наших сил сосредоточено в Инглии. К несчастью, остальные наши силы более чем заняты из-за бунтарских настроений среди крестьян Срединных земель.

Что же касается финансирования, боюсь, мы не можем себе позволить лишние траты. Больше не просите об этом. Советую вам попытаться выжать все возможное из торговцев пряностями, туземцев и кого угодно еще, кто окажется под рукой. Занимайте и обходитесь тем что есть, Глокта. Проявите изобретательность, которая так прославила вас во время Кантийской войны.

Верю, что вы меня не разочаруете.

Сульт,
архилектор инквизиции его величества».

— Дело продвигается невероятно быстро, наставник, если мне позволено сказать. С тех пор как открыли ворота Верхнего города, количество туземных рабочих утроилось! Ров отрыт ниже уровня моря через весь полуостров и углубляется с каждым днем! Лишь узкие дамбы удерживают морскую воду с обеих сторон, и все сооружение готово к тому, чтобы быть затопленным по вашему приказу!

Виссбрук откинулся на спинку стула со счастливой улыбкой на пухлом лице.

«Можно подумать, все это придумал он сам».

Под ними, в Верхнем городе, начиналось утреннее богослужение. Непривычные для слуха завывания доносились со шпилей Великого храма и плыли над Дагоской, залетая в каждое здание и даже сюда, в аудиенц-зал Цитадели.

«Кадия сзывает свой народ на молитву».

Услышав эти звуки, Вюрмс скривил губы.

— Опять они за свое? Черт подери этих туземцев с их суевериями! Не нужно было отдавать им храм! И черт подери их треклятые песнопения, у меня от них голова болит!

«И это уже их оправдывает».

Глокта усмехнулся.

— Если это доставляет радость Кадии, я смирюсь с вашей головной болью. Нравится вам или нет, туземцы нам нужны, а они любят петь. Постарайтесь привыкнуть, мой вам совет. Или заверните голову в одеяло.

Пока Вюрмс жаловался, Виссбрук сидел, выпрямившись на стуле, и прислушивался к пению.

— А я должен признаться, что нахожу эти звуки умиротворяющими, — сказал он. — К тому же уступки, сделанные наставником, произвели на туземцев благоприятное действие, и мы не можем этого отрицать. С помощью туземцев восстановлена городская стена, обновлены ворота и даже леса уже разобраны. Нам доставили камень для новых парапетов… Но вот здесь, э-э, есть небольшое затруднение. Каменщики отказываются работать, если им не заплатят. Мои солдаты довольствуются четвертью жалованья, и боевой дух у них невысок. Долги — наша главная проблема, наставник.

— Кто бы сомневался! — сердито пробормотал Вюрмс. — Зернохранилища забиты почти до предела, в Нижнем городе за огромные деньги вырыли два новых колодца, но мой кредит полностью истощен. Купцы жаждут моей крови!

«Но, осмелюсь заметить, не так страстно, как все городские купцы жаждут моей».

— Из-за этого шума я не могу показаться им на глаза. Моя репутация в опасности, наставник!

«Словно у меня нет более насущных забот, чем репутация этого болвана!»

— Сколько мы им должны?

Вюрмс нахмурился.

— За продовольствие, воду и все прочее — не меньше сотни тысяч.

«Сто тысяч! Торговцы пряностями любят делать деньги, но ненавидят их тратить. Эйдер не сможет достать и половины этой суммы, даже если захочет».

— А как насчет вас, генерал?

— Жалованье наемникам, деньги на восстановление рва и стены, расходы на приобретение дополнительного оружия, доспехов, боеприпасов… — Виссбрук надул щеки. — В целом будет почти четыреста тысяч марок.

Глокта едва не проглотил собственный язык.

«Полмиллиона? Хватит, чтобы выкупить короля, и еще останется! Сомневаюсь, что Сульт смог бы столько заплатить, даже если бы собирался — а он явно не собирается. Люди погибают из-за долгов, составляющих лишь малую часть подобной суммы».

— Делайте все, что можете. Обещайте все, что найдете нужным. Заверяю вас, деньги уже в пути.

Генерал собирал свои бумаги.

— Я делаю все, что могу, но люди начали сомневаться, что им вообще заплатят.

Вюрмс был более откровенен:

— Нам больше никто не верит. Без денег мы не сможем сделать ничего.


— Ничего, — произнес Секутор.

Иней медленно кивнул. Глокта потер слезящиеся глаза.

— Наставник инквизиции исчезает, не оставив после себя даже мокрого пятна. Поздно вечером он удаляется в свои покои, запирает дверь на замок. Наутро он не отвечает на стук. Дверь взламывают — и находят… «Ничего». Постель смята, но тела в ней нет. Ни малейшего намека на борьбу.

— Ничего, — повторил Секутор.

— Что нам известно? Давуст подозревал, что в городе зреет заговор. Что есть некий предатель, намеревающийся сдать Дагоску гуркам. Он считал, что в заговоре замешан член правящего совета. Кажется вполне вероятным, что наставник сумел раскрыть личность этого человека, и тогда его заставили замолчать.

— Но кто?

«Надо перевернуть вопрос с ног на голову».

— Раз мы сами не можем найти предателя, мы должны заставить его выйти на нас. Если он хочет, чтобы гурки вошли в город, нам нужно лишь настойчиво удерживать их снаружи и ждать. Рано или поздно предатель проявится.

— Рифк, — промямлил Иней.

«Действительно, риск велик, особенно для нового наставника дагосканской инквизиции, но у нас нет выбора».

— Значит, ждем? — спросил Секутор.

— Ждем. И приглядываем за оборонительными сооружениями. А еще пытаемся найти хоть какие-то деньги. У тебя есть наличные, Секутор?

— Было немного. Я отдал их одной девчонке там, в трущобах.

— Хм. Жаль.

— Да не особенно — девчонка трахается как заведенная. Я бы ее всецело рекомендовал, если вы заинтересовались.

Глокта поморщился, ощутив щелчок в коленном суставе.

— Какая трогательная история, Секутор, никогда не знал, что ты романтик. Я бы пропел об этом песнь, если бы не был так стеснен в средствах.

— Я могу поспрашивать. Сколько вам нужно?

— О, не очень много. Скажем, полмиллиона марок.

Практик вскинул одну бровь. Он полез в карман, порылся в нем, вытащил руку и протянул раскрытую ладонь. На ней поблескивало несколько медяков.

— Двенадцать монет, — сказал он. — Двенадцать монет — все, что у меня сейчас есть.


— Двенадцать тысяч — вот все, что у меня сейчас есть, — сказала магистр Эйдер.

«Капля в море».

— Члены моей гильдии нервничают, — продолжала Эйдер, — дела в последнее время идут не очень хорошо, большая часть наших средств вложена в различные предприятия. Наличных денег у меня немного.

«Осмелюсь предположить, что их гораздо больше, чем двенадцать тысяч, но какая разница? Сомневаюсь, что даже у тебя найдется полмиллиона в загашнике. Такой суммы, скорее всего, не наберется во всем городе».

— Ей-богу, можно подумать, что ваши люди меня не любят.

Она фыркнула.

— После того как вы выгнали их из храма? И вооружили туземцев? А теперь еще требуете денег? Надо честно сказать, что вы у них не самая популярная личность.

— Возможно, еще честнее сказать, что они жаждут моей крови?

«Не удивлюсь, если они хотели бы выпустить ее всю, до последней капли».

— Может быть, и так. Но мне кажется, хотя бы сейчас я смогла их убедить, что вы действуете во благо городу. — Магистр взглянула ему прямо в глаза. — Вы ведь действуете во благо?

— Если вы не хотите допустить в город гурков. — «Ведь вы этого не хотите?» — Тем не менее я бы не возражал, если бы денег было побольше.

— Никто бы не возражал, но ведь вы имеете дело с купцами. Они предпочитают делать деньги, а не тратить, даже если трата в их собственных интересах.

Магистр Эйдер тяжело вздохнула, побарабанила ногтями по столу и опустила взгляд на свою руку. На мгновение задумалась, а потом принялась стягивать кольца с пальцев. Сняла все и бросила их в шкатулку, к лежащим там деньгам.

Глокта нахмурился.

— Красивый жест, магистр, но я ни в коем случае не могу…

— Я настаиваю, — проговорила Эйдер, расстегнула свое тяжелое ожерелье и тоже опустила его в шкатулку. — Я достану себе новые украшения после того, как вы спасете город. В любом случае, они не принесут больше пользы, если гурки сорвут их с моего трупа. — Она сняла с запястий тяжелые золотые браслеты, усыпанные зелеными камнями, и отправила их вслед за ожерельем. — Берите мои камни, пока я не передумала. Заблудившийся в пустыне берет воду…

— …у того, кто ее предложит. Кадия сказал мне в точности то же самое.

— Кадия умный человек.

— Это верно. Благодарю вас за вашу щедрость, магистр.

Глокта захлопнул крышку шкатулки.

— Это самое малое, что я могу сделать. — Она поднялась со своего кресла и пошла к двери, с шелестом задевая ковер подошвами сандалий. — До скорой встречи.


— Он настаивает на немедленной встрече.

— Как его зовут, Шикель?

— Мофис. Он банкир.

«Еще один кредитор пришел требовать свои деньги. Рано или поздно мне придется попросту арестовать всю шайку. Это положит конец моему мотовству, но я готов пойти на это, чтобы хотя бы увидеть выражения их лиц».

Глокта безнадежно пожал плечами:

— Впусти его.

Вошел высокий человек лет пятидесяти, настолько худой, что выглядел почти болезненно, со впалыми щеками и ввалившимися глазами. В его движениях была суровая размеренность, во взгляде — уверенное равнодушие.

«Словно прикидывает, сколько серебряных марок стоит то, что он видит. Включая меня самого».

— Мое имя Мофис.

— Да, мне сообщили, но я боюсь, что в настоящее время у нас нет необходимых средств. — «Если не считать Секуторовых двенадцати монет». — Сколько бы ни задолжал город вашему банку, с выплатой придется подождать. Это продлится недолго, уверяю вас. — «Всего лишь до тех пор, пока моря не пересохнут, небо не упадет на землю, а демоны не начнут рыскать по земле».

Мофис улыбнулся.

«Если можно так назвать это лаконичное, точно отмеренное и начисто лишенное радости искривление рта».

— Вы неверно меня поняли, наставник Глокта. Я пришел не для того, чтобы взыскивать долги. На протяжении семи лет я имею честь являться главным представителем банкирского дома «Валинт и Балк» в Дагоске.

Глокта помолчал, затем заговорил, стараясь небрежно выговаривать слова:

— «Валинт и Балк», говорите? Ваш банк финансировал гильдию торговцев шелком, если не ошибаюсь?

— У нас действительно были некоторые дела с этой гильдией до ее прискорбного падения.

«Еще бы! Вы фактически владели ею со всеми потрохами».

— Но с другой стороны, мы вели дела со многими гильдиями, компаниями, банками и частными лицами, значительными и не очень. Сегодня я собираюсь завязать деловые отношения с вами.

— Деловые отношения какого рода?

Мофис повернулся к двери и щелкнул пальцами. На пороге появились два крепких туземца, отдувавшихся и потевших под тяжестью огромного сундука. Это был ящик из полированного черного дерева, окованный светлыми стальными полосами, с большим тяжелым замком. Туземцы осторожно поставили его на ковер, вытерли пот со лбов и, топая ногами, удалились восвояси под взглядом нахмурившегося Глокты.

«Что это может значить?»

Мофис вытащил из кармана ключ, повернул его в замке, взялся обеими руками за крышку сундука и поднял ее. Аккуратным и точным движением он отошел в сторону, давая Глокте взглянуть на содержимое.

— Сто пятьдесят тысяч марок серебром.

Глокта моргнул.

«И вот они».

Монеты вспыхивали и сверкали на вечернем солнце. Плоские круглые серебряные монеты по пять марок. Не звенящая груда, как в сокровищнице какого-нибудь варварского царька, но аккуратные ровные столбики, удерживаемые на месте деревянными шпонками.

«Такие же аккуратные и ровные, как сам Мофис».

Двое носильщиков уже снова пыхтели на пороге, втаскивая второй сундук — чуть меньшего размера, чем первый. Они поставили его на пол и вышли, даже не взглянув на огромное богатство, сверкавшее перед их глазами.

Мофис открыл второй сундук тем же ключом, откинул крышку и отступил в сторону.

— Триста пятьдесят тысяч марок золотом.

Глокта осознавал, что стоит с открытым ртом, но не мог закрыть его. Яркие, чистые, золотые, сияющие желтым светом монеты. Казалось, что от сокровища исходит тепло, как от костра. Оно притягивало Глокту, манило, тащило вперед. Он сделал нерешительный шаг, прежде чем сумел остановить себя. Большие золотые монеты по пятьдесят марок. Ровные, аккуратные ряды, как и прежде.

«Большинство людей за всю свою жизнь ни разу не видели и одной такой монеты. И лишь воистину немногим доводилось видеть их в таком количестве».

Мофис засунул руку во внутренний карман и вытащил оттуда плоский кожаный сверток. Осторожно положил его на стол и развернул — один, два, три раза.

— Половина миллиона марок в ограненных камнях.

Они лежали перед ним на мягкой черной коже, расстеленной на жесткой коричневой крышке стола, сверкая всеми цветами в последних лучах солнца. Этих разноцветных блестящих камней набралось бы здесь две больших пригоршни. Глокта воззрился на них, онемев, посасывая беззубые десны.

«Драгоценности магистра Эйдер рядом с этим кажутся смешной безделушкой».

— Мне поручено предоставить вам, Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, ссуду размером в один миллион марок. — Мофис развернул лист плотной бумаги. — Вам следует расписаться здесь.

Глокта переводил взгляд с одного сундука на другой и обратно. Его левый глаз дергался.

— Но почему?

— Чтобы удостоверить факт получения денег.

Глокта чуть не рассмеялся в голос.

— Да не это! Почему вы даете мне деньги? — Он судорожно махнул рукой, указывая на лежавшие перед ним сокровища. — Почему все это?

— По-видимому, мои наниматели разделяют вашу озабоченность тем, чтобы Дагоска не попала в руки гурков. Большего я не могу вам сказать.

— Не можете или не скажете?

— Не могу. Не скажу.

Глокта, насупившись, оглядел драгоценности, серебро и золото. В ноге пульсировала тупая боль.

«Все, о чем я мечтал, и еще гораздо больше. Однако банки не раздают деньги просто так».

— Если это заем, каковы проценты?

Мофис вновь сверкнул своей ледяной улыбкой.

— Мои наниматели предлагают считать это пожертвованием на оборону города. Впрочем, есть одно условие.

— Какое же?

— Может случиться так, что в будущем представитель банкирского дома «Валинт и Балк» придет к вам с просьбой… об услуге. Мои наниматели от всей души надеются, что, когда этот момент наступит — если он действительно наступит, — вы не разочаруете их.

«Услуга стоимостью в миллион марок? К тому же я отдаю себя во власть весьма подозрительной организации. Организации, чьих мотивов я даже отдаленно не понимаю. Организации, против которой я недавно собирался начать расследование по подозрению в государственной измене. Но есть ли у меня выбор? Без денег город будет потерян, а со мной будет покончено. Я хотел чуда — и вот оно, пожалуйста, сверкает передо мной. Заблудившийся в пустыне берет воду у того, кто ее предложит…»

Мофис через стол подвинул к нему документ. Несколько абзацев ровных строчек — и место для подписи.

«Для моей подписи. Не так уж отличается от листа с признанием заключенного. Заключенные всегда подписывают свои признания. Им это предлагают лишь тогда, когда у них нет другого выбора».

Глокта протянул руку за пером, окунул его в чернила и вписал свое имя в оставленный пробел.

— На этом наше дело можно считать законченным. — Мофис плавными и точными движениями скатал документ в трубку и бережно сунул во внутренний карман. — Мы с моими коллегами покидаем Дагоску сегодня вечером.

«Жертвуют на дело огромную кучу денег, а уверенности в успехе этого дела маловато».

— «Валинт и Балк» закрывают свое здешнее отделение, но, возможно, мы с вами встретимся в Адуе, когда эта прискорбная ситуация с гурками разрешится. — Банкир еще раз улыбнулся своей искусственной улыбкой. — Не тратьте все разом.

Он развернулся на каблуках и вышел, оставив Глокту наедине с нежданно свалившимся на него колоссальным богатством.

Инквизитор, тяжело дыша, подковылял к сундукам и уставился на них. Столько денег — в этом есть нечто непристойное. Отталкивающее. Почти пугающее. Он захлопнул обе крышки и трясущимися руками закрыл сундуки на ключ, сунув ключ во внутренний карман. Провел кончиками пальцев по металлическим полосам, которыми были обиты сундуки. Его ладони были скользкими от пота.

«Я богат».

Он взял двумя пальцами прозрачный отшлифованный камень размером с желудь и поднес его к окну. В многочисленных гранях переливался тусклый свет, тысячи сверкающих огненных искр — голубых, зеленых, красных, белых. Глокта мало понимал в драгоценных камнях, но не сомневался, что это бриллиант.

«Я очень-очень богат».

Он взглянул на остальные камни, поблескивавшие на подложенном куске кожи. Они были разного размера — и небольшие, и крупные. Некоторые даже больше того, что он держал в руке.

«Я бесконечно, сказочно богат! Сколько всего можно сделать с таким количеством денег! Какую власть это дает! Возможно, с этой суммой я сумею спасти город. Сумею еще надежнее укрепить стены, запасти больше провизии, купить снаряжение, заплатить наемникам… А потом — гурки в смятении отброшены от Дагоски! Император Гуркхула усмирен! Кто бы мог подумать? Занд дан Глокта опять стал героем!»

Погрузившись в глубокое раздумье, он кончиком пальца катал маленькие сияющие камушки по лоскуту кожи.

«Но если я внезапно начну много тратить, это вызовет вопросы. Моя преданная помощница, практик Витари, непременно проявит любопытство, а вслед за ней начнет проявлять любопытство и мой высокопоставленный хозяин — архилектор. Ведь еще вчера я просил денег, а сегодня швыряюсь ими, словно они жгут мне пальцы? „Я был вынужден взять ссуду, ваше преосвященство“. — „Вот как? И сколько же?“ — „Всего-навсего миллион марок“. — „Что вы говорите? И кто же одолжил вам такую сумму?“ — „Наши старые друзья из банкирского дома „Валинт и Балк“, ваше преосвященство, в обмен на услугу. Они не уточнили, какую именно услугу, но они могут потребовать ее в любой момент. Разумеется, моя преданность вам по-прежнему неизменна, ведь вы не сомневаетесь в ней? А это всего лишь небольшое состояние, всего лишь драгоценности…“ Тело обнаружат в порту…»

Он отстраненно водил рукой по холодным, твердым, блестящим камням, и они приятно щекотали его пальцы.

«Приятно, но опасно. Я должен действовать осторожно. Очень осторожно…»


Страх

До края мира лежит долгий путь, в этом не было сомнений. Долгий, унылый, тревожный путь. Вид трупов на равнине встревожил всех, а известие о рыщущих рядом всадниках подлило масла в огонь. Тяготы путешествия отнюдь не уменьшились. Джезаль по-прежнему был вечно голоден, все время мерз, насквозь промокал под дождем и, вероятно, до конца своих дней был обречен терпеть мозоли от седла. Каждую ночь он укладывался на жесткую землю, засыпал и видел сны о доме — лишь для того, чтобы серым утром проснуться еще более усталым и больным, чем засыпал. Его кожа загрубела, обветрилась и саднила от грязи, и он был вынужден признать, что теперь от него пахнет так же мерзко, как от остальных. Одно это могло бы свести с ума цивилизованного человека, но теперь ко всем неприятностям добавилось и постоянное, изматывающее ощущение опасности.

Окружающий пейзаж лишь усугублял переживания Джезаля. Чтобы оторваться от преследователей, Байяз несколько дней назад приказал отойти в сторону от реки. Теперь древняя дорога, извиваясь, пересекала глубокие шрамы в теле равнины, бежала по скалистым ущельям и сумрачным теснинам, вдоль бормочущих ручьев в темных оврагах.

Джезаль постепенно начал вспоминать бесконечную, невыносимо плоскую равнину почти с сожалением. По крайней мере, там не нужно было глядеть на каждую скалу, куст или овраг, гадая, не затаилась ли там толпа кровожадных врагов. Он изгрыз ногти почти до мяса, каждый звук заставлял его вздрагивать, хвататься за шпаги и резко поворачиваться в седле, выискивая взглядом убийц, вместо которых из кустов вспархивала какая-нибудь пташка. Это был не страх, разумеется; Джезаль дан Луфар, говорил он себе, смеется в лицо опасностям, он готов ко всему — и к засадам, и к битвам, и к бешеной погоне. Но это бесконечное ожидание, бессмысленное напряжение, беспощадно медленное течение минут он едва мог вынести.

Было бы легче, если бы рядом находился кто-то, с кем можно разделить свое беспокойство. Но в отношениях спутников мага почти ничего не менялось. Повозка катилась вдаль по разбитой старой дороге, а на ней все так же сидел Ки, угрюмый и молчаливый. Байяз постоянно молчал, если не считать его неожиданных лекций о качествах, необходимых для великого вождя и, очевидно, отсутствующих у Джезаля. Длинноногий все время держался впереди, разведывая маршрут, и появлялся раз в два дня, чтобы рассказать, как искусно он справляется с делом. Ферро мрачно смотрела по сторонам, словно ее окружали враги (особенно презрительно она глядела на Джезаля, как ему иногда казалось), и не отнимала руки от эфеса меча. Она редко открывала рот, обращалась исключительно к Девятипалому, да и то лишь для того, чтобы буркнуть что-либо насчет засады, или как лучше скрыть следы, или о возможных преследователях.

Сам северянин представлял собой своего рода загадку. Когда Джезаль впервые увидел его, глазеющего с раскрытым ртом на ворота Агрионта, Логен показался ему хуже животного. Однако здесь, в диких землях, правила поменялись. Тут нельзя было отвернуться от того, кто тебе не нравится, а потом всеми силами избегать, публично унижать и оскорблять его за спиной. Здесь ты был накрепко привязан к своим спутникам, и в такой связке Джезаль понемногу начинал понимать, что Девятипалый, в конце концов, обычный человек. Хотя, без сомнения, человек дикий, разбойничьего вида и ужасно безобразный. Если говорить об интеллекте и культуре, он в подметки не годился последнему крестьянину на полях Союза, однако Джезаль должен был признать: из всей компании северянин казался ему наименее неприятным. В дикаре не было напыщенности Байяза, настороженности Ки, хвастливости Длинноногого или элементарной злобности Ферро. Джезаль не считал зазорным спросить у фермера о видах на урожай или побеседовать с кузнецом об изготовлении доспехов, каким бы грязным, уродливым и низкорожденным ни был его собеседник. Так почему бы не обсудить с закоренелым убийцей вопрос, касающийся насилия?

— Насколько я понимаю, тебе приходилось водить людей в битву? — осторожно начал Джезаль.

Северянин обратил на него ленивый взгляд темных глаз.

— Да, и не раз.

— И принимать участие в поединках?

— Конечно. — Логен поскреб рваные шрамы на заросшей щеке. — Я так выгляжу не оттого, что у меня тряслись руки, когда я брился.

— Если бы твои руки так тряслись, ты наверняка предпочел бы отрастить бороду.

Девятипалый расхохотался.

Джезаль почти привык к этому зрелищу. Разумеется, выглядел северянин по-прежнему отвратительно, но теперь казался больше похожим на добродушную обезьяну, чем маньяка-убийцу.

— И то верно, — отозвался он.

Джезаль немного поразмыслил. Ему не хотелось показывать свою слабость, но, с другой стороны, откровенностью нередко можно завоевать доверие простых людей. Если это действует даже на собак, почему бы не попробовать с северянином? Он отважился признаться:

— Сам-то я еще никогда не участвовал в настоящей битве.

— Да что ты?

— Правда. Мои друзья сейчас в Инглии, сражаются с Бетодом и его дикарями.

Девятипалый отвел взгляд.

— То есть… я хотел сказать, они сражаются с Бетодом, — поправился Джезаль. — Я был бы вместе с ними, если бы Байяз не попросил меня присоединиться к этому… предприятию.

— Что ж, тем хуже для них и лучше для нас.

Джезаль вскинул на него глаза. Если бы эти слова прозвучали из уст более утонченного собеседника, можно было бы принять их за сарказм.

— Конечно, эту войну начал Бетод. Гнуснейшее деяние, ничем не спровоцированное нападение.

— Не стану спорить. У Бетода талант затевать войны. Если он что-то умеет лучше, так это их заканчивать.

Джезаль засмеялся.

— Ты ведь не хочешь сказать, что он разобьет Союз?

— Он побеждал и при худших условиях. Впрочем, тебе лучше знать. Опыта у тебя побольше.

Смех застрял в горле Джезаля. На сей раз он почти не сомневался, что северянин иронизирует, и это заставило его на минуту задуматься. Неужели под этой искореженной шрамами, заскорузлой маской скрывалась мысль: «Ну что за дурак?» Или Байяз прав и Джезалю есть чему поучиться у северянина? Был только один способ это выяснить.

— На что похоже сражение? — спросил он.

— Сражения — как люди. Не бывает двух одинаковых.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну вот представь: просыпаешься ты среди ночи, слышишь грохот, крики; выбираешься из палатки на снег, придерживая штаны, и видишь, что вокруг люди убивают друг друга. При лунном свете ни черта не видно, непонятно, кто тут друг, кто враг, никакого оружия под рукой…

— Затруднительная ситуация, — произнес Джезаль.

— Точно. Или еще представь: ты ползешь по грязи между чужих топочущих сапог, пытаешься убраться подальше, но не знаешь куда. У тебя в спине торчит стрела, задница разрублена мечом, ты визжишь как свинья и ждешь, что тебя вот-вот проткнут копьем, а ты этого копья даже не увидишь.

— Неприятно, — отозвался Джезаль.

— Еще бы. Или представь вот что: вокруг тебя круг из щитов, шагов десять в поперечнике. Люди держат эти щиты и орут во всю глотку. А внутри только ты и еще один человек, и он славится тем, что на всем Севере нет никого крепче него, и только один из вас может выйти из круга живым.

— Хмм, — протянул Джезаль.

— Вот именно. Ну как, тебе нравится что-нибудь из этого?

Джезалю ничего не нравилось.

Девятипалый улыбнулся:

— Я так и думал. И знаешь что? Если честно, мне тоже. Я побывал в самых разных сражениях, больших драках и мелких стычках. Большинство из них начиналось в полной неразберихе, и все они заканчивались полной неразберихой. И каждый раз наступал такой момент, когда я был готов наложить в штаны.

— Ты?

Северянин засмеялся.

— Бесстрашие — это похвальба для дураков. Не знают страха только мертвецы — или, может быть, те, кто скоро станет мертвецом. Страх учит тебя быть осторожным, уважать противника и во время ссоры держаться подальше от острых предметов. Все это очень полезно, поверь мне. Страх поможет тебе выйти живым из переделки, а это лучшее, на что можно надеяться в любой драке. Если человек на что-то годен, он испытывает страх. Важно, какую пользу ты извлечешь из этого страха.

— То есть ты советуешь бояться?

— Я советую найти себе хорошую женщину и держаться подальше от всех этих чертовых разборок. И я очень жалею, что никто не сказал мне этого двадцать лет назад. — Логен искоса поглядел на Джезаля. — Но если ты, скажем, застрял где-то посреди огромной равнины на краю земли и тебе никуда оттуда не деться, то есть три правила, о которых надо помнить в драке. Во-первых, изо всех сил старайся показать, что ты трус, слабак и дурак. Молчание — лучшее оружие воина, как говорится в пословице. Сердитые взгляды и злые слова еще не выиграли ни одной битвы, зато кое-какие проиграли.

— Притвориться дураком? Понимаю…

Джезаль всю свою жизнь старался выглядеть самым умным, самым сильным, самым благородным. Эта идея была для него совершенно новой — согласиться добровольно принижать себя.

— Во-вторых, никогда не относись к противнику легкомысленно, каким бы олухом он тебе ни казался. Смотри на любого человека так, будто он вдвое умнее, сильнее и быстрее тебя, и тогда тебя будут ждать только приятные сюрпризы. Ты не заплатишь дорого за уважение, но ничто не убивает человека быстрее, чем самоуверенность.

— Нельзя недооценивать противника. Мудрая предосторожность.

Джезаль начал понимать, что недооценивал этого северянина. Тот и наполовину не был таким идиотом, каким казался.

— И третье. Присматривайся к противнику, слушай советы, если тебе их дают, но, как только поймешь, что нужно делать, держись твердо и не позволяй сбить тебя с толку. Когда придет время действовать, бей без оглядки. «Промедление — корень всех бед», — частенько говаривал мой отец, а я повидал немало бед на своем веку, можешь поверить.

— Без оглядки, — пробормотал Джезаль, медленно кивая. — Разумеется.

Девятипалый надул свои покрытые шрамами щеки.

— Конечно, ты будешь смотреть и думать сам, но запомни мои слова — и ты уже наполовину готов побить любого.

— Наполовину? А другая половина?

Северянин пожал плечами.

— Удача.


— Мне это не нравится, — проворчала Ферро, хмуро оглядывая крутые склоны ущелья.

Джезаль подумал: есть ли в мире хоть что-нибудь, что ей нравится?

— Ты думаешь, нас преследуют? — спросил Байяз. — Ты кого-нибудь видишь?

— Как я могу кого-нибудь видеть, если мы в самом низу? Это мне и не нравится!

— Хорошее место для засады, — пробормотал Девятипалый.

Джезаль нервно огляделся. Обвалившиеся каменные глыбы, кусты, низкорослые деревца — полно мест, где можно укрыться.

— Ну, этот маршрут выбрал Длинноногий, — буркнул Байяз. — Нет смысла нанимать уборщика, если ты собираешься драить сортиры самостоятельно. Кстати, куда, черт возьми, подевался этот проклятый навигатор? Вечно его нет рядом, когда он нужен! Появляется только для того, чтобы жрать и хвастаться часами. Если бы вы знали, сколько я заплатил этому мошеннику…

— Проклятье! — Девятипалый придержал коня и неуклюже слез с седла.

Поперек ущелья лежал упавший ствол дерева с потрескавшейся серой корой, преграждая им путь.

— Мне это не нравится! — Ферро скинула лук со своего плеча.

— Мне тоже, — проворчал Девятипалый, делая шаг к упавшему дереву. — Но надо смотреть правде…

— Довольно!

Голос прогремел, отдаваясь эхом взад и вперед по всему ущелью, дерзкий и самоуверенный. Ки натянул вожжи, резко останавливая повозку. Джезаль с бешено бьющимся сердцем обвел взглядом края ущелья. Теперь он увидел говорившего: крупный мужчина, облаченный в старинные кожаные доспехи, небрежно сидел на краю обрыва, свесив одну ногу вниз. Его длинные волосы слегка колыхались на ветру. Он казался любезным и дружелюбным, насколько мог видеть Джезаль с такого расстояния; на лице его играла широкая улыбка.

— Меня зовут Финниус, я смиренный слуга императора Кабриана!

— Кабриана? — крикнул Байяз. — Я слышал, что он потерял рассудок!

— Некоторые его идеи довольно необычны, — пожал плечами Финниус, — но он всегда хорошо заботился о нас. Позвольте, я объясню вам ваше положение. Вы окружены!

Из-за упавшего ствола выступил грозного вида человек с коротким мечом и щитом. За ним появились еще двое, потом трое — они выбирались из-за каменных глыб и кустов, все с серьезными лицами и серьезным оружием. Джезаль облизнул губы. Конечно, можно было бы смеяться в лицо опасности, но дело оборачивалось совсем не смешно. Он глянул через плечо: из-за скал, мимо которых они прошли несколько минут назад, появлялись новые люди, перегораживая ущелье с той стороны.

Девятипалый скрестил руки на груди.

— Хоть бы раз у меня получилось захватить кого-нибудь врасплох, — пробормотал он.

— Там наверху еще парочка людей! — прокричал Финниус. — Они метко стреляют, и оружие у них наготове. — (Джезаль уже видел на фоне бледного неба силуэты стрелков и изогнутые очертания луков.) — Так что сами видите, дальше по этой дороге вы не пройдете!

Байяз развел руками:

— Может быть, мы как-нибудь договоримся? Вам стоит только назвать свою цену, и…

— Нам не нужны деньги, старик, и ты сильно обидел меня этим предложением! Мы солдаты, а не грабители! Мне приказано разыскать кое-каких людей — людей, блуждающих в глуши, вдали от наезженных дорог. Лысый старикан, при нем болезненный парнишка, да еще надутый болван из Союза, шлюха с изрезанным лицом и горилла-северянин! Вам, случаем, не попадались такие?

— Если шлюха — это я, — прокричал Девятипалый, — кто тогда северянин?

Джезаль сморщился. Не надо шуток. Только не надо шуток. Однако Финниус лишь расхохотался.

— Мне не сказали, что ты шутник. Будем считать, нам повезло — по крайней мере до тех пор, пока мы тебя не прикончим. А где еще один? Где навигатор?

— Понятия не имею, — буркнул Байяз. — А жаль! Если кого-то и стоит прикончить, так это его.

— Не огорчайся, мы с ним еще встретимся. — Финниус весело рассмеялся, а его люди ухмыльнулись, теребя свои луки. — Итак, если вы любезно отдадите ваше оружие вот этим парням, мы успеем связать вас и вернуться в Дармиум еще до ночи.

— А что будет, когда мы придем туда?

Финниус беззаботно пожал плечами.

— Это меня не касается. Я не задаю вопросов императору, а вы не задавайте вопросов мне. Тогда никого из нас не освежуют заживо. Ты понял, о чем я, старикан?

— Трудно не понять. Но я боюсь, что Дармиум нам совсем не по пути.

— У тебя что, с головой не в порядке? — воскликнул Финниус.

Один из воинов шагнул вперед и схватил лошадь Байяза за уздечку.

— Ну хватит! — прорычал он.

Джезаль снова ощутил то жуткое чувство в животе. Воздух вокруг плеч Байяза задрожал, словно над раскаленным горном. Воин нахмурился и открыл рот, чтобы заговорить. Но его лицо вдруг стало плоским, а потом голова взорвалась — и он исчез, как будто невидимый гигантский палец щелчком отбросил его в сторону. Не успел даже вскрикнуть.

То же самое произошло с теми, кто стоял за его спиной. Четыре искалеченных тела, обломки серого древесного ствола и огромная масса земли вперемешку с обломками скал сорвались с места, взлетели в воздух и разбились о стену ущелья в сотне шагов отсюда с таким звуком, словно обрушился дом.

Джезаль разинул рот и застыл на месте. Все это произошло в одно кошмарное мгновение. Секунду назад пять человек стояли перед ним, а в следующий миг они превратились в груду растерзанного мяса посреди оседающих обломков. Где-то за спиной Джезаль услышал гудение тетивы. Раздался вопль, и вниз с края ущелья рухнуло тело, ударилось об отвесную скалу и шлепнулось, как тряпка, лицом в ручей.

— Вперед! — вскричал Байяз, но Джезаль так и сидел в седле, разинув рот.

Воздух вокруг мага по-прежнему дрожал, и эта дрожь усиливалась. Скалы за его спиной расплывались и рябили, словно камни на дне ручья. Старик нахмурился и посмотрел на свои руки.

— Нет… — пробормотал он, поворачивая ладони перед собой. Устилавшие землю бурые листья поднялись в воздух, кружась и трепеща, как от ветра.

— Нет, — сказал Байяз, широко раскрывая глаза.

Все его тело затряслось. Джезаль ахнул, когда разбросанные камни оторвались от земли и вне всякой разумной логики взлетели вверх. От кустов с резкими щелчками отламывались ветки, пучки травы отрывались от скал. Куртка Джезаля хлопала и шуршала, вздымаемая вверх какой-то невидимой силой.

— Нет! — вскричал Байяз, и его плечи сгорбились, стиснутые внезапной судорогой.

Дерево, стоявшее поодаль, с оглушительным треском раскололось надвое, и ливень щепок взвился в воздух. Кто-то что-то кричал, но Джезаль ничего не слышал. Его лошадь сдала назад, и у него не хватило ловкости удержаться. Он упал, ударившись спиной о землю, а все ущелье мерцало, дрожало, вибрировало вокруг него.

Голова Байяза резко откинулась назад, одна рука простерлась вверх, хватая воздух скрюченными пальцами. Камень величиной с человеческую голову пролетел мимо лица Джезаля и разбился вдребезги о валун. Воздух наполнился ураганом из мусора, мимо летели куски дерева, каменные осколки, комки почвы, обломки предметов. У Джезаля звенело в ушах от ужасающего грохота, дребезга, воя. Он бросился на живот, накрыл руками голову и крепко зажмурил глаза.

Он вспомнил своих друзей — Веста, Челенгорма, Каспу, даже лейтенанта Бринта. Он вспомнил свою семью и дом, отца и братьев. Он вспомнил Арди. Если он доживет до новой встречи с ними, он станет другим, он станет лучше. Он беззвучно поклялся в этом самому себе дрожащими губами, когда противоестественный ветер раздирал ущелье на части. Он больше не будет таким самовлюбленным, тщеславным, ленивым. Он станет хорошим другом и хорошим сыном — если только выживет. Если только выживет. Если только…

Он услышал свое испуганное дыхание — быстрые, судорожные вдохи и выдохи — и гул крови в ушах… Шум стих.

Джезаль открыл глаза. Убрал руки от головы, и с них посыпался дождь из мелких осколков и земли. В ущелье кружились оседающие на землю листья, стеной стояла удушливая пыль. Поодаль Джезаль увидел Девятипалого, по его грязному лицу текла красная струйка крови из пореза на лбу. Северянин медленно отступал в сторону. В его руке был обнаженный меч. Лицом к нему стоял один из тех, кто перегородил ущелье у них за спиной, — высокий, с копной рыжих волос. Логен и этот воин кружили друг напротив друга. Джезаль глядел на них, стоя на коленях. У него мелькнула мысль, что он должен вмешаться, однако он не имел представления, как это сделать.

Рыжеволосый внезапно прыгнул вперед и взметнул над головой меч. Он действовал быстро, но Девятипалый был быстрее. Северянин отступил в сторону, пропустив свистящий клинок в паре дюймов от своего лица, и затем полоснул противника по животу. Рыжеволосый охнул и сделал пару спотыкающихся шагов. Тяжелый меч Девятипалого с глухим треском врубился ему в затылок. Рыжеволосый воин запнулся и рухнул лицом вперед; кровь, пузырясь, хлынула из разверстой раны в черепе. Джезаль смотрел, как она растекается возле трупа, медленно просачиваясь сквозь пыль. Широкая темная лужа понемногу впитывалась в грязь и рассыпанную почву на дне ущелья. Никаких трех касаний. Никаких двух побед.

Потом он услышал какое-то шарканье и пыхтение, поднял голову и увидел, что Девятипалый уже крепко сцепился с другим воином, здоровенным верзилой. Оба рычали и рвали друг друга, стараясь завладеть ножом. Джезаль смотрел на них, выпучив глаза. Когда это успело произойти?

— Коли его! — крикнул Девятипалый, силясь разорвать захват противника. — Коли, мать твою!

Джезаль стоял на коленях, уставившись на них снизу вверх. Одна его рука вцепилась в рукоять длинной шпаги, как в последний пучок травы на краю обрыва, другая безвольно болталась.

Раздался тихий тупой удар. Здоровяк крякнул. Из его бока торчала стрела. Еще удар. Вторая стрела. Тут же появилась и третья, вплотную к двум другим. Здоровяк медленно выскользнул из объятий Девятипалого и опустился на колени, кашляя и стеная. Он пополз в сторону Джезаля, потом медленно откинулся назад, скривившись и издав странный хнычущий звук. Потом он распластался на дороге; три стрелы торчали из его тела, как камыши на озерной отмели. Он затих.

— Что там с этим ублюдком Финниусом?

— Ушел.

— Он приведет других!

— Я могла разобраться либо с ним, либо вот с этим.

— Этот был мой!

— Ну конечно. Если бы ты продержал его еще год, Луфар наконец-то догадался бы вытащить меч.

Странные слова, не имеющие к нему никакого отношения. Джезаль, пошатываясь, медленно поднялся на ноги. Во рту у него пересохло, колени подгибались, в ушах звенело. Байяз лежал на спине посреди дороги в нескольких шагах от него, рядом стоял на коленях ученик. Один глаз волшебника был закрыт, второй слегка приоткрыт, веко подергивалось, открывая узкую полоску белка.

— Ты уже можешь ее отпустить.

Джезаль взглянул вниз: его рука по-прежнему сжимала рукоять шпаги, так что побелели костяшки. Он приказал своим пальцам разжаться, и они медленно повиновались, где-то там, вдалеке. Ладонь болела от усилия. Джезаль ощутил на плече тяжелую руку.

— Ты в порядке? — Голос Девятипалого.

— А?

— Тебя ранило?

Джезаль осмотрел себя, глупо повертел ладони перед глазами. Много грязи, но крови нет.

— Кажется, нет.

— Это хорошо. Лошади сбежали. И кто их будет винить? Если бы у меня были четыре ноги, я бы сейчас уже проскакал полпути к морю.

— Что?

— Почему бы тебе не поймать их?

— А кто назначил тебя командиром?

Девятипалый слегка сдвинул тяжелые брови. Джезаль внезапно осознал, что они стоят очень близко друг к другу и ладонь северянина по-прежнему лежит на его плече. Она просто спокойно лежала там, но он ощущал через куртку ее мощь, и было ясно, что у северянина хватит сил, чтобы оторвать Джезалю руку. Черт побери этот болтливый язык, вечно из-за него влипаешь в переделки! Джезаль ожидал по меньшей мере удара в лицо, если не пролома в черепе, но Девятипалый только задумчиво поджал губы и сказал:

— Мы с тобой очень разные, ты и я. Не похожи по всем статьям. Я вижу, ты не особенно уважаешь таких, как я, или именно меня, и я тебя в этом не виню. Мертвые знают, у меня есть свои недостатки, и я об этом знаю. Ты считаешь себя умником, а меня глупцом — как знать, может быть, ты прав. Наверняка есть целая куча вещей, про которые ты знаешь больше меня. Но когда дело доходит до драки — прости, но мало у кого в этом деле больше опыта, чем у меня. Не в обиду будет сказано, мы оба знаем, что ты не таков. Никто не назначал меня командиром, просто кто-то должен за это взяться. — Он подступил еще ближе и огромной лапищей сжал плечо Джезаля, почти как отец, подбадривая и угрожая одновременно. — Что-то не так?

Джезаль немного поразмыслил. Он был не в лучшей форме, и события последних нескольких минут наглядно продемонстрировали, насколько. Опустив глаза, он взглянул на человека, которого Девятипалый только что убил, на зияющую дыру в его затылке. Возможно, именно сейчас лучше просто сделать то, что ему говорят.

— Да нет, все в порядке, — ответил Джезаль.

— Ну и отлично! — Девятипалый ухмыльнулся, хлопнул его по плечу и отпустил. — Лошадей все-таки надо поймать, и сдается мне, эта работа как раз для тебя.

Джезаль кивнул и, спотыкаясь, побрел их искать.


Сотня Слов

Творилось что-то странное, без сомнений. Полковник Глокта попытался пошевелить конечностями, но оказалось, что он не может двигаться. Ослепительное солнце светило ему прямо в глаза.

— Мы разбили гурков? — спросил он.

— Ну разумеется, — ответил хаддиш Кадия, появившийся в поле зрения Глокты. — С Божьей помощью мы предали их мечу. Перерезали как баранов!

Старый туземец держал в руке и поедал оторванную человеческую кисть. Он уже покончил с парочкой пальцев.

Глокта поднял руку, но на месте кисти у него оказался лишь кровавый обрубок, обгрызенный около запястья.

— Готов поклясться, — пробормотал полковник, — что вы едите мою руку!

Кадия расплылся в улыбке.

— И она просто восхитительна! От души вас поздравляю.

— Совершенно восхитительна, — пробормотал генерал Виссбрук, забирая кисть у Кадии и сдирая с нее зубами лоскут плоти. — Должно быть, все дело в том, что в молодости вы занимались фехтованием.

Его пухлое улыбающееся лицо было перемазано кровью.

— Да, конечно, дело в фехтовании, — сказал Глокта. — Я рад, что вам нравится.

Тем не менее все это казалось ему немного странным.

— Нравится, нравится! — воскликнул Вюрмс. Обеими руками он держал обглоданную ступню Глокты, словно ломтик дыни, изящно отщипывая зубами по кусочку. — Мы в восторге, все четверо! На вкус как жареная свинина!

— Как пикантный сыр! — крикнул Виссбрук.

— Как сладкий мед! — проворковал Кадия, посыпая солью живот Глокты.

— Как сладкий банковский счет, — промурлыкал голос магистра Эйдер откуда-то снизу.

Глокта привстал, опершись на локоть.

— Эй, что это вы там делаете?

Она подняла голову и улыбнулась ему.

— Вы взяли мои кольца. Самое малое, что вы можете сделать, это дать мне что-нибудь взамен.

Ее зубы, как крошечные кинжалы, глубоко погрузились в его правую голень, отделив аккуратный кусочек мяса. Она принялась жадно слизывать хлынувшую из раны кровь.

Полковник Глокта поднял брови.

— Вы, разумеется, правы. Совершенно правы.

На самом деле это было совсем не так больно, как можно было ожидать, но эта поза истощила его силы. Он снова упал на песок и остался лежать, глядя в голубое небо.

— Все вы совершенно правы.

Магистр уже добралась до его ляжки.

— Ой, — хихикнул полковник, — щекотно!

Какое наслаждение быть съеденным этой прекрасной женщиной!.

— Немного левее, — пробормотал он, закрывая глаза, — чуть-чуть левее…


Мучительно дернувшись, Глокта сел на кровати. Его спина изогнулась, как туго натянутый лук, левая нога дрожала под влажным одеялом, острая судорога завязывала узлами высохшие мышцы. Он прикусил оставшимися зубами губу, чтобы не завопить. Его дыхание шумно и тяжело вырывалось через нос, лицо исказилось от отчаянного усилия справиться с болью.

Когда ему уже казалось, что нога вот-вот разорвется на части, мускулы внезапно расслабились, и Глокта рухнул назад в сырую постель. Он лежал, тяжело дыша.

«Черт бы подрал эти гребаные сны!»

Каждая клетка его тела болела, все члены ослабли, дрожали и истекали холодным потом. Он нахмурился, глядя в темноту. Комнату наполнял странный звук — какой-то шелест или шорох.

«Что это?»

Медленно, осторожно он перевернулся на живот и слез с кровати, проковылял к окну и выглянул наружу.

Город за пределами его комнаты как будто исчез. С небес спустилась серая завеса, отрезав его от остального мира.

«Дождь».

Дождь барабанил по подоконнику, крупные капли разбивались в мелкие брызги, дышали в комнату холодным туманом, увлажняли ковер под окном и занавески по бокам, освежали липкую кожу Глокты.

«Дождь».

Он уже забыл, что так бывает.

Его осветила вспышка — где-то в отдалении ударила молния. На мгновение показались шпили Великого храма, словно вырезанные черным контуром в шелестящей пелене, затем тьма снова сомкнулась, сопровождаемая длинным гневным бормотанием далекого грома. Глокта высунул руку из окна и ощутил холодную дробь дождя на своей коже. Странное, незнакомое ощущение.

— Надо же, — пробормотал он.

— Вот и первые ливни.

Глокта едва не поперхнулся. Он стремительно развернулся, потерял равновесие и ухватился за мокрый подоконник. В комнате было темно, как в яме. Невозможно понять, откуда донесся голос.

«Или мне мерещится? Может быть, я все еще сплю?»

— Возвышенный момент. Кажется, будто мир снова возрождается к жизни.

Сердце Глокты застыло в груди. Голос был мужской, глубокий и звучный.

«Тот, кто убрал Давуста? Кто скоро уберет меня?»

Комната осветилась новой ослепительной вспышкой. Говоривший сидел на ковре, скрестив ноги, — чернокожий старик с длинными волосами.

«Между мной и дверью. Мимо не пройти, даже если бы я умел бегать получше, чем сейчас».

Свет исчез так же внезапно, как появился, но образ остался, словно выжженный в глазах Глокты. Затем раздался удар грома, расколовший небо и гулко отразившийся в темной просторной комнате.

«Никто не услышит мои отчаянные крики о помощи. Даже если бы кому-то было до меня дело».

— Кто ты такой, черт подери? — От потрясения голос Глокты прозвучал высоко и тонко.

— Юлвей, так меня зовут. Тебе не нужно тревожиться.

— Не нужно тревожиться? Ты гребаный шутник?!

— Если бы у меня было намерение убить тебя, ты бы умер во сне. Впрочем, я бы оставил тело.

— Уже утешает.

Глокта лихорадочно соображал, до каких предметов в комнате он сумеет дотянуться.

«Я бы мог добраться до расписного чайника на столе. — Он чуть не рассмеялся. — И что дальше? Предложить ему чаю? Здесь нечем сражаться, даже будь я гораздо более ловким бойцом, чем сейчас».

— Как ты проник внутрь?

— У меня свои способы. С их помощью я уже пересек великую пустыню, никем не замеченный прошел по оживленной дороге из Шаффы, миновал воинство гурков и прошел в город.

— И ведь подумать только, ты мог бы просто постучать!

— Когда стучишь в двери, тебе не всегда открывают.

Глокта напряженно всматривался во мрак, но не мог разглядеть ничего, кроме расплывчатых контуров мебели и арочных проемов других окон. Дождь барабанил по подоконнику снаружи, тихо шелестел внизу по городским крышам. Как раз когда Глокта уже начал думать, что этот сон закончился, голос раздался снова.

— Я следил за гурками на протяжении многих лет. Такова порученная мне задача. Наказание за ту роль, которую я сыграл в расколе моего ордена.

— Твоего ордена?

— Ордена магов. Я четвертый из двенадцати учеников Иувина.

«Маг. Я мог бы догадаться. Такой же маг, как старый лысый смутьян Байяз, а от него я не дождался ничего, кроме беспокойства. Словно мало мне забот с политикой и предательствами! Теперь добавились сказки и суеверия. Но я, кажется, все-таки переживу эту ночь».

— Так ты, значит, маг? Вот как. Прошу прощения, если я не буду изображать восторг. Все мои дела с твоим орденом оказывались в лучшем случае пустой тратой времени.

— Тогда, возможно, мне удастся исправить твое мнение о нас. Я принес тебе кое-какие сведения.

— Бесплатно?

— На этот раз — да. Гурки перемещают силы. Пять их золотых штандартов собираются проникнуть на полуостров сегодня ночью под прикрытием грозы. Двадцать тысяч копий и большие осадные машины. Еще пять штандартов ждут за холмами, но и это не все. Дороги от Шаффы до Уль-Хатифа, от Уль-Хатифа до Далеппы и от Далеппы до моря сплошь забиты солдатами. Император собирает свои силы. Весь Юг зашевелился. Рекруты из Кадира и Давы, дикие наездники из Яштавита, свирепые дикари из джунглей Шамира, где мужчины и женщины сражаются бок о бок, — все направляются к северу. Идут сюда, чтобы сражаться за императора.

— Такая сила, и все лишь для того, чтобы захватить Дагоску?

— Больше того — император выстроил флот. Сотню больших кораблей.

— Гурки не моряки. Над морями властвует Союз.

— Мир меняется, и ты либо изменишься вместе с ним, либо будешь сметен с лица земли. Эта война не будет похожа на предыдущую. Кхалюль, наконец, посылает своих собственных солдат, армию, которую готовил много лет. Ворота великого храма-крепости Саркант — там, высоко в бесплодных горах, — открылись. Я видел это. Выступает сам Мамун, трижды благословенный и трижды проклятый, плод пустыни, первый ученик Кхалюля. Они вместе нарушили Второй закон, вместе поедали человеческую плоть. За ним идет Сотня Слов — все едоки, последователи Пророка, взращенные для битв, выкормленные за эти долгие годы, адепты боевых дисциплин и высокого искусства. Такая опасность не вставала над миром со Старых времен, когда Иувин сражался с Канедиасом. Или с тех пор, когда Гластрод прикоснулся к Другой стороне, чтобы открыть ворота в нижний мир.

«И прочая ерунда. Жаль. Вначале он показался мне на удивление здравомыслящим для мага».

— Ты хотел дать мне сведения? Тогда оставь свои сказки и скажи, что случилось с Давустом.

— Здесь был едок. Я чую его запах. Обитатель теней, чья единственная цель — уничтожать тех, кто противостоит пророку.

«И меня в первую очередь?»

— Твой предшественник не покидал этих покоев. Едок забрал его, чтобы обезопасить изменника, работающего внутри города.

«Вот! Теперь мы говорим на моем языке».

— Кто этот изменник? — Голос Глокты звучал нетерпеливо, пронзительно и резко даже для его собственного уха.

— Я не прорицатель, калека, и даже если бы я мог дать тебе ответ, разве ты бы мне поверил? Каждый должен учиться со своей скоростью.

— Ба! — раздраженно воскликнул Глокта. — Ты прямо как Байяз. Вы говорите, говорите, говорите, и в конце концов оказывается, что вы не сказали ничего! Едоки? Все это чушь, старые басни!

— Басни? Разве Байяз не брал тебя с собой в Дом Делателя?

Глокта сглотнул, крепко вцепившись дрожащей рукой во влажный камень подоконника.

— Ты все еще не веришь мне? Ты медленно учишься, калека. Разве я не видел, как стекаются к Сарканту рабы из всех стран, завоеванных гурками? Разве я не видел, как их бесчисленные колонны загоняют в горы? Все, чтобы кормить Кхалюля и его учеников, чтобы все больше и больше увеличивать их могущество! Преступление против Бога! Нарушение Второго закона, начертанного в огне самим Эусом! Ты не веришь мне, и, возможно, с твоей стороны мудро не верить мне. Но с первым светом ты увидишь, что гурки здесь. Ты насчитаешь пять штандартов и поймешь, что я сказал правду.

— Кто предатель? — прошипел Глокта. — Ответь, мерзавец, хватит загадок!

Тишина. Шум дождя, журчание воды, шелест ветра в занавесях возле окна. Разряд молнии осветил каждый уголок в комнате. Ковер был пуст. Юлвей исчез.


Воинство гурков медленно продвигалось вперед пятью огромными колоннами — две впереди, три с тыла, — перекрывая весь перешеек от моря до моря. Они двигались согласованно, не нарушая четкого строя, под гулкое буханье огромных барабанов, шеренга за шеренгой, и звук их одновременно опускающихся сапог был подобен далекому грому в прошедшую ночь. Солнце уже успело слизать все следы прошедшего дождя и теперь сверкало зеркальным блеском на тысячах шлемов, тысячах щитов, тысячах мечей, на сияющих наконечниках стрел и панцирях. Целый лес блестящих копий неуклонно продвигался вперед — безжалостный, неутомимый, неодолимый прилив людского моря.

Солдаты Союза были расставлены цепочкой по верху городской стены. Они сидели на корточках за парапетом, сжимая свои арбалеты и нервно поглядывая на надвигающееся войско. Глокта чувствовал их страх.

«И кто может их винить? На каждого уже сейчас приходится по десять гурков».

Здесь, наверху, на ветру, не рокотали барабаны, не звучали приказы, не было поспешных приготовлений. Здесь стояла тишина.

— Пришли, значит, — проговорил Никомо Коска, с широкой улыбкой глядя на открывающееся перед ним зрелище. Он один не выказывал никакого страха.

«У него либо очень крепкие нервы, либо очень слабое воображение. Такое впечатление, что ему все равно — бездельничать в притоне или ожидать смерти».

Коска поставил одну ногу на парапет, в его руке болталась полупустая бутылка. На бой наемник оделся почти так же, как на пьянку: те же расползающиеся сапоги, те же протертые штаны. Единственной уступкой, которую он сделал для поля брани, была черная кираса, спереди и сзади украшенная травленым золотым орнаментом. Кираса тоже знавала лучшие дни — эмаль облезла, заклепки покрылись ржавчиной.

«Однако когда-то это было настоящее произведение искусства».

— Отличные у вас доспехи, как я погляжу.

— Какие? А, это… — Коска глянул на свою кирасу. — Ну, возможно, в свое время так и было, но за годы они сильно поизносились. Слишком часто мокли под дождем. Это дар великой герцогини Сефелины Осприйской в награду за победу над армией Сипани в пятимесячной войне. Был преподнесен вкупе с заверениями в вечной дружбе.

— Хорошо, когда у тебя есть друзья.

— Да не особенно. В ту же самую ночь она подослала ко мне убийц. Мои победы сделали меня слишком популярным среди ее подданных. Сефелина побоялась, что я попытаюсь захватить власть. Мне подсыпали яд в вино. — Коска надолго приложился к бутылке. — Моя любовница погибла, а мне пришлось бежать, не взяв с собой почти ничего, кроме этой чертовой кирасы, и наниматься на работу к принцу Сипани. Старый мерзавец платил мне вдвое меньше, но я смог повести его армию против герцогини и увидеть, как отравили ее саму. — Он нахмурился. — Лицо у нее стало голубым. Ярко-голубым, представляете?.. Никогда не стремитесь к особой популярности, мой вам совет.

Глокта хмыкнул.

— Чрезмерная популярность едва ли является самой насущной из моих забот.

Виссбрук громко откашлялся, недовольный тем, что на него не обращают внимания. Он указал на бесконечные ряды войск, марширующие вдоль перешейка:

— Наставник, гурки приближаются.

«Правда? А я и не заметил!»

— Даете ли вы мне разрешение затопить ров?

«Ах да, ну как же, это миг твоей славы».

— Хорошо, начинайте.

С чрезвычайно важным видом Виссбрук прошагал к парапету. Он медленно поднял руку и театральным жестом рубанул ею по воздуху. Где-то внизу, вне поля зрения, щелкнули бичи, и десятки мулов налегли на веревки. До верха стены донесся жалобный визг дерева под большим давлением, затем скрип и треск, когда подались заплоты, и, наконец, грозный грохот — огромная масса соленой воды прорвалась с обоих концов и хлынула в глубокий ров, взбивая белую пену. Два потока встретились прямо под ними, взметнув сверкающий фонтан до самых зубцов стены и даже выше. Еще минута — и эта новоявленная полоска моря успокоилась. Ров стал проливом, город превратился в остров.

— Ров затоплен! — провозгласил генерал Виссбрук.

— Да, действительно, — отозвался Глокта. — Мои поздравления.

«Будем надеяться, что среди гурков нет хороших пловцов. Из кого выбрать, у них определенно хватает».

Посреди топочущей массы солдат покачивались пять высоких шестов с поблескивающими на них гуркскими эмблемами из чистого золота.

«В память о битвах, в которых они сражались и победили».

Штандарты пяти легионов, сверкающие на безжалостном солнце.

«Пять легионов. В точности как говорил старик. Тогда, значит, надо ждать кораблей?»

Глокта повернул голову и посмотрел на Нижний город. Длинные причалы вдавались в залив, словно иглы дикобраза. Там все еще было много кораблей.

«Эти корабли подвозят нам припасы и вывозят последних слабонервных купцов».

С той стороны стен не было. Там вообще почти не было оборонительных укреплений.

«Мы и не думали, что они могут понадобиться. Союз всегда властвовал над морями. Но если корабли все же придут…»

— У нас еще остались запасы дерева и камня?

Генерал энергично закивал — воплощенное рвение.

«Похоже, он наконец-то приспособился к изменениям в порядке командования».

— Запасов у нас в избытке, наставник, в точности как предписывали ваши распоряжения.

— Я хочу, чтобы вы построили стену позади порта, вдоль береговой линии. Как можно прочнее, как можно выше — и как можно быстрее. Наши укрепления с той стороны очень слабы. Рано или поздно гурки могут проверить их на прочность.

Генерал, нахмурившись, взглянул на огромное скопище солдат, кишащих по всему полуострову, потом перевел взгляд вниз, на тихий порт, и обратно.

— Но ведь угроза со стороны суши несколько более… актуальна? Гурки — плохие моряки, и в любом случае у них нет ничего, что можно назвать флотом…

— Мир меняется, генерал. Мир меняется.

— О, разумеется. — Виссбрук повернулся, чтобы переговорить со своими адъютантами.

Глокта проковылял вверх и встал возле парапета рядом с Коской.

— Сколько здесь гурков, на ваш взгляд?

Стириец поскреб облезающую сыпь на шее.

— Я насчитал пять штандартов. Значит, пять императорских легионов и еще куча народу, кроме них, — разведчики, саперы, нерегулярные войска с дальнего Юга. Вы спрашиваете, сколько их здесь… — Коска прищурился на солнце, беззвучно двигая губами, словно производил в голове сложнейшие вычисления. — До хрена!

Он запрокинул голову, досасывая последние капли из бутылки, причмокнул губами, размахнулся и швырнул бутылку в сторону гуркских войск. Она вспыхнула на солнце и разбилась о затвердевшую глину на той стороне канала.

— Видите эти повозки вон там, в тылу?

Глокта всмотрелся в подзорную трубу. Действительно, позади моря солдат двигалась призрачная колонна огромных фургонов, едва различимая в мерцающем зное и в тучах пыли, поднятых тысячами сапог.

«Конечно, солдатам нужны припасы. Однако…»

Он разглядел длинные брусья, торчавшие из фургонов, словно паучьи ноги.

— Осадные машины, — пробормотал Глокта про себя. «Все в точности так, как сказал Юлвей». — Они не шутят.

— Ну, вы ведь тоже не шутите!

Коска встал у зубца стены и принялся возиться со своим ремнем. Мгновением позже Глокта услышал звук его мочи, разбивающейся об основание стены далеко внизу. Наемник ухмыльнулся через плечо, его тонкие волосы трепетали на соленом ветру.

— Здесь все предельно серьезны. Мне надо поговорить с магистром Эйдер. Я чувствую, что скоро я начну получать мои боевые деньги!

— Похоже на то. — Глокта медленно опустил подзорную трубу. — А также их зарабатывать.


Слепой ведет слепца

Первый из магов скорчился на спине в повозке, втиснутый между бочонком с водой и мешком конского корма, с мотком веревки под головой вместо подушки. Логен никогда не видел его таким старым, исхудавшим и слабым. Байяз часто дышал, его кожа, бледная, с красными пятнами, туго обтянула кости, на ней проступили бисеринки пота. Время от времени он дергался, корчился и бормотал странные слова, и тогда его веки трепетали, словно он не мог очнуться от кошмара.

— Что с ним?

Ки опустил взгляд.

— Каждый раз, когда ты применяешь искусство, ты берешь взаймы у Другой стороны, и этот долг должен быть возмещен. Это рискованно даже для мастера. Пытаться изменить мир мыслью… какая самонадеянность! — Его губы искривились в улыбке. — Если брать в долг слишком часто, то однажды можно коснуться нижнего мира — и оставить там часть себя…

— Часть себя? — пробормотал Логен, опуская взгляд на вздрагивающего старика.

Ему не понравилось, как Ки говорил об этом. На взгляд Логена, улыбаться тут было нечему. Особенно если учесть, что они застряли в глуши, не имея понятия, куда идти дальше.

— Только подумать, — шептал ученик. — Первый из магов беспомощен как дитя! — Он мягко положил ладонь Байязу на грудь. — Его жизнь висит на волоске. Я мог бы прямо сейчас протянуть руку, вот эту слабую руку… и убить его.

Логен нахмурился.

— Зачем бы ты стал это делать?

Ки поднял голову и улыбнулся своей болезненной улыбкой.

— Действительно, зачем? Так, просто в голову пришло. — Он отдернул руку.

— Долго он еще будет лежать?

Ученик растянулся в повозке и устремил взор в небо.

— Трудно сказать. Может быть, несколько часов. А может быть, всегда.

— Всегда? — Логен заскрежетал зубами. — И что нам тогда делать? Ты хоть знаешь, куда мы идем? И зачем? И что нам делать, когда мы туда доберемся? Может, лучше повернуть обратно?

— Нет. — Лицо Ки стало жестким, как лезвие клинка. Логен никогда не подозревал, что у него может быть такое лицо. — Позади враги. Если мы повернем сейчас, это может оказаться еще опаснее, чем продолжать путь. Мы двигаемся дальше.

Логен поморщился и потер глаза. Он чувствовал себя усталым, раздраженным и больным. Он жалел, что не расспросил Байяза о его планах, когда была такая возможность. Он жалел, что вообще покинул Север. Там он бы нашел способ посчитаться с Бетодом и умер бы на родине, на руках людей, которых понимал.

Логен больше не хотел быть вождем. В прежние времена он жаждал известности, славы, почета, но завоевание этого слишком дорого ему стоило, а все цели на самом деле оказались пустышками. Люди вверяли ему свои жизни, и он вел их по мучительному и кровавому пути прямиком в грязь. У него больше не было честолюбивых устремлений. Будь он проклят, если ему снова придется командовать.

Он оглянулся вокруг. Байяз по-прежнему лежал и что-то бормотал в лихорадочном сне. Ки беззаботно глазел на облака. Луфар отвернулся от остальных и уставился вниз, в ущелье. Ферро сидела на камне и угрюмо протирала свой лук. Длинноногий, как и следовало ожидать, появился сразу же, как только минула опасность, и теперь стоял неподалеку, довольный собой. Логен поморщился и глубоко вздохнул. Ничего не поделаешь. Кроме него, командовать некому.

— Ну хорошо. Тогда идем к этому мосту в Аулкусе, а потом посмотрим.

— Не лучшая мысль, — неодобрительно высказался Длинноногий. Он неторопливо подошел к повозке и заглянул внутрь. — Далеко не лучшая. Я уже предупреждал нашего нанимателя, прежде чем с ним приключилось это… несчастье. Город заброшен, разорен, он лежит в руинах. Это проклятое, нечистое, опасное место! Возможно, мост еще цел, но если верить слухам…

— Мы собирались идти в Аулкус, и сдается мне, надо придерживаться плана.

Длинноногий продолжал так, словно Логен ничего не сказал:

— Я думаю, лучше всего будет повернуть обратно к Халцису. Мы еще не прошли и половины пути, так что у нас предостаточно пищи и воды для обратного путешествия. Если нам улыбнется удача…

— Тебе заплатили за всю дорогу?

— Э-э, поистине так, но…

— Аулкус.

Навигатор заморгал.

— Да, я вижу, что ты настроен решительно. Решительность, храбрость и боевой дух, несомненно, входят в число твоих талантов, но осторожность, мудрость и опыт, осмелюсь сказать, скорее присущи мне. И я нисколько не сомневаюсь, что…

— Аулкус! — прогремел Логен.

Длинноногий замолк на полуслове с полуоткрытым ртом. Потом резко закрыл его.

— Ну хорошо. Нам нужно снова выйти на равнину по этой дороге, а затем идти на запад, к трем озерам. Аулкус расположен прямо перед ними, но путь туда долгий и опасный, особенно если учесть, что надвигается зима. Нас ждут…

— Отлично.

Логен отвернулся, прежде чем навигатор успел сказать что-нибудь еще. Итак, самое простое дело сделано. Он сжал зубы и направился к Ферро.

— Байяз… — Девятипалый поискал нужное слово. — Вышел из игры. Мы не знаем, надолго ли.

Она кивнула.

— Мы идем дальше?

— Ну… вроде бы… такой был план.

— Хорошо. — Она поднялась с камня и закинула лук за плечо. — Тогда нам лучше не задерживаться.

Все прошло легче, чем он ожидал. Пожалуй, слишком легко. Он даже заподозрил, не собирается ли Ферро снова потихоньку улизнуть. Если честно, он и сам подумывал об этом.

— Вообще-то я даже не знаю, куда мы идем.

Она фыркнула.

— Я никогда не знала, куда иду. По правде сказать, мне так даже больше нравится, если ты будешь главным. — Она направилась к лошадям. — Я никогда не доверяла этому лысому мошеннику.

Оставался Луфар. Тот стоял спиной ко всей компании, опустив плечи, с совершенно убитым видом. Его взгляд был устремлен в землю, и Логен видел, как ходят желваки на его челюсти.

— У тебя все в порядке?

Луфар как будто едва его слышал.

— Я хотел драться. Хотел и знал, как надо действовать. Моя рука лежала на эфесе. — Он гневно хлопнул по рукояти одной из своих шпаг. — Я оказался беспомощным, как чертов ребенок! Почему я не мог пошевельнуться?

— Вот как? Клянусь мертвыми, парень, в первый раз такое бывает.

— Правда?

— Чаще, чем ты думаешь. Ты хотя бы в штаны не наложил.

Луфар поднял брови.

— Такое тоже случается?

— Чаще, чем ты думаешь.

— А ты… ты в первый раз тоже не мог пошевельнуться?

Логен сдвинул брови.

— Нет. Мне убийства давались слишком легко. Всегда. Но поверь, здесь тебе повезло больше.

— Если только меня не убьют, пока я буду стоять, сложив руки.

— Да, есть такое дело, — не мог не признать Логен. Голова Луфара склонилась еще ниже, и Логен хлопнул его по руке.

— Но тебя же не убили! Взбодрись, парень, ты счастливчик! Ты жив!

Луфар с горестным видом кивнул. Логен приобнял его за плечи и повел обратно к лошадям.

— Значит, у тебя есть шанс в следующий раз все сделать лучше.

— В следующий раз?

— Ну конечно! Можно все сделать лучше в следующий раз. Такова жизнь.

Логен снова забрался в седло, чувствуя онемение в ногах и боль. Онемение — от бесконечной езды верхом, а боль — после драки в ущелье. Во время побоища кусок скалы долбанул его в спину, а еще он схлопотал хороший удар по скуле. Но могло быть гораздо хуже.

Он оглядел остальных: все сидели на лошадях, глядя на него. Четыре лица, совершенно разные, однако на всех более-менее одно и то же выражение: ждут его слова. И почему все всегда думают, что у него есть ответы? Логен сглотнул и пришпорил коня.

Вперед.


Военная хитрость принца Ладислава

— Вам бы правда не стоило проводить здесь столько времени, полковник Вест. — Пайк на минуту положил свой молот. Оранжевое сияние горна отражалось в его глазах, ярко освещало оплывшее лицо. — Люди начнут болтать.

Вест нервно улыбнулся.

— Здесь единственное теплое место во всем чертовом лагере.

Это было действительно так, но настоящая причина заключалась совсем в другом. Здесь было единственное место во всем чертовом лагере, где никто не стал бы его искать. А его искали все — голодающие, замерзающие, жаждущие. Те, кому не хватало оружия или представления о том, что они делают. Те, кто умирал от холода или болезней и нуждался в погребении, — даже мертвые не могли обойтись без Веста. Он был нужен всем, днем и ночью. Всем, за исключением Пайка с его дочерью и остальных арестантов. Они одни казались вполне независимыми, и поэтому кузница стала его убежищем. Убежищем шумным, тесным и дымным, но от этого не менее желанным. Это место привлекало его неизмеримо больше, чем штаб принца. Здесь, среди преступников, было гораздо больше… честности.

— Опять вы стоите на дороге, полковник!

Катиль протиснулась мимо него, держа одной рукой в рукавице щипцы с зажатым в них клинком, сияющим красным светом. Хмурясь, она окунула его в воду и повертела туда-сюда, окутанная клубами шипящего пара. Вест смотрел, как быстро и ловко она двигается, видел бисеринки влаги на ее мускулистой руке и затылке, разглядывал ее волосы, темные и слипшиеся от пота. Трудно поверить, что он мог принять ее за мальчика. Она умела управляться с металлом не хуже любого из мужчин, однако форма ее лица, не говоря уж о груди, талии, всей фигуре, были несомненно женскими…

Катиль оглянулась через плечо.

— Разве вас не ждет армия?

— Десять минут они смогут прожить без меня.

Она вытащила из воды холодный черный клинок и с лязгом швырнула его в общую кучу оружия возле точильного камня.

— Вы уверены?

Возможно, она была права. Вест глубоко вздохнул, неохотно повернулся кругом и выбрался из сарая наружу.

После жара кузницы зимний воздух щипал щеки. Подняв повыше воротник шинели и обхватив себя руками, Вест побрел по главной улице лагеря. После звона и грохота кузницы ночь казалась убийственно тихой. Он слышал хруст застывшей грязи под сапогами, звук собственного дыхания, ругань какого-то солдата, пробиравшегося сквозь темноту. Вест остановился и посмотрел вверх, засунув ладони под мышки, чтобы их согреть. Небо было абсолютно ясным, и по его черному пространству, как сияющая пыль, были рассыпаны колючие яркие звезды.

— Какая красота, — пробормотал он.

— Вы привыкнете.

Это был Тридуба. Он шел между палатками, за ним шагал Ищейка. Лицо северянина тонуло в тени — темные провалы и светлые углы, как утес в лунном свете, — однако Вест сразу понял, что у него плохие новости. Старого северянина и в лучшие времена едва ли можно было назвать весельчаком, а сейчас выражение его сурового лица стало поистине зловещим.

— Добрая встреча, — сказал ему Вест на северном наречии.

— Ты так думаешь? Бетод в пяти днях пути от вашего лагеря.

Под шинель Веста словно внезапно забрался мороз, заставив его поежиться.

— В пяти днях?

— Если он сидел на месте с тех пор, как мы его видели, а это вряд ли. Бетод никогда не любил сидеть на месте. Если он идет к югу, то сейчас может быть в трех днях отсюда. А то и меньше.

— Сколько у него людей?

Ищейка облизнул губы. В морозном воздухе рядом с его узким лицом висело облачко пара от дыхания.

— Я бы сказал, что десять тысяч, но может статься, что за ними идут еще.

— Десять тысяч? Так много? — Весту стало еще холоднее.

— Да, около десяти. В основном трэли.

— Трэли? Легкая пехота?

— Легкая-то легкая, но все же не то дерьмо, что у вас здесь. — Тридуба кинул мрачный взор на ветхие палатки и неумело разложенные костры, готовые вот-вот угаснуть. — Бетодовы трэли после всех войн стали тощими и жесткими, а после долгих переходов — крепкими, как дерево. Эти ублюдки могут целый день бежать, а после этого сражаться, если нужно. Лучники, копейщики, и у всех предостаточно опыта.

— Ну, карлов там тоже хватает, — буркнул Ищейка.

— Вот именно. В крепких кольчугах, с отличным оружием, и у них полно лошадей. Наверняка есть и названные. Бетод привел с собой отборных людей, среди которых несколько боевых вождей. Да, еще там какой-то странный народ с востока — дикари откуда-то из-за Кринны. Должно быть, он оставил на севере горстку своих ребят, чтобы вашим друзьям было за кем гоняться, а лучших бойцов привел с собой на юг, против ваших слабейших. — Старый воин мрачно оглядел из-под кустистых бровей грязный лагерь. — Не обижайся, но у вас нет и самого дерьмового шанса, если дело дойдет до боя.

Дело оборачивалось наихудшим образом. Вест нервно сглотнул.

— Насколько быстро движется армия?

— Быстро. Их разведчики могут быть здесь уже послезавтра. Основные силы — на день позже. Это если они будут идти прямо сюда, а кто их знает, какой путь они выбрали. Не удивлюсь, если Бетод попытается перейти реку ниже по течению и обойти нас с тыла.

— С тыла? — Даже к встрече с предсказуемым противником они были едва готовы. — Но откуда он может знать, что мы здесь?

— У Бетода всегда был дар предугадывать действия врагов. Он чует. Кроме того, ему везет, и он любит действовать наудачу. На войне нет ничего важнее удачи.

Вест огляделся, растерянно моргая. Десять тысяч закаленных в битвах северян собираются напасть на их убогий лагерь. Удачливых, непредсказуемых северян. Он представил себе, как ему придется собирать плохо обученных рекрутов по щиколотки в грязи, чтобы выстроить их в шеренгу. Это будет бойня! Еще один Черный Колодец. Но, по крайней мере, теперь они предупреждены. У них есть три дня, чтобы подготовить оборону или, еще лучше, начать отступление.

— Мы должны немедленно поговорить с принцем, — сказал он.


Тихая музыка и теплый свет выплеснулись наружу в морозный ночной воздух, когда Вест откинул полог шатра. Он пригнулся и неохотно пролез внутрь. Двое северян последовали за ним.

— Клянусь мертвыми… — пробормотал Тридуба, изумленно озираясь.

Вест уже забыл, насколько странным могло показаться жилище принца новому человеку, в особенности тому, кто не привык к роскоши. Это был не столько шатер, сколько просторный зал из пурпурной материи десяти или более шагов в высоту, увешанный стирийскими гобеленами и устланный кантийскими коврами. Такая мебель уместнее смотрелась бы во дворце, нежели в лагере. Огромные резные шкафы и позолоченные сундуки хранили необъятный гардероб принца, которого хватило бы, чтобы одеть целую армию щеголей. Колоссальная кровать с балдахином была больше, чем обычная лагерная палатка. До блеска отполированный стол в одном из углов ломился под тяжестью наваленных на него лакомств, серебряные и золотые тарелки мерцали в свете светильников. Трудно представить, что всего в нескольких сотнях шагов отсюда люди ютились в тесноте, мерзли и голодали.

Сам кронпринц Ладислав развалился в огромном кресле темного дерева с обивкой из красного шелка, похожем на трон. В одной руке он держал пустой бокал, другой помахивал из стороны в сторону в такт музыке — в дальнем углу играл квартет искусных музыкантов, дергавших струны, водивших по ним смычками и дувших в сверкающие трубы. Его высочество окружали четыре офицера, безупречно одетые и по-светски скучающие. Среди них был молодой лорд Смунд, за последние несколько недель ставший для Веста едва ли не самым ненавистным человеком в мире.

— Это делает вам великую честь, — громко вещал Смунд, обращаясь к принцу. — Делить с простыми солдатами трудности лагерной жизни всегда было хорошим способом завоевать их уважение…

— А, полковник Вест! — защебетал Ладислав. — И двое его разведчиков-северян! Как замечательно! Вы должны что-нибудь съесть! — Он сделал размашистый пьяный жест в сторону стола.

— Благодарю вас, ваше высочество, но я уже поел. Я принес вам новости величайшей…

— Или выпейте вина! Вы все должны выпить вина, этот урожай просто превосходен! Куда подевалась эта бутылка? — Принц принялся шарить под креслом.

Ищейка тем временем уже прошел к столу и стоял, наклонившись над ним и принюхиваясь к еде, как собака. Грязными пальцами он ухватил с тарелки большой ломоть говядины, аккуратно свернул в трубочку и целиком запихнул в рот под взглядом Смунда, презрительно скривившего губы. При обычных обстоятельствах это могло бы привести Веста в замешательство, но сейчас у него имелись более насущные заботы.

— Бетод в пяти днях марша отсюда, — почти прокричал он, — с самыми отборными из своих солдат!

Один из музыкантов не справился со смычком и извлек резкую диссонирующую ноту. Ладислав вскинул голову, едва не соскользнув с сиденья. Даже Смунд с компаньонами очнулись от своего лениво-безразличного состояния.

— В пяти днях, — пробормотал принц голосом, хриплым от возбуждения. — Вы уверены?

— Возможно, не более чем в трех.

— Сколько их?

— По меньшей мере десять тысяч, и в основном там ветераны…

— Превосходно! — Ладислав врезал ладонью по ручке кресла, словно это было лицо какого-нибудь северянина. — Мы с ними на равных!

Вест сглотнул.

— Возможно, по численности и так, ваше высочество, но никак не по качеству войска.

— Ну-ну, бросьте, полковник! — гнусавил Смунд. — Один хороший солдат Союза стоит десятка вот таких северян! — Он бросил высокомерный взгляд на Тридубу.

— Черный Колодец доказал, что это мнение беспочвенно, даже если наши люди как следует накормлены, обучены и снаряжены. Мы же сейчас, не считая Собственных Королевских, не можем похвастать ничем подобным! Самой лучшей стратегией в нашем случае было бы подготовить оборону и при необходимости отступить.

Смунд фыркнул, выражая презрение к подобной идее.

— На войне нет ничего более опасного, — беспечно отмахнулся он, — чем излишняя осторожность.

— Не считая ее отсутствия! — рявкнул Вест.

В его голове под глазными яблоками уже закипал и пульсировал гнев.

Однако принц Ладислав прервал полковника прежде, чем тот успел выйти из себя.

— Господа, довольно! — Принц вскочил с кресла, в его затуманенном взоре плескался пьяный энтузиазм. — Я уже решил, какова будет моя стратегия! Мы переправимся через реку и перережем путь дикарям! Они хотят нас удивить? Ха! — Он рубанул воздух пустым бокалом. — Мы сами их удивим так, что они не скоро это забудут! Мы оттесним их обратно к границе! В точности как намеревался маршал Берр!

— Но, ваше высочество, — с запинкой выговорил Вест, ощущая легкую дурноту, — лорд-маршал недвусмысленно распорядился, чтобы мы оставались по эту сторону реки…

Ладислав дернул головой, словно отмахнулся от надоедливой мухи.

— Важен дух, дух его распоряжений, полковник, а не буква! Вряд ли он будет недоволен, если мы вступим в бой с врагом!

— Эти люди просто гребаные идиоты, — пророкотал Тридуба, по счастью, на северном наречии.

— Что он сказал? — осведомился принц.

— Э-э… он согласен со мной, что мы должны оставаться на месте, ваше высочество, и послать к лорду-маршалу Берру за помощью.

— Вот как, в самом деле? А я-то думал, что северяне — это огонь и ярость! Ну что ж, полковник Вест, вы можете сообщить ему, что я намерен атаковать и мое решение неизменно! Мы покажем этому так называемому королю Севера, что у него нет монополии на победы!

— Да, покажем! — выкрикнул Смунд, топнув ногой по толстому ковру. — Превосходно!

Остальная свита принца тоже принялась выражать тупое одобрение.

— Прогоним их прочь!

— Зададим им урок!

— Превосходно! Великолепно! А вино еще осталось?

Вест стиснул кулаки от осознания тщетности своих усилий. Он обязан был попробовать еще раз, как бы неуместно и бессмысленно это ни выглядело. Он упал на одно колено, прижал руки к груди, устремил на принца пристальный взгляд и попытался задействовать всю свою способность к убеждению.

— Ваше высочество, я прошу вас… нет, я умоляю вас передумать! От вашего решения зависят жизни всех в этом лагере, до последнего человека!

Принц широко улыбнулся.

— Таково бремя командования, мой друг! Понимаю, что вами движут наилучшие побуждения, тем не менее я должен согласиться с лордом Смундом. Бесстрашие — лучшая политика на войне, и оно станет моей стратегией! Благодаря бесстрашию Гарод Великий выковал Союз, и благодаря ему же король Казамир завоевал Инглию! Мы разобьем этих северян, вот увидите. Отдавайте приказ, полковник! Мы выступаем на рассвете!

Вест в свое время детально изучил кампанию Казамира. Бесстрашие принесло королю одну десятую часть успеха, остальное результат тщательного планирования, заботы о людях, внимания к мельчайшим деталям. Бесстрашие само по себе могло оказаться смертельным. Но Вест понимал, что бессмысленно говорить об этом. Он только рассердит принца и потеряет то небольшое влияние, какое, возможно, еще имеет. Наверное, то же самое чувствует человек, когда горит его дом. Оцепенение, усталость, абсолютная беспомощность. Оставалось только отдать приказ и приложить все усилия, чтобы все было организовано настолько хорошо, насколько возможно.

— Конечно, ваше высочество, — с трудом выговорил Вест.

— Конечно! — Принц просиял. — Значит, мы с вами согласны! Превосходно!.. Что это за музыка! — рявкнул он на музыкантов. — Нам нужно что-то более энергичное! Что-то живое, с кровью!

Квартет легко переключился на бодрый военный марш. Вест повернулся, ощущая тяжесть безнадежности, и побрел прочь палатки, в морозную ночь.

Тридуба шел за ним по пятам.

— Клянусь именем мертвых, люди, я не могу вас понять! Там, откуда я родом, человек должен заслужить право быть вождем! Воины идут за ним, потому что знают ему цену и уважают его за то, он делит с ними все трудности! Даже Бетод сам завоевал себе имя! — Тридуба вышагивал перед шатром взад-вперед, размахивая огромными руками. — А вы доверяете людей тем, кто знает меньше всех, и самого большого придурка ставите командиром!

Вест не придумал никакого ответа. Едва ли здесь можно что-то возразить.

— Этот треклятый болван заведет всех прямиком в могилу, мать вашу! Вы все вернетесь прямиком в грязь! Но будь я проклят, если пойду с вами — я или кто-то из моих парней! Я на своем веку достаточно расплачивался за чужие ошибки и достаточно отдал этому ублюдку Бетоду! Пойдем, Ищейка. Этот корабль дураков потонет и без нас!

Он повернулся и зашагал в ночную тьму. Ищейка пожал плечами.

— Не все так плохо.

Он придвинулся поближе, словно заговорщик, глубоко запустил руку в мешок и что-то оттуда выудил. Вест опустил глаза и уставился на целого лосося, явно с принцева стола. Северянин ухмыльнулся.

— Я разжился рыбкой!

И двинулся следом за своим вожаком, оставив Веста на оледенелом склоне холма слушать доносящиеся сквозь морозный воздух военные марши Ладислава.


До заката

— Эй!

Чья-то рука грубо потрясла Глокту, вырывая его из сна. Он осторожно повернул голову, стиснув зубы от боли, и услышал щелчок в шее.

«Не смерть ли пришла за мной сегодня с утра пораньше?» — Он приоткрыл глаза. — «Ага. Похоже, еще нет. Ну, может быть, придет к обеду».

Сверху на него смотрела Витари. Ее буйная шевелюра вырисовывалась темным силуэтом на фоне утреннего солнца за окном.

— Ну хорошо, практик Витари, если вы не можете сопротивляться влечению ко мне… Только вам придется быть сверху.

— Ха-ха. Прибыл посланник гурков.

— Кто?

— Эмиссар. Как я слышала, лично от императора.

Глокта ощутил приступ паники.

— Где он?

— Здесь, в Цитадели. Разговаривает с правящим советом.

— Чтоб им пусто было! — зарычал Глокта и начал выбираться из кровати. Он перекинул изувеченную левую ногу на пол, не обращая внимания на резкую боль. — Почему не позвали меня?

Витари окинула его мрачным взглядом.

— Может быть, они решили, что лучше поговорить с ним без вас. Как вы думаете, такое возможно?

— Как он сюда пробрался, черт побери?

— Приплыл на лодке, под парламентерским флагом. Виссбрук говорит, что по долгу службы обязан был его впустить.

— По долгу службы! — Глокта сплюнул, судорожно натягивая штанину на свою онемевшую и дрожащую ногу. — Жирный говнюк! Как долго здесь находится посланник?

— Достаточно долго, чтобы вместе с советом сотворить какую-нибудь пакость, если в этом их цель.

— Дерьмо!

Глокта, морщась, принялся натягивать рубашку.


Гуркский посланник выглядел, без сомнения, величественно.

Его крючковатый нос выдавался вперед, в ясных глазах горел огонь разума, длинная тонкая борода была аккуратно расчесана. Золотое шитье на его развевающихся белых одеждах и высоком головном уборе сверкало под ярким солнцем. Посланник держался так прямо, что это внушало невольное почтение: голова на длинной шее поднята вверх, подбородок высоко вздернут, так что на все он смотрел свысока, если вообще благоволил взглянуть. Он был чрезвычайно высок и худ, из-за чего просторная, великолепно убранная комната казалась низкой и убогой.

«Он мог бы сойти и за самого императора».

Когда Глокта входил в зал для аудиенций, шаркая ногами, гримасничая и обливаясь потом, он чрезвычайно остро ощущал свою скрюченность и неуклюжесть.

«Жалкая ворона рядом с великолепным павлином. Однако в бою не всегда побеждает самый красивый. К счастью для меня».

Длинный стол казался на удивление пустым. На местах сидели только Виссбрук, Эйдер и Корстен дан Вюрмс, и никто из них не обрадовался его появлению.

«А чего еще от них ожидать, от гаденышей?»

— Сегодня обошлись без лорда-губернатора? — рявкнул Глокта.

— Мой отец не очень хорошо себя чувствует, — пробормотал Вюрмс.

— Жаль, что вы не смогли остаться и утешить его в болезни. А как насчет Кадии?

Никто не ответил.

— Решили, что он не захочет встречаться с ним? — Глокта неучтиво кивнул в сторону эмиссара. — Какое счастье, что вы трое не такие чувствительные!.. Я наставник Глокта, и хотя вам, возможно, сказали другое, я здесь главный. Прошу прощения за опоздание — мне не сообщили о вашем прибытии.

Его глаза метали молнии в Виссбрука, но генерал отводил взгляд.

«И правильно делаешь, хвастливый придурок. Я тебе этого не забуду».

— Мое имя Шаббед аль-Излик Бураи. — Посланник превосходно владел общим наречием, а его голос был столь же властным, авторитетным и надменным, как и его вид. — Я прибыл в качестве эмиссара от законного правителя Юга, могучего императора великого Гуркхула и всех кантийских земель, Уфмана-уль-Дошта, внушающего любовь, страх и преданность превыше любого другого человека в пределах Земного круга, помазанного десницей Бога, самим пророком Кхалюлем.

— С чем вас и поздравляю. Я бы поклонился, да вот растянул себе спину, выползая из кровати.

На лице Излика появилась тонкая усмешка.

— Увечье, воистину достойное воителя. Я прибыл, чтобы принять вашу капитуляцию.

— Вот как?

Глокта вытащил из-под стола ближайший к нему стул и тяжело опустился на него.

«Будь я проклят, если простою еще хотя бы секунду только ради того, чтобы ублажить этого длинного олуха!»

— Я думал, обычно такие предложения делают уже после сражения.

— Сражение, если оно будет, не продлится долго. — Посланник плавной походкой прошел по плитам пола к окну. — Я вижу пять легионов, выстроенных в боевом порядке через весь полуостров. Двадцать тысяч копий, и это только малая доля того, что грядет. Воинов у императора больше, чем песка в пустыне! Сопротивляться нам так же бессмысленно, как останавливать прилив. Вы все это знаете.

Он обвел горделивым взглядом смущенные лица членов правящего совета и с невыносимым презрением уставился на Глокту.

«Взгляд человека, считающего, что он уже победил. И никто не станет винить его за это. Возможно, так и есть».

— Лишь глупцы и безумцы решатся бросить нам вызов при таком неравенстве сил. Вы, розовые, никогда не были своими на этой земле. Император дает вам возможность покинуть Юг и сохранить свои жизни. Откройте ворота, и вас пощадят. Вы сможете спокойно сесть в свои жалкие лодчонки и уплыть обратно на свой жалкий островок. Никто не посмеет отрицать, что Уфман-уль-Дошт великодушен. Бог сражается на нашей стороне. Вы уже проиграли.

— Не знаю, не знаю; в последней войне мы сумели постоять за себя. Уверен, все здесь помнят падение Ульриоха — во всяком случае, я его помню. Как ярко горел город! Особенно храмы. — Глокта пожал плечами. — В тот день Бог, должно быть, куда-то отлучился.

— В тот день — да. Но были и другие битвы. Не сомневаюсь, что вы помните и некую схватку на некоем мосту, когда к нам в руки попал некий молодой офицер. — Эмиссар улыбнулся. — Бог вездесущ.

Глокта почувствовал, как у него затрепетало веко.

«Он знает, что я не могу этого забыть».

Он помнил свое удивление, когда гуркское копье пронзило его тело. Удивление, и разочарование, и жесточайшую боль: «Я все же уязвим». Он помнил, как конь под ним встал на дыбы и выбросил его из седла. Как боль становилась все острее, а удивление перерастало в страх. Как он полз между трупами и сапогами солдат, хватая ртом воздух, как во рту было кисло от пыли и солоно от крови. Как клинки вонзились в его ногу. Как страх сменился ужасом. Как его, вопящего и плачущего, волокли прочь от того моста.

«В ту ночь они провели первый допрос».

— Мы тогда победили, — проговорил Глокта, но во рту у него пересохло, а голос звучал хрипло. — Мы оказались сильнее.

— Это было тогда. Мир меняется. Сложное положение вашей страны на холодном Севере ставит вас в чрезвычайно невыгодное положение. Вы нарушили первое правило ведения войны: никогда не сражаться с двумя врагами одновременно.

«Его доводы трудно оспорить».

— Стены Дагоски уже останавливали вас, — проговорил Глокта, но это прозвучало неубедительно даже для его собственных ушей.

«Не очень похоже на слова победителя». Он ощущал, как взгляды Вюрмса, Виссбрука и Эйдер буравят его спину.

«Пытаются решить, на чьей стороне преимущество, и я знаю, кого бы я выбрал на их месте».

— Возможно, кто-то из вас не так уверен в прочности городских стен. На закате я вернусь за вашим ответом. Предложение императора имеет силу только в течение этого дня, повторять мы не будем. Император милостив, но его милость не беспредельна. Вам отпущено время до заката.

Посланник величественно выплыл из комнаты. Глокта подождал, пока дверь за ним захлопнется, и медленно повернул свой стул, чтобы оказаться лицом к лицу с остальными.

— Что это значило, черт побери? — рявкнул он на Виссбрука.

— Э-э… — Генерал поддернул свой пропотевший воротник. — Как солдат, я был обязан впустить невооруженного представителя противника, чтобы выслушать его условия…

— Не известив меня?

— Мы знали, что вы не захотите слушать! — взорвался Вюрмс. — А ведь он говорит правду! Несмотря на все наши усилия, противник многократно превосходит нас числом, а мы не можем ожидать подкрепления, пока в Инглии идет война. Мы лишь заноза в подошве огромной и враждебной нации. Если мы согласимся на переговоры до того, как нас разобьют, мы можем еще что-то выгадать. А когда город падет, мы не получим ничего, кроме всеобщей резни!

«Все это верно, но архилектор вряд ли согласится. Вести переговоры о перемирии — не совсем то, для чего я сюда послан».

— Вы как-то необычно спокойны, магистр Эйдер.

— Я недостаточно компетентна, чтобы говорить о военных сторонах подобного решения. Однако, как мы видим, предложение императора достаточно великодушно. Одно кажется мне несомненным: если мы откажемся и гурки возьмут город силой, резня будет чудовищной. — Она подняла взгляд на Глокту. — Никого не пощадят.

«Более чем верно. Я уже досконально изучил гуркское милосердие».

— Итак, вы все трое за капитуляцию?

Они переглянулись и промолчали.

— А вам не приходило в голову, что после того, как мы сдадимся, они могут забыть о нашем маленьком соглашении?

— Приходило, — отозвался Виссбрук. — Но до сих пор они всегда держали свое слово. И разумеется, лучше хоть какая-то надежда… — Он опустил глаза и уставился на столешницу. — Чем совсем никакой.

«Как видно, ты больше веришь нашим врагам, чем мне. Неудивительно. Мне и самому не хватает веры в себя».

Глокта вытер слезящиеся глаза.

— Понимаю. Что ж, полагаю, мне необходимо обдумать это предложение. Мы соберемся снова, когда вернется наш гуркский друг. На закате.

Он ухватился за спинку стула и поднялся на ноги, морщась от боли.

— Обдумать? — зашипела Витари ему в ухо, когда он захромал по коридору прочь от аудиенц-зала. — Обдумать, черт вас побери?

— Совершенно верно, — отрезал Глокта. — Решения здесь принимаю я.

— Точнее, вы позволяете этим червям принимать их за себя!

— У каждого из нас своя работа. Я ведь не учу вас писать отчеты архилектору. То, как я управляюсь с этими червями, вас не касается.

— Не касается? — Она схватила Глокту за руку, и тот пошатнулся. Витари была сильнее, чем казалось, гораздо сильнее. Она прокричала прямо ему в лицо: — Я поручилась Сульту за то, что вы способны справиться с серьезным делом! Если мы сдадим город, даже не вступив в бой, это будет стоить головы нам обоим! А моя голова меня очень даже касается, калека!

— Вы рано начали паниковать, — пробурчал в ответ Глокта. — Я не больше вас хочу окончить свои дни плавающим в порту, но здесь дело тонкое. Пока они думают, что могут повернуть все по-своему, никто не станет делать резких движений. Во всяком случае, до тех пор, пока я к этому не подготовился. И запомните, практик: это первый и последний раз, когда я объясняю вам свои действия. А теперь уберите свою руку, черт возьми!

Однако она не убрала руку. Наоборот, ее пальцы сжались сильнее, тисками сдавливая предплечье Глокты. Она прищурилась, и в уголках ее глаз веснушчатое лицо прорезали гневные морщинки.

«Возможно, я недооценил ее? Возможно, она сейчас перережет мне глотку?»

Эта мысль ничуть не развеселила Глокту. Однако в тот же миг Секутор выступил из тени в дальнем конце сумеречного коридора.

— Только посмотреть на вас двоих, — вкрадчиво проговорил он, неслышными шагами подходя ближе. — Меня всегда поражало, как это любовь умудряется расцвести в самых неподходящих местах и связать самых неподходящих людей. Роза, пробивающая себе путь сквозь каменистую почву. — Он приложил обе руки к груди. — Это греет мне сердце!

— Вы взяли его?

— Ну конечно. Сразу же, как только он вышел из зала для аудиенций.

Хватка Витари ослабела, и Глокта стряхнул ее руку. Хромая, он двинулся по направлению к камерам.

— Почему бы вам не пойти с нами? — бросил он через плечо, испытывая желание потереть то место на предплечье, которое отпустила Витари. — Вы сможете включить это в ваш новый отчет Сульту.


Сидя Шаббед аль-Излик Бураи выглядел уже не так величественно. Тем более что сидел он на исцарапанном, грязном стуле в одной из тесных и душных камер под Цитаделью.

— Ну вот, так-то лучше — наконец поговорим на равных. А то это очень сбивало с толку, когда вы возвышались надо мной, словно башня.

Излик презрительно улыбнулся и отвел взгляд в сторону, словно говорить с Глоктой было ниже его достоинства.

«Прямо-таки богач, которому надоедают уличные попрошайки. Однако скоро мы избавим его от этой иллюзии».

— Мы знаем, что в городе затаился предатель. В самом правящем совете. Вероятнее всего, это один из тех троих высокопоставленных лиц, которым вы только что предъявили ваш маленький ультиматум. Вы скажете мне, кто это.

Молчание.

— Я великодушен, — провозгласил Глокта, изящно взмахнув рукой, как это делал сам посланник всего лишь несколько коротких минут назад, — но мое великодушие имеет пределы. Говорите.

— Я явился сюда под флагом парламентера, с миссией от самого императора! Нападение на безоружного эмиссара — прямое нарушение военных законов!

— Флаг парламентера? Военные законы?

Глокта засмеялся. Секутор засмеялся. Витари засмеялась. Иней хранил молчание.

— Разве они все еще имеют значение? Оставьте эту чепуху для детишек вроде Виссбрука, взрослые люди в такие игры не играют. Кто предатель?

— Мне жаль тебя, калека! Когда город падет…

«Пожалей лучше себя. Тебе это не помешает».

Кулак Инея почти беззвучно врезался в живот посланника. Глаза Излика вылезли из орбит, рот раскрылся. Он сипло кашлянул — этот звук напоминал сухую рвоту, — попытался вдохнуть и закашлялся снова.

— Странно, не правда ли? — размышлял вслух Глокта, наблюдая за тем, как посол пытается глотнуть воздуха. — И крупные, и мелкие, и тощие, и толстые, и умные, и глупые — все одинаково реагируют на удар в брюхо. Минуту назад ты считал себя самым могущественным человеком в мире, а сейчас не можешь вздохнуть самостоятельно. Некоторые виды власти — всего лишь самообман. Меня научили этому ваши люди там, в подземельях императорского дворца. Там не действовали никакие военные законы, уверяю вас! Вы ведь знаете про некую схватку, некий мост и некоего молодого офицера? Значит, вам известно, что я уже бывал на том самом месте, где вы сейчас находитесь. Однако есть одно различие. Я был бессилен — а вы можете избавиться от неприятных ощущений в любой момент. Вам стоит только сказать, кто предатель, и все тут же закончится.

Излик уже снова обрел способность дышать.

«Но добрая половина его высокомерия ушла безвозвратно. Оно и к лучшему».

— Я ничего не знаю ни о каком предателе!

— Да неужели? Ваш император послал вас вести переговоры, не снабдив всеми фактами? Маловероятно. Но если это действительно так, то в таком случае вы мне вообще не нужны.

Излик сглотнул.

— Я ничего не знаю ни о каком предателе.

— Посмотрим.

Большой белый кулак Инея впечатался посланнику в лицо. Тот покачнулся и упал бы набок, если бы второй кулак альбиноса не встретил его голову на полпути, разбив нос и отбросив пленника назад вместе с опрокинувшимся стулом. Иней и Секутор подхватили Излика с двух сторон, вздернули на ноги, подняли стул и швырнули на него задыхавшегося императорского посла. Витари внимательно наблюдала, скрестив руки на груди.

— Это очень больно, — сказал Глокта, — но боль можно перетерпеть, если знаешь, что она не продлится долго. Если ей положен срок, скажем, до заката. Чтобы по-настоящему сломить человека, необходимо пригрозить ему, что он чего-то лишится безвозвратно. Так изувечить, чтобы исцеление было невозможно. Уж я-то знаю.

— А-а! — завопил посланник и заметался на стуле.

Секутор обтер нож о плечо его белого одеяния и швырнул на стол ухо Излика. Оно лежало на деревянной столешнице — одинокий окровавленный полукруглый кусок плоти. Глокта посмотрел на него.

«В точно такой же душной камере на протяжении долгих месяцев слуги императора превращали меня в отвратительного калеку, пародию на человека. Я надеялся, что если проделать то же самое с одним из них, если вырезать из него свое мщение, по фунту его плоти за каждый фунт моей, то можно будет почувствовать хотя бы тень удовлетворения. Однако я не чувствую ничего. Ничего, кроме собственной боли».

Он вытянул вперед больную ногу, ощутил щелчок в колене, сморщился и со свистом втянул воздух сквозь беззубые десны.

«Тогда зачем я делаю это?»

Глокта вздохнул.

— Следующим будет большой палец ноги. Потом палец на руке, потом глаз, кисть руки, нос — и так далее, понимаете? У нас еще целый час до того, как вас хватятся, а работаем мы быстро. — Глокта кивнул на отрезанное ухо. — К закату здесь будет груда вашего мяса по щиколотку высотой. Если потребуется, я буду кромсать вас, пока от вас не останется ничего, кроме языка и мешка кишок. Но я узнаю, кто предатель, это я вам обещаю. Ну как? Вы по-прежнему ничего не знаете?

Посланник глядел на него, тяжело дыша. Темная кровь струйкой бежала из его великолепного носа, стекала по подбородку, капала с челюсти.

«Лишился дара речи от шока или обдумывает следующий ход? Не имеет значения».

— Ладно, мне это начинает надоедать. Начни с его рук, Иней.

Альбинос схватил пленника за запястье.

— Подождите! — взвыл посланник. — Ради Бога, подождите! Это Вюрмс! Корстен дан Вюрмс, сын самого губернатора!

«Вюрмс. Слишком очевидно. Впрочем, самые очевидные ответы обычно оказываются верными. Этот маленький ублюдок родного отца продаст, если найдет покупателя…»

— И женщина — Эйдер!

Глокта нахмурился.

— Эйдер? Вы уверены?

— Она все и придумала! Все, от начала до конца!

Глокта облизал свои голые десны. Вкус был кислый. «Что это, ужасное разочарование или ужасное ощущение, что я понимал все с самого начала? Она была единственной, у кого хватило бы мозгов, или смелости, или возможностей для измены. Жаль… Но ведь нам отлично известно, что нет смысла надеяться на счастливый конец».

— Эйдер и Вюрмс, — пробормотал Глокта. — Вюрмс и Эйдер. Наша маленькая мерзкая загадка почти разгадана.

Он посмотрел на Инея.

— Ты знаешь, что делать.


Мало шансов

Холм поднимался над травой — круглый или, вернее, конический, похожий на создание рук человеческих. Этот огромный одинокий курган посреди плоской равнины выглядел странно. Ферро подозревала неладное.

Выщербленные камни стояли неровным кольцом вокруг вершины и валялись на склонах, одни торчком, другие на боку. Самые маленькие — высотой по колено, самые крупные — вдвое больше человеческого роста. Темные голые камни, упрямо сопротивлявшиеся ветру. Древние, холодные, злобные. Ферро угрюмо посмотрела на них.

Ей почудилось, что они так же угрюмо взглянули на нее в ответ.

— Что это за место? — спросил Девятипалый.

Ки пожал плечами.

— Просто древнее место. Очень древнее. Старше, чем сама империя. Может, оно было здесь еще до Эуса, в те времена, когда по земле ходили демоны. — Он усмехнулся. — А может, демоны его и создали, как знать? Никто не знает, что здесь такое. То ли храм забытых богов, то ли могила.

— Наша могила, — прошептала Ферро.

— Что?

— Хорошее место для привала, — сказала она громко. — Отсюда просматривается равнина.

Девятипалый нахмурился и поглядел вверх.

— Хорошо. Привал.


Ферро взобралась на один из камней, прищурилась и всмотрелась вдаль. Ветер набрасывался на траву и поднимал в ней волны, словно на море. Не оставлял он в покое и огромные тучи — крутил, рвал на части, гнал по небу. Ветер свистел Ферро в лицо, хлестал по глазам, но она не обращала на него внимания.

Это всего лишь ветер. Все как обычно.

Девятипалый стоял рядом с ней и тоже щурился от холодного солнечного света.

— Ну как, есть там что-нибудь?

— За нами погоня.

Преследователи были далеко, но она видела их: крошечные точки возле горизонта. Всадники двигались по океану травы. Девятипалый скривился.

— Ты уверена?

— Да. Тебя это удивляет?

— Нет. — Он оставил попытки что-то разглядеть и потер глаза. — Плохие новости никогда не удивляют. Только расстраивают.

— Я насчитала тринадцать человек.

— Ты можешь их сосчитать? Я их даже не вижу! Они ищут нас?

Ферро развела руками.

— А ты видишь здесь кого-то другого? Должно быть, наш веселый ублюдок Финниус нашел себе друзей.

— Дерьмо. — Логен взглянул вниз, на повозку, оставленную у подножия холма. — Мы не сумеем от них уйти.

— Не сумеем. — Она поджала губы. — Ты мог бы спросить у духов, что они думают на этот счет.

— Зачем? Что нового духи могут мне сказать? Что мы вляпались?

Они помолчали.

— Лучше дождемся их тут. Повозку затащим на вершину. По крайней мере, здесь есть холм и несколько камней, за которыми можно прятаться.

— Я как раз об этом думала. И нам хватит времени, чтобы подготовить место.

— Хорошо. Тогда пора начинать.


Острие лопаты вгрызалось в почву, раздавался резкий звук металла, скребущего по земле. Слишком знакомый звук. Рыть яму и рыть могилу — в чем разница?

Ферро доводилось рыть могилы для разных людей. Для соратников — тех, кого удавалось найти. Для друзей, или тех, кто был так близок, чтобы стать другом. Пару раз — для любовников, если их можно так назвать. Для бандитов, убийц, рабов. Для всех, кто ненавидел гурков. Для всех, кто почему-то укрывался в Бесплодных землях.

Лопата погружается в землю, потом идет вверх…

После схватки, если ты выживаешь, ты начинаешь копать. Выкладываешь рядком трупы. Роешь могилы для своих павших товарищей — разрубленных мечами, пронзенных стрелами, искромсанных, растерзанных. Копаешь глубоко, насколько можешь, скидываешь тела вниз и засыпаешь землей; они гниют и о них можно забыть, а ты продолжаешь путь в одиночестве. Так было всегда.

Но здесь, на этом странном холме посреди чужой страны, у нее еще было время. Еще оставался шанс, что ее товарищи выживут. Это совсем другое, и, несмотря на все свое презрение, угрюмость и гнев, Ферро держалась за этот шанс так же, как сжимала лопату — отчаянно крепко.

Странно, что она до сих пор не потеряла надежды.

— Ты хорошо копаешь, — сказал Девятипалый.

Она подняла прищуренные глаза — он возвышался над ней на краю могилы.

— Много опыта.

Она воткнула лопату в землю возле ямы, подтянулась, опершись на руки, и выпрыгнула наружу, затем села на край, свесив ноги. Ее рубашка липла к телу, лицо было влажным от пота. Ферро вытерла лоб грязной рукой. Логен протянул ей мех с водой, и она вытащила пробку зубами.

— Сколько у нас времени?

Ферро прополоскала рот и выплюнула воду.

— Смотря какая у них скорость. — Она сделала глоток. — Сейчас они едут быстро. Если будут продолжать в том же духе, могут оказаться здесь сегодня поздно вечером или завтра на рассвете.

И она вернула Логену мех.

— Завтра на рассвете… — Девятипалый медленно задвинул пробку обратно. — Их тринадцать, ты сказала?

— Тринадцать.

— А нас четверо.

— Пятеро, если навигатор захочет помочь.

Девятипалый поскреб подбородок.

— Что-то не верится.

— От ученика может быть какой-то прок?

Девятипалый поморщился.

— Вряд ли.

— А от Луфара?

— Я удивлюсь, если он хоть раз в жизни поднял на кого-нибудь кулак, не то что меч.

Ферро кивнула.

— Значит, двое против тринадцати.

— Мало шансов.

— Очень.

Он набрал в грудь воздуха и поглядел на дно ямы.

— Если ты собралась сбежать, я могу сказать, что не стану винить тебя.

— Ха, — хмыкнула Ферро. Как ни странно, такая мысль даже не приходила ей в голову. — Я буду держаться тебя. Посмотрим, как все обернется.

— Хорошо. Отлично. Я хочу сказать, что ты мне нужна.

Ветер шелестел в траве и вздыхал между камней. Ферро чувствовала, что в такие минуты нужно говорить особые слова, но она не знала этих слов. Она никогда не была сильна по части разговоров.

— Только одно. Если я умру, ты меня похоронишь. — Она протянула Логену руку. — Идет?

Он приподнял бровь.

— Идет.

Ферро осознала, что очень давно не прикасалась к другому человеку без намерения причинить ему вред. Это было очень странное ощущение — его рука, зажатая в ее руке, его пальцы, обхватившие ее пальцы, его ладонь, прижатая к ее ладони. Тепло.

Он кивнул ей. Она кивнула ему. Они разжали руки.

— А если мы оба умрем? — спросил Логен.

Ферро пожала плечами.

— Тогда нас склюют вороны. В конце концов, какая разница?

— Небольшая, — пробормотал он, спускаясь по склону. — Небольшая.


Дорога к победе

Вест стоял на пронизывающем ветру возле горстки чахлых деревьев на высоком берегу реки Кумнур и наблюдал за движением длинной колонны. Точнее сказать, он наблюдал за тем, как колонна не движется.

Стройные ряды Собственных Королевских во главе армии принца Ладислава маршировали довольно бодро. Их можно было сразу отличить по доспехам, которые вспыхивали в лучах бледного солнца, пробивавшегося сквозь рваные облака, по ярким мундирам офицеров и красно-золотым знаменам, реющим перед каждой ротой. Они уже успели переправиться через реку и построиться ровными шеренгами — в противоположность хаосу, царившему на другом берегу.

Рекруты пустились в путь рано утром, они были полны энтузиазма и несомненно испытывали облегчение от того, что наконец-то оставляют убогий лагерь позади. Но не прошло и часа, как самые пожилые и плохо экипированные начали отставать, и понемногу колонна растянулась. Люди поскальзывались и спотыкались в промерзшей грязи, ругались, толкали соседей, наступали сапогами на пятки впереди идущим. Батальоны сбились, рассыпались, из аккуратных четырехугольников превратились в бесформенные кляксы, сливавшиеся с передними и задними подразделениями, и наконец вся армия стала передвигаться крупными волнами — одна группа спешит вперед, в то время как другая стоит на месте, словно сегменты огромного и мерзкого дождевого червя.

Когда они дошли до моста, колонна потеряла всякую видимость порядка. Разрозненные роты, толкаясь и ворча, втискивались в узкое пространство. Все были усталыми и раздраженными. Задние ряды нажимали все сильнее, им не терпелось оказаться на том берегу, чтобы наконец-то отдохнуть, но в результате они еще больше замедляли процесс. Затем у какой-то повозки, которой вообще нечего было здесь делать, посреди моста отвалилось колесо, и медлительный людской поток превратился в тоненькую струйку. По-видимому, никто не имел представления, как сдвинуть повозку с места или кому ее чинить, поэтому все просто перебирались через нее или протискивались мимо, в то время как тысячи других ждали своей очереди.

В грязи на берегу стремительной речки образовалась настоящая свалка. Люди ругались и теснились, во все стороны торчали копья, кричали офицеры и росла груда мусора и выброшенных вещей. Огромная змея из еле волочивших ноги людей продолжала свое судорожное поступательное движение, подпитывая свалку перед мостом новыми солдатами. Никто и не пытался их остановить.

И все это на марше, без вмешательства врага и на более-менее пристойной дороге! Вест с ужасом представлял себе, как они будут маневрировать в боевом строю, в лесу или на пересеченной местности. Он зажмурил утомленные глаза, прижал к ним пальцы, но, когда вновь поднял веки, увидел тот же кошмарный балаган. Непонятно, смеяться или плакать.

Со склона позади Веста донесся топот копыт. Это был лейтенант Челенгорм — большой, плотный, крепко сидящий в седле. Может быть, фантазии ему не хватает, зато он хороший наездник и надежный человек. Как раз то, что нужно сейчас Весту.

— Лейтенант Челенгорм. Разрешите доложить, сэр! — Великан повернулся в седле и посмотрел вниз, на берег реки. — Похоже, на мосту возникли затруднения.

— Да неужели? Боюсь, это только начало наших затруднений.

Челенгорм широко улыбнулся.

— Ну, как я понимаю, у нас есть преимущества — наша численность и внезапность появления…

— Численность — может быть. Но вот внезапность… — Вест указал на толпу возле моста, откуда доносились отчаянные вопли офицеров. — С таким бардаком? Да будь наш противник слепым, он услышит нас за десять миль! А будь он глухим, он может учуять нас по запаху, прежде чем мы успеем выстроиться в боевом порядке. Мы потратим целый день на переправу через реку. Но это не худшая из наших бед. А что касается командования, боюсь, нас и нашего противника разделяет непреодолимая пропасть. Принц Ладислав живет в мире грез, а его штаб существует лишь затем, чтобы удерживать его в этом состоянии. Любой ценой.

— Да ну, не может…

— Даже ценой наших жизней.

Челенгорм нахмурился.

— Бросьте, Вест, мне совсем не хочется идти в битву с такими мыслями.

— Вы и не пойдете.

— Не пойду?

— Вы отберете шестерых надежных людей из своей роты и возьмете хороших лошадей. И как можно быстрее поскачете в Остенгорм, а затем на север, к лагерю лорда-маршала Берра. — Вест вытащил из-за пазухи письмо. — Передадите ему вот это. Сообщите, что Бетод уже в его тылу с большей частью своих сил, а принц Ладислав принял крайне неблагоразумное решение пересечь реку Кумнур и дать бой северянам, вопреки приказу маршала. — Вест скрипнул зубами. — Бетод заметит наше приближение за десять миль! Мы позволяем противнику самому выбрать место сражения, и все лишь для того, чтобы принц Ладислав мог показать свое бесстрашие. Бесстрашие, как мне было сказано, это лучшая тактика на войне.

— Ну-ну, Вест! Не может быть, чтобы все было так плохо?

— Когда доберетесь до маршала, скажите ему, что принц Ладислав почти наверняка потерпел поражение и, скорее всего, полностью разбит, а дорога на Остенгорм осталась незащищенной. Он поймет, что делать.

Челенгорм уставился на письмо, протянул к нему руку, но остановился.

— Полковник, я бы очень хотел, чтобы вы послали кого-то другого. Мне нужно сражаться…

— Ваше участие в битве едва ли что-то изменит, лейтенант, а вот доставка этого письма — да. Дружеские чувства не играют здесь никакой роли, поверьте. У меня сейчас нет более важного дела, и вы как раз тот человек, которому я могу его доверить. Вы поняли задачу?

Великан сглотнул, взял письмо, расстегнул пуговицу и аккуратно засунул пакет внутрь своей куртки.

— Разумеется, сэр. Для меня большая честь доставить его.

Он повернул лошадь.

— Еще одно. — Вест сделал глубокий вдох. — Если так случится… что меня убьют. Когда все закончится, вы сможете передать несколько слов моей сестре?

— Да бросьте, вряд ли это понадобится…

— Поверьте, я надеюсь остаться в живых, но идет война. Выживут не все. Если я не вернусь, просто скажите Арди… — Он немного подумал. — Просто скажите ей, что я прошу прощения. Все.

— Конечно. Но я надеюсь, что вы скажете ей это сами.

— Я тоже. Удачи вам.

Вест протянул руку. Челенгорм нагнулся с седла и стиснул ее.

— И вам.

Пришпоривая лошадь, он спустился вниз по склону, уводящему вдаль от реки. Вест с минуту наблюдал за ним, потом вздохнул и направился в противоположную сторону, к мосту.

Надо же наконец сдвинуть эту проклятую колонну с места.


Необходимое зло

Солнце выглядывало из-за городских стен половинкой сияющего золотистого диска, заливая оранжевым светом коридор, по которому ковылял Глокта. Над его плечом возвышался практик Иней. Глокта хромал мимо окон, где виднелись городские здания, отбрасывавшие длинные тени в сторону скалы. Ему казалось, что с каждым новым окном тени на глазах становятся все длиннее и шире, а свет тускнеет и холодеет. Скоро солнце совсем скроется. «Скоро наступит ночь».

Перед дверью аудиенц-зала он мгновение помедлил, выравнивая дыхание и выжидая, пока утихнет боль в ноге.

— Ну, давай сюда мешок.

Иней передал ему мешок и положил белую ладонь на дверь.

— Вы гофовы? — промычал он.

«Готов, как и всегда».

— Начинаем.

Генерал Виссбрук сидел прямо, как палка, в своем накрахмаленном мундире, его щеки слегка выпирали над высоким воротничком, руки от беспокойства вцепились одна в другую. Корстен дан Вюрмс прилагал все усилия, чтобы выглядеть беззаботным, однако то и дело нервно облизывал губы. Магистр Эйдер выпрямилась и сложила руки на столе перед собой. Ее лицо было строгим.

«Сама деловитость».

Ожерелье из крупных рубинов мерцало, как раскаленные угольки, в угасающих лучах заходящего солнца.

«Вижу, она быстро нашла новые драгоценности».

На этом совете присутствовал еще один человек, и он не выказывал ни малейших признаков нервозности. Никомо Коска лениво привалился к стене рядом со своей нанимательницей и скрестил руки поверх черной кирасы. Глокта заметил, что на бедре у него висит сабля, а с другой стороны — длинный кинжал.

— А он что здесь делает?

— Наше решение касается всех горожан, — спокойно произнесла Эйдер. — Оно слишком важное, чтобы вы принимали его один.

— То есть он должен проследить за тем, чтобы вы получили право голоса?

Коска пожал плечами и принялся рассматривать свои грязные ногти.

— А как насчет указа, подписанного всеми двенадцатью членами закрытого совета?

— Ваша бумага не спасет нас от мести императора, если гурки захватят город.

— Понимаю. Значит, вы намерены пойти против меня, против архилектора, против короля?

— Я намерена выслушать эмиссара гурков и рассмотреть все факты.

— Очень хорошо, — произнес Глокта. Он сделал шаг вперед и перевернул мешок. — Преклоните к нему ваш слух.

Голова Излика с глухим стуком выпала на стол. Лицо посланника не выражало ничего, кроме чрезвычайной вялости, глаза были открыты и смотрели в разные стороны, язык слегка высовывался наружу. Голова прокатилась по великолепной столешнице, оставив на блестящей полированной поверхности неровную дугу кровавых пятен, и остановилась лицом вверх прямо перед генералом Виссбруком.

«Чуточку театрально, зато впечатляет. Это я умею. Теперь ни у кого не должно остаться сомнений в том, как я буду действовать».

Виссбрук уставился на окровавленную голову, и его челюсть медленно отвисла. Он привстал, но тут же рухнул обратно, грохотнув стулом по плитам пола. Наконец он воздел трясущийся палец и направил его на Глокту:

— Вы сошли с ума! Вы сошли с ума! Теперь они не пощадят никого! Ни мужчин, ни женщин, ни детей! Если город падет, ни у кого из нас не будет никакой надежды!

Глокта улыбнулся своей беззубой улыбкой.

— В таком случае я предлагаю всецело посвятить себя обороне города. — Он пристально взглянул на Корстена дан Вюрмса. — Или уже поздно, потому что вы продали город гуркам и не можете повернуть назад?

Взгляд Вюрмса метнулся к двери, потом к Коске, затем к пораженному ужасом генералу Виссбруку, к Инею, зловещей глыбой маячившему в углу, и, наконец, к магистру Эйдер, которая по-прежнему была воплощением спокойствия и собранности.

«Ну вот, наш маленький заговор вырвался наружу».

— Он знает! — завопил Вюрмс, резко отодвигая назад свой стул. Он неловко поднялся и сделал шаг в сторону окна.

— Понятно, что знает.

— Тогда сделайте что-нибудь, черт побери!

— Я уже сделала, — сказала Эйдер. — К этому моменту люди Коски уже захватили городские стены, перекинули мост через канал и открыли ворота гуркам. Причалы, Великий храм и сама Цитадель также в их руках. — За дверью раздался негромкий лязг. — Да, кажется, я слышу их там, снаружи. Мне жаль, наставник Глокта, очень жаль. Вы сделали все, чего мог ожидать от вас его преосвященство, и даже больше, но гурки уже в городе. Вы сами видите, что дальнейшее сопротивление лишено смысла.

Глокта глянул на Коску.

— Могу ли я возразить?

Стириец ответил скупой улыбкой и напряженным поклоном.

— Благодарю. Мне неприятно вас разочаровывать, но ворота защищают хаддиш Кадия и несколько наиболее преданных его жрецов. Он сказал мне, что откроет их перед гурками… как же это он выразился… «когда Бог лично повелит сделать это». Вы пока не планируете божественного откровения? — По лицу Эйдер было ясно, что нет. — Что касается Цитадели, то она взята под контроль инквизицией, ради безопасности верных подданных его величества, разумеется. Это мои практики шумят там, за дверью. Ну а наемники мастера Коски…

— Заняли посты на стенах, наставник, как и было приказано! — Стириец щелкнул каблуками и четко отсалютовал. — Готовы отразить любую атаку со стороны гурков. — Он широко улыбнулся Эйдер: — Очень извиняюсь, магистр, что мне приходится уходить с вашей службы в критический момент, но вы должны понять: мне сделали более выгодное предложение.

Повисло ошеломленное молчание. Виссбрук замер как громом пораженный. Вюрмс с безумными глазами оглядывался по сторонам. Он отступил назад, и Иней шагнул к нему. Лицо магистра Эйдер побелело.

«Итак, охота окончена, лисы затравлены».

— Чему вы удивляетесь? — Глокта удобно откинулся на спинку стула. — О вероломстве Никомо Коски ходят легенды по всему Земному кругу. Едва ли найдется хоть одна страна, где он не предал своего нанимателя.

Стириец улыбнулся и поклонился еще раз.

— Деньги, — проговорила Эйдер. — Меня удивляет не его вероломство, а ваши деньги. Где вы их достали?

— Мир полон неожиданностей, — ухмыльнулся Глокта.

— Ты паршивая тупая сука! — завопил Вюрмс.

Его шпага еще не успела наполовину покинуть ножны, когда белый кулак Инея врезался ему в челюсть, выбив из него дух и шмякнув об стену. В тот же самый момент двери с треском распахнулись и в комнату ворвалась Витари. За ней виднелось с полдюжины практиков с оружием наготове.

— Все в порядке? — спросила она.

— Да-да, мы как раз заканчиваем. Иней, прибери этот мусор, хорошо?

Пальцы альбиноса сомкнулись на лодыжке Вюрмса, и практик поволок его, как мешок, через всю комнату к выходу. Эйдер посмотрела на его жалкое лицо, скользившее по плитам пола, затем подняла взгляд на Глокту.

— И что теперь?

— Теперь? В камеры.

— А потом?

— Потом мы посмотрим.

Он подал знак и указал большим пальцем в сторону двери. Двое практиков протопали вокруг стола, ухватили королеву торговцев под локти, после чего быстро и бесстрастно вывели ее из аудиенц-зала.

— Итак, — проговорил Глокта, меряя Виссбрука пристальным взглядом, — кто-то еще хочет принять предложение посланника о капитуляции?

Генерал, все это время молча стоявший возле стола, глубоко вздохнул и вытянулся по стойке «смирно».

— Я простой солдат. Я исполню любой приказ его величества или лица, уполномоченного его величеством. Если приказано удерживать Дагоску до последнего, я отдам всю свою кровь до капли ради этого. Заверяю вас, я ничего не знал ни о каком заговоре. Возможно, я действовал опрометчиво, но всегда искренне, в меру своего понимания, заботился об интересах…

Глокта махнул рукой.

— Вы меня убедили. Утомили, но убедили. — «Я и так потерял сегодня половину правящего совета. Если не остановлюсь, мое рвение могут счесть излишним». — Гурки, без сомнения, начнут атаку с рассветом. Займитесь обороной города, генерал.

Виссбрук прикрыл глаза, сглотнул, вытер пот со лба.

— Вы не пожалеете о том, что поверили мне, наставник.

— Надеюсь, что нет. Идите.

Генерал поспешно вышел, словно боялся, что Глокта передумает; практики последовали за ним. Витари подняла опрокинутый стул Вюрмса и аккуратно задвинула его под стол.

— Чистая работа. — Она задумчиво качала головой. — Очень чистая. С радостью признаю, что я не ошиблась на ваш счет.

Глокта фыркнул.

— Вы не представляете, насколько малую ценность имеет для меня ваше одобрение.

Ее глаза улыбнулись ему поверх маски.

— Разве я говорила, что одобряю вас? Я лишь сказала, что это чистая работа.

Она повернулась и не спеша вышла из комнаты. В аудиенц-зале остались только Глокта и Коска. Наемник вновь прислонился к стене и беспечно сложил руки на груди, разглядывая инквизитора с легкой улыбкой. За все это время он так и не сдвинулся с места.

— Думаю, в Стирии вы имели бы успех. В вас много… безжалостности, так это называется? Как бы там ни было, — Коска небрежно пожал плечами, — я с удовольствием буду служить под вашим началом.

«Пока кто-нибудь не предложит тебе больше, верно, Коска?»

Наемник указал на отрубленную голову:

— Что я должен с этим сделать?

— Выставить ее на зубце городской стены, где она будет хорошо видна. Пусть гурки оценят нашу решимость.

Коска прищелкнул языком.

— О, головы на пиках! — Он стащил голову со стола за длинную бороду. — Это никогда не выходит из моды.

Дверь за ним захлопнулась, и Глокта остался в аудиенц-зале один. Он потер онемевшую шею и вытянул затекшую ногу под запачканным кровью столом.

«Сегодня я хорошо поработал. Но день уже окончен».

Снаружи, за высокими окнами, над Дагоской сгущалась тьма. Солнце уже село.


Среди камней

Над равниной появились первые признаки рассвета: отблески на исподе огромных туч и на краях древних камней, тусклый просвет на восточном горизонте. Это зрелище редко доводится видеть человеку — первое тусклое зарево; во всяком случае, Джезаль его видел нечасто. Дома он, в безопасности казармы, сейчас крепко спал бы в теплой постели… Ни один из спутников мага не уснул этой ночью. Они провели эти долгие холодные часы в молчании, сидя на ветру и стараясь вовремя заметить силуэты преследователей на равнине. Они ждали. Ждали рассвета.

Девятипалый хмуро взглянул на восходящее солнце.

— Самое время. Скоро они придут.

— Верно, — онемевшими губами пробормотал Джезаль.

— Теперь слушай меня. Оставайся здесь и присматривай за повозкой. Почти наверняка кто-нибудь захочет обойти кругом, чтобы приблизиться к нам с тыла. Поэтому ты остаешься здесь. Понял?

Джезаль сглотнул. Горло его сжалось от напряжения. Он мог сейчас думать только об одном: как все несправедливо. Как несправедливо, что ему придется умереть таким молодым.

— Отлично. Мы с Ферро будем с той стороны, вон за теми камнями. Думаю, большая их часть пойдет там. Если что случится, кричи, но если мы не придем… ну, сделай, что сумеешь. Возможно, мы будем заняты. Возможно, мы будем мертвы.

— Мне страшно, — сказал Джезаль.

Он не хотел этого говорить, но сейчас это вряд ли имело значение.

Но Девятипалый лишь кивнул.

— Мне тоже. Нам всем страшно.

Ферро со свирепой усмешкой поправила колчан на груди, подтянула перевязь меча, надела перчатку для стрельбы, пошевелила пальцами, ущипнула тетиву: все прилажено, все готово к бою. Перед битвой — весьма вероятно, смертельной — она выглядела так, как выглядел Джезаль, когда он собирался на ночную прогулку по тавернам Адуи. Ее желтые глаза возбужденно горели в утреннем сумраке, словно она не могла дождаться, когда все начнется. Джезаль впервые видел ее такой радостной.

— По ней не заметно, чтобы ей было страшно, — сказал он.

Девятипалый нахмурился.

— Ну, может, она и не боится, но я не хотел бы брать с нее пример. — Он внимательно смотрел на Ферро. — Когда кто-то слишком долго ходит между жизнью и смертью, он начинает чувствовать себя живым, лишь когда смерть дышит ему в затылок.

— Верно, — пробормотал Джезаль.

Сейчас его начинало подташнивать, когда он видел начищенную пряжку своего ремня или эфесы старательно отполированных шпаг. Он снова сглотнул. Проклятье, у него во рту никогда не собиралось столько слюны!

— Попробуй подумать о чем-то другом.

— Например?

— О том, что тебя поддерживает. У тебя есть семья?

— Отец и двое братьев. Но они не слишком беспокоятся обо мне.

— Ну и черт с ними, коли так. А дети у тебя есть?

— Нет.

— Жена?

— Нет.

Джезаль болезненно поморщился. Он потратил свою жизнь на то, чтобы играть в карты и наживать врагов. Никто о нем не пожалеет.

— А любовница? Только не надо мне говорить, что тебя не ждет девчонка.

— Ну, может быть…

Однако он не сомневался, что Арди уже нашла себе другого. Она никогда не казалась склонной к сантиментам. Может быть, надо было позвать ее замуж, когда у него была возможность. По крайней мере, было бы кому его оплакивать.

— А у тебя? — спросил он.

— Семья? — Девятипалый насупился, угрюмо потирая обрубок среднего пальца. — Когда-то у меня была семья… А теперь вот образовалась другая. Семью не выбирают. Ты просто принимаешь тех, кто тебе дан, и пытаешься сделать для них все, что в твоих силах. — Он указал на Ферро, потом на Ки. — Она, и он, и ты, — тяжелая ладонь опустилась на плечо Джезаля, — это теперь моя семья, и я не хотел бы сегодня потерять брата. Понимаешь?

Джезаль медленно кивнул. Ты не выбираешь семью. Ты просто делаешь для нее все, что в твоих силах. Это глупо, гадко, страшно, странно, но сейчас важно другое. Девятипалый протянул ему руку, и Джезаль сжал ее так крепко, как только мог. Северянин широко улыбнулся.

— Удачи, Джезаль!

— И тебе тоже.


Ферро стояла на коленях возле одного из выщербленных камней, держа наготове лук с наложенной стрелой. Ветер рисовал узоры в высокой траве на равнине внизу, трепал короткую траву на склоне холма, ерошил оперение на семи стрелах, воткнутых в землю перед Ферро. Семь стрел, больше у нее не осталось.

Этого очень мало.

Она наблюдала, как они подъезжают к подножию холма. Слезают с лошадей, внимательно смотрят вверх. Подтягивают пряжки на своих потертых кожаных панцирях, готовят оружие. Копья, мечи, щиты, пара луков. Ферро пересчитала людей: тринадцать. Она не ошиблась. Но это не очень ее утешило.

Она узнала Финниуса, который смеялся и указывал вверх, на камни. Паршивец. Его она застрелит первым, как только представится возможность, — но не стоило рисковать, стреляя с такого расстояния. Скоро они приблизятся. Пересекут открытое место, начнут взбираться по склону. Вот тогда она их перестреляет.

Они начали расходиться в стороны, всматриваясь в камни из-за своих щитов, шурша сапогами в высокой траве. Они еще не видели Ферро. Впереди шел один воин без щита, он топал вверх по склону со свирепой усмешкой на лице, сжимая в каждой руке по сверкающему мечу.

Ферро не спеша натянула тетиву и почувствовала, как она обнадеживающе врезалась в подбородок. Стрела попала воину прямо в середину груди, пробив кожаный панцирь. Он рухнул на колени с перекошенным лицом, хватая ртом воздух. С усилием поднялся, взмахнув одним из своих мечей, неуверенно шагнул… Вторая стрела вонзилась в его тело как раз над первой, и воин вновь упал на колени, заливая кровью склон холма, перекатился на спину и затих.

Но оставалось еще множество других, и они по-прежнему лезли вверх. Самый первый прикрылся большим щитом и медленно поднимался по склону, стараясь не открыть ни дюйма своего тела. Стрела Ферро с глухим стуком вонзилась в толстый деревянный край.

— С-с-с, — прошипела Ферро, выхватывая из земли еще одну. Снова натянула тетиву, тщательно прицелилась…

— А-а! — вскрикнул воин, когда стрела проткнула его незащищенную лодыжку.

Щит дрогнул и покачнулся, съехал в сторону.

Следующая стрела дугой пронзила воздух и попала прямо в шею, как раз над ободом щита. Кровь заструилась по коже воина, глаза широко раскрылись, и он опрокинулся навзничь; вслед за ним упал и щит вместе с застрявшей в нем потраченной впустую стрелой.

Но на этого воина ушло слишком много времени и стрел. Остальные продвинулись уже довольно далеко, они были на полпути к первым камням и двигались зигзагами, вправо-влево. Ферро вытащила из земли две последние стрелы и нырнула в траву, вверх по склону. Больше она пока ничего не могла сделать. Девятипалому придется позаботиться о себе самому.


Логен ждал, прижавшись спиной к камню и пытаясь успокоить дыхание. Он видел, как Ферро поползла к вершине холма, прочь от него.

— Дерьмо, — пробормотал он.

Снова один против кучи врагов, снова в беде. Он чувствовал, что этим кончится, как только принял командование. Так было всегда. Ну что ж, он бывал в самых разных передрягах — справится и с этой напастью. Примет бой. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он боец.

До него донеслись торопливые шаги по траве и тяжелое дыхание. Кто-то взбирался на холм слева, совсем рядом с его камнем. Логен держал меч у правого бока, стискивая жесткую рукоять, сжав зубы. Вот он увидел, как мимо проплыл качающийся наконечник копья, за ним щит…

Он выступил из-за камня с боевым кличем и взмахнул мечом, описав в воздухе широкую дугу. Меч вонзился в плечо врага и глубоко вспорол ему грудь. Взметнулся фонтан кровавых брызг, и противник, сбитый ударом с ног, закувыркался вниз по склону.

— Я еще жив! — выдохнул Логен и со всех ног побежал вверх по склону.

Мимо просвистело копье. Оно вонзилось в дерн рядом с ним, но Логен уже нашел укрытие. Эта атака отбита, но она не последняя. Он осторожно выглянул: силуэты воинов стремительно перебегали от камня к камню. Логен облизнул губы и поднял меч Делателя. Теперь на темном клинке блестела кровь, залившая серебряную букву возле рукоятки. Но работы оставалось еще много.


Он двигался вверх по склону в ее сторону, выглядывая из-за верхнего края щита, готовый в любой момент отразить выпущенную стрелу. Достать его отсюда не было никакой возможности — он был слишком внимателен.

Ферро вернулась под прикрытие своего камня, скользнула в заранее вырытую неглубокую траншею и поползла вперед. Выход из траншеи располагался как раз за другим большим камнем. Там Ферро выглянула наружу. Теперь она видела врага сбоку — он осторожно крался к тому месту, где она пряталась раньше. Похоже, Бог сегодня был милостив.

К ней, не к нему.

Стрела вошла воину в бок, как раз под ребрами. Он пошатнулся и уставился на рану. Ферро достала свою последнюю стрелу и наложила на тетиву. Враг пытался вытащить первую, когда вторая ударила его в середину груди. Прямо в сердце, предположила Ферро, когда он рухнул на землю.

Больше стрел не было. Ферро отшвырнула лук и вытащила гуркский меч.

Пора подойти поближе.


Логен выступил из-за камня и прямо перед собой увидел чье-то лицо. Так близко, что можно было почувствовать чужое дыхание на щеке. Лицо было молодое, красивое, с гладкой кожей и тонко очерченным носом, карие глаза широко раскрыты. Логен ударил его лбом. Голова Кареглазого откинулась назад, он споткнулся, дав время вытащить левой рукой нож из-за пояса. Логен ухватился за край неприятельского щита и рванул его вбок. Из разбитого носа паренька хлестала кровь, он с рычанием замахнулся мечом.

Логен, крякнув, всадил нож в его тело.

Раз, другой, третий — молниеносные удары, такие сильные, что подбросили парня над землей. Кровь хлынула из вспоротого живота, заливая руки Логена. Кареглазый застонал, выронил меч, его ноги подкосились, он упал на камень и скользнул по его поверхности вниз. Логен смотрел на противника. Если перед тобой выбор — убить или умереть самому, то на самом деле никакого выбора нет. Надо смотреть правде в глаза.

Паренек сел на траве, держась руками за окровавленный живот. Он поднял голову и глянул на Логена.

— Гхх… — прохрипел он.

— Что?

Тот не ответил. Его карие глаза остекленели.


— Ну, давай! — пронзительно крикнула Ферро. — Давай сюда, сучий выкормыш!

Она пригнулась, готовая прыгнуть.

Он не понимал ее языка, но суть уловил. Его копье со свистом прочертило в воздухе дугу. Неплохой бросок. Ферро отодвинулась в сторону, и копье загрохотало по камням.

Она расхохоталась в лицо врагу, и тот ринулся вперед — здоровенный, лысый, настоящий буйвол, а не человек. Вот между ними осталось пятнадцать шагов, и она уже могла разглядеть деревянную рукоятку его секиры. Двенадцать шагов — она увидела морщины на его свирепом лице, в уголках глаз, на переносице. Восемь шагов — она заметила царапины на его кожаном панцире. Пять шагов — и он высоко поднял секиру.

— А-а! — завизжал лысый воин, когда через три шага трава под его ногами внезапно подалась и он обрушился в яму, молотя руками по воздуху и выронив свое оружие.

Надо смотреть, куда наступаешь.

Она нетерпеливо прыгнула вперед и махнула мечом, почти не глядя. Тяжелый клинок глубоко вонзился в плечо врагу, и тот завопил, завизжал, заметался, пытаясь выбраться, хватаясь за осыпающуюся землю. Но меч прорубил дыру в его макушке, и он захрипел и дернулся, осел на дно ямы. Могилы. Своей могилы.

Он не заслуживал такого погребения, но это ничего. Потом она вытащит его и оставит гнить на склоне холма.


Этот ублюдок был здоровенным. Громадный, толстый — настоящий гигант, на полголовы выше Логена. У него была огромная дубина размером с полдерева, но он легко крутил ею, при этом вопил и ревел как безумный, выпучив маленькие свирепые глазки на мясистом лице. Логен пригибался и уворачивался, двигаясь между камнями. Не так-то легко смотреть одновременно и под ноги, и на великана, размахивающего своей корягой. Не так-то легко. Что-нибудь обязательно да пойдет не так.

Логен обо что-то споткнулся. Сапог того кареглазого, которого прикончил минутой раньше. Вот она справедливость. Он восстановил равновесие как раз в тот момент, когда кулак гиганта врезался ему в зубы. Он закачался, у него помутилось в глазах. Он сплюнул кровь, увидел летящую на него дубину и отпрыгнул назад, но недостаточно далеко. Конец громадной палицы задел бедро и едва не свалил с ног. Истекая кровью и скривившись от боли, Логен с криком метнулся к одному из камней, выронил меч и чуть не напоролся на него, но все-таки успел подобрать клинок и резко упасть на спину, когда дубина врезалась в камень и выбила огромный осколок.

Гигант с ревом занес палицу высоко над головой. Устрашающе, ничего не скажешь, но не слишком умно. Логен сел на землю и ударил его мечом в живот. Темный клинок вонзился в тело почти по рукоять, прошел насквозь до спины. Дубина выпала из рук верзилы и глухо ударилась о дерн за его спиной, однако последним отчаянным усилием великан сгреб Логена за рубашку и потащил к себе, скаля окровавленные зубы. Занес свой огромный кулак…

Логен вытащил из сапога нож и вогнал лезвие сбоку в шею гиганта. На лице громилы на секунду появилось удивленное выражение, затем кровь хлынула у него изо рта и потекла по подбородку. Он отпустил рубашку Логена, сделал неуверенный шаг назад, медленно развернулся, споткнулся о камень и рухнул лицом вниз. Похоже, отец Логена был прав: лишних ножей не бывает.


Ферро услышала звон тетивы, но было слишком поздно. Она почувствовала, как стрела вонзилась сзади в плечо, опустила глаза и увидела наконечник, торчащий спереди из рубашки. Рука тут же онемела. Грязная ткань пропитывалась темной кровью. Она зашипела и нырнула под прикрытие одного из камней.

Но у нее еще остались меч и одна здоровая рука, чтобы сражаться. Она скользнула за камень, ощущая, как шершавая поверхность царапает спину, и вслушалась. Ее ухо различило шорох травы под ногами стрелка и тихий звон, когда он вытащил меч. Теперь она видела его: воин стоял к ней спиной, поглядывая вправо и влево.

Она прыгнула с мечом в руке, но противник вовремя обернулся и отразил удар. Они вместе рухнули в траву и покатились клубком. Стрелок вдруг с воплем вскочил, держась за окровавленное лицо: когда они боролись на земле, стрела, торчавшая из ее плеча, проткнула ему глаз.

Ее счастье.

Она ринулась вперед, и гуркский меч подсек ногу ее врага. Тот снова завопил и завалился набок, изувеченная нога бессильно болталась. Он еще пытался подняться, когда кривой клинок со свистом врезался ему в шею и наполовину перерубил ее. Ферро поползла по траве прочь от мертвого тела. Ее левая рука почти не действовала, кулак правой крепко сжимал рукоять меча.

Она искала новой схватки.


Финниус двигался зигзагом, словно танцуя, легко и быстро. В левой руке он сжимал большой квадратный щит, в правой — короткий широкий меч. Он крутил на ходу мечом, так что на лезвии вспыхивал отблеск неяркого солнца; на губах его играла улыбка, ветер трепал длинные волосы.

Логен слишком устал, чтобы совершать лишние движения, поэтому просто стоял и переводил дыхание, опустив меч Делателя к ногам.

— Что сталось с вашим колдуном? — насмешливо спрашивал Финниус. — На этот раз никаких фокусов?

— Никаких фокусов.

— Что ж, ты заставил нас поплясать, надо отдать тебе должное. Но теперь мы наконец-то дошли до дела.

— До какого дела? — Логен кивнул на труп кареглазого юноши, привалившийся к камню. — Если ты этого хотел, мог бы покончить с собой много дней назад и избавить меня от лишней работы.

Финниус нахмурился.

— Скоро увидишь, северянин, что я сделан из другого теста, чем эти недоумки.

— Все мы сделаны из одного теста. Нет нужды кромсать еще одно тело, чтобы в этом убедиться. — Логен поднял голову и взвесил в руке меч Делателя. — Однако если ты так рвешься показать свои внутренности, постараюсь тебя не разочаровать.

— Ну хорошо! — Финниус ринулся вперед. — Если ты так рвешься в ад!

Он стремительно атаковал и погнал Логена между камней, выставив вперед щит и делая стремительные выпады мечом. Логен неловко пятился, ему не хватало дыхания, он искал брешь в обороне Финниуса и не находил ее.

Щит ударил его в грудь, выбил воздух из легких, отбросил назад. Логен попытался увернуться, но ступил на раненую ногу, и тут короткий меч рубанул его по руке.

Логен вскрикнул, споткнувшись о камень; капли крови брызнули на траву.

— Один — ноль в мою пользу! — хохотнул Финниус, танцующим шагом отходя в сторону и размахивая клинком.

Логен наблюдал за ним и переводил дыхание. Щит был тяжелым, а улыбчивый ублюдок умело им пользовался, что давало Финниусу хорошее преимущество. Он двигался быстро, это точно. Логен так не мог — особенно сейчас, с больной ногой, раненой рукой и гудящей после удара в зубы головой. Где Девять Смертей, когда он так нужен? Логен сплюнул на землю. Придется биться в одиночку.

Он сделал шаг назад, преувеличенно сгорбился и тяжело запыхтел; его рука безвольно повисла, словно совсем отнялась, кровь капала с обмякших пальцев. Логен моргал и морщился. Он пятился между камней туда, где было попросторнее. Туда, где он смог бы как следует размахнуться. Финниус шел за ним, выставив перед собой щит.

— Ну как? — смеялся он, наступая. — Уже ослаб? Признаюсь, что я разочарован. Я-то надеялся…

Логен взревел и прыгнул вперед, обеими руками подняв меч Делателя над головой. Финниус успел отскочить, но недостаточно далеко. Темный клинок отхватил угол его щита, прошел насквозь и с оглушительным лязгом врезался в один из камней, раскрошив осколки. От удара Логена швырнуло в сторону, так что он едва не выпустил меч из рук.

Финниус застонал. Кровь хлестала из пореза на его плече — меч Логена прорубил кожаные доспехи и добрался до плоти. Конец клинка порезал его не настолько, чтобы убить, но достаточно глубоко, чтобы заставить переоценить ситуацию.

— Ну как? — Теперь настал черед Логена ухмыляться.

Они шагнули вперед одновременно. Два клинка со звоном сошлись, но Логен крепче держал свой меч. Клинок вырвался из руки Финниуса и со свистом улетел вниз по склону. Финниус ахнул и схватился за кинжал на поясе, но не успел его вытащить, как Логен уже накинулся на него и принялся с рычанием рубить его щит, осыпая щепками и тесня оступающегося Финниуса назад. Вскоре на щит обрушился последний яростный удар, и Финниус пошатнулся от его мощи, споткнулся об угол лежачего камня и опрокинулся на спину. Логен сжал зубы и с размаху опустил меч Делателя.

Меч прорубил латы на голени Финниуса и отхватил его ступню чуть повыше лодыжки; кровь плеснула на траву. Финниус отполз назад, попытался подняться, перенеся вес на отсутствующую ступню, и вскрикнул. Культя ткнулась в землю, и он снова распластался на спине, кашляя и стеная.

— Моя нога! — взвыл он.

— Можешь о ней забыть, — прорычал Логен. Он пинком отбросил с дороги обрубок и шагнул вперед.

— Подожди! — прохрипел Финниус, отталкиваясь здоровой ногой назад, в сторону одного из стоячих камней; за ним тянулся кровавый след.

— Чего мне ждать?

— Подожди! — Финниус ухватился за камень, подтянулся и встал на уцелевшую ногу, съежившись в предчувствии удара. — Подожди!

Логен рубанул мечом по внутреннему ободу щита, обрезал ремни, державшие его на безвольной руке Финниуса, и отшвырнул в сторону. Изуродованный щит запрыгал вниз по склону. Финниус издал отчаянный вопль и вытащил кинжал, балансируя на здоровой ноге. Следующим ударом Логен пронзил его грудь. Кровь хлынула фонтаном, заливая кожаный панцирь. Глаза Финниуса выкатились, он широко раскрыл рот, но издал лишь слабое сипение. Кинжал выпал из его пальцев и без звука упал в траву. Финниус завалился набок и рухнул лицом вниз.

Вернулся в грязь.

Логен остановился, моргая и тяжело дыша. Раненая рука пылала, нога болела, дыхание было затрудненным и прерывистым.

— Я еще жив, — пробормотал он. — Еще жив…

На мгновение он закрыл глаза.

— Дерьмо! — выдохнул он.

Оставались другие. Хромая, Логен направился вверх по склону.


Стрела в плече замедляла движения. Рубашка промокла от крови; ее понемногу охватывали жажда, оцепенение и вялость. Он выскользнул из-за камня и через мгновение был уже сверху.

Она не могла размахнуться, чтобы действовать мечом, и отпустила рукоять. Попыталась достать кинжал, но противник перехватил ее запястье — и оказался сильнее. Швырнул ее назад на камень. Она ударилась головой и на мгновение почувствовала слабость. Увидела, как у него под глазом дрожит мускул, разглядела черные поры на его носу, вставшие дыбом волоски на шее.

Она извивалась и боролась, но он прижал ее своим весом. Она рычала и плевалась, но даже силы Ферро были не бесконечны. Руки задрожали, колени подогнулись. Его пальцы врага нашли и сжали ее горло. Он душил ее и бормотал что-то сквозь стиснутые зубы. Она больше не могла дышать и сопротивляться.

Затем сквозь полузакрытые глаза она увидела, как чья-то ладонь появилась из-за головы душителя и обхватила его лицо. Большая, бледная, четырехпалая, покрытая засохшей кровью ладонь. Потом широкое бледное предплечье и другая ладонь, крепко сжавшая голову ее противника с другой стороны. Тот задергался, но выхода не было. Мощные мускулы сокращались под кожей, бледные пальцы впивались в кожу врага, оттягивали его голову назад и вбок, сильнее и сильнее. Он уже отпустил Ферро, и она сползла вдоль камня, глотая воздух. Ее недавний противник тщетно царапал ногтями чужие руки, продолжавшие безжалостно выкручивать ему голову. Из его горла вырвался странный, протяжный, шипящий звук.

Раздался хруст.

Руки разжались, и он рухнул на землю со свернутой шеей. Позади стоял Девятипалый. Его лицо и руки были в засохшей крови, и кровь пропитывала разодранную одежду. Бледное лицо подергивалось, прочерченное дорожками грязи и пота.

— Ты в порядке?

— Так же, как ты, — прохрипела она. — Еще кто-нибудь остался?

Логен оперся рукой о камень и наклонился, сплевывая кровь на траву.

— Не знаю. Может, пара человек.

Ферро прищурилась и поглядела на верхушку холма.

— Там?

— Может быть.

Она подняла из травы свой кривой клинок и захромала вверх, опираясь на меч, как на костыль. Сзади слышались тяжелые шаги Девятипалого.


Джезаль уже несколько минут слышал выкрики, вопли и лязг металла о металл. Все было смутным и отдаленным, звуки доносились как будто сквозь порывы бушующего ветра. Он не имел понятия, что происходило за пределами круга камней на вершине холма, и не был уверен, что хочет это знать. Он расхаживал взад и вперед, сжимая и разжимая кулаки, а Ки сидел в повозке, глядя вниз на Байяза, молчаливый и невыносимо спокойный.

Вот тут-то Джезаль и увидел: над бровкой холма между двумя высокими камнями поднималась голова человека. За ней показались плечи, грудь. Неподалеку возник еще один. Двое убийц поднимались по склону и направлялись прямо к нему.

У одного были поросячьи глазки и тяжелая челюсть. Другой был худощавый, со спутанной копной тонких волос. Они осторожно подбирались к вершине, в круг из камней, без особенной спешки рассматривая Джезаля, ученика и повозку.

Джезаль никогда прежде не сражался с двумя воинами одновременно. Ему вообще ни разу не доводилось сражаться не на жизнь, а на смерть, но об этом он старался не думать. Это самый обычный фехтовальный поединок. Ничего нового. Он сглотнул и вытащил клинки. Металл ободряюще звякнул, выскальзывая из ножен; знакомое ощущение тяжести немного утешило Джезаля. Двое незнакомцев смотрели на него, а он глядел на них и пытался припомнить, что говорил ему Девятипалый.

Старайся показать им, что ты слаб. С этим, по крайней мере, затруднений не будет. Он не сомневался, что выглядит достаточно напуганным. Самое большое его достижение сейчас — то, что он не повернулся и не убежал. Джезаль медленно попятился к повозке, нервно облизывая губы, и в этом не было ни капли притворства.

Нельзя недооценивать противника. Он посмотрел на этих двоих. Сильные, хорошо вооруженные. Оба в панцирях из твердой кожи, с квадратными щитами. У одного короткий меч, у другого секира с тяжелым лезвием. Оружие выглядело грозно, оно явно не раз побывало в деле. Недооценить таких врагов трудно. Они разделились, обходя Джезаля с двух сторон, а он наблюдал за ними.

Когда придет время действовать, бей без оглядки. Тот, что был от Джезаля слева, кинулся на него. Джезаль увидел, как враг оскалил зубы, как сделал шаг назад, как неуклюже замахнулся мечом… Это оказалось до нелепости просто — отступить, чтобы удар угодил в дерн. Инстинктивно Джезаль добавил к движению укол коротким клинком, и лезвие по самый эфес погрузилось в бок нападавшего, между передней и задней пластинами панциря, как раз под нижним ребром. Джезаль не успел вырвать клинок из раны, как уже увернулся от секиры второго, одновременно полоснув длинным клинком на высоте его шеи. Он отпрыгнул и развернулся с обеими шпагами наготове в ожидании крика арбитра.

Тот, которого он проткнул, сделал пару неверных шагов, засипел и схватился за бок. Второй оставался на месте, он покачивался, выпучив поросячьи глазки, и зажимал шею рукой. Между его пальцами сочилась кровь из перерезанной глотки. Оба упали почти одновременно, рядом, лицами вниз.

Джезаль нахмурился, глядя на покрытый кровью длинный клинок, и перевел взгляд на два трупа. Это сделал он. Почти не задумываясь, убил двух человек. Ему следовало бы чувствовать себя виноватым, но он словно оцепенел. Нет. Он чувствовал гордость! Он испытывал возбуждение! Джезаль обернулся на Ки, спокойно наблюдавшего за ним с заднего сиденья повозки.

— Получилось, — пробормотал Джезаль, и ученик неторопливо кивнул. — У меня получилось! — завопил он, размахивая в воздухе окровавленным коротким клинком.

Ки сдвинул брови; потом его глаза широко раскрылись.

— Сзади! — крикнул он и подпрыгнул так, что чуть не слетел с сиденья.

Джезаль повернулся, поднимая шпаги, краем глаза успел заметить какое-то движение…

Раздался мощный хруст, и его голова взорвалась ослепительным светом.

Потом все скрыла тьма.


Плоды отваги

Северяне стояли на холме — редкая шеренга темных фигур на фоне белесого неба. Было еще рано, солнце проглядывало бледным пятном между плотными тучами. Грязные клочки подтаявшего снега усеивали впадины на склонах долины, по дну которой еще стелился тонкий слой тумана.

Вест поглядел на ряд черных силуэтов и нахмурился. Ему все это не нравилось. Их слишком много для команды разведчиков или фуражиров, слишком мало, чтобы бросить вызов войскам Союза — и все же они оставались там, наверху, и спокойно наблюдали, как армия Ладислава бесконечно долго и неуклюже разворачивается в долине.

Штаб принца и небольшой отряд его охраны избрали для своей ставки травянистый холм напротив того холма, где расположились северяне. Когда разведчики нашли это место рано утром, оно казалось удобным и сухим — пусть гораздо ниже противника, но все же давало хороший обзор долины. Но с утра здесь прошли тысячи сапог, копыт и месящих землю тележных колес, которые размололи сырую почву в липкую черную жижу. Сапоги Веста и остальных покрывала корка грязи, мундиры были заляпаны. Даже непорочно-белые одежды принца Ладислава украсились несколькими пятнами.

В паре сотен шагов отсюда, в низине, находился центр линии фронта армии Союза. Его ядро составляли четыре батальона Собственной Королевской пехоты — аккуратные четырехугольники ярко-красных мундиров и серой стали, на расстоянии выглядевшие так, словно их разместили вдоль гигантской линейки. Перед ними располагались несколько шеренг арбалетчиков в коротких кожаных куртках и стальных касках, а позади стояла кавалерия. Временно спешившиеся всадники казались странно неуклюжими в тяжелых доспехах. По обе стороны раскинулись нестройные ряды рекрутских батальонов с их разнородным вооружением. Офицеры орали и размахивали руками, пытаясь заставить солдат заполнить дыры в строю и выпрямить кривые шеренги, словно пастушьи псы, лающие на свернувшее с дороги овечье стадо.

В целом около десяти тысяч человек. И каждый из них — Вест это знал — смотрел сейчас наверх, на небольшой отряд северян, с тем же нервным смешанным ощущением страха и возбуждения, любопытства и гнева, какое ощущал он сам при первом взгляде на неприятеля.

В подзорную трубу они выглядели не слишком грозными: лохматые, одетые в рваные шкуры, с примитивным на вид оружием. В точности таких северян могли бы вообразить обделенные фантазией штабные офицеры принца. Казалось, они не имеют ничего общего с той армией, какую описал Тридуба, и Весту это не нравилось. Не было ни единого способа узнать, что скрывается за холмом, и ни единой причины, почему эти люди находились здесь, — разве что они хотели отвлечь на себя внимание или выманить противника. Однако эти сомнения разделяли не все.

— Они насмехаются! — рявкнул Смунд, вглядываясь в подзорную трубу. — Мы им покажем вкус копий Союза! Одна стремительная атака — и наша конница сметет весь этот сброд с холма!

Он говорил так, словно захват ничтожного холма, где расположились северяне, означал быстрое и славное завершение всей кампании.

Вест лишь скрипнул зубами и покачал головой, в сотый раз за сегодняшний день.

— Они занимают более выгодную позицию, — объяснил он, стараясь говорить спокойно и терпеливо. — Здесь плохая местность для атаки конницы, к тому же мы не знаем, нет ли у них подкрепления. Может быть, основные силы Бетода стоят прямо за гребнем.

— По виду это обычные разведчики, — пробормотал Ладислав.

— Видимость обманчива, ваше высочество, а этот холм не представляет никакой ценности. Время работает на нас. Маршал Берр скоро подойдет, а Бетоду помощи ждать неоткуда. Сейчас у нас нет причин затевать сражение.

Смунд фыркнул.

— Нет причин, кроме того что идет война и враг стоит перед нами на земле Союза! Вы вечно жалуетесь на низкий боевой дух наших людей, полковник. — Он ткнул пальцем в сторону холма. — А что деморализует солдат больше, чем необходимость сидеть без дела и ждать перед лицом неприятеля?

— Сокрушительное и бессмысленное поражение? — прорычал Вест.

По несчастному совпадению один из северян именно в этот момент пустил стрелу вниз, в долину. Тоненькая черная полоска взмыла в воздух. Северянин стрелял из короткого охотничьего лука, и, даже несмотря на преимущество в высоте, стрела упала на открытое пространство в доброй сотне шагов от передней шеренги, не причинив никому вреда. На редкость бессмысленный поступок, но он незамедлительно оказал воздействие на принца.

Ладислав вскочил на ноги, отпихнув полевой складной стул.

— Черт побери! — вскричал он. — Да они смеются над нами! Отдавайте приказ! — Он зашагал взад и вперед, потрясая кулаком. — Пусть кавалерия немедленно построится для атаки!

— Ваше высочество, я прошу вас пересмотреть…

— Проклятье, Вест! — Наследник трона швырнул свою шляпу на грязную землю. — Вы противоречите мне на каждом шагу! Разве ваш друг полковник Глокта стал бы колебаться при виде врага?

Вест сглотнул.

— Полковника Глокту захватили в плен гурки. По его вине погибли люди, бывшие у него под началом, все до единого.

Он нагнулся, поднял шляпу и почтительно протянул ее принцу, не в силах избавиться от мысли, что сейчас, возможно, навсегда погубил свою карьеру.

Ладислав сжал зубы, тяжело дыша через нос, и выхватил шляпу из рук Веста.

— Я принял решение! Бремя командования лежит на мне, и только на мне! — Он снова обернулся к долине. — Трубите сигнал к атаке!

Вест внезапно почувствовал ужасную усталость. Казалось, у него едва хватает сил держаться на ногах, а в морозном воздухе тем временем разносился звук горна, всадники вскакивали в свои седла, проезжали между пехотными подразделениями и рысью припускали по пологому склону, подняв копья. Внизу они перешли в галоп, наполовину скрытые морем тумана; грохот копыт разнесся эхом по всей долине. Между ними упало несколько стрел, безболезненно отскочивших от прочной брони. Поток кавалеристов несся вперед. Впрочем, взобравшись на противоположный склон, они сбавили скорость, а их стройные ряды сломались, когда они пробирались по вереску и неровной почве. Однако сам вид этой сплоченной массы стали и конской плоти подействовал на северян. Неровная шеренга зашевелилась, затем рассыпалась, они развернулись и пустились наутек, а некоторые даже бросали оружие, исчезая из виду за гребнем холма.

— Так их, так, черт побери! — ревел лорд Смунд. — Гони их! Гони!

— Затоптать их лошадьми! — хохотал принц Ладислав. Он снова сорвал с себя шляпу и размахивал ею в воздухе.

Над шеренгами рекрутов в долине пронеслась волна одобрительных криков, перекрывая отдаленный топот копыт.

— Гоните их, — пробормотал Вест, стискивая кулаки. — Пожалуйста.

Всадники перевалили через гребень и постепенно скрылись из виду. Над долиной повисла тишина. Затянувшаяся, странная, неожиданная тишина. Несколько ворон кружили в небе с хриплым карканьем. Вест отдал бы что угодно за возможность поглядеть на поле битвы их глазами. Напряжение становилось почти невыносимым. Он вышагивал из стороны в сторону, а долгие минуты неизвестности все тянулись.

— Что-то они задерживаются.

Рядом появился Пайк, чуть позади остановилась его дочь. Вест вздрогнул и отвел глаза. Ему по-прежнему было больно смотреть на обожженное лицо кузнеца дольше нескольких секунд, особенно если оно появлялось внезапно и без предупреждения.

— А вы двое что здесь делаете?

Арестант пожал плечами.

— Перед боем для кузнеца полно работы. После боя — еще больше. А пока идет сражение, делать особенно нечего. — Он широко улыбнулся, и обгоревшая бугристая плоть с одной стороны его лица пошла складками, как голенище сапога. — Я подумал, что стоит взглянуть на союзное войско в деле. К тому же есть ли более безопасное место, чем ставка принца?

— Не обращайте на нас внимания, — тихо произнесла Катиль с легкой улыбкой, — мы постараемся не путаться у вас под ногами.

Вест нахмурился. Если она намекала на то, как он постоянно попадался им на пути в кузнице, то сейчас он был не расположен к шуткам. Кавалерия по-прежнему не давала о себе знать.

— Где же они, черт их дери? — рявкнул Смунд.

Принц на мгновение перестал кусать ногти.

— Дайте им время, лорд Смунд, дайте им время.

— Почему этот туман не расходится? — пробормотал Вест. Сквозь тучи пробилось уже достаточно солнца, однако туман лишь сгущался и даже полз вверх но долине, к лучникам. — Проклятый туман, он нам совсем некстати!

— Вон они! — завопил кто-то из штабных пронзительным от возбуждения голосом, указывая пальцем на гребень холма.

Задохнувшись, Вест поднес к глазу подзорную трубу и быстро оглядел полоску зелени. Он увидел ровный ряд копейных наконечников, медленно поднимавшихся над бровкой, и почувствовал облегчение. Нечасто он испытывал такое счастье от того, что ошибся.

— Это они! — заорал Смунд, улыбаясь во весь рот. — Они возвращаются! Что я вам говорил? Они…

Под верхушками копий показались шлемы, под ними — одетые в кольчуги плечи. Вест почувствовал, как его облегчение сменяется удушающим ужасом. Организованный отряд воинов в доспехах; их круглые щиты были разрисованы лицами, животными, деревьями, сотнями других изображений, среди которых не нашлось бы и двух одинаковых. По обе стороны от воинов на гребне холма вырастали новые люди. Новые фигуры в кольчугах.

Карлы Бетода.

Миновав самую высокую точку, они приостановились. Из ровных рядов выбежали отдельные фигурки и упали на колени в короткую траву. Ладислав опустил подзорную трубу.

— Они…

— Арбалеты, — буркнул Вест.

Первый залп, и стрелы взмыли вверх почти лениво, колеблющимся серым облаком, словно стая хорошо обученных птиц. Мгновение стояла тишина, затем до ушей Веста донеслось сердитое гудение тетивы. Стрелы неслись к позициям Союза. Они осыпали ряды Собственных Королевских, стучали о тяжелые щиты и прочные доспехи. Послышались крики, и в строю появилось несколько прорех.

За минуту настроение в ставке переменилось, перейдя от дерзкой самоуверенности к немому изумлению и остолбенелому ужасу.

— У них есть арбалеты? — заикаясь, пролепетал кто-то.

Вест разглядывал стрелков на холме в подзорную трубу: вот они не спеша крутят рукоятки, вновь взводя тетиву, вот достают стрелы из колчанов, укладывают их в желоба. Дистанция была выбрана со знанием дела. У них не просто были арбалеты — они умели стрелять. Вест поспешил к принцу Ладиславу. Тот широко раскрытыми глазами глядел на раненого с поникшей головой, которого уносили из рядов Собственных Королевских.

— Ваше высочество, мы должны продвинуться вперед и сократить дистанцию, чтобы наши лучники могли отвечать на выстрелы, или же отойти на более высокое место!

Ладислав лишь смотрел на него, будто не слышал или не понимал. Стрелы второго залпа описали в воздухе дугу и посыпались в ряды пехоты. На этот раз мишенью оказались рекруты, не имевшие ни щитов, ни доспехов. В их неровном строю там и тут образовались прорехи, которые тут же начал заполнять туман; весь батальон, казалось, стонал и шатался. Кто-то из раненых пронзительно закричал, как животное, и этот звук длился, не стихая.

— Ваше высочество, так мы наступаем или отходим назад?

— Я… мы…

Ладислав тупо уставился на лорда Смунда, но у молодого дворянина в кои-то веки не нашлось, что сказать. Он выглядел еще более потрясенным, чем принц, если такое возможно. Нижняя губа Ладислава задрожала.

— Как же… я… полковник Вест, а каково ваше мнение?

Вест почувствовал непреодолимое искушение напомнить кронпринцу, что бремя командования лежит на нем и только на нем, но прикусил язык. Если у этой армии в лохмотьях не будет хоть какой-то цели, она развалится очень быстро. Лучше сделать ошибочный шаг, чем не делать ничего. Вест повернулся к ближайшему горнисту и проревел:

— Труби отступление!

Горны заиграли сигнал к отступлению — резко, нестройно. Трудно было поверить, что те же самые инструменты дерзко звали в атаку несколько коротких минут назад. Батальоны медленно начали отступать. На рекрутов обрушился новый залп, за ним еще один. Строй начал распадаться, люди, натыкаясь друг на друга, спешили убраться подальше от убийственного огня, шеренги сбились в толпу, воздух наполнился воплями. Вест с трудом понял, где опустилась следующая стая арбалетных стрел, настолько высоко поднялся туман. Войска Союза пропали из виду, виднелись лишь покачивающиеся копья, да время от времени призрачный шлем появлялся над серым облаком. Даже здесь, на возвышенности, туман уже клубился вокруг Вестовых лодыжек.

Карлы на холме наконец пришли в движение. Они вздымали над головами свое оружие и с лязгом ударяли им в раскрашенные щиты. Разнесся громкий боевой клич, но это был не утробный рев, как ожидал Вест. Над долиной плыл зловещий, леденящий душу вой, рыдающий вопль, прорезавшийся сквозь лязг и грохот металла и долетевший до слуха тех, кто стоял внизу. Бессмысленный, неистовый, дикий звук. Его могли бы издавать чудовища, но не люди.

Принц Ладислав и его штабные таращились друг на друга, что-то лепетали и хлопали глазами, а карлы шеренга за шеренгой спускались по склону к сгущавшемуся туману на дне долины, откуда войска Союза все еще вслепую пытались отступить. Вест протиснулся между застывшими на месте офицерами к горнисту.

— Построение!

Горнист оторвал взгляд от наступавших северян и тупо воззрился на Веста; его горн болтался в безвольных пальцах.

— Построение! — загремел чей-то голос сзади. — Труби построение!

Это был Пайк, и он орал не хуже какого-нибудь сержанта. Горнист вздрогнул, поднес инструмент к губам и во всю мощь своих легких заиграл построение. Ответные сигналы зазвучали из тумана, теперь окружившего их со всех сторон. Приглушенные сигналы, приглушенные крики.

— Стоять! Строиться!

— В шеренгу, парни, в шеренгу!

— Готовьсь!

— Осторожно!

Во мгле разнеслась волна грохота и лязга. Солдаты в кольчугах строились с копьями наготове, вытаскивали мечи из ножен; солдаты перекликались друг с другом, отряд с отрядом. И надо всем этим все громче неслись сверхъестественные завывания северян: те уже начали атаку, хлынули вниз со взгорья и заполняли долину. Вест и сам ощутил, как у него стынет в жилах кровь, хотя его отделяли от врага сотня шагов земли и несколько тысяч вооруженных людей. Он представлял себе, какой ужас испытывали солдаты в передних рядах, когда из тумана перед ними проступили контуры карлов, воздевших над головами оружие и издающих свой боевой клич.

Сам момент столкновения не был обозначен каким-то особым звуком. Грохот нарастал и нарастал, к возгласам и завываниям добавились пронзительные вопли, утробное рычание, крики боли и ярости; все это смешивалось в устрашающий гвалт, который с каждым мгновением становился плотнее. В ставке принца никто не говорил ни слова. Все, и Вест в том числе, вглядывались во мглу, напрягая чувства, чтобы хоть как-то понять, что происходит перед ними в долине.

— Эй, там! — раздался чей-то крик.

Сквозь туман к ним двигалась призрачная фигура. Все глаза неотрывно смотрели на человека, выступавшего из мглы. Это был молодой лейтенант, запыхавшийся, забрызганный грязью и совершенно сбитый с толку.

— Где ставка, черт побери? — прокричал он, взбираясь по склону.

— Здесь.

Лейтенант браво отсалютовал Весту.

— Ваше высочество…

— Ладислав — это я! — отрывисто бросил принц. Лейтенант в замешательстве обернулся и отсалютовал заново. — Говорите, что вам приказано передать!

— Разумеется, сэр… ваше высочество… майор Бодзин послал меня сказать вам, что его батальон несет большие потери, и… — он все еще не мог отдышаться, — и ему нужно подкрепление.

Ладислав уставился на молодого человека так, словно тот говорил на иностранном языке. Потом перевел взгляд на Веста.

— Кто такой майор Бодзин?

— Командующий первым батальоном рекрутов Сариксы, ваше высочество, на нашем левом крыле.

— Левое крыло, понимаю… э-э…

К запыхавшемуся лейтенанту стянулись ярко одетые штабные офицеры.

— Передайте майору, чтобы держался! — крикнул один из них.

— Да, — проговорил Ладислав, — передайте вашему майору, чтобы он удерживал позиции и… э-э… дал врагу отпор. Да, вот именно! — Принц понемногу входил в роль. — Пусть дадут врагу отпор и дерутся до последнего солдата! Скажите майору Клодзину, что помощь уже идет. Э-э, несомненно… уже идет!

И принц решительно зашагал прочь. Молодой лейтенант повернулся, вглядываясь во мглу.

— Где же тут мое подразделение? — пробормотал он.

В тумане уже вырисовывались новые фигуры — бегущие, спотыкающиеся в грязи, задыхающиеся. Рекруты — это Вест понял сразу. Они оторвались от тыловых частей разбитых подразделений сразу же, как только столкнулись с неприятелем. Да и кто мог надеяться, что они выстоят!

— Трусливые псы! — бушевал Смунд, обращаясь к их удаляющимся спинам. — А ну вернитесь!

С тем же успехом он мог приказывать туману. Бежали все: дезертиры, адъютанты, вестовые с просьбами о помощи, об указаниях, о подкреплении. И первые раненые. Некоторые хромали сами по себе или опирались на обломки копий вместо костылей, других тащили на себе товарищи. Пайк подхватил бледного как мел парня с арбалетной стрелой, застрявшей в плече. Другого раненого протащили мимо на носилках — он что-то невнятно бормотал, его левая рука была отрублена под локтевым суставом, сквозь туго намотанную полосу грязной ткани просачивалась кровь.

Лицо Ладислава приобрело серовато-белый оттенок.

— У меня разболелась голова. Мне необходимо присесть. Куда подевался мой складной стул?

Вест прикусил губу. Он не имел ни малейшего представления, что надо делать. Берр отправил его вместе с Ладиславом, понадеявшись на его опыт, но сейчас Вест понимал ничуть не больше принца. Все планы основывались на том, что они будут видеть неприятеля или, по крайней мере, свои собственные позиции. Он замер на месте, беспомощный и сбитый с толку, как слепой, угодивший в уличную драку.

— Что происходит, черт возьми? — Голос принца, визгливый и раздражительный, прорезался сквозь общий шум. — Откуда взялся этот проклятый туман? Я требую, чтобы мне доложили о ситуации! Полковник Вест! Где полковник? Объясните мне, что происходит!

Если бы он знал ответ! Через глинистый бугор, где располагалась ставка, в смятении бежали спотыкающиеся люди. Они явно двигались наобум. Из тумана появлялись и снова исчезали лица, исполненные страха, смятения, решимости. Курьеры с посланиями и приказами, солдаты, получившие ранение или лишившиеся оружия. В зыбком воздухе, перебивая друг друга, плыли бесплотные голоса — тревожные, торопливые, отчаянные.

— …Наш полк вступил в схватку с неприятелем и отступает — или отступал, потому что сейчас, скорее всего…

— Мое колено! Проклятье, мое колено!

— Его высочество принц? У меня срочное послание от…

— Пошлите… э-э… кого-нибудь! Кто у нас есть?

— Собственные Королевские несут тяжелые потери! Они просят разрешения отступить…

— Что случилось с кавалерией? Где кавалерия?

— …демоны, а не люди! Капитан убит, и…

— Нас теснят назад!

— …ведет тяжелый бой на правом крыле и нуждается в подкреплении! Срочно нуждается в подкреплении!

— Помогите! Пожалуйста, хоть кто-нибудь!

— …а затем контратака! Мы двинемся в наступление по всему фронту…

— Тихо!

Вест услышал в серой мгле какой-то звук. Позвякивание сбруи. Туман настолько сгустился, что дальше тридцати шагов ничего не было видно, но звук приближающихся на рысях копыт ни с чем не спутаешь. Его пальцы сжали рукоять шпаги.

— Кавалерия! Они вернулись! — Лорд Смунд радостно рванулся вперед.

— Постойте! — прошипел Вест, но безуспешно.

Напрягая зрение, Вест вглядывался в серую пелену. Он увидел очертания всадников, постепенно проступающие из мглы. Их броня, седла, шлемы были в точности такие же, как у Собственных Королевских, однако в седлах они сидели как-то иначе — свободно, мешковато. Вест выхватил клинок.

— Защищайте принца! — бросил он, делая шаг в сторону Ладислава.

— Эй вы! — крикнул лорд Смунд переднему всаднику. — Готовьте людей к новой…

Меч всадника с глухим хрустом врубился в его череп. Вверх взметнулся фонтан крови, черной в белом тумане, и всадники ринулись в атаку, вопя во весь голос. Кошмарный, потусторонний, нечеловеческий звук. Обмякшее тело Смунда отбросила с дороги передняя лошадь и затоптала тяжелыми копытами та, что шла рядом. Теперь не оставалось сомнений: это северяне, все более устрашающие по мере их появления из туманной пелены. У первого была густая борода, длинные волосы струились из-под плохо сидящего союзного шлема, желтые зубы оскалены, глаза, как и у его лошади, свирепо выпучены. Тяжелый меч сверкнул и опустился между лопаток одного из телохранителей принца, который бросил копье и повернулся, чтобы бежать…

— Защищайте принца! — закричал Вест.

Затем наступил хаос. С топотом проносились лошади, вопили всадники, наотмашь рубя мечами и секирами, люди разбегались во все стороны, поскальзывались, падали; тех, кто стоял на ногах, закалывали мечами, упавших затаптывали лошадьми. В воздухе гуляли вихри от пролетающих мимо всадников, все было наполнено брызгами грязи, криками, паникой и страхом.

Вест увернулся от грохочущих копыт, распластался лицом вниз в грязной жиже, безуспешно рубанул по скачущей мимо лошади, перекатываясь по земле и захлебываясь туманом. Он не имел понятия, в какой стороне что находится, — все звучало одинаково и выглядело одинаково.

— Защищайте принца! — прокричал он еще раз без особого смысла, и его хриплый голос утонул в общем шуме.

— Все налево! — визгливо командовал кто-то — Построиться в шеренгу!

Здесь не было никаких шеренг. Здесь не было никакого «лево». Вест споткнулся о чье-то тело, его схватили за ногу, и он ударил шпагой по чьей-то руке.

— А-а!

Он лежал лицом вниз. Голова жутко болела. Где он? Наверное, тренировка по фехтованию. Неужели Луфар снова сбил его с ног? Скоро этот мальчик превзойдет всех. Лежа в грязи, Вест потянулся к эфесу своей шпаги. Он тянул руку и шарил в траве растопыренными пальцами, слышал собственное дыхание, и оно мучительно отзывалось в гулко звенящем черепе. Все было размытым, колеблющимся; туман перед глазами, туман в голове. Слишком поздно. Он не мог достать шпагу. В голове стоял грохот, рот был забит грязью. Он перевернулся на спину — медленно, тяжело дыша; приподнялся на локтях. К нему направлялся человек. Северянин, судя по косматому силуэту. Ну конечно! Ведь произошло сражение. Вест смотрел, как северянин медленно идет вперед, сжимая в руке что-то длинное и темное. Это оружие. Меч, секира, молот, копье — какая разница? Человек сделал еще один неспешный шаг, поставил сапог на грудь Веста и пихнул его обмякшее тело в грязь.

Оба молчали. Никаких последних слов. Никаких возвышенных фраз. Никаких выражений гнева или раскаяния, радости победы или горечи поражения. Северянин поднял свое оружие.

Его тело дернулось. Он сделал неуверенный шаг вперед. Моргнул, пошатнулся. Стал разворачиваться — медленно, тупо. Его голова дернулась еще раз.

— Что… — выговорил северянин, и слова замерли на его губах. Пощупал свободной рукой затылок. — А где мой…

Он завалился набок и рухнул в грязь.

Позади него кто-то стоял. Этот человек подошел ближе, наклонился. Вест увидел женское лицо. В нем было что-то знакомое.

— Ты живой?

Мозг Веста как будто щелкнул и заработал. Он вдохнул всей грудью, закашлялся, перекатился на живот и схватил свою шпагу. Северяне! Северяне зашли к ним в тыл! Он с трудом встал на ноги, утер кровь с глаз. Их обманули! Голова раскалывалась от боли и кружилась. Переодетые всадники Бетода разгромили ставку принца! Вест рывком обернулся, стал дико озираться, скользя каблуками по грязи, и высматривать в тумане новых врагов, но их не было. Только он и Катиль. Звук копыт затих, всадники скрылись — по крайней мере пока.

Он опустил взгляд на свою шпагу: клинок переломился в нескольких дюймах от эфеса. Бесполезное оружие. Вест отбросил обломок, отцепил мертвые пальцы северянина от меча и схватился за рукоять. В голове громко пульсировала кровь. Тяжелый меч с толстым зазубренным клинком, но и такой сгодится.

Он взглянул на труп, лежавший у него под ногами. Труп человека, который чуть не убил его. Затылок северянина, вмятый внутрь черепа, представлял собой месиво торчащих окровавленных осколков. Катиль стояла рядом, сжимая в руке кувалду. Боек был темным от крови, на него налипли спутанные волосы.

— Ты убила его.

Она спасла жизнь Весту. Они оба знали это, так что можно было и не говорить.

— И что нам теперь делать?

Броситься в бой. Именно так поступали отважные юные офицеры в историях, которые Вест читал в детстве. Бежать навстречу звукам битвы. Собрать отряд из выживших солдат и повести их в самую гущу боя, переломить ход сражения в критический момент. И поспеть домой как раз к обеду и раздаче медалей.

Вест чуть не рассмеялся при мысли об этом, глядя на разгром и изувеченные трупы, оставшиеся лежать на земле после атаки конницы. Поздно геройствовать, он понимал. Слишком поздно.

Участь людей там, в долине, была решена уже давно. Еще когда Ладислав решил перейти реку. Когда Берр разработал свой план. Когда закрытый совет решил отправить кронпринца на Север за воинской славой. Когда знатнейшие дворяне Союза послали оборванцев вместо солдат сражаться за короля. Сотни случайностей, накопившиеся за много дней, недель и месяцев, сошлись здесь, на этом никчемном клочке глинистой земли. Случайностей, которые ни Берр, ни Ладислав, ни сам Вест не могли предугадать или предотвратить.

Сейчас он не мог ничего изменить, и никто не мог. Битва была проиграна.

— Защитить принца, — пробормотал он.

— Что?

Вест принялся разрывать завалы осколков и хлама, переворачивать грязными руками тела. Наткнулся на одного из вестовых: половины лица нет, сплошная кровавая каша. Веста затошнило, он прикрыл рот рукой и на четвереньках переполз к следующему трупу. Один из штабных офицеров принца; с его лица так и не сошло выражение легкого изумления. Густое золотое шитье на его мундире пересекал рваный разрез, сверху до самого живота.

— Какого черта вы там делаете? — Это был хриплый голос Пайка. — У нас нет времени!

Арестант где-то раздобыл секиру — тяжелую, какие делают на Севере, с окровавленным лезвием. Наверное, не стоило допускать, чтобы осужденный преступник расхаживал с таким оружием, но у Веста хватало иных забот.

— Мы должны разыскать принца Ладислава!

— Плевать на принца! — зашипела Катиль. — Пошли отсюда! Вест стряхнул ее руку и, спотыкаясь, побрел к куче разбитых ящиков, вытирая затекавшую в глаз кровь. Где-то здесь. Где-то здесь стоял Ладислав…

— Нет, прошу вас, не надо! — послышался чей-то крик.

Наследник трона Союза лежал на спине в грязной яме, наполовину придавленный изувеченным телом одного из своих телохранителей. Он крепко зажмурил глаза и закрыл лицо руками. Его белый мундир был весь в кровавых пятнах и черной глине.

— Вы получите выкуп! — всхлипывал он. — Выкуп! Больше, чем можете вообразить! — Из-под растопыренных пальцев выглянул один глаз. Принц схватил Веста за руку. — Полковник Вест? Это вы? Вы живы!

Обмениваться любезностями было некогда.

— Ваше высочество, нам надо идти.

— Идти? — промямлил Ладислав. Его лицо бороздили дорожки слез. — Но вы ведь… не хотите же вы сказать… Мы победили?

Вест прикусил язык. Очень странно, что эта задача выпала именно ему, но он обязан спасти принца. Такой тщеславный и бесполезный идиот, может быть, и не заслуживал спасения, но это ничего не меняло. Вест должен спасти его ради самого себя, а не ради Ладислава. Ибо таков его долг: долг подданного — спасать своего будущего короля, долг солдата — спасать главнокомандующего, долг человека — спасать другого человека. Вот и все.

— Вы наследник трона, и я не могу вас бросить.

Вест нагнулся и ухватил принца за локоть. Тот зашарил рукой возле пояса.

— Я где-то обронил свою шпагу…

— У нас нет времени!

Вест поднял принца на ноги, готовый при необходимости нести его на себе. Он двинулся вперед сквозь туман, а двое арестантов следовали за ним вплотную.

— Вы уверены, что нам в эту сторону? — проворчал Пайк.

— Уверен.

Он ни в чем не был уверен. Туман стал еще плотнее, чем прежде. Из-за пульсирующей боли в голове и крови, струйкой стекавшей в глаз, было трудно сосредоточиться. Казалось, звуки сражения слышны отовсюду: лязг и скрежет металла, стоны, завывания, яростные вопли — все это гулко разносилось в тумане и казалось то очень далеким, то устрашающе близким. Неясные фигуры появлялись в тумане, двигались мимо и уплывали из поля зрения: смутные и угрожающие контуры, скользящие тени. Вот из тумана вырос всадник, навис над ними, и Вест, охнув, схватился за шпагу. Туманное облако заклубилось… Это была всего лишь провиантская повозка, нагруженная бочонками; мул спокойно стоял спереди, возница распластался рядом, из его спины торчало обломанное копье.

— Сюда, — прошипел Вест.

Он быстро двинулся к повозке, стараясь пригнуться ближе к земле. Повозка — это хорошо. Повозки означают обоз, припасы, пищу и лекарей. Повозки означают, что Вест и его спутники выходят из долины, по крайней мере удаляются от переднего края сражения, если оно еще идет… Вест вдруг задумался. Нет. Повозка — это плохо. Повозки означают грабеж. Северяне налетят на них, как мухи на мед, в надежде на добычу. Он указал в туман, в сторону от опустошенных фургонов, разбитых бочонков и перевернутых ящиков. Остальные молча двинулись за ним, их присутствие выдавали только чавкающие звуки шагов и хриплое дыхание.

Они тащились вперед по открытому пространству, по грязной мокрой траве. Местность постепенно поднималась. Остальные один за другим перегнали его, и он махнул им, чтобы они шли вперед. Их единственная надежда была в том, чтобы идти без остановок, однако каждый шаг давался труднее, чем предыдущий.

Кровь из раны на черепе пропитала его волосы, стекала по щеке. Боль в голове не уменьшалась, а становилась все хуже. Вест чувствовал слабость, тошноту и ужасное головокружение. Он ухватился за рукоятку тяжелого меча, словно это могло поддержать его, и перегнулся вперед, изо всех сил стараясь не упасть.

— Вы в порядке? — спросила Катиль.

— Не останавливайтесь! — из последних сил сумел буркнуть он.

Ему казалось или на самом деле он постоянно слышал топот копыт? Страх заставлял его идти дальше, только страх. Он видел своих спутников, тяжело переставлявших ноги: принц Ладислав оторвался довольно далеко, следом шел Пайк, потом Катиль — прямо перед ним, постоянно оглядываясь через плечо. Впереди была группа деревьев, Вест видел их сквозь редеющий туман. Он устремил взгляд на их призрачные очертания и упрямо двинулся вверх по косогору, спотыкаясь и хрипло дыша.

— Нет!

Это был голос Катиль. Он повернулся и задохнулся от ужаса: невдалеке, немного ниже по склону он увидел силуэт всадника.

— К деревьям! — задыхаясь, выпалил Вест.

Катиль не двинулась с места; тогда он схватил ее за руку и пихнул вперед, а сам упал лицом в грязь. Перевернулся, кое-как поднялся и заковылял прочь, подальше от нее, от деревьев, от безопасного укрытия. Северянин, выезжая из тумана, обретал все более четкие очертания. Теперь он тоже заметил Веста и рысью направился к нему, склонив копье.

Вест, задыхаясь и собрав последние силы, брел на подгибающихся ногах в сторону от деревьев, чтобы увести всадника за собой. Ладислав уже добрался до зарослей. Пайк только что скрылся между стволами, и Катиль, кинув последний взгляд через плечо, последовала за ним. Идти дальше Вест не мог. Он остановился, наклонился, уперев ладони в колени, слишком усталый даже для того, чтобы стоять прямо, не говоря уж о драке, и принялся глядеть на приближавшегося северянина. Пробившееся сквозь облака солнце сверкало на острие копья. Вест даже не думал о том, что будет, когда дикарь приблизится. Будет просто смерть.

Затем всадник привстал и отпрянул назад, схватившись за бок. Из его тела торчало оперение стрелы — серые перья, колыхавшиеся на ветру. Северянин коротко вскрикнул. Крик затих, и он уставился на Веста. В его шею вошел наконечник стрелы. Всадник уронил копье и медленно вывалился из седла. Его лошадь поскакала прочь, завернула вверх по склону, потом замедлила шаг и, наконец, остановилась.

Вест посидел немного, опершись руками о влажную почву, не в состоянии понять, каким образом он избежал смерти. Затем побрел, шатаясь, к деревьям; каждый шаг давался ему с трудом, суставы вихлялись, как у марионетки. Он почувствовал, как подгибаются колени, и мешком рухнул в кусты.


Сильные пальцы исследовали рану у него на голове, вполголоса звучали слова на северном наречии.

— А! — вскрикнул Вест, приоткрывая глаза.

— Не вопи. — Сверху на него смотрел Ищейка. — Просто царапина. Ты легко отделался. Он шел прямо на меня, но тебе все равно повезло. Я мог и промахнуться.

— Повезло, — пробормотал Вест.

Он перевернулся в мокром папоротнике и из-за древесных стволов посмотрел вниз, на долину. Туман наконец-то рассеивался, открывая взгляду вереницы разгромленных повозок, груды изломанного снаряжения, искалеченные тела — уродливые следы ужасного поражения. Или ужасной победы, если смотреть со стороны Бетода. В нескольких сотнях шагов Вест увидел человека, который отчаянно бежал в сторону другой рощицы. Судя по одежде, повар. За ним гнался всадник с копьем наперевес. С первого удара он промахнулся, пронесся мимо, развернулся и сбил свою жертву на землю. Наверное, Вест должен был ужаснуться при виде того, как всадник на ходу пронзает копьем беззащитного беглеца, однако он чувствовал лишь радость с привкусом вины. Он радовался, что это случилось не с ним.

Были и другие фигуры, другие всадники на склонах. Разыгрывались другие кровавые драмы, но Вест больше не мог смотреть. Он отвернулся и снова укрылся под защитой кустов.

Ищейка тихо посмеивался себе под нос.

— Тридуба просто обалдеет, когда увидит, кого я поймал. — Он по очереди указывал на каждого из этой странной, измученной, заляпанной грязью компании. — Полумертвый полковник Вест, девчонка с окровавленной кувалдой, мужик с лицом, как днище старого котелка, а в придачу еще и вот кто! Как я понимаю, этот самый парень командовал всем чертовым бардаком! Клянусь мертвыми, судьба порой отмачивает неплохие шуточки!

Он покачал головой, с широкой ухмылкой глядя на Веста, а тот лежал на спине и хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.

— Тридуба просто обалдеет!


Гость к ужину

«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.


Ваше преосвященство!

У меня хорошие новости. Заговор раскрыт и уничтожен с корнем. Его вдохновителями были Корстен дан Вюрмс, сын лорда-губернатора, и Карлота дан Эйдер, магистр гильдии торговцев пряностями. Они будут допрошены, а затем наказаны надлежащим образом, чтобы все наши люди осознали, какова цена измены. По-видимому, Давуст пал жертвой гуркского шпиона, уже давно скрывающегося в городе. Убийца по-прежнему на свободе, но теперь, когда заговорщики у нас в руках, не потребуется много времени, чтобы поймать его.

Я распорядился поместить лорда-губернатора Вюрмса под строгий арест. Измена сына ставит под сомнение надежность отца, и он в любом случае был лишь помехой для управления городом. Я отошлю его к Вам со следующим кораблем, чтобы Вы со своими коллегами из закрытого совета решили его участь. Вместе с ним прибудет некий инквизитор Харкер, ответственный за смерть двух заключенных, которые могли бы предоставить нам ценную информацию. Я допросил его и полностью уверен, что он не участвовал ни в каком заговоре. Тем не менее он повинен в некомпетентности, что в данном случае равнозначно измене. Его наказание я оставляю в Ваших руках.

Гурки начали штурм на рассвете. Их отборные отряды ринулись вперед к городу, имея при себе заранее сделанные перекидные мостки и осадные лестницы, и были встречены убийственным залпом пятисот наших арбалетов, размещенных вдоль стен. Попытка была отважной, но опрометчивой, она была отражена и вызвала большие потери в их рядах. Лишь два самых дерзких отряда сумели добраться до нашего рукотворного пролива, и там их мостки, лестницы и люди были быстро смыты сильным течением, которое в определенное время суток устремляется из моря в залив — счастливый и непредвиденный дар природы.

Сейчас пространство между каналом и передовыми линиями противника завалено гуркскими трупами, и я отдал своим людям приказ стрелять в любого, кто попытается оказать помощь раненым. Стоны умирающих и вид разлагающихся на солнце тел окажут нам услугу, ослабив их боевой дух.

Хоть мы и почувствовали первый вкус победы, на самом деле этот приступ был устроен ради того, чтобы прощупать нашу защиту, не более. Пока что командующий гурков лишь окунул палец в воду и проверил температуру. Не сомневаюсь, что следующая атака будет совершенно иного масштаба. Три мощные катапульты, собранные в четырехстах шагах от наших стен и способные забрасывать каменные глыбы прямо в Нижний город, еще стоят без дела. Возможно, гурки хотят захватить Дагоску, не разрушив ее, однако если мы продолжим сопротивляться, их колебания продлятся недолго.

Определенно, людей у них хватает. Все новые и новые гуркские солдаты ежедневно потоком текут на полуостров. Над войском ясно видны штандарты восьми легионов, и мы заметили отряды дикарей со всех концов Кантийского континента. Против нас собрано огромное воинство, возможно, пятидесятитысячное или больше. Император гурков Уфман-уль-Дошт выслал все свои силы к нашим стенам, но мы будем держаться крепко.

Ждите скорых вестей. До тех пор — служу и повинуюсь.

Занд дан Глокта,
наставник Дагоски».

Магистр Карлота дан Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, сидела на стуле, сложив руки на коленях, и делала все возможное, чтобы сохранить достоинство. Ее кожа побледнела и маслянисто блестела, под глазами залегли черные круги. Ее белые одежды были испачканы тюремной грязью, волосы потеряли блеск и безжизненно свисали вдоль щек. Без румян и драгоценностей она казалась старше, но все же была по-прежнему прекрасна.

«В каком-то смысле даже прекраснее, чем прежде. Красота почти догоревшей свечи».

— У вас усталый вид, — произнесла она.

Глокта поднял брови.

— Последние несколько дней были тяжелыми. Сначала допрос вашего сообщника Вюрмса, потом еще одна мелочь — атака гуркской армии, расположившейся под нашими стенами… Но вы тоже выглядите изможденной.

— Пол в моей крошечной камере не слишком удобный, а кроме того, у меня есть другие заботы. — Она подняла взгляд на Секутора и Витари. Те стояли по обе стороны от нее, прислонясь к стене и скрестив руки на груди, в масках, суровые и неумолимые. — Скажите, мне предстоит умереть в этой комнате?

«Несомненно».

— Там будет видно. Вюрмс уже рассказал почти все, что нам необходимо знать. Вы пришли к нему, вы предложили ему деньги за то, чтобы он подделал подпись отца на некоторых документах и от имени губернатора отдал приказ определенным караульным, — коротко говоря, за то, чтобы он принял участие в изменнической передаче города Дагоски в руки врагов Союза. Он назвал всех, кто замешан в заговоре. Он подписал признание. Если вам интересно знать, его голова уже украшает городские ворота рядом с головой вашего друга Излика, императорского посланника.

— Рядом головы висят, — пропел Секутор.

— Только трех вещей он не мог сделать: объяснить ваши мотивы, подписать ваше признание и назвать гуркского шпиона, убившего наставника Давуста. Все это я получу от вас. Сейчас.

Магистр Эйдер деликатно откашлялась, аккуратно разгладила спереди свое длинное платье и села, по возможности гордо выпрямившись.

— Я не верю, что вы станете меня пытать. Вы не Давуст. У вас есть совесть.

Уголок рта Глокты слегка дернулся.

«Отличная попытка, я аплодирую. Однако как же вы ошибаетесь».

— У меня есть совесть, но от нее остался лишь жалкий смятый обрывок! Он не смог бы защитить ни вас, ни кого-либо другого даже от сквозняка. — Глокта тяжело вздохнул. В комнате было слишком жарко, слишком светло, у него болели и слезились глаза, он тер их пальцами во время разговора. — Вы не можете даже предположить, какие поступки мне доводилось совершать. Ужасные, гнусные, непристойные; один рассказ о них вызвал бы у вас тошноту. — Он пожал плечами. — Это мучает меня время от времени, но я говорю себе, что у меня имелись веские причины. Годы проходят, невообразимое становится повседневным, жуткое становится скучным, невыносимое — однообразным. Я прячу все это в темных уголках моего разума, и вы не поверите, сколько там всего! Поразительно, с чем может жить человек.

Глокта поднял голову, поглядел на Секутора, потом на Витари: их глаза поблескивали решительно и безжалостно.

— Но даже если предположить, что вы правы, — неужели вы серьезно допускаете, что мои практики будут терзаться подобными сантиментами? Что ты скажешь, Секутор?

— Терзаться чем?

Глокта печально улыбнулся.

— Вот видите. Он даже не знает, что это такое. — Он тяжело облокотился на спинку. «Устал. Ужасно устал». Казалось, у него не осталось энергии даже на то, чтобы поднять руки. — Я и так пошел ради вас на всевозможные уступки. Обычно с изменниками столь мягко не обращаются. Вам стоило бы посмотреть, как Иней избивал вашего друга Вюрмса. А ведь мы все знаем, что он был в этом деле только младшим партнером. Он испражнялся кровью в течение своих последних мучительных часов. Вас же пока никто и пальцем не коснулся. Я позволил оставить вам вашу одежду, ваше достоинство, вашу человеческую природу. Вам дана единственная возможность подписать признание и ответить на мои вопросы. Единственная возможность всецело удовлетворить мои требования. Вот все, на что способна моя совесть.

Глокта наклонился вперед и ткнул пальцем в стол.

— Единственная возможность. После этого мы вас разденем и начнем резать.

Магистр Эйдер как-то сразу обмякла. Ее плечи опустились, голова упала, губы задрожали.

— Задавайте ваши вопросы, — хрипло проговорила она.

«Сломленная женщина. Примите поздравления, наставник Глокта. Однако на вопросы нужно еще ответить».

— Вюрмс рассказал нам, кому надо заплатить и сколько. Несколько караульных. Несколько чиновников из управления его отца. Ему самому, разумеется, тоже полагалась кругленькая сумма. Лишь одно имя почему-то отсутствовало в списке — ваше. Вы единственная не потребовали для себя ничего. Чтобы королева купцов упустила такую сделку? Ума не приложу: что они вам предложили? Почему вы решились предать своего коро