Олег Витальевич Таругин - Командарм. Позади Москва

Командарм. Позади Москва 1129K, 194 с. (Комбат-4)   (скачать) - Олег Витальевич Таругин

Олег Таругин
Командарм. Позади Москва

© Таругин О. В., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Несмотря на то что действие книги происходит в годы Великой Отечественной войны, автор из этических соображений и уважения перед памятью павших героев постарается не описывать конкретные войсковые операции и будет по возможности избегать упоминания вошедших в реальную историю личностей. Описанные в книге события во многом выдуманы и могут не совпадать с событиями реальной истории. Имена большинства командиров РККА изменены или вымышлены.


Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В вихре времен» (forum.amahrov.ru). Спасибо большое, друзья!



Пролог

Москва, Кремль, сентябрь 1941 года

С сожалением повертев в руке потухшую трубку, товарищ Сталин принялся неспешно выколачивать остывший и впитавший влагу из чубука пепел в массивную хрустальную пепельницу, стоящую на зеленом сукне. Покончив с этим, Иосиф Виссарионович отложил ее на самый край рабочего стола. На свет немедленно появилась одна из нескольких запасных. Вождь ломал извлекаемые из раскрытой пачки «Герцеговины Флор» папиросы, заполняя табаком потемневшую от нагара чашу и отправляя пустые картонные гильзы в пепельницу. Палец с пожелтевшим от никотина ногтем аккуратно утрамбовывал табак в трубочной камере.

Народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия был знаком с руководителем страны слишком много лет, чтобы не знать, что столь затянувшаяся пауза означает лишь одно: Сталин размышляет, выстраивая в голове канву будущего разговора. И мешать ему сейчас, прерывая привычный ритуал, категорически нельзя. Не просто нельзя, но даже и чревато, поскольку начать разговор непременно должен он сам. Нет, заговори Берия первым, ничего катастрофического не произойдет, разумеется. Не ворвутся представители «кровавой гэбни», наркомвнуделу не заломят руки и не потащат в «подвалы энкавэдэ» на немедленный расстрел – за неполный месяц главный куратор проекта «Мозг» чего только не наслушался…

Именно так – изначально ничем не подкрепленные предположения, что в разуме тех, кто некоторое время находился под ментальным (вот какие слова он теперь знает, да!) контролем «гостей из будущего», могут сохраниться их собственные воспоминания, полностью подтвердились! Погруженные в состояние глубокого гипноза, «реципиенты» начинали рассказывать. Причем рассказывать ТАКОЕ…

Информации было много, очень много. К сожалению, крайне разрозненной, порой обрывочной, которую еще только предстояло окончательно свести воедино и грамотно проанализировать. Чем, разумеется, сейчас и занимались особо доверенные люди. Хорошо еще, что после сеанса все испытуемые ровным счетом ничего не помнили, что было установлено абсолютно точно. А вот привлеченные к проекту специалисты уже навсегда останутся под особым контролем. Ничего страшного, впрочем, скорее наоборот: теперь им будет предоставлена возможность заниматься исследованиями без каких-либо ограничений. Своя спецлаборатория, оборудованная по последнему слову науки и техники, любые необходимые сотрудники, неограниченный бюджет… пусть работают! Пусть исследуют, изучают, выдвигают теории, пытаются их доказать или опровергнуть. Вдруг да удастся самим разработать методику переноса сознания от одного человека к другому! Последнее крайне сомнительно, конечно, и практически нереально, куда им в этом плане с потомками тягаться, ну, а вдруг нащупают какую ниточку? Это ж какие перспективы открываются, даже представить страшно…

Но не обошлось и без той самой хрестоматийной ложки дегтя из старой пословицы. По необъяснимой пока причине более-менее связные и подробные сведения о будущем дали лишь те трое, с кем «контактировал» фигурант Кобрин. Капитан Минаев, подполковник Сенин и полковник Лукьянин. Остальные, которых отыскалось пятеро (еще трое или четверо возможных «фигурантов» погибли во время боев), обладали гораздо меньшими знаниями, касающимися в основном их непосредственного задания. Знаниями, уже не имеющими особого практического значения, поскольку эти сражения остались в прошлом. О своем родном времени они помнили все – биографии, места службы, участие в боевых действиях на немыслимо далеких планетах. А вот историю Великой Отечественной и послевоенных лет вплоть до распада СССР – лишь урывками, не представляющими существенной ценности.

Лаврентий Павлович подозревал, что это вовсе никакая не случайность; не особенность их мозговой деятельности, как полагали ученые мужи. Ему отчего-то думалось, что неведомые потомки сделали так СПЕЦИАЛЬНО, но пока он держал свое мнение при себе, поскольку ни доказать, ни опровергнуть ничего не мог. Зачем, почему они так поступили? Да кто ж их поймет, потомки же! Еще и далекие к тому же… Поди узнай, что у них там в мозгах за столько столетий изменилось! Немца побороть помогают – и на том спасибо. А с остальным разберемся, мы тоже не пальцем деланные – самодержавие скинули, беляков победили, страну из разрухи подняли, промышленность с армией практически с нуля возродили… разберемся, одним словом. И не такие вопросы решали, посложнее. Как сам товарищ Сталин говорил, «нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять»![1]

Что же до помянутой «гэбни» и «подвалов», так эта информация оттуда же, от «гостей», суть – из будущего. Был у них в истории такой мрачный период, когда все светлое, что с советским строем связано, начали по науськиванию из-за рубежа усиленно грязью поливать. А после и вовсе великую страну на полтора десятка удельных княжеств развалили, чего даже при царе не случалось. Впрочем, чему тут удивляться-то? Что сейчас, что полвека спустя – именно тогда в будущем эта самая «перестройка» с прочей «гласностью» началась – ничего не меняется. Как стояла Россия одна против всего мира, так и стоит. Даже враги прежними остались, хоть сейчас и в союзниках числятся. Кстати, насчет нынешних союзников, Англии да США, «реципиенты» Кобрина тоже мно-о-ого чего интересного порассказали. И если задуматься, так еще неизвестно, кто из них хуже, Гитлер или такие, с позволения сказать, «друзья»…

Звук зажигаемой спички оторвал главу НКВД от размышлений. Взглянув на окутавшегося дымом Вождя, народный комиссар мысленно собрался. Все, время пришло, сейчас начнется разговор.

– Я прочитал, Лаврентий, – как всегда без предисловий начал Сталин, прекрасно зная, что собеседник поймет, о чем речь. – Внимательно прочитал, очень даже внимательно. Страшные здесь вещи. – Иосиф Виссарионович коснулся чубуком трубки лежащей перед ним папки, картонная обложка которой была девственно чиста, ни единой надписи или штампа: то, что находилось внутри, не подпадало, пожалуй, ни под один из существующих грифов секретности. Просто самая обычная канцелярская папка с безликим «ДЕЛО №» на серой поверхности.

– Страшные, товарищ Сталин, – покладисто согласился Берия. – Но не потому ли ОНИ и сделали так, чтобы мы узнали об этом заранее? И смогли все исправить?

– Не знаю, Лаврентий, – негромко ответил тот, на миг скрывшись в сизых клубах табачного дыма. – Не знаю.

И неожиданно, как он любил, сменил тему:

– Другое мне скажи. Сам как считаешь, почему только Кобрин нам свою память практически полностью, гм, передал? А остальные – только обрывки какие-то? Случайность, простое совпадение? Или так было специально задумано?

Несмотря на великолепную выдержку и опыт общения с Вождем, народный комиссар едва не вздрогнул, припомнив свои недавние мысли. Вот тебе и «держал свое мнение при себе»! Какое там! САМ мгновенно пришел в точности к такому же выводу, что и Берия, едва прочитав представленный отчет, который хоть и был достаточно подробным, но все же не содержал всей известной на данный момент информации. Но нужно отвечать, ОН терпеть не любит долгих пауз:

– Считаю, что это, скорее всего, никакое не совпадение, товарищ Сталин! – твердым голосом ответил наркомвнудел. – Ознакомившись с данными, я пришел к тому же самому выводу, что и вы. Предполагаю, «фигурант» по какой-то причине был выбран специально для передачи нам информации. Ценнейшей информации! При этом сам он почти наверняка ни о чем не подозревает.

– Объясни.

– Если б он был в курсе, просто не стал бы рассказывать все Зыкину. Помните, я докладывал? Но, судя по докладу лейтенанта госбезопасности, Кобрин определенно старался выговориться, успеть рассказать, как можно больше. Я практически убежден, что это была его личная инициатива.

– Хм, даже так?

– Именно. Предполагаю, ему было запрещено раскрываться перед нами. Но он решился нарушить – вернее, обойти – приказ своего командования и помочь нам. Как он сам считал – по собственной инициативе. О том, что примерно так и было задумано, он не имел ни малейшего представления.

– Любопытно, Лаврентий, очень любопытно. А почему же он не попытался выйти с нами на прямой контакт?

– Каким образом, товарищ Сталин? Во-первых, это означало бы уже не обойти, а прямо нарушить приказ. Во-вторых, с переданных Зыкиным слов «фигуранта» совершенно точно понятно, что Кобрин – как и остальные наши «гости» – участник некоего… – Берия все-таки замялся, подбирая подходящее определение, – научного эксперимента по проникновению в прошлое и изменению истории. Обучение же военной науке в качестве слушателей академии Генштаба, о котором они все как один рассказывают, скорее всего, либо вторично, либо, что скорее, проводится параллельно с реализацией основного задания. Хотя вполне может иметь место и третий вариант: основная часть «фигурантов» и на самом деле просто проходит тренировку, но некоторые, тот же самый Кобрин, к примеру, еще и доводят до нас важнейшую информацию. Конечно, это только наши предположения, но… Вы обратили внимание, КАК он возвращался в свое время? Капитан Минаев просто лег спать, проснувшись уже самим собой. Комбриг Сенин едва не погиб, попав под вражеский авианалет, видимо, Кобрина забрали обратно в самый последний момент, поскольку не были уверены, что его не разнесет в клочья немецкой бомбой вместе с подполковником. А вот полковник Лукьянин… тут совсем интересно. Просто потерял сознание на глазах всего своего штаба. Почему так? Ведь ему абсолютно ничего не угрожало, я это точно выяснил.

– Что думаешь? – Иосиф Виссарионович сделал новую затяжку. Выпустив дым, он отложил трубку, что означало крайнюю степень заинтересованности.

– Считаю, ОНИ сделали это специально. Как раз для того, чтобы мы обратили особое внимание именно на его реципиентов. – Берия впервые произнес этот медицинский термин именно таким образом, без выделения голосом.

– Получается, опоздали наши всезнающие потомки? – ухмыльнулся Вождь. – Мы и без них догадались?

– Именно так, товарищ Сталин. Они ведь не знали, что мы и сами придем к подобному выводу. И немедленно привлечем нужных специалистов.

– Хорошо, Лаврентий, я тебя понял. И в целом согласен, это и в самом деле похоже на правду. Почему в документах об этом не написал?

– Хотел сначала проверить. Вы ведь знаете, товарищ Сталин, я никогда не довожу до вас непроверенной…

– Ай, проверить он хотел. – Иосиф Виссарионович махнул рукой. – Как такое проверишь? Проверить такое нельзя. Можно предположить, допустить или… ПОВЕРИТЬ. А ведь нам с тобой хочется им поверить, а, Лаврентий?

– Не знаю, товарищ Сталин… – абсолютно честно – можно подумать, он решился бы соврать! – ответил народный комиссар. – Как большевик и материалист, я привык рассчитывать только на собственные силы и знания. Но… скорее да, чем нет.

– Вот и я о том же… – задумчиво протянул Вождь. – Но очень бы хотел понять, можем ли мы им доверять после всего, что они натворили с нашей страной в этом своем будущем. Ладно, Лаврентий, я еще подумаю над этим. Пока другое скажи: что собираешься делать в этом направлении дальше?

– Продолжать работу по проекту «Мозг», разумеется. Во всех смыслах. Вы даже не представляете, что все эти профессора с прочими докторами наук предлагают!

– Это-то понятно, что продолжать. А с этими – как ты там их называешь, реципиенты? – как поступишь? Оставишь у себя под особым контролем?

Этого вопроса наркомвнудел ждал давно. Ждал, но не знал точно, как правильно ответить.

– Не уверен, товарищ Сталин. Специалисты абсолютно убеждены, что они ничего не вспомнят. Абсолютно ничего и никогда. А лишать фронт грамотных, успешно повоевавших командиров, пользующихся уважением у подчиненных? Да еще и в столь сложное время? Не знаю, стоит ли…

– А если их немцы захватят? И тоже того… загипнотизируют?

– Не выйдет их еще раз гипнозом взять, – позволил себе легонько улыбнуться Лаврентий Павлович. – Я подстраховался. Повторный гипноз не поможет – мои спецы им какую-то «закладку» в мозг установили. Блокирующую, что ли. Так что гипноз им больше не опасен. При попытке ее взломать человек то ли с ума сойдет, то ли вовсе умрет. Как-то так…

– Молодец. Тогда пускай и дальше воюют. Ну, присмотришь, разумеется, но аккуратно, издалека. А насчет этих троих, которые с Кобриным контактировали? Есть такое мнение, что мы их в учебные части отправим, пусть боевой опыт передают. И тоже под особый контроль, но мягко, давить на них запрещаю категорически. Понятно, Лаврентий?

– Разумеется, товарищ Сталин. Я так и предполагал.

– Хорошо. Да, и вот еще что: этот твой лейтенант Зыкин. Виктором его зовут, да? Он группу создал?

– Создал, – хмыкнул Лаврентий Павлович. – Он сам да еще один наш сотрудник, сержант госбезопасности Колосов, которого он подобрал, пока по госпиталям ездил. Проверили, надежный. Присвоим младшего лейтенанта. Вот и вся его невеликая группа на данный момент. Ну, и еще троих я ему сам прислал, люди тоже абсолютно надежные, полностью мои. Группу Зыкин предложил назвать «А».

– Почему «А»? – искренне заинтересовался Вождь.

– Говорит, по степени важности. Мол, первая буква алфавита, поскольку ничего важнее и быть не может.

– А что, разумно, – ухмыльнулся в прокуренные усы Иосиф Виссарионович. – Ну, пускай будет «А», хорошо звучит. Присматривай за ним, толковый парень. И знает больно уж много.

– Разумеется, товарищ Сталин.

– Подкинь ему еще пяток людей, пускай работают. Гипноз – это, конечно, очень хорошо, в возможностях нашей науки я не сомневаюсь, но нам очень нужно все-таки поговорить с этим Кобриным, кем бы он ни был… и какими бы соображениями ни руководствовался. Лично поговорить, понимаешь?

– Конечно. При первом же подозрении…

– При чем тут подозрения? – повысил голос Сталин. – Мы что, на картах гадаем? На кофейной, понимаешь ли, гуще? Проанализировать все доступные сведения о ближайших сражениях и вычислить, где вероятнее всего может объявиться наш фигурант! Наверняка ведь он снова появится в одной из, гм, ключевых точек. Поскольку историю войны мы теперь, можно сказать, знаем, то сумеем и эти самые точки найти. И немедленно туда, в запасе будет всего несколько дней. Аккуратно, понятно, не вызывая подозрений. Хотя что-то мне подсказывает, Лаврентий, не станут Кобрина срочно обратно выдергивать, когда мы его отыщем. Если все так, как мы с тобой полагаем, им самим КОНТАКТ нужен. Ну, а мы? Что скажешь?

– Мы тоже давить не станем, – мгновенно отреагировал Берия, отлично уяснив идею собеседника. – Если вычислим, где… ну, в смысле, в ком нынче Кобрин окажется, – поможем, так? В конце концов, главное для нас – фашиста поскорее одолеть. И не такой ценой, как в прошлый раз случилось.

– Правильно понял, так и поступим. Думаю, в обороне Москвы он обязательно отметится, сейчас это главное направление. Практически убежден, что где-то в районе Вязьмы появится, там вскоре главные события этой осени начнутся. Так что на Западный фронт особое внимание обрати. Нужно прикинуть, в кого его на сей раз подселить могут. Ты подумай над этим, Лаврентий, это может быть чрезвычайно важно.

– Уже думаю, товарищ Сталин!

– Вот и хорошо. А я тебе немного подскажу. Смотри, как получается: уровень батальон-бригада-дивизия он уже прошел, так? Причем именно в таком порядке, по нарастающей, так сказать. Остается корпус или армия, причем, скорее, именно армия. Значит, командарм, поскольку корпуса у нас, сам знаешь, остались только кавалерийские, а это определенно не его уровень. Как бы наш Семен Михалыч ни упирался, век его любимой кавалерии остался в прошлом. – Иосиф Виссарионович усмехнулся собственной шутке. Тут же снова став абсолютно серьезным: – Потому есть такое мнение, что стоило бы, пока немного времени еще имеется, присмотреться к нашим командармам, особенно к тем, кто, по версии самого Кобрина, или погиб во время Вяземского сражения, или в немецкий плен попал.

– Полагаете, товарищ Сталин? – мгновенно напрягся народный комиссар.

– Предполагаю, – мягко поправил Вождь. – Сейчас поясню. Сам посуди, сначала Карбышев, затем Пядышев – один бы в немецком лагере погиб, другой… ну, тут понятно. А Кобрин их, так уж получается, от неминуемой смерти спас. И теперь они еще немало пользы принесут. Улавливаешь мою мысль?

– Так точно, улавливаю и понимаю. Вот только… он же не в них, хм, подселялся?

– Понятно, что не в них, генералы все ж таки. А он тогда сначала комбатом был, затем дивизией командовал. Уровень, так сказать, не тот. Зато теперь – вполне тот. Генеральский уровень. Ну, понимаешь?

– Немедленно начну работу в этом направлении.

– Вот и хорошо. Кстати, Лаврентий, раз уж такое дело, ты и за собой смотри, а то, глядишь, и в тебя кого подселят… – добродушно ухмыльнулся Вождь.

Несмотря на то что сказанное было не более чем шуткой – и оба собеседника это прекрасно понимали, – Берия, скупо улыбнувшись, ответил достаточно серьезно:

– Ну, по моей линии фигурант вряд ли пойдет – он чистый армеец. А вот касаемо вас, товарищ Сталин, как Верховного Главнокомандующего, еще ничего не известно. Вот пройдет этот самый Кобрин командармскую практику, потом комфронта станет – а следующий уровень – это уже вы, так выходит.

– Гхм, не мели чушь, Лаврентий, – едва ли не впервые за долгие годы знакомства на миг стушевался Иосиф Виссарионович. – Это уже, пожалуй, слишком, да. Перебор. Не думаю.

– Простите, товарищ Сталин, я просто пошутил, – мгновенно покрывшись испариной, торопливо ответил наркомвнудел. – Виноват. Но и вы ведь тоже не всерьез?

– Конечно, не всерьез… – буркнул тот. – Ладно, посмеялись, и будет. А то договоримся до всяких… серьезных глупостей. Ты мне вот еще что скажи: предка его нашли?

– Нашли, товарищ Сталин, – испытав нешуточное облегчение, что удалось уйти от опасной темы (и мысленно выругав себя за сказанное), кивнул народный комиссар, ничуть не удивившись, что и об этом Вождь тоже отлично помнит. – Как только выпишут, сразу доставят в Москву, буквально через день-два.

– Почему так долго искали?

– Обычная военная неразбериха. Госпиталь, куда его комбриг Сенин доставил, на следующее утро немцы разбомбили. Часть персонала и раненых погибла, вся документация, разумеется, тоже оказалась уничтожена. Но… – Берия на миг замялся, подбирая подходящее слово, – Кобрина-старшего успели еще ночью отправить через переправу. Поскольку он находился без сознания, в тыловом госпитале записали так, как в сопроводительном листе значилось – «Кубрин». Всего-то в одной букве ошиблись, но пока все выяснилось, время и прошло. Иначе Зыкин его бы еще в августе обнаружил, когда к Сенину ездил. Так совпало, что и комбриг, и разведчик в одном госпитале на лечении находились. Такое вот совпадение, товарищ Сталин…

– Чего только на войне не случается, – задумчиво пробормотал Иосиф Виссарионович. – Как с ним дальше поступить планируешь?

– Сложно сказать, он, пожалуй, единственный, кто к нашим делам вовсе никакого отношения не имеет. Подлечим пока, побеседуем якобы в связи с некими особыми обстоятельствами, связанными с комбригом Сениным. Без подробностей, разумеется, незачем ему ни о чем знать. А там посмотрим. Может, в группу Зыкина определим, может, на спецкурсы управления особых отделов[2] отправим, им такие кадры ох как нужны. Ну, или просто на фронт вернется.

– В группе Зыкина ему делать нечего! – отрезал Сталин. – Сам ведь сказал, что незачем в лишние подробности посвящать. Поэтому и усложнять ничего не станем. И в тылу держать тоже. Грамотные разведчики с боевым опытом фронту нужны как воздух. Пусть воюет, а мы немножечко присмотрим и поможем, да? Думаю, когда Кобрина-младшего отыщем, ему будет интересно узнать, где прадед служит, не зря ж он его найти пытался. Понятно?

– Так точно, товарищ Сталин! Сделаем.

– Все, Лаврентий, теперь иди.

Когда народный комиссар покинул кабинет, Сталин вызвал секретаря. Дождавшись, пока Поскребышев принесет стакан с чаем и блюдце с лимоном и уйдет, беззвучно прикрыв за собой дверь, сходил в комнату отдыха, вернувшись с бутылкой армянского коньяка. Влив в дегтярно-черный напиток пару чайных ложек алкоголя, унес емкость обратно, беззвучно ступая по ковровым дорожкам мягкими кавказскими сапогами. Выдавив в чай лимон, сделал пару глотков[3]. И только после этого раскрыл лежащую перед ним папку. Быстро, практически не глядя, перелистнув несколько страниц, нашел нужную. Вчитался в знакомый текст. Снова потянувшись к подстаканнику, задумчиво пробормотал:

– Значит, говорите, пятого марта? Двенадцать лет всего осталось? А затем Никитка придет и все изгадит? Ну, это мы еще поглядим, товарищи потомки, сколько кому осталось и кто кому на смену придет… но не сейчас, попозже. Сейчас вовсе о другом думать нужно. Вязьма, да…


Глава 1

Земля, далекое будущее, за год до описываемых событий

Негромко зашипев герметизаторами, прозрачная крышка медицинского блока плавно поднялась, застопорившись в верхнем положении. Глаза Кобрин, пришедший в себя за несколько секунд до этого, предусмотрительно не раскрывал, помня прошлый раз, когда его выдернули обратно в аварийном режиме и свет до боли в затылке резанул по глазам. Сейчас он, правда, не был точно уверен, что возвращение именно экстренное, в конце концов, ему не угрожали ни немецкие бомбы, ни снаряды. А почему кураторы «Тренажера» не дождались ночи, выдернув прямо сейчас? Ну так мало ли почему… скоро узнает, собственно. Снова до тошноты кружилась голова, и отчаянно хотелось в туалет. Про шершавый, словно наждачная бумага, язык и отвратительный привкус во рту – какое там классическое «кошки нагадили»? Пережравшие накануне слоны дружно испражнились, никак не иначе! – и вспоминать не хотелось.

– Товарищ капитан, как вы себя чувствуете? – Голос показался знакомым, и Сергей решился открыть глаза. Зрение сфокусировалось на прикрытом прозрачной маской лице лаборанта, хоть головокружение от этого лишь усилилось.

«Ничего, сейчас полегчает, – отстраненно подумал Кобрин, ощутив, как по вене прокатилась волна приятного холодка, управляемый компьютером медблок вводил необходимые препараты. – Плавали, знаем».

– Нор…мально. – Слова давались с трудом, подводило пересохшее горло. – Докладываю… где нахожусь, осознаю… все остальное тоже помню… и вас тоже помню, товарищ прапорщик Ветвицкая… глаза у вас красивые, как такие забыть…

– Гхм… прекрасно, – смутилась девушка. – Лежите спокойно, сейчас я сниму датчики системы контроля жизнедеятельности и…

– …мнемопроектор, – подсказал уже практически пришедший в себя Кобрин. – Одного не пойму, отчего горло каждый раз настолько пересыхает?

– Воздух. – Легонько касаясь кожи, медичка избавляла его тело от техногенной паутины множества датчиков. Последним легонько кольнуло предплечье, девушка извлекла внутривенный катетер. – Внутри капсулы поддерживается особая атмосфера с повышенным содержанием кислорода, в которую подаются аэрозоли необходимых для жизнедеятельности препаратов. Некоторые из них могут вызывать сухость слизистых, хоть это и индивидуальное. Подобное нужно для оптимального функционирования вашего мозга и легких. Остальные подробности вас, как я полагаю, не интересуют.

– Еще как интересуют. Только, пожалуй, не сейчас. Как вы смотрите на то, чтобы как-нибудь вечером прочитать мне небольшую лекцию на эту тему? Просто страсть как науку люблю. Все три закона Ньютона в школе учил и правило буравчика, честно-пречестно! Еще помню температуру кипения воды в зависимости от парциального давления и…

Ветвицкая, не сдержавшись, звонко рассмеялась:

– Это вы меня на свидание, что ли, таким нетривиальным способом приглашаете?

– А допустим, что и приглашаю? Нет, если полный бред несу – так и скажите, с меня сейчас взятки гладки, как предки говорили. Пост-какой-нибудь-там синдром, вам, докторам, виднее. Мозги набекрень, если попросту.

– Какой из меня доктор, – мягко улыбнулась девушка, – всего лишь лаборант и эмэнэс. А с мозгами у вас все в полном порядке, уж поверьте. Но за предложение спасибо. Я подумаю, товарищ капитан. До завтра. Тоже честно-пречестно. Можете подниматься, только медленно.

– Договорились! Только, чур, чтобы без обмана.

– Не обману, не переживайте. Кстати, как все прошло? Надеюсь, не попали к рыцарям круглого стола? – припомнила она сказанную Сергеем перед отправлением шутку.

– Пронесло, – со всей возможной серьезностью ответил он, аккуратно принимая сидячее положение. Головокружение и тошнота потихоньку отступали, зато все сильнее хотелось в туалет. – Придется им пока по старинке воевать.

Перекинув ноги через край «ванны», Кобрин при помощи лаборантки неуклюже выбрался наружу. Что там дальше по плану? Туалет, душ, шкафчик с личными вещами? Угу, именно так – и именно в подобной последовательности. А затем, надо полагать, посещение комнаты оперативных совещаний или личного кабинета начальника академии. И еще неизвестно, что именно он там услышит, зачем-то же его вернули именно так, на глазах у всех командиров. Кстати, интересно, что мужики подумали? Что их командира внезапный удар хватил? Как там в то время говорили, «апоплексический»?

– Все в порядке? – убрав руку, осведомилась девушка.

– Так точно. Разрешите идти, товарищ самый главный медицинский начальник?

– Ступайте уже, товарищ капитан, – смущенно улыбнулась та. – До завтра…

* * *

Спустя полтора часа Кобрин подошел к знакомым дверям. Мысленно собравшись, провел индивидуальным браслетом по окошку приемного датчика. Индикатор, словно поразмыслив пару секунд – «пущать – не пущать», мигнул и загорелся зеленым светом, разрешая доступ.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – кинув ладонь к козырьку форменного кепи, доложился Сергей начальнику академии. – Слушатель Кобрин прибыл для…

– Вольно, капитан. – Генерал Роднин призывно махнул рукой. – Входи, присаживайся на свое законное место. Поговорить нам есть о чем.

– Слушаюсь. – Кобрин двинулся прямиком к знакомому креслу – тому самому, что меньше недели назад Иван Федорович назвал «его любимым». Значит, нечего и стесняться.

– Товарищ полковник нынче в командировке, так что разговор у нас будет с глазу на глаз, так сказать, – дождавшись, пока тот усядется, пробасил Роднин. – Начнем, пожалуй. Волнуешься? Хочешь узнать, отчего тебя столь резко вернули?

– Так точно, – не стал скрывать Сергей.

– Не переживай, все нормально. Это вовсе не экстренная эвакуация, как в прошлый раз. Просто НАМ было необходимо, чтобы полковник Лукьянин потерял память именно на глазах всего своего штаба – перенапрягся человек, бывает. Столько дней на нервах, почти без сна. Меньше вопросов возникнет, нежели в том случае, если б он нормально спать лег, а проснулся уже с непонятно откуда взявшейся амнезией. А так его сразу же в госпиталь отправили, где он в себя благополучно и пришел. Согласись, с точки зрения местных, достаточно подозрительно, когда подобное слишком часто начинает повторяться? Сначала Минаев, теперь Лукьянин. Да и не ты один в прошлом отметился, и другие были. Со схожими, так сказать, симптомами. Незачем нам пока излишнее внимание к себе привлекать.

«Или как раз таки с точностью до наоборот, – меланхолично подумал про себя Сергей. – И все сделано именно ради того, чтобы ПРИВЛЕЧЬ внимание того, кто ПОЙМЕТ, о чем речь. Хоть того же Зыкина, к примеру. Не зря ж Витька в его сне с самим Берией о чем-то разговаривал. Да и сон ли это был?»

Но вслух он, разумеется, ничего не сказал, при этом изо всех сил постаравшись не выдать себя ни единой гримасой.

– Так точно, понятно. Разрешите вопрос?

– Пока не разрешаю. Обожди немного, скоро все узнаешь. И не переживай – с заданием ты справился, а это главное.

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! – Сергей с превеликим трудом сдержал готовую появиться на лице улыбку. Значит, и в этот раз у него все получилось! И речь вовсе не о «Тренажере» – по крайней мере, лично для него дело уже давно не в «Тренажере» как таковом! – а о том, что история ТОЙ войны снова пошла по несколько иному сценарию. Будем надеяться, гораздо более оптимистичному. Ведь если блокады Ленинграда удалось избежать, это, это… просто прекрасно! Не будет тех самых восьмисот семидесяти двух страшных дней – не погибнет под постоянными артобстрелами и бомбежками, от голода, болезней и холода почти полтора миллиона невинных – детей, женщин, стариков. Не войдет в историю знаменитый метроном, своим ритмом сообщавший людям о начале и окончании воздушной тревоги. Не увидит свет дневник Тани Савичевой – пожалуй, один из самых жутких обвинительных документов нацизма. Не появятся на одном только Пискаревском кладбище пятьсот тысяч новых, порой безымянных, могил. Не протянется по Ладожскому льду легендарная «Дорога жизни», единственная живая ниточка, соединяющая осажденный город с Большой землей…

Плюс ко всему – продолжат работу в обычном режиме военные заводы, Кировский и Ижорский, Обуховский и «Арсенал», Адмиралтейские верфи и многие другие. А это – новые танки и САУ, артиллерийские орудия и минометы, стрелковое оружие, подводные лодки и маломерные боевые корабли, разнообразные боеприпасы, в том числе и ракеты для знаменитых «катюш», военная форма и обувь – почти сотня наименований оборонной продукции; все то, в чем столь остро нуждается огромный фронт. Поэтому это и есть настоящая победа, возможно, даже более важная, чем недопущение котлов на западной границе или продлившаяся на месяц дольше оборона Смоленска!

Разумеется, полностью скрыть свои чувства Кобрину не удалось. Да он особенно и не старался, собственно. Тем более Иван Федорович прекрасно понимал, что происходит в его душе.

– Судя по твоему виду, ты осознал и проникся? – осведомился генерал-лейтенант, мягко улыбаясь. – А теперь успокойся. Ты все правильно сделал, так что молодец. Не без недочетов, конечно, но без этого в нашем деле вовсе не бывает. Настоящая война – не шахматная партия, все ходы противника наперед не просчитаешь, как ни старайся. Кстати, объясни-ка мне, почему решил не взрывать дамбу в Ивановском? Ведь логично было именно таким образом и поступить: после ее разрушения шоссе практически до самой реки превращается в болото.

– Отчасти именно поэтому и принял решение пока не взрывать, – четко ответил Сергей, ничуть не удивленный неожиданным вопросом. Но легкий акцент на «пока» все же сделал.

– Поясни.

– Уничтожение дамбы создало бы сложности не только для противника, но и для обороняющихся. Прежде всего, затопление дороги существенно снизило бы возможности танков подполковника Латышева. Понятно, что немцам с их узкими гусеницами пришлось бы куда хуже, но «КВ» и «тридцатьчетверкам» по болоту кататься – тоже не подарок. Кроме того, в зону затопления попадала часть траншей, дзотов и противотанковых артпозиций линии обороны, которые пришлось бы покинуть. Да и не задержало бы это фрицев надолго, там местность такая, что вода достаточно быстро сойдет, максимум несколько суток. Им свою горелую и битую технику чуть ли не дольше с дороги растаскивать, особенно если периодически вести беспокоящий огонь – там ведь у наших практически до метра все пристреляно.

– Что ж, логично, – кивнул Роднин. – Все?

– Никак нет… – Кобрин на миг замялся, прежде чем продолжить. – Хотелось оставить моему начальнику штаба лишний козырь, о котором противник не знает. В случае возникновения сложностей взрыв дамбы сможет существенно помочь. Пусть, как я уже упоминал, и ненадолго.

– Молодец, – одобрил Иван Федорович. – Считаю принятое тобой решение полностью правильным. И, кстати, сейчас уже можно говорить в прошедшем времени: «не сможет помочь», а «помогло». С подробностями сам разберешься, когда разговор закончим, все данные в архиве теперь имеются. Наверняка ж голову ломал, может ли появиться в будущем информация о том, что еще не произошло в прошлом? Отвечаю: не может, Сережа.

– Значит, взорвали-таки? – не удержался Кобрин.

– Взорвали. Почти через двое суток после твоей, гм, эвакуации, когда Гёпнер помощь прислал. Это помогло удержать плацдарм. Ну, а после этого у немцев уже не осталось ни единого шанса взять поселок. Бои в «воротах Ленинграда» окончательно завершились к 17 августа, прорвать линию советской обороны на Луге гитлеровцам не удалось – да и нечем уже было прорывать, выдохлись. И под Ивановским, и под Большим Сабском.

– Молодцы, мужики, удержались… – пробормотал себе под нос Сергей.

– Ты молодец, майор, – усмехнулся начальник академии. – Это ты им шанс удержаться дал, грамотно оборону наладив и серьезных потерь избежав. Заодно и судьбу генерала Пядышева к лучшему изменил. Не арестовали его, наоборот, наградили, на прошлые грешки глаза закрыв.

Смысл услышанного дошел до Кобрина не сразу. Зато когда понял, что именно произнес Роднин, брови едва ли не против воли поползли вверх.

– Удивлен, товарищ академический слушатель? – добродушно хмыкнул генерал-лейтенант. – Зря, третий год обучения, как-никак. И третье успешно выполненное задание командования. Так что поздравляю с официальным присвоением очередного воинского звания и переводом на четвертый курс! Предпоследний, кстати!

– Служу Федерации! – автоматически отчеканил Сергей, вытянувшись по стойке смирно.

– Вольно, присаживайся. Ну, все, преамбула за сим завершилась, начинаем разбор полетов. Пряники ты, можно сказать, получил, теперь пора и кнутом помахать… И для начала объясни-ка мне, товарищ свежеиспеченный майор, отчего ты, бывший комбриг-танкист, не использовал в полной мере возможности приданной танковой бригады?..

Земля, далекое будущее

Очередной год обучения прошел для майора Кобрина, пожалуй, даже быстрее, нежели любой из трех предыдущих. То ли втянулся, то ли учебный процесс уплотнился настолько, что просто не оставалось уже особого времени подсчитывать оставшиеся до переводного испытания дни и недели. А гоняли слушателей и на самом деле не на шутку. Теоретические занятия сменялась практикой на тактических и стратегических виртуальных тренажерах, и обычных, и с эффектом полного погружения. Работа с архивной информацией о давным-давно отгремевших боях прошлого чередовалась с аналитическими разборами ежедневных сводок с фронтов новой войны, пылающей в десятках и сотнях световых лет от прародины человечества. Войны, которая пока даже не собиралась прекращаться… но остановить которую должны были именно они, выпускники ВАСВ, Высшей академии Сухопутных войск Земной Федерации.

Уделялось должное внимание и физической подготовке, как индивидуальной, так и специальной. Ничего против Сергей не имел, как и остальные слушатели, все без исключения пришедшие в академию из боевых частей, каждое утро начиная с физзарядки и дважды в неделю посещая тренажерный зал. Занятия с инструкторами, спарринги с товарищами, стрельбы и марш-броски с полной выкладкой, два-три раза в год – внезапные подъемы по боевой тревоге и выбросы в удаленные районы планеты, весьма напоминающие знакомые по прошлой жизни экзамены на выживание частей космодесанта. Да, собственно говоря, и проводимые, как сильно подозревал Кобрин, по стандартным схемам – армия же, к чему придумывать что-то новое, коль имеются прекрасно зарекомендовавшие себя за годы использования методики? Одним словом, «заплыть жирком» будущим полковникам Генерального штаба определенно не светило, равно как и оказаться в роли героя древнего анекдота про бегущего генерала[4]. Смеха никто из них, реши внезапно пробежаться, уж точно бы не вызвал. Любой четверокурсник был готов сдать самые строгие нормативы боевой и физической подготовки – руководство не собиралось повторять ошибок прошлого. Время страдающих избыточным весом штабистов в пошитых по индивидуальному заказу мундирах и застегнутых «на последнюю с края дырку» ремнях прошло.

Впрочем, возможно, время летело быстро и совсем по иной причине…

За свою не столь и долгую жизнь Сергей ухитрился избежать серьезных романов, обходясь краткосрочными увлечениями разной степени влюбленности, не обязывающими обоих ни к чему серьезному. Да и когда было, собственно, этим заниматься? Сначала пять лет общевойскового училища, а затем… затем была война. Словно в той древней книге, которую Кобрин прочитал, уже став слушателем академии. На фронт он попал буквально через три месяца после выпуска, приняв под командование сначала штурмовой взвод, а затем, получив капитана, и роту. Более-менее плотно пообщаться с противоположным полом удавалось исключительно урывками, когда родной 42-й мотопехотный отводили на отдых или переформирование на одну из удаленных от фронта тыловых планет. Понятно, что в подобном случае о каких бы то ни было возвышенных чувствах и серьезных отношениях и речи не шло. Да Сергей особенно и не усердствовал, поскольку вовсе не ставил цель в обязательном порядке поскорее обзавестись семьей. Какая уж там семья, когда война идет? Зачем? Чтобы молодая жена рано или поздно получила электронное уведомление с сухой фразой «пал смертью храбрых» или «пропал без вести», пониже украшенной логотипом Минобороны «шапки»? И в одиночку поднимала детей – если таковые имеются? Как будто он не знал, каковы цифры реальных потерь в боевых частях…

Но сейчас все оказалось совершенно по-другому. Возможно, так просто совпало. Или он изменился, став иначе относиться к жизни, но отношения с прапорщиком Ветвицкой все больше и больше входили в некую пока еще неведомую Кобрину фазу. В какой-то момент Сергей внезапно осознал, что уже не столь и молод, чтобы и дальше откладывать ЭТОТ вопрос на потом. И что сейчас, пожалуй, самое время для его решения. Окончательного и бесповоротного, как говорится. Поскольку вместе с опытом и положением где-то глубоко в душе зародились и первые робкие признаки моральной усталости, о которой Сергею уже приходилось слышать от старших товарищей. Раньше это воспринималось как нечто весьма далекое, практически нереальное. Вот только это самое «далекое» и «нереальное» внезапно оказалось куда как ближе, нежели представлялось еще совсем недавно… Если отбросить никому не нужные словеса с прочими красивостями и попытаться сформулировать проще, у уставшего от постоянной ответственности за жизни бойцов и исход боевого задания Кобрина появилось острое желание иметь надежный тыл не только в бою, но и в жизни. Искать спутницу на ночь уже не хотелось – просто не видел смысла, – зато пришел срок найти женщину на всю жизнь…

Ведь если не произойдет ничего непредвиденного, через два года он получит на погоны полковничьи звезды и отправится обратно на войну, которую уже не покинет до самого ее окончания, каким бы оно ни оказалось. И поэтому ему было просто до одури важно, чтобы кто-нибудь ждал его возвращения. Неважно откуда – с нового «Тренажера» или фронта – просто ждал. И нянчил его детей, вечерами рассказывая им наполовину выдуманные истории про героического папку, который обязательно когда-нибудь к ним вернется.

А может быть, так на него подействовала та, другая война, уже давно ставшая его личной, пропитавшая до мозга костей и растворившаяся в самой крови? Всего-то за три погружения в прошлое – сколько он там провел? И месяца в сумме не будет – он увидел столько боли и смерти, столько героизма и самопожертвования, что хватило бы, пожалуй, на несколько жизней. Но, как оно порой и бывает, это лишь подстегнуло его собственную жажду жизни.

Как бы то ни было, отношения с Машей – именно так звали приглянувшуюся Кобрину лаборантку – потихоньку набирали обороты, по мнению майора (которое он пока что держал глубоко при себе) уже давненько перейдя в самую что ни на есть финальную стадию. По крайней мере, окончательное решение Сергей принял еще в середине весны, во время одной из увольнительных посетив место, где раньше никогда не бывал, – ювелирный магазин в ближайшем к академии мегаполисе. Девушка в эти выходные весьма кстати отправилась к родне, так что ему не пришлось ничего выдумывать. Теперь предстояло решить, когда и как признаться в своих чувствах, поскольку в подобных вопросах он ощущал себя абсолютнейшим профаном.

Но, как уже не раз бывало в жизни, помог случай…

* * *

– Сереж, ну что ты сегодня такой напряженный-то? Зажатый какой-то… – Грациозно перегнувшись через Кобрина, девушка дотянулась до стоящего на прикроватной тумбочке ночника, мазнув пальцем по сенсорной панели. Свет стал немного ярче, высветив погруженные в темноту углы комнаты и скомканное легкое покрывало на самом краю кровати. Склонилась над майором, проведя прохладной ладошкой по его потному лбу. – Случилось что? Или просто волнуешься? Так еще пять дней впереди, даже задание пока не получил. Да и с чего тебе волноваться, не в первый ведь раз? Подумаешь, армией немного покомандовать! Все получится. И вообще, ты у меня большой молодец!

– Нашла молодца… – пробормотал Кобрин, просто чтобы не молчать. И едва ли не против воли скользнул взглядом по выдвижному ящику, внутри которого, затерявшись среди всяких не особенно нужных мелочей, покоилась заветная бархатная коробочка.

– Молодец, молодец, знаю, что говорю! – Маша усмехнулась, пристраиваясь рядом. Немного поерзав, устроилась поудобнее и положила голову на плечо, пахнущие шампунем русые волосы коснулись щеки, знакомо щекотнули кожу. Раньше Сергею хватало и куда меньшего, чтобы всерьез завестись, однако сегодня майор был слишком взволнован. Меньше недели до начала «Тренажера», а он все никак решиться не может, который день сам себя «завтраками» кормит… а еще боевой офицер, блин! Можно сказать, две войны за плечами! Обе, правда, пока незаконченные…

– Я, признаюсь, лазила в служебные файлы, было дело.

– Ты? – искренне поразился Кобрин, на миг позабыв о своих сомнениях. – А разве можешь?

– Могу, уровень доступа сотрудника научного отдела позволяет. В принципе, не положено, конечно, но, с другой стороны, прямого запрета тоже нет. Сам понимаешь, все ваши личные дела и медкарты и в нашем ведении тоже.

– Ну, и чего разузнала, Мата Хари? – повернув голову набок и слегка отстранившись, Сергей с любопытством взглянул на девушку. – Убедилась, что Кобрин Эс Вэ не скрывает от возлюбленной законную жену с кучей детишек на какой-нибудь далекой планете? Или тебя больше пси-карта и генетический файл интересовали? И что там записано? Надеюсь, я, часом, не склонный к садизму социально опасный маньяк, нуждающийся в изоляции от общества?

– Дурак… – Маша надула губки. Не всерьез, разумеется, ровно настолько, насколько ситуация соответствовала. – И шутки у тебя дурацкие. Стукнуть бы тебя как следует по башке, да жалко, ты ж в нее не только ешь, но еще и фуражку на ней носишь. Я вообще совсем другой файл просматривала. Принципиально другой, между прочим! Тот, который именно твоих тренировок касался. Вот потому и говорю, что ты у меня – большой молодчина! Таких дел в прошлом наворотил!

– Хм… – На этот раз Кобрин откровенно не нашелся, что и сказать. – Ну, посмотрела – и ладно.

– К тому же еще и скромный! – хихикнула она. – А скромность красит мужчину!

– Мужчину красят шрамы. А вот если особист придерется, будет тебе… ну, то есть нам обоим, что слушать. Впаяют неполное служебное, меня отстранят от тренировки, тебя выпихнут на гражданку – и амба…

– Обижаете вы меня, товарищ академический слушатель, и крайне недооцениваете. – Внезапно оттолкнувшись ладошками от его груди, девушка гибко извернулась. Оседлала Кобрина, нависнув над ним. Обрамленное водопадом свободно ниспадавших волос, причудливо подсвеченных мягким светом ночника, лицо казалось чужим, лишь знакомо сверкали огромные глазищи. – Не отстранят, я ж хитрая, запрос официально оформила, мы еще за пару недель до тренировки начинаем с вашими личниками работать. Ну, в смысле, с личными делами. Так что не переживай, никто ничего не узнает.

– Коварная ты женщина, товарищ прапорщик, – пробурчал майор, ощущая, как былое напряжение потихоньку отпускает, уступая место совсем другому, гм, чувству. Тем более что сильные бедра женщины все плотнее прижимались к его телу. Может, прямо сейчас все и сказать? Вот взять – и сказать! Да, именно так он и сделает. Только горло, зараза, отчего-то вдруг пересохло, будто несколько дней в медкапсуле пролежал. Вот же, блин, никогда б не подумал, что проще в атаку на немецкий пулемет подняться или под танк с гранатой броситься, чем ЭТО…

– Послушай, Маш… – Вышло хрипло и неуверенно, аж самому противно стало. Хорошо еще, откровенного «петуха» не выдал, вот тогда уж точно был бы всем позорам позор. Но отступать поздно, нужно продолжать, развивая, так сказать, успех, коль уж вырвался на оперативный простор. – Мне нужно тебе кое-что сказать…

На губы внезапно легла узкая ладошка, ставшая за этот год такой знакомой и родной:

– Сережа, погоди, пожалуйста. Если хочешь что-то важное сказать, но пока не готов, – лучше молчи, ладно? А то испортишь все.

Кобрин аккуратно отстранил девушку, тут же усевшуюся по-турецки на краю постели.

– Да готов я, давно уже готов! Просто, понимаешь… когда впервые, оно всегда… ну, сложно, что ли?

Маша молчала, с легкой улыбкой глядя на Сергея.

– Короче, я знаю, что нужно было как-то иначе, цветы там, шампанское… но это потом, хорошо? Когда оттуда вернусь. А пока – вот…

Протянув руку, Сергей дернул на себя ящик, нащупывая коробочку с кольцом. Хорошо, что на направляющих стояли ограничители, иначе бы, пожалуй, вывалил все содержимое на пол. По самому краешку сознания мелькнула мысль встать на колени, но Кобрин вовремя понял, что в данной ситуации и в подобном виде выглядеть подобное будет, мягко говоря, достаточно глупо.

И поэтому он просто протянул ей раскрытую бархатную коробочку.

– Короче, Маша, я тебя люблю! И прошу стать моей… – снова подвело горло, но только лишь на миг, – женой! Все. Сказал. Точка. Да или нет, третьего варианта решения не предполагается. С этим тоже точка.

Внезапно став серьезной, девушка протянула руку, погладив его по щеке:

– Ох, ну почему ж вы, мужики, такие глупые-то? Или ждете до последнего, или спешите.

– Это значит да? – напряженным голосом осведомился майор, хмурясь.

– Конечно, да, товарищ академический слушатель, – рассмеялась Маша, притянув его к себе. Почти минуту обоим было не до кольца и только что произнесенных слов.

– Тогда давай палец, – чуть запыхавшись, сообщил Сергей, быстро облизнув искусанные губы и нащупывая на смятой простыне коробочку, которую ухитрился выпустить из руки.

– Какое красивое… И размер, кстати, мой, так что угадал.

– Твой, – согласился Кобрин. – Хоть я, в отличие от некоторых, по чужим медкартам не лазал. Просто глазомер у меня профессионально поставлен. И линейкой пользоваться умею. А где ты свои украшения хранишь, я уже давно срисовал.

– Можно подумать… – Еще пару секунд девушка полюбовалась на обручалку, затем обвила шею любимого руками, прижавшись к нему изо всех сил. – Я тоже тебя очень-очень люблю, милый! Знаешь, Сереж, раз уж такое дело, то и я тоже должна тебе кое-что сказать. Тоже хотела после твоего возвращения, чтобы не волновался зря, но так, наверное, будет правильнее. Ты должен знать.

И чуть слышно докончила, щекоча ухо жарким дыханием:

– Сереж, я беременна, семь недель уже…


Интерлюдия

Лейтенант Федор Кобрин, сентябрь 1941 года

– Ну что ж, товарищ лейтенант, счастливо. Искренне желаю больше к нам не попадать! – Медик энергично потряс ладонь Кобрина. – И помните, хотя бы еще неделю, а лучше две, ногу всячески щадить. Всячески. Никаких запредельных нагрузок, никаких тренировок, кроме тех, что я показывал. Сами видели, какой сложный был перелом, – просто чудо, что выкарабкались без осложнений и кость нормально срослась. Да что там кость, запросто могли и вовсе ногу потерять! А насчет мышц не волнуйтесь, атрофированные волокна быстро восстановятся, еще и повоюете, и на собственной свадьбе спляшете.

– Спасибо за заботу, товарищ военврач третьего ранга, – смущенно улыбнулся разведчик. – Все ваши наставления помню, отнесусь со всей серьезностью. Просьба у меня к вам. – Федор протянул сложенный пополам конверт, не фронтовой треугольник, а самый обычный довоенный, с зеленым гербом, надписью «местное» и пятнадцатикопеечной маркой с красноармейцем на лицевой стороне. – Вы вот Леночке… то есть виноват, медсестре Алексеевой записочку передайте, душевно прошу. Тут письмецо ей да моя полевая почта. А адрес госпиталя я крепко запомнил, напишу, как только в часть прибуду. Хотел лично попрощаться, а оно вон как вышло, говорят, с утра на склад за медикаментами уехала.

– Передам, – без улыбки кивнул военврач. – Вы ей обязательно пишите, товарищ лейтенант, она к вам очень хорошо относится. Сами знаете, каково ей после того, как узнала, что мать с младшей сестрой под бомбежкой погибла. Удачи. Ступайте, госпитальная машина вас до станции подбросит, как раз на поезд успеете.

– Еще раз спасибо. – Слегка прихрамывая и опираясь на самодельную трость, Кобрин двинулся к урчащей работающим на холостом ходу мотором полуторке, в кузове которой расселись на баулах с каким-то госпитальным барахлом несколько выписанных красноармейцев, как и он, едущих на железнодорожную станцию. Вот и все, закончился надоевший до колик «санаторий», пора и снова на фронт. Потренируется малехо, силы восстановит – и вперед. Разведчику завсегда работа найдется.

Окрикнули Федора, когда он, стянув с плеча тощий солдатский сидор с немудреными личными вещами, уже поставил здоровую ногу на заднее колесо, собираясь забраться в кузов. Устроившийся у самого борта боец протянул руку, готовясь помочь.

– Товарищ лейтенант? Погодите, пожалуйста.

Убрав ногу, разведчик удивленно оглянулся. От запыленной по самую крышу «эмки» к нему быстрым шагом, почти бегом, шел незнакомый командир со знаками различия младшего лейтенанта ГБ. Автоматически одернув гимнастерку и поправив фуражку, Федор бросил ладонь к козырьку:

– Слушаю, товарищ младший лейтенант государственной безопасности.

– Лейтенант Кобрин? Федор Андреевич?

– Так точно.

– Младший лейтенант Колосов, госбезопасность. – Федор скользнул взглядом по протянутому удостоверению, предъявленному, как и полагается, в развернутом виде.

– Слушаю вас, товарищ младший лейтенант.

Тот быстро взглянул на заинтересованно прислушивающихся красноармейцев:

– Давайте отойдем к моей машине. Разговор имеется. Не для посторонних.

– Мне в часть нужно, – нахмурился Федор. – Предписание на руках. Опоздаю на поезд – когда еще следующий будет? Сами знаете, что на дорогах творится.

– Успеете, в случае чего я вас до станции подброшу, так всяко быстрее выйдет. А и опоздаете – так сообщим в часть. Следуйте за мной.

Отметив это самое «в случае чего» и сказанное в приказном порядке «следуйте за мной», Кобрин помрачнел еще больше. Это что еще за дела такие? С другой стороны, не противиться же – как ни крути, приказ старшего по званию. Да и интересно, честно говоря, что от него госбезопасности вдруг понадобилось. Ладно, разберемся, мало ли, что им от него нужно? Может, снова про тот рейд в немецкий тыл под Смоленском поговорить хотят… хотя вряд ли, давненько дело было, фронт вон уж куда сдвинулся.

– Садитесь. – Подойдя к автомашине, контрразведчик распахнул перед ним заднюю дверцу.

Пожав плечами, Федор аккуратно умостился на сиденье. Поерзал, поудобнее пристраивая раненую ногу, уложил рядом вещмешок и тросточку с гильзой от крупнокалиберного пулемета вместо набалдашника. Колосов уселся рядом. Водитель с двумя сержантскими треугольниками на петлицах, не дожидаясь приказа, завел мотор и плавно тронул автомобиль с места, выруливая с госпитального двора.

Привычным жестом сбив на затылок фуражку и отерев взмокший лоб носовым платком, Колосов произнес:

– Уф, жарища, хоть и сентябрь на дворе. Пока до вашего госпиталя добрались, семь потов в этой коробке сошло, хоть открывай окна, хоть не открывай.

«Пытаешься наладить контакт? – мысленно хмыкнул Кобрин. – Мол, поговорим попросту – и все такое прочее? Знакомо. Нас примерно так же учили. Но вот зачем?»

– Гадаете, что у меня за дело? – словно прочитав его мысли, осведомился особист. – Не волнуйтесь, товарищ лейтенант, все в полном порядке. Ровным счетом ничего страшного не произошло, и уж тем более это никакой не арест.

– Да я, в общем-то, и не переживаю, товарищ младший лейтенант, – вполне искренне усмехнулся Федор. – С чего бы мне, собственно, переживать? Когда одной ногой на том свете побываешь, на многое, знаете ли, вовсе иначе смотреть начинаешь. А я побывал, можно так сказать. Так что абсолютно спокоен.

– Вот и прекрасно. А насчет остального? Не уполномочен разглашать, уж не обессудьте. Мое дело маленькое, доставить вас из точки А в точку Б, как в школьной задачке по арифметике говорилось. Помните?

– И где у нас точка Б, ежели не секрет? – не поддержав шутки, хмыкнул разведчик, поморщившись от боли в ноге, автомобиль резко качнуло из стороны в сторону, и он ощутимо ударился коленом о спинку переднего сиденья.

– Вася, поаккуратней, не дрова везешь, – тут же отреагировал Колосов, обратившись к водителю. – Мы никуда не опаздываем.

И продолжил как ни в чем не бывало:

– А точка Б, товарищ лейтенант, на аэродроме. Где нас с вами ждет самолет.

– Даже так? Самолет? – откровенно опешил Кобрин, на сей раз удивившись уже по-настоящему. – А самолет-то зачем? Нам?

– Так известно зачем – в Москву лететь. А уж там вам все и объяснят. Подробно и по пунктам.

Услышанное оказалось настолько неожиданным, что в первую минуту Федор даже не нашелся, что и сказать.

По-своему расценив его молчание, младший лейтенант добавил:

– Да не напрягайтесь вы, товарищ лейтенант, просто приказ у меня именно такой – забрать вас из госпиталя и в столицу доставить. Ну не имею я права никаких подробностей разглашать! Вот доберемся до Москвы, так начальник мой, товарищ Зыкин, сам все и объяснит. Тем более это его идея была – вас отыскать. Когда он за товарищем комбригом прилетал, просто не знал, что и вы тут же рядышком находитесь. То ли с документами какая-то путаница вышла, то ли еще что, но пока вас отыскали – больше трех недель прошло.

– За подполковником Сениным? – переспросил Федор, припомнив августовские события, когда командира 202-й танковой бригады внезапно забрал неизвестно куда какой-то пришлый особист. Об этом все раненые пару дней в курилке шепотом судачили с подачи его экипажа, проходившего лечение в этом же самом госпитале. Медицинское начальство подобные слухи опровергало, утверждая, что комбрига по состоянию здоровья просто перевели в специализированный госпиталь, но солдатский телеграф такая штука, что не обманешь, как ни старайся. Гм, любопытно, очень даже любопытно…

Поскольку его самого именно товарищ подполковник со своим экипажем от неминуемой смерти и спас, когда фрицы в том овражке захватили да в свой броневик без сознания запихнули, чтобы в плен везти. Отбил по дороге и доставил в полевой госпиталь. Сюда его уже после операции отправили, эвакуировав на ту сторону Днепра вместе с другими пациентами буквально за пару часов до того, как немецкие бомбы перемешали медсанбат с землей. Сам он ничего этого, понятное дело, не помнил, поскольку почти неделю в беспамятстве провалялся, уже здесь танкисты рассказали, которых нежданная встреча тоже изрядно удивила. Еще и фамилию перепутали, так что как оклемался немного, пришлось доказывать, что никакой он не Кубрин, а, вовсе даже наоборот, Кобрин. С комбригом, правда, ни повидаться, ни поговорить так и не удалось – после тяжелой контузии к нему лишних людей не пускали. Ну, да не суть. Другое важно: выходит, что сначала товарища подполковника куда-то забрали, а теперь и за ним прибыли? И это каким-то образом между собой связано? Но почему, зачем? Ровным счетом ничего не понятно – экипаж товарища комбрига, вон, еще на прошлой неделе выписали и на фронт положенным порядком отправили, а его вот сегодня должны были…

– Ну, да, за ним… – Похоже, контрразведчик уже понял, что сболтнул лишнего. – Все, товарищ лейтенант, я уже достаточно рассказал. Более чем достаточно.

И, насупившись, уткнулся в раскрытую планшетку, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Ну, окончен – и окончен, ему-то что? Не для того в Москву везут, чтобы и дальше в молчанку играть. Прилетят – на месте все и объяснят, как обещано. Да и на самолете интересно прокатиться – до сего момента он крылатые машины только издалека видал, что наши, что вражеские. Последние, правда, особого желания познакомиться поближе как-то не вызывали, поскольку уже успел насмотреться на результаты бомбардировок. А тут эдакая возможность! Это если еще про саму столицу не упоминать, где Федор и вовсе не надеялся когда-либо побывать: где он и где Москва?..


Глава 2

Земля, далекое будущее

Кобрин поерзал на выстилавшем капсулу эргономичном матраце, на котором ему предстояло провести энное количество – в зависимости от того, как пойдет выполнение нового задания – дней. Кожу в очередной раз обритой налысо головы легонько щекотал плотно прилегающий «чепчик» мнемопроектора; грудь стягивала упругая полоса с многочисленными датчиками системы жизнеобеспечения, контролирующими работу сердца, дыхание, периферические нервные рефлексы, потоотделение – и еще десяток разных показателей, о большинстве которых Кобрин и понятия не имел.

Все было знакомо и привычно, как уже бывало не раз. За исключением только одного, пожалуй: сегодня в прошлое его провожал не очередной безликий лаборант, чье лицо скрывала маска стерильного медкостюма, а любимая женщина, совсем недавно ставшая полноправной невестой…

– Удобно? – Проверив показания планшета, Ветвицкая отложила прибор и склонилась над Сергеем, упершись ладонями о край «ванны». Уже находящийся под действием введенных в кровь препаратов, упрощавших процедуру погружения (а заодно понижающих уровень тревоги), майор, тем не менее, нашел в себе силы улыбнуться:

– Нормально, Маш, не впервой. Плавали, знаем. Пока. Береги нашего парня.

– С чего бы это вдруг парня? – делано возмутилась та, скрывая волнение. – Будто сам не знаешь, что ничего еще точно не известно, срок слишком мал. Так что вполне возможно, будет девочка!

– Парень будет, нутром чую, – безапелляционно сообщил Кобрин, как ему казалось, твердым голосом. На самом деле сознание уже туманилось, и говорить с каждой минутой становилось все сложнее. Равно как и складывать слова в осмысленные фразы.

– Наследник… Кстати… мне стрижка идет? По-моему… ничего, а? Правда… голове холодно… и вообще… снова чувствую себя… салагой в учебке.

– Конечно, – грустно согласилась девушка со всем сразу, с нежностью глядя на Кобрина. И чуть слышно добавила: – Возвращайся с победой, Сережа, мы оба тебя очень ждем.

Выпрямившись, решительно коснулась пальцами сенсорной панели, отдавая компьютеру необходимую команду. Прозрачная крышка плавно пошла вниз. На миг, когда внутри медблока устанавливалась собственная атмосфера и давление, неприятно заложило уши, затем знакомо пахнуло какой-то медицинской химией и озоном. Но Сергей этого уже не заметил, стремительно проваливаясь в привычное ничто темпорального переноса, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства, ни жизни, ни смерти…

Тремя днями ранее

– Присаживайся. – Роднин разрешающе махнул рукой. На сей раз Сергей колебаться не стал, просто прошел к «своему» месту, заняв знакомое кресло. Краем сознания отметил приметное пятнышко на мягком подлокотнике: кресло и на самом деле было то самое, без обмана. Собственно, нечему и удивляться: говорил же уже – армия и флот свои традиции чтят свято. Кстати, а вот интересно, если б кресло вдруг сломалось – что бы товарищ Роднин делал? Новое заказал или старое отремонтировать приказал? Чтобы традицию соблюсти? – Давай сразу к делу. Или имеешь какие-то вопросы, просьбы, предложения?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, не имею.

– Вот и ладненько. Не удивляйся, положено мне у тебя спросить. Вдруг передумал участвовать? – Иван Федорович, не скрываясь, ухмыльнулся, показывая свое отношение к сказанному. А Кобрин мельком подумал, что начальство все реже и реже использует термины «тренажер» или «тренировка». Любопытно, это что-то значит? Дают понять, что не все столь просто, как представлялось три года назад? Или просто совпадение? – Про переводные экзамены не спрашиваю, знаю, что все сдал на отлично. Держишь марку, а? Или, как там наши славные предки говорили, «фасон»?

– Стараюсь. Это в Одессе так говорили, насколько помню, товарищ генерал-лейтенант.

– Без чинов, Сергей, – мотнул головой Роднин. – Может, и в Одессе, тебе виднее. Ты в истории куда больше меня разбираешься. Но Одесса подождет, там пока все не настолько критично. Крым мы уже практически наверняка не сдадим, так что продержится. Ну, так что, догадываешься, куда в этот раз отправиться придется?

– Разумеется, Иван Федорович. Под Москву, конечно, куда ж еще. Вяземский котел, а? Угадал?

– Котел? – удивленно вскинул брови начальник академии. – Ну, если СНОВА случится котел, то я тебе, Сережа, не завидую. И очень сильно разочаруюсь в твоих профессиональных качествах. Какой же ты тогда командующий армией, коль позволишь свои войска в котел запереть? В целом понятно?

– Так точно, – улыбнулся Кобрин. – Я так и думал. Сделаю все возможное!

– Вот и молодец, товарищ слушатель. Конечно, сделаешь, причем и возможное, и невозможное. Красивостей говорить не буду, сам знаешь, не мастак. Да и что тебе после Ленинграда объяснять? Задание серьезное, так что не стоит думать, будто предки и без нас справились. Справиться-то справились, да вот какой ценой, помнишь? Сколько людей положили, знаешь? И чем все это аукнулось?

Кобрин знал. И помнил.

Вяземский котел, наряду с летними поражениями, стал поистине крупнейшей катастрофой Красной армии осени сорок первого, иногда называемой послевоенными историками «черным октябрем». Меньше чем за полторы недели в окружение попали четыре армии, а суммарные безвозвратные потери составили до девятисот с лишним тысяч бойцов, из которых только в плен попало более полумиллиона, в том числе и три командарма – генерал-майор Вишневский и генерал-лейтенанты Ершаков и Лукин. Еще один командующий армией, генерал-майор Ракутин, погиб при выходе из окружения. Было потеряно более тысячи танков и в пять раз больше арторудий разных систем; потери же автотранспорта в статистику и вовсе не входили. В результате операции «Тайфун» силам группы армий «Центр» удалось прорвать советскую оборону на всю глубину, открыв дорогу к Москве, и в кратчайшие сроки дойти до Можайской линии обороны. Чтобы спасти ставшую катастрофической ситуацию, Ставке пришлось срочно восстанавливать фронт, ради выигрыша во времени бросая под фашистские танки дивизии народного ополчения и не закончивших обучение курсантов военных училищ.

Правда, имелась и оговорка: так было в том, прошлом варианте истории…

– Так точно, помню и знаю.

– Хорошо, Сережа. Как и год назад, у тебя достаточно времени на ознакомление с реальной обстановкой на фронте, доступ открыт в полном объеме. Работай. Только имей в виду – да, ход истории достаточно серьезно изменился, в том числе и с вашей помощью. Но к столице немец, как бы то ни было, по-прежнему прет изо всех сил. «Тайфун» никто ни отменять, ни притормаживать не собирается. Скорее, наоборот, изо всех сил форсировать, поскольку сроки не просто поджимают, а горят ярким пламенем. И то, что на Северном фронте фрица всерьез осадили, ситуации существенно не меняет, увы. Да, по сравнению с нашей реальностью сейчас немец всерьез запаздывает, на некоторых участках фронта больше чем на месяц, но сил у него пока более чем достаточно. Разве что Гёпнер со своей танкогруппой в грядущем наступлении если и поучаствует, то исключительно на вторых ролях – не до того ему сейчас, недавние раны зализывает. Но особо на это не надейся, потому и не расслабляйся. Одно радует – и время, и особенно погода на нашей стороне, сам знаешь, каким был конец осени и зима сорок первого. Вот только и тебе тоже сложновато воевать будет, учитывай это. Вопросы есть?

– Никак нет, Иван Федорович.

– Свободен, работай с информацией. Три дня – не столь уж и много.

– Разрешите идти? – Кобрин подхватил со столешницы форменное кепи.

– Погоди, Сережа. – Роднин внезапно поднялся на ноги и обошел стол, остановившись в полуметре от вытянувшегося по стойке смирно офицера.

– От имени руководства академии и от себя лично, разумеется, поздравляю со скорой женитьбой! Все правильно, майор, офицер Генштаба не должен бобылем ходить. Да и для подчиненных плохой пример – что за командир такой, коль собственную жизнь устроить не может? Так что рад за тебя… в смысле, за вас! И выбор удачный, честное слово. Одним словом, держи ордер, активировать можно хоть сегодня.

Кобрин с искренним удивлением взглянул на протянутый пластиковый прямоугольник.

– Держи, держи, не вечно ж вам по кубрикам мыкаться, то она у тебя в гостях, то наоборот. Пора, так сказать, семейное гнездо обустраивать. Квартира пока служебная, разумеется, после выпуска получите собственное жилье. Удивлен?

– Так точно, удивлен… спасибо!

– Не за что. Иди, готовься. Времени мало, а работы, как водится, полно. Вот теперь точно все, свободен, товарищ майор…

* * *

Итак, Вяземская оборонительная операция, проводимая силами Западного и Резервного фронтов, менее чем за две недели ставшая для РККА одним из самых страшных разгромов Великой Отечественной войны. Чередой стремительных ударов группе армий «Центр» удалось совершить, казалось, невозможное: полностью обрушить фронт, перемолов большую часть советских войск, и выйти на близкие подступы к Москве. К середине октября – а немецкое наступление началось второго числа – перед столицей почти не осталось боеспособных частей. Сложно сказать, можно ли найти конкретного виновного в произошедшей катастрофе – скорее всего, нет. По большому счету, осенью сорок первого гитлеровцы переиграли советский Генштаб, который сосредоточил главные силы в центре, ожидая основного удара в направлении Смоленск – Ярцево – Вязьма. Именно здесь был создан мощнейший оборонительный рубеж, подпертый с тыла загодя подготовленными запасными позициями. Нанеси фашисты удар в этом направлении, они вряд ли сумели бы проломить советскую оборону. К сожалению, остальные направления были прикрыты значительно хуже – на то, чтобы и там создать такую же мощную оборону, просто не хватало резервов.

Разумеется, основные удары гитлеровцы нанесли вовсе не в этом направлении…

Нет, в нашем Генеральном штабе тоже сидели отнюдь не новички – причина, скорее всего, была в ином. Просто в полной мере проявился профессионализм поднаторевших в стратегическом планировании немецких штабистов и великолепная выучка и маневренность гитлеровских войск. Но Генштаб РККА ошибся не только в направлении главного удара, словно позабыв уроки летних сражений, однозначно указывающих, что противник предпочитает бить по флангам сходящимися ударами. Другим глобальным просчетом оказалось то, что среди высшего командования бытовало мнение об ударе всего одной танковой группой, пусть даже и весьма мощной и насыщенной бронетехникой. Тот факт, что немцы атаковали сразу ТРЕМЯ, оказался весьма неприятным сюрпризом, приведшим в итоге к поистине колоссальной катастрофе.

Вторая танковая группа (впрочем, к этому времени уже переименованная в танковую армию) Гудериана ударила по порядкам 13-й армии, третья ТГ Гота – в стык 30-й и 19-й армий, а Гёпнер со своей «Panzergruppe. 4» атаковал 24-ю и 43-ю армии. Каким образом наша разведка ухитрилась не заметить столь крупную перегруппировку войск, Кобрин точно не знал (в архивах МО соответствующих данных отчего-то не обнаружилось, несмотря на полный доступ ко всем без исключения файлам), но факт оставался фактом. Фрицам удалось практически не замеченными развернуть с южного направления танки Гудериана и перебазировать группу Гёпнера из-под Ленинграда. Таким образом, к началу октября 1941 года вермахт обладал для наступления на Москву более чем серьезной силой, сконцентрированной для нескольких проводимых одновременно мощных ударов.

Были и другие ошибки нашего командования – например, не слишком удачное расположение линий обороны фронтов и категорический запрет на отступление, помешавший своевременному выводу армий центра при угрозе попадания в «котел», снятый только пятого октября и дошедший до войск лишь через сутки, когда кольцо окружения уже замкнулось. Как и в июне-июле, приказы порой доходили до адресатов слишком поздно или не доходили вовсе, что лишь добавляло неразберихи. Разумеется, имелись проблемы с логистикой (правда, у немцев с этим было немногим лучше) и с авиаподдержкой. Хотя суммарное число задействованных в сражениях боевых самолетов оказалось практически равным с обеих сторон – 1348 советских (ВВС трех фронтов плюс приданные им дальние бомбардировщики и истребители московской ПВО) против 1320 самолетов второго Luftflotte генерал-фельдмаршала Кессельринга.

И все же огромное количество окруженных в районе Вязьмы войск, большинство из которых оставалось вполне боеспособным, существенно задержало набиравший обороты смертоносный каток двигающегося к столице «Тайфуна». Поэтому Вяземская операция в определенной мере свою задачу выполнила, пусть и чудовищной ценой – темп наступления был окончательно сорван. Постоянные попытки прорыва из окружения распыляли немецкие силы, заставляя маневрировать войсками, выбивали живую силу и технику и выигрывали поистине драгоценное время для укрепления Можайской линии обороны. Но и этот рубеж тоже оказался не последним. Он продержался до 25 октября, а тем временем шла переброска под Москву свежих дивизий с Дальнего Востока, к этому времени стало окончательно ясно, что Япония не собирается атаковать СССР как минимум до взятия гитлеровцами Москвы. Следом было еще ноябрьское наступление немцев в направлении на Клин и Тулу. И последней отчаянной попыткой переломить ситуацию – удар в первых числах декабря в районе Апрелевки и Дмитрова.

Пятого декабря началось советское контрнаступление, подкрепленное десятью «сибирскими» дивизиями Дальневосточного фронта. Спустя трое суток, осознав, наконец, что захватить Москву в ближайшее время уже не удастся никакими силами, Гитлер подписал знаменитую «Директиву № 39» о переходе к обороне на всем протяжении фронта. В первой половине января нового, 1942 года, после месячной оперативной паузы, советские войска начали полноценное наступление, к марту отбросив противника от столицы на две сотни километров и нанеся ему весьма существенные потери. Удалось полностью освободить три области – Московскую, Тульскую и Рязанскую и отдельные районы Калининской, Орловской и Смоленской. Но срезать Ржевско-Вяземский плацдарм, равно как и полностью разгромить силы ГА «Центр», сил не хватило. Впереди была весенне-летняя кампания, чреватая для обеих сторон как новыми победами, так и поражениями. Но уже приближался, пусть пока еще и достаточно медленно, Сталинград, а значит – коренной перелом в величайшей войне…

Так было в той, прошлой истории. Которая сейчас, как догадывался Сергей, уже претерпела весьма существенные изменения.

До хруста в суставах потянувшись, Кобрин откинулся в кресле. Что ж, с тем, как обстояло дело в реальности, он ознакомился – да, собственно говоря, мог бы особенно и не напрягаться, и без того все прекрасно помнил. Уж историю-то они учили в прямом смысле назубок, ночью разбуди – отбарабанит по памяти даты, номера частей, что наших, что вражеских, и имена-фамилии их командиров. Пора выяснить, как все это ТЕПЕРЬ выглядит.

Утопив в гнездо приемника очередную полученную от Роднина «сливу» информационного кристалла, как и в прошлый раз, помеченную зеленой полосой «для служебного пользования», ввел пароль и развернул голоэкран, уже привычно выбрав тестовый вариант подачи информации. В первую очередь обратил внимание на даты. 10 октября, ага. Иными словами, события в этом варианте истории снова «отстают» хоть и не на месяц, как в прошлый раз, а всего лишь на неделю – в реальности сражение в районе Вязьмы началось второго числа. Ну, это вполне ожидаемо, так что нечему и удивляться – куда хуже было бы, случись как раз таки наоборот. Впрочем, не суть важно. А вот отчего «отставание» сократилось – стоит выяснить, и поскорее. Хотя определенные мысли насчет этого имеются…

Коснувшись сенсорной области, раскрыл раздел, озаглавленный «силы сторон и диспозиция на 10.10.1941». Вчитался и, не сдержавшись, присвистнул, благо услышать его все равно никто не мог. Ага, вот оно как, оказывается! Интересненько. Очень даже любопытно, очень.

Сверившись с картой – как водится, подробнейшей, разумеется, – ненадолго задумался, переваривая информацию. Ну что ж, вполне предсказуемый, хоть и несколько неожиданный вариант развития событий. «Быстроногому Гейнцу» все-таки удалось склонить фюрера не разворачивать часть войск на Киев, а продолжить наступление на Москву. Впрочем, справедливости ради стоит признать, что причина этого, вполне возможно, не столько в убедительности доводов Гудериана, сколько в серьезно изменившейся стратегической обстановке. Равно как и в том, что в некоторых ситуациях проще было принять его предложение, чем продолжать бесконечные споры – командующий 2-й танковой армией, при всем своем несомненном военном таланте, отличался крайне отвратительным и склочным характером, из-за чего его терпеть не могло большинство остальных генералов вермахта. Настолько, что аж на дуэль хотели вызывать[5].

Прекрасно осознававшее, что осенняя распутица и зимние морозы все ближе, Оберкомандование просто вынуждено было сокращать «отставание от плана», трещавшего по всем швам, а по сути, уже добрых полтора месяца вовсе не существовавшего блицкрига за счет отказа от ряда прежних действий. Так что Гудериану, вероятно, и не пришлось особенно упорствовать, скорее всего, данное решение и без него оказалось бы принятым. С середины октября по ноябрь был самый пик распутицы, дожди начались еще в конце первой недели месяца, недаром же в реальной истории с конца октября на фронте произошла оперативная пауза, продлившаяся до 15 ноября, поскольку дороги развезло до полной непроходимости. Для обеих сторон.

Так что либо начинать наступление не позже середины октября, либо не начинать вовсе, что для немцев смерти подобно, поскольку воевать зимой фриц крайне не любит. Мы, конечно, тоже от подобной перспективы не в восторге, но, если нужно, будем спокойно воевать без оглядки на столбик термометра, какую бы цифру ниже нуля он там ни показывал. Что, собственно говоря, неоднократно с успехом и доказывали… Тающий с каждым днем моторесурс, опять же лишние недели боев пожирали его с пугающей быстротой. Тем более генерал-полковник Гёпнер со своей «Panzergruppe. 4» из текущих планов ОКВ выбыл. Эриху просто нечего перебрасывать в полосу наступления ГА «Центр», уж больно плотно он завяз под Ленинградом. Тут бы собственные потери поскорее восполнить, какая уж там подмога!

Дочитав до этого момента, Сергей ухмыльнулся: а ведь не без его участия подобная ситуация-то возникла, ох не без его! Как говорится, мелочь, а приятно. Хотя, по здравом размышлении, отчего же, собственно, мелочь? Вовсе даже никакая не мелочь, угу…

Ладно, поехали дальше. Итак, в ТОЙ реальности Вяземский котел организовали, по сути, Гот и Гёпнер. Гудериан же наступал от Шостки в направлении Севск – Орел и далее к Туле. Сейчас ситуация, хоть и изменилась, в целом напоминает прошлое, разве что подразделения Гудериана ныне располагаются в районе Рославля, поменявшись местами с четвертой танковой группой. Точнее, не поменявшись, а именно заняв ее позиции и полосу наступления. Упрощенно говоря, в ЭТОЙ истории вместо поворота на юг гитлеровцам предстоит операция по окружению и разгрому Западного фронта. А вот Резервного фронта в привычном виде пока что просто не существует, поскольку вследствие затянувшейся (в нашу пользу) обороны Смоленска на этом направлении не проводилось и ряда наступательных операций. Вместо него имеются отдельные армии резерва (номера которых частично не совпадают с реальной историей), пока что дислоцированные там, где им и полагается, – позади порядков действующих войск, то бишь в тылу. В результате ситуация под Киевом однозначно лучше, чем была, да и катастрофы под Брянском, очень на то похоже, не намечается.

А что у нас с командованием? А с командованием у нас вот что: Западным фронтом руководит – как и в реальности – генерал-полковник Конев, Брянским – Еременко, тоже генерал-полковник. Так что тут без изменений. Зато самый усатый советский маршал, «братишка наш Буденный», пока что не у дел – поскольку Резервного фронта, который он и должен был возглавить, просто нет: смотри выше, как говорится. Что ж, вполне логично. Что еще? Ага, авиация. Ну, тут практически все осталось, как и в прошлый раз: герр Кессельринг против сводных сил фронтовой авиации, дальних бомбардировщиков и частей столичной ПВО. Возможно, по общей численности соотношение даже несколько сместилось в немецкую сторону, но не особенно и критично. Кроме того, имеется ссылка на некие САпОР – «смешанные авиаполки особого резерва ВГК», ни о чем подобном Сергей раньше не слышал. Истребительные авиационные полки особого назначения – к примеру, 401-й, в 1941-м прикрывавший московское небо и сопровождавший самолеты членов ставки ВГК, – это да, было. Но вот это, похоже, личная инициатива Сталина, который уже наверняка получил и принял к сведению хоть какую-то информацию «из будущего», просто не мог не получить. То ли от Зыкина, то ли еще от кого, в конце концов, не один Кобрин в прошлом повоевать успел, и не по одному разу, между прочим. А Иосиф Виссарионович – отнюдь не тот человек, чтобы оставить без внимания ТАКИЕ сведения, пусть даже наверняка и не доверяет до конца весьма сомнительным, с его точки зрения, информаторам, а то бы сам Кобрин доверял, окажись на его месте! Но и не отреагировать просто не может, уж больно все серьезно…

Кстати, насчет этих самых информаторов, запустив внутренний текстовый поиск, Кобрин убедился, что сотрудник госбезопасности Виктор Зыкин нигде не упоминается. Ладно, когда закончит с основным массивом данных, можно будет снова пробить его судьбу по архиву Минобороны… хотя вовсе не факт, что информация – как и в прошлый раз – снова не окажется для него закрыта. Хотя… это к сведениям о загадочной «группе «А» ему доступа не было, а про самого Витьку, к 1944-му дослужившемуся до майора ГБ, информация в базе данных имелась, пусть и краткая. Собственно, почему именно «дослужившемуся»? Зыкин ведь уже получил лейтенанта госбезопасности, что соответствует армейскому капитану, так что майор является просто следующим очередным званием.

С другой стороны, командарм – это, как ни крути, уровень, так что можно будет попытаться разузнать о судьбе боевого товарища уже там, в прошлом. Не из архивов, а по своим каналам, хоть через тот же особый отдел, мало ли, с какой целью командующий армией интересуется неким особистом в не особо-то и высоком звании? Может, служили вместе или еще чего. А и начнут копать, он, скорее всего, уже обратно в свое время вернется – пока маховик раскрутится, по-любому не один день пройдет. Если, конечно, время у него будет. Поскольку пока абсолютно непонятно, что его ждет непосредственно после переноса сознания. Нет, вряд ли ассоциация с реципиентом произойдет в некий критический момент, например, во время немецкого артналета или буквально за полчаса до начала боевых действий, но все же расслабляться не стоит. Осенью 1941-го порой и командующие армиями в бою погибали или в плену оказывались, так что зарекаться уж точно не нужно…

Да и не в этом дело – а с чего он, собственно-то говоря, вообще решил, что подробные сведения о боевом товарище должны находиться в архиве Министерства обороны?! Витька ведь к госбезопасности относился, значит, и подробная инфа о нем должна храниться в архивах НКВД-МГБ-КГБ-ФСБ! Доступ куда Кобрин получить, скорее всего, тоже может, но исключительно через запрос к командованию академии, несмотря на все прошедшие годы и снятие грифов секретности. Смежники – они такие, всегда предпочитали свои секреты отдельно хранить. Вот только нужно ли? Настолько ли оно принципиально, чтобы генерал-лейтенанта о помощи просить? Сам ведь только что решил, что уровень командующего армией многое узнать позволяет. Пусть не о загадочной «группе «А», конечно, так хотя бы просто о самом Зыкине?

Тьфу ты, вот он дурень, растекся мыслью по древу, а так ведь и не узнал, в КОГО он, собственно, попадет на этот раз!

Свернув, не закрывая, файл и карту, Сергей раскрыл новый раздел и вдумчиво вчитался. Понятно. Ну что ж, более чем достойный командир, он сочтет за честь повоевать вместе с ним. Ага, именно так: «вместе». Говорить, даже про себя, «вместо него» Сергей с некоторых пор считал… ну, не этичным, что ли? Потому вот именно что «вместе». А то, что реципиент погиб, прорываясь из окружения, пожалуй, даже и лучше: теперь у Кобрина появляется серьезный шанс подарить человеку новую жизнь и новые возможности еще не раз оказаться полезным Родине…


Глава 3

Район Вязьмы, 10 октября 1941 года

Такого выхода из слияния с разумом реципиента у Кобрина еще не было. Едва успев ощутить себя командующим 24-й армией генерал-майором Константином Ивановичем Ракутиным, Сергей оказался сброшен с кровати могучим пинком ударной волны. Судя по всему, авиабомба рванула метрах в двадцати от избы, где он расположился на ночлег: стена спрессованного воздуха вышибла окна вместе с рамами и прокатилась по комнате. На спину – повезло, что реципиент спал не раздеваясь, командирская гимнастерка плотной ткани и исподняя рубаха защитили кожу – сыпанули осколки стекол, в паре метров грохнулся опрокинутый буфет, в глубине которого тоже что-то со звоном разбилось. Комната быстро заполнилась удушливым дымом.

С похвальной быстротой осознав, кто он и где находится, Кобрин перекатился под попавшую под удар стену – чисто автоматически, на одних рефлексах, хрен пойми чьих, то ли его собственных, то ли Константина Ивановича. Скорее, все-таки его: Ракутин, хоть и участвовал в Гражданской и Финской войнах, вряд ли попадал под внезапную бомбежку. Под локтями и коленями неприятно хрустело битое стекло, несколько раз кожу дернуло короткой болью, порезался все-таки. А вот любопытно, это командованием специально так задумано или некая накладка вышла? Наверняка второе: в прошлые разы ничего подобного не наблюдалось. Да и какой смысл? Роднин ведь, помнится, говорил, что больше никто не собирается испытывать слушателей в экстремальных условиях. Значит, именно что накладка. Можно даже предположить, чем она вызвана: историческая последовательность начала меняться, возможно, даже лавинообразно. Вот он и попал под одну из таких «лавин», которые не смогли заранее предсказать многомудрые сотрудники академической спецлаборатории. По их данным, здесь сейчас вполне обычное раннее утро десятого октября, а на самом деле – именно в эти минуты немецкие пикировщики решили отработать по заранее разведанным целям. История могла измениться буквально на каких-то полчаса, но и этого хватило, чтобы командарм со своим штабом попал под налет. Хотя и вряд ли, конечно, ничего эти самые полчаса не могут изменить. Скорее всего, в той, прошлой, реальности этой бомбардировки вовсе не было. Даже наверняка.

Почему именно пикировщики? Да оттого, что он уже ни с чем и никогда не перепутает звук, сопровождающий атаку «Ю-87», вот отчего! Поскольку сталкивался, причем не раз и не два. Причем в каждом своем погружении в прошлое сталкивался, вот ведь как выходит – уж больно любят фрицы этот свой «точечный инструмент». И когда комбатом был, и когда комбригом, да и в бытность командиром дивизии тоже, пусть и издалека наблюдал. Судьба, блин…

Опять рвануло, теперь несколько дальше. Изба, тем не менее, вздрогнула до самого основания, с щелястого потолка посыпался какой-то то ли мусор, то ли труха. Жалобно звякнули, осыпаясь на пол, остатки стекол в перекошенных оконных рамах, в соседней комнате что-то гулко упало. Откуда-то с улицы раздалось знакомое звонкое «пах-пах-пах» тридцатисемимиллиметровых скорострельных автоматов и заполошная пулеметная трескотня, с небольшим запозданием вступили в бой зенитчики, отгоняя непрошеных гостей. Сориентировавшись, Кобрин перекатился в сторону, рискнув подняться на ноги. Ощутимо потянуло сырым уличным холодом и дымом – не знакомой тухлой вонью сгоревшей взрывчатки, а вполне нормальным дымом горящей древесины. Видимо, во дворе что-то загорелось.

И тут же столкнулся с ворвавшимся в перекошенную дверь командиром в расхристанной гимнастерке и без ремня, налетевшим на него не хуже давешней взрывной волны:

– Тарщ генерал-майор, вы живы?! Целы?! Уходить нужно! Да скорее же! Вас контузило, что ли? Давайте помогу!

«Капитан Еремеев, мой адъютант, – автоматически подсказало сознание, несмотря на все перипетии определенно нештатной ассоциации, уже успевшее разобраться, что к чему. – Игорем Анатольичем звать, с июля сорок первого вместе».

– Нор…мально, Игорек, уходим, – подхватив со спинки упавшего стула портупею и полевую сумку, торопливо зашлепал босыми – только сейчас заметил – ногами к перекошенной двери. Подошву правой тут же болезненно кольнуло: наступил-таки на стекло, хоть осколков возле двери валялось и немного. Еремеев, на миг отпустив командира, метнулся куда-то в угол, тут же вернувшись. В руках он держал сапоги с повешенными на голенища портянками. Снова подхватив генерала под руку, едва ли не волоком потащил за собой:

– Да скорее же, Константин Иваныч! Не ровен час, накроет следующей бомбой.

– Не накроет. – Рывком освободившись, Кобрин нырнул в дверной проем, в последнюю секунду ухитрившись избежать удара башкой о низкую притолоку. – Первый уже отбомбился, сейчас второй перенесет…

Тяжелый удар навалился будто одновременно со всех сторон. Кобрина швырнуло куда-то вперед и вбок, к счастью, примерно как раз в ту сторону, куда они и направлялись. Сознание погасло, и последним, что он еще успел осознать, было: «Вот сука, накрыли-таки прямым попаданием. Блестяще экзамен сдал, твою ж фрицевскую муттер…»

* * *

«Ракутин Константин Иванович, 1902 года рождения, уроженец деревни Новинки Нижегородского уезда, русский. Тридцатидевятилетний командарм. Прошел две войны, Гражданскую и Финскую, причем во время первой воевал на Западном фронте, участвовал в польском походе и боевых действиях на Дальнем Востоке. В 1920-х годах – служба на разных должностях в погранвойсках ОГПУ там же. Боевой путь начал помощником командира роты стрелкового полка, к 1940 году дослужившись до начальника Прибалтийского погранокруга. С лета этого же года – генерал-майор.

В 1919 году окончил пехотные курсы красных командиров в Тамбове, в 1931-м – Высшую пограничную школу ОГПУ, а в 1936-м – вечерний факультет Военной академии РККА имени Фрунзе. Несколько лет преподавал в учебных заведениях НКВД, два года был начальником погранотряда в Белорусской ССР, после чего занял пост начштаба Ленинградского пограничного округа, а еще через год возглавил Приб ПО.

Великую Отечественную встретил в Прибалтике, с первых дней войны командуя войсками, ведущими оборонительные бои, в частности под Лиепаей и Таллином. Отозван в столицу, где назначен командующим 31-й армии резерва Ставки, формирующейся под Москвой. В середине июля принимает под командование 24-ю армию. Но не Резервного фронта, как было в прошлый раз, а Западного. И потому теперь вовсе не факт, что ему суждено погибнуть в октябре под селом Семлёво Смоленской области, выводя из окружения попавшие в немецкое кольцо войска. Да и место его гибели военные археологи теперь вряд ли станут искать долгих полстолетия[6]. И Золотую Звезду Героя с орденами Ленина и Отечественной войны I-й степени он тоже теперь вряд ли получит с пометкой «посмертно», скорее уж лично из рук товарища Калинина или даже Самого…»

Стоп… это что ж такое получается? Это он что, о самом себе в третьем лице размышляет?! Причем находясь в бессознательном состоянии и одновременно воспринимая и как исторического персонажа из прошлой версии истории, и как самого себя?! А… кто он сейчас НА САМОМ ДЕЛЕ, собственно говоря? Майор Сергей Викторович Кобрин, слушатель четвертого курса ВАСВ[7]? Или все же генерал-майор Константин Иванович Ракутин, бывший пограничник, а ныне – командарм 24-й армии Западного фронта?

Что за бред?

И все же, кто он такой, КТО?! Что с ним происходит?!

Застонав, Кобрин зашелся в мучительном, разрывающем грудь кашле – и очнулся, парой секунд спустя окончательно придя в себя.

Или не придя, а, скорее, ОСОЗНАВ, кто он такой…

Земля, далекое будущее

– Что значит, накладка?! Какая еще, на хрен, накладка, при вашем-то уровне подготовки?! Вы ведь утверждали, что точка переноса рассчитывается чуть ли не до долей секунды и фиг знает скольких знаков после запятой и многократно проверяется?

Сказать, что генерал-лейтенант Роднин был взбешен, выслушивая сбивчивый доклад начальника спецлаборатории, значит не сказать ничего.

– Вы там что, совсем сдурели?! Да за такое и под трибунал можно угодить, лично прослежу! А еще лучше – на фронт отправлю! Как наши героические предки делали! Кровью… искупать!

– Товарищ генерал, да поймите же вы! – застонал бледный, как полотно, ученый. – Подобное крайне сложно предсказать заранее! Практически невозможно! Тем более раньше ничего подобного не случалось. Причина, полагаю, в том, что изменения истории достигли некой точки невозвращения, своего пика, так сказать! И сейчас мы…

– Заткнись, Виктор Палыч, дай немного подумать. – Иван Федорович уже взял себя в руки, постепенно успокаиваясь.

Закончив нарезать круги вокруг рабочего стола, начальник академии тяжело опустился в кресло. Помолчав еще несколько секунд, в упор взглянул на ученого:

– Ладно, эмоции побоку. Давай, докладывай подробно, только без лишней воды. Исключительно факты. Что именно произошло, как произошло, почему произошло, чем это грозит и так далее. И самое главное – что с Сергеем?

– Есть, – по-военному четко ответил тот, вызвав на лице генерала скептическую ухмылку. – Разрешите начать с последнего вопроса: с майором Кобриным ничего критически страшного не произошло, судя по поступающей информации, небольшая контузия и легкие телесные повреждения, полученные в результате обрушения постройки. Ну, в смысле, той избы, где во время бомбардировки находился реципиент. Царапины и пара синяков, проще говоря. Плюс подошву ноги битым стеклом повредил, тоже неопасно. Жизни ничего не угрожает, это установлено абсолютно точно.

Начлаб сделал крохотную паузу, вопросительно взглянув на Роднина. Верно истолковав взгляд, тот махнул рукой, угрюмо буркнув в стол:

– Присаживайся, шея уже болит на тебя смотреть.

– Благодарю. Так вот, теперь касаемо первого вопроса… в смысле, вопросов. Согласно нашим данным, никакого немецкого авианалета на деревню, где с позавчерашнего вечера расположился штаб 24-й армии, в прошлой версии истории в эти дни не было. Вообще.

– Но он был? – иронически хмыкнул Иван Федорович. – Что есть факт. Свершившийся, как говорится. Причем бомбили, насколько я понял, весьма прицельно, наверняка отлично зная, по каким целям работают. Объяснение имеется?

– Предположение, – осторожно поправил научник. – Как я уже говорил, инспирированные нашими действиями изменения главной исторической последовательности (знакомый с этим неуклюжим, с его точки зрения, термином Роднин поморщился, но промолчал) достигли определенного предела, за которым крайне сложно отслеживать незначительные отклонения от базовой линии, на информации которой мы и выстраиваем наши планы, в частности, выбирая место и время ассоциации с реципиентом. Проще говоря, если тот же Гудериан вдруг решит сменить направление одного из своих ударов, мы этого, разумеется, ни в коем случае не пропустим, поскольку подобное оставит в истории более чем заметный след. Но заранее «заметить» внезапную атаку эскадрильи пикирующих бомбардировщиков или, к примеру, проведенный какой-нибудь мобильной батареей артобстрел уже не сможем. По крайней мере, до того момента, пока это не вызовет сколь-нибудь серьезного отклика в будущем. Конечно, подобное объяснение является весьма упрощенным, но суть примерно такова.

– Ладно, с сутью более-менее понятно. А что там с точкой невозвращения?

– Так в этом-то и первопричина! – буквально подскочил на месте ученый. – Согласно нашим предположениям, в определенный момент количественные изменения должны были неминуемо перейти в качественные! И, судя по всему, именно это только что и произошло! Суммарные изменения, вызванные боевыми действиями проходящих «Тренажер» слушателей, достигли некоего уровня, способного окончательно переломить естественную ригидность исторического процесса.

– Диалектика, блин! – не удержавшись, хмыкнул Роднин. – Тоже мне, открыли Америку! Прямо по учению господина Энгельса шпаришь.

– Ну… в определенном смысле, да… – осторожно согласился собеседник. – По крайней мере, впервые этот закон именно он и сформулировал…

– Хорошо, оставим теоретиков материализма в покое, тем более все это – не более чем седая древность. Но мы ведь и раньше фиксировали подобные изменения? И прекрасно ориентировались в изменившейся реальности. Вон, того же Кобрина взять, даже во время своего первого погружения он уже многого добился? Два «котла» предотвратил, кучу народа спас?

– Разумеется, товарищ генерал-лейтенант, – кивнул тот. – Любое более-менее серьезное воздействие на прошлое неминуемо приводит к изменениям будущего, что мы неоднократно и наблюдали. Нынешняя проблема в том, что до определенного предела мы могли четко отслеживать подобное. Причем отслеживать в реальном времени, по мере необходимости корректируя дальнейшие планы. Теоретически считалось, что так будет продолжаться до того самого момента, который и был назван «точкой невозвращения». Что произойдет дальше, мы точно не знали, даже сугубо умозрительно.

– А теперь знаем? – иронически фыркнул Иван Федорович. – Теоретики, понимаешь ли!

– Разбираемся, товарищ генерал-лейтенант. Но, полагаю, уже сейчас можно сказать, что наши теоретические выкладки нашли подтверждение. Нам нужно время… – Увидев выражение начальника академии, научник торопливо добавил: – Совсем немного времени! Обработать поступающую информацию, проанализировать, сделать выводы, составить математическую модель, прокачать в компьютере в нескольких вариантах…

– Хорошо, я понял, – нетерпеливо дернул рукой Роднин. – Ну и чем все эти изменения грозят нашей программе и участникам «Тренажера»? Так сказать, в целом и в частности? Например, майору Кобрину?

– В целом – ничем катастрофическим, просто придется более тщательно рассчитывать точку встречи донора и реципиента. Плюс – постоянно иметь в виду возможность неких, гм, осложнений. Те же информационные пакеты, которые мы готовили для наших людей, в определенной мере потеряли актуальность. Ну, а в частности, применительно к нашему испытуемому? Лично я бы предложил немедленно эвакуировать его в наше время. И повторить попытку погружения в прошлое с учетом новой информации и наших новых возможностей. Специалисты информационно-расчетного центра уже работают, главный компьютер загружен на полную мощность, предварительные результаты будут в течение суток. Полагаю, адаптировать имеющиеся компьютерные программы под новые реалии удастся в самые кратчайшие сроки…

– Добро, работайте, – буркнул Роднин, больше не глядя на ученого. – Мне эти подробности без надобности, нужно будет – сам разберусь, не настолько уж и тупой. Что же до майора Кобрина, эвакуацию запрещаю категорически, только в случае непосредственной угрозы жизни или опасности невыполнения задания.

– Но…

– Это приказ, так что не обсуждается! А с Серегой все нормально будет, нисколько в этом не сомневаюсь. И не из таких передряг выбирался. Все, свободны. Докладывать каждый час, всю новую информацию немедленно сбрасывать на мой терминал. Возникнут вопросы – сам с вами свяжусь.

– Так точно. – Зачем-то одернув лабораторную пижаму, словно это была военная форма (что выглядело достаточно комично), начальник спецлаборатории аккуратно отодвинул кресло и бочком двинулся к выходу.

– Да, вот еще что. Ветвицкая в курсе наших… проблем?

– Нет, – отрицательно качнул тот головой. – Это вообще была не ее смена, вышла… ну, сами понимаете почему. Вернее, из-за кого. Когда мы получили первую телеметрию, Маша… то есть товарищ прапорщик, уже покинула лабораторию.

– Вот и не сообщайте ей ничего, пока сами не разберетесь. И временно ограничьте доступ, только аккуратно. Если полезет узнавать, что с Кобриным, а она обязательно полезет, пусть думает, что сервер там перезагружается или еще что – вам виднее, не впервой. Это тоже приказ. Идите.

Дождавшись, когда за ученым закроется дверь и индикатор защитного контура засветится ровным зеленоватым светом, Иван Федорович задумчиво постучал пальцами по лакированной столешнице, зачем-то взглянул на подушечки, будто намереваясь обнаружить там следы пыли, и едва слышно пробормотал:

– Вот и дождались… Не ошиблись, получается, высоколобые относительно этой самой точки невозвращения, все верно предположили. И это хорошо, очень даже хорошо! А Серега… Серега справится, пусть только попробует мне не справиться!..

Район Вязьмы, 10 октября 1941 года (продолжение)

Пришедший в себя Кобрин полусидел, опираясь спиной на нечто податливо-мягкое, похоже, пухлую деревенскую подушку. Ощущал он себя – учитывая, каким оказалось недавнее пробуждение! – как ни странно, вполне сносно. Немного кружилась голова, что было для него вполне привычным, не впервой контузию получает, да саднила правая ступня, которой он напоролся на осколок оконного стекла. Причем с последней определенно что-то делали, аккуратно ворочая туда-сюда. Ни гула авиационных моторов, ни взрывов больше слышно не было, лишь где-то вдалеке размеренно тявкала зенитка, видимо, посылая вслед улетающему восвояси противнику последние снаряды.

Помедлив еще пару секунд, Сергей слегка приоткрыл глаза, быстро оглядевшись. Ну да, очередная изба. Выбитые взрывом окна задрапированы плащ-палатками, так что внутри полутемно, свет дает лишь керосиновая лампа, стоящая на массивном табурете возле кровати. На которой он, собственно говоря, и покоится в полулежачем положении. Ну, или полусидячем. Самая обычная кровать, на какие он уже успел насмотреться в этом времени – скрипучая панцирная сетка под ватным деревенским матрацем и никелированные шарики на прутьях в изголовье. В комнате было ощутимо прохладно, то ли печь в октябре еще не топили, то ли тепло успело выветриться через вышибленные при бомбежке окна.

Над пострадавшей ногой склонилась девушка в медицинском халате и повязанной на голове косынке, умелыми движениями пеленая ступню турами бинта. Интересно, сколько он без сознания провалялся? Судя по всему, не столь уж и долго, коль зенитчики еще по летучим фрицам пуляют. Собственно, уже и перестали, вот как раз только что бухнул последний выстрел.

Почувствовав, что раненый пришел в себя, санинструкторша – ну, или кто она там, петлиц под халатом не видно, так что вполне может оказаться каким-нибудь военфельдшером – подняла голову. Быстрая смущенная улыбка сделала миловидное личико еще более привлекательным:

– Ой, простите, товарищ генерал-майор, не заметила, как вы очнулись! Виновата, не могу оторваться, повязку не окончила.

Захватив руками края бинта, девчушка с видимым усилием разорвала его надвое, марля поддалась с легким треском. Тонкие пальцы профессионально завязали аккуратный узелок чуть повыше лодыжки.

– Вот и все, товарищ командир, даже с портянкой мешать не будет. Через сутки повязку нужно будет сменить, не забудьте, пожалуйста.

Ощутив некоторое неудобство, Кобрин потрогал рукой замотанную бинтом голову:

– Благодарю. Что с головой?

– Ничего страшного, несколько царапин, когда вас упавшим потолком привалило. Повезло вам, товарищ генерал, могло хуже закончиться! А так две балки чердачные друг в дружку уперлись, а вы с товарищем капитаном в аккурат под ними оказались, словно в шалаше каком. Завал бойцы быстро разобрали, и пяти минут не прошло. Пока я прибежала, вас уже наружу вытащили. Хорошо, что загореться ничего не успело!

– А вроде дымом воняло… – автоматически пробормотал Кобрин, думая о своем.

– Так то сарай с сеном бомба подожгла! – охотно пояснила многословная медичка. – Пока вас вытаскивали, он и сгорел. Зато немцы больше по тому подворью не бомбились, видать, решили, что попали куда нужно.

– А с капитаном Еремеевым что?

– Живой, не переживайте, ему только спину сильно исцарапало да поясницу ушибло, когда вас собой накрывал.

– Что? Это в каком смысле накрывал?

– Ой, так вы ж не в курсе! Так в прямом и накрывал, вас так и раскопали, вы внизу, а он, значится, сверху. Навалился, чтобы от обломков защитить. Только по голове-то как раз вас и ударило, а ему по спине. Но он даже сознания не терял, помогал завал изнутри разбирать. Бойцы говорят, товарищ капитан так матерился, что вас сразу же нашли, по голосу. Перевязали уже, в соседней комнате сидит.

– Все-то ты знаешь, красавица. Прямо не доктор, а чистый разведчик! Как звать-то?

– Олесей кличут, товарищ генерал-майор, – смущенно улыбнулась девушка, тут же вытянувшись в неком подобии стойки «смирно». – Ой, то есть виновата, санитарный инструктор боец Ташевич! Разрешите идти? Сейчас вас товарищ военврач второго ранга осмотрит, он тоже в соседней комнате дожидается, просил немедленно сообщить, как вы в себя придете. И начштаба ваш там же.

– Свободны, товарищ санинструктор…

Много времени осмотр у вошедшего в помещение военного медика не занял – да и с чего бы? Кобрин и сам мог сказать, что на этот раз обошлось без серьезной контузии, поскольку сознание он потерял, исключительно получив по башке обрушившимся потолком. Да и то не особенно сильно, поскольку иначе б его уже отправили в госпиталь.

Врач, впрочем, придерживался такого же мнения, осмотрев пациента, проверив рефлексы и задав несколько вопросов, лишь развел руками:

– Повезло вам сегодня, товарищ командарм! Стена ударную волну ослабила и вверх отразила, потому она только чердак снесла да перекрытия обрушила. Так что признаков серьезной контузии не вижу, предполагаю небольшое сотрясение, когда вас обломками привалило. А может, даже и сотрясения никакого нет. По-хорошему, вам бы, конечно, буквально на денек-другой в госпиталь, на обследование, так ведь не согласитесь же?

– Глупостей не говорите, товарищ доктор, – буркнул Сергей, вполне бодро садясь на кровати и натягивая гимнастерку. – Сегодняшним утром немцы начали наступление, будто не знаете, какой уж тут госпиталь?

– Прекрасно вас понимаю, – поправив на узком, с небольшой горбинкой носу покосившиеся круглые очки самого что ни на есть штатского вида, грустно кивнул тот. – Именно потому и говорю, что повезло. Работы для меня и моих подчиненных и без того скоро ох как немало будет, а если б армия еще и командующего лишилась… совсем беда.

Встретившись с Кобриным взглядом, военврач торопливо вскочил на ноги.

– Виноват, товарищ генерал-майор, лишнего сказал! Разрешите идти?

– Идите. – Сергей уже справился с первым раздражением. Да и с чего это он, собственно говоря, решил, что медик, как в этом времени говорить принято, «пораженчество разводит»?! Скорее, как раз вовсе наоборот, абсолютно трезво оценивает ситуацию. Поскольку как профессионал просто не может (да и права такого не имеет) не понимать, что массированное наступление противника даже в самом благоприятном для РККА случае приведет к значительным потерям, прежде всего ранеными.

– Погодите… как вас, простите? Прослушал, когда представлялись.

– Военврач второго ранга Антюфеев, – заученно отчеканил тот.

– А по имени-отчеству?

– Иван Никанорович.

– Воевали, Иван Никанорович?

– Так точно, с пятого дня войны… или седьмого? Да, виноват, запамятовал, так и есть, с двадцать девятого июня на фронте. Правда, особенно повоевать и не пришлось, почти два месяца в тыловом госпитале провалялся, когда нас немецкие бомбардировщики в самом начале июля на марше раскатали, вместе с эвакуируемыми ранеными и персоналом. Только девять человек и уцелело, если вместе с ранбольными считать. Прямо по красным крестам на крышах автобусов, подлецы, били, словно по мишеням…

– Простите меня, Иван Никанорович, погорячился. Никак мысли в порядок не приведу, сами понимаете.

– О чем вы, товарищ командарм?! – Антюфеев, похоже, искренне удивился. Ну, или сделал вид, что удивился.

– Да все вы прекрасно поняли, товарищ доктор! Иначе с чего б так тянулись. Успокойтесь. Тем более вы и на самом деле всецело правы – раненых скоро будет немало. Так что вы уж там постарайтесь… да и я тоже все силы приложу, чтобы вам поменьше работы было.

Видя, что военврач, часто заморгав, собирается что-то сказать, Кобрин махнул рукой:

– Свободны.

– Есть. Только вот еще что: про перевязки не забывайте, пожалуйста. Голова – еще ладно, там всего-то несколько царапин да несильный ушиб, а вот нога – сами понимаете, какая там сейчас гигиена… Входные ворота инфекции, так сказать. Если нагноится, без госпиталя уже точно не обойдетесь.

– Не забуду… а это что? – Сергей удивленно уставился на несколько выложенных на табурет небольших прямоугольных конвертиков, свернутых из серо-желтой бумаги.

– Аспирин, – дальнозорко прищурился врач. – Другого обезболивающего у меня не имеется, только в инъекциях, но колоть вас пока повода не вижу. Да маловато у меня препаратов, если честно, всеми силами для тяжелораненых берегу, сами знаете, как нас в последнее время снабжают. Порой даже банальных перевязочных средств не хватает. Эвакуация же, пока еще заводы на новом месте заработают[8]… Так что, если голова сильно разболится или вдруг жар начнется, принимайте по одному порошку, желательно после еды, и воды побольше пейте. И обязательно сообщите кому-то из моих подчиненных.

– Понятно, Иван Никанорович, спасибо. Всенепременно сообщу. – Кобрин мысленно иронично хмыкнул, вот делать ему больше нечего, только и без того занятых медиков по всяким пустякам от дел отвлекать. – Идите. И скажите начальнику штаба, чтобы зашел… впрочем, отставить, сам выйду.

Обувшись и перепоясавшись портупеей, Кобрин – а ныне генерал-майор Ракутин – оправил гимнастерку и, чуть прихрамывая, двинулся к двери. Фуражки в пределах досягаемости не имелось, видимо, так и почила в бозе где-то под обломками разрушенной избы, ну да ничего, так даже лучше, гм, героичнее, что ли? Как говорится, голова обвязана, кровь на рукаве[9]. Рукав, правда, целехонек, да и по сырой траве тоже ничего нехорошего, к счастью, не стелется, только этого еще не хватало! Но в целом вполне так каноничненько: раненый командир, все такое…


Ретроспектива

Берлин, ул. Тирпицуфер, здание ОКВ[10], август 1941 года

– Как?! Как это вообще возможно?! – брызжа слюной и срывая голос, орал Гитлер, дерганым шагом расхаживая вдоль выстроившихся возле стола штабистов. – Объясните мне, КАК можно было допустить, чтобы русским удалось нарушить практически все планы нашей летней кампании?! Почему в приграничном сражении мы не сумели взять их части в полное окружение под Белостоком и Минском? Отчего Смоленск был взят на месяц позже запланированного срока и с такими чудовищными потерями в живой силе и технике? Каким образом вышло, что их северная столица до сих пор не отрезана непреодолимым кольцом наших и финских войск от поставок продовольствия?! КАК МНЕ ВСЕ ЭТО ПОНИМАТЬ?! ОБЪЯСНИТЕ МНЕ?! КАК. МНЕ. ВСЕ. ЭТО. ПОНИМАТЬ?!

Присутствующие на заседании военачальники молчали, стоя по стойке смирно и преданно поедая фюрера глазами, лишь начальник штаба Oberkommando des Heeres[11] генерал-полковник Франц Гальдер едва заметно подергивал выбритой до синевы щекой, что говорило о его сильном волнении. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель бросил на коллегу по несчастью быстрый взгляд, но, разумеется, не выдал себя ни единым движением. Просто всего лишь взгляд. Зато главнокомандующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич являл собой прямо-таки образец истинно нордического спокойствия, хоть и не мог не понимать, что к нему просто не может не возникнуть вопросов – и вопросов более чем серьезных. Впрочем, занимать пост главкома ему оставалось не столь уж и долго, ровно до того момента, как советские войска отбросят противника от Москвы…

Обойдя рабочий стол с расстеленной на поверхности картой европейской части СССР, фюрер грузно опустился в кресло. Обхватив подрагивающими пальцами полированные закругления широких подлокотников, некоторое время молчал, тяжело, с присвистом дыша и буравя взглядом пространство перед собой. Спустя примерно минуту он снова заговорил, по-прежнему не глядя на присутствующих. Голос предводителя германской нации звучал глухо, как обычно и бывало после очередной вспышки практически неконтролируемого гнева:

– Хорошо. Хорошо! Прекрасно! Я внимательно читал фронтовые сводки и ваши к ним комментарии. Хоть никто из вас, господа, и не удосужился объяснить своему фюреру, в чем, собственно, первопричина подобного. Может быть, теперь это время настало?

Резко вскинув голову, Гитлер нашел взглядом водянистых глаз главу ОКВ. Левое веко ощутимо подрагивало:

– Вильгельм, вы мне, наконец, объясните, что именно пошло не так? Мы в чем-то ошиблись? Что-то упустили? Или азиатские варвары неожиданно научились воевать по-европейски? Возможно, этот вопрос стоит переадресовать вам, господин адмирал? – Теперь фюрер смотрел на главу абвера. – Не вы ли еще весной убеждали меня, что операция по дезинформации большевиков прошла исключительно успешно, и они искренне убеждены, что мы собираемся атаковать Англию, и потому не станут всерьез воспринимать даже теоретическую возможность войны с Рейхом?

Похоже, внезапного вопроса адмирал Вильгельм Франц Канарис, несмотря на весь свой более чем богатый опыт (в том числе и в общении с Самим), не ожидал. Дернувшись, будто от электрического удара, он еще больше вытянулся во фрунт и открыл было рот… но фюрер уже не слушал.

– Впрочем, нет, господин адмирал, вас я выслушаю позже. Так что с моим вопросом, Вильгельм? – снова обратился он к Кейтелю. – Почему планы летнего наступления оказались нарушены? Почему вермахт до сих пор топчется в районе Смоленска и под Ленинградом? Или вы забыли, что зимой в этих диких краях бывает довольно холодно? И если мы не возьмем их проклятую столицу до наступления холодов, придется менять все – ВООБЩЕ ВСЕ! – наши планы! Саму доктрину победоносного блицкрига! Как вы можете это объяснить, как?!

Похоже, Гитлер, как уже бывало раньше, начинал заводиться по новой. И генерал-фельдмаршал знал, что допускать подобного не следует, поскольку результат мог оказаться достаточно непредсказуемым. Впрочем, до настоящих нервных срывов, вызванных неуемным использованием стимуляторов, помогавших фюреру поддерживать должную работоспособность, оставалось еще несколько лет; пока же это была, скорее, игра на публику, вовсе не связанная с принятием откровенно неадекватных решений…

– Мой фюрер, разрешите доложить! Вы не совсем правы. Да, имеет место серьезное отставание от первоначальных сроков ведения боевых действий, но это война. Причем война настоящая, а не опереточная, как порой случалось на европейском театре! Абсолютно убежден, что к середине осени мы наверстаем упущенное, полностью нивелировав летние успехи большевиков.

– Потери вы тоже… нивелируете, господин генерал-фельдмаршал? – сварливо пробормотал Гитлер, изучая собственную ладонь. Пальцы все еще легонько подрагивали, но уже меньше. По крайней мере, для того, чтобы это скрыть, теперь не приходилось намертво вцепляться в подлокотник.

– Повторюсь, это война, мой фюрер. А на реальной войне может случиться всякое…

– Все это, безусловно, так, но пока я так и не получил ответа на заданный вопрос. Что вы – именно вы! – думаете о неожиданных успехах русской армии? Что это? Случайность? Нелепое совпадение? Или нечто иное, что нам еще стоит выяснить и к чему необходимо отнестись с особой серьезностью? Сейчас мне не нужны никакие подробности, об этом поговорим позже. Ваше мнение, вкратце?

– Слушаюсь, мой фюрер. Нет, я не считаю, что большевики внезапно научились воевать. Полагаю, им просто повезло. В июне несколько командиров батальонного уровня проигнорировали приказ своего командования и в ночь на 22-е вывели войска из расположения. Разумеется, это не могло ничего существенно изменить, но на этих участках фронта нам пришлось потерять несколько лишних дней. А вот остальное? Кое-кто из моих подчиненных склонен считать, что июльские проблемы связаны именно с этим, но я с подобным категорически не согласен. Полная чушь! Поэтому повторюсь, мое мнение таково: большевикам просто повезло! Нелепое стечение обстоятельств, волею судьбы оказавшееся на стороне противника.

– А почти месячная задержка наступления под Смоленском – тоже их невероятное везение и стечение обстоятельств? – упрямо не глядя на генерал-фельдмаршала, осведомился Гитлер.

– Именно так, мой фюрер! Русским удалось удержать стратегическую переправу и вывести часть войск, которые в противном случае неминуемо оказывались в «котле». Плюс их командование задействовало те части, что ухитрились вырваться из нашего окружения в конце июня. А это достаточно серьезное количество живой силы и техники. Именно этим и ничем иным и объясняются все их дальнейшие успехи. Но это ненадолго, поскольку они по-прежнему испытывают серьезнейшие проблемы с логистикой – большевикам не хватает боеприпасов и горючего, которые просто не на чем вовремя подвезти. Да и в воздухе мы в целом по-прежнему удерживаем господство.

Относительно всего только что озвученного генерал-фельдмаршал, откровенно говоря, несколько кривил душой. Или даже не несколько, а достаточно серьезно: на самом деле никакой особо катастрофической нехватки ни в боеприпасах, ни в ГСМ русские не ощущали, о чем весьма недвусмысленно свидетельствовали ежедневные фронтовые сводки. И с подвозом к линии фронта всего необходимого, и с эвакуацией раненых и поврежденной техники большевики вполне справлялись, где-то лучше, где-то хуже, но справлялись. Да и в воздухе тоже не все настолько радужно, но уж об этом пусть сам господин рейхсмаршал[12] докладывает, поскольку его прерогатива.

Несколько секунд в кабинете царило молчание, затем фюрер, скривив в невеселой ухмылке узкие губы, осведомился:

– А вот мне докладывали, что причины могут быть связаны с деятельностью их разведки, которая работает лучше нашей! – Последнюю фразу он практически выкрикнул. – Или вы, господин генерал-фельдмаршал, так не считаете? Тогда отчего операция по форсированию Луги и выходу к пригородам их северной столицы провалилась? Почему Раус с Гёпнером не сумели выполнить свою задачу? Не хватило сил? Тоже помогли те самые вырвавшиеся из окружения части? Или все же потому, что русские раскрыли их планы и ждали, заранее подготовив подлую ловушку?

– Мой фюрер… – несколько стушевался Кейтель. – Обстоятельства случившегося полностью не ясны до сих пор… да, согласен, на первый взгляд может показаться, будто их командование и на самом деле ожидало удара именно в этом месте. Но с другой стороны – было бы странным, если бы большевики вовсе не предполагали массированной атаки на этом направлении. Собственно, об этом говорит и возведенный ими в весьма краткие сроки Лужский оборонительный рубеж. Весьма серьезный, к слову, укрепрайон.

Раздраженно дернув головой, Гитлер обратился к Канарису:

– Господин адмирал, вы тоже придерживаетесь подобного мнения?

– В целом – да, – осторожно ответил тот. – Однако на этот счет у меня имеется некоторая информация, которую я предпочел бы озвучить вам лично. Исключительно лично!

Смерив главу абвера тяжелым взглядом, фюрер кивнул:

– Хорошо. Господа, прошу пока покинуть мой кабинет, заседание продолжим через полчаса – этого времени вам хватит, господин адмирал?

Главный разведчик и контрразведчик рейха четко кивнул:

– Более чем, мой фюрер.

Дождавшись, пока в кабинете останется лишь Канарис, Гитлер вопросительно взглянул на адмирала:

– Итак? О чем вы хотели доложить, Вильгельм?

– Мой фюрер, буквально несколько дней назад я получил от двоих глубоко законспирированных агентов в большевистской столице весьма странную информацию…


Глава 4

Район Вязьмы, октябрь 1941 года

Начштаба 24-й армии генерал-майор Кондратов[13], нахмурился:

– Вы точно уверены, товарищ командарм, что они станут наступать именно по этим направлениям? Данные разведки…

– Вот именно, что данные разведки, Александр Кондратьевич! – не дослушав, твердо перебил подчиненного Кобрин. – Вчерашние, а?

– Почти… – несколько стушевался тот. – Сведения получены поздней ночью восьмого числа… почти девятого, собственно.

– А сегодня у нас уже утро десятого. Товарищ подполковник? – обернулся Сергей к начальнику разведотдела, немедленно вытянувшемуся под его взглядом по стойке смирно.

– Слушаю, товарищ командарм!

– Не в упрек, но плоховато работаете, Павел Алексеич! Война у нас сейчас маневренная, так что сведения суточной давности меня категорически не устраивают! Категорически! Тем более генерал-полковник Гудериан тем и знаменит, что любит проводить неожиданные удары в глубину обороны противника. И за эти самые сутки он вполне мог несколько подкорректировать свои первоначальные планы. Займитесь, пожалуйста. Не позже сегодняшнего вечера мне нужны свежие разведданные и авиационной, и обычной разведки. И чтобы первое подтверждало второе и наоборот. Докладывать немедленно по мере поступления информации, неважно, какой она окажется.

– Есть. – Четко бросив ладонь к козырьку фуражки, подполковник Гладченков покинул помещение штаба. Никакого особенного удивления или, тем паче, раздражения на его лице Сергей не углядел, что ему весьма понравилось. Да и чему удивляться? Разведка же…

– Свободны. Продолжаем, товарищи командиры. – Кобрин вновь взглянул на расстеленную на столе карту. – Итак, до получения новой информации от нашей разведки будем считать, что не знаем точных планов противника. Но я при этом, тем не менее, настаиваю, что удар – точнее, сходящиеся удары – вероятнее всего будут нанесены здесь и здесь. – Он отчеркнул карандашом указанные квадраты.

– Возражений нет? Добро. Структуру и состав Второй танковой армии все помнят? Отлично. Так вот, товарищи, анализ боевых действий Гудериана в ходе летней кампании практически однозначно указывает, что и сейчас он не откажется от привычной, не раз оправдавшей себя тактики. Упрощенно говоря, применит свой излюбленный и, не станем отрицать, весьма успешный прием – сходящийся удар маневренными танковыми подразделениями. С севера его поддержит Гот, скорее всего действующий аналогично. Цель наступления понятна: замкнуть кольцо западнее Вязьмы, в котором окажутся ни много ни мало целых четыре наших армии.

– Товарищ командарм! – воспользовавшись крохотной паузой, осторожно сообщил начштаба. – Но вчера вечером мы обсуждали несколько иной вариант наших действий.

– Так ведь то вчера было, – почти весело ухмыльнулся Кобрин. Подумав при этом: «Ну да, вот именно, что обсуждали. Вот только не с ним, а с Ракутиным». – А сегодняшним утром меня по башке бревном приголубило, вот и прозрел. – Сергей сделал вид, что не заметил быстрого взгляда, брошенного на него дивизионным комиссаром Иванченко, третьим участником их совещания. Смотрит – и пусть смотрит, подумаешь, ЧВС[14]! Счет даже не на сутки, а, скорее всего, на часы пошел, так что никаких проблем не будет, с армии Сергея никто не снимет. Ну, а после все это и вовсе неважным станет. Поскольку Вяземского котла в этой реальности не будет! Ни частично, ни полностью. А победителей, так уж исстари повелось, на Руси не судят, так что и Константину Ивановичу тоже ничего не угрожает…

– Шучу, конечно. А если серьезно, то действовать нужно немедленно, приказ в дивизии должен уйти не далее чем через час, а лучше даже раньше. Итак, товарищи командиры, смотрите, что я предлагаю. Согласно вчерашним разведданным, основной удар Гудериан проводит в направлении Рославль – Спас-Деменск, вспомогательный, силами 4-й армии, – к Ельне. Танковая группа Гота атакует от Духовщины через Днепр на Сычевку и от Ярцево к Днепру. Понятно, что реку им с ходу не преодолеть, да и не наша это зона ответственности. На упомянутых направлениях мы его ждем и к обороне более-менее готовы. Вот только я твердо убежден – и разведчики товарища подполковника это наверняка подтвердят, – что Гудериан не ограничится только этими ударами. Он любит импровизировать и потому наверняка атакует еще и по указанным мной направлениям, что значительно упрощает его задачу, одновременно усложняя нашу. Будучи при этом уверенным, что здесь его танков или не ждут, или не готовы оказать должного отпора. Вот я и предлагаю слегка поколебать эту уверенность. А в идеале – очень даже не слегка.

И при этом подумал про себя: «Ну, еще бы мне не быть убежденным, карту-то в будущем я хорошо запомнил»…

* * *

Негромко тарахтя мотором, «У-2ЛНБ» заложил вираж, корректируя курс в направлении аэродрома подскока. Сегодняшний беспокоящий налет на остановившихся на ночлег тыловиков для звена младшего лейтенанта Степана Егоршина выдался не особенно удачным. Обозначенную одной из работающих в немецком тылу разведгрупп стоянку обнаружили практически сразу, однако результат бомбометания вышел так себе. Подобравшись к противнику с установленными на малый газ движками, тройка «У-2» зашла на атаку, ориентируясь на проблески разожженных фашистами костров. До сброса полусотенных бомб, которых каждый из самолетов нес по четыре штуки, оставались считаные мгновения, когда стало ясно, что гитлеровцы оказались хитрее, чем ожидалось, на сей раз загнав грузовики и гужевые подводы под деревья.

Отменить атаку комзвена не мог – радиостанций на борту не имелось, так что оставалось надеяться, что товарищи сами разберутся с возникшей ситуацией. Кроме того, идущий на предельно низкой высоте маневренный самолетик вполне мог уложить ФАБ-50 буквально впритык к крайним деревьям опушки, чего немцам тоже хватит с лихвой, загонять автомобили далеко в лес они не могли чисто физически, поскольку утром просто не выбрались бы обратно на шоссе по напитавшейся влагой первых осенних дождей земле. Прямого попадания, понятно, не получится, но осколками и ударной волной точно накроет, и не слабо. Примерно так и вышло. Отбомбившись и не потеряв при этом ни одной машины, хоть фрицы и палили вверх изо всех имеющихся стволов, звено развернулось на восток.

Сам младлей Егоршин сбросил лишь три из четырех подвешенных под плоскостями бомб – последнюю просто пожалел, поскольку видел, что она в лучшем случае рванет где-то далеко от цели, ударившись о верхушки деревьев, над которыми, едва не задевая верхних веток, пронесся его самолет. Взяв обратный курс, ночной бомбардировщик начал потихоньку набирать высоту…

– Гляди, командир, похоже, едет кто-то! – проорал штурман старшина Федор Лапкин в переговорное устройство, энергично хлопнув младшего лейтенанта по плечу. Собственно говоря, какое там устройство? Просто резиновый шланг с раструбом, позволяющий более-менее четко слышать друг друга.

– Чего? – прокричал в ответ Степан. Несмотря на то что гитлеровцы из-за негромкого звука работающего мотора называли «У-2» «кофемолкой» или «швейной машинкой», разговаривать сидящим в открытой кабине летчикам было весьма проблематично. Одно дело, когда слышишь рокот пятицилиндрового «М-11» с земли, и совсем другое, когда сидишь в открытой кабине буквально в полутора метрах от стосильного движка!

– Вон там, говорю, внизу! Правее гляди, видишь? – сообщил Лапкин командиру. – На дороге, мы над ней только что пролетали. Я отсвет фар заметил, в луже, видать, отразился. Немцы едут! Неужто отпустим? У нас как раз и бомба имеется.

– Понял, – кивнул Егоршин, плавно подавая ручку управления вправо и подрабатывая педалью. Биплан послушно завалился набок, разворачиваясь.

И на самом деле, отчего бы и нет? То, что он полчаса назад бомбу пожалел, вполне понятно – фугаска штука дорогая, народных денег стоит. Все одно б зазря пропала. Зато сейчас совсем другой коленкор – на прямой как стрела лесной дороге промахнуться практически невозможно. Жаль, что цель почти наверняка пустяковая, небось, едет по своим делам какой-нибудь унтер, но и упускать такой шанс глупо. Может, он этот, как его? Делегат связи, во! Приказ какой важный своему фашистскому начальству везет. Правда, едет в тыл, но какая, собственно, разница?

Перегнувшись над вырезом борта, Степан посмотрел вниз. Гм, может, даже и не унтер, а вовсе какой лейтенант – с чего б унтеру в сопровождении целого броневика ехать? А то, что следом за легковушкой движется именно бронетранспортер, пилот нисколько не сомневался: не узнать в лунном свете угловатый корпус было нереально. Вот и ладненько, вот и хорошо, теперь точно бомбу не жалко тратить…

Описав полукруг, крохотный самолетик понесся вдоль дороги, заходя противнику в лоб. Пора! Рывок ручки бомбосбрасывателя и легкий толчок освободившегося от пятидесятикилограммового веса биплана. Мотор зазвенел в новой тональности, на форсаже вытягивая «У-2» на высоту.

– Ну ты даешь, командир! – восторженно прокричал Лапкин в переговорный шланг. – Прямо в крышу подарочек гаду уложил, я точно видал! Чисто снайпер! И броневику тоже нехило досталось, аж поперек дороги раскорячился!

Снова развернувшись и пройдя над дорогой, младлей убедился, что товарищ не ошибся: на месте автомашины осталась лишь обрамленная горящими обломками воронка. Бронетранспортеру тоже не повезло: то ли водитель в момент взрыва запаниковал и потерял управление, то ли его развернуло ударной волной близкого взрыва, но сейчас полугусеничная граненая коробка застыла почти поперек шоссе, а из-под развороченного капота лениво выплескивались языки пламени, видимо, осколок разбил двигатель.

Качнув крыльями, ночной бомбардировщик полетел на восток – горючего оставалось впритык, только на обратную дорогу и посадку…

Наград за этот вылет младший лейтенант Егоршин с сержантом Лапкиным не получили, поскольку подтверждения уничтожения цели не имелось, хоть в рапорте они и указали, как все произошло. Впрочем, летчиков это не особенно волновало – главным сейчас было отстоять Москву. Тем более немногим позже, в самом начале декабря, все пилоты легкой бомбардировочной эскадрильи получили кто медали, кто ордена, кто очередные звания. Все, оставшиеся в живых. Остальные – почти половина личного состава – посмертно…

Егоршин по совокупности заслуг получил «звездочку», его штурман – «За отвагу».

О том, кто именно ехал в разбомбленном «Мерседесе», они так никогда и не узнали…

* * *

Командующий 3-й танковой дивизией генерал-лейтенант Вальтер Модель раздраженно швырнул на стол смятую радиограмму и сдавленно выругался. Пошел третий день наступления, а дивизия так и не сумела добиться решительного успеха, в лучшем случае продвинувшись едва на десяток-полтора километров! И поступившая только что информация, увы, тоже ничем порадовать не могла. Снова остановка, теперь уже как минимум до утра – и новые потери! Не то чтобы особо катастрофические, но достаточно серьезные. Впрочем, у четвертой Panzerdivision дела шли ничуть не лучше, по поводу чего возглавлявший 24-й моторизованный корпус Herr General der Panzertruppen[15] фон Швеппенбург со вчерашнего вечера не на шутку рвал и метал.

Положение 3-й танковой армии генерал-полковника Германа Гота, наступавшего по северному фасу со стороны Духовщины, оказалось несколько более выгодным, однако ж по здравом рассуждении не намного. Примерно треть расстояния до Днепра им, хоть и с тяжелейшими боями и огромными потерями, но пройти удалось, а вот дальше продвижение прочно застопорилось. И не похоже, что в ближайшие несколько дней стоило ожидать хоть сколько-нибудь серьезного перелома – на этом направлении большевики сражались с ничуть не меньшим упорством, чем в полосе наступления Второй армии…

Русские, к удивлению Моделя, уже сталкивавшегося с этим противником, снова воевали как-то… не так. В смысле, не так, как от них ожидалось. Нечто подобное отмечалось еще под Смоленском, но сдача этого города, скорее всего, не вызывала у них особых сомнений, так что вопрос касался исключительно сроков, когда именно это произойдет. Москву же большевики определенно намеревались удерживать до самого последнего предела, в этом тоже никаких сомнений не имелось. Аналитики предполагали, что русские попытаются с максимальным эффектом использовать возможности глухой обороны, зарываясь в землю. Но любую оборону можно если не проломить с ходу, то рано или поздно продавить, особенно когда наступление активно поддерживается авиацией и артиллерией. Начиная с Польской и Французской кампаний, вермахт накопил более чем достаточный опыт подобного, да и летние бои с Красной армией тоже многому научили.

В первые сутки «Тайфуна» все и на самом деле развивалось примерно так, то есть, согласно первоначальным планам ОКВ и лично «быстроногого Гейнца». Ну, и Гота, разумеется.

Но вот затем в полосе наступления «2. Panzerarmee»[16] начало происходить нечто не то чтобы непонятное, но уж точно совершенно неожиданное.

Да, на направлении основного удара на Спас-Деменск и Ельню большевики по-прежнему старались любой ценой удерживать оборону. Где-то это удавалось лучше, где-то хуже, но наступление худо-бедно продолжалось. Зато на двух второстепенных, о которых их штаб даже теоретически не мог знать, поскольку решение было принято буквально за неполные сутки до начала операции, действия русских оказались совершенно непредсказуемыми. Генерал-лейтенанту не хотелось даже верить в подобное, но создавалось впечатление, что противник внезапно решил использовать их же собственную тактику неожиданных ударов по сходящимся траекториям. Причем не вглубь обороны, как с самого начала войны действовал Гудериан, а наоборот, в тыл наступающим войскам!

Каким образом командарм Ракутин нашел необходимое для подобного количество танков, Модель и вовсе не понимал: если разведка не ошиблась, в состав 24-й армии входила всего одна полноценная танковая дивизия. Плюс еще пара батальонов в составе 103-й и 106-й моторизованных дивизий. В сумме не столь уж и мало, почти три сотни танков, но вопрос, каких именно? Согласно тем же разведданным, более половины должны были оказаться легкими бронемашинами разных серий. Тоже достаточно серьезный противник, но бороться с ним доблестные панцерманы за первые месяцы войны уже наловчились – главное, не подпускать на дистанцию, с которой выстрелы башенных 4,5-см пушек становились опасными даже для средних «Pz. III» и «IV», и не подставлять не слишком толстую бортовую броню. Зато их собственные Kampfwagenkanone[17] даже с предельного расстояния прошивали русские жестянки практически насквозь, хоть в лобовую проекцию, хоть в борт.

Однако поступающие с передовой сведения говорили об ином. Для своих ударов и танковых засад большевики использовали почти исключительно средние танки, новейшие «три-четыре», причем не той модификации, с которой «3. Panzerdivision» встречалась летом, а с новой, более мощной и длинной пушкой. Легкие же машины в основном выполняли роль транспортеров пехоты, без которой русские теперь даже не пытались наступать. В случае встречного боя в лобовую атаку шли только средние танки. Легкие же, ссадив десант, поддерживали их огнем или атаковали с флангов, по максимуму используя преимущества в скорости. А вот свои тяжелые «Духов-панцеры», неповоротливые, но непробиваемые и смертельно опасные для любого противника и на любой дистанции, они отчего-то практически вовсе не применяли. Видимо, приберегая на случай перехода к обороне, поскольку подавить окопанный по самую башню «КВ» удавалось или авиацией, или бьющей прямой наводкой зенитной «ахт-ахт», которых в передовых частях Второй танковой армии было не так чтобы много. А те, что имелись, использовались по прямому назначению, то есть в качестве средств противовоздушной обороны…

Но было и еще кое-что, крайне не понравившееся опытному танкисту Вальтеру Моделю. Большевики, то ли получив какой-то новый приказ, то ли не считая более нужным исполнять прошлые, отнюдь не стремились сражаться до последнего. Нет, речь шла не о тех случаях, когда они занимали именно оборону – при этом их бойцы сражались до последнего патрона, не отступая ни на метр, и занявшие изрытые воронками и гусеницами позиции гитлеровцы находили только трупы, даже после смерти продолжавшие сжимать в руках искореженное оружие. Но вот проводившие кинжальные удары или устраивавшие засады танкисты в случае неудачи вовсе не стремились героически погибнуть за своего кремлевского вождя – они грамотно и, что удивительно, организованно отступали, огрызаясь огнем и ухитряясь еще и подобрать на броню уцелевших пехотинцев или экипажи подбитых панцеров. А затем, пока потрепанный противник занимался эвакуацией раненых и поврежденной техники, порой атаковали снова. Атаковали и вновь слаженно отходили…

Ко всему прочему, в тылу всерьез усилилась деятельность их разведгрупп, благо лесов здесь хватало. Поразительно, но русские разведчики, похоже, не столько именно разведывали, сколько при первой же возможности производили диверсии! Причем везде, куда только могли дотянуться! О нападениях на крупные железнодорожные мосты пока не сообщалось, видимо, диверсанты просто не рисковали связываться с серьезно охраняемыми объектами, этим занимались русские бомбардировщики, но переправы даже через самые невеликие речки и овраги уничтожались с завидным постоянством. Плюс регулярное минирование дорог и ночные – а порой и совершаемые в светлое время суток, что и вовсе не лезло ни в какие ворота! – нападения на тыловые колонны, стоянки и рембаты. Не сказать, что потери от этого в масштабах армии оказывались столь уж серьезными, но настроения среди личного состава вспомогательных частей становились все более и более тревожными. Люди начинали бояться, что уже само по себе являлось крайне нехорошим признаком…

Последним же, что приводило генерал-лейтенанта в серьезное уныние, были действия вражеской авиации. В отличие от первых суток наступления, когда люфтваффе и на самом деле плотно контролировала небо, сейчас ситуация изменилась. Пока еще не радикально, но тем не менее. Откуда большевики взяли столько истребителей, в том числе новой конструкции, оставалось только догадываться, но с авиаподдержкой у «2. Panzerarmee» становилось все хуже и хуже. Если раньше «Ю-87» могли безнаказанно перемешивать с землей советские позиции или атаковать на марше войсковые колонны, вызывая прикрытие лишь в экстренных случаях, то уже буквально через пару дней все стало куда как хуже.

Модель, разумеется, понятия не имел, что именно думает об этом господин генерал-фельдмаршал Кессельринг, командующий Вторым воздушным фронтом, в ходе «Тайфуна» обеспечивающим превосходство в воздухе, но начинал всерьез подозревать, что и его планы если уже не претерпели серьезных корректив, то это наверняка произойдет в самое ближайшее время. А ведь у русских, как выяснилось, имелись не только истребители, но и штурмовики, и бомбардировщики! Которые тоже не упускали удобного случая пощипать идущие к передовой колонны или отбомбиться по тыловым частям, ввиду выдерживания темпа наступления старавшимся не особенно отставать, что неминуемо приводило к скученности, множеству заторов и неразберихе. А куда деваться? Пусть настоящая распутица пока не началась, первые дожди уже прошли, и потому двигаться приходилось исключительно по магистральным дорогам, поскольку с технической стороны большинство тыловых служб просто не могло похвастаться особой проходимостью. И ладно бы только днем! Но русские ухитрялись вылетать на бомбардировки даже ночью, используя для этого свои допотопные аэропланы, словно пришедшие из времен Первой мировой! Вот только сброшенные этими тихоходными этажерками бомбы взрывались, к сожалению, ничуть не хуже, чем те, что несли в бомболюках более современные машины, и убивали тоже не менее успешно!

Правда, погода с каждым днем портилась все больше и больше, небо все чаще затягивало низкой облачностью, так что скоро, очень на то похоже, авиация и вовсе отойдет на второй план. С одной стороны, это хотя бы частично избавит их от вражеских бомбардировок, с другой – лишит наземные части собственной авиаподдержки…

Бросив на скомканный бланк радиограммы еще один мрачный взгляд, генерал-лейтенант протянул руку к трубке полевого телефона. Пожалуй, нужно срочно переговорить с Гейнцем, причем лично. Конечно, Гудериан сейчас достаточно далеко отсюда, километрах в двадцати, но Вальтеру вовсе не обязательно все время торчать на передовой, дивизия, несмотря на потерянный темп наступления и серьезные потери, работает, как прекрасно отлаженный механизм. А доверять содержание разговора телефонной линии или даже радиосвязи он не хотел. Прошедший Великую войну и получивший на ней капитанский чин, два железных креста и несколько ранений Модель сейчас с особой остротой ощущал, что что-то идет не так. Очень сильно не так. И вовсе не хотел оставаться крайним…

Да, стоит отдать приказ приготовить машину и сопровождение, до утра вполне можно успеть обернуться. Но выезжать нужно немедленно, все-таки два десятка километров по этому ужасающему грязному месиву, изрытому глубокими колеями, которое большевики ухитряются искренне считать «грунтовыми дорогами», это совсем не шутка…

Разумеется, генерал-лейтенанту было невдомек, что поездка в штаб «2. Panzerarmee» окажется последней в его жизни. И ему уже не придется ни застрелиться весной сорок пятого, ни попасть в материалы Нюрнбергского процесса в качестве одного из самых жестоких по отношению к мирному населению СССР нацистских военачальников, проводивших тактику выжженной земли и чудовищные массовые расправы над гражданским населением и военнопленными.

Заслуги Кобрина в этом не окажется. История все стремительнее и стремительнее менялась и без его участия, хоть он и оказался одним из тех, кто запустил этот процесс. Модель погибнет вовсе не в танковом бою, а сегодняшней ночью будет в клочья разорван пятидесятикилограммовой авиабомбой, сброшенной легким ночным бомбардировщиком – одной из тех самых «тихоходных этажерок», о которых он только что размышлял…


Интерлюдия

Лейтенант ГБ Виктор Зыкин, район Вязьмы, октябрь 1941 года

До штаба 24-й армии видавшая виды «эмка» доехала, прямо скажем, на честном слове. По дороге лейтенант Зыкин несколько раз был практически уверен, что машину придется бросать, подыскивая подходящую замену, благо с его нынешними полномочиями подобное не составляло ни малейшей проблемы, но повезло. Добрались-таки. Правда, когда автомобиль остановился возле пропускного пункта и сидящий за рулем сержант, обернувшись, развел руками, Витька понял, что на сей раз – все. Теперь уже точно и навсегда. Отъездилась. С другой стороны, чему удивляться? За эти дни они неслабо поколесили по прифронтовым дорогам, которые куда правильнее было бы называть исключительно «направлениями». Почему «поколесили»? Исключительно во исполнение полученного еще в столице приказа: не ставя никого заранее в известность, объездить штабы находящихся на острие немецкого удара армий с целью выяснения, не произошло ли в ближайшие дни с их командующими чего-либо необычного. Впрочем, Витька-то прекрасно понимал, что именно скрывается под этой расплывчатой формулировкой. «Необычное» – это, предположим, ежели командарм внезапно сознание там потерял или говорить да вести себя стал как-то иначе.

Но ничего подобного в первые дни «инспекции» не отмечалось, так что вымотавшийся до крайнего предела Зыкин уже собирался запросить разрешение на возвращение, поскольку особого смысла и дальше нарезать круги по ближним тылам, почем зря тратя драгоценный бензин, не видел. Особенно после начала немецкого наступления, когда в воздухе снова появились знакомые еще по летним боям фрицевские самолеты и они с водителем дважды попали под авианалет. Сперва, когда следовали в составе армейской колонны, налетели пикировщики, а затем за одиночной машиной увязался находящийся в свободном поиске «сто девятый». Правда, гансам оба раза не повезло. На помощь атакованной колонне практически сразу прилетели советские истребители, чей аэродром по счастливой случайности находился буквально в нескольких километрах, поэтому подлет вражеских бомберов загодя засекли воздушные наблюдатели, решившие, что те прилетели по их душу. В итоге немцы потеряли три самолета и, неприцельно вывалив в чистом поле остаток бомб, торопливо убрались восвояси, благо их никто не преследовал. Ну, а от «худого» удалось оторваться, свернув с дороги под деревья, так что отделались легким испугом, парой дырок в крыше и капоте да выбитым боковым стеклом. Последнее оказалось самым неприятным: в машине и до того было не шибко тепло, а теперь и вовсе задувало, мама не горюй…

Но в этот же день неожиданно пришло сообщение от дивкомиссара 24-й, заверенное начальником особого отдела. Не самому Зыкину, понятно, пришло, а было передано из Центра во время вечернего сеанса связи с пометкой «Срочно, обратить особое внимание». Мол, генерал-майор Ракутин изменил первоначальные – и утвержденные на уровне фронта! – планы. И решил воевать как-то по-другому, объясняя это чуть ли не тем, что его во время немецкой бомбежки упавшим бревном контузило. Никак то есть не объясняя. Бред, конечно, но разобраться стоило. Или все-таки не бред?..

Распахнув тоскливо скрипнувшую дверцу, Зыкин выбрался из салона надоевшей хуже горькой редьки автомашины и сильно, до хруста, потянулся.

Подскочивший боец с винтовкой, разглядев петлицы, вытянулся по стойке смирно:

– Товарищ лейтенант государственной…

– Отставить. Где штаб армии расположился, знаешь?

– Есть отставить. Так точно, знаю. Только, прощения просим, документы предъявите, пожалуйста! – Отступив на пару шагов, красноармеец перехватил трехлинейку за цевье.

Зыкин боковым взглядом отметил в стороне второго патрульного, на сей раз вооруженного «ППШ-41», грамотно страховавшего товарища. Смотри-ка, как у них тут все серьезно…

– Разумеется. – Виктор предъявил удостоверение в раскрытом виде.

Подсвечивая фонариком – осенние сумерки уже вступили в свои права, да и затянутое низкими свинцовыми тучами небо тоже особого света не добавляло, – караульный несколько секунд вчитывался, затем быстро мазнул лучом по Витькиному лицу, сличая фотографию с оригиналом, и удовлетворенно кивнул:

– Спасибо, тарщ лейтенант, все в порядке. А насчет штаба – вас сейчас проводят. Васька, телефонируй, пусть сопровождающего пришлют. Вы на машине поедете, тарщ лейтенант государственной безопасности?

– Поехал бы, да сдохла машина. Звоните уж поскорее, некогда мне тут торчать!

– Сейчас!

Названный Васькой боец закинул за спину автомат и скрылся за приткнувшимся на обочине стареньким «БА-20», откуда раздался знакомый звук накручиваемой ручки полевого телефона, похоже, установленного на водительской подножке. О чем именно он докладывал, Зыкин не слышал, отойдя в сторону.

– Все в порядке, товарищ командир! – доложил караульный в ответ на кивок товарища. – Сейчас вас проводют. Вы уж извините, но товарищ генерал-майор именно так и распорядился: пропускать только после предъявления документов и с провожатым. Почему – не знаю, виноват.

– Правильно распорядился, – согласился Виктор. – Долго ждать-то?

– Да нет, пару минут. Тут недалеко, даже и покурить не успеете.

– Добро. – Не закрывая дверцы, Зыкин устало опустился на продавленное сиденье «эмки». Интересно, это ошибка – или именно то, что они ищут? Точнее, тот? Товарищ наркомвнудел ему однозначно указывал, что Кобрин обязательно окажется где-то в районе Вязьмы, но вот где именно и… в ком? Неизвестно… Зато должность называлась вполне четко – командарм. Откуда у начальства такая уверенность, Витька понятия не имел, а лишних вопросов задавать, понятное дело, не собирался. Сказано, командарм, – значит, так тому и быть.

Нет, кое-какие догадки у него, разумеется, имелись, просто озвучивать их при вышестоящем начальстве он не счел нужным. Начальство, даже самое высокое, любит исполнительных и расторопных, а вовсе не тех, кто лезет не в свое дело. Суть же этих самых догадок была в том, что если Кобрин впервые появился в их мире на должности командира батальона, а после успел повоевать и комбригом, и комдивом, то сейчас ему самое время возглавить корпус или армию. А поскольку корпуса по нынешним временам остались исключительно кавалерийские, а представить «Степаныча» на коне и с шашкой наголо Витька, как ни старался, без смеха не мог, оставалась только армия. Поэтому нечего и удивляться, что руководство пришло к аналогичному мнению.

– Вот и провожатый ваш, – прервал размышления лейтенанта караульный.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант госбезопасности, – козырнул подбежавший красноармеец со старшинской «пилой» в петлицах. – Прошу за мной. Вы на машине?

– Пешком постою, – буркнул Витька, припомнив одну из запавших в память фраз «Степаныча». И пояснил, увидев на лице бойца откровенное непонимание: – Ну, в смысле, ногами прогуляюсь. Показывайте, куда идти, товарищ боец.

При входе в занятое штабом армии строение у Зыкина снова проверили документы, чему он, собственно говоря, и не противился. Немного странно, конечно, не сам ведь пришел, но если он не ошибается – ох, не сглазить бы! – то вполне похоже на Кобрина. Как там он его, помнится, в ночь на 22 июня касательно немецких диверсантов просвещал? Угу, угу, вот именно…

До войны в одноэтажном здании с двускатной крышей, судя по всему, располагалось то ли правление колхоза, то ли местный клуб с библиотекой – на жилой дом постройка точно не тянула. Пройдя коротким коридором, заставленным какими-то пыльными шкафами и развернутыми лицом к стене стеллажами (видать, насчет библиотеки он угадал), Виктор остановился перед запертой дверью, из-за которой доносились приглушенные голоса и частый зуммер полевых телефонов. Глубоко вздохнув – ну, или сейчас, или никогда! – Зыкин, коротко пробарабанив костяшками пальцев по дощатой двери, переступил через порог:

– Разрешите, товарищ генерал-майор?

Стоящий у застеленного картой стола командарм раздраженно обернулся:

– Ну, что там еще? Просил же не беспокоить!

Несколько секунд оба молча буравили друг друга взглядами, затем лицо Ракутина едва заметно дрогнуло короткой гримасой узнавания.

«Узнал, да ведь узнал же! – внутренне возликовал Витька, постаравшись ничем себя не выдать. – Не такой уж ты непробиваемый, Степаныч! Не сумел-таки сдержаться, зар-раза! Переиграл я тебя!»

Взглянув на штабных, генерал-майор отрывисто распорядился:

– Товарищи командиры, перекур десять минут. Нам с товарищем… – быстрый взгляд на петлицы вошедшего, – лейтенантом госбезопасности нужно переговорить приватно.

Дождавшись, пока комнату покинут все, кроме командарма, Зыкин стянул с головы ушанку и шагнул вперед. Сперва хотел все же доложиться по форме, а то иди знай, вдруг все же ошибся?! Глупо получится, но вместо этого внезапно выпалил:

– Ну, это… здравствуй, что ли, Степаныч? Все-таки нашел я тебя, а?

Командарм, чуть прихрамывая, тоже сделал навстречу несколько шагов. Сапоги тяжело ступали по рассохшемуся дощатому полу:

– Нашел, Витя, нашел… Ну, что уж тут сказать? Не в несознанку же, как в твоей конторе говорят, уходить? Да, это именно я. Безумно рад тебя видеть!

– Ах ты ж, гад такой! – от избытка чувств просипел особист, порывисто обнимая старого боевого товарища. – Думал, сумеешь от меня спрятаться?

– Даже и не думал, просто приказа такого не имел на контакт идти, – прохрипел тот в ответ, поскольку объятия Зыкина оказались поистине богатырскими. – Да отпусти уж, задушишь, гэбня кровавая. Поди, знаешь теперь, что это означает?

– Я теперь практически все знаю, Степаныч! – Витька ощутил, как сильно защипало веки, и немедленно смутился. – Гад ты, вот что я скажу! Как есть гад собачий!

– Служба такая, – ухмыльнулся Кобрин, решительно отстраняя от себя особиста. – Ладно, падай, вон, на табуретку, поговорим. Пока недолго, поскольку немцы прут, как наскипидаренные. А уж как выпадет свободный часок-другой, так и поподробнее, хоть до самого утра. Кстати, если тебе доложиться нужно, – Сергей многозначительно дернул головой в направлении потолка, – так не стесняйся, я ж тоже не дурак, все понимаю. Хочешь, по телефону, у меня прямая линия со штабом фронта, хочешь – по радио, связисты в соседней хате обитаются. И с особистами местными тебе познакомиться не помешает, опять же, чтоб разговоров лишних не было. Только вот что, Вить: Степанычем меня больше не называй, перебор это – еще услышит кто, объясняйся потом. Причем последнее нас обоих касается.

– Сергеем Викторовичем тоже? А заодно не называть тебя подполковником Сениным Сергеем Васильевичем? И полковником Дмитрием Акимовичем Лукьяниным? – ухмыльнулся тот, намекая, что знает куда больше, чем собеседник мог бы предположить.

– Все-то ты знаешь, Витя, не зря, видать, целого лейтенанта гэбэ присвоили! Ну да, вот именно, что тоже… по всем озвученным пунктам, – серьезно кивнул Кобрин, не поддержав шутки товарища. – Исключительно Константин Иванович, товарищ командарм или товарищ генерал-майор – и никак иначе.

– Добро. – Зыкин тоже убрал с лица улыбку.

– Да, и еще вот что: не знаю, Вить, какой у тебя приказ, хоть и догадываюсь, конечно, но имей в виду – мешать мне не нужно. Категорически. Полагаю, ты прекрасно понимаешь, зачем я здесь, поскольку ТУ историю я тебе более-менее описать успел, поэтому пока фрицев не окоротим и от столицы не отбросим, даже не думай меня от командования пытаться отстранить! Все равно ничего не выйдет, почему, думаю, сам догадаешься, не маленький. Так как? Мы друг друга поняли?

– Обижаешь, Степ… товарищ генерал, разумеется, понимаю. Да и не получал я такого приказа, силу при твоем обнаружении применять, хочешь – верь, хочешь – не верь. Найти – это да. В контакт по возможности войти – тоже. Ну, а дальше? А дальше…

– А дальше – по обстоятельствам, – хмыкнул Кобрин. – Ладно, будем считать, что в целом взаимопонимание между нами достигнуто. Тогда ступай и докладывайся, а мне сегодня еще повоевать немножко нужно… Кстати, Лаврентию Павловичу – привет. Или кто там у тебя нынче за главного?

– Как был треплом, так и остался… – пробурчал Виктор, улыбаясь про себя. Разумеется, никаких приветов товарищу Берии он передавать не собирался. В рапорте, конечно, придется упомянуть, ну так то в рапорте. Но вот честное слово, не сболтни сейчас «Степаныч» чего-то подобного, Зыкин еще мог бы на мгновение усомниться, точно ли перед ним гость из будущего. А сейчас – нет. Как в старых романах писали, «отпали последние сомнения».

– С головой-то что?

– Да так, бревном по темечку приложило. Или не бревном, точно не помню, если честно. Но что приложило – то факт, сам видишь. Привет от жирного борова Геринга, так сказать. Нормально все, не бери в голову.

– Ну, нормально – значит нормально, тебе виднее. – На сей раз Зыкин ухмыльнулся уже не скрываясь. – Тогда я пошел.

И в откровенно приподнятом настроении потопал к радистам: о ТАКОМ и на самом деле следовало докладывать немедленно. Промедлишь хоть на час – тебя же, случись что, виноватым и сделают, угу…

* * *

– Все время забываю, что это для меня только четыре месяца прошло, меньше даже, а для тебя – несколько лет. – Зыкин наморщил лоб, подсчитывая. – Три года, правильно?

– Три, – кивнул Кобрин, разливая спирт по жестяным кружкам. Совсем по чуть-чуть, разумеется: это только в похабных фильмах времен победившей демократии сплошь и рядом фигурировали бухие в дупель генералы, в алкогольном угаре посылающие бойцов на верную гибель. На самом же деле за подобное вполне можно было угодить под трибунал, будь ты хоть полковником, хоть генералом. Или как минимум спикировать в звании на пару рангов без серьезной надежды в ближайшее время подняться обратно…

– И как оно… там? – осторожно осведомился Витька, зачем-то взболтав и понюхав содержимое протянутой емкости. Спирт пах, как ему и положено, то бишь спиртом. – Ну, давай, что ли, вздрогнем за встречу.

– Давай. – Командарм задержал дыхание и опрокинул в рот огненную жидкость. Пошло неплохо – попривык уже.

В полном молчании закусили.

– Да как обычно, – пожал плечами Сергей, отвечая на заданный вопрос. – Учеба, практика, снова учеба.

– А война так и идет? Ну, та, про которую ты еще в июне рассказывал? Межпланетная?

– Идет, Витя. И будет идти, пока такие, как я, ее не остановят…

– Все еще капитан или уже майора получил?

– Получил, и именно майора, – мысленно усмехнувшись, кивнул Кобрин. – В прошлом году еще, сразу же, как в очередной раз отсюда вернулся.

– А ведь ты меня обманул, – с укоризной глядя на товарища, сообщил слегка захмелевший особист, сказывалась накопившаяся за несколько суток усталость и хроническое недосыпание. – Обманул, гад ты эдакий! Как ты там говорил – «себя проверить, вам помочь», да? Еще фильм про товарища Чапаева в пример приводил…

– Ну, во-первых, не обманул, товарищ красный командир, а просто не сообщил ВСЕЙ информации, а во-вторых… Да в чем, собственно, Вить? Только в том, что не рассказал про обучение в академии. Спросишь, почему не рассказал? А ты бы тогда ПОНЯЛ? Или обвинил меня… ну, хрен его знает, в чем именно, но ведь точно бы обвинил! Вспомни, когда наш с тобой разговор происходил и что мы в тот момент делали. Не готов ты был всю правду узнать, вот и все! Да и сам я, честно тебе признаюсь, тогда всего не понимал. Думал, действую исключительно по собственной инициативе, чуть ли не под трибунал себя загоняю.

– А теперь, значит, понимаешь?

– Теперь – да, хотя тоже не до самого конца, – серьезно кивнул Кобрин. – Прямо мне никто и ничего так и не объяснил. И что-то мне подсказывает, ты все это не хуже меня знаешь, а?

– Знаю, – не стал упираться лейтенант, кивая. – Но говорить об этом, извини, ничего не стану – права такого не имею, разглашать. Сам должен понимать, что к чему. И где я теперь служу.

– Неужели у самого наркома? – Сергей округлил глаза. Собственно, он почти и не играл: откуда ему знать, снились ли Зыкину те самые сны, что он давно уже определил для себя как «пророческие»? И насколько они вообще соответствовали действительности?

– Степ… то есть товарищ генерал-майор, прекрати, пожалуйста! Ну, не могу я ничего тебе рассказать!

– Успокойся, Витя, не стану я у тебя никаких гостайн выпытывать, больно надо. И не собирался, кстати! Не веришь? Тогда давай еще по капелюшечке примем, и я тебе свои умозаключения изложу – это ведь не запрещено? Нет? Вот и хорошо.

Плеснув в кружки грамм по двадцать спирта, Кобрин закрутил колпачок и решительно убрал фляжку – хорошего понемногу.

– За встречу уже пили, теперь давай за нашу победу. Чтобы поскорее, а не так, как в прошлый раз. Помнишь, я в июне говорил, что тебе еще до Берлина переть? Вот давай и выпьем, чтобы скатертью дорожка!

Выпили, разумеется.

– Ну, а теперь слушай, что я надумал. – Сергей откинулся на стуле, вытянув под столом все еще немного ноющую ногу. – Служишь ты нынче наверняка под командованием товарища Берии, тут у меня сомнений нет. Просто не мог он подобное без своего личного участия и контроля оставить. Встречался ли ты с товарищем Сталиным? Не факт, но такое тоже вероятно. Или случится в недалеком будущем.

Кобрин взглянул на напрягшегося особиста:

– Да расслабься ты! Поехали дальше. Про моих бывших «реципиентов»… тебе этот термин, кстати, знаком?

Зыкин молча кивнул, все сильнее и сильнее хмурясь.

– Прекрасно. Так вот – абсолютно убежден, что все мои реципиенты уже побывали или и сейчас находятся у вас. А скорее всего, и большинство тех, чье сознание контролировали другие мои товарищи. Чем все это могло вам помочь? Точно не знаю, могу лишь предположить, что некая часть моих воспоминаний вполне могла остаться в их памяти. Значит, вы наверняка знаете про академию и про то, что представляет собой «Тренажер». Как именно получена эта информация? Специальных приборов у вас точно нет, насчет подавляющей сопротивление химии тоже не уверен, значит, некая разновидность гипноза. Сам с подобным не сталкивался, но знаю, что грамотный гипнотизер на всякие чудеса способен. Судя по страдальческому выражению вашего, товарищ лейтенант государственной безопасности, лица склонен полагать, что попал в точку. Итак…

– Хватит! – решительно отрезал Зыкин. – Ну и зачем ты мне все это рассказываешь?

– Да, в общем-то, просто так, Витька, – тяжело вздохнул командарм. – Просто приятно пообщаться со старым другом, перед которым нет необходимости скрывать, кто я есть на самом деле. Добро, я тебя понял, сворачиваем разговор. Ты мне только одно скажи, вряд ли и ЭТО тоже такой уж секрет: если совсем подопрет – мне помогут? Не лично мне, конечно, а вообще? Армии, фронту?

Прежде чем ответить, Зыкин несколько секунд помолчал, затем решительно кивнул:

– Напрямую мне о подобном не докладывали, сам должен понимать. Но лично я думаю, что обязательно помогут!

– Вот и хорошо, вот и здорово. Особенно если танков подбросят, танки мне очень даже понадобятся. – Кобрин бросил взгляд на наручные часы и присвистнул. – Ого, почти половина четвертого. Нужно хоть немного поспать, наверняка через час разбудят.

Вспомнив кое о чем, Сергей широко улыбнулся:

– Слушай-ка, товарищ Зыкин, а что это у вас за группа «А» такая образовалась? Или тоже секрет?

– Откуда ты… – опешил лейтенант, тут же понимающе кивнув. – А, ну да, конечно. Понятно. Вообще-то да, это секретная информация.

– Мне снова угадывать или сам поделишься?

– Да какие уж от тебя секреты… Цель этой группы – как раз таких, как ты, разыскивать.

– Ну, я примерно так и думал. – Командарм опустился на стоящую в углу штабного помещения койку, застеленную солдатской шинелью, и с натугой стянул сапог с раненой ноги. Размотал портянку и, пошевелив пальцами, пожаловался товарищу:

– Каждый день повязку меняют, а все равно болит, зараза. Вить, там в соседней комнате место есть, можешь смело занимать. Обстановка, сам видишь, спартанская, но жить можно. Как там, твоего сержанта нормально разместили?

– Да, спасибо, он в особотделе переночует. Пока ты совещание заканчивал, я тоже туда сходил, представился да с товарищами познакомился. Нормально все, покормили даже.

Зыкин замялся, не решаясь задать последний из волновавших его вопросов.

– Слушай, я вот еще чего хотел спросить…

– Вить. – Кобрин криво ухмыльнулся. – Ну что ты ломаешься, словно барышня на первом свидании? Ответ «да».

– Точно? – Лицо лейтенанта просияло.

– Да, Витя, точно. Если меня не эвакуируют, я встречусь с твоим начальством. Угадал, ты про это спросить собирался?

– Так точно! – автоматически кивнул тот. – А если…

– Ты же знаешь, я – как и любой из моих товарищей – не в состоянии сопротивляться этому. Если ТАМ захотят – меня все равно отсюда в любой момент выдернут. И останется на моем месте очередной потерявший память командир. А вот если нет – полетим в Москву. Но мое условие ты помнишь: что бы ни случилось, воевать мне не мешать! Приказ твоего начальства – это одно, а безопасность столицы – совсем другое, думаю, сам понимаешь. Все, товарищ лейтенант, иди уже, это я тебе исключительно как старший по званию приказываю. Спокойной ночи…


Глава 5

Лейтенант Серышев, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Высунувшись из башни, лейтенант Серышев вопросительно кивнул мехводу, оттиравшему ветошью измазанные тавотом руки. Стоящий рядом заряжающий держал наготове помятое ведро с водой и ополовиненный кусок серого хозяйственного мыла.

– Витя, ну чего там, машина в порядке? Поедем? Нужно наших догонять, через пару часов темнеть начнет.

– А куда денемся, командир, ясное дело, и поедем, и догоним. – Забросив подальше в кусты окончательно потерявшую былой вид тряпку, Цыганков подставил товарищу сложенные лодочкой ладони: – Лей, Степа, только помалеху, чтобы хватило, больно уж я извазюкался. Иначе тебе же и придется снова к ручью бежать.

– Да хватит, тарщ сержант, отмоетесь. Держите мыло. А нужно, так и сбегаю, тяжело мне разве?

– Добро. – Перекинув ноги через закраину люка, Василий спрыгнул на крышу МТО и уже оттуда спустился на землю.

Взгляд едва ли не против воли зацепился за обрамленную содранной краской свежую отметину на башне – след ушедшей в рикошет вражеской болванки. Память тут же подсказала, что совсем недавно, в августе, нечто подобное в его жизни уже было – там, под Лугой. В тот раз броня не выдержала – танкист до сих пор помнил отозвавшийся в ушах резкий звук, которого не смог заглушить даже наглухо застегнутый шлемофон, и короткую боль в пробитом крохотным осколком плече. И перевитый дымными клубами сгоревшего кордита лучик света, пробившийся сквозь узкую щель разорванного металла[18]. Сегодня броня не поддалась, так что все ограничилось просто звонким ударом, даже не замеченным в горячке боя. Твою мать, а ведь фашистский снаряд снова влепился аккурат напротив его места! Правда, «тридцатьчетверка» – вовсе не легкобронированный БТ, ему не то что чешская тридцатисемимиллиметровка не опасна, а даже, вон, полновесные немецкие семьдесят пять мэмэ, но все равно как-то неприятно…

Серышев сморгнул, усилием воли отгоняя нежданно нахлынувшие воспоминания о первом в его жизни бое, в результате которого он оказался в госпитале с тяжелой контузией и несколькими сломанными ударом казенника свороченной вражеским снарядом пушки ребрами. Второй раз сразиться с гитлеровцами ему довелось только сегодняшним утром. Не одному, понятно, а вместе с новым экипажем, как и он сам, недавно вернувшимся из госпиталя, куда ребята угодили после боев под Смоленском в том же самом августе. Судя по рассказам, мужикам тоже неслабо досталось, но все же куда меньше, чем их командиру, комбригу Сенину. Которого, насколько понял Серышев, ввиду особой тяжести ранения перевели из обычного госпиталя в какой-то специальный, для тех, кто нуждался в долгой реабилитации и прочем восстановлении, и расположенный чуть ли не в самой Москве. С другой стороны, оно и понятно – подполковник все-таки, целый командир бригады!

С ребятами Василий сошелся легко, хоть до сих пор порой и испытывал определенную робость. А как иначе? Мехвод Цыганков еще на Финской воевать начал, а башнер с радиотелефонистом-пулеметчиком на Хасане и Халхин-Голе отметились. Ну, а этим летом – уже под Смоленском. Опытные вояки, ветераны, можно сказать, – не то что он, всего-то один бой прошедший. Правда, фрицев – как называли гитлеровцев его новые товарищи – он тогда тоже намолотил порядочно. Да и орден Красной Звезды за бои под Ивановским имел, в случае чего не стыдно, вроде бы невзначай, и комбез расстегнуть. Награду вручили еще в госпитале, перед самой выпиской, а вот очередное звание присвоили уже в части, где он сразу получил под командование роту «Т-34».

В принципе, он бы и на родные БТ с двадцать шестыми согласился, благо в штате дивизии этих машин имелось достаточно, однако комдив решил иначе. Мол, воевал? Воевал. Немцев бил? Бил. Награду от командования имеешь? Имеешь, причем не медаль, а полноценный орден. Вот и прекращай в собственных силах сомневаться и получай под командование новые машины, поскольку обстрелянные экипажи у меня имеются, а вот с опытными командирами куда хуже. А чтоб меньше мандражировал и дурью маялся, получишь самый героический в дивизии экипаж, бойцов комбрига Сенина, который под Смоленском таких люлей немцу всыпал, что любо-дорого вспомнить. Говорят, если б не его бригада, то фашисты Смоленск еще в августе взяли, а вовсе не в сентябре! Так что цени доверие командования, лейтенант! Чего не умеешь – научат, что не знаешь – подскажут, да и вообще присмотрят.

Новые танки Серышеву, собственно говоря, сразу понравились. Конечно, эти машины тоже нельзя было назвать идеальными, но в сравнении с привычной бэтэшкой, пусть даже и дизельной – просто небо и земля. Да и немцы во встречном бою практически ничего не могли им противопоставить – по броневой защите, мощности двигателя, вооружению и проходимости «тридцатьчетверки» намного превосходили любой вражеский панцер, даже «тройки» и «четверки» последних модификаций. В чем лейтенант сегодня и получил возможность убедиться лично, когда 105-ю танковую дивизию подняли по боевой тревоге.

Согласно полученному приказу, второй роте первого батальона, которую и возглавлял Серышев, предстояло совершить недолгий марш-бросок на юго-запад, где подыскать место для засады, замаскироваться и ждать дальнейших распоряжений, благо командирская «тридцатьчетверка» была радиофицированной, как и машины взводных. Аналогичный приказ получил и ротный-раз, только район его боевых действий располагался значительно севернее. А вот тяжелые танки пока оставались на месте. Почему, лейтенант точно не знал, хоть и догадывался: командование решило попридержать тяжеловесов на тот случай, если придется становиться в глухую оборону. Недаром же уже сутки пехотинцы рыли и маскировали полнопрофильные капониры, укрывавшие могучих «ворошиловых» по самую башню.

Легкие танки в боевых действиях пока не задействовались, хоть тоже находились в полной готовности, то есть заправленные и получившие двойной (а на самом деле – сколько сумели запихнуть) боекомплект. Положенного по довоенным штатам батальона химических танков в составе полка больше не имелось – ныне он стал 2-м и 3-м батальонами, хоть большинство огнеметных «Т-26» никуда и не делось, разумеется. Собственно, уже никакого и не полка – еще в начале августа полки были реорганизованы в бригады, непосредственным свидетелем чему являлся нынешний экипаж лейтенанта Серышева. Войну мужики встретили еще в составе ТП, а первый бой приняли уже в бригаде.

До указанного «батей» квадрата добрались быстро и без проблем, благо имелась достаточно подробная карта с заранее нанесенными кроками маршрута. Дорогу, на которой предстояло организовать засаду, тоже нашли сразу. Василий, до сего момента, так уж получается, о танковых засадах только слышавший, поначалу испытывал по поводу задания определенные сомнения, отчего порядком робел, хоть и пытался это всеми силами скрыть. А как иначе? Может, у него под комбезом и боевой орден, но реальный бой-то за плечами всего один! Точнее, не один, конечно, там, возле моста, они долгонько фрица трепали, но сам факт…

Однако мехвод Цыганков, прекрасно уловивший состояние нового командира, в два счета развеял его сомнения, рассказав, что именно так они в основном и воевали с товарищем комбригом под Смоленском. В том смысле, что не перли дуром немцу в лоб, а устраивали ему фланговые засады, спокойно расстреливая в бортовую проекцию, а некоторых – так и в жопу, в смысле – в корму. После чего отходили для перегруппировки и повторяли атаку.

Не верить более опытному товарищу, который, ко всему прочему, еще и старше на десять с хвостиком лет, никакого повода не было, и Вася понемногу успокоился.

И даже нисколечко не обиделся, когда Виктор, вручив ему топор, с ухмылкой сообщил:

– Ты б это, командир, сходил веток, вон, для маскировки нарубал, что ль? Заодно и мозги проветришь, полезное дело, точно говорю. А мы пока машинку проверим.

– Так, а ежели попрут? – слегка растерянно пробормотал Серышев, вертя в руках топор.

– А ежели попрут, товарищ лейтенант, – с абсолютно серьезным выражением лица ответил танкист, – так мы без вас ни-ни, ни одного гада не сожжем! А вот уж как вернетесь, так сразу и всех! Ладно, пошутили и будет. Серьезно говорю, сходи, командир, пройдись, погодка вон какая замечательная. И башнер с тобой сходит, верно, Степа? Только ветки с листьями рубайте, еще не все осыпались.

Как ни странно, недолгая «прогулка» и на самом деле помогла, вернувшись обратно с охапкой свежесрубленных веток, Василий не ощущал в душе практически ни малейшего волнения. Скорее наоборот, теперь ему просто до одури хотелось, чтобы фашисты появились поскорее и можно было, наконец, заняться тем, ради чего они здесь и оказались: бить проклятого врага! Да и новую пушку хотелось увидеть в деле – десять выпущенных на полигоне по фанерным щитам снарядов не в счет. Фанеру и из пистолета можно продырявить, а вот как поведет себя немецкая броня?..

Едва успели замаскировать машину и принять доклады взводных, отчитавшихся о том же самом, как Серышева вызвал комбат. Сообщивший, что, по данным разведки, передовые части гитлеровцев уже в нескольких километрах от них. Согласно приказу, разведку 4-й танковой дивизии, наступавшей в этом направлении, следовало пропустить, дождавшись подхода основных сил, которые и были их целью. Никаких сроков не устанавливалось – действовать предлагалось по обстоятельствам, после чего отступить. Пожалуй, единственным, что в полученном приказе оговаривалось отдельно, – избегать неоправданных потерь. Та самая тактика «ударил – отошел», о которой недавно и рассказывал Цыганков. Сейчас Василия это уже не особенно удивляло: похоже, родное командование научилось воевать как-то иначе, нежели в самом начале войны…

Минут через семь мимо протарахтела пара мотоциклов и полугусеничный броневик – передовой дозор. По сторонам фрицы практически не глядели, сидя внутри своей угловатой коробки, над бортами которой торчало аж целых два пулемета, так что заметить замаскированные в подлеске «тридцатьчетверки» у них особых шансов не было. Спустя еще пять минут следом прошла небольшая колонна из двух легких танков, еще одного бронетранспортера, немного покрупнее первого, и тентованного грузовика с размалеванной камуфляжными разводами кабиной и кузовом. Первый танк, уже виденный во время августовских боев чешский «тридцать пятый», лейтенант узнал сразу – сам подобные бил. Во втором же, более приземистом и с тонким хоботком скорострельной пушки в граненой башне, почти без сомнений опознал немецкий «Pz. II». Этих тоже отпустили, не тронув. Едут себе разведчики, и пусть себе едут да разведывают. Не их забота. Чем дольше будут считать, что дорога безопасна, сообщая об этом своим – у них, поди, на каждом танке по радиостанции, вон как антенны качаются, – тем лучше.

Снова потянулись томительные минуты ожидания. Первая, вторая… десятая. Что-то не очень-то они, похоже, и спешат! Наконец в приоткрытом на ладонь башенном люке раздался усиливающийся с каждым мгновением низкий рокот множества моторов. Ну, вот и все, дождались…

Зачем-то подергав ремешок шлемофона, Серышев легонько пихнул в плечо стрелка-радиста:

– Гриша, связь с «коробочками». Передавай: «Начинаем работать, цели разбирать согласно номерам, четным от головы колонны, нечетным – наоборот, огонь по готовности, первый – мой».

Разумеется, никакой особенной необходимости в этом не имелось, все и без того было говорено-переговорено, и командиры танков прекрасно знали, что и кому делать, но и молчать сейчас лейтенант просто не мог – это было выше его сил.

– Степа, бронебойный. Сигналы помнишь?

– Обижаете, тарщ командир, не в первый раз. – Сбоку клацнул, запирая в казеннике первый унитар, орудийный затвор. Не дожидаясь выстрела, Анисимов чуть пододвинулся, примеряясь, как бы половчее выдернуть из укладки следующий, и замер, напрягшись.

Время, казалось, окончательно замедлилось, словно в пружине исполинских часов постепенно заканчивался завод; секунды тянулись тягуче, как загустевший на сильном морозе соляр. Мир сузился до размеров боевого отделения, снаружи которого остались только враги и этот действующий на нервы, вибрирующий гул, проникающий сквозь броню и натуго затянутый на голове танкошлем…

Первым в колонне шел опять-таки чешский «Pz. 38» (t), в реальности Василием пока еще ни разу не виденный, но заочно знакомый по методичкам. Уж больно характерным был его высокий силуэт с истыканной множеством заклепок броней и четыре опорных катка большого диаметра. Как ни хотелось Василию пропустить легкий танк, сосредоточив огонь на идущей следом угловато-приземистой «четверке» с коротким огрызком «KwK 37», которую он тоже опознал сразу (ну, еще бы не опознать, с такой-то ходовой из скомпонованных попарно аж целых восьми катков!), но тактический номер на вражеской башне не позволил ему этого сделать. Не то чтобы он особенно разбирался в номенклатуре обозначений гитлеровских танков, но абсолютно точно помнил, что одновременное сочетание букв и цифр означает именно командирскую машину. В частности этот, с индексом I-02, скорее всего, принадлежит заместителю командира первого батальона[19], поэтому упускать гада никак нельзя.

Подведя прицельную марку под срез башни – хоть с трехсот метров этой жестянке, куда ни стрельни, все одно край, – Василий зачем-то задержал дыхание и плавно опустил подошву на педаль.

Бум-м! – «тридцатьчетверка» качнулась всеми своими немалыми тоннами, отдача швырнула казенник назад. Стреляная гильза, звякнув об отражатель, улетела в пока еще не прогоревший мешок. В лицо знакомо пахнуло кордитной тухлятиной, пока еще не сильно, всего лишь первый выстрел. Степан сноровисто выхватил из хомутиков укладки новый патрон, пихнул в ствол. И, пользуясь несколькими свободными секундами, выбросил в полураскрытый люк все еще курящуюся дымом гильзу. Впрочем, всего этого Василий не видел, закусив от волнения губу, наблюдая за полетом снаряда.

Разумеется, он не промазал, подсвеченный тусклым в дневном свете огоньком донного трассера бронебойный, разметав в клочья закрепленный на надгусеничной полке ящик с ЗИП, воткнулся именно туда, куда и полагается, – на ладонь ниже башенного погона. Вошел буквально как в масло – даже искр почти не было. Танк дернулся, вильнул в сторону… и продолжил движение, хоть и значительно медленнее, понемногу забирая влево. Серышев сморгнул: что за?! Насквозь он его, что ли, продырявил? Почему не горит, не взрывается?

«Прага» – подсказала память название этой машины – внезапно снова дернулась, загребая правой гусеницей, – и наконец заглохла ровнехонько поперек дороги. Откинулся башенный люк, но изнутри никто не показался, лишь рука в черном комбинезоне продолжала мертвой хваткой держаться за скобу, видимо, пытавшийся покинуть танк панцерман умер прежде, чем сумел выбраться.

И тут же взорвался идущий следом танк, тот самый «Pz. IV», который так мечтал собственноручно спалить Серышев. Причем на сей раз именно что взорвался, все по-честному: снаряд угодил в боеукладку. Короткий и почти бесцветный всполох, невысоко подскочившая над погоном граненая башня – и мощный столб дымного бензинового пламени, одновременно рванувшегося изо всех люков. Спустя полсекунды – еще один взрыв, куда мощнее, видимо, с небольшим запозданием сдетонировали оставшиеся снаряды. Там, под Лугой, ничего подобного Васька не видел, воюя исключительно с легкими панцеркампфвагенами (запомнил-таки мудреное немецкое словечко!), но этого фрица буквально вывернуло наизнанку: башню отбросило в сторону, а подбашенную коробку причудливо выворотило вперед наподобие крышки вскрытой консервной банки[20].

Одновременно подбили еще две машины ближе к концу колонны, но этого лейтенант видеть, разумеется, не мог: занявшая засаду вдоль опушки рота контролировала больше километра дороги. Основной задачей было замкнуть огневой мешок, по возможности уничтожив попавших в него гитлеровцев, после чего отступить. Немцы в любом случае оказывались в проигрышном положении: узкая грунтовая дорога просто не позволяла им воспользоваться свободой маневра. Обойти по обочинам возникший на шоссе затор можно, благо откосов тут не имелось по определению, но при этом попадаешь под перекрестный огонь замаскированных в зарослях русских танков. Учитывая, что колонна была смешанной, вместе с бронетехникой двигались и автомашины с пехотой, и тягачи – в основном те же самые грузовики с пушками на буксире, – разгром на протяжении этого самого километра был полным.

Наведя прицельную марку в борт похожего на колун бронетранспортера, из кормового люка которого споро сигали пехотинцы, Серышев даванул ногой на педаль спуска. Уже не плавно, как минутой назад – бой скоротечен, и вряд ли с момента его первого выстрела прошло больше времени, – а со всей дури. Небось, не собьет прицел, под ним почти тридцать тонн! Двадцать восемь с половиной, ежели точно. Не сбил. Просто прицелился хреново – снаряд угодил в ведущее колесо, выворотив его вместе с двигателем и сбросив бронекоробку с дороги. Даже жаль, что башнер не осколочно-фугасным зарядил – тогда б результат ничуть не худшим оказался, зато еще и пехотинцам бы досталось!

– Командир, время! Валим, пока не прицелились! – проорал в ТПУ мехвод, срывая танк с места. Подмяв кормой близлежащие кусты, «тридцатьчетверка» развернулась, меняя позицию. В триплексе командирской панорамы мелькнул ствол молодой сосенки, крона дернулась, мазнув по башне, ушла куда-то вниз, подмятая скошенной лобовой броней. Прокрутилась, раскидывая дерн и клочья измочаленной коры, правая гусеница.

«Жалко, – мелькнула самым краешком сознания несвоевременная мысль. – Дерево-то в чем виновато? Росло себе и росло. Вот же, суки фашистские, кто вас сюда, твари, звал?!»

Отведя машину метров на двадцать, Цыганков сбросил газ, снова разворачиваясь лбом к дороге.

– Готово, командир, два выстрела!

– Понял… – глухо, едва ли Витька его расслышал, пробормотал Серышев, приникая к резиновому налобнику прицела. Так, довернуть башню, еще немного, еще… что тут у нас? Грузовик? Да еще и с пушкой на прицепе? Отлично.

– Степа, осколочный. Следом пихай бронебой.

Башнер, не отвлекаясь на никому не нужные реплики – все равно слышимость в переговорном устройстве была, мягко скажем, не шибко хорошей, – молча выполнил приказ, затвор сочно лязгнул, запирая в каморе очередной унитар.

С прицелом Василий, пожалуй, только лишь сейчас окончательно втянувшийся в ритм боя, особенно не заморачивался: какой смысл? Просто подвел треугольник чуть пониже края тента и выпалил.

Бум!

Толчок отдачи, скраденный тоннами брони. Обдавший потное лицо жар и шелест откатного механизма. Шибающая в нос тухлая кордитная вонь, несмотря на приоткрытый люк, постепенно заполняющая боевое отделение. Тонкий латунный звон экстрактированной гильзы и шумный выдох Анисимова, выпихнувшего горячий цилиндр наружу.

Ду-д-дух! – похоже, тупорылый грузовик не только тащил пушку, но еще и вез в кузове боеприпасы к ней, уж больно мощно рвануло. На месте автомашины на долю секунды вспухло огненно-рыжее облако, волна спрессованного воздуха навалилась на опушку, срывая с ветвей багряные осенние листья, запорошила каким-то мусором командирскую панораму и, мягко ткнувшись в лобовую броню, иссякла, признав полное поражение перед громадой русского танка. От превратившегося в факел «Опеля» не осталось практически ничего, лишь перекрученная рама, лохмотья кабины и раскиданные в радиусе десятков метров мелкие обломки. Да еще лениво чадящий изодранный тент, заброшенный ударной волной на самую верхушку ближайшего дерева.

– Бронебойный! – сообщил башнер, с детской обидой глядя на прогоревшую перчатку. – У, с-сука, совсем же новая!

– На, с-сука! – в такт товарищу азартно проорал Серышев, стреляя в лоб начавшему разворачиваться немецкому танку, еще одной «четверке». Сноп искр, неслышимый сквозь броню и грохот боя визг рикошета. Промах! Чуть бы левее – и…

Срез кургузой фашистской пушки расцвел белесым цветком ответного выстрела – вражеский наводчик тоже обнаружил цель и успел навести орудие.

Бдз-з-зынь!

«Тридцатьчетверка» вздрогнула, приняв смертоносный подарок бортом судорожно дернувшейся башни. Тоже рикошет! Смазал, гад, смазал!

Не дожидаясь команды, Цыганков врубил заднюю передачу, буквально вбивая танк в заросли и сопровождая происходящее отборнейшим трехэтажным матом. Окутавшаяся густым солярным выхлопом корма подрубила очередное оказавшееся на пути дерево, опрокинув его на броню. Виктор навалился на левый фрикцион, подворачивая, опытный Бошков тоже ухватился за рычаг, помогая товарищу. Серышева мотнуло из стороны в сторону, едва не сбросив с сидушки – удержаться удалось в самый последний момент.

Нещадно ломая подлесок, «тридцатьчетверка» проехала несколько метров, выходя из пристрелянного противником сектора, и замерла. Василий приник к прицелу, торопливо осматриваясь. Видимость была так себе, оптику запорошило какой-то трухой и листьями, но не вылезать же наружу?

«Хоть бы антенну какой деревяхой не сшибло, – мелькнула мысль. – Как тогда с ребятами связываться?»

В нескольких десятках метров впереди что-то жарко горело среди деревьев – немцам удалось поджечь один из танков роты. Уже не один, увы, по ту сторону дороги тоже полыхнуло. Кого именно подбили, лейтенант не знал, видел только, как сорванная детонацией боезапаса башня, сшибая нижние ветви, плюхнулась кверху погоном почти у самой дороги. Сволочи!

Скрипнув зубами, Василий довернул башню и закрутил маховички наводки, отыскивая недобитый «Pz. IV». Вот и он, сука. Удачно стоит, почти под прямым углом по нормали. Подставился, падла! Так, марку чуть пониже башни, прямо на четко различимый на серой броне белый трафаретный крест. Готово. Педаль в пол. Выстрел!

В этот раз не промазал: окутавшись роскошным букетом искр, болванка вошла точнехонько туда, куда он и целился. Панцер вздрогнул и замер на месте. Откинулся башенный люк, откуда показался немецкий танкист. Разумом понимая, насколько глупо терять драгоценные мгновения, лейтенант, не в силах совладать с внезапно обуявшей все его естество яростью, дотянулся до рукояти спаренного «ДТ» и выдавил спуск. Очередь прошлась по броне, перечеркнув высунувшегося фрица на уровне груди, судорожно дернувшись несколько раз, тот обвис, запрокинувшись назад. А Васька продолжал жать на гашетку, плавно поводя стволом. Пули высекали искры, с визгом – разумеется, звуки не пробивались сквозь броню, но Серышев отчего-то был абсолютно убежден, что слышит этот противный звук – уходили в рикошет, разбрасывая капли расплавленного свинца и крохотные клочки латунных оболочек. Попытавшемуся выбраться через передний люк механику-водителю одна из них попала в голову; другого фашиста, вылезшего через бортовую дверцу башни, настигла уже на обочине. Крутнувшись вокруг оси, фриц подломился в коленях, мешком оседая на землю. А больше из курящегося сизым дымом, но так и не вспыхнувшего танка никто и не показался…

– Долго стоим! – зло рявкнул Цыганков, вновь трогая бронемашину с места. – Протяну метров двадцать и делаю короткую. Готов, командир?

– Готов, давай.

Крайней целью этого боя для лейтенанта Серышева стал еще один полугусеничный броневик, только какой-то странный, здоровенный, но с открытым сверху невысоким квадратным кузовом, затянутым пыльным тентом. Этого спалили осколочно-фугасным, влепив в аккурат посередке этого самого кузова, рвануло, любо-дорого поглядеть, тент в одну сторону, клочья смятого ударной волной металла – в другую. Еще и полыхнуло, мама не горюй, – похоже, внутри находились бочки с бензином. Жаль, едущие в нем немцы успели разбежаться.

А затем Серышев, приняв сообщения от двоих уцелевших взводных – третьего, Кольку Енакиева, сожгли пару минут назад; взрыв именно его танка и видел Василий, – понял, что пора отходить. Иначе немцы, окончательно придя в себя, сумеют перегруппироваться и начнут бить куда прицельнее, нежели сейчас. Да и боевая задача, по большому счету, выполнена: потеряв всего две машины, удалось уничтожить как минимум десятка полтора вражеских, не считая бронетранспортеров и автотранспорта. О потерях в живой силе Серышев даже не догадывался, хоть и предполагал, что тут счет идет уже чуть ли не на сотни.

И все же уходить просто так не хотелось, тем более что гитлеровцы вряд ли ждали от русских подобной самоубийственной наглости. А ежели и ждали, так все равно хрен успеют отреагировать и нормально прицелиться!

Потому, скомандовав «делай как я», Василий вывел «тридцатьчетверку» из-под деревьев, на максимальной скорости пройдя вдоль шоссе. Следом, повторяя маневр командира, рванулись и остальные танки. Скрежетал под гусеницами сминаемый металл, орали не успевшие убраться подальше от дороги фрицы, грохотали, не жалея патронов, оба пулемета, курсовой и спаренный с пушкой.

В полной мере оценить эффективность этой атаки Серышев не мог, больно уж быстро все произошло, но в том, что немцам напоследок неплохо досталось, был уверен. По крайней мере, его экипаж записал на свой счет два раздавленных грузовика, какой-то совсем небольшой двухосный вездеходик и протараненный в самом конце, когда советские танки уже сворачивали на неприметную лесную грунтовку, броневик, судя по ажурной антенне над крышей, то ли командирский, то ли связной. Откуда именно он взялся, ни лейтенант, ни мехвод Цыганков так и не поняли, вероятно, прятался, съехав с грунтовки в самом начале боя, в придорожных кустах. Но когда в десятке метров по курсу внезапно показался покрытый камуфляжными полосами борт, отворачивать оказалось поздно. Да и незачем, больно уж велика была разница в массе.

– Держитесь!!! – заорал Витька, вжимаясь в сиденье за секунду до того, как двадцать восемь тонн стали, помноженных на пять сотен лошадиных сил, ударили в угловатую восьмиколесную коробку. Мощный толчок, едва не сбросивший танкистов со своих мест, утробное рычание дизеля, вой и скрежет раздираемого металла.

«Тридцатьчетверка» на несколько секунд задрала лоб, громоздясь на опрокинутого на бок противника, затем резко просела, тонкая противопульная броня не выдержала, сминаясь. Под днищем противно завизжало, снова заковыристо выматерился мехвод, почем зря поминая всех на свете женщин легкого поведения и их непутевых родительниц. Перевалившись через искореженный корпус, танк выровнялся, двинувшись следом за ушедшими вперед товарищами.

А спустя полчаса Цыганков, глухо ругнувшись себе под нос, мрачно сообщил в ТПУ:

– Все, командир, похоже, приехали. Как говорил товарищ комбриг, песец подкрался незаметно. Остановка нужна.

– Вить, чего случилось? Что еще за песец такой?

– Да броневик тот долбаный… зря мы его в лоб приняли. Похоже, с трансмиссией что-то, и дизелек греется. Если не разобраться, в чем дело, до своих точно не доберемся, километра через два наглухо встанем. С ума сдуреть, мать-перемать…

– А догоним наших то?

– Догоним, командир, – ухмыльнулся Цыганков, обменявшись с радиотелефонистом быстрым взглядом. Гриша понимающе кивнул, припомнив то же, что и товарищ: однажды они уже догоняли своих, отстав из-за разбитой немецким снарядом гусянки. Правда, тогда машиной командовал подполковник Сенин, а дело происходило под Смоленском. Да и само возвращение оказалось полным самых неожиданных приключений.

Сначала, решив срезать путь, чтобы не глотать пыль в многокилометровой колонне выводимых из несостоявшегося «котла» войск, наткнулись на младшего лейтенанта Саблина, застрявшего посреди леса со своим спалившим все горючее танком, затем раздолбали фашистскую бронегруппу, отбив пленного советского разведчика, которого и доставили поздним вечером на броне в госпиталь.

А еще через сутки был тот бой в раскатанной по бревнышку деревне, которой фатально не повезло оказаться на перекрестье двух магистральных дорог, подходящих как для наступления в направлении Смоленска, так и для отхода из города. И которую гитлеровцы собирались оборонять до последнего. Собирались, да не срослось, танки Сенина расчихвостили фрицев в хвост и в гриву, имитируя направление основного удара.

Но потом начался авианалет, родную «тридцатьчетверку» разворотило прямым попаданием немецкой бомбы, а экипаж комбрига в полном составе оказался в тыловом госпитале…


Интерлюдия

Москва, Кремль, октябрь 1941 года

– Ну, вот видишь, Лаврентий, а что я говорил? – Выслушавший короткий доклад народного комиссара товарищ Сталин выглядел откровенно довольным. Берия не решился сообщать о подобном по телефону, несмотря на позднее время, лично приехав в Кремль, едва только получил шифрограмму из штаба 24-й армии. – Какой молодец этот твой Зыкин! Нашел все-таки нашего гостя! Ай, какой молодец!

– Нашел, Иосиф Виссарионович, – на всякий случай подтвердил Лаврентий Павлович. – И не только нашел, но и наладил с ним устойчивый контакт!

– Да, ты говорил. Значит, вдвойне молодец, нужно будет поощрить товарища лейтенанта. Но с этим мы с тобой немного позже разберемся. Товарищ Конев прибыл?

– Так точно, товарищ Сталин, только что прилетел. Прибудет буквально в течение получаса, с Центрального аэродрома он уже выехал.

Сталин помолчал несколько секунд, то ли о чем-то размышляя, то ли выдерживая одному ему понятную паузу. Передвинул в сторону пепельницу, отложил на край стола несколько листков бумаги.

– Лаврентий, скажи мне, ты как думаешь – почему именно Ракутин? Почему именно двадцать четвертая армия?

Наркомвнудел откашлялся, прежде чем ответить:

– Полагаю, товарищ Сталин, потому, что в данный момент именно этот участок фронта стратегически важен. Тем более это полностью подтверждается имеющимися у нас сведениями… из будущего. Да вы ведь и сами знаете, мы с вами это уже обсуждали.

– Знаю, конечно, – кивнул Иосиф Виссарионович. – Обсуждали, помню. И не раз. Просто хотел еще раз твое мнение услышать. Значит, все-таки Вязьма, не ошиблись потомки… А что у нас там вообще творится, Лаврентий? Как с войсками обстоит, со снабжением?

– Нормально обстоит, товарищ Сталин, – нисколько не удивившись вопросу, хотя, можно подумать, САМ обо всем этом не знает, твердо кивнул народный комиссар.

– Подробнее, конечно, вам товарищ генерал-полковник доложит, но все, что могли, мы сделали. Армии Западного и Брянского фронтов полностью укомплектованы, боеприпасов и горючего достаточно как минимум на две недели непрерывных боев. Но ответственные товарищи из наркопээса[21] готовы к круглосуточной работе по доставке грузов к передовой, подвижной состав в наличии имеется. Парк бронетехники усилен частично за счет новых машин, частично – тех, что выходили из окружений во время летних боев. Почти треть экипажей – из числа успевших повоевать танкистов, пехотные части тоже пополнены ветеранами. Еще две танковые бригады, укомплектованные согласно новым штатам, готовы к отправке под Вязьму, прибудут буквально в течение недели. Между прочим, бывший экипаж подполковника Сенина после госпиталя тоже отправлен в двадцать четвертую армию. Я не препятствовал, толковые бойцы. С авиацией немного похуже, но собрали все, что могли, без опасности оголения других фронтов. Согласно моим данным, ротацию отдельных частей немецкой разведке в целом обнаружить не удалось.

– В целом?

– Особые отделы работают, можно сказать, круглосуточно, товарищ Сталин! Разумеется, что-то просочится или уже просочилось, не без этого, но именно что В ЦЕЛОМ фашисты пока ничего не заподозрили. Собственно, теперь, после начала «Тайфуна», это уже не имеет особого значения. Опоздали они, товарищ Сталин!

– Значит, все по нашему плану?

– Так точно! С секретной директивой НКО по результатам летних кампаний и действий того же Кобрина все старшие командиры рангом от командарма до комдива включительно ознакомлены. Мои люди информируют, что отнеслись серьезно. Особенно к той части, где описывалось, как все могло бы произойти, удайся немцам замкнуть котлы под Белостоком, Минском и Смоленском. Про бои на Лужском рубеже там тоже имеется подробная информация. Полагаю, прониклись.

– Хорошо, – задумчиво кивнул Иосиф Виссарионович. – Это очень хорошо, что прониклись. Но теперь твоим людям нужно внимательно смотреть, кто совсем проникся, а кто не совсем, да, Лаврентий? Не умеющие или не желающие учиться на собственных и чужих ошибках нам не особенно и нужны. Слишком дорого эти ошибки нам обходятся… людей жалко, и гражданских, и бойцов.

– Разумеется, товарищ Сталин, – кивнул, блеснув стеклами пенсне, Лаврентий Павлович, – работа ведется. Не только нами, армейцы тоже подключились, все необходимые сведения им переданы.

На несколько минут в кабинете повисло молчание. Сталин неторопливо занимался трубкой, потроша папиросы из раскрытой пачки и бросая пустые картонные гильзы в пепельницу, народный комиссар просто молчал, пытаясь угадать, каким будет следующий вопрос. Если будет, конечно.

В проеме приоткрывшейся двери показался Поскребышев, молча кивнувший хозяину кабинета.

– Хорошо, Лаврентий, – нарушил молчание Сталин, закуривая. – Давай мы сейчас у товарища Конева про обстановку на фронте узнаем, вон он как раз приехал, а уж после наш с тобой разговор закончим. Я тебя правильно понял, что товарищ Кобрин собирался сегодня ночью со своим старым боевым товарищем Зыкиным о чем-то поговорить?

– Именно так! – Лаврентий Павлович, разумеется, отметил про себя, что Вождь впервые назвал фигуранта «товарищем», но пока не мог даже приблизительно предположить, что именно это должно означать.

– Интересно, о чем они станут говорить? Как думаешь?

– Точно не знаю, товарищ Сталин, но лейтенант Зыкин должен аккуратно и ненавязчиво довести до нашего гостя предложение о встрече с вами.

– Ненавязчиво – это очень правильно придумано, – ухмыльнулся Иосиф Виссарионович. – Но, есть такое мнение, лучше было бы прямо сказать. Э, не напрягайся, я пошутил. Все он прекрасно понимает. И, разумеется, согласится. Но не сразу, а после успешного завершения своего задания, нет?

– Вы совершенно правы, именно так мы и предполагаем.

– Но если этот твой Зыкин попробует надавить…

– Ни в коем случае, товарищ Сталин! – Не сдержавшись, наркомвнудел даже поднялся со стула. – Это абсолютно исключено! Лейтенант Зыкин имеет совершенно четкие инструкции, как именно поступить в той или иной ситуации!

– Да знаю я, – махнул рукой хозяин кабинета, «присаживайся, мол». – Знаю. Все, закончили, об остальном позже поговорим. Ты, Лаврентий, сходи пока, распорядись, чтобы товарищ комфронта заходил. И скажи Александру Николаевичу, пусть нам чай приготовят…


Глава 6

Район Вязьмы, ПТОП 90-го артполка 19-й СД, октябрь 1941 года

Холодный осенний дождь начался еще ночью. Мелкий и противный, он шел уже третий час, постепенно превращая почву в липнущий к подошвам сапог и ботинок пластилин, потихоньку размывал брустверы и заставлял оплывать стенки артиллерийских капониров и окопов приданного в прикрытие ПТОПа стрелкового батальона 282-го полка. Дождевая вода скапливалась на дне траншей, превращая еще недостаточно утрамбованную ногами бойцов глину в хлюпающее месиво. Монотонный шелест падающих на каски и плащ-накидки капель безумно раздражал, как и проникающая под одежду промозглая сырость.

Мокнущих бойцов радовало лишь одно: фашистам в этих условиях еще и наступать. Танкистам еще повезло, им-то дождь нипочем – по крайней мере, до тех пор, пока тяжеленная бронемашина не завязнет, беспомощно перелопачивая гусеницами грязь, и нужно будет, хочешь не хочешь, вылезать наружу, – а вот пехотинцам в любом случае придется солоно. Особенно когда настанет время спешиться и бежать следом за панцерами по размокшему полю, коих в этой местности имелось в достатке. А от винтовочной или пулеметной пули и летом не шибко увернешься, что уж про сейчас говорить?

Но еще более приятным было то, что подобная погода практически сводила на нет действия немецкой авиации. С особой остротой это понимали уже успевшие побывать под налетами пикировщиков ветераны – низкая облачность не позволяла вести прицельное бомбометание. Собственно, фрицы в таких условиях, как правило, и вовсе не покидали своих аэродромов.

В отличие от августовских боев под Ивановским, сейчас Кобрин постарался максимально использовать все преимущества противотанковых опорных пунктов, благо местность в большинстве своем этому вполне способствовала. Не везде, разумеется, все-таки окрестности Вязьмы тоже не слишком схожи с широкими курскими или белгородскими степями, где тактика ПТОП была впервые применена в ТОЙ истории, но зато и не узкое дефиле, стиснутое лесами и непроходимыми болотами Ленобласти.

К сожалению, Сергея снова поджимало время – ведь в прошлое он попал в первый день немецкого наступления. Правда, неожиданно выяснилась интересная подробность, о которой он не имел ни малейшего представления, зато прекрасно знал его нынешний реципиент. Как оказалось, еще три недели назад генерал-майор Ракутин получил – в числе прочих командиров уровня от дивизии и выше – опечатанный пакет с секретной директивой НКО, в которой подробнейшим образом разбирались боевые действия РККА во время летних сражений, в частности… его же собственные, сначала на западной границе, затем под Смоленском и на Лужском рубеже. Отдельный раздел посвящался немецкой тактике, с точки зрения Сергея, информация подавалась достаточно толково, со всеми необходимыми для наилучшего понимания пояснениями и схемами. Изложенные в директиве рекомендации, касающиеся организации обороны и наступления, были обязательны к исполнению, хоть командирам и предоставлялись широкие – широчайшие даже – возможности для импровизации. Но опять же с оглядкой на оную директиву.

Основной идеей, которую Ставка пыталась донести до командиров, было нечто вроде «проявлять инициативу – правильно и крайне похвально (а наоборот – порой преступно и даже наказуемо разжалованием и отстранением от командования), но при этом нужно просчитывать результат своих действий как минимум на пару ходов вперед». Поскольку летние сражения показали, что тот же контрудар – вещь хорошая и даже замечательная, но вот оказываться после этого в котле только лишь потому, что не учел ответных действий противника и не обговорил до мелочей взаимодействие с «соседями», очень плохо для здоровья и карьеры. Поскольку то, что прощалось летом – да и то не всегда, примеры всем известны, – сейчас уже точно закончится исключительно расстрельной стенкой…

Помимо этого (о чем Кобрин тоже узнал из памяти реципиента), размещенные в районе Вязьмы армии были существенно усилены, прежде всего бронетехникой и обстрелянными бойцами, прошедшими бои июня-августа или вернувшимися из госпиталей. И – что понравилось Сергею особо – дивизионами реактивной артиллерии. Вот уж поистине царский подарок! Даже в прошлой истории 33 дивизиона из имеющихся неполных шести десятков находились под Москвой, сейчас же их число увеличилось еще на пять. Причем большинство – непосредственно в составе армий, которым предстояло принять первый и самый мощный удар «Тайфуна». А ведь даже один полнокровный дивизион БМ-13 – это двенадцать пусковых с шестнадцатью направляющими на каждой! Итого – почти две сотни ракет, одновременно обрушивающихся на противника. Для этого времени – просто фантастическая мощь и плотность накрытия! Недаром фрицы в полном смысле сходили с ума, даже единожды побывав под ударом легендарных «катюш». С логистикой тоже стало куда лучше, чем в прошлый раз, по крайней мере, на бумаге.

Что же касается упомянутых ПТОПов, то работа по их спешному возведению в ключевых точках района началась еще до его появления в прошлом. Как доложил начштаба Кондратов, противотанкисты успевали развернуться не везде, но в целом все-таки успевали. Проблема с доставкой боеприпасов тоже решалась, и достаточно успешно. Взглянув на схему размещения опорных пунктов и прикинув направления немецких ударов, Кобрин вынужден был признать, что ситуация складывается вполне оптимистичная. Основные направления более-менее перекрыты, а с теми, что спланировал хитро… в смысле, быстроногий Гейнц и о которых до появления в этом времени Сергея никто вовсе не знал, будем надеяться, справятся наши героические танкисты. Тем более техники им товарищ Сталин подкинул сверх штатов, в первую очередь «тридцатьчетверок» и «КВ». А раз подкинул, значит, работает его информация, еще как работает! Собственно говоря, понятно, что работает. Вон оно, живое подтверждение, в соседней комнате сидит, лейтенантом Зыкиным называется…

Интересно, как там его бывший экипаж, с которым воевал под Смоленском в ранге комбрига? Витька Цыганков, Гриша Божков, Степка Анисимов? Ведь наверняка уже выписались из госпиталя и вернулись в действующую армию. Значит, вполне могут и тут оказаться – более обстрелянных да опытных бойцов и найти сложно, вторая война за плечами. А если на всех троих раскинуть, так и вовсе третья: Финская, Халхин-Гол с Хасаном, теперь вот с немцами. Выяснить бы, да как? Не требовать же у комдива 105-й танковой поименные списки экипажей? Глупости… да и не нужно это никому. Какой смысл, все одно парни его не узнают. С какой стати генерал-майор Ракутин вдруг станет ассоциироваться у них с подполковником Сениным, с Витькиных слов пребывающим сейчас в каком-то подмосковном неврологическом госпитале для высшего комсостава?

Отбросив несвоевременные мысли, Кобрин вернулся к исчерканной разноцветными карандашными пометками карте. Пока вроде все нормально – опорники расположены, как им и полагается, на не превышающем семьсот-восемьсот метров друг от друга расстоянии и с взаимно перекрывающимися секторами огня. Иными словами, каждое орудие может вести стрельбу не только по фронту, но и по флангам, при этом постоянно находясь в пределах прямой видимости и огневой связи с соседями. Решат фрицы вклиниться между двумя позициями – попадут под огонь в бортовую проекцию, причем сразу с двух сторон. А с легкобронированными целями, если вдруг проскочат, бойцы разберутся при помощи противотанковых ружей, этого добра на каждом опорном пункте достаточно, как и патронов к ним. Так что не зря фрицы в 1943-м так вдохновились русскими Pakfront[22], весьма высоко оценив эффективность этой тактики, стоившей им множества навечно оставшейся на полях сражений бронетехники!

Ладно, будем считать, артиллеристы продержатся, тем более что это только первая линия обороны, позади которой сейчас спешно – время, время! – возводятся еще два рубежа…

Мл. лейтенант Маркушев, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Командир противотанкового опорного пункта младший лейтенант Андрей Маркушев опустил бинокль, заботливо обтерев оптику от дождевой воды. Особого эффекта это не возымело – рука тоже была мокрой. Оглянулся на раскорячившуюся в капонире сорокапятку, расчет изготовился к бою, каски влажно отблескивают, как и накинутые на плечи плащ-палатки. Натянутая над капониром самодельная маскировочная сеть напиталась влагой, кое-где тяжело провиснув вниз. Ничего, сейчас они все живо и просохнут, и согреются! А маскировка после первого же выстрела им уже не понадобится…

– Лосин, дуй к телефону, сообщай на КП: «Наблюдаю противника числом до роты, дистанция, – младлей на секунду замер, прикидывая расстояние до кажущихся пока совсем крошечными и оттого вовсе неопасными черных коробочек, – порядка километра, перестраиваются для фронтальной атаки».

– Есть, – хрипло отрапортовал подносчик, бросаясь к укрытому в земляной нише УНО-Ф-31. Завизжала накручиваемая рукоятка:

– «Ствол», я «Ветка-5», наблюдаю противника, расстояние до цели…

Маркушев снова приник к биноклю. Да, он не ошибся – немецкие танки сползали с дороги, выстраиваясь неровной линией. На шоссе позади них застыло десятка два бронетранспортеров, от которых бежали вовсе уж микроскопические точки-пехотинцы. Судя по всему, соваться на поле броневики не собирались, боясь завязнуть.

– Приготовиться. Бобышев, бронебойный. Затем еще один – и следом заряжаешь осколочный. Степанчук, как цели разбирать, помним?

– Так точно, тарщ командир, – не отрываясь от панорамы, сообщил наводчик. И заученно оттарабанил: – Наши – через раз с правого фланга до поступления нового приказа или опасности прорыва бронетехники противника непосредственно к позиции опорного пункта. В случае последнего – цели разбираются самостоятельно, по степени опасности.

Андрей усмехнулся: ты гляди, словно по писаному Федя шпарит! Буквально слово в слово инструктаж запомнил.

– Добро. Заряжай.

Полуавтоматический клиновой затвор сочно лязгнул, запирая в каморе унитарный патрон 53-БР-240. Заряжающий, младший сержант Ванька Бобышев, неторопливо снял плащ-накидку, оставшись в одной шинели. Приняв из рук подносчика новый выстрел, опустился на колено чуть в стороне от казенника, чтобы не задело откатом.

Потянулись минуты ожидания. Лейтенант не отрывался от бинокля, наблюдая, как противник, не особенно и торопясь, готовится к атаке. Наконец угловатые коробки окутались дымом выхлопа и тронулись с места. Пехотное прикрытие густо облепило броню – спешатся они, как обычно, только после первых выстрелов.

«Ишь ты, не хотят, видишь ли, ноги по грязюке ломать, – без особой, впрочем, злости подумал младший лейтенант. – Интилихенты, понимаешь, чистёхи хреновы, чтоб вас…»

Немецкие танки грузно, как-то по-утиному переваливаясь, потихоньку приближались. Двигались медленно: на незнакомой местности механики-водители не рисковали сильно газовать. Видимость из танка известно какая, заедешь в какую ямину да потеряешь гусеницу – весь строй поломаешь. Еще и экипажу придется наружу лезть, чего фрицам определенно не хотелось. Дождь-то еще ладно, не сахарные, не размокнут, а вот если русские начнут из пулеметов прицельно садить, как они любят и умеют…

ПТОП под командованием младшего лейтенанта Маркушева располагался с левого фланга, на самом краю условной двухкилометровой дуги, обращенной вершиной назад. Позади позиций находился лес, так что удара в спину можно было не опасаться, по крайней мере, до тех пор, пока фашисты, не сумев с ходу прорвать линию обороны, попытаются обойти артиллеристов с тыла. Не танками, понятное дело, а послав в лес пехоту. Но этим должны были заняться обеспечивающие охранение бойцы 282-го стрелкового полка, траншеи которого охватывали каждый из трех опорников наподобие подковы. Правый фланг прикрывала небольшая безымянная речушка, по счастливой случайности имеющая достаточно крутые берега, совершенно непреодолимые для бронетехники. Да и зарядивший дождь за полдня превратил ее берега в труднопроходимое даже для пехоты болото. Ну, а сунутся – попадут под фланкирующий огонь, поскольку много времени, чтобы развернуть пулеметы, красноармейцам не потребуется.

Это если еще про обильно усеивающие и лесную опушку, и берег противопехотные мины не вспоминать, зря, что ли, саперы старались, всю ночь ползая на карачках по грязюке?

Центральный же ПТОП, позиции которого как раз и располагались на вершине вогнутой дуги, должен был вступить в бой последним. Именно поэтому его орудия и были замаскированы особо тщательно. Сначала втянувшиеся на поле танки попадут под кинжальный фланговый огонь, а когда развернутся в сторону опасности, подставят борт линейно расположенным ПТО, дистанция до которых как раз окажется идеальной для прицельной стрельбы…

– Ну, тарщ лейтенант, командуйте, что ль? – страдальческим голосом простонал наводчик. – Метров десять уж гада веду, аж палец чешется!

Маркушев прикинул дистанцию, вроде нормально, фашисты втянулись, куда следует, подставив советским пушкам бортовые проекции. Пора? Да пора, конечно, чего ждать-то?!

– Огонь!

Бум!

Сорокапятка подскочила на губчатых колесах, сошники впечатались во влажную глину. Полетела на землю выброшенная дымящаяся гильза с почерневшей от жара горловиной. Бобышев пнул латунный цилиндр в сторону, сноровисто пихнув в казенник новый патрон. Угодившая в лужу горячая гильза окуталась облачком пара. Деловито доложил:

– Бронебойный. Заряжено.

Впрочем, младший лейтенант его не слышал, до боли вжимая в глазницы обрезиненные окуляры бинокля. Промажут – или? Или! В смысле, не промазали. Выбросив небольшой фонтан искр, полуторакилограммовый бронебойно-трассирующий вошел в борт ближайшей «четверки» практически под прямым углом. Оказавшегося на пути снаряда пехотинца изломанной куклой отшвырнуло в сторону. Андрей не знал, куда именно целился Степанчук, но попал хорошо, прямиком в МТО, на полметра позади башни.

Танк дернулся, теряя ход, и, проехав еще полдесятка метров, остановился уже окончательно, густо дымя разбитым двигателем. С брони посыпался десант, торопливо залегая. Двое немцев, подхватив раненого камрада под мышки, потащили его за бронемашину, младлей видел, как болтается запрокинутая голова и волочатся по грязи оторванные по колени ноги.

Угловатая башня начала разворачиваться в сторону артпозиции, и Маркушев внутренне похолодел: с полукилометра немецкая семидесятипятимиллиметровка их начисто с землей перемешает!

– Федя!!!

– Не мешай, командир, без тебя вижу… – не отрываясь от панорамы, огрызнулся наводчик. И выстрелил, не дожидаясь команды.

Звонкое «бум» сорокапятки – и следом гулкий удар взорвавшегося боекомплекта. Несколько мгновений лейтенант глядел на кувыркающиеся в воздухе башенные люки и еще какую-то изломанную железяку, видимо, вырванный взрывом верхний броневой лист, затем шумно сглотнул. Вон оно как, оказывается, выглядит, когда в танке боеукладка взрывается! А то говорили «башню напрочь срывает»… и ничего ее, получается, и не срывает, как стояла, так и стоит, разве что скособочилась слегонца…

– Осколочный. Заряжено, – невозмутимо отрапортовал Бобышев, даже не догадывающийся, какая опасность им только что угрожала. Ни времени, ни возможности глазеть по сторонам у него не имелось – да и что б он мог рассмотреть без оптики с полукилометрового расстояния?

– Федя, дай по пехоте. Следом заряжай бронебойный.

– Даю. – Степанчук подкрутил маховички точной наводки.

Бум!

Сорокапятимиллиметровую гранату 53-О-240 нельзя назвать особенно мощной – при разрыве она дает всего сотню осколков, сохраняющих убойную силу на полутора-двух десятках метров, но залегшим позади подбитого танка пехотинцам хватило. Двоих, между которыми она и взорвалась, убило сразу, еще нескольких покалечило и оглушило. Уцелевшие торопливо убрались за постепенно разгорающийся панцер.

Одновременно открыли огонь и другие орудия размещенных по флангам опорных пунктов. Прежде чем гитлеровцы поняли, откуда в бортовую проекцию прилетают смертоносные подарки, артиллеристам удалось уничтожить или подбить почти десяток танков, заодно проредив осколочно-фугасными поддерживающую атаку пехоту. После чего фрицы спешно отступили, даже не попытавшись вытянуть с поля боя поврежденные машины или эвакуировать раненых.

Что это означает, младший лейтенант Маркушев вполне представлял, поскольку инструктаж помнил назубок: артподготовку по разведанным координатам, разумеется. И хорошо еще, что только артподготовку, а не авиационный налет: да здравствует до колик надоевший дождь и низкие тучи, не оставлявшие фрицевским летунам ни малейшего шанса! Поскольку пикировщики вряд ли промахнулись бы мимо позиций, прекрасно различимых сверху, как их ни маскируй…

И потому Андрей, практически не колеблясь, отдал приказ укрыться в заранее отрытых под ближними деревьями опушки щелях. Сняв панорамы и зачехлив стволы и казенники загодя приготовленным брезентом, бойцы покинули позиции. Следом оттянулись к лесу и пехотинцы, получившие аналогичный приказ. Вовремя, первые снаряды ударили, пока еще не слишком прицельно, уже минут через пять. Пристрелявшись, фрицы начали долбить всерьез, пытаясь нащупать капониры русских артиллеристов.

Глядя с безопасного расстояния на вздымающиеся над землей кусты разрывов, младлей с бессильной яростью сжимал кулаки: если хоть один фугас, судя по ощущениям, калибром никак не меньше полноценных ста пятидесяти миллиметров, упадет на их позицию, все, воевать дальше станет просто нечем. Как немцев останавливать? Одними ПТР да гранатами много, скорее всего, не навоюешь…

Впрочем, пронесло: по родному ПТОПу попало всего две гранаты, и те достаточно неприцельно. Маскировку, конечно, снесло напрочь, да и одну из пушек перевернуло на бок, но это еще ничего, считай, свезло, расположенному над речным берегом опорнику досталось куда больше. Далековато, конечно, чтобы разглядеть все подробности даже в бинокль, но больно уж не понравилось Маркушеву густо затянувшее капониры дымно-пыльное облако. Да и горело там что-то, периодически гулко бухая и раскидывая искры, видимо, шальной осколок угодил в укрытые в отдельном окопе боеприпасы. Но основную часть снарядов фашистские канониры уложили все-таки по полю. Андрей лично видел, как вздыбился от прямого попадания, разлетаясь обломками, немецкий же танк. И завалился набок от близкого разрыва, мгновенно вспыхнув, еще один, легкий, которому в бою всего-то раскатало гусеницу и выворотило ведущую звездочку. О том, что сталось с попавшими под собственные снаряды ранеными, лейтенант даже и не думал, и без того понятно, что ничего хорошего. Зато центральный опорный пункт под обстрел практически не попал, что не могло не радовать, спасла маскировка и удаленное расположение. Значит, будет кому поддержать огоньком, когда снова попрут…

Поперли фрицы почти через полчаса. За это время артиллеристы подготовили к бою уцелевшие орудия и перетащили поближе боеприпасы. Пехотинцы, вовсе не понесшие потерь, тоже заняли позиции, спешно восстанавливая оплывшие и полузасыпанные близкими взрывами траншеи. Опрокинутая взрывной волной сорокапятка, увы, оказалась к бою непригодной, осколки не только изодрали защитный щит, но и намертво заклинили затвор. В ремонтной мастерской поврежденную 53-К за пару часов вернули бы к жизни – так то в мастерской, а не в голом поле, на метр перелопаченном тротилом и чугуном…

Теперь гитлеровцы наступали куда бойчее: видимо, всерьез полагали, что пятнадцатиминутная артподготовка не оставила русским никаких шансов. Да и уцелевшие в прошлой атаке мехводы убедились, что местность вполне проходима для боевых машин и не стоит опасаться ни замаскированных противотанковых рвов, ни минных полей. Пехотное сопровождение больше ехать на броне не рисковало, пехом труся следом. Причем держаться доблестные зольдаты на сей раз старались так, чтобы в случае обстрела поскорее укрыться от выстрелов русских пушек за корпусами своих панцеров…

С первого выстрела удалось спалить только один танк, судя по характерному силуэту – легкого «чеха» «Pz. 38» (t). Одного попадания ему хватило с лихвой, бронебойный снаряд вошел в борт под башней, после чего, видимо, отрикошетив от чего-то в боевом отделении, финишировал во внутреннем баке. Но полыхнуло знатно: сначала изо всех люков рванулось гудящее бензиновое пламя, следом рванул боекомплект. Экипаж, понятное дело, так и остался внутри.

Механик-водитель идущей следом «тройки» среагировал мгновенно, разворачивая машину в сторону опасности. Пока орудие перезаряжалось, немцы успели прицелиться и выстрелить с короткой остановки. Повезло, что прицел оказался не слишком точным, а воткнувшийся в отсыпку капонира пятидесятимиллиметровый осколочный снаряд не обладал достаточной мощностью. Хотя оглушило артиллеристов прилично, еще и закидав комьями земли. Выстрелить повторно фашист уже не успел – расчет соседней сорокапятки раскатал ему гусеницу, добив развернувшуюся и подставившую борт бронемашину вторым снарядом.

Дальнейший бой младший лейтенант запомнил плохо.

Они стреляли, порой промахиваясь, порой попадая. Гитлеровцы отвечали, но подавить позицию так и не смогли. Когда близким разрывом накрыло подносчиков, лейтенант сам вскрывал ящики, подавая Бобышеву новые патроны. Сковывающую движения мокрую шинель он почти сразу скинул, как и остальные артиллеристы, оставшись в одной гимнастерке. В итоге бойцы Маркушева записали на свой счет еще пять вражеских машин, последняя из которых взорвалась от попадания в боеукладку, и Андрей увидел-таки, как переворачивается, тяжело плюхаясь на землю, сорванная внутренним взрывом башня.

Еще один танк, попытавшийся прорваться к ПТОПу с фланга легкий «Pz. II», сожгли из ПТР. Младлей впервые наблюдал действие этого не слишком внушительного, с его точки зрения, оружия, начавшего поступать в войска буквально несколько недель назад. Оказалось, зря. 14,5-мм бронебойно-зажигательная пуля с каленым стальным сердечником легко разбивала гусеницу и дырявила броню ничуть не хуже артиллерийских снарядов. Конечно, заброневое действие шестидесятиграммового боеприпаса было весьма небольшим, но для того, чтобы поджечь двигатель или топливный бак, его вполне хватало. К примеру, помянутой «двойке» с первого попадания раскатали гусеницу, после чего сожгли еще двумя выстрелами в МТО. Возможно, хватило бы и одного, поскольку танк сразу задымил, но красноармейцы еще только осваивали новое оружие…

Пехотное сопровождение даже не смогло приблизиться к артпозициям, будучи почти сразу отсечено вступившими в бой стрелками 282-го полка. Фашистов прижали к земле первыми же пулеметными очередями, после чего так и не дали подняться до самого конца боя. Несколько раз они пытались контратаковать, но на дистанцию броска ручной гранаты добегали считаные единицы: плотный ружейно-пулеметный огонь – большинство бойцов успели перевооружить самозарядными винтовками – снова укладывал их в перелопаченную взрывами и гусеницами грязь. До линии траншей и вовсе не добрался никто, так что до рукопашной дело не дошло…

Правофланговый ПТОП тоже держался, несмотря на два выбитых при артобстреле орудия, – мужикам удалось спалить парочку танков и разбить ходовую еще одному, прежде чем замолчала последняя, четвертая, пушка, накрытая прямым попаданием. Оборону поддерживали лишь редеющие с каждой минутой расчеты противотанковых ружей и вооруженные гранатами пехотинцы.

В тот момент, когда фашистские командиры сочли, что им удалось переломить ситуацию, и разделившиеся на две группы танки двинулись в сторону затянутых дымом ПТОПов, намереваясь гусеницами смять последнее сопротивление, им в борт ударили пушки центрального опорного пункта. Хорошо так ударили, прицельно! Хоть контуженный двумя близкими разрывами младлей к этому времени уже ровным счетом ничего не слышал, периодически утирая ладонями струящуюся из ушей и носа кровь, зато прекрасно видел. Четыре выстрела – и четыре застывших на поле танка, как минимум два из которых уже никогда и никуда не поедут. И еще один залп. И еще.

Бойцы Маркушева тоже продолжали вести огонь, благо два орудия еще оставались в строю. Не слишком прицельно, поскольку у одного давным-давно разбило панораму, и стрелять приходилось прямой наводкой, а у другого убило наводчика, и к прицелу встал заряжающий. Но пару последних сожженных танков записали на свой счет именно они.

И немцы не выдержали, уцелевшие панцеркампвагены общим числом пять единиц развернулись и на полной скорости рванули в обратном направлении, уже традиционно позабыв про свое прикрытие, которое, трезво оценив ситуацию и собственные шансы, где группами, где поодиночке, двинуло следом, по возможности пытаясь эвакуировать хоть кого-то из раненых камрадов. Как ни странно, в спину им практически не стреляли, позволяя пехотинцам уйти…

Опустив бинокль, один из окуляров которого был забит глиной, чего младший лейтенант просто не замечал, Маркушев тяжело сполз по стенке капонира и вытянул подрагивающие от внезапно накатившей слабости ноги. Напрочь промокшая от дождя и пота гимнастерка липла к спине, но обращать внимание на подобные мелочи у младшего лейтенанта просто не осталось сил. Ставшим уже почти привычным движением Андрей утер – точнее, размазал по щекам – смешанную с грязью и копотью кровь. С удивлением оглядев бурые ладони, зачем-то попытался отереть их о галифе. Безрезультатно, разумеется. И негромко, как ему казалось, спросил у сидящего на станине покосившейся сорокапятки Бобышева, у ног которого лежал один из пяти последних унитаров:

– Ну что, Вань, похоже, отбились?

На самом деле эти слова он прокричал, поскольку абсолютно ничего не слышал. Впрочем, и крика тоже не вышло – какой-то сиплый хрип, вырывающийся сквозь сорванное горло.

Заряжающий развел руками и похлопал ладонью по уху: его тоже контузило, как и всех остальных уцелевших артиллеристов, которых насчитывалась едва половина от штатного состава расчета. Второй рукой Иван старался особо не двигать: уже под самый конец боя зацепило осколком.

– Ничего, Вань, ничего. Если комполка не обманул, сейчас фрицам всыплют по полной программе. А ежели нет, значит, наоборот, ихние гаубицы нас с землей перемешают, поди пристрелялись уж. А слух-то ничего, вернется…

Но командир 90-го артполка 19-й стрелковой дивизии не обманул своих бойцов.

Не прошло и нескольких минут, как по скопившимся на дороге остаткам танковой группы и по обозначившим себя немецким артпозициям прицельно ударили крупнокалиберные орудия 103-го гаубичного полка…


Глава 7

Район Вязьмы, октябрь 1941 года

Поступающая с передовой информация Кобрину почти нравилась. Пока все шло более-менее неплохо – немецкое наступление удавалось сдерживать практически на всех направлениях, и на основных, где противнику еще до появления Сергея в этом времени была приготовлена горячая встреча, и на второстепенных. Тех самых, информацию о которых он принес с собой из будущего. И которыми сейчас занимались в основном танкисты, сами того не ведая выгадывавшие драгоценное время для развертывания боевых частей второго эшелона. Судя по немецким потерям в живой силе и технике, достаточно успешно. Еще пара дней боев – и фрицы вынуждены будут признать, что их очередной блицкриг благополучно приказал долго жить. А позиционных боев они не выдержат, поскольку к подобному попросту не готовы, потерять темп наступления для них уже равносильно проигрышу, особенно в условиях все ухудшающейся погоды. Пока большинство дорог еще оставалось проходимыми для немецкой техники, но только пока. Зарядившие на неделе дожди вскоре только усилятся – в этом Сергей, в отличие от местных метеорологов, был твердо убежден. И потому старался планировать свои действия в соответствии с этим знанием. Поскольку большая часть остальной принесенной из будущего информации уже не представляла существенной ценности: история изменилась, и изменилась достаточно сильно… и окончательно.

Вот взять хотя бы его несколько нештатное появление в этом времени: ведь кураторы «Тренажера» совершенно точно не могли отправить его под немецкие бомбы. Да и не отправляли, разумеется. И какой отсюда вывод? Да только один, если задуматься, они попросту и сами понятия не имели, что все произойдет именно так. Почему не имели? Тоже ни разу не секрет: просто не знали, что последовательность исторических событий изменилась, пойдя не так, как планировалось. Точнее, как было записано – или как там правильно говорить? Загружено? – в базах данных компьютера, занимающегося расчетом точки ассоциации донора с реципиентом. Ну, не было в той, ПРОШЛОЙ, версии истории атаки немецких пикирующих бомбардировщиков на штаб 24-й армии десятого октября – и все тут! А если и была, то произошла совсем в иное время. Хоть на час, хоть на день, но в иное.

К слову, когда его сбросило с кровати ударной волной, Кобрин был уверен, что следует ждать экстренной эвакуации, чего, к счастью, не произошло. И чему он, если честно, был только рад, ведь ничего катастрофического не произошло, подумаешь, по башке получил и ногу порезал! Не окажись он командармом, на подобную мелочь никто бы и вовсе внимания не обратил – война на дворе. Йодом полили, стрептоцидом каким-нибудь присыпали, перевязали – и вперед, фрицев бить. А потом? Потом у Сергея просто не было времени поразмышлять над произошедшим…

– О чем задумался, товарищ генерал? – Зашедший в комнату с котелком в руках Зыкин ногой закрыл за собой дверь. – Ты гляди, за все эти дни чуть не впервые тебя в гордом одиночестве наблюдаю, аж непривычно как-то.

– Здорово, Вить! – Кобрин вполне искренне обрадовался появлению товарища, так уж получается – единственного в этом времени, с кем ему не нужно было притворяться. – Чего принес?

– Жрать тебе принес, – буркнул особист. – Поскольку доверенные товарищи на ушко нашептали, что некий товарищ генерал-майор снова не ужинал. Чем подрывает боеспособность вверенного ему подразделения и играет на руку противнику.

– Это ты армию подразделением обозвал? – фыркнул Кобрин, припомнив, что и на самом деле крайний раз перекусывал часов пять назад, да и то всухомятку. – Ладно, давай. Что там?

– Гречка…

– С тушенкой, – не дожидаясь окончания фразы, кивнул Сергей. – Ожидаемо. Добро, пока я ужинать буду, организуй чайку, только горячего.

– А вот и нет, – аккуратно, чтоб не коснуться бумаг, опустив посудину на край стола, весело сообщил лейтенант. – Сегодня с говядиной. Корову миной убило, вот повар и расстарался. Да не хмурься ты, бойцам тоже досталось. Так что на ужин самый настоящий… этот, как его там? Бефстроганов с подливкой, во! Пальчики оближешь. Понапридумывают же фрицы названий…

– Ну, во-первых, не немцы, а французы. А во-вторых, названо в честь русского графа Строганова и на западе называется «русским блюдом». В переводе с французского означает «мясо по-строгановски».

– Да хоть американцы с румынами, – пожал плечами Виктор. – Главное, вкусно. Так что рубай, пока не остыло.

Кобрин склонился над котелком. Пахло и на самом деле потрясающе, хоть, с его «будущанской» точки зрения, настоящий бефстроганов и должен выглядеть несколько иначе.

– Да, кстати, тебе интересно будет. Фашистскую эрдэ перехватили, расшифровали уже. На днях наши летуны цельного генерал-лейтенанта грохнули, Моделя. Знаешь такого?

– Вальтера Моделя? – едва не поперхнулся кашей Сергей. – Понятное дело, знаю, командующий третьей танковой дивизией второй панцергруппы, собственно, теперь уже армии. Той самой, которой Гудериан командует. Редкостная мразь, особо отличившаяся жестоким уничтожением мирного населения и наших пленных. Ну, туда гаду и дорога, давно пора. Подробности имеешь?

– Да откуда? Немцы говорят, что бомбой накрыло, причем ночью. Но что погиб – верняк. Прямое попадание в автомобиль. А вот сопровождение уцелело, они и рассказали.

– Молодцы летуны! Узнать бы кто – за такое и медали не жалко, а то и ордена! Если бы они еще и самого Гейнца на тот свет спровадили, совсем здорово б вышло. Но все равно отличное известие, спасибо. Вить, что там насчет моей просьбы? Не забыл?

– Выяснил, конечно. – Подтянув табурет, Зыкин уселся напротив. – Тем более ТАМ, – он коротко дернул головой в сторону низкого закопченного потолка, – предупреждали, что обязательно станешь интересоваться. Короче, живехонек твой предок. Пока еще в госпитале, поскольку рана была тяжелая, ну да это ты и сам знаешь, так ведь?

– Знаю, – кивнул Кобрин.

– Но со здоровьем у него все в полном порядке, уже ходит. Так что, скорее всего, его не комиссуют, как полностью поправится, вернется в действующую армию. Номер госпиталя я тоже выяснил, но тебе это без надобности. Да и далеко отсюда, все одно навестить не сможешь. Верно говорю?

– Верно, Вить, спасибо тебе. – Отложив ложку, Сергей на миг задумался, припомнив запавшие в память архивные строчки: «…командир разведвзвода старший лейтенант Федор Андреевич Кобрин, пал смертью храбрых во время выполнения боевого задания 14 октября 1942 года. За проявленный героизм и личную храбрость в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками награжден орденом Красной Звезды (посмертно)…»

– А что вернется – это я и без тебя знаю.

– Оттуда? – не конкретизируя, переспросил особист, отлично понимая, что собеседник его прекрасно поймет.

– Оттуда.

– И… как?

– Погибнет ровно через год, в середине октября сорок второго, где именно – не в курсе. «Звездочку» уже посмертно получит…

Не сдержавшись, Зыкин подскочил, на миг вновь став тем самым чуточку наивным младшим лейтенантом, с которым Сергей познакомился в ночь на 22 июня, от избытка чувств едва не опрокинув табуретку:

– Степ… тьфу, Серега, так, может, мне сообщить?! Ну, кому следует, в смысле? Зачем ему погибать-то зазря?!

– Успокойся и сядь. – Командарм снова уткнулся в котелок. – Во-первых, погибнет он не зазря, как ты выразился, а выполняя боевое задание. И никто не знает, что будет, если он его не выполнит. Во-вторых, история меняется, и куда сильнее, чем летом. Так что не суетись, может, теперь и выживет. А нет, значит, такая у него судьба. И вмешиваться в нее ни я, ни тем более ты не вправе. Он такой же солдат, как и мы с тобой, и воюет за свою Родину. Понял?

– Понял, – поник лейтенант. – Извини, похоже, глупость сморозил. Ты всяко прав…

– Ну, вот и ладно. Сходи за чайком, будь другом. И поговорим, вижу же, снова что-то спросить хочешь.

– Эт я мигом! Айн момент, как фрицы говорят. А ты пока доедай.

Глядя в спину торопливо выходящего из комнаты товарища, Кобрин тяжело вздохнул.

Да, он прав: вмешиваться в судьбу предка он не имеет никакого права. Морального прежде всего. Это – его судьба, его жизнь и его подвиг.

Вот только легче на душе от понимания этого, разумеется, не стало, скорее наоборот…

Лейтенант Серышев, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Догнать засветло роту, несмотря на заверения Цыганкова, им все-таки не удалось. Примерно через полчаса Виктору снова что-то не понравилось в работе дизеля, и «тридцатьчетверка» опять остановилась. Поскольку танк – не автомобиль, где достаточно откинуть капот, и для доступа к двигателю нужно как минимум отвалить тяжеленный люк в крыше МТО, с ремонтом провозились больше полутора часов. К этому времени уже окончательно стемнело, и продолжать движение стало проблематично, фары начисто снесло с лобовой брони во время тарана немецкого броневика.

После недолгого совещания с мехводом лейтенант, тяжело вздохнув, сообщил в батальон о проблеме, благо рация работала. У комбата их короткий разговор особого воодушевления, как и ожидалось, не вызвал. Несколькими короткими фразами на русском командном высказав как свое отношение к произошедшему в частности, так и все, что он об этом думает в целом, «батя» приказал замаскировать машину в лесу и дожидаться утра. После чего немедленно возвращаться в расположение, поскольку фашисты, очень на то похоже, на завтрашний день тоже что-то планируют. Да и вообще, они сейчас находятся в немецком тылу, что уже само по себе не есть хорошо со всеми отсюда вытекающими последствиями!

Короче, успокоил, блин…

Отогнав танк насколько возможно дальше в лес, занялись маскировкой. Полностью скрыть продавленные гусеницами во влажной почве колеи никакой возможности не имелось, поэтому их просто закидали опавшей листвой и хвоей, а следы съезда с грунтовки, как сумели, затоптали. Поскольку перед этим по дороге прошли остальные танки роты, а свернул с нее всего один, оставался неплохой шанс, что проезжающие немцы ничего не заметят. Боевую машину укрыли свежесрубленными ветками, благо листья на них еще держались. Подсвечивая фонариком, Серышев убедился, что разглядеть в кустах «тридцатьчетверку» достаточно сложно, по крайней мере, в сумерках. Перекусив сухпайком, танкисты, распределив дежурства, отправились на боковую.

Первым в охранение встал лейтенант. Поначалу Василий, на правах старшего по званию, собирался взять на себя самое сложное предрассветное время, когда особо сильно хочется спать, но Цыганков категорически воспротивился. Мол, товарищу лейтенанту завтра еще танком командовать, а то и всей ротой, когда до своих доберутся. А от клюющего носом командира пользы куда меньше, нежели от нормально выспавшегося. Потому первым в караул заступать именно Серышеву, которого мехвод сменит через два часа. Зато впереди будет почти вся ночь.

Василий, в принципе, и не спорил, в глубине души признавая правоту товарища, хоть спать, если честно, хотелось не то что до зевоты, а прямо-таки до одури. Дождавшись, пока экипаж, сбегав по нужде к ближайшим кустикам, скроется в танке и задраит люки, лейтенант обосновался метрах в десяти у комля здоровенной сосны. Отсюда он даже в темноте мог разглядеть и сам танк, и недалекую дорогу, сейчас скрытую кустарником. Впрочем, идею посидеть, опершись спиной о шершавую кору, он отмел уже спустя десять минут, едва не заснув. Собственно, скорее всего, он и задрых на пару минут, рывком очнувшись, когда щека коснулась холодного металла автоматного кожуха, поставленного между колен. От жгучего стыда – хорошо, хоть товарищи не заметили, вот позор бы был, всем позорам позор! – мгновенно полыхнули щеки и напрочь прошел сон. Вот ей-ей – как отрезало!

Мысленно отругав себя последними словами, Серышев обошел вокруг танка, стараясь двигаться как можно тише. Выяснив при этом, что нести караульную службу подобным образом – определенно не самое лучшее решение. Беззвучно ступать никак не получалось: опавшая листва и прошлогодняя хвоя предательски шуршали под подошвами, периодически постреливая невидимыми в темноте сухими ветками. Под конец лейтенант и вовсе едва не навернулся, зацепившись мыском сапога о торчащий корень. Раздраженно зашипев под нос, Василий плюнул и просто уселся на скособоченной надгусеничной полке правого борта, трезво рассудив, что уж на этой железяке заснуть точно будет достаточно сложно, главное, не приваливаться к борту. Сделать чего никак не получится, поскольку на уровне поясницы торчит причудливо выгнувшийся во время тарана буксировочный трос.

Сон вскоре вернулся, но начавший накрапывать мелкий противный дождик быстро его прогнал. Медленно потекли минуты, похожие друг на друга, словно унитары в боеукладке. Сначала лейтенант периодически глядел, подсвечивая фонариком, на трофейные наручные часы, еще в госпитале подаренные выписывающимся капитаном-летчиком, с которым они сдружились, лежа на соседних койках. Но вскоре бросил это занятие, осознав, что делает это уж больно часто, едва ли не каждые пять минут. Да и какая разница, сколько сейчас времени? Не тот человек Витька Цыганков, чтобы проспать. А значит, разбудит, когда срок придет…

Раздавшийся в зарослях звук в первую секунду даже не заставил Серышева напрячься. Да и откуда взяться какому-то постороннему звуку в этом сводящем с ума монотонном шелесте дождевых капель по пожухлой октябрьской листве и, самое неприятное, шлемофону и комбезу? Эх, знал бы, что дождь пойдет, захватил с собой плащ-накидку, вроде валялась где-то в танке…

Зато в следующий миг, когда лейтенант ОСОЗНАЛ, что именно слышит, он едва не сверзился вниз: где-то совсем недалеко, метрах в десяти, вряд ли дальше, негромко разговаривали по-немецки! Несмотря на практически насквозь промокший комбинезон, Василия мгновенно окатило жаром. Немцы! Тут, совсем рядом! Буквально в нескольких метрах! Что же делать, что?!

Нащупав подрагивающим пальцем ребристую клавишу предохранителя на рукоятке взведения, Васька замер: затвор оставался в переднем, закрытом, положении. Значит, для перевода автомата в боевой режим затвор нужно отвести назад, но сможет ли он сделать это бесшумно? А если нет, если механизм лязгнет или вовсе мокрый палец соскочит? Твою ж мать!

А невидимые в темноте, да к тому же еще и скрытые кустарником фрицы меж тем продолжали о чем-то шепотом переговариваться. Немецкого Серышев не знал, да и расслышать, о чем именно они говорят, все равно было нереально. Напряженный до предела слух улавливал лишь отдельные обрывки гортанных фраз. Понятно было лишь одно: несколько фашистов за какой-то своей надобностью проходили мимо, ухитрившись остановиться практически напротив замаскированного в зарослях советского танка, о котором они, понятное дело, пока даже и понятия не имели. Но вот ежели какому гаду сейчас вдруг приспичит отойти хоть на пяток метров в сторону – да хоть бы просто отлить под ближайшим деревом! – то очень даже могут и поиметь. Понятие, в смысле. Ну, и не только понятие, ага…

Блин, ну и чего ему делать-то? Кстати, интересно, кто такие? Небось, разведчики какие-нибудь или диверсанты, кто еще станет в такое время по лесам шастать?

Поколебавшись, лейтенант убрал руку от пистолета-пулемета, осторожно отстегнув клапан кобуры. Хорошо, что у него нынче не «ТТ», как был раньше, а «наган» – хоть затвор передергивать не нужно, бери да стреляй. Пару секунд Василий размышлял, как поступить в случае обнаружения, затем криво ухмыльнулся: как, как… Каком кверху, вот как! Ежели что, сигает в сторону от машины, вон в те кусты, и стреляет из «нагана». Пока фрицы приходят в себя, взводит автомат да лупит во весь магазин, потихоньку уводя противника подальше от танка. Ну, а уж там, ежели товарищи не успеют на помощь прийти, воюет, покуда патроны не закончатся. Тем более в кармане еще и граната имеется. Одной «Ф-1» на всех, понятно, маловато будет, но по крайней мере живым он им точно не дастся! Самое главное – гадов от «тридцатьчетверки» увести, ночью в лесу от танка толку немного, запихнут связку гранат в ходовую, порвут гусянку – и амба. Ну, уж нет! Хрен вам на всю фашистскую морду! Не допустит он подобного! Командир он – или кто?!

Среди ветвей мелькнул неяркий отблеск – кто-то из гитлеровцев на несколько секунд включил электрический фонарик, то ли освещая что-то под ногами, то ли, что скорее, подсвечивая карту. Голоса на несколько секунд зазвучали громче.

Находись Серышев ближе и понимай немецкий, он услышал бы примерно следующее:

– Die Straße kommt vollkommen heran, obwohl sie gibt es auf unseren Karten nicht. Vor kurzem haben nach ihr die russischen Panzer durchgenommen, es bedeutet, und unsere werden auch vorbeikommen. Gerade ist, was Herrn dem General – Obersten notwendig.

– Interessant, Russe haben uns die Falle, wie gestern nicht vorbereitet?

– Wer wird sie, dieser russen verstehen? Kann, ja, und kann, nein. Wenn wir etwas verdächtig bemerken werden, werden wir sofort in den Stab nach dem Rundfunk mitteilen[23].

Но языка противника лейтенант Серышев, увы, не знал, лишь несколько основных фраз в духе «подними руки и сдавайся», «как твое имя и звание» или «сколько солдат в твоем подразделении»…

После чего все неожиданно и закончилось. Убрались фрицы столь же тихо, сколь и появились. Сдавленно выдохнув и поймав себя на мысли, что до этого, похоже, и вовсе не дышал, лейтенант вынужден был признать, что по лесу, несмотря на темноту, передвигались они абсолютно тихо, словно землю вовсе и не устилала опавшая листва, в отличие от него самого.

Выждав еще несколько минут, Серышев наконец окончательно перевел дыхание, успокоившись. Василия бил озноб, и вряд ли причиной тому был дождь или влажный комбинезон. Нервы, точно…

Поэтому раздавшийся короткий лязг открывающегося переднего люка едва не заставил Серышева подскочить на месте. Выбравшийся из танка Цыганков, задумчиво хмыкнув в прокуренные усы, отвел ладонью направленный на него ствол «ППД» – как он вообще ухитрился его разглядеть в темноте, осталось для ротного секретом. Усевшись на закраину, мехвод негромко спросил:

– Вась, ты чего такой взъерошенный-то? Случилось чего?

Опустив оружие, Серышев спрыгнул на землю, лишь сейчас ощутив, как затекло от неподвижности все тело. И сбивчиво, как вовсе не подобает порядочному командиру, рассказал товарищу о произошедшем.

Против ожидания, механик-водитель воспринял его несвязный рассказ совершенно спокойно. Выслушав до конца, лишь пожал могучими плечами:

– Ну, фрицы, и чего? Мало ли по здешним лесам всяких разведчиков с диверсантами шляется, что наших, что ихних. Вот одни мимо нас и протопали. Хотя, конечно, любопытно, что им тут нужно. Утром доложим комбату, пусть передаст куда следует. А ты молодец, командир, что не шумнул! Если бы они нас в этой коробке накрыли, могло совсем плохо выйти. Жаль, конечно, что ты по-ихнему не разумеешь, интересно, о чем они говорили. Как говорил товарищ комбриг, видать, уроки в школе прогуливал. Это я, понятно, шучу. Ладно, тарщ лейтенант, лезьте внутрь, там на «чемоданах» брезентуха расстелена, Степа ее уж прогрел, покуда дрых. Он сейчас на мое место переберется, а вы туда ложитесь, хоть маленько, да просохнете. А я подежурю, моя очередь.

– Да мне теперь и спать как-то не хочется, Вить. Трясет чего-то…

– Не хочется – так захочется. А трясет, потому что нервы. Мой тебе совет: хлебни глоток спирта да ложись. Но только глоток, не больше. Все, давай автомат и ползи внутрь. На рассвете подниму.

Улегшись на свернутый в несколько раз брезент, уложенный на короба вертикальной боеукладки, ротный подсунул под голову шлемофон и глубоко вздохнул. Оказавшись в боевом отделении, еще не успевшем полностью отдать накопленное за день тепло, первые минуты он зябко подрагивал, но затем, подтянув, как в детстве, повыше колени, потихоньку согрелся и мгновенно заснул. Хоть перед этим ему и казалось, будто сна ни в одном глазу, да и вообще, как можно спать после такого?! Оказалось, очень даже можно, невзирая на густой кордитно-солярный дух и влажный комбез…

…И проснулся, как показалось, буквально в следующую секунду оттого, что его осторожно тряс за плечо радиотелефонист:

– Просыпайтесь, тарщ лейтенант! Немцы!

– Ка…какие немцы?! – Серышев очумело потряс головой, с трудом приходя в себя. – Они же еще ночью ушли? Ну, то есть мимо прошли?

– Да не те немцы, другие, – пояснил Гриша с весьма озабоченным лицом. – На дороге. Минут с десять, как разведка проехала, мотоциклисты и броневик прикрытия. А сейчас уже танковые моторы слышно, примерно с километр отсюда. Не зря, видать, та разведгруппа, что вы ночью заметили, тут ошивалась!

Окончательно проснувшись, Василий резко сел, в последний момент ухитрившись избежать удара головой о массивный казенник. Натянул шлемофон:

– Нужно же нашим сообщить! Немедленно!

– Нужно, – покладисто согласился Божков. – Связь с комбатом есть, так что докладывайте…


Глава 8

Ст. лейтенант Малышок, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Командир первой роты второго батальона 315-го СП старший лейтенант Малышок помотал гудящей головой, потихоньку приходя в себя после только закончившегося артналета, уже второго за сегодняшний день. Оглядевшись, Илья вынужден был признать, что уцелеть на этот раз удалось просто чудом: немецкий фугас рванул буквально в десятке метров от КП. Тряхнуло настолько сильно, что разошлись бревна перекрытия подбрустверного блиндажа, еще после прошлого обстрела держащиеся на честном слове. Одно даже обрушилось вниз, лишь по счастливой случайности не задев никого из набившихся внутрь, словно сельдь в банку, бойцов. Впрочем, чему удивляться? Укрытия возводили второпях, да еще и в темное время суток, чтобы не попасть на глаза (и в объектив фотокамеры, понятное дело) немецких авиаразведчиков. А как иначе, коль информация об изменении направления фашистского удара пришла буквально за сутки с небольшим? Вот и приготовились, как сумели. Да, собственно, нормально приготовились, ежели фрица пришлось бы встречать в чистом поле и наспех отрытых ячейках, могло б выйти куда как хуже. А так хоть нормальные окопы выкопать успели, с насыпными брустверами, стрелковыми бойницами, нишами для боеприпасов и несколькими противоосколочными перекрытиями и изгибами на случай применения противником ручных гранат. Пулеметные гнезда тоже оформили и укрепили по всем правилам. А вот запасную линию рыть не стали: парой километров восточнее встали в оборону остальные батальоны полка, тоже усиленные противотанковой артиллерией. И если не справится «двойка», останавливать немца станут уже товарищи, получившие приказ не отступать ни при каких обстоятельствах. Правда, местность там оказалась еще менее подходящей, но иного выхода просто не было, противник не должен был вырваться на оперативный простор. Тоже ни при каких обстоятельствах.

Что творилось на позициях второй и третьей рот, старший лейтенант не знал, но полагал, что им досталось ничуть не меньше, лупили гитлеровцы по всему фронту и не жалея снарядов. От души лупили, суки, чего уж там… Видать, надеялись, что теперь пройдут сквозь их оборону, как на параде и без единого выстрела. Угу, разбежались, падлы! Вот прям счас!

С воздушной разведкой у фашистов, к счастью, не срослось: осеннее небо наглухо затянули низкие свинцовые тучи, с позавчерашнего дня периодически разражавшиеся многочасовым дождем, холодным и мелким. Вот только наземным войскам это практически никак помешать не могло, ну, разве что увязнет кто на подходе, да вражеским пехотинцам по грязюке чуток посложнее наступать станет.

«Соседям», 282-му полку, приданному в прикрытие линии противотанковых опорных пунктов, пришлось полегче, благо местность в их зоне ответственности позволяла. Но и основной удар гитлеровской танковой группы пришелся именно на их позиции. А вот «триста пятнадцатому» не повезло. Разместить сеть полноценных ПТОПов с взаимноперекрывающимися секторами огня в узком, не больше километра, дефиле, стиснутом между лесной опушкой и заболоченной поймой реки, оказалось попросту невозможно. Точнее, негде. Максимум несколько артпозиций по фронту, которые, как честно предупредил комбат, при массированной танковой атаке долго вряд ли продержатся. И потому останавливать немца придется самостоятельно, благо и недавно начавших поступать в боевые части противотанковых ружей, и гранат с зажигательными бутылками имелось в достаточном количестве. Правда, командир дивизии обещал артиллерийскую поддержку, но только тогда, когда вовсе уж подопрет. Да и ее эффективность вызывала определенные сомнения – при столь мизерном расстоянии до противника и отсутствии корректировщиков часть снарядов вполне могла бы попасть и по собственным окопам.

А вот с авиацией не получилось: до старшего лейтенанта доводили, что прикрытие с воздуха у них имеется, и достаточно серьезное, но зарядившие дожди свели его возможности на нет, и самолеты так и остались на аэродромах. Хорошо хоть и фашисты оказались в таком же положении, и бомбить их уж точно не будут. Под бомбы старший лейтенант пока ни разу не попадал, но от успевших повоевать командиров слышал, что дело это жуткое, лучше пару артобстрелов перебедовать, чем одну атаку пикировщиков «Ю-87»…

Первую атаку, которую Малышок назвал про себя «пробной», удалось отбить достаточно легко, видимо, фрицы и на самом деле просто решили прощупать оборону противника. Потеряв всего три танка и бронетранспортер, ухитрившийся завязнуть на открытом месте и расстрелянный из ПТР, – заодно и бойцы потренировались, поскольку опыта обращения с новым оружием у пехотинцев было кот наплакал, – гитлеровцы отошли. И почти полчаса неприцельно закидывали линию обороны минами. Неприцельно, поскольку большинство позиций просто не успело вступить в бой, демаскировав себя огнем, и вычислить их противник не сумел.

Зато вторая атака оказалась уже самой настоящей: на красноармейцев поперло полтора десятка танков при поддержке пехоты. Бой шел почти сорок минут, но добраться до линии окопов фашистам так и не удалось, хоть кое-где танки удавалось остановить буквально в полусотне метров от бруствера. И уже не при помощи пушек, поскольку сорокапятки просто не могли вести огонь параллельно фронту, а ПТР и гранатами. Но – отбились. Вот только орудий после того, как немцы отползли на исходную, оставив в предполье восемь горящих панцеров и как минимум до роты живой силы, у них осталось всего три. Потери среди личного состава тоже были серьезными, особенно много оказалось раненых.

Пройдя по оплывшим от близких разрывов, кое-где и вовсе полузасыпанным ходам сообщения, старлей как мог подбодрил своих бойцов. Тяжелораненых уже отправили на пункт оказания первой помощи, остальных санинструкторы перевязывали на месте. В целом красноармейцы, несмотря на потери, пребывали в боевом расположении духа, воодушевленные второй отбитой атакой и уничтоженными вражескими танками. Вот только в глубине души Малышок отлично осознавал, что все это – пока еще никакая не победа, а, вероятнее всего, даже и не середина боя…

А затем фрицы, больше не размениваясь на мины, начали полноценную артподготовку. После нескольких пристрелочных выстрелов гаубицы заработали с завидным постоянством, выпуская снаряд за снарядом с той скоростью, с какой канониры успевали перезаряжать орудия. Поскольку их скорострельность составляла не меньше четырех выстрелов в минуту, на этот раз батальону пришлось тяжело. Немцы били не залпами, а вразнобой, так что фугасы падали на позиции каждые несколько секунд. Земля тяжело вздрагивала под ногами, когда очередной снаряд вздыбливал многометровый фонтан взрыва, со стенок окопов целыми пластами отваливалась липкая глина, заваливая ходы сообщения и подбрустверные ниши. Расходились наспех скрепленные бревна перекрытий. Позиции батальона затянуло мутным дымом, забивавшим ноздри тухлой вонью сгоревшего тротила. Каждый новый разрыв отдавался в груди противным ёканьем акустического удара, казалось, выворачивающего легкие и сбивавшего дыхание. Пожалуй, единственным, чему радовались оказавшиеся под артобстрелом бойцы, было то, что оглушило всех: уж больно муторно и жутко слышать журчащий звук очередного падающего «чемодана». Впрочем, минометные мины выли ничуть не лучше…

А затем все закончилось.

И тут же началось вновь: не дожидаясь, пока ветер растащит в стороны густое дымное марево, заволокшее русские траншеи (а под самый конец обстрела фрицы выпустили еще и несколько дымовых снарядов), гитлеровцы начали атаку. На сей раз бросив в бой все, что у них оставалось: почти полтора десятка танков и даже бронетранспортеры, идущие вторым эшелоном и поддерживающие пехоту пулеметным огнем. То, что часть из них неминуемо увязнет на перекопанном гаубицами на полметра вглубь поле, их командиров, похоже, не шибко волновало. А потери? Впереди лежала Москва, поэтому потери не столь уж и сильно заботили Генштаб: взятие большевистской столицы автоматически переводило их в раздел полностью оправданных. Русскую оборону нужно было сломить именно в этой атаке, поскольку сил на еще одну у фашистов просто не оставалось…

Как не оставалось сил отбить еще одну атаку и у второго батальона 315-го стрелкового полка, численность которого – по крайней мере судя по потерям роты старшего лейтенанта Ильи Малышка – ныне составляла не более половины от списочного состава. А скорее всего, и того меньше, поскольку считать многочисленных раненых за полноценных бойцов он не мог…

Особого смысла от него, как от командира, сейчас уже не было, и потому Илья встал вторым номером к одному из противотанковых ружей, заменив убитого при артобстреле красноармейца. Сам он успел выстрелить из ПТР на полигоне всего трижды, а вот старший расчета, ефрейтор Голиков – аж восемь раз, три из которых сегодня. Так что пускай и бьет фрицев, а он станет патроны подавать, благо для этого никакой специальной подготовки не нужно. Интересно, кстати, своя артиллерия у них еще имеется или немцы всех с землей перемешали?

Имелась, как выяснилось спустя несколько минут, потребовавшихся фашистам, чтобы преодолеть половину расстояния до советских окопов. С левого фланга звонко хлопнула сорокапятка, и идущий в авангарде немецкий танк, приземисто-угловатая «тройка», крутнулся на перебитой гусенице. И тут же тявкнула вторая пушка, всадив в подставленный борт бронебойный. Проехав еще пару метров, немец полыхнул, выбросив изо всех люков перевитые жирным черным дымом огненные жгуты. Последнее орудие правого фланга молчало, накрытое прямым попаданием гаубичного снаряда.

Перезарядившись, «53-К» выстрелил еще несколько раз, с первого попадания спалив один из легких танков и раскатав гусеницу среднему. Больше они ничего сделать не сумели: в сторону чудом уцелевшей во время обстрела артиллерийской позиции развернулись сразу три фашистских панцера. До боли, так что ногти вонзились в заскорузлую от въевшейся грязи ладонь, сжав кулаки, Малышок наблюдал, как немцы, ведя огонь с коротких остановок, подползают к капониру. Вот осколочный снаряд раскидал комья грязи в нескольких метрах от обсыпки, еще один рванул практически перед самой пушкой, скособочив щит. Сорокапятка выстрелила в ответ, болванка высекла из брони сноп искр, уйдя в рикошет.

Перезарядиться артиллеристы уже не успели: тяжело качнувшись, угловатая темно-серая коробка смяла орудие, прокрутившись на нем. За что и поплатилась, получив снаряд в борт от соседней пушки, из расчета которой уцелел лишь один человек. Короткий высверк попадания – и гулкий удар сдетонировавшего боекомплекта. Граненая башня, подскочив над погоном, опрокинулась на крышу моторного отсека.

Уцелевшие танки выстрелили практически одновременно: старлей видел, как сорокапятка, нелепо взмахнув в клубах дыма станинами, опрокинулась набок. Убедившись, что противник уничтожен, оба панцера неспешно развернулись, двинувшись в сторону окопов. Все, артиллерии у них больше нет…

– Ефрейтор, чего не стреляешь?! – рявкнул Илья приникшему к прицелу ефрейтору. – Вон же он, гад, борт подставил?

– Не мешайте, тарщ лейтенант, сейчас… – огрызнулся боец. – Целюсь я. Н-на, получи!

ПТРД звонко щелкнуло, подпрыгнув на сошках, в ноздри ударило кислым запахом сгоревшего пороха. Пуля калибром в 14,5 миллиметра и весом почти в семьдесят граммов вошла в борт легкого танка чуть пониже башенного погона и, превратив в кровавые брызги голову механика-водителя, с визгом отрикошетила от внутренней поверхности брони, пробив на излете один из унитаров. Взорвавшийся порох разорвал гильзу и оглушил экипаж, но остальные выстрелы так и не сдетонировали. Обезглавленное тело танкиста навалилось на левый фрикцион, танк нелепо крутнулся на месте и заглох.

– Подбил! – заорал Малышок, хлопая красноармейца по мокрой и изгвазданной глиной шинели. – Ай, молодца!

– Патрон давайте! – проорал в ответ тот, принимая у лейтенанта боеприпас. Прицелился и снова выстрелил. Отрывисто бумкнуло, под ноги полетела дымящаяся гильза. Обостренное боем и опасностью сознание успело отметить, как похожий на крохотную бутылку цилиндрик окутался паром, упав в скопившуюся на дне траншеи лужицу мутной дождевой воды.

– Смазал, – констатировал ефрейтор. – Давайте за мной, а то пристреляются. Поди, уж засекли нас.

Голиков рывком поднял оружие, перебежал на несколько метров и установив его в оплывшей бойнице, коленом отпихнув привалившегося к стенке окопа убитого, так и не выпустившего из рук винтовку. – Извиняй, браток, некогда. Патрон!

Разбить гусеницу прущего на них танка удалось только со второго выстрела. Не успевший вовремя отреагировать мехвод не сбросил газ, и передний опорный каток уперся в сложившуюся домиком ленту. Танк дернулся, подмяв ее под себя, и забуксовал. И тут же выстрелили сразу несколько ПТР, так что осталось неизвестным, чья именно пуля пробила бак, превратив бронемашину в огненный факел.

– Отомстили за артиллерию нашу, – хрипло констатировал ефрейтор. – Хватайте подсумки, тарщ лейтенант, да бегом позицию менять. Долго на месте торчим.

Дальнейшие события слились для старшего лейтенанта в какую-то сплошную полосу неестественно яркого, но практически немого, поскольку в ушах стоял непрерывный вязкий гул, кинофильма, состоящего из множества сменяющих друг друга кадров-событий.

Они меняли позиции и стреляли. Стреляли и меняли позиции. И снова, пригнувшись, перебегали, переступая через убитых и раненых, по ходу сообщения. Немецкие пули били в бруствер, подкидывая крохотные фонтанчики влажной земли, с тупым стуком ударяли в стенку окопа. Красноармейцы вели ответный огонь, стараясь не торчать в проемах оплывших амбразур дольше нескольких секунд. Но плотность встречного огня была больше, и ротный видел, как все чаще и чаще то один, то другой боец сползает вниз, убитым или раненым. Когда в очередной раз меняли позицию, Илья забрал у погибшего самозарядную винтовку, распихав по карманам шинели несколько запасных магазинов. Один из которых тут же и расстрелял, ловя в подрагивающий вместе с руками прицел бегущие за танками фигурки немецких пехотинцев. Пару раз даже попал: упавшие фрицы так и не поднялись.

Им с Голиковым удалось подбить еще один танк и броневик, остальные выстрелы пропали впустую. Еще пять машин и почти все оставшиеся БТР сожгли другие расчеты, прежде чем немцам удалось подобраться к окопам на бросок гранаты. Последние уцелевшие пулеметы били на расплав ствола, больше не экономя боеприпасы, пехотинцы стреляли в упор из винтовок. Поддерживающие танковую атаку фашисты падали и снова поднимались, стараясь не отставать от брони. И все же куда чаще они уже не вставали, оставаясь лежать там, где настигла их русская пуля… Разрывы танковых снарядов ложились все гуще, кучнее, накрывая окопы, разнося в щепу противоминные перекрытия, заваливая землей упавших на дно бойцов.

Три предпоследних танка остановили буквально метрах в десяти от траншей, порвав гранатами гусеницы и забросав потерявшие способность двигаться машины бутылками с горючей смесью. Через линию окопов переполз лишь один «Pz. IV». И это оказалось последним, что удалось сделать его экипажу: рыхлая глина просела под многотонным весом, и танк провалился левой гусеницей в раздавленную траншею. Сил бросить гранату у раненого осколком в живот красноармейца уже не оставалось. И потому, с трудом сделав пару шагов, он просто подошел к танку и разбил, не выпуская из рук, обе оставшиеся у него бутылки со смесью КС о решетку двигателя, так и обвиснув на броне, охваченный пламенем. Полезших из люков танкистов перебили подоспевшие на помощь товарищи.

Следом в траншеи посыпались фашистские пехотинцы, хоть и растерявшие в атаке всю свою броню, но все же добравшиеся до русских окопов. И началась рукопашная, в которой в ход шло все, оказавшееся под руками. Развернуться в узком ходе сообщения с винтовкой или карабином было практически невозможно, разве что успеть напоследок еще разок выстрелить в показавшуюся над бруствером ненавистную фигуру в мышиного цвета шинели, после чего оружие превращалось в бесполезный дрын. Красноармейцы встречали врага штыками и пехотными лопатками, оглушали ударами зажатых в руках гранат и даже касок, били ногами и руками, из последних сил вцеплялись в горло.

Ефрейтор Голиков погиб почти сразу, никакого оружия, кроме противотанкового ружья, у него не имелось. И спрыгнувший в окоп фриц просто с ходу пригвоздил его к стенке штыком. Больше он ничего сделать не успел. Выстрелив в лезущего следом камрада, после чего самозарядку то ли заклинило, то ли просто закончились патроны – проверять, что именно случилось, времени у Ильи не оставалось, – ротный изо всех сил ударил фашиста прикладом между лопатками. Хорошо ударил, у того даже ремень разгрузочной портупеи на спине лопнул. Захрипев, противник рухнул на дно траншеи, и старлей долбанул еще раз, сверху вниз, угодив металлическим затыльником в шею. Судя по тому, как резко просела намертво зажатая в руках СВТ, проверять результат смысла не было.

Забросив на бруствер бесполезную винтовку, Малышок выдернул из кобуры пистолет и, перепрыгнув через вражеский труп, двинулся по траншее. Сильно кружилась голова, в ушах гулким набатом бухало подстегнутое выбросом адреналина сердце. Неожиданно выскочившего из-за противогранатного излома унтер-офицера с автоматом в руках он застрелил в упор, в первое мгновение даже не осознав этого: просто вскинул руку и нажал на спуск. И лишь потом мельком удивился, отчего это фриц, запрокинув голову с небольшой темной дырочкой во лбу, вдруг упал. Выдернув из конвульсивно подергивающихся рук «МП-40» и закинув его за плечо, старший лейтенант снова пошел вперед.

Уловив боковым зрением движение слева, резко повернулся, на миг встретившись взглядом с собирающимся спрыгнуть в окоп гитлеровцем. Обостренное стрессом сознание отметило множество мелких, вовсе ненужных деталей: потемневшую от впитавшейся влаги шинель, перемазанные глиной по самые голенища сапоги, россыпь грязных брызг на оскаленном ненавистью лице, побелевшие от напряжения костяшки сжимающих карабин пальцев… Глаза у фрица оказались водянистыми и практически бесцветными, какими-то рыбьими. Оживляла их лишь плещущаяся в глубине ярость.

Глядя, как неторопливо, словно в замедленной киноленте, разворачивается в его сторону ствол 98К, Илья вскинул пистолет и надавил на спусковой крючок. И нажимал, пока руку не перестало дергать отдачей и затвор не замер, израсходовав все патроны, в крайнем положении. Сложившийся в поясе пехотинец рухнул на бруствер, наполовину свесившись в окоп. А старлей, автоматически запихнув в кобуру «ТТ» и срывая с плеча трофейный автомат, неожиданно подумал, что уже второй раз в жизни стреляет в человека в упор, но отчего-то ровным счетом ничего не ощущает…

Выстрела оглушенный грохотом боя Малышок не услышал, просто что-то сильно ударило пониже правой лопатки, разворачивая пронзенное короткой злой болью тело лицом к опасности. Пальцы автоматически обхватили пистолетную рукоятку, выжимая спуск.

«Обидно будет, если немец затвор не взвел». – Мелькнувшая в звенящей голове мысль оказалась ленивой, словно мозг, как и все туловище, внезапно наполнился какой-то вязкой усталостью.

Но прежний хозяин оружия не подвел, и автомат послушно затрепыхался в руках, наискосок перерезая очередью грудь фашиста, торопливо дергающего затвор карабина. Несколько раз судорожно дернувшись – Илья видел, как девятимиллиметровые пули рвут шинель, выбивая крохотные клочки войлока, – немец ничком рухнул в грязь. Следом упал и сам лейтенант, сначала медленно опустившись на колени, затем завалившись на спину. Рану снова дернуло острой болью. Из последних сил приподнявшись на локте, Илья увидел, как через труп перескочил красноармеец без шинели, в одной гимнастерке, потемневшей то ли от дождя, то ли пота. В руке он сжимал бурый от крови штык от винтовки Токарева. Следом бежал, заметно припадая на раненую ногу, еще один, с таким же, как и у ротного, трофейным автоматом, только отчего-то без магазина и с разложенным прикладом.

С размаху опустившись на колени возле раненого, боец подхватил Малышка за плечи, прислоняя к стенке траншеи:

– Тарщ лейтенант, кудой ранило? А, вижу, грудь он вам, сука такая, наскрозь пробил. Ничего, сквозное – это неплохо, хуже, ежели б пуля внутри застряла. Земеля, ну чего вылупился? Давай мухой за санинструктором дуй, не видишь, командира подстрелили, перевязка нужна?!

«Вот чудак, – равнодушно подумал Илья. – Куда ж ты коленями да в такую грязюку, потом отстирывать замучаешься. Взводный увидит, всыплет по первое число, из нарядов не выберешься».

Но произнес, точнее прохрипел, облизнув соленые от невесть откуда взявшейся крови губы, совсем другое:

– Нор…мально… по…чему… не… на пози…ции? Нем…цы… кру…гом… А ну… обрат…но…

– Так все, кончилась немчура! – осклабился боец. – Отбились мы, тарщ лейтенант! Кто живым остался, сейчас к своим драпают, только пятки сверкают! Только не уйти им, слышите, пулемет лупит? То наш! Так что победили мы, верно говорю!

– Это… очень… хо…рошо, – слабо кивнул ротный, борясь с накатившей слабостью. – Нуж…но на…шим… сооб…щить…

И с улыбкой на окровавленных губах провалился в спасительное беспамятство, где не было ни боли, ни гудящей головы, ни надоевшего звона в ушах…


Глава 9

Лейтенант Серышев, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Оторвавшись от панорамы, Василий растерянно взглянул на обернувшегося к нему механика-водителя, сидящего на своем месте:

– Витя, что делать станем, как думаешь? Комбат приказывал в бой не вступать и по возможности отойти по-тихому, но как тут отойдешь? Не в лес же нам ехать, мигом застрянем. До дороги метров десять, может, пятнадцать, просто чудо, что фрицы нас до сих пор не обнаружили.

– Вот именно, – не слишком понятно ответил Цыганков. – Шансов у нас, если дизелек запустим, – ноль без палочки. И везет нам пока, командир, не потому, что мы такие уж особенные, а оттого, что немец сильно спешит. Если хоть кто тормознет да в лес сунется – поломка там случится или просто отлить под кустиком, обнаружат на раз, как ни маскируйся.

– Так, может, все-таки с боем вырвемся? Долбанем в борт, затем по обочине рванем. Пока в себя придут, глядишь, и успеем оторваться, а?

– Не вырвемся, Вася. Никак не вырвемся. Спалить с нашей нынешней позиции мы от силы парочку их танков сможем, да и то, если поближе подъедем. Ты как пушку наводить собрался? На звук, через кусты? Вот то-то и оно. И по обочине тоже не уйдем – грунтовка больно узкая, не пройдет машина.

– Так что ж, так и сидеть, собственной смерти ждать?! – вспылил лейтенант. – У нас еще два десятка выстрелов в укладке, соляры почти ползаправки.

Мехвод помолчал, прежде чем ответить. Остальные танкисты тоже в диалог не лезли. Божков рылся в настройках радиостанции, слушая немецкий эфир, заряжающий перекладывал унитары из коробов в хомутики, делая вид, что его разговор и вовсе не касается.

– Знаешь, командир, есть одна идея, – наконец, сообщил Виктор. Голос механика звучал то ли неуверенно, то ли задумчиво. – Но тебе она, боюсь, шибко не понравится…

– Говори, Витя! – буркнул Серышев. – А я уж сам как-нибудь решу, что мне нравится, а что нет. Что за идея-то?

– Да простая, в принципе, – в немецкую колонну вклиниться да до развилки с ними и проехать. Тут по карте всего километра четыре, возможно, даже меньше.

– Чего?! – В первый миг Василию даже показалось, что он ослышался. – Это как так вообще?! Разрешения спросим, мол, не позволите ли с вами прокатиться? Мы по вам не стрельнем, и вы по нам тоже пулять не будете? Вить, ты чего сказал-то?

– Не пыли, лейтенант, а выслушай сперва, – отрезал мехвод. – Мне о подобном товарищ Сенин рассказывал, мол, один его знакомый командир, комбат, что ли, точно не помню, такой хитрушкой еще в июне месяце фашиста обманул. Приказал на броне флаг ихний растянуть, помнишь, фрицы так делают, чтобы под собственный же авиаудар не попасть? Вот немцы их и не тронули, решили, будто свои едут. Так они из окружения и вырвались. А мы чем хуже? Как ни крути, а в тылу оказались. Понял?

– Понять-то вроде понял… – задумался ротный. – Кроме одного: нам-то это чем поможет? Мы ж не от самолетов прячемся. Да и флага фашистского у нас не имеется, факт.

Цыганков ухмыльнулся в соломенные усы:

– Знаешь, есть такое хитрое понятие, «инерция мышления» называется. Ты глазами-то не сверкай, это не я весь из себя такой шибко умный, тоже у товарища подполковника подслушал. Что означает, точно не скажу, но суть понял: если мы вместе с немцами двинемся, в первый момент они ни за что на свете даже не подумают, что танк советский. Решат, что трофей едет, тем более мы их провоцировать не станем. Ну, пока до развилки не доберемся, разумеется. А уж там или оторвемся тихонько, или последний бой примем. Но уже на наших условиях. Столько гадов спалим, сколько успеем, пока нас тоже на тот свет не отправят. Вот примерно как-то так, товарищ лейтенант… вам решать. Да, кстати насчет флага: помнишь, Вась, мы через деревеньку разбомбленную проезжали? Ну, когда еще у колодца остановились воды набрать? А рядом то ли клуб разрушенный был, то ли школа?

Наморщив лоб, Серышев кивнул, припоминая:

– Вроде было такое, да. Ты еще в эти руины зачем-то лазал.

– Лазал, – согласился Виктор. – И кусок кумача приволок, ты просто не заметил. Он все одно с одной стороны обгорел сильно, местным без надобности, а нам мог пригодиться, чистое же хэбэ, руки от мазута оттирать или еще для чего. Вот мы его на броню и кинем: флаг-то у фашиста в основном тоже красного цвета, а сверху на нас никто смотреть не станет. Можно еще и башню пушкой назад повернуть, но не уверен, что это дельная мысль. Стрелять-то нам, скорее всего, как раз вперед придется, а пока обратно разворачивать станем, время потеряем.

Несколько секунд лейтенант молчал, обдумывая неожиданное предложение товарища. А что – вполне может и получиться. Вот только:

– Вить, ну а в колонну-то кто нас пустит? Даже с этой тряпкой сверху?

Танкист снова улыбнулся:

– Да легко. Они ж не сплошным потоком идут, вон, пока разговаривали, уже два разрыва было. Нам всего-то и нужно, чтоб дорога метров на триста расчистилась – до поворота как раз примерно столько и есть. Движок на малых оборотах не сильно шумит, как наблюдатель махнет, за полминуты танк из леса выведу. А на следы немцы вряд ли внимание обратят, не до того им будет. Да и грунтовку они гусеницами вон как перелопатили. Как тебе план?

– Дерьмовый, – честно сообщил лейтенант. – Вот только, боюсь, ничего лучшего все равно не придумать. Хорошо, давай попробуем по-твоему. Торчать тут – все равно смерть, рано или поздно заметят…

* * *

Убедившись, что шоссе расчистилось, башнер коротко отмахнул рукой, отступая в сторону. Коротко рыкнув дизелем, «тридцатьчетверка» рванула вперед, сбрасывая под гусеницы накиданные на броню ветки. Цыганков не обманул: для того, чтобы вывести танк на дорогу, ему потребовалось всего секунд сорок. Кое-как замаскировав образовавшуюся на обочине проплешину парой загодя срубленных кустов, Анисимов споро взобрался на броню, привычно нырнув в башню. Прежде чем прикрыть створку люка, Степан убедился, что кумачовый отрез зафиксирован достаточно крепко. Точнее, два отреза, один спереди, чуть прикрывая маску пушки, другой сзади. Мехвод говорил, что обычно фашисты укладывают флаг на крышу МТО, но сейчас важно, чтобы алую материю было видно как раз таки с земли, а вовсе не с неба.

Первый километр «тридцатьчетверка» прошла почти на максимальной скорости, нагоняя хвост вырвавшейся вперед гитлеровской колонны. Когда же метрах в пятистах замаячили вражеские бронемашины, Цыганков убавил газ – теперь главным было удержаться примерно на такой дистанции. Вряд ли фрицы постоянно назад оглядываются: с чего бы вдруг? А если кто и посмотрит, то что увидит? Ну, танк, ну одиночный. Отстал, бедолага, вот и нагоняет камрадов. А что никак догнать не может, так мало ли? Может, поломка была серьезной, вот движок и не позволяет нормальную скорость развить. Опознать их с такого расстояния тоже непросто, поскольку весьма сомнительно, чтобы все поголовно немцы могли с первого взгляда определить силуэт русского танка… особенно не ожидая этого. Та самая инерция, мать его, мышления, о которой Виктор говорил!

Сзади пока тоже никто не подпирал, лишь однажды, обойдя танк по узкой обочине, пронеслась парочка заляпанных грязью по самые шлемы мотоциклистов. Ну, как пронеслась? Скорее, осторожненько протарахтела мимо, предварительно сбросив скорость, чтобы не улететь в придорожные кусты на мокрой глине и с искренним любопытством пялясь на «трофейный» панцеркампфваген. Серышев было напрягся, готовясь к худшему. И даже хотел чуть подвернуть башню, однако опытный вояка Цыганков рыкнул в ТПУ: «Не дергайтесь, тарщ лейтенант, если что, гусеницами сработаю. А вот высунуться из башни да ручкой им помахать не помешает. Только очки для маскировки наденьте».

Опустив на лицо «консервы», напряженный как струна Василий откинул башенный люк и высунулся наружу. Первый мотоцикл к этому моменту уже вырулил на дорогу, второй как раз двигался параллельно танку. Встретившись взглядом с сидящим позади водителя фрицем в практически таких же, как и у него, противопыльных очках, лейтенант пару раз вяло махнул рукой – «мол, все в порядке, свои». Как ни странно, подействовало: фашист расплылся в широкой щербатой улыбке и что-то прокричал. Василий в ответ похлопал себя ладонью по шлемофону, показывая, что не слышит. Немца это, как ни странно, вполне удовлетворило: зачем-то отмахнув рукой вперед, он отвернулся. И мотоцикл, выбросив клуб сиреневого дыма, лихо обошел танк, догоняя ведущего.

– Ну вот, Вась, а ты переживал, – прогудел в наушниках голос мехвода. – Ничего они не заподозрили, точно говорю!

– Они-то, может, и не заподозрили, – буркнул в ответ ротный, усаживаясь на свое место, – зато я чуть не обосрался. А уж как хотелось по гадам из автомата полоснуть! Ни один бы не ушел!

– Да брось, командир, чем они нам опасны? Сказал же, случись чего, намотал бы на гусянку – даже не пикнули. Хотя, конечно, шуметь пока не рекомендуется, это факт. Нам до развилки еще переть и переть.

Впрочем, до поворота, откуда можно было попытаться рвануть к своим, добраться не удалось. Километра через полтора пришлось снова сбросить скорость, а после и вовсе остановиться. Причиной чему стала вовсе не излишняя подозрительность гитлеровцев или ошибка советского экипажа, а самая что ни на есть банальная авария. То ли зевнул не выдержавший должную дистанцию мехвод замыкающего колонну бронетранспортера, то ли виноватым оказался водила идущего впереди грузовика с противотанковой пушкой на прицепе, но полугусеничный «Ганомаг», подмяв под себя «Pak 35/36» и выворотив автомашине фаркоп, раскорячился поперек и без того не слишком широкой дороги. Грузовик от удара тоже на месте не остался, вовсе съехав с грунтовки и уткнувшись тупорылым капотом в кусты. Несмотря на не слишком тяжелые последствия ДТП, вокруг было достаточно людно: суетились водители, решая, как с минимальными потерями для техники растащить машины, небольшими группками стояли довольные возникшей передышкой пехотинцы. Офицер в приплюснутой фуражке нервно курил на обочине, с раздражением глядя на подчиненных: видать, решал, что и как докладывать, чтобы не остаться крайним.

По мере их приближения все больше немцев оборачивалось, привлекая внимание товарищей, в сторону танка, и с удивлением разглядывая нежданного гостя, поскольку не узнать с расстояния нескольких десятков метров русский «Pz. 34» было нереально. Пока, правда, не проявляя особой тревоги. Офицер тоже уставился на приземистую громадину, едва не выронив из пальцев сигарету.

– Песец! – коротко прокомментировал возникшую проблему Цыганков. – Приехали, мать их фашистскую! Парикмахеры, млин, кто их только рулить учил! Вот это уже проблема, командир, причем серьезная. Серьезнее некуда. Сейчас нами точно заинтересуются. Чего делать станем?

– По обочине пройдешь? – спросил, ворочая колпаком панорамы, Василий. – По правой?

– Пройду, – кивнул механик-водитель. – Повезло, что остальная колонна вперед ушла, так что дорога свободна. Случись затор посередке, совсем кисло бы нам пришлось, а так прорвемся. Как начнем, бей по грузовику. Если в кузове снаряды, как вчера было, так рванет, что всем хватит. Вот мы под шумок и вырвемся. А броневик нам не опасен, он своим ходом с пушчонки не съедет. Гриш, но ты его все равно из пулемета причеши, там броня, считай, картонная, пуля насквозь прошибает. Заодно и по фрицам тоже пройдись. Главное, чтобы паники побольше.

– Экипаж, к бою, – скомандовал, закаменев лицом, Серышев. – Степа, осколочный в ствол, следом готовь еще один. И люк задрай. Начинаем по…

– Командир, погоди, – подал голос башнер, завозившись с люком. – Вон еще едут, сигналят чего-то. Непонятно. Спешат, что ль, куда?

Выругавшись, Василий развернул бронеколпак и прижался к налобнику.

Сзади и на самом деле приближался небольшой двухосный броневичок, следом за которым двигался в точности такой же, что застыл поперек дороги, полугусеничный БТР. Оба транспортных средства визгливо сигналили клаксонами, видимо, приказывая немедленно расчистить путь.

«Не знают про аварию, вот и бибикают, – автоматически отметил лейтенант. – И не похоже, что это нас новая колонна догнала, определенно сами едут, вон как торопятся. Ну, и чего делать?»

– Всем внимание! Витя, будь готов рвануть с места. Степа, зарядил? Люк не запирай, наблюдай за тылом, я пока на грузовик наведусь. Спокойно, мужики, не дергаемся!

Водители броневиков, и маленького, и большого, наконец, поняли, что дорогу им никто освобождать не собирается, и остановились метрах в тридцати. Из полугусеничного тут же посыпался десант, споро растянувшись по обочинам.

– Похоже, начальство какое-то прибыло, – комментировал Анисимов, наблюдавший за происходящим сквозь неплотно прикрытый люк. – Фрицы наружу выползли, дорогу оцепили. Ага, вон и из первого броневика кто-то вылазит. В фуражке. Точно начальство! Командир, сам глянь!

Закончивший наводить пушку чуть пониже затянутого тентом кузова – танк стоял удачно, так что даже не пришлось ворочать башней, что могло встревожить фашистов, – Серышев снова приник к окулярам. Выбравшийся из колесной бронемашины немец, нахмурившись, несколько секунд разглядывал заляпанную грязью корму «тридцатьчетверки», после чего наклонился к откинутой низкой дверце, что-то сообщив сидящим внутри. Выпрямившись, коротко отмахнул пехотинцам – двое солдат, на ходу сдергивая с плеч карабины, тут же подбежали, пристроившись чуть позади. И неторопливо двинулся к танку, отмахивая в такт движению затянутой черной перчаткой рукой. Вторую он держал вдоль туловища – раненый, что ль, оттого и руку бережет?

Участники дорожно-транспортного происшествия тоже смекнули, что прибыло начальство рангом куда выше собственных командиров, мигом прекратив суетиться. Навстречу, на ходу оправляя шинель, торопливо, почти бегом, двинулся тот самый офицер, что с мрачным видом курил на обочине. Василий хмыкнул: судя по всему, встретиться им предстояло в аккурат возле борта «тридцатьчетверки». Нет, на войне всякое случается, но чтобы такое? Ей-ей, бред какой-то! Может, прямо сейчас и долбануть? Сначала по грузовику, затем, развернув башню, по гостям, а дальше – как и планировали? Хотя, нет, погодим пока:

– Степа, бери автомат. Если фрицы станут наше внимание привлекать, высовывайся смело, сразу они стрелять не станут. Как скомандую, вали этих двоих – и ныряй обратно. Приготовились!

Приехавший на бронетранспортере офицер обошел «тридцатьчетверку» с левого борта и остановился у забитых глиной катков, разглядывая нанесенный на башню тактический номер. К этому моменту Василию уже удалось разглядеть его погоны – витые, серебристые, но без каких-либо знаков различия. Память почти сразу подсказала и звание – аж целый майор. А вот идущий навстречу, судя по «лысым» погонам, оказался всего лишь лейтенантом. Ну да, все верно, кем еще может быть старший грузовой машины, не гауптманом же?

Майор меж тем протянул руку, видимо, собираясь похлопать по броне, но тут же отдернул: танк по самую башню был забрызган грязью, где свежей, где вчерашней, уже успевшей подсохнуть. Жестом подозвал одного из пехотинцев сопровождения – с полувзгляда уяснив, что от него требуется, фриц пару раз гулко брякнул в борт затыльником приклада: мол, вылезайте, спите вы там, что ли?

Глубоко вздохнув, Серышев скомандовал внезапно охрипшим голосом:

– Степ, давай. Люк потом задраить не забудь, если в грузовике и взаправду снаряды, может тряхнуть.

– Понял. – Скрипнув массивной створкой, Анисимов по грудь высунулся наружу.

– Sie sind dort was, eingeschlafen? Wer Sie solche?[24] – задрав голову, сварливо осведомился майор, без особого подозрения разглядывая чумазую физиономию башнера. Ну да, все верно, с первого взгляда никак не определишь, кто он такой. А что шлем русский? Так мало ли – танк, вон, тоже определенно не немецкий.

Подошедший лейтенант, козырнув старшему по званию (тот лишь отмахнулся, даже не повернув головы), тоже с любопытством уставился на Анисимова.

– Woher sind Sie im allgemeinen erschienen? Solcher Panzer in der Kolonne war nicht![25]

Поскольку немецкий Степан знал ничуть не лучше ротного, он, разумеется, ровным счетом ничего не понял. Знакомыми оказались лишь два слова – «панцер» и «колонне» – «танк» и «колонна», это-то ясно. А если сложить с определенно вопросительной интонацией этого фашистского хлыща, то можно предположить, что он спрашивает, откуда они тут появились. Ну, и кто они вообще такие, ясен пень. Что он еще спросить-то может?

Поскольку никаких конкретных приказов, как именно себя вести, башнер от командира не получал, да и вообще, через пару секунд немцу предстояло отправиться на тот свет, Степан, коротко пожав плечами, просто ответил:

– Ну, так понятно кто. Русские мы, танкисты, сам же видишь…

– Was?! – на миг ошалел майор. – Was hast du gesagt?![26]

– Да и хрен с тобой… – оборвал дискуссию Анисимов, рывком вскидывая выдернутый из люка «ППД». Оружие простучало короткой очередью, отшвырнувшей от танка обоих немцев. Досталось и фрицу, что колотил в борт прикладом. А вот второй пехотинец успел в последний момент сигануть в сторону, пули лишь подкинули невысокие фонтанчики грязи на месте, где он только что стоял.

«Повезло, – мельком подумал Степан, ныряя в спасительный полумрак башни и задраивая люк. – Значит, живи, гад, после встретимся».

Избавившись от ненужного более автомата, дернул из укладки унитар, как и приказывал товарищ лейтенант, осколочно-фугасный.

И в этот момент танк выстрелил.

Цыганков не ошибся: пострадавший в аварии «Опель» и на самом деле перевозил боеприпасы. Причем, судя по силе взрыва, загружен он оказался, что называется, под завязку. «Тридцатьчетверка» тяжело качнулась, приняв лобовой проекцией ударную волну, Василия ощутимо приложило о казенник. По ушам, даже сквозь шлемофон, долбануло, все-таки до цели было от силы два десятка метров. На месте грузовика вспухло разлетающееся какими-то клочьями и обломками огненное облако, оптику заволокло дымом, а девятитонный бронетранспортер сбросило с шоссе и перевернуло, вмяв внутрь один из бортов. Из стоявших по обочинам пехотинцев и вовсе никто не уцелел, фрицев просто смело вместе с придорожными кустами.

Тем, кто оказался позади «тридцатьчетверки», повезло больше: основной удар принял на себя танк, кроме того, полсотни метров значительно ослабили ударную волну. Но досталось и им – волне спрессованного воздуха достало сил разбросать людей, словно кегли. Не смертельно, конечно, но контузию наверняка получили все. Двухосный броневик остался на месте, хотя его экипаж наверняка тоже неслабо глушануло – тонкая противопульная броня не могла сравниться с сорока пятью миллиметрами танковой. Тем более дверца с противоположной от водителя стороны оставалась раскрытой. Тоже выживут, конечно, но мозги гадам встряхнуло качественно…

– Степа, выстрел! – заорал ротный, разворачивая башню назад. Под рукой клацнул затвор: башнер работал. Прыгающая подстреленным зайцем – или это у него в голове все скачет? – прицельная марка наползла на абрис полугусеничного «двести пятьдесят первого», и перемазанный глиной сапог лейтенанта снова даванул спуск.

Бум!

Дзынь!

Баб-бах!

Попал. Осколочно-фугасный, пропахав по капоту пышущую жаром полосу, вошел между бронезаслонками смотровых приборов механика-водителя и командира, с легкостью продырявив пятнадцатимиллиметровую броню и взорвавшись уже внутри отделения управления. Осколки, несмотря на противопожарную перегородку, разворотили бензобак, поэтому БТР мгновенно полыхнул, выбросив вверх высокий бензиновый факел. Если кто находился внутри – точно готовы. Да и тем, кто в момент взрыва оказался снаружи, тоже не шибко позавидуешь…

– Все, экипаж, помчались. – Не дожидаясь ответа, Цыганков врубил передачу, бросая танк вперед.

«Экипаж, точно!» – В первый миг Серышев и сам не понял, что за мысль полыхнула в гудящей после взрыва голове. А когда понял, заорал, останавливая машину:

– Витя, стой! Назад сдай! До того маленького броневика!

Похоже, полученный приказ Цыганкова не особенно и удивил:

– Понял, сейчас. Ты только осторожнее, лейтенант. И Степку с собой прихвати.

– Не учи ученого! – отрезал Серышев, самым краешком сознания гордясь собой. Эк он вовремя сориентировался! А ведь могли и уехать! А многоопытный механ таки прошляпил, ага!

– Степа, хватай автомат и за мной, мухой! Прикроешь!

– Есть.

Ничего не понявший Анисимов, распахнув верхний люк, первым выбрался на броню. Полоснув короткой очередью по обочине, спрыгнул на землю. И выстрелил еще пару раз уже в другую сторону:

– Давай, командир, только быстро. Прикрываю.

На миг лейтенанта окатило тяжелым духом боя. Кисло пахло кордитом и порохом, химически – горящим бензином, обугливающейся краской и резиной и тошнотворно – горелой человеческой плотью.

Рванув из кобуры «наган», Василий рванул к броневику, названия которого он так и не вспомнил. Вроде бы «СД 222» или как-то так. Короче, легкий бронеавтомобиль, используемый в качестве разведывательного, связного или командирского. Угу, вот именно, что командирского! Надеюсь, не ошибся…

Обежав бронеавтомобиль с водительской стороны, ногой отпихнул полуокрытую дверцу, откуда свешивался, из последних сил цепляясь за ее край, шофер. Поднял револьвер, дважды нажав на спусковой крючок. Руку несильно дернуло: бах, бах. Готов.

Сбоку протарахтел «ППД-40» башнера, гулко бухнул «маузеровский» карабин, следом еще раз, раздался сдавленный вскрик:

– Командир, быстрее!

– Угу. – Оттолкнувшись ладонью от грязного капота, из-под которого пробивался пар от разбитого осколком радиатора, Серышев обогнул броневик. Заглянул в узкий, едва протиснешься, дверной проем, сразу заметив того, ради кого и рванул сюда под пулями. Судя по всему, немолодой, лет пятидесяти фриц с украшенными тремя «розочками» золотыми погонами на шинели только приходил в себя после недолгой потери памяти. Блин, ну и как его отсюда тащить? Вот же уроды, не могли люк пошире сделать?

– Давай помогу, – пропыхтел над плечом Анисимов, оттирая командира в сторону. И, зычно хэкнув, одним движением выдернул немца прямо в перелопаченную гусеницами и колесами жирную дорожную грязь. Поднял, закидывая на плечо, протянул автомат:

– Прикрой, пока я его до машины отволоку. И в броневике глянь, может, у него планшет какой при себе имелся? А то потом особист расспросами замучает.

Планшет, а точнее, достаточно пухлый кожаный портфель с двумя застежками, и на самом деле обнаружился, причем даже и искать не пришлось. Прихватив ценный трофей, Василий рванул за товарищем, который уже успел добежать до танка. Пока Анисимов с Божковым затаскивали внутрь пленного, ротный, зажав портфель под мышкой, водил по сторонам стволом, прикидывая, сколько патронов башнер успел спалить и сколько их, соответственно, осталось. Но стрелять, к счастью, не пришлось, секунд через пять Степа призывно махнул рукой, и лейтенант, не теряя ни мгновения, «солдатиком» нырнул в башню. Лязгнул, захлопываясь над головой, люк.

– Па-аехали, – прокомментировал Цыганков, трогая «тридцатьчетверку» с места.

Под гусеницами проскрежетал сминаемый металл, танк пару раз тряхнуло, когда боевая машина, отпихнув в сторону искореженные обломки взорвавшегося грузовика, огибала место боя по обочине. Наконец дизель изменил тон, загудев ровно, успокаивающе, оставив позади препятствие, «Т-34» снова шел по относительно ровной дороге.

Подключившись к ТПУ, Василий уселся поудобнее и постарался успокоиться. Пока выходило плохо: уж больно много всего произошло буквально за считаные минуты. Да уж, это тебе не из засады немца бить, это куда как круче! Руки, вон, до сих пор ходуном ходят, и сердце по ребрам бухает, словно на прогулку собралось…

– Вась, а мы кого хоть взяли-то? – раздался в наушниках спокойный и, как водится, чуть насмешливый голос механика-водителя. – А то сижу тут внизу, ни хрена и не вижу. Не зря хоть рисковали? А то обидно, ежели из-за какого штабного капитанишки столько хлопот.

– Не, точно не капитанишка, – уже почти придя в себя, ответил Серышев, постаравшись, чтобы и его голос тоже прозвучал достаточно иронично. – Погоны не те. Ихние капитаны золотые погоны с тремя квадратными фигнями не носят, это точно.

Несколько секунд царило молчание, лишь равномерно гудел двигатель да негромко тарахтели под ногами позабытые башнером стреляные гильзы.

Затем Цыганков, задумчиво хмыкнув, сообщил:

– Тарщ лейтенант, а ты на секундочку в курсе, что такие погоны на нашем фронте только у одного их генерала имеются? Ох, и везучий же ты, Вася! Да за такое сразу Герой положен! Ну, и нам чего на грудь упадет, если, конечно, живыми до своих доберемся.

– Витя, ты о чем? – не сразу понял ротный. – Ну, да, генерал это, я в курсе. А три «розетки» – значит, генерал-полковник. Генерал-оберст, по ихнему, а…

В этот момент до Серышева дошло, что именно имел в виду товарищ. Вернее, КОГО именно…

– Да ты шутишь… твою ж мать! Степа, расстегни на фрице шинель да пошарь по карманам кителя, там документы должны иметься. И пистолет у него из кобуры забери, кстати. А ты, Гриша, делай что хочешь, но связь с батальоном мне живо! Уже сейчас! Нам теперь никак погибать нельзя, даже героически!..


Глава 10

Капитан Дронов, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Командир особого «безномерного» минометного дивизиона РВГК капитан Павел Дронов высунулся из кабины, пытаясь хоть что-то разглядеть в скрывшем дорогу густом тумане. Несмотря на то что уже практически рассвело, узкие желтоватые лучики накрытых светомаскировочными щитками фар ничем помочь не могли, теряясь в молочно-белом мареве буквально в паре метров от машины. Да что ж за напасть такая! Тут и ехать-то осталось от силы километра три, может, немногим больше – и на тебе. А опоздать никак нельзя, просто категорически невозможно: залп нужно дать в строго оговоренное время, немчура-то на месте сидеть не станет. Так что, товарищ капитан, извольте, кровь из носу, в семь тридцать находиться в заданном районе, чтобы в восемь ноль-ноль нанести удар по полученным координатам, которые передадут по радио находящиеся в районе цели разведчики.

Отчего такая спешка – дивизион неожиданно сдернули с места на рассвете, отменив все полученные ранее приказы, – Дронов догадывался: не зря ведь координаты именно разведгруппа должна сообщить! Видать, нащупали в ближнем немецком тылу что-то такое, ради чего не жаль задействовать трехбатарейный дивизион полного состава. А это, знаете ли, не фунт изюму: дюжина реактивных установок БМ-13-16 по суммарной мощности залпа сравнима с ударом нескольких полков тяжелых шестидюймовых гаубиц! За просто так подобную силищу туда-сюда не кидают.

Вот только этот гадский туман… То ли болота рядом, то ли день ожидает быть потеплее вчерашнего: капитан, хоть и был весьма далек от метеорологии, еще с детства помнил, что сильный туман означает скорое изменение погоды. Да и порядком размякшая после дождей дорога тоже подкидывала проблем, хоть настоящая осенняя распутица еще даже не начиналась: дважды приходилось выпихивать из размытой колеи забуксовавшие машины. Выпихивать, разумеется, руками расчетов – приписанный к дивизиону десятитонный «Сталинец» остался в расположении, чтобы не задерживать колонну своей максимальной скоростью аж в целых семь километров в час.

– Да лезьте уж обратно, тарщ капитан! – буркнул водитель, дергая командира за полу шинели. – Доедем мы, не переживайте, недолго осталось.

– Только смотри поосторожнее. – Не споря, Павел уселся на дерматиновый диван, зябко поежившись. Рывком захлопнул дверцу. – Ух, сырость какая.

– Так а я о чем? – хмыкнул шофер, возясь с передачей. – Подумаешь, туман опустился, экая проблема. Я ж-то дорогу вижу, а остальные следом идут, по габаритам. Через двадцать минут на месте будем, как раз к сроку поспеем.

Дивизион и на самом деле успел к указанному времени. Пока расчеты расчехляли пусковые установки, опускали на грунт домкраты-упоры, закрывали стекла кабин откидными бронещитками и навешивали на направляющие реактивные снаряды первого залпа, Дронов связался со штабом, получив обещанные координаты. Прикинув по карте, удовлетворенно дернул головой: дистанция всего пять километров, нормально. В принципе, М-13 вполне уверенно летит и на восемь с половиной, но на максимальную дальность он пока еще ни разу не стрелял. Экспериментировать же не хотелось совершенно: командование особо подчеркнуло, что дело крайне важное и промахнуться никак нельзя. Накрыть предстояло скопление вражеской бронетехники и автотранспорта, скучковавшееся возле взорванного разведгруппой моста. Поскольку мост наши диверсанты рванули еще ночью, а речушка, через которую он был переброшен, не могла похвастаться особой шириной и глубиной, к этому времени вражеские саперы уже практически закончили наводить переправу. Потому и следовало торопиться.

Правда, имелось и еще кое-что: особо оговаривалось, что ни один РС не должен упасть в соседнем квадрате. Причем с пометкой «категорически» и «под личную ответственность». Задумчиво нахмурившись, капитан вновь вчитался в карту. Ну, и чего там такого-то, в этом самом квадрате «43–12»? Упирающаяся в разрушенный мост шоссированная дорога проходит его по самому краю, захватывая едва ли парой километров, а больше ничего интересного там нет. Просто лес. Ну, разве что в трех километрах от реки уходит северо-восточнее небольшой проселок, по которому теоретически можно добраться до наших передовых позиций. Гм, возможно, в этом все и дело? Допустим, те самые разведчики, что уничтожили переправу и заставили немцев скопиться на берегу, передав координаты, станут по ней уходить к своим? Но в подобном случае сколько ж их? Не рота ведь и даже не взвод. И что они, вот так всем скопом по дороге и пойдут, рискуя попасть под свои же снаряды? Глупости. А в густом лесу М-13 им не особо и опасен, поскольку контактный взрыватель сработает от первого же удара о верхние ветви…

Впрочем, ладно, к чему гадать? Коль сказано – сюда ни-ни, так они и не стрельнут. Чай, не впервой по фрицу лупят, чтобы аж на целых три кэмэ промахнуться! Нет, понятно, что рассеивание никто не отменял; что боковое отклонение начинается от полусотни метров, а по дальности – так и вовсе почти от трехсот, и с возрастанием дистанции только увеличивается, но все ж не на три километра![27] Так что, будем считать, командование просто перестраховывается. А уж зачем да почему? Так это уж точно не его дело!..

– Тарщ командир, пусковые снаряжены и готовы к открытию огня! – доложил подбежавший младший лейтенант Ивочкин, командир первой батареи. – Боеприпасы второго залпа выгружены, личный состав укрылся.

– Добро, лейтенант, – по старинной армейской традиции опустив приставку «младший», кивнул Павел. – Боевая готовность! Залп через, – он взглянул на наручные часы, – пять минут.

Самолично проверив работу наводчиков – ну да, ну да, приказ же! Который категорический и под личную ответственность! – командир минометного дивизиона отдал распоряжение открыть огонь.

Командиры боевых машин заняли места в кабинах перед коробками пультов управления огнем, соединенных с аккумуляторами и направляющими пусковых установок. Дождавшись команды, ракетчики крутанули рукоятки ПУО, замыкая электрические цепи, активирующие пиропатроны, которые, в свою очередь, воспламенили пороховые двигатели реактивных снарядов. И крутили, пока все шестнадцать РС не покинули направляющие рельсы, на что ушло не более 10 секунд.

Выбросив огненные хвосты, реактивные снаряды сорвались с направляющих, со скрежещущим воем устремившись в небо. Луговину, где побатарейно расположились все двенадцать боевых машин, мгновенно затянуло густым дымом, в клочья разорвавшим остатки не успевшего истаять тумана. Глядя на скрывающиеся в низких тучах пышущие жаром светляки пороховых двигателей, Дронов зло дернул щекой: получите, сволочи, подарочек! Эх, жаль, нет у них в боекомплектах зажигательных снарядов, как у капитана Флерова! Тогда бы фашистам еще хуже пришлось, как в июле под Оршей![28]

* * *

Командир первого батальона 35-го танкового полка «4. Panzerdivision» майор Курт Бауэр пребывал в крайне отвратном настроении и прочих спутанных чувствах.

Мало того, что накануне русские танки устроили очередную засаду на передовые части полка, ухитрившись уничтожить четырнадцать боевых машин, не считая куда большего количества сожженных бронетранспортеров и автотранспорта, и беспрепятственно отойти, оставив на поле боя всего два своих «Pz. 34». Так сегодняшним утром их то ли диверсанты, то ли партизаны еще и взорвали переправу через небольшую реку, снова поломав весь график движения. Самым обидным оказалось то, что речушка едва достигала десятиметровой ширины, однако отличалась крайне топкими берегами, вдобавок еще и размытыми недавними дождями. Пехотинцы вполне могли переправиться на противоположный берег, идя всего-то по грудь в воде, однако попытавшийся воспользоваться обнаруженным бродом бронетранспортер благополучно заглох ровно посередине реки, и его пришлось вытягивать обратно при помощи двух сцепленных цугом легких танков. Других попыток форсировать водную преграду предпринимать не стали, дождавшись подхода саперного батальона, бойцы которого уже почти закончили восстанавливать взорванный мост, благо леса вокруг было в достатке.

И вот теперь еще и это!

В первый момент, прочитав полученную радиограмму, Бауэр даже не сразу вник в суть, уж больно диким казалось содержание: буквально час назад всего в семи километрах отсюда пропал командующий Второй танковой армией генерал-полковник Гудериан! Пропал! Командующий! Танковой армией! Scheiße! Немногие уцелевшие свидетели показывали, что перед этим на дороге видели русский танк. Причем часть из них утверждала, что он был трофейным и с немецким экипажем, а часть – так и вовсе говорила про два панцера, один из которых вел по колонне огонь со стороны леса, прикрывая собрата. Никаких других подробностей пока не имелось. О том, что могло понадобиться здесь генерал-полковнику, комбат понятия не имел. Впрочем, Herr Guderian и раньше периодически практиковал подобное, предпочитая внезапно появляться на передовой, так что сам факт его поездки майора не особенно и удивлял. Чего, разумеется, не скажешь о ее весьма неожиданном итоге…

Раскрыв планшет, Бауэр вчитался в карту. Так, вот указанное в радиограмме место, где пропал или был захвачен командующий… и что из этого следует? Да ничего из этого не следует, собственно говоря! Самая обычная грунтовка, какие в основном и встречаются в этой варварской стране и которые сами большевики гордо именуют «шоссированной дорогой». Та самая, по которой они буквально только что и проехали, не заметив ровным счетом ничего подозрительного или необычного. Да и что там может быть подозрительного и необычного?! Просто подмытая дождями дерьмовая дорога и дерьмовый лес по сторонам!

Сдавленно выругавшись, майор взял себя в руки, успокаиваясь, и продолжил размышлять.

«Хорошо, допустим, русские каким-то образом – чушь, конечно, но допустим – узнали, где именно поедет господин генерал, и устроили засаду… нет, точно чушь! Если б они хотели его захватить, этим занялись бы… да вон хоть те же самые диверсанты, что взорвали мост! Но танк? Или сразу два? Они их что, в лесу прятали? Идиотизм…»

Курт снова взглянул на карту. Ладно, в конце концов, факт пленения Гудериана сомнений не вызывает, так что примем это как должное. Допустим, его и на самом деле – случайно, разумеется! – захватили отставшие от вчерашней panzergruppe русские танкисты. Могло подобное произойти? Вполне, на войне и не такое случается. Мало ли, гусеницу порвали или двигатель не позволил продолжить движение, вот они и оказались в нужном месте, в нужное время. Важно иное: что бы на их месте предпринял в подобной ситуации он сам? Куда двинулся? Нет, понятно, что к своим, но куда конкретно?

Ткнув пальцем в карту, Бауэр ухмыльнулся: да вот сюда, понятно, больше-то и некуда! Небольшая развилка, от которой на северо-восток отходит ответвление дороги, отмеченное на карте как «условно проходимое». Вот туда они и свернули, иначе уже давно б уперлись в тылы растянувшейся почти на полтора километра колонны. Послать на разведку пару танков? Разумеется, послать. Вряд ли это приведет к чему-то толковому, но если он этого НЕ сделает, будет только хуже. В подобной ситуации вышестоящее командование всегда ищет, на кого бы свалить ответственность, а кто, кроме него, как нельзя лучше подходит на эту роль? Вот именно.

Захлопнув и застегнув планшет, майор Курт Бауэр жестом подозвал мающегося бездельем неподалеку наводчика:

– Отто, немедленно разыщи лейтенанта Шредера. Передай, что это крайне важно и срочно. Выполняй, бегом!

– Слушаюсь, герр майор. – Танкист натянул промасленную пилотку и рванул выполнять приказ.

Командир батальона достал из кармана портсигар, откинул крышку и вытащил сигарету. Щелкнула зажигалка, и Бауэр сделал первую затяжку. Пока подчиненный ищет Густава, он вполне успеет перекурить. Да и вообще…

Заслышав доносящийся сверху и усиливающийся с каждым мгновением непонятный звук, майор задрал голову, тут же напрочь позабыв про сигарету: в затянутом низкой облачностью небе возникли десятки огненных точек. Под обстрел реактивных минометов Курт еще ни разу не попадал, хоть и слышал от сослуживцев об этом чудовищном русском оружии, но сейчас как-то сразу и со всей остротой осознал, ЧТО ИМЕННО видит.

– Nein… Scheiße! Nein!!![29]

Выпавшая из внезапно онемевших пальцев сигарета спикировала под ноги, рассыпавшись россыпью алых искр. И следом за ней к земле ринулись сто девяносто два реактивных снаряда М-13, каждый из которых нес почти по пять килограммов взрывчатки. В течение нескольких секунд весь берег безымянной речушки превратился в огненный ад. Капитан Дронов мог с полным основанием гордиться собой: несмотря на пятикилометровое расстояние, рассеяние вышло минимальным, и большая часть РС легла точно в заданный квадрат. Меньшая часть все же отклонилась от курса и прошла мимо цели, разорвавшись в лесу или на противоположном берегу.

Пикирующие с неба полутораметровые серебристые сигары взрывались, дырявя осколками борта бронетранспортеров, в клочья разносили грузовики и артиллерийские тягачи. Несколько ракет попали по новому мосту, в щепки разметав многочасовой труд саперов. Несмотря на то, что РС не предназначались для непосредственной борьбы с танками, прямого попадания в МТО или башню вполне хватало, чтобы гарантированно вывести боевую машину из строя. А падающие с близким накрытием реактивные снаряды разбивали гусеницы или повреждали ходовую. Особенно это касалось легких танков, которых в батальоне было подавляющее большинство: тонкая броня не могла защитить от осколков, а карбюраторные двигатели мгновенно вспыхивали, превращая танк в огненный факел.

Но хуже всего пришлось оказавшимся на открытом месте солдатам, поскольку подрыв на грунте боевой части реактивного снаряда М-13 обеспечивал радиус сплошного осколочного поражения до десяти метров, а действительного – до тридцати. Отыскать подходящее укрытие за считаные секунды было нереально, и потому число погибших и раненых мгновенно перевалило за две сотни. Падающие РС не делали никакого различия между пехотинцами, экипажами танков, по понятной причине вовсе не сидевшими под защитой брони, обслугой пушек или саперами. Техника в районе переправы располагалась достаточно скученно, чему способствовал местный рельеф, и действие осколков и ударной волны усиливалось множественными рикошетами. Реактивные снаряды М-13 почти в два раза превосходили по мощности и осколочному воздействию гаубичный снаряд калибра 122–152 мм: подрыв заряда происходил одновременно с двух сторон, что вызывало так называемую встречную детонацию, значительно увеличивающую силу взрыва. Корпус конуса-обтекателя боевой части РС при этом фрагментировался на огромное количество поражающих элементов, раскаленных до температуры почти в 800 °C, вызывающих мгновенное воспламенение бензобаков или детонацию боекомплектов, поджигавших брезентовые тенты и борта автомашин.

Командир первого батальона 35-го танкового полка «4. Panzerdivision» майор Курт Бауэр погиб мгновенно и без мучений, так и не успев осознать всего масштаба постигшей его подразделение катастрофы. Реактивный снаряд угодил точно в башню танка, рядом с которым он и стоял, с открытым ртом глядя на несущуюся с небес воющую смерть. Удвоенный детонацией боекомплекта взрыв буквально развалил командирскую «тройку», сорвав башню и раскроив корпус по сварным швам. Посланный на поиски лейтенанта Шредера наводчик успел пробежать почти двадцать метров, когда близкий разрыв подбросил его в воздух, парой мгновений спустя впечатав в землю. Впрочем, он этого уже не почувствовал, поскольку иззубренный осколок пробил его грудь еще в полете. А в пяти километрах восточнее запыхавшиеся расчеты уже заканчивали подвешивать на направляющие вторую партию 132-мм реактивных снарядов…

* * *

До развилки «тридцатьчетверка» добралась буквально за считаные минуты: дизель, словно осознав всю серьезность ситуации, работал как часы. Широкие гусеницы глубоко вдавливались во влажную глину, оставляя узнаваемые «вафельные» отпечатки; подброшенные траками липкие брызги порой долетали до самой башни. Впрочем, сидящих внутри боевой машины танкистов это никоим образом не волновало – экипажу и без того было чем заняться.

– Ну, чего там, командир? Он – не он? – осведомился башнер у Серышева, рассматривающего в свете забранной решетчатым чехлом лампы документы пленного офицера.

– Он, – судорожно сглотнув, ответил лейтенант внезапно охрипшим голосом. – «Генерал-полковник Гудериан», тут так и написано.

– А я что говорил? – хохотнул Цыганков. – Говорю ж, везучий наш новый командир, как пять дурных! Да и прошлый, крепкого ему здоровьишка, был тоже не пальцем деланный, верно, мужики? Такую цацу в плен взяли, теперь бы еще живым доставить.

– Не каркай! – отрезал лейтенант, вертя в руке протянутый Анисимовым пистолет. Поднеся трофей поближе к свету, прочитал выбитую на затворе надпись: «Вальтер эр-эр-ка».

– Пэ-пэ-ка, – поправил радиотелефонист. – Тарщ командир, там же не по-нашему написано, а по-немецки. Я про такую модель слышал, только видеть не приходилось. Разрешите глянуть?

– Да хоть вовсе себе забери, дарю, – буркнул Василий, смущенный собственной оплошностью. – Сильно мне нужен этот пистоль фрицевский.

– Правда?! – ахнул Божков, принимая оружие. – Вот спасибо, тарщ лейтенант! Хотя, наверное, все одно отдать придется, когда пленного сдавать станем. Генеральское оружие, все ж таки, скажут, мол, не положено… Эх…

– Давай сначала доберемся, а уж там посмотрим. И вообще, расслабились, товарищи танкисты! Хватит болтать!

– Есть! – нестройно отрапортовал экипаж.

Перегнувшись со своего места, Серышев ткнул в плечо заряжающего:

– Степа, ну как он там? Пришел в себя?

– Да непонятно пока, – сообщил Анисимов. – Глаза какие-то дурные, плавают, будто перепил сильно. То ли контузило, то ли башку зашиб, когда я его из броневика вытаскивал…

Осознав, что именно он сказал, танкист торопливо добавил:

– Да не, точно контузия, никак не мог он головой стукнуться, я ж аккуратно!

Услышав слова товарища, Цыганков звучно фыркнул, но комментировать не стал, старательно делая вид, что всецело поглощен управлением танком.

– Ладно, присматривай… чтобы снова головой не ударился. Да, Степа, у нас где-то запасной шлемофон валялся, натяни ему на башку на всякий случай. И руки ремнем свяжи, пока он вялый, а то мало ли что.

– Сделаю, – завозился башнер.

Несколько минут товарищи молчали. «Тридцатьчетверка» мягко покачивалась на неровностях почвы, успокаивающе гудел двигатель. Затем вновь раздался бас мехвода:

– Доехали, командир, вижу развилку. Вокруг никого. Сворачиваю.

Сбросив скорость, танк вывернул правой гусеницей здоровенный пласт глины, съезжая с шоссе на неприметную лесную дорогу, где едва прошла бы, цепляя бортами ветви росших по обочинам деревьев, полуторка. Судя по характерным колеям, до войны по проселку ездил исключительно гужевой транспорт, да и то в сухое время года. Впрочем, танку это никак помешать не могло: с хрустом подминая траками придорожные кусты, «Т-34» углубился в лес, постепенно снова набирая скорость.

«Неужели все-таки оторвемся без боя? – подумал лейтенант. – Ох, хорошо бы, коль так»…

– Тарщ командир. – Раздавшийся в наушниках голос радиста оторвал Василия от размышлений. – Вас снова комбат вызывает.

– «Гранит-три» на приеме.

– Здесь «Первый». Прошу подтвердить личность вашего гостя. Только да или нет.

– Личность подтверждаю. Да.

– Добро. Сообщите ваши координаты.

Сверившись с картой, Серышев назвал квадрат, где находился танк.

И только сейчас неожиданно понял, что означает позывной «Первый» и кому он принадлежит…

– Добро. Следуйте прежним курсом, вас встретят. Конец связи.

– Конец связи… – автоматически пробормотал Василий, опуская руку, которой прижимал к горлу кругляши ларингофона.

– Ну что там, командир? Все в порядке?

– Нормально, Гриша. С ума сойти…

– Вы это чего, тарщ лейтенант? – забеспокоился Божков. – Зачем с ума-то сходить?

– Так со мной только что лично товарищ командарм разговаривал, вот чего!..


Глава 11

Штаб 24-й армии, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Когда в комнату ворвался, громко топая сапогами, капитан Еремеев, Кобрин уже не спал. И потому встретил адъютанта стоящим около стола, наливая из давным-давно остывшего чайника чай в жестяную кружку: горло после вчерашнего совещания, как водится, затянувшегося, прилично саднило, поскольку говорить пришлось много, порой на повышенных тонах. На повышенных – не потому, что с Сергеем кто-то спорил, хоть и до подобного дело тоже пару раз доходило, просто качество связи оказалось такое, что если не орать, собеседник рискует и вовсе ничего не расслышать. А посредством радиограмм много не наобщаешься. Поздним же вечером, уже практически ночью, командарма неожиданно вызвала Москва. Впрочем, последнее не стало неожиданностью: спасибо Зыкину, предупредил, при этом напустив на себя предельно загадочный вид. Вот тут, словно по волшебству, связь как раз таки сработала на отлично, то ли простое совпадение, то ли… фиг его знает, что именно «то ли». Во время недолгого разговора Витька оставался в помещении, перед тем выгнав оттуда телефонистов. В разговор особист, понятное дело, не лез, сидя на табурете возле двери – а то вдруг кто подслушает? – и старательно делая вид, что происходящее его никоим образом не касается.

В том, что рано или поздно с ним захочет пообщаться Сам, Кобрин нисколько не сомневался. Скорее, даже наоборот: ожидал этого звонка куда раньше. Но товарищ Сталин, исходя из каких-то одному ему ведомых соображений, отнюдь не торопился услышать голос того, кого он столько времени искал. Да и сам разговор, с точки зрения Сергея, вышел достаточно… пресным. Ни единым словом или даже интонацией не намекнув, что он в курсе истинной личности командарма Ракутина, Иосиф Виссарионович поинтересовался положением на фронте (будто сам не знал), пообещал любую помощь и, пожелав всяческих успехов, распрощался. Пожалуй, единственным, что несколько выходило за рамки обычного разговора, стали последние его минуты, когда Вождь все-таки намекнул на то, что могли понять только они двое. Не считая, разумеется, наркомвнудела и изображавшего сидящую статую лейтенанта Зыкина:

– Да, чуть совсем не забыл, товарищ генерал-майор. – В голосе верховного главнокомандующего промелькнула усмешка: мол, ну да, конечно, будто товарищ Сталин способен что-то позабыть! – Мне передали, что вы согласны посетить нашу замечательную столицу. Это очень хорошо, я абсолютно убежден, что этот прекрасный город вам понравится. Даже сейчас, в такое сложное время. Нам ведь найдется о чем поговорить, я не ошибаюсь?

– Так точно, товарищ Сталин, – четко ответил Сергей. – Обязательно найдется. Очень надеюсь, что смогу принять ваше приглашение примерно через неделю, возможно, даже раньше.

– Неделя? Уверены, что успеете завершить ваши дела? – помолчав несколько секунд, осведомился Иосиф Виссарионович, четко акцентировав последнее слово. – Ситуация на фронте непростая, так что торопиться, пожалуй, не стоит. Так что вы уж там получше все НАШИ дела завершайте, чтобы больше уже к ним не возвращаться, хорошо? А я подожду, товарищ… Ракутин. Договорились?

– Так точно, товарищ Сталин. – Кобрин, разумеется, сделал вид, что не заметил крохотной паузы.

– Тогда я вас больше не задерживаю, товарищ генерал-майор. Если возникнут какие-то просьбы или пожелания, сообщайте немедленно, есть мнение, что ваш участок фронта сейчас наиболее важен. Наш сотрудник знает, как это сделать. Спокойной ночи, Константин Иванович.

– Благодарю, товарищ Сталин. Спокойной ночи. – Несколько мгновений подержав в руке сигналящую гудками отбоя массивную эбонитовую трубку, Сергей аккуратно опустил ее на рычаги.

Вот так. Он столько ждал этого момента, еще с того дня, когда в конце июня решился раскрыться Зыкину, а все вышло как-то донельзя буднично и… просто, что ли? С другой стороны, а чего он, собственно, ожидал? Да, информация о будущем крайне важна для руководства страны, и на то, чтобы ее получить, уже затрачено великое множество сил, он, скорее всего, даже понятия не имеет, насколько именно много. Но никто не собирается носиться с неким Кобриным, словно с писаной торбой из древней пословицы: не то время и не те люди вокруг. Менталитет другой, знаете ли. Главное для ныне живущих – долг перед Родиной и ее, этой самой Родины, судьба. Остальное – глубоко вторично. Кобрин нужен сейчас на фронте, на посту командарма? Вот и пускай воюет. Поскольку сейчас Вязьма и на самом деле главное направление. Ну, а снова не получится встретиться? Тоже ничего страшного, Иосиф Виссарионович ведь не зря произнес фразу «я подожду», небольшой паузой дав понять, КОМУ ИМЕННО она предназначена…


– Разрешите, товарищ генерал-майор? – выдохнул ввалившийся в комнату Еремеев, с трудом переводя сбитое дыхание.

– Так уж вошел, – хмыкнул Кобрин, с любопытством глядя на взъерошенного адъютанта. – Доброе утро, Игорек. Что стряслось-то? Надеюсь, не «Юнкерсы» снова прилетели?

– Никак нет… хуже… тьфу ты, мать твою, в смысле, лучше! Виноват! Разрешите доложить!

– Чаю хлебни, – Кобрин впихнул в руки капитана кружку, – и отдышись. А теперь, будь так добр, изволь и на самом деле доложить, как положено. Ну?

Шумно приложившись к кружке, Еремеев сделал несколько глотков, автоматически отер губы тыльной стороной ладони и сообщил уже почти нормальным голосом:

– Там это, из сто пятой танковой только что сообщили, их танкисты Гудериана в плен захватили! Живым!

– Чего?! Сведения точные?

– Вроде точные, они своему комбату по радио сообщили, а тот комдиву доложил.

– Связь с ними есть? Узнать немедленно. И командира дивизии ко мне… нет, отставить, долго. Пока только связь и карту с координатами их местонахождения на данный момент. А вот начальник разведотдела мне нужен уже сейчас! Давай, Игореша, давай, шевелись! Если это правда, ты даже не представляешь, как хорошо может получиться! Да не стой же столбом, выполняй, давай! Кстати, не знаешь, куда Зыкин запропастился, зараза? Он мне тоже нужен, причем срочно! То рядом крутится, как сосватанный, то не отыщешь его, когда нужен…

– Никак нет, не знаю!

– Что? А, ты про Витьку… Так, товарищ капитан, я что-то недопонял, ты почему еще тут?! А ну, бегом выполнять приказ! Живо, одна нога здесь, другая тоже!..

* * *

– Степа, лезь наверх, – скомандовал Василий. – Осмотрись, вдруг кто следом попрется. И тряпку сними, не хватало только, чтобы по нам свои долбанули.

– Понял. – Башнер откинул крышку верхнего люка, высовываясь из башни.

Прохладный утренний ветерок приятно холодил кожу – в танке, несмотря на октябрь, было душно. Первым делом он сдернул с брони оба кумачовых отреза, отправив их внутрь, затем, устроившись поудобнее, занялся наблюдением. Хотя за чем тут наблюдать-то? Разве что за стелющейся следом за «тридцатьчетверкой» грунтовкой, взрезанной двумя ровными колеями, продавленными гусеницами. Похоже, дорога и на самом деле использовалась исключительно гужевым транспортом: ветви росших по обочинам деревьев переплелись между собой и периодически скребли по башенной броне и крышке застопоренного в вертикальном положении люка. Наверное, летом это выглядело особенно красиво, эдакий зеленый туннель, уходящий в глубь леса, вот только с земли или крестьянской подводы. Степану приходилось то и дело пригибать голову, укрываясь за массивной створкой. В памяти внезапно всплыли полузабытые детские воспоминания: родная деревушка в Орловской области и старый, давным-давно заброшенный купеческий тракт, по которому местные пацаны ходили в лес по грибы или орехи. Узенькая уже не дорога, а скорее тропа, и склонившиеся над ней кроны вымахавших, как казалось десятилетним пацанам, аж до самого неба деревьев…

Скрежещуще-воющий звук, донесшийся со стороны, куда вело основное шоссе, оторвал башнера от приятных, аж в груди заныло, воспоминаний. Это еще что такое? Секундой спустя раздались вполне узнаваемые гулкие удары мощных взрывов. Первый, второй… пятый… десятый… примерно на третьем десятке Степан сбился окончательно, прекратив считать. Ого, неслабо! По ходу, нехило наши немчуре всыпали! Интересно, чем это они долбят? На гаубицы точно не похоже, на бомбардировщики или, допустим, штурмовики тоже – моторов не слыхать. И не минометный обстрел – хоть и воет перед очередным взрывом, но вовсе не так, как мина, даже крупнокалиберная. Да и не расслышишь мину на таком расстоянии. Непонятно…

Спустившись в боевое отделение, Анисимов ткнул командира в плечо, жестом позвав за собой. Выбравшись наверх, ротный несколько секунд вслушивался в непонятный вой, затем широко улыбнулся:

– Так это ж, Степа, наверное, наши реактивные минометы работают! Сам я их не видал, но раненые в госпитале рассказывали. Жуткая штука, говорят, фрицы их как огня боятся! Еще в июле они фашисту под Оршей так всыпали, что те до сих пор в себя приходят! Точно тебе говорю!

– Минометы? – нахмурив лоб, усомнился товарищ, мысленно представив помянутое оружие. – А чего звук такой странный? Да и взрывы больно сильные.

– Так они ж не обычными минами стреляют, а реактивными! Ты про эрэсы, что наши штурмовики используют, слышал?

– Слыхал.

– Вот примерно такими они и стреляют, только побольше да помощнее. Видать, ту колонну, за которой мы ехали, у реки накрыли. Молодцы, коль так! Ладно, присматривай за тылом, я пока с пленным побуду, а то мало ли. Если не довезем, чую, никому не поздоровится. Держи оптику, только, смотри, не раскокай, ценная вещь. – Серышев протянул башнеру трофейный бинокль, восьмикратный «Цейсс», врученный ему лично комбатом. – Все, давай повнимательней, а я вниз…

* * *

Командир взвода обер-лейтенант Гюнтер Леманн мог с полным основанием считать себя большим счастливчиком. Пустяковая поломка трансмиссии задержала его машину почти на полтора часа; кроме того, еще одному из танков подразделения требовалось подтянуть излишне провисшие гусеничные ленты. Ротный, досадливо дернув щекой и обозвав его позорищем панцерваффе, разрешил остановиться на ремонт и даже оставил в качестве сопровождения пару легких «Pz. 38» (t) из состава группы управления[30]. Последнее Леманна не удивило – после вчерашнего разгрома, учиненного атаковавшими из засады русскими танками, передвигаться поодиночке не рекомендовалось.

Если бы не эта поломка, Леманн наверняка попал бы под удар чудовищного нового оружия большевиков и, вполне вероятно, оказался в числе тех нескольких сотен погибших, что в клочья разорвали на речном берегу реактивные снаряды. Или сгорел вместе с танком, как закончили свою бренную жизнь многие из его камрадов. Но Гюнтеру повезло. Повезло настолько, что он не только не успел догнать основную колонну, но еще и опоздал к короткому и не слишком понятному бою в нескольких километрах от реки.

Что именно там произошло, обер-лейтенант точно не понял. Вроде бы командующий «2. Panzerarmee» господин генерал-полковник Гудериан, решивший внезапно отправиться на передовую, попал в танковую засаду большевиков и пропал. Или не пропал, а скорее всего, что и вовсе немыслимо, был захвачен в плен и увезен на одном из русских танков, которых, по разным данным, могло быть от одного до двух единиц. Короче говоря, ничего толком Гюнтер не знал – только то, что ему приказывается немедленно начать преследование, в первую очередь обнаружив, где именно русские свернули с шоссе и в какую сторону направились. Отдельно оговаривалось, что ни в коем случае не следует первыми открывать огонь, из чего обер-лейтенант сделал вывод, что генерал-полковника все-таки считают живым. Ну, или подстраховываются, что тоже вполне понятно… Полученное задание, если начистоту, Леманну очень не понравилось, ну да тут уж ничего не попишешь. Все лучше, чем оказаться под вражеским арт-обстрелом…

Место, где пропал командующий, прошли не останавливаясь, хоть посмотреть тут и было на что: взорванный грузовик, от которого осталась лишь перекрученная рама да отброшенные далеко в сторону мосты, раздавленная пушка и перевернутый бронетранспортер, в борт которого словно со всей силы впечатался исполинский молот. И самое главное – остатки колонны пропавшего Гудериана. Уже почти догоревший, рыже-черный от жара «двести пятьдесят первый» с развороченной попаданием снаряда передней броней. И двухосный «Sd. Kfz. 222» в командирском варианте, без пушечной башни и с дополнительной антенной решеткой. Небольшой броневик выглядел абсолютно неповрежденным, так что сведения касательно пленения генерал-полковника, вероятно, и на самом деле соответствовали действительности. А еще были трупы, много трупов, целых и не очень, уложенных вдоль обеих обочин. Над дорогой стоял знакомый Гюнтеру густой смрад недавно закончившегося боя: пахло сгоревшей резиной и горячим металлом, взрывчаткой, бензином и горелой человеческой плотью. Обер-лейтенант воевал уже третий месяц, так что не стал даже закрывать рукавом комбинезона нижнюю часть лица, как порой делал раньше, просто задержал дыхание, пока танк, плавно покачиваясь, переползал через искореженные, дымящиеся обломки. Занимающиеся сортировкой убитых и раненых солдаты молча сторонились, провожая танки безразличными взглядами.

Найти обозначенную на карте развилку, единственное место, где большевики могли свернуть с шоссе, оказалось не сложно: разворачиваясь, вражеский танк оставил четко заметные следы гусениц. Остановив машину, Леманн спрыгнул вниз, убедившись, что никакой ошибки нет, не узнать характерные отпечатки широких траков «Pz. 34» опытный танкист, разумеется, не мог. Забравшись обратно на броню, обер-лейтенант натянул наушники и доложил об обнаруженном в дивизию, в очередной раз выслушав, что следует проявлять особую осторожность и ни в коем случае не предпринимать ничего, что может угрожать жизни командующего. Отрапортовав, что он все понял и, вне всякого сомнения, поступит именно так и никак иначе, Гюнтер разорвал связь и выругался, высказав все, что об этом думает.

Прекрасно, просто замечательно! Он преследует русский танк – судя по следам, и на самом деле один-единственный, – пушка которого может продырявить его даже с максимальной дистанции, но должен до последнего воздерживаться от открытия ответного огня! И это при том, что броня у «три-четыре» куда толще и гарантированно поразить его можно разве что в борт или корму! Scheiße! Нет, понятно, что главное – спасти командующего, но как?! Он всего лишь обычный танкист, и не более того!

Немного успокоившись, обер-лейтенант пристукнул затянутым в перчатку кулаком по закраине командирской башенки. Ладно, эмоции тут не помогут. Да и с чего он взял, что все настолько уж плохо? У него два средних и два легких танка, практически полноценный взвод. Конечно, маломощные 3,7-см пушки «тридцать восьмых» русским не опасны, но уж отвлечь противника или разбить ему гусеницу они смогут. А остальное доделают орудия «Pz. IV». Плюс командование обещало немедленно выслать помощь.

Да и не станут сейчас большевики лезть в самоубийственную, вполне в их духе, атаку – столь ценный пленник, каковым является Schneller Heinz[31], им и самим нужен, это даже не обсуждается. Наверняка они тоже получили от своего командования примерно такие же указания, что и обер-лейтенант: до последнего уклоняться от боя и любой ценой обеспечить безопасность пленного. Так что еще неизвестно, кто из них сейчас в худшем положении!

Зато в случае успеха карьера обер-лейтенанта Леманна определенно пойдет вверх: не каждому удается спасти целого командующего армией, да еще и столь легендарного, как Herr General-Oberst! После этого гауптман Кёлер уж точно больше никогда не назовет его «позорищем панцерваффе», да еще и извинится за столь недальновидно брошенные обидные слова! Да и как не принести извинения кавалеру Рыцарского железного креста, возможно, даже с дубовыми листьями, а то и мечами! Поскольку за спасение Гудериана обер-лейтенанта наверняка наградят именно высшим орденом великого Рейха!

Хоть танкист Гюнтер Леманн и воевал на Восточном фронте практически с первых дней, он совершенно не разбирался в русской культуре. Да и с чего бы ему интересоваться этими дикими азиатами?! В противном случае комвзвода наверняка припомнил бы как нельзя лучше подходящую к этому моменту поговорку, касающуюся дележа шкуры неубитого медведя…

* * *

Километра через два танк постепенно замедлил движение, после чего и вовсе остановился. Выбравшийся наружу Цыганков оглядел забитую жидкой грязью ходовую и глубокие колеи, на дне которых стояла мутная жижа, и хмуро сообщил:

– Командир, надо бы вперед пройтись, разведать.

– А что не так-то, Вить? – Василий спрыгнул вниз, отчего его сапоги погрузились в вязкую грязюку почти по самые щиколотки. – А, понял. Думаешь, болотина начинается?

– Похоже на то. Сам посуди, отчего-то ж дорогу почти забросили, местные только на телегах и ездили, да и то летом.

– Летом? – удивился лейтенант. – Это-то ты откуда знаешь?

– Так по колеям и следам коняшкиным вижу, понятное дело, – ухмыльнулся мехвод, с видимым удовольствием прикуривая папиросу. – Уж в чем, в чем, а в подобном я разбираюсь, чай, не городской. Короче, сейчас папироску добью и сбегаю вперед, погляжу, что да как. А вы с ребятами за машиной приглядите.

– Может, лучше Гришу послать? – нахмурился Серышев.

– Не, никак не лучше, командир, – мотнул головой танкист. – Машиной-то я управлять стану, потому и видеть, что впереди, нужно самому. Дорога больно узкая, ежели завязнем, сами точно не выберемся. Не факт, что даже развернуться сумеем.

Докурив «беломорину», Виктор бросил окурок в колею, закинул на плечо автоматный ремень и, зачем-то прихватив из ЗИПа топор, двинулся по дороге. Серышев же, поглядев на часы, приказал радисту вызвать штаб и доложил, где находится. На сей раз разговаривать пришлось с начальником штаба, который, уточнив их местоположение по карте, подтвердил крайний приказ командарма: следовать прежним курсом, при невозможности продолжать движение. Василий упомянул про заболоченную дорогу – оставить машину и уходить пешком в указанном направлении, где их встретит высланная навстречу разведгруппа. Заодно генерал-майор снова напомнил, что пленный не должен пострадать ни при каких обстоятельствах, за что отвечает лично лейтенант Серышев.

Завершив сеанс связи, Василий, поразмыслив несколько минут, решил отправить кого-то из танкистов с пулеметом метров на сто назад, но не успел – вернулся мехвод. Комбинезон Цыганкова оказался мокрым по пояс, а в руках танкист сжимал свежесрубленную двухметровую слегу, с какими, как помнил Васька, люди ходят по болотам.

– Ну, что там, Вить? – дернулся навстречу ротный. – Проедем?

– Приехали уже, командир, – мрачно буркнул тот, вытаскивая из-за ремня топор. – Метров через двести натуральная трясина начинается. Похоже, раньше через нее гать шла, но сейчас от нее только гнилые бревна остались – не то что танк, грузовик не выдержит. Телеги, наверное, по сухому времени кое-как проходят, если не шибко нагружены, но нам дороги вперед нет.

– Что делаем?

– Разворачиваемся. Только сначала я веток потолще нарублю или свалю пару небольших деревьев, кинем на всякий случай под гусянку. Гриша, держи струмент, поможешь.

– То есть как? – не понял лейтенант. – Зачем разворачиваться-то?!

– Затем, что ежели за нами фрицы сунутся, лучше их лобовой броней встречать, она потолще, – пояснил механик-водитель. – Помощь нам обещали?

– Обещали, – кивнул Василий, отходя от «тридцатьчетверки». – Только что с начштабом говорил, он подтвердил.

– Вот ее и станем ждать, помощь эту самую. Мордой в сторону опасности…

С помощью Божкова уложив под гусеницы порубленные на метровые обрезки стволы нескольких не слишком толстых деревьев, мехвод полез внутрь боевой машины, предупредив:

– Отойдите, мужики, попробую не завязнуть.

Повозившись с топливным краном и насосом, Виктор выключил главный фрикцион и, придавив вымазанным глиной сапогом педаль подачи соляра, нажал кнопку стартера. Не успевший остыть дизель завелся с первой попытки, и танк, выбросив из патрубков клубы сине-черного дыма, начал разворачиваться. Заблокированная гусеница выворачивала пласты земли, тогда как вторая прокручивалась, с хрустом ломая ветви, проскальзывая и выбрасывая назад фонтан грязи и измочаленной древесины. Минуты через полторы, окончательно превратив дорогу в непроходимое даже для гужевого транспорта болото, «тридцатьчетверка» все же развернулась на сто восемьдесят градусов. Качнувшись, танк сдал назад, отъехав от перелопаченного чуть ли не на полметра вглубь участка, окончательно остановившись. С влажно блестящих траков срывались, сочно шлепаясь, комья грязи; грунт между колеями выглядел так, будто его аккуратно срезало здоровенным ножом. В оставленных гусеницами глубоких рытвинах дрожала, постепенно успокаиваясь, мутная вода, на поверхности которой плавали ошметки коры и щепки.

Высунувшийся из переднего люка Цыганков несколько секунд созерцал результат, затем громко хмыкнул, задумчиво пробормотав:

– Смотри-ка, а я думал, все-таки завязну… практически ж на брюхе вертанулся, вон как землицу сгладил, чисто утюжком прошелся. С ума сдуреть! Повезло, вовремя спохватились. Все, командир, был у нас танк, а стала неподвижная огневая точка. Замаскировать бы, а то торчим тут, как…

– Тарщ лейтенант! – махнул рукой торчащий из башни Анисимов. – Гости!

– Чего?! – Лейтенант в два приема забрался наверх, забрав у подчиненного бинокль. Приник к окулярам, благо с этой точки грунтовка просматривалась почти на полкилометра. И негромко, но эмоционально сообщил:

– Это что еще за?! – И, осознав, что именно видит, добавил: – Да твою ж мать!..


Глава 12

Лейтенант Серышев, сержант Цыганков, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Скрытую разросшимися кустами «тридцатьчетверку» гитлеровцы пока не видели, осторожно выворачивая из-за изгиба дороги. Первой шла средняя «четверка», за ней – легкий «Pz. 38». Мехводы выдерживали минимальную скорость, видимо, боясь завязнуть, как перед этим Цыганков. Движется ли еще кто-нибудь следом, Василий пока рассмотреть не мог, но, судя по шуму движков, – да. До того момента, когда немцы увидят советский танк, оставалось не больше нескольких минут, поэтому решать, как поступить, следовало немедленно.

И командир роты лейтенант Серышев решил:

– Витя, бери пленного и уходи. Гриша, сними спаренный пулемет, пойдешь с мехводом. Шевелитесь пошустрее, сразу они стрелять не станут, забоятся генерала своего зацепить, но время терять нельзя. Ну?

– Командир… – мотнув головой, начал было механик-водитель, но лейтенант прервал товарища, с трудом удержавшись, чтобы не заорать:

– Сержант Цыганков, выполняйте приказ старшего по званию!

И гораздо тише добавил, сжав рукой плечо товарища:

– Витя, прошу тебя, сделай. Пожалуйста. Ты из нас самый опытный, справишься. Неужели не понимаешь, как нашим этот самый Гудериан нужен? А сожгут нас здесь, значит, все зря, понимаешь?

– Да все я понимаю, Вась, не дурак вроде, – досадливо буркнул тот. – Но, может, все же вместе уйдем?

– Нет, никак нельзя. Кто-то должен немчуру задержать, пока вы подальше уйдете. А уж там вас наши разведчики встретят. Ты это, глупостей-то не думай, мы со Степкой помирать пока не собираемся: постреляем маленько, притормозим фашиста – и следом за вами рванем. Ничего нам не сделается, сам говорил, на такой дороге не развернешься, так что обойти они нас не смогут.

– Добро, командир. Только душевно тебя прошу – не геройствуй понапрасну. Гриша, чего копаешься? Давай живенько, тащи фрица, тридцать секунд – и нас тут нет. Портфель его не забудь прихватить и фуражку для комплекта.

Поправив на голове выбравшегося из танка Гудериана шлемофон, Виктор несколько секунд решал, что делать с портфелем – не в руке ж его тащить, руки ему для другого понадобятся. Придумал: отцепив от генеральской портупеи плечевой ремень, прикрепил к ручке и надел на пленного наподобие полевой сумки. Фуражку же просто запихнул за отворот генеральской шинели. Можно и выбросить, конечно, но как-то жалко. Вот доставят его в штаб, а немец в старом шлемофоне… не та картинка, понимаете ли! А вот ежели в собственной фуражке со всеми полагающимися финтифлюшками на околыше – совсем иное дело, сразу видно, кого доблестный экипаж товарища Сен… тьфу ты, в смысле Серышева в плен захватил!

Оглядев результат, удовлетворенно хмыкнул:

– Нормалек. Давай, форвертс! Вон туда двигай, герр генерал. Гриша, идешь замыкающим, да оглядываться не забывай, не на прогулке. Все, ушли. – Ободряюще подмигнув торчащему в люке лейтенанту, мехвод легонько подтолкнул пленного в спину. – Пошел.

Более-менее отошедший от недавней контузии Гудериан, смерив русского танкиста презрительным взглядом, гордо задрал подбородок и двинулся в указанном направлении. Выглядел фриц в шинели с витыми золотыми погонами и в ребристом советском танкошлеме весьма экстравагантно, так что первое время Цыганков с трудом сдерживал смех. Генерал-полковника еще немного покачивало, но идти самостоятельно он уже вполне мог. Вот только связанные за спиной руки никак не способствовали устойчивости при путешествии по трясине, пусть даже и не слишком глубокой, всего-то по середину голенища. Когда пленный упал во второй раз, окончательно намочив шинель, вымазавшись в липкой жиже и утопив-таки ценную фуражку, мехвод, досадливо сплюнув, сдернул с генеральских запястий ремень:

– Только не дури, герр генерал, бежать тут некуда, сам видишь. Что, не понял? Ну, мне на твое нихт ферштейн, сам понимаешь, наплевать. А вот по почкам могу и отоварить со всем нашим старанием. Снова не понял? Да и хрен с тобой, форвертс давай, да пошустрее! Шнеллер, как у вас говорится. О, вижу, теперь понял, молодец. Ну и зер гут, так сказать…

General-Oberst выдал в ответ не слишком длинную фразу, однако механик-водитель лишь показал ему увесистый кулак, молча мотнув головой, и пленный безропотно потопал дальше, с трудом выдирая ноги из грязи. Самое смешное, командующий Второй танковой вполне понял сказанное конвоиром. Да и содержание других разговоров в общих чертах не осталось для него секретом: в самом начале тридцатых годов он бывал в русской танковой школе «Кама» неподалеку от города Kazan, где немного изучил язык вероятного, а теперь реального противника. По крайней мере, большинство русских матерных слов Гейнц знал и понимал. Правда, так и не понял, отчего большевики порой называли свою ругань «вторым командным» – вероятно, это была какая-то их национальная шутка. Вот только стоит ли русским об этом знать, Гейнц так и не решил. Скорее всего, пока не стоит… ну, а дальше? Дальше посмотрим, всегда полезно придержать в рукаве козырного туза…

В этот момент позади гулко ухнула танковая пушка. И почти сразу же – еще одна, судя по звуку, поменьше калибром. И еще выстрел, теперь снова из орудия «тридцатьчетверки». Взрывов слышно не было – стреляли бронебойными.

Гудериан оглянулся, останавливаясь, но, наткнувшись на бешеный взгляд большевистского танкиста, торопливо отвернулся: злить конвоира определенно не следовало. Ничего, о том, что он попал в плен, уже знают, значит, скоро подойдет помощь! Конечно, отправлять следом танки – об этом он узнал из переговоров экипажа между собой – было не слишком разумно, но у командования «4. Panzerdivision», видимо, просто не имелось иного выхода: не каждый день в плен попадает целый командующий армией! Впрочем, это и неважно, наверняка на поиски уже брошено несколько разведгрупп. Главное, чтобы они успели выйти на след, прежде чем русские доведут его до линии фронта. Поскольку иначе выйдет даже не tvoju mat, а самый настоящий pizdec…

* * *

Угловатый силуэт вражеского танка неторопливо вполз в поле прицела. Лейтенант Серышев прикинул дистанцию – не больше четырех сотен метров, отлично – и подвел марку под срез башни. Главное, не торопиться, поскольку этого нужно спалить с первого, максимум второго выстрела, тогда дорога окажется наглухо запечатанной. Могут, конечно, попытаться обойти, но вряд ли. Следом идет легкая «Прага», у которой просто не хватит силенок повалить растущие вдоль обочин деревья, расчищая себе путь.

Проехав еще несколько метров, немецкий танк неожиданно остановился. Торчащий в командирском люке фриц поднес к лицу бинокль. Все, заметил. Стрелять? Нет, пока рановато…

Несколько секунд немец рассматривал «тридцатьчетверку», затем полез внутрь. С треть минуты ничего не происходило, затем легкий танк неожиданно довернул вправо, с ходу врубившись в густые заросли. Дернулась, взмахнув кроной и опрокидываясь под натиском брони, молодая сосенка. Ага, понятно: машины у немчуры в основном радиофицированы, значит, командир головного панцера все-таки распорядился попробовать обойти засаду лесом. Ну и дурак, коль так, не пробиться легкачу, застрянет, как пить дать. Все, вот теперь пора, незачем и дальше тянуть.

Сапог лейтенанта опустился на педаль спуска, и «Т-34» выстрелил. Промазать Василий не боялся: с такой дистанции и в неподвижную мишень не промахиваются. Подсвеченный донным трассером бронебойный вошел, куда и предполагалось, между смотровым прибором мехвода и пулеметом. Пробил – не пробил? Похоже, пробил: из незадраенного командирского люка пыхнуло сизым дымком, однако боекомплект не взорвался. Да и хрен с ним.

– Готово, – отрапортовал Анисимов, выкидывая наружу стреляную гильзу.

– Понял. – Довернув башню на несколько градусов, Серышев заработал маховичками, наводясь на полускрытый кустарником «Pz. 38», который таки забуксовал, тщетно пытаясь съехать с поваленного дерева, на ствол которого наполз брюхом.

Бум! – противник выстрелил первым, похоже, целясь по ходовой. «Тридцатьчетверка» едва заметно дернулась – фашистский наводчик ухитрился попасть, правда, не совсем туда, куда целил. Тридцатисемимиллиметровый снаряд сорвал смятый вчерашним тараном брызговик надгусеничной полки и, звонко щелкнув по броне, ушел в рикошет.

Ба-бах! – выпущенная в ответ болванка словно фанеру прошила пятнадцатимиллиметровый борт; многочисленные сколы хрупкой чешской брони и сорванные со своих мест крепежные болты мгновенно убили заряжающего и наводчика, а командиру танка оторвало обе ноги. Единственным, кто практически не пострадал, получив в спину всего два случайных осколка, оказался механик-водитель. Однако выбраться из обреченной машины ему не позволил вспыхнувший бензин из перебитого топливопровода.

И в этот момент неожиданно выстрелил вроде бы подбитый «Pz. IV». Кургузый обрубок пушки окутался дымом, и «тридцатьчетверка» снова дернулась, на сей раз куда сильнее. Немецкий снаряд разорвал левую гусеницу, своротив направляющее колесо и повредив первый опорный каток.

«Ходовую бьют, чтобы мы никуда, значит, не делись, – зло подумал лейтенант, слизывая кровь с прокушенной в момент рывка губы. – Не знают, суки, что мы и так никуда не собираемся. А ты, гад, живучий. Ничего, сейчас исправим».

– Готово, – лязгнул затвором Анисимов.

И Василий, аккуратно наведя прицельную марку в лоб вражеского панцера, выстрелил еще раз. На этот раз «четверке» хватило. Войдя буквально в нескольких сантиметрах от места прошлого попадания, бронебойный ударил в боеукладку, поставив финальную точку в жизни несостоявшегося кавалера Рыцарского креста обер-лейтенанта Гюнтера Леманна и двоих его товарищей. Внутренний взрыв оказался не особенно мощным, видимо, рванули не все унитары разом, но экипажу это ничем помочь не могло. А убитым еще первым снарядом механику-водителю и радисту и без того уже давно было все равно.

– Ну чего там, командир? – перезарядив пушку и выбросив наружу отстрелянные гильзы, осведомился башнер. – Спалили гадов?

– Двоих сожгли, – подтвердил лейтенант. – Сколько еще осталось, не вижу, дорога больно узкая. Но кто-то точно остался.

– Может, разведать? – предложил Анисимов. – Пробегусь по лесу, они ж без пехоты, некому прикрывать, кто меня заметит?

– Сиди уж, Степа, разбегался один, – буркнул Серышев. – Возьми, вон, лучше противогазную сумку да дисков пулеметных туда напихай, сколько влезет. А во вторую гранаты уложи. Как уходить станем, с собой прихватим.

– А курсовой пулемет? Снимать?

– Погодим пока, мало ли что. Успеешь.

– Командир, а с машиной как? – возясь с дисками к ДТ, деловито осведомился товарищ. – Неужто так фрицу и оставим?

– Угу, вот прямо счас, разбежались! – зло отрезал Василий, погладив ладонью выкрашенную белой краской шершавую поверхность брони и непроизвольно сглотнув. – Взорвем, понятно! Так что две-три гранаты оставь, как уходить будем, боеукладку заминируем. Заберутся, сволочи, внутрь, да и подорвутся…

Если честно, лейтенант Серышев с трудом представлял, как именно можно заминировать танк, но не сознаваться же в этом подчиненному? Эх, был бы рядом многоопытный Витька Цыганков, он бы точно знал как! Ладно, если запихать гранаты под унитары, а потом осторожненько вытянуть чеки, наверное, получится. Полезет немчура внутрь своего генерала искать, зацепят за ближайший патрон, с места сдвинут – рычаг и отскочит. А дальше уж понятно, так ахнет, что никто живым не уйдет. Ну, теоретически, понятно… Тут главное, самому не подорваться, когда станет кольца выдергивать…

Немцы же меж тем пришли к какому-то решению. Подбитая «четверка» неожиданно дернулась и неровными рывками поползла назад. Пару секунд Серышев не мог понять, что происходит, затем допер: ну да, все верно. Объехать взорвавшуюся, но отчего-то так и не загоревшуюся машину у противника никак не выйдет: один, вон, уже попробовал – так полыхает, что любо-дорого. Но вот ежели оттащить танк метров на полста назад, где, как он запомнил, придорожные деревья росли пореже, можно попытаться обойти по обочине, особенно если сначала повалить несколько мешающих движению сосен…

Лейтенант взглянул на наручные часы. С момента ухода товарищей прошло всего пятнадцать минут, даже немногим меньше. Интересно, сколько времени понадобится фрицам, чтобы расчистить путь? Десять минут, двадцать, полчаса? Хорошо, если полчаса: тогда, спалив очередного немца или раздолбав ему гусеницу, можно отходить; почти за час Цыганков должен оторваться минимум на несколько километров. Или фашисты все же управятся куда быстрее?

Гитлеровцы справились за двадцать с небольшим минут. За это время Анисимов незаметно вытащил из «тридцатьчетверки» две противогазные сумки с боеприпасами к пулемету и солдатский сидор с немудреными личными вещами экипажа, спрятав поклажу в кустах метрах в двухстах, на самом краю затопленной гати. Судя по отпечатавшимся в грязи следам, товарищи с пленным двинулись именно сюда, значит, и им с командиром следовало идти в том же направлении. Тем более башнер обнаружил и оставленный Цыганковым знак – несколько свежесломанных веток, уложенных в виде стрелки, указывающей вперед и вправо. Тоже понятно – сначала идти по взбаламученной полосе темной болотной жижи прямо, а затем, видимо, когда уровень воды начнет повышаться, принять правее.

Вернувшись, Степан озвучил ротному результаты разведки и свои умозаключения по поводу их дальнейшего маршрута, после чего трепать языками стало некогда. Из-за поворота показалась тупорылая морда фашистского панцера, в точности такого же «Pz. IV D», какой они спалили в начале боя. Немцы не стали повторять ошибки погибшего командира и выстрелили сразу, едва только обездвиженная «тридцатьчетверка» оказалась в прицеле. И тут же сдали назад, укрываясь за кустарником. Первый выстрел оказался не слишком метким: PzGr.39 ударила в боковую скулу башни и, выбросив сноп искр, ушла в рикошет. Похоже, фрицы больше не собирались бить по ходовой, ведя огонь сразу на поражение.

«Интересно, почему? – отстраненно подумал лейтенант, не отрываясь от прицела. – Догадались, что Гудериана в танке нет? Или просто от безысходности, чтобы отомстить за своих погибших? Так ведь, ежели грохнут командующего, им ох как не поздоровится…»

Следом выстрелил Серышев – примерно с тем же результатом: бронебойный, скользнув вдоль борта, отклонился в сторону, срубив на излете молодую сосенку. Василий видел, как лопнул от чудовищного удара, брызнув щепой, ствол дерева, опрокинувшегося поперек дороги. Обидно…

Пока башнер перезаряжался, немецкий механик перекинул передачу, рывком выталкивая машину на открытое место. Выстрел. И ощутимый удар в броню, едва не сбросивший лейтенанта с места. Попал, с-сука! Вот только куда? Пробития точно не было, сто процентов, вот только башню заклинило намертво. Твою мать! Что же делать? Уходить? Похоже, да, стрелять бессмысленно, пушка смотрит градусов на десять правее цели, никак не наведешься…

На этот раз гитлеровский танк даже не стал сдавать назад: командир понял, что русский панцер безопасен. И выстрелил, едва только заряжающий впихнул в казенник новый унитар. Дульный срез KwK 37 полыхнул неяркой вспышкой, и «тридцатьчетверка», получив с четырех сотен метров очередной семикилограммовый подарок, тяжело вздрогнула, снаряд попал в люк мехвода, своротив массивную крышку. Осколок внутренней брони ударил повыше правого колена; резкий толчок все-таки сбросил ротного с сиденья, опрокинув на заряжающего. Шипя от острой боли, Серышев встретился взглядом с башнером:

– Степа, все, край! Уходи немедленно, я следом!

– Угу, вот прямо счас, – пробубнил товарищ, повторив недавно сказанные командиром слова, и подхватил Василия под мышки. Рывком подсадил, раненую ногу дернуло болью.

– Лезьте к люку, я пока пулемет сниму. Да не тормозите, тарщ лейтенант, давайте, пока нас добивать не стали!

Подивившись неслыханному раньше выражению – при чем тут тормозить? За фрикционами он, что ли, сидит? – Василий перевесился через закраину башенного люка и мешком сполз на крышу моторного отсека, откуда в буквальном смысле скатился на землю по наклонной кормовой броне. Раненое бедро болело, но пока вполне терпимо. Оттолкнувшись здоровой ногой от забитой грязью гусеницы, ротный торопливо пополз в сторону от танка.

Немец выпалил в третий раз, похоже, и на самом деле вознамерившись добить проклятого русского и окончательно наплевав на опасность угробить пленного.

Бум! Бдззынь!

«Степа… – отрешенно подумал Серышев, со второй попытки поднимаясь на ноги. – Ну чего возишься, собака эдакая? Убьют же».

– Степан!

– Да туточки я, не орите, тарщ лейтенант, – вывернулся откуда-то сбоку башнер. – Давайте подмогну, – закинув руку командира на плечо, потащил за собой. – Не снял я пулемет, уж извините. Почти успел, так этот гад снова по нам долбанул, чудом меня не прибил.

– А танк? – вспомнил ротный, сжав зубы, терпя боль в раненой ноге. – Заминировал?

– Зачем? – зло выплюнул Анисимов. – Фриц за нас и так все сделал, оглянитесь, вон…

Повернув голову, Серышев увидел вырывающиеся из башенного люка клубы дыма, пока еще темно-серого, но чернеющего буквально на глазах.

– А гранаты я так на боеукладке и оставил. Уж не знаю, что раньше рванет, но что рванет – точно, – пояснил башнер. – И нехай потом, как остаток бэка ахнет да соляр прогорит, ищут, что там от ихнего Гудериана осталось! Знаю, что вас перевязать нужно, но пока никак не получится, потерпите малехо. Вот подальше отойдем, там уж и остановимся, бинты у нас имеются, я всю танковую аптечку в сидор запихнул…

* * *

Первое время Цыганков еще старался прислушиваться к доносящейся со стороны дороги канонаде. Ухо опытного танкиста без труда отличало выстрел «тридцатьчетверки» от характерного звука немецкого семидесятипятимиллиметрового орудия. Вот только родная Ф-34 отчего-то пальнула всего раз, тогда как немец – аж трижды, с небольшими интервалами, примерно такими, какие и требуются для перезарядки. Несколько долгих минут за спиной стояла тишина, затем раздался гулкий удар, вовсе не похожий на артиллерийский выстрел. Механик-водитель зло скрипнул зубами, прекрасно зная, что это означает: взрыв боекомплекта, ясное дело! Неужели все?! Неужели Васька Серышев со Степкой Анисимовым навечно остались в искореженном корпусе уничтоженного танка?!

С трудом подавив острое желание врезать автоматным прикладом в ссутулившуюся спину пленного, Виктор взял себя в руки, успокаиваясь. К слову, насчет «ссутулившейся спины» он нисколько не преувеличивал. Километра через два с Гудериана окончательно сошла былая спесь, и генерал-полковник прекратил вышагивать с таким видом, словно это не его в плен взяли, а вовсе даже наоборот, он куда-то ведет пару русских танкистов.

Нет, скорее всего, ребята живы и сейчас идут следом за ними! Почему он так решил? Да потому, что между последним выстрелом фашистского танка и взрывом прошло почти пять минут. Значит, никакая это не детонация из-за попадания вражеского снаряда! Видимо, уходя, мужики заминировали боеукладку, рассчитывая подловить гитлеровцев, осматривающих подбитый – ну, а какой же еще, коль фрицы три раза стреляли? – танк. Те, разумеется, полезли внутрь, надеясь выяснить судьбу пленного, да и подорвались.

Мысль о том, что товарищей могло контузить или убить во время боя, а остатки бэка рванули в результате пожара – в баках оставалось еще достаточно солярки, – Цыганков старательно прогонял, упрямо не допуская даже теоретической возможности их гибели. Как известно, прав он оказался ровно наполовину: взрыв действительно вызвало возгорание разбитого третьим попаданием бака…

Может, остановиться и немного передохнуть? Заодно и наших подождать – должны же они были заметить оставленный знак? Хотя нет, рано пока. Нужно еще хотя бы километра полтора протопать, а там и о привале можно будет думать. Жаль, лейтенантская карта ничем помочь не в состоянии: этого квадрата на ней попросту нет. Поскольку закончилась – кто ж мог предположить, что они пешком уходить станут? Да еще и в направлении, непроходимом для танков?

Словно прочитав мысли мехвода, Гудериан неожиданно остановился: стоило несколько притормозить темп движения этих сумасшедших русских. Иначе помощь за ними просто не угонится, особенно по этому ужасному болоту. Да и устал он достаточно серьезно: «быстроногий Гейнц» никогда не считал себя паркетным воякой, но не по трясине же километр за километром бродить?! Это уже определенно перебор, он танкист, а не какой-нибудь пехотинец! Поэтому нужно передохнуть и дать хоть немного времени тем, кто идет следом за ними:

– Ich bin müde. Ich brauche ein wenig Ruhe![32]

Цыганков коротко пожал плечами:

– Извини, хер хенерал, не понимаю. Нихт ферштейн. Топай дальше.

– Ich bin schon mehr als fünfzig Jahre alt! Ich bin nicht so jung und stark wie sie![33]

– Сказал же… – с досадой пробормотал Виктор, сдергивая с плеча автоматный ремень. – Ну?

– Нушний… отьдых… – с трудом подбирая слова, неожиданно сообщил пленный, взглянув в лицо механика-водителя. – Йа кафарить… was… чьто мньне уше fünfzig фозраст! Пьятдесьят год! Nein… ньет молотость. Нушно мало отьдых… Zehn minuten… verstehen?

– Твою мать… – ахнул Цыганков, ошарашенно переглянувшись с радиотелефонистом. – Так ты это чего, по-нашему понимаешь?!

– Ein bisschen… ньемношко. Nein dialog – мало слофа гофорить и мало слофа понимайт. Verstehen?

– Да то понятно, что ферштейн… – задумчиво пробормотал мехвод. – А что ж сразу не сказал, что по-русски разумеешь? Хотя понятно почему – подслушивал, небось. Ну и как, много выслушал?

Генерал-полковник неопределенно пожал плечами, изобразив нечто среднее между «не понимаю» и «ну, как вам сказать…».

– Ладно, хрен с тобой, – хмыкнул Виктор. – Найдем местечко посуше, там и привал сделаем. Тем более болотина уже на убыль пошла. Что, снова не понял? Неважно, двигай давай. Скоро будет тебе «ньемношко отьдых», обещаю. А, вот теперь вижу, понял. Ну и гут, стало быть. Форвертс!


Глава 13

Штаб 24-й армии, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Разговор с танкистами, ухитрившимися захватить самого «Гейнца-урагана», Кобрина немного успокоил: преследования за ними пока не было, ушли они, можно сказать, чисто, что давало еще немного времени как им самим, так и Сергею, от которого требовалось любой ценой помочь им выбраться. Поскольку с попаданием Гудериана в плен весь дальнейший ход Вяземского сражения мог достаточно серьезно измениться, и понятно, в чью пользу.

Нет, командарм и без того был твердо убежден, что гитлеровцам практически ничего не светит: еще дней пять, максимум неделя – и можно смело докладывать в Ставку о полном и окончательном провале «Тайфуна» на Вяземском направлении. Что, собственно говоря, автоматически означает и провал всего осеннего наступления в целом. Ежедневно избиваемые танковыми и артиллерийскими засадами, перекрывающими магистральные дороги или поджидающими на обходных путях; то и дело упирающиеся лбом в мощные оборонительные рубежи, прикрытые огнем дальнобойных гаубиц и, в случае крайней необходимости, мобильными дивизионами реактивных минометов, вражеские части несли значительные потери, все больше и больше теряя темп. Кинжальные танковые рейды по вражеским тылам, весьма напоминавшие аналогичные операции самого Гудериана, тоже оказались весьма эффективными – ничего подобного гитлеровцы просто не ожидали. А поскольку не ожидали, то оказались и не готовыми им полноценно противодействовать.

По большому счету, последний в 1941-м немецкий блицкриг уже полностью выдохся, хоть его командование пока и не готово признаться в этом даже самим себе, не говоря уж о том, чтобы доложить в Берлин.

Положение у «соседей», сдерживающих на северном фасе группу Гота, тоже в целом радовало. Кое-где фрицам удавалось продавить оборону, не слишком, впрочем, и глубоко. Однако действующие в соответствии с той самой директивой командующие достаточно быстро и эффективно купировали эти прорывы, отбрасывая противника на исходные позиции или перемалывая атакующие части в грамотно построенной обороне. Так что никаких серьезных шансов у гитлеровцев там тоже не имелось. И уж совершенно точно, ни о каком «котле» сейчас и вовсе речи не шло: оба наконечника «гудериановских клещей» действовали слишком уж разрозненно и нескоординированно, постоянно отвлекаясь на множество второстепенных задач, примерно так, как порой воевала РККА в самом начале войны. Да и затупились они порядком, эти самые наконечники! Пообломались, пожалуй что, более чем наполовину, образно говоря. Даже если бы и смогли каким-то чудом встретиться – чего уже практически наверняка не может произойти, – ни к какой серьезной катастрофе это бы уже не привело. В самом неблагоприятном – читай «катастрофическом» – случае Ставка просто вывела бы рискующие попасть в окружение армии, отведя войска на следующую линию обороны, строительство которой уже завершилось. Так что, если судить по имевшимся в распоряжении Кобрина данным, дойти до Можайской линии обороны, как произошло в прошлом варианте истории, у фрицев не оставалось ни малейших шансов…

К сожалению, облачная погода последних дней не позволила в полной мере реализовать возможности приданной Западному фронту авиации. Зато и немцы в воздухе тоже не особенно активничали, дожидаясь на аэродромах летной погоды. Впрочем, в самом начале Вяземского сражения советские летуны – и бомбардировщики, и истребители – все же успели неслабо накостылять противнику. Первые, невзирая на противодействие вражеской ПВО, раскатывали фугасными бомбами все, до чего только могли дотянуться: крупные мосты, скопления техники, железнодорожные узлы; вторые – нещадно валили на землю пытавшиеся им помешать «Мессеры» и «Фокке-Вульфы». А вот эскадрильи легких ночных бомбардировщиков порезвились вовсю, практически еженощно бомбя остановившиеся на ночь тыловые соединения, благо могли спокойно работать и в условиях низкой облачности. Потери у них были, конечно, жуткие, но оно того стоило…

Но то, что произошло сегодняшним утром, имело шансы окончательно спутать гитлеровцам все их планы, и без того не слишком радужные.

Дело даже не в факте захвата командующего «2. Panzerarmee» как таковом, а в нем самом. С одной стороны, пленение или гибель Гейнца отнюдь не означает автоматического провала осенней кампании: вон, летуны ухитрились случайно самого Моделя к праотцам отправить – и что? Дивизию возглавил генерал-майор Герман Брайт, причем практически в те же сроки, что и в прошлой реальности, хоть и по совершенно иной причине. Тоже не слабый военачальник – у фрицев в этом плане вообще дело туго поставлено. И в случае подобного форс-мажора, как правило, находится, кому заменить «героически павшего в бою гениального командира» – типа, старая генштабовская школа. С кадрами в вермахте, стоит признать, все, увы, в полном порядке. Ну, по крайнем мере сейчас, в конце 1941 года…

Но вот с другой стороны… «Быстроногий Гейнц», как ни крути, весьма серьезная ФИГУРА в штате ОКВ. Один из самых грамотных военачальников Рейха, основатель танковых войск, разработчик абсолютно новой для своего времени тактики применения бронетанковой техники, автор и исполнитель множества блестяще проведенных наступательных операций, стоивших РККА серьезных потерь в летних сражениях. К его мнению, несмотря на крайне паршивый характер и чрезвычайную склочность, прислушиваются. И не только генштабисты, но и лично фюрер. Опять же секретоноситель высшей категории, лично участвовавший в разработке или бывший в курсе множества стратегических планов Оберкомандования как минимум на начало будущего года, а то и куда дальше. О которых он, безусловно, все подробненько расскажет в Москве – в том, что пленного быстро и эффективно разговорят, Сергей ни мгновения не сомневался. Да нет, при чем тут пытки? Глупости какие! Уж если товарищ Берия ухитрился использовать гипноз для вытягивания информации о будущем из бывших кобринских реципиентов, то работать с Гудерианом его спецам окажется ничуть не сложнее. Расскажет все, что знал, и даже то, что давно забыл. Причем исключительно по собственной воле.

Но есть и еще кое-что. Кобрин отлично помнил, что Гейнца терпеть не может большая часть генералитета: фон Клюге, вон, так и вовсе просил у Адольфа права на дуэль, настолько тот задолбал его своим поведением, но это делу не мешает, скорее, наоборот. Поскольку многие в ОКВ весьма обрадуются исчезновению столь одиозной фигуры, хоть вида, понятное дело, и не подадут. Зато когда встанет вопрос, кто займет место пропавшего генерал-полковника, неминуемо начнутся подковерные игры с прочими интригами, что нам только на руку: все это – прежде всего потеря драгоценного времени, которого у фрицев и без того практически не осталось. Да хоть того же фон Клюге взять: он и до истории с дуэлью, случившейся в 1943 году (а теперь и вовсе не имевшей шансов на существование), практически постоянно находился в серьезных контрах с Гудерианом, порой открыто препятствуя его карьере. Чем вызывал вполне объяснимую реакцию со стороны последнего. Так что вовсе не нужно быть гением, чтобы догадаться, что особого сожаления относительно судьбы Гейнца герр фельдмаршал испытывать не станет. И наверняка попытается продвинуть кого-то из своих людей…

И если сложить воедино все эти факты, рассмотрев их в ЦЕЛОМ, то картинка «на выходе» получается достаточно оптимистичной. Не идеальной, конечно, но вполне перспективной. Исчезновение Гудериана, как ни крути, на какой-то срок внесет в ряды генералитета неразбериху. Скорее всего, не слишком надолго, но внесет. Что неминуемо отразится на положении на фронте, поскольку у командования «Тайфуна» сейчас не то что день, чуть ли не каждый час на счету. Поэтому, грамотно воспользовавшись даже самой крохотной заминкой противника, можно изменить ход сражения – хватило бы сил и решимости…

Вошедший в помещение штаба начразведотдела вытянулся по стойке смирно, отрывая Сергея от размышлений:

– Товарищ командарм, подполковник Гладченков по вашему приказанию…

– Иди сюда, Пал Алексеич, да слушай, – отмахнулся Кобрин. – Времени не то что в обрез, а вовсе нет. Про Гудериана уже слышал?

– Так точно.

– Значит, обойдемся без ненужных предисловий. – Сергей ткнул карандашом в карту. – Смотри, подполковник, сейчас танкисты примерно вот тут. Через несколько километров начнется непроходимое для танка болото, значит, остановятся и потопают ножками, как им и было приказано. Пойдут вот в этом направлении, больше просто некуда. Дальше пояснять или сам догадаешься?

– Встретим, – кивнул разведчик. – Группа выйдет максимум через полчаса, подбросим на машине максимально близко, дальше пешком.

– Группы, – с нажимом сообщил Кобрин. – Как минимум три. Основная идет, как ты и показал. Еще две – примерно сюда и сюда. Немец такой оплеухи, как похищение практически средь бела дня целого командарма, ни за что не спустит. И искать его будет со всем старанием, не исключено, что сразу несколькими разведгруппами. Потому нужно, чтобы твои ребята из групп прикрытия успели первыми. И, если понадобится, отвлекли. Любой ценой, товарищ подполковник.

– Понял. Разрешите выполнять?

– Погоди. – Сергей понизил голос, приблизив лицо к лицу собеседника. – Пал Алексеич, пленный мне нужен живым и здоровым, причем второе не столь критично, хоть и крайне желательно. Справишься – быть тебе полковником. С золотой звездочкой на груди, не раздумывая, представление подпишу. Ясно?

– Так точно, – кивнул Гладченков, твердо глядя в глаза командующего. – Сделаю. Кровь из носа, сделаю. А звания с наградами тут вовсе ни при чем, не за них воюем.

– Кровь не обязательно, просто сделай. Зыкина не видал?

– Видел, в соседней комнате ждет. Взъерошенный какой-то.

– Пусть заходит. А от тебя жду сообщений каждый четный час. Как только обнаружат танкистов, докладывать немедленно. Свободен, товарищ подполковник.

Крохотным смерчем ворвавшийся в комнату особист заговорил буквально с порога, напором снова напомнив Сергею ночь на 22 июня, когда они впервые познакомились:

– Степ… тьфу ты, твою ж мать! Товарищ генерал, чего делать будем?! Сам Гудериан в плен попал!

– Сначала ты успокоишься, а затем выслушаешь меня. Успокоился? Вот и молодец, присаживайся. Так вот, лично нам с тобой сейчас особенно делать-то и нечего. Разведке нашей я задачу поставил, уже занимаются. А вот возникшую ситуацию обсудить – можно и нужно. Насколько я понимаю, у тебя имеется возможность напрямую связаться с начальством, так? Я имею в виду на самом верху?

– Ну да, – кивнул товарищ. – Имеется, понятное дело, будто сам не знаешь.

– Хорошо. Сейчас я тебе вкратце обрисую ситуацию с этим самым Гудерианом, а потом ты мне поможешь срочно связаться с Москвой. Но нужен защищенный канал – не по телефону же об этом докладывать.

– Да канал-то есть, – поразмыслив пару секунд, кивнул Зыкин. – Только придется передавать шифрограммой под моим личным ключом.

– Да неважно, как именно, лишь бы фрицы не перехватили!

– Не перехватят. Рассказывай.

Кобрин помолчал, собираясь с мыслями, и вкратце пересказал товарищу все свои недавние размышления, касающиеся пленного и связанных с этим возможных перспектив. Подытожил:

– Короче говоря, считаю, что мы должны с максимальной выгодой воспользоваться возникшей ситуацией. Ждать, пока Гейнц начнет давать показания в нашей доблестной контрразведке, смысла нет, слишком долго. А времени у нас в обрез – только до того момента, когда в немецком генштабе все устаканится и командование «Тайфуна» подкорректирует ближайшие планы. Причем делать это им придется в условиях жесточайшего цейтнота, то бишь жуткой нехватки времени! Судьба наступления и так висит на волоске, который мы ежедневно все больше и больше утончаем, а тут еще и такая неожиданная гроссен бяка! Вряд ли вся эта неразбериха займет больше пары дней, так что ни о какой серьезной оперативной паузе в боевых действиях говорить не приходится, но хоть какая-то заминка будет наверняка. И мы просто обязаны использовать эту заминку с максимальной выгодой! Как минимум для перегруппировки войск и укрепления обороны спорных участков, а как максимум…

– Для контрудара! – ахнул Виктор.

– Молодец, возьми на полочке пирожок. Именно так. Хотя, если честно, вот прямо сейчас я не могу аргументированно утверждать, хватит ли у нас для этого сил, да и вообще стоит ли. Пожалуй, даже склоняюсь к тому, что нет – рановато пока нам контратаковать. Ты ведь теперь ту, ДРУГУЮ, историю знаешь, а значит, помнишь, к чему приводили в первые два года войны попытки не обеспеченных должным образом и не увязанных со стратегическим положением на фронте контрударов.

– Да уж помню, как не помнить… – зло буркнул особист.

– Вот именно. Но донести мои рассуждения до Верховного считаю необходимым. Причем немедленно, не дожидаясь, пока Гудер в столице окажется. А уж дальше пускай Ставка решает, не мой уровень, я ж все-таки не комфронта и, тем паче, не Главком. Главное, чтобы танкисты с разведчиками не подкачали да живым пленного дотащили.

Несколько секунд прошли в молчании. Первым подал голос Зыкин, видимо, пришедший к какой-то мысли:

– Слушай, товарищ генерал, а неплохо ты придумал, а?

– А я, Витя, ничего и не придумывал, просто проанализировал информацию и сделал соответствующие выводы. Как и любой другой грамотный командир на моем месте. Понимаешь, ценность пленного такого уровня не только и не столько в том, что он сможет нам рассказать или какие секретные документы при себе имел, сколько в сочетании множества связанных с ним факторов, как прямых, так и косвенных. Каждый из которых сам по себе вроде бы не слишком-то и важен, но вот сочетание всех их вместе… Знаешь, есть такое выражение «оказаться в нужное время, в нужном месте»? Вот примерно так и с Гудерианом получается. Уж больно ВОВРЕМЯ он к нам в плен угодил! Случись это в самом начале «Тайфуна» – все могло бы пойти иначе и вряд ли нам особенно помогло, но сейчас, когда мы уже практически переломили ситуацию, совсем другое дело. Ну так что, поможешь до товарища Сталина информацию донести? И, кстати, нужно договориться с Москвой насчет самолета: погода, конечно, нелетная, но отправить пленного нужно как можно скорее. Нечего ему тут делать.

– Он еще спрашивает! – делано возмутился лейтенант. – Давай я сейчас все это в письменном виде изложу? Ты проверишь, правильно ли, а я зашифрую и передам.

– Годится, я пока чаек организую, что-то горло пересохло.

Зыкин вытащил из полевой сумки небольшой блокнот в твердом переплете, раскрыл, приготовившись писать.

– Кстати, а ты в курсе, что за экипаж Гудериана-то прихватил?

– Откуда, Вить?

– Нет, серьезно не знаешь?! – Рука особиста с остро заточенным карандашом зависла в сантиметре от бумаги. – Ха. Ну тогда слушай…

– С ума сдуреть… – любимой присказкой мехвода Цыганкова прокомментировал Сергей минутой спустя недолгий рассказ, задумчиво глядя мимо товарища. – Вот бывает же, а? Мой экипаж… Да и этого Серышева тоже помню, под Лугой воевал, я еще его наградить обещал! Как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком… Судьба!

– А знаешь, что самое главное? – неожиданно сообщил лейтенант, как-то странно глядя на Кобрина. – Это ведь ты их так воевать научил, что, даже оказавшись во вражеском тылу, ухитрились аж целого генерала за барки взять! И меня тоже многому научил.

– Вот тут ты ошибаешься, Витя, – мягко улыбнулся Сергей. – Всему этому вы САМИ научились. И головой думать, и решения правильные принимать, и воевать грамотно. А я просто немножечко помог вам поверить в себя и свои силы, указал на ошибки, а где-то и подпихнул в нужном направлении. Но все остальное – исключительно ваша собственная заслуга. Вспомни, как мы фрица в июне били – разве я над каждым бойцом лично стоял? Нет, Витя, мужики сами сражались и сами побеждали… Главное, товарищ лейтенант, в себя верить и веру эту никогда и ни при каких обстоятельствах не терять, а всему остальному и научиться недолго. Так, все, хватит философствовать! Пиши давай, писатель!..

Унтерштурмфюрер СС Вильгельм Шмидт, район Вязьмы, октябрь 1941 года

К месту, где принял бой с беглым русским панцером обер-лейтенант Леманн, разведгруппа вышла меньше чем через час от начала движения. Приближаться не стали: незачем. У танкистов была своя задача, которую они, по большому счету и выполнили, загнав большевиков в болото, у них – своя. Ну, а понесенные панцерманами потери? А что потери? Это война, а на войне, так уж повелось, постоянно кто-то отправляется в лучший мир, если не противник, то свои. Главное, что господина генерал-оберста в подбитом танке наверняка не было: русские ведь не идиоты, чтобы позволить погибнуть столь ценному пленному!

Сделав бойцам знак затаиться, унтерштурмфюрер устроился под раскидистым кустом и, достав восьмикратный бинокль, несколько минут изучал обстановку. Первым делом Вильгельм внимательно осмотрел курящуюся сизым дымом «тридцатьчетверку», похоже, на момент детонации боекомплекта топлива в баках оставалось не слишком много, поэтому за неполный час танк практически догорел. Броня покрыта пятнами обуглившейся краски; зализанная по передним скулам башня стоит косо, из-под погона лениво стелется дым. Мощность внутреннего взрыва оказалась не столь велика, чтоб отбросить ее в сторону – сил хватило лишь на то, чтобы сорвать многотонную железяку с поворотного круга. Вышибленная ударной волной массивная крышка верхнего люка валяется в нескольких метрах. Левая гусеничная лента разорвана, можно даже разглядеть расколотые снарядом траки и свороченный набок каток. Что ж, все ясно: русские то ли сами завязли в грязи, то ли сначала им раскатали гусеницу, после чего расстреляли в упор. Правда, они тоже в стороне не остались, сражаясь до последнего.

Шмидт повел биноклем вправо, разглядывая подбитые немецкие панцеркампфвагены общим числом два. Оттащенная на полсотни метров «четверка» внешне выглядела почти неповрежденной, лишь были сорваны крышки люков, и в лобовом бронелисте чернела пара входных отверстий. У самых гусениц лежало пять накрытых брезентом тел, весь экипаж в полном составе. Легкому «Pz. 38» (t), зачем-то попытавшемуся съехать с дороги в лес, повезло меньше – этот просто превратился в порыжевшую от чудовищного жара груду мертвого металла, над которой торчали дымящиеся обрубки сгоревших ветвей. Возле второго «Pz. IV», того самого, который, вероятно, и добил русский панцер, копошились танкисты; в нескольких десятках метров от него застыл еще один легкий «чех», тоже целехонький.

Ладно, тут все понятно, незачем терять время. Получившего приказ любой ценой догнать большевиков обер-лейтенанта можно понять, он делал то, что считал необходимым и возможным в данной ситуации. Хотя, конечно, мог бы и догадаться, что противник первым делом эвакуирует пленного, оставив танк прикрывать отход. И если бы Леманн просто отправил свободные экипажи в обход через лес, все могло бы получиться совсем иначе. Кстати, любопытно, оставшиеся в прикрытии русские панцерманы так и сгорели вместе со своей машиной? Или все же успели отступить? Наверняка первое: унтерштурмфюрер уже не раз сталкивался с большевиками и пришел к выводу, что эти фанатичные унтерменьши предпочтут умереть, сражаясь до последнего, но не покинуть позицию… Что ж, так даже проще: экипаж «Т-34» – всего четыре человека. Двое остались в танке – один заряжал орудие, второй стрелял, – значит, герра Гудериана конвоирует всего пара бойцов. Пустяки, с этим они справятся без малейших проблем, большевики и пикнуть не успеют. Двое против восьмерых – группы расширенного состава – даже не смешно. И стрелять не придется, голыми руками возьмут. Главное, успеть нагнать, что тоже не проблема: по болоту от преследования особенно быстро не побегаешь…

Вернувшись к камрадам, унтерштурмфюрер коротко обрисовал ситуацию и отдал приказ продолжить движение. Час, максимум полтора – и они догонят беглецов. И пойдут они, разумеется, не по трясине, определят направление движения и обойдут по лесу. Не самое сложное задание, если напрямоту, бывало и похуже. Зато награда за спасение командующего «2. Panzerarmee» может оказаться более чем щедрой!

Впрочем, стоп! Не стоит пока об этом, как говорят русские, нельзя заранее делить шкуру неубитого медведя! Вот когда группа выполнит приказ и благополучно вернется в расположение, увеличившись в числе еще на одного человека, – тогда другое дело. А пока – рано даже думать об этом. Тем более Вильгельм, хоть и не знал этого наверняка, догадывался, что его группа не единственная. Наверняка командование подстраховалось, отправив на поиски и других.

Унтерштурмфюрер СС Шмидт был куда дальновиднее обер-лейтенанта Леманна. Суеверным он тоже не являлся – просто всегда старался трезво оценивать свои силы и силы противника и не принимать скоропалительных решений. Впрочем, в конечном итоге это ему не слишком помогло…

Лейтенант Серышев, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Опершись на вырезанную башнером рогатину, выполнявшую роль костыля, Серышев наблюдал, как товарищ, орудуя двухметровой слегой, выуживает из болота потерявшую былой вид генеральскую фуражку. Наконец, старания Анисимова увенчались успехом, и Степан, выжав сочащийся мутной водой головной убор, продемонстрировал добычу командиру:

– Вот, а вы, тарщ лейтенант, говорили, не достану! Жалко ж бросать, трофей, так сказать. Видать, наши обронили, когда уходили. Ну, не утоп же он тут, а?

– Да уж, конечно, не утоп, – буркнул Василий. – Как тут утонешь, когда вода едва до колена доходит. Ладно, пошли дальше, я уж малехо отдохнул.

– Точно отдохнули? Как нога?

– Точнее некуда, – отрезал ротный. – Нормально нога, всего-то царапина. Бери сидор, да двинули.

– Добро. – Степан закинул на плечо лямку вещмешка. Генеральскую фуражку он, поколебавшись, еще раз выжал, заодно сломав пополам лакированный козырек (командир ничего не заметил) и запихнул за поясной ремень. – Потопали дальше.

Они и потопали. Ротный шел налегке, прихрамывая и опираясь на рогатину, башнер следом, со слегой в руке, особой пользы от которой, в общем-то, не было – болото оказалось неглубоким, в самых труднопроходимых местах уровень воды не поднимался выше пояса – и с солдатским сидором за плечами. Противогазные сумки с дисками к сгоревшему вместе с танком ДТ они бросили, наспех замаскировав в ближайших кустах. Можно было и утопить, толку-то от них теперь никакого, но хозяйственному Степану подобное пришлось не по душе. Он еще и в вещмешок парочку закинул, о чем уже начинал потихоньку жалеть: проклятые «блины» при каждом шаге упирались в спину, да и весили немало.

С полчаса танкисты шли не останавливаясь. Болото постепенно осталось позади, теперь вокруг расстилался низменный лес. Во время паводков его, скорее всего, подтапливало, однако сейчас, пока еще не начались затяжные дожди, местность оставалась вполне проходимой. Раненую ногу все чаще дергало болью, но лейтенант, сжав зубы, терпел, прилагая все силы, чтобы товарищ ничего не заметил. Насчет «всего-то царапины» лейтенант, разумеется, приврал, успокаивая башнера, осколок не только пробил мышцу, так еще и застрял где-то внутри, зараза такая. Ничего, перебедует: бедро Степка перевязал, предварительно залив рану йодом и присыпав стрептоцидом, так что нагноения можно не опасаться. Ну… теоретически понятно. Да и какая разница? Главное, до своих живым добраться, а уж там и госпиталь, и все такое прочее. Обидно, конечно, после второго же боя снова на больничной койке оказаться, ну да что поделаешь… В прошлый раз куда хуже было, а сейчас, глядишь, за пару недель оклемается. Главное, чтобы потом, как выпишут, обратно в свою часть отправили. Уж больно мужики у него замечательные, не соврал комдив, когда обещал, что дает ему самый героический в дивизии экипаж!

– Стой, командир, – внезапно негромко произнес Анисимов, переходя на «ты», что случалось с ним крайне редко, и дергая лейтенанта за плечо. – Вон тудой давай, под куст, и ложись, а я следом.

– Что такое, Степа?

– Точно не знаю, но предчувствие у меня нехорошее. Слышишь, как галки орут? Вон там, позади и левее? Спугнул кто-то.

– Может, наши?

– Наши все впереди, а тут только фрицы могут быть, – отрезал Степан. – Говорю ж, предчувствие нехорошее.

– Суеверный, что ль? – попытался было пошутить Серышев, но замолчал, наткнувшись на взгляд товарища.

– Может, и суеверный, а может, просто осторожный. Я в деревне вырос, правда, не в этих краях, но болот да лесов у нас тоже хватало. Точно говорю, идет кто-то за нами. У тебя сколько патронов?

– Семь в барабане, остальные россыпью в планшете, десятка три.

– Хреново, – вздохнул танкист. – Если бой начнется, времени на перезарядку не будет. Хотя у меня тоже не лучше. Плюс вот это. – Анисимов вытащил из кармана генеральский «Вальтер», который зачем-то сунул ему перед уходом Божков. – Гришка, добрая душа, поделился, хоть сперва себе хотел оставить. Сказал, держи, мол, на удачу, а потом вернешь. Зато гранат у нас аж пять штук.

– А…

– Тихо! – зло зашипел башнер, пригибая голову командира к земле и залегая следом. – Замри! Вон туда глянь, видишь? Говорил же, фрицы…

Фашистов оказалось аж целых восемь человек. Одетые в какие-то незнакомые пятнистые балахоны, они шли цепочкой, выдерживая дистанцию, метрах в тридцати от танкистов. Разглядеть их удалось только потому, что лес уже почти облысел, сбросив отжившие свое листья, и укрыться было негде. Произойди подобное летом или в самом начале осени, прошли бы мимо вовсе незамеченными – у них, вон, даже каски затянуты матерчатыми маскировочными чехлами, поди разгляди их в густой листве! Вжавшихся в усыпанную листьями и прошлогодней хвоей землю танкистов гитлеровцы не заметили.

– Кажись, пронесло… – выдохнул Анисимов, когда спина замыкающего гитлеровца скрылась за кустами. – Если б галки не раскричались, кисло бы нам с тобой пришлось, тарщ командир.

– Это ж они, суки, следом за нашими прут, – думая о своем, пробормотал Серышев. – Не захотели в болото лезть, лесом обойти решили. А как нагонят? Эх, задержать бы их, а? Как думаешь?

– Никак не думаю, – пряча взгляд, буркнул Степан. – У них на восьмерых четыре автомата и три винтовки плюс пулемет. Ничего мы с нашими пукалками не сделаем.

– Так что ж, так и станем, как трусы, по кустам прятаться?! – возмутился ротный.

– Не станем, командир, – покачал головой башнер. – Обижаешь. Следом пойдем, осторожненько. А уж там поглядим, что да как. Нас они не заметили, значит, и удара в спину ожидать не станут…


Глава 14

Мл. лейтенант Колышкин, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Цыганков раздраженно сдернул с плеча автоматный ремень:

– Что, снова идти не можешь? Опять привал нужен?

– Ja, – кивнул генерал-полковник, с готовностью останавливаясь. – Ja, sehr kurze Pause. Чьють отдихать, пошалуста! Zehn Minuten. Дьесьят минутен!

– Значит, десять? Хорошо. – Высмотрев неподалеку упавшую сосну, механик-водитель подтолкнул к ней пленного. – Присаживайся, хер генерал. И послушай, чего скажу. Гриша, а ты пока отойди, вон, метров на полста, да покарауль, мало ли что. Короче, прогуляйся.

– Хорошо, Витя, – понимающе ухмыльнулся Божков. – Покараулю, понятное дело.

Подхватив пулемет и сумку с несколькими запасными дисками, радиотелефонист двинулся в указанном направлении.

– А теперь слушай, твое херрово генеральское благородие, – склонился мехвод над усевшимся на шершавый ствол Гудерианом. – Есть у меня серьезное подозрение, что говорить ты по-нашему и на самом деле не шибко умеешь, зато понимаешь почти все.

– Was? – нахмурился генерал-полковник, но, то ли от усталости, то ли от многочасового нервного напряжения возглас вышел у него достаточно неискренним.

Проигнорировав вполне понятный вопрос, Цыганков продолжил:

– Ты меня только за дурака-то не держи, хорошо? Догадываюсь, зачем ты время тянешь – помощь, что следом послали, ждешь. Вот только мое командование тоже не пальцем деланное и тоже подмогу обещало. Так что еще неизвестно, кто первым поспеет, твои или мои. Одни сзади идут, другие спереди, а мы, значит, как бы посередке. И кто до нас первым доберется, пока что неизвестно. Но есть и еще кое-что. Ты прекрасно понимаешь, что у меня приказ любой ценой тебя до наших довести. И я его собираюсь выполнить, чего б мне это ни стоило. Вот только имей в виду, если обложат нас и шансов вырваться не останется, живым я тебя не отпущу. Последнюю пулю, что себе оставлял, на тебя потрачу, но живым не уйдешь. А дальше пусть хоть твои меня к стенке ставят, хоть мои, не важно. Так что невыгодно тебе время тянуть, так уж выходит. Понял? Ну, по глазам же вижу, что понял.

Зло сверкнув глазами, Гудериан поджал губы и отвернулся.

– Вот и хорошо. – Покопавшись за отворотом комбинезона, Цыганков вытащил пару сухих байковых портянок:

– Держи, хер генерал, переобуйся в сухое, а то с мокрыми ногами далеко не уйдешь. Простудишься еще, а нам с Гришкой отвечать.

– Danke, – буркнул пленный, не сумев скрыть удивления: не ожидал. Предложение русского панцермана оказалось весьма кстати: он и на самом деле давно промочил ноги, и сбившиеся носки уже начали всерьез натирать отвыкшие от долгих переходов ступни. Еще от силы километр, и он просто не смог бы идти дальше. Да и расползающийся от хлюпавших сапог промозглый холод донимал все сильнее, тем более что кое-как отжатая влажная шинель тепла отнюдь не добавляла. Пока двигаешься, еще терпимо, но достаточно остановиться… Еще повезло, что вчера он, словно по наитию (а на самом деле просто прекрасно зная, что осенью представляют собой русские дороги), сменил пошитые точно в размер щегольские генеральские сапоги на унтер-офицерские, с более широким голенищем – в противном случае ему просто не удалось бы натянуть намокшую обувь на портянку…

Дождавшись, пока пленный, брезгливо выбросив мокрые носки, достаточно ловко намотает портянки и, страдальчески кряхтя, натянет влажные сапоги, Цыганков сунул ему початую шоколадную плитку. Снял с пояса флягу:

– На, пожуй немного, силы прибавляет, да спирта пару глотков сделай, от простуды первое дело. Что? Нет, не вода – шнапс. Пять минут на все про все, и уходим. Некогда нам тут по десять минут рассиживаться.

Шоколад Гудериан тоже принял безропотно и даже с благодарностью. Подкрепиться действительно стоило, тяжелый поход по болоту всерьез вымотал отвыкшего от подобных нагрузок генерал-полковника. Хорошо хоть эта жуткая трясина наконец закончилась, и последние несколько километров они шли уже по лесу. Тем более шоколад у русских хорош, это он запомнил еще со времен посещения танковой школы «Кама». Разумеется, в плане повышения выносливости и работоспособности никакого сравнения с куда более эффективным «Panzerschokolade»[34], но Гейнц старался не перебарщивать с первитином – в его возрасте это уже не столь полезно, что бы там ни говорилось официально. В конце концов, ему уже давно не двадцать и даже не сорок лет…

* * *

Разложив сошки, Божков установил ДТ на стволе рухнувшего от старости дерева и устроился рядом. Пока все шло хорошо, но только пока. То, что их станут преследовать, ни у него самого, ни у мехвода не вызывало ни малейших сомнений – и так понятно. Главное, чтобы обещанная товарищем командармом помощь вовремя поспела. А в том, что подмога придет, танкисты тоже нисколько не сомневались: раз сказали «вас встретят», значит, так тому и быть. Вопрос только, когда и где…

Поудобнее упершись коленом в усыпанную опавшей листвой влажную землю, Григорий тяжело вздохнул: эх, как-то там их командир со Степкой? Выжили ли, успели уйти? Или погибли в родной «тридцатьчетверке», когда рванули остатки боекомплекта? Унитаров в укладке, когда они уходили, оставалось немного, но какое это имеет значение? В замкнутом пространстве боевого отделения и взрыв ручной гранаты смертелен. Витя уверен, что ребята ушли, но кто его знает, как оно там на самом деле было? Может, ушли, а может, вовсе даже наоборот…

– Тихо! – Чья-то рука, зажав одновременно нос и рот, рывком отдернула Божкова от пулемета, уложив вниз лицом. Ухо обожгло горячее сбивчивое дыхание. – Не дергайся, мазута, свои. Только не ори и ногами не сучи, фрицы рядом. Если понял, кивни.

Гриша, едва не врезаясь лбом во влажно пахнущую перегноем землю, несколько раз энергично мотнул головой, всеми силами показывая, что понял.

– Добро, отпускаю. Только вскакивать не думай и резких движений не делай, до немчуры метров триста от силы. Просто повезло, что мы вас первыми отыскать успели!

Танкиста отпустили. Осторожно, стараясь не делать резких движений, перевалившись на бок, Гриша быстро осмотрелся. Рядом застыл боец в балахоне с коричневыми пятнами на зеленом фоне. Позади – еще двое таких же бесформенно-камуфлированных, все с пистолетами-пулеметами «ППШ-41». На поясных ремнях – брезентовые подсумки с запасными дисками и гранатами, фляги, ножи. Вещмешков ни у кого нет, лишь у дальнего бойца за плечами виднеется оливково-зеленый короб переносной радиостанции – шли налегке. Лица измазаны какими-то грязными разводами, вроде как сажей.

«И где только так извазюкались? – отстраненно подумал радиотелефонист. – Вроде ж разведчики, а не танкисты, Наверное, тоже по трясине шли, вот и испачкались».

– Младший лейтенант Колышкин, фронтовая разведка, – шепотом представился тот, который минутой назад спеленал Гришу, ухитрившегося позорно прошляпить его появление. Хотя ежели разведка, тогда конечно. Куда ему против этих!

– Ефрейтор Божков, сто пятая танковая… – на полном автомате доложил Григорий, вызвав на лице лейтенанта короткую усмешку.

– Да мы в курсе, кто вы такие, за вами и шли.

– Что-то маловато вас…

– Пятеро, вполне достаточно, – коротко пожал плечами разведчик. – Вот что, танкист, давай, дуй к своим, да уходите живенько. Пулемет оставь, пригодится фрицев попридержать. Двое с вами пойдут, остальные останутся прикрывать. Живенько, ну?

– Извините, тарщ лейтенант, но я тоже останусь.

– С чего вдруг? – опешил командир разведгруппы. – Жить надоело? Не навоевался еще?

– Мы вам пленного, так сказать, с рук на руки сдали, вот и ведите его куда положено! Тем более дорогу, в отличие от нас, знаете. А следом еще двое наших идут, командир мой с заряжающим, они наш отход прикрывали. Не могу я их бросить! Или вам помощь не нужна? Вот вы, тарщ лейтенант, из танкового «дегтяря» хорошо стреляете?

– Ни разу не пробовал… – хмыкнул Колышкин.

– А я – хорошо, отлично даже! И патронов у меня две с половиной сотни, на всех фрицев хватит. Так что в бою уж точно лишним не стану. Разрешите только с товарищем сержантом попрощаться. Тридцать секунд.

– Валяй, – почти без колебаний принял решение разведчик.

Не оттого, разумеется, что всерьез воспринял слова танкиста о идущих следом товарищах – на войне, а тем более в разведке, не место сантиментам. Просто немцев больно уж много, восемь человек против троих остающихся в прикрытии разведчиков. Обычно их разведгруппы не столь многочисленны, но сегодня, видать, из-за Гудериана, послали какую-то нестандартную, чуть не вдвое большую. Без пулемета никак не справиться. Так что опытный стрелок окажется очень кстати.

И продолжил, отдавая приказ радисту группы:

– Коля, давай с ним к пленному. Бери Серегу Грабышева, второго танкиста и уходите. Мухой! Как оторветесь километра на полтора, доложишь нашим, пусть встречают. Передавай клером[35], чтобы времени не тратить, теперь уже неважно. Один диск и пару гранат мне оставь. Выполняй.

– Есть. – Разведчик, неуловимым движением оказавшись рядом с Божковым, пихнул его в плечо: – Пошли, танкист. Быстренько давай, время жмет! Вон туда, там промоина подходящая, по ней и двигай, а я следом.

Возмущение Цыганкова, который, узнав о решении радиотелефониста, тоже собрался остаться, разведчики пресекли на корню: мол, у них приказ доставить пленного и тех, кто его захватил. Для выяснения важных подробностей этого самого захвата. Но поскольку экипаж все одно неполный, да и помощь лишней не будет, хватит и кого-то одного. А посему – извольте подчиниться, товарищ сержант! Приказ, между прочим, от самого командарма исходит, так что спорить бессмысленно…

Скрипнув зубами, мехвод порывисто обнял Божкова:

– Бывай, Гриша! Увидимся еще, верно говорю! Как командира сыщешь, береги его, молодой он еще, неопытный. А я тебя у наших подожду. Автомат возьмешь?

– Не возьму, Витя, – отрицательно мотнул головой Григорий. – Зачем? У меня пулемет, куда еще и эту железяку таскать? А тебе, глядишь, и пригодится.

– Все, пошли. – Старшина Грабышев решительно поднял с места Гудериана, на неплохом немецком сообщив: – Ich bitte Sie, Herr General. Noch ist wenig, und Ihre Qualen werden beendet.

– Leider haben sie noch nicht begonnen! – презрительно отрезал тот.

И, неожиданно взглянув на Цыганкова, добавил с кривой ухмылкой:

– Ich bin froh, dass Sie mit uns kommen. Ich habe bereits dafür gesorgt, dass Sie wissen, wie man einen Kriegsgefangenen in Würde behandelt![36]

– Чего он сказал? – спросил Виктор, обратившись к разведчику.

– Говорит, что рад, что идешь с нами. Типа, ты к нему хорошо относился, как к военнопленному.

– Ишь ты, – фыркнул в прокуренные усы мехвод. – Благодарный, значит, хоть и фриц. Ну что, двинули, мужики?

* * *

– Гляди, танкист, – поучал Григория младлей Колышкин. – Твой сектор – вон от того дерева и примерно, до этого. Пока мы не начнем, огня не открывай. А как начнем, постарайся первой же очередью накрыть замыкающих, стольких, скольких сумеешь. Патронов не жалей, хоть весь диск спали, запас у тебя имеется. Сам понимаешь, восемь рыл для нас четверых многовато, а пропустить их категорически невозможно. И дальше долби в пределах сектора во все, что шевелится. Но – аккуратненько, поскольку мы там работать будем, гляди, не подстрели ненароком. Жаль, времени нет, чтобы нормальные позиции подготовить да взаимодействие поподробнее обговорить, но тут уж ничего не изменишь. Все, мазута, удачи тебе…

Проводив скользнувшего в заросли разведчика боковым зрением, Божков шумно вздохнул и занялся пулеметом. Потверже установив сошки, на ощупь проверил, удобно ли тянуться к запасным дискам в раскрытой противогазной сумке. Нормально. И приник к диоптрическому прицелу, наблюдая за противником. Вот из кустов метрах в ста от позиции показалась первая пара. Остановившись, фрицы о чем-то быстро переговорили. Видимо, придя к какому-то мнению, первый двинулся в прежнем направлении. Второй, подав знак идущим следом (пока скрытым от взора пулеметчика ветвями), отклонился в сторону, забирая чуть правее.

Гриша, ощущая, как между лопатками, несмотря на влажный комбез, потянулась тоненькая ниточка пота, ждал, легонько поглаживая пальцем спусковой крючок. Пока рано, рано… товарищ лейтенант приказал не стрелять до первого выстрела. Да и некуда пока стрелять, основную группу все еще скрывает кустарник. Ага, вот и остальные: на открытом месте показался сначала один силуэт, затем второй, третий… Пятый тащил на плече почти полутораметровый дрын «MG-34», удерживая оружие за дырчатый кожух ствола, за спиной – угловатый ранец, видимо, с запасными патронными коробами, один из которых приторочен к пулемету.

– Седьмой… – до боли закусив губу, прошептал Божков. – Ну, где же замыкающий? Куда запропастился, сука? Чего не идешь? Не мог же товарищ лейтенант ошибиться, раз сказал «восемь», значит, столько вас и есть…

Восьмой появился неожиданно и двигался при этом куда более торопливо, нежели камрады, – отстал, что ль? Интересно, почему отстал? Может…

Додумать мысль радиотелефонист не успел. Впереди коротко протарахтела очередь, следом еще одна, и думать, равно как и отвлекаться, стало просто некогда. Поймав на мушку дернувшегося от неожиданности замыкающего, Гриша плавно вытянул спуск. Не закрепленный в шаровой установке ДТ-29 непривычно сильно лягнул в плечо затыльником выдвижного приклада, но промаха не было: замешкавшийся на открытом месте фриц сложился в поясе, кулем опускаясь на землю. А танкист уже переносил огонь правее, стараясь не сильно дергать стволом. Прежде чем гитлеровцы кинулись в стороны, залегая и укрываясь в складках местности, ему удалось снять еще двоих. Того, что шел впереди замыкающего, – наверняка. И еще одного – вероятно. По крайней мере, падал фашист нехорошо, будучи как минимум раненым. Ну… скорее всего…

А в следующую секунду по его позиции заработал немецкий пулемет. Пули с сухим стуком ударили, раскидывая кусочки сорванной коры, в ствол дерева, прошлись по земле, подбрасывая прелую листву и комья земли, немец пока стрелял не слишком прицельно, просто заставляя русского пулеметчика прекратить огонь. Мелькнувший в голове вопрос, пробьют ли вражеские пули гнилой выворотень, решился сам собой: на спину и за шиворот щедро сыпануло трухой. Пробьют. Уже пробили. Причем без особого труда.

Сдернув пулемет вниз, танкист перекатился на метр в сторону. Подтянул за лямку сумку с боеприпасами. Заметивший движение фриц долбанул новой очередью, снова прошедшейся вдоль трухлявого ствола. Видеть Григория стрелок не мог, бил наугад, но легче от этого не становилось: высунуться, как ни крути, он ему не даст. Да твою ж мать! Что делать? Ведь Колышкин со своими ребятами ждет его помощи! Собственно, да вот же что: поудобнее перехватив ДТ и сумку, ползком преодолел несколько метров, головой вперед сползая в оставленную корнями упавшего дерева яму. Чем не позиция? Мелковат, конечно, окопчик – стоять приходится на коленях, ну да ничего. Перебедуем.

Просунув пулеметный ствол между узловатыми корнями, воткнул сошки в землю и прицелился, успокаивая дыхание. Ну, где ж ты, сволочь такая, прячешься? Ага, вижу где… Разглядев пульсирующий огненный венчик, взял чуть ниже – минимальная дистанция на диоптрическом прицеле составляет 400 метров, а до фрица и сотни не будет – и выжал спуск. Бил короткими очередями, умело, как учили когда-то, отсекая по несколько патронов – ничего сложного для опытного пулеметчика, главное, приноровиться. Попал? Вроде накрыл гада… или нет?

Нет, твою ж мать, не накрыл: строчка ответной очереди ударила в полуметре от позиции, едва не запорошив глаза, следом прошлась выше, над самой головой. Пули с треском перебивали гнилые корни, впивались в прогнивший ствол, выбрасывали фонтанчики земли из импровизированного бруствера. Патроны немец не экономил, лупил длинными очередями. Радиотелефонист сгруппировался, вжимаясь в осыпающуюся земляную стенку. Скорострельность у MG, конечно, дикая, девятьсот выстрелов против шести сотен у родного «дегтярева»… Вот же задница, и не высунешься теперь! Ну, и чего ему делать, как ребятам помочь? Остается ждать, пока остановится на перезарядку, скоро уже – в жестяном коробе помещается всего полсотни патронов…

* * *

Младший лейтенант Федор Колышкин беззвучно перещелкнул переводчик на автоматический огонь и изготовился к рывку. До идущего первым фрица оставалось метров пятнадцать, разведчик уже слышал шорох сминаемых подошвами сапог листьев. Двое его товарищей, старшина Борис Воробьев и сержант Антоха Лемешев, затаились по флангам, один слева, другой, соответственно, справа. Если все пойдет как задумано, вражескую разведгруппу удастся нейтрализовать достаточно быстро, даже не входя в прямой контакт. Конечно, при условии, что танкист не подведет: наличие у противника пулеметной поддержки немцы точно не предполагают. Ну, чего застыл, морда фашистская, с какого бодуна вдруг остановился?! Видеть нас ты никак не можешь, так что двигай вперед! Нет тут никого, показалось тебе!

Словно уловив мысли младлея, здоровенный гитлеровец в трехцветном камуфляже покрутил головой, смачно сплюнул под ближайший куст и двинулся дальше. Вот и хорошо, вот и молодец…

Колышкин приподнял пистолет-пулемет. Пора? Пора… Рывком выбросив тренированное тело в позицию для стрельбы с колена, Федор плавно выдавил спуск.

Тра-та-тах!

Автомат дернулся в руках, плюнул стреляными гильзами, по дуге ушедшими вверх и вправо. Обостренное выброшенным в кровь адреналином сознание кувыркнувшегося вбок разведчика успело заметить крохотные кровяные фонтанчики попаданий на перетянутой ремнями разгрузочной системы груди: ни одна из трех его пуль не прошла мимо цели. И тут же чуть в стороне коротко протарахтел пистолет-пулемет Лемешева, валившего своего фрица. Вряд ли сержант промахнулся, значит, двоих фрицев можно смело вынести за скобки. Метрах в ста гулко зарокотал ДТ. Молодец, танкист, вовремя! И бьет грамотно, короткими, прицельными очередями. Значит, еще как минимум пара фрицев отбегалась. В ответ взахлеб ударил немецкий пулемет, быстро сориентировался, падла! Фашист, сука такая, лупил длинными, не жалея патронов. Подавит нашего? Может, и подавит, укрытие у танкиста хреновое, гнилой ствол пули на раз прошьют. Плохо, ежели так…

В следующее мгновение отвлекаться стало некогда: понесшие первые потери гитлеровцы пришли в себя. И скоротечный бой двух встретившихся разведгрупп перешел в совсем иную плоскость. Уцелевшие немцы грамотно раздались в стороны, залегая, укрываясь в зарослях и за стволами деревьев и ведя в ответ прицельный огонь. Фактор неожиданности, стоивший противнику как минимум четверых бойцов, свое отработал. В очередной раз меняя позицию, Колышкин краем сознания отметил, как снова заговорил танковый пулемет – и снова замолчал, заглушенный рокотом машиненгевера. Зато немцы не молчали, не слишком прицельно пуляя по всем направлениям. Ну, правильно, в принципе, на их стороне подавляющая огневая мощь… правда, сами они об этом пока не знают. Да и откуда им знать, что против восьмерых всего трое русских разведчиков и один случайно прибившийся к группе танкист-пулеметчик?

Болезненно приложившись плечом о комель сосны, младлей сдавленно зашипел и, вскинув оружие, дал короткую очередь. Попал – не попал? Не попал: в ответ ударил вражеский автомат, пули сочно шлепнули, раскидывая ошметки коры, в ствол на уровне головы. Зараза. Метко лупит, сволочь!

– Achtung, granate!

Бум! – вслед за гортанным выкриком неподалеку гулко рванула немецкая граната; шальной осколок тонко пропел возле самого виска. Противно пахнуло сгоревшим аммоналом, над землей поднялось небольшое облачко мутного дыма, сквозь которое лениво планировали подброшенные взрывной волной измочаленные листья.

Сейчас!

Лейтенант снова кувыркнулся, гася инерцию вытянутыми перед собой руками. На сей раз нормально, и место выбрал удачное – крохотная ложбинка, засыпанная листвой и почерневшей хвоей, эдакий лежачий полуокопчик. Вскинул «ППШ-41», неприцельно послав несколько пуль вслед мелькнувшему среди голых ветвей камуфляжному пятну. Менявший позицию гитлеровец дернулся и, пробежав еще пару метров, рухнул ничком. Вот так-то! А, нет, не так: со стороны подстреленного фрица раскатисто бахнул винтовочный выстрел, пуля срезала ветку над самой головой. Живой, падла!

Краем глаза заметив движение справа, скосил взгляд: присевший за сосной метрах в десяти от него Боря Воробьев делал командиру какие-то знаки. Ага, понятно, сейчас прикроем: приподнявшись, Колышкин дал в направлении немца еще одну очередь, отвлекая внимание от товарища, который, коротко размахнувшись, швырнул ребристое яйцо «Ф-1».

Бум-м!

Взрыв раскидал в стороны комья земли, сорвал с ближайших кустов последние листья. Осколки чугунной рубашки разошлись широким веером, срубая ветки, с сочными шлепками впиваясь в стволы деревьев. Накрыло ли недостреленного немца, Колышкин не видел, но будем надеяться, накрыло. Старшина рассудил так же, выметываясь из-за своего укрытия.

Откуда-то слева прошелестела очередь «МП-40». Воробьев вдруг споткнулся, словно со всего маху зацепившись ногой за торчащий из земли корень, которых тут и на самом деле имелось во множестве, крутнулся вокруг оси и рухнул на спину. Мертвым – младший лейтенант видел вывернутое набок лицо с широко распахнутыми глазами, в которых застыла почти что детская обида…

– Н-на, сука! – «До железки» добив по окружающим кустам – кто и откуда стрелял, он так и не заметил, – магазин одной очередью, Колышкин перекатился на пару метров. Перезарядился, отбросив опустевший диск: жив останется, после подберет. Вовремя: прошелестела новая очередь, и пули, подкидывая листву, наискось прошлись по его недавней позиции. В стороне снова загрохотали оба пулемета, сначала один, затем другой. Значит, танкист пока жив, уже неплохо. Но еще важнее то, что свою задачу он выполняет, не позволяя немецкому пулеметчику перенести огонь, поддержав камрадов. А вот где Антоха, почему молчит? Неужто тоже убили? Если так, то совсем плохо, поскольку его самого, похоже, зажали – очередная очередь легла больно уж близко, закидав голову уткнувшегося в землю бойца клочьями выдранного дерна и прошлогодней хвоей. Ага, точно, зажал, гад, не даст вырваться…

«Своего» фрица сержант Лемешев снял, как и планировалось, с первой очереди. Гитлеровец, получив поперек груди короткую очередь, опрокинулся на спину, даже не успев сдернуть с плеча карабин. Сменив позицию, выстрелил еще несколько раз, но уже безрезультатно: дожидаться на месте, пока их перебьют, фашисты отнюдь не собирались. Опытные, сволочи! Да и чему удивляться: разведка же. Коллеги, можно сказать. Причем разведка, скорее всего, не фронтовая, а кто-то уровнем повыше. Возможно, абверовцы. И готовили их ничуть не хуже.

Осколки немецкой «колотушки» Антона не задели, пройдя поверху. Бахнувшая следом за винтовочным выстрелом и очередью из «ППШ» «эфка» тоже – далеко. Снова заговорили автоматы, и наш, и немецкий. Как подстрелили Борьку, сержант видел. И еще видел, как зажали командира: занявший выгодную позицию за упавшим сухостоем немец, заставив лейтенанта уткнуться в землю, торопливо скручивал с гранатной рукоятки торцевую крышку. Ну, это уж хрен тебе: дождавшись, пока фриц дернет запальный шнур, долбанул из автомата. Насмерть не завалил, но попасть – попал: заорав от боли в пробитой руке, тот выронил «М24» чуть ли не себе под брюхо. Но – говорил же, опытные, падлы! – тут же подхватил курящуюся дымом горящего замедлителя гранату здоровой рукой, отбрасывая в сторону. Гулко бухнуло, подняв очередной сноп листьев и никому не нанеся вреда. Да, дерьмо у них все-таки гранаты…

Прицелившись в камуфлированную спину – возясь с «колотухой», фашист, сам того не ведая, раскрылся, – Лемешев потянул спуск… и смачно выматерился под нос. Пистолет-пулемет заклинило. Похоже, намертво. Рывком затворной рукоятки выкинув бракованный патрон, попытался выстрелить еще раз – с тем же результатом. Самое время! Отложив автомат – времени разбираться, что именно произошло с обычно надежным оружием, не имелось от слова «совсем», – рванул из кобуры пистолет. Взвел курок – первый патрон, понятное дело, уже был в казеннике. Прицелился и опустил руку: немец, будто почуяв угрозу, сместился в сторону, полностью скрывшись за стволом упавшего дерева. Твою ж мать!..


Глава 15

Мл. лейтенант Колышкин, лейтенант Серышев (продолжение)

Сколько именно патронов он расстрелял, Божков не знал. Что не весь диск – точно, но и спалил порядочно. Значит, нужно на всякий случай перезарядиться. Дождавшись, когда замолчит фашистский пулемет и на голову перестанет сыпаться выбитый пулями мусор, Гриша, не высовываясь, выдавил спуск, одной очередью добивая магазин. Не целясь, понятно, и задрав ствол так, чтобы никуда не попасть, только попугать: а то иди знай, вдруг разведчики уже всех фрицев на ноль перемножили, один пулеметчик и остался? Еще своих ненароком побьет.

Стащив оружие вниз, радиотелефонист сменил диск, аккуратно убрав опустевший в сумку. Немец молчал, видать, занимаясь тем же самым. Все, довольно время тянуть. Хэкнув, Божков установил ДТ на прежнее место. Прикинув, где тридцатью секундами назад видел вспышки дульного пламени, аккуратно причесал очередью кусты. Прошелся вправо и влево. Убрал палец со спускового крючка. Неужели удалось?

Нет, не удалось: «MG-34» заработал вновь. Ах, вот ты кудой переполз, гад! Ну, а мне переползать некуда, разве что, когда ты снова свой короб отстреляешь, попытаться вдоль выворотня рвануть. Если успею. Да и какой в том смысл, если там вовсе никакой защиты не будет?..

Поплотнее прижав к плечу приклад, Гриша, до боли закусив губу, ответил недлинной очередью. Ну, убьют – значит, убьют, так тому и бывать! Вон, снова стреляют, и гранаты бахают. Значит, ребята еще вовсю воюют, и нельзя их без помощи оставлять. Иначе фриц мигом пулемет против них развернет. Но пока он, ефрейтор Божков, его на себя отвлекает, некогда гаду своим камрадам огневое прикрытие оказывать…

Вражеская очередь снова прошлась по гнилому стволу, ударила ниже, подбросив фонтанчики земли и листья в полуметре от края ямины – сменивший позицию фашист тоже пристреливался, корректируя прицел.

«Это хорошо, сволочь, что ты так любишь длинными лупить, – отстраненно подумал Григорий, отплевываясь от попавшей в рот трухи. – Быстрее свои полсотни патронов спалишь. У меня-то поболе в диске, да и стреляю я экономнее. Товарищ Сенин был бы доволен, так бы и сказал, мол, молодец, Гриш, текущий момент правильно истолковал, и решение тактически верное принял». Да, понятное дело, правильно, куда уж правильнее-то? Нельзя, чтобы фрицы следом за пленным двинули, никак нельзя. Категорически невозможно.

Очередь патронов в семь, отсечка. Пригнуться, задирая ствол в небо, и переждать, вжимаясь в осыпающуюся и пачкающую комбез глиной стенку. Распрямиться, вновь нащупывая цель. Плавно, без рывков выжать спуск. Очередь, привычные толчки отдачи в плечо, отсечка. Пригнуться. Пробившая рыхлую землю пуля зло бьет в левое плечо, заставляя сдавленно зашипеть от боли. Подняться, выпрямить пулемет, очередь. Отсечка. Почти потерявшая чувствительность рука все больше тяжелеет, мокрый от крови рукав липнет к коже. Плохо, совсем плохо. Как перезаряжаться? Ничего, справимся. Очередь. Голову резко дергает, висок ожигает огнем, перекосившийся шлемофон сползает на лоб, лицо и правый глаз заливает чем-то теплым, струящимся по щеке и ниже, по подбородку. На вражеской позиции вспухает облачко мутного дыма, следом еще одно. Секундой спустя до слуха доносятся приглушенные расстоянием хлопки разорвавшихся гранат. Отсечк… Стоп! Что, все?! Сознание плывет, но Божков еще успевает осознать, что и на самом деле – все. Наши перебили фрицев и закидали проклятого пулеметчика гранатами. Хорошо…

Широко улыбнувшись, Божков выпустил пистолетную рукоятку и мешком осел на усыпанное стреляными гильзами дно импровизированного окопа…

* * *

Лежащий в зарослях рядом с заряжающим лейтенант Серышев зло пристукнул кулаком по земле:

– Ну, и чего делать станем, а, Степа? Как нашим помогать?

– Смотря каким нашим, – буркнул Анисимов, наблюдая за происходящим в нескольких десятках метров от танкистов боем. – Тем, что с фрицами схлестнулись, мы никак не поможем, а вот Гришке – вполне сможем. Позиция у него аховая, а сменить он ее под огнем никак не сумеет, пока эта сволочь очередями лупит. Гляди, командир, я сейчас вон там проползу, а ты меня прикрывай. Как подберусь, так и забросаю пулеметчика гранатами.

– Так заметят же?

– Авось не заметят, – зло сузив глаза, ухмыльнулся товарищ. – Занята немчура шибко, некогда ей по сторонам глазеть. А я быстренько, тут всего-то метров с полста, может, чутка побольше. Давай гранаты. А это – держи, помешает ползти. Если что, сам Гришке и вернешь. – Башнер протянул лейтенанту генеральский «Вальтер».

– Я тебе дам «если что»! – разозлился Серышев, принимая оружие. – Попробуй только! Сам и вернешь, коль брал! Значит, так, слушай боевой приказ: незаметно подобраться к противнику и уничтожить пулеметную точку ручными гранатами! И вернуться живым, понятно тебе? Это тоже… приказ.

– Боевой? – уточнил Анисимов. – Ладно, не искри, командир, понял я тебя. Вернусь, куда ж денусь. Прикрой, главное.

– Прикрою, – буркнул Серышев, переползая к комлю ближайшего дерева. Упершись плечом в шершавую кору, устроился поудобнее, стараясь не тревожить раненую ногу. Вытащил из кобуры «наган»:

– Давай, Степа, удачи.

– Ага. – Зажав в каждой руке по гранате, танкист распластался на земле и пополз вперед. Первые метров десять дались нелегко – передвигаться по-пластунски Степану не приходилось со времен армейской учебки, когда он проходил ускоренный курс молодого бойца. А после как-то не было необходимости: танкист все-таки. В боевом отделении шибко не поползаешь, места маловато. Но потихоньку приноровился, хоть и понимал, конечно, что ему далеко не то что до разведчика, а даже до обычного пехотинца. Особенно досаждали устилавшие землю листья, сопровождавшие каждое движение предательским шуршанием. Если б не гулкое тарахтенье немецкого пулемета, и вовсе ничего бы не вышло.

Когда до вражеской позиции осталось метров пятнадцать, Анисимов решил не испытывать судьбу и дальше, остановившись. Отсюда он уже мог во всех подробностях разглядеть лежащего стрелка. Как минимум примерно до пояса – остальное скрывал наполовину облетевший куст. Да и к чему ему ближе-то подбираться? Чтоб своими же осколками посекло? Хренушки, на фиг ему это не нужно. А гранату он и отсюда легко докинет: в ней всего-то шестьсот граммов, это тебе не унитары в башне ворочать!

Перевернувшись на бок, выложил перед собой гранаты, добавив еще одну из кармана. Ну, да, не положено снаряженную «Ф-1» вне подсумка таскать, так где ж его, тот подсумок-то, взять? Так в танке и остался. Вот именно.

Аккуратно сведя проволочные усики, зажал в ладони ребристый корпус, придавив пальцами рычаг, дернул кольцо. И, приподнявшись, метнул «эфку» в цель. Уткнувшись в землю, как учили когда-то, дождался резкого «бум» и швырнул еще одну. Третью решил приберечь – и без того видел, что все кончено: одна из гранат рванула буквально в полуметре, после такого не выживают. Сзади, примерно там, где остался лейтенант, неожиданно хлопнуло несколько револьверных выстрелов, коротко протарахтел автомат, затем снова бахнул «наган» – и все стихло.

«Твою ж мать… Васька!» – охнул Анисимов, разворачиваясь и вырывая из загодя расстегнутой кобуры оружие…

* * *

«А ведь ты меня, сука такая, не видишь… – подумал сержант Лемешев, перебрасывая пистолет в левую руку, а правой выдергивая из ножен «НР-40». – И руку я тебе качественно продырявил. Значит, у меня секунд… несколько имеются. Вперед!»

Перекатом сменив позицию, рванул к противнику. Между ними всего какой-то десяток метров, пустяки, успеет. Он и успел. Почти. Камуфлированная спина была уже буквально в полуметре, когда гитлеровец резко обернулся в его сторону, выставляя перед собой нож. Зажатый в левой, здоровой, руке. Антон успел заметить искаженное яростью лицо и прижатую к груди кисть, ярко-алую от крови. Немец внезапно подался вперед, буквально насаживая разведчика на клинок. Грудь пронзило острой болью, но ствол «ТТ» уже уперся под подбородок противника, и палец выдавил спуск. Раз, другой, третий… на сколько хватило сил. Голова диверсанта нелепо запрокинулась, лицо навалившегося на врага Лемешева окатило чем-то теплым. В ноздри ударил кислый запах сгоревшего пороха и железистый – свежей крови.

«Давай, командир, – мелькнуло в меркнущем с каждой секундой сознании. – Вали оттуда поскорее, еще один где-то прячется. Ты уж не подведи, завали гада, чтоб мы с Борькой не зазря тут полегли».

* * *

Сержант Лемешев не ошибался: живым из всей разведгруппы к этому моменту оставался только унтерштурмфюрер. Вовсе не оттого, что решил отсидеться за спинами камрадов, разумеется, нет. Просто он и был тем самым третьим, которого зацепил первой своей очередью Божков. Танкист тоже не ошибся: Вильгельм и на самом деле был ранен. Не слишком тяжело – одна пуля навылет пробила бок, другая скользнула по ребру, перебив хрупкую кость.

На несколько секунд притворившись мертвым, Шмидт дождался, пока стрелок перенесет огонь, и незамеченным отполз в сторону, туда, где его не могли достать русские пули. Времени на то, чтобы перевязать раны, не было, поэтому унтерштурмфюрер, подыскав подходящее укрытие, вступил в бой. Почти сразу ему удалось подстрелить одного из противников: кто бы ни устроил им засаду, готовили ее определенно наспех. Иначе весь его отряд попросту уничтожили бы огнем с замаскированных позиций за считаные мгновения. Что ж, тем лучше. С импровизацией, как ни крути, справиться легче.

Не угадал: даже в такой ситуации большевики ухитрились перебить практически всех. Без особого эффекта расстреляв второй магазин, Вильгельм внезапно осознал, что в живых, похоже, осталось всего двое – он да Курт Херман, их пулеметчик. Значит, поможем камраду…

Подбирающегося к товарищу русского Шмидт заметил издалека, метров с двадцати. И увиденное его порядком удивило: разведчиком он совершенно точно не был. Перемазанный грязью черный комбинезон, ребристый шлем на голове… что за дерьмо? Танкист?! Откуда… ах, да, вероятно, один из тех, кто и захватил господина генерал-полковника. Это что же получается, Гудериан тоже где-то здесь?! Да нет, глупости… или все же нет? И большевики просто не успели эвакуировать столь высокопоставленного пленного, укрыв его где-нибудь в зарослях, подальше от места боя?

Несколько потерянных унтерштурмфюрером на размышления секунд пришлись как нельзя кстати Степке Анисимову, как раз успевшему забросать пулеметную позицию гранатами. С трудом сдерживая дергающую боль в боку, Вильгельм поднял автомат: что ж, даже если его группа и полегла здесь в полном составе, последнюю точку поставит все-таки он! И русский танкист тоже навсегда останется здесь!

Бах, бах, бах! – ударившая в ствол дерева в десятке сантиметров от головы пуля выбила щепу, остальные две прошли мимо. Лейтенант Серышев не мог назвать себя слишком уж опытным стрелком, но на тренировках в училище выдавал неплохие результаты, одни из лучших в группе. Вот только накопившаяся усталость, ранение и нервное напряжение помешали ему попасть. Скрипнув зубами, Василий задержал дыхание, прицеливаясь…

Ствол автомата описал короткую полудугу, нащупывая новую цель. Уже нажимая на спуск, гитлеровец разглядел противника: еще один танкист, в подрагивающих от напряжения руках зажат «наган».

«Да сколько же вас? – подумалось фашисту. – И с кем же мы, Scheiße, воевали все это время?!»

Автомат простучал короткой очередью.

Последним, что еще успел осознать Шмидт, прежде чем пуля вошла ему в переносицу, оказалось то, как его очередь рвет комбинезон на груди русского панцермана…

* * *

«Средний сын» – «Батьке». Дядюшку встретил благополучно, с ним один из племянников. Остальные отстали. Возможно, догонят позже, на дорогах заторы. Троих оставили с племянниками. Дядюшка устал, просит встретить машиной. Идем известный квадрат. Документы дядюшки порядке. Конец связи».

Полевой аэродром, район Вязьмы, октябрь 1941 года

– Прошу, господин генерал-полковник, поднимайтесь на борт, – с сильным акцентом сообщил сопровождающий, аккуратно беря пленного под локоть. – Полет не окажется слишком долгим.

Гейнц Вильгельм Гудериан коротко дернул плечом, сбрасывая его руку, и смерил лощеного контрразведчика в идеально подогнанной шинели, перетянутой ремнями новенькой портупеи, холодным взглядом.

Процедил сквозь зубы, постаравшись, чтобы прозвучало достаточно четко:

– Нье нушно. Я умьею хотить сам. Нье маленький.

Взглянул на застывший неподалеку двухмоторный транспортный самолет: овальная дверца в борту откинута, к порогу приставлена лесенка в несколько ступеней, в проеме торчит еще один офицер. Что ж, значит, такова судьба. Все-таки плен. Ничего, в конце-то концов, это еще не конец. Никто не заставит его, генерал-полковника германской армии, поступиться собственной честью! Так что, как говорят сами русские, «ещье погльятим, кто кого»!

– Пожалуйста, не нужно затягивать! – повысил голос сопровождающий. – Проходите в самолет, больше упрашивать не стану. – Последнее прозвучало уже с откровенной угрозой.

– Gut, – бросил Гудериан на родном языке. – Eine Minute, ich muss ein paar Worte sagen[37].

Резко повернувшись, командующий «2. Panzerarmee» сделал несколько шагов прочь от самолета. Контрразведчик дернулся было следом, но был остановлен коротким жестом того, к кому шел генерал-полковник.

Остановившись в двух метрах, Гудериан, прищурившись и играя желваками на скулах, почти полминуты вглядывался в спокойное, даже слегка равнодушное лицо командарма Ракутина, похоже, ничуть не удивленного его действиями. Одернув наскоро вычищенную и просушенную шинель, поправил на голове фуражку со сломанным пополам козырьком – тоже высушенную, хоть от этого головной убор окончательно потерял былой лоск – и четко отсалютовал, кинув ладонь к околышу:

– Бьило приятно с фами срашаться, товарьищ генераль-майор! Натеюсь, это не послетняя наша встьеча на полье срашения!

– Взаимно, господин генерал-полковник. Приятно воевать с умным и достойным противником. Вот только вынужден вас разочаровать: абсолютно убежден, что в бою мы с вами больше уже никогда не встретимся. Равно как и с вашими солдатами. Прощайте и удачного полета. Честь имею. – Кобрин козырнул в ответ.

Произнесено это оказалось на столь великолепном немецком языке, что Гудериан едва не отвесил челюсть от удивления, несколько раз оторопело сморгнув. Впрочем, хваленая германская выдержка не подвела, и мгновенно взявший себя в руки генерал-полковник, коротко кивнув на прощание, двинулся к самолету.

Штаб 24-й армии, район Вязьмы, октябрь 1941 года

Кобрин оглядел стоящих перед ним командиров.

– Ну что ж, товарищи, вот и настало время окончательно показать фашистам, кто хозяин на нашей советской земле. Товарищ генерал-майор, – легкий кивок в сторону начальника штаба, – по моей просьбе подготовил список участков фронта, на которых сопротивление противника наиболее ослабло. Вся необходимая информация до вас доведена. К пяти утра завтрашнего дня прошу командиров дивизий подготовить и предоставить мне планы ударов в данных направлениях. Еще раз напоминаю – это ни в коем случае не полноценное контрнаступление, мы работаем исключительно в полосе ответственности нашей армии. Поэтому боевая задача проста: серией точечных ударов окончательно рассечь боевые порядки противника, по возможности замыкая окруженные и разрозненные части в кольцо и уничтожая массированным артогнем и ударами реактивной артиллерии. Если позволит погода, будет обеспечена и полноценная авиационная поддержка. Боеприпасов достаточно, сегодняшней ночью прибыло два эшелона, разгрузка уже завершена. Также информирую вас, товарищи командиры, что Ставка сочла возможным и необходимым усилить нашу оборону танковой бригадой. Еще одна выгрузилась в расположении нашего соседа.

Сергей сделал небольшую паузу, переводя дыхание. Хлебнул остывшего чая из эмалированной кружки.

– Вопросы? Что, пока не имеется? Хорошо, тогда продолжу: надеюсь, все помнят сказанные товарищем Сталиным гениальные слова про головокружение от успехов? Равно как и то, о чем именно говорил Верховный главнокомандующий в далеком тридцатом году? Так вот, у нас никакого головокружения быть не должно! Равно как и перегибов на местах! Поэтому на всякий случай еще раз напоминаю: наша задача – не допустить прорыва войсками противника наших рубежей обороны. При этом нанеся ему максимально возможные потери. И – все! Повторять ошибок летних сражений мы не имеем никакого права. А вот учиться на собственных ошибках – категорически обязаны!

Кобрин незаметно мазнул взглядом по лицу члена военсовета, дивизионного комиссара Иванченко. Похоже, пассаж про летние ошибки ему не шибко понравился, однако ж смолчал. Во-первых, оттого, что рядом со скучающим видом подпирал стену лейтенант Зыкин, а во-вторых, – поскольку уже знал, с КЕМ именно вчера разговаривал командарм. Да и вообще, хоть и пересекались они буквально пару раз и ненадолго, Сергей успел убедиться, что дивкомиссар – вполне нормальный мужик, начинающий потихоньку избавляться от довоенных догм в духе «малой кровью на чужой земле».

Кем на самом деле является неприметный с виду лейтенант госбезопасности Зыкин, несколько дней назад внезапно прибывший в расположение армии, дивкомиссар Иванченко и на самом деле отлично знал. Как и начальник особого отдела, разумеется. Обычно Виктор, как ему и советовал наркомвнудел, старался не светить без крайней на то необходимости выданной еще в конце августа грозной бумагой – большинство вопросов удавалось прекрасно решить и без этого. Но тут был особый случай, поскольку обнаружение Кобрина автоматически снимало абсолютно все ограничения. И поэтому еще в первый день он предъявил свои полномочия в полном объеме. Спорить никто, понятное дело, не стал – особенно после того, как командарма вызвала Ставка…

– На всякий случай, поясню: времена шапкозакидательства остались в прошлом. Навсегда! Теперь мы воюем исключительно продуманно и рассудочно, просчитывая то или иное свое действие как минимум на несколько ходов вперед и всячески сберегая жизни наших бойцов и командиров. Можно построить тысячи новых танков и самолетов, но где взять тысячи опытных бойцов? Поэтому все эмоции – побоку. Помните, что товарищ Ленин относительно учебы говорил? А я перефразирую его великое высказывание: думать, думать и еще раз думать, товарищи командиры! Надеюсь, это всем понятно?

– Так точно, товарищ генерал-майор, – нестройно ответили командиры, обмениваясь быстрыми взглядами. А Витька, зараза такая, украдкой ухитрился показать ему оттопыренный большой палец.

– Добро. Тогда не считаю необходимым никого задерживать. Все свободны, товарищи. Работаем.

– Ну, ты строг! – хмыкнул Зыкин, дождавшись, когда помещение покинет последний командир.

– Полагаешь? – изобразил задумчивость Сергей. – Да расслабься, шучу я! Что там с самолетом?

– А я уж думал, и не спросишь! Нормально все с самолетом, приземлился уже. На Центральном аэродроме.

– Это который на Ходынке? – блеснул историческими познаниями Сергей, все сведения о Москве сорок первого – равно как и любого другого года – у которого были исключительно теоретическими. Особист, впрочем, иронии не заметил:

– Ну да. Так что близко совсем, небось, Гудериана уже в Кремль доставили. Ну, или на Лубянку, не знаю точно.

– Вот и хорошо… – задумчиво ответил Кобрин, глядя мимо товарища.

Зыкин, разумеется, мгновенно заметил состояние товарища:

– Ты чего такой, а, товарищ генерал-майор? Вроде ж нормально все?

– Да вроде нормально… только вот, знаешь, когда Гейнца отправляли… Поглядел я на него и подумал, а правильно ли, что из-за него столько отличных ребят полегло? Стоило оно того?

– Ты это вот брось, – отрезал лейтенант, решительно мотнув головой. – Как там подобное по-умному называется, меланголия, да? А еще боевой офицер, командир штурмовой роты! А сейчас и вовсе целый командарм, между прочим!

– Меланхолия, – автоматически поправил Кобрин. – Ладно, ты прав. Наверное, просто устал. Нам еще воевать и воевать.

– А потом еще в столицу лететь… – на всякий случай напомнил Зыкин, напрягшись.

– Ага, и это тоже. Хорошо, Вить, проехали. Нормально все со мной.

Поколебавшись, особист все-таки не удержался:

– Серега, если нельзя, то не отвечай, я ж все понимаю! Мне, собственно говоря, тоже не положено о подобном спрашивать. Но о чем ты вчера с товарищем Сталиным-то говорил? Намекни хоть парой слов?

– Что? – вздрогнул Кобрин, отвлекаясь от своих мыслей. – А, понял. Да ни о чем особенно важном, Витя, честное слово. Нечего и скрывать. За Гудера благодарил, помощь обещал, все такое. Снова моим мнением о происходящем на фронте, понятное дело, интересовался. Самое главное, сказал, что к полноценному контрудару мы пока не готовы. Но силы понемногу копим. Насколько я понял, скоро долбанем. Хорошо долбанем, куда сильнее, чем в прошлый раз получилось.

– Чаю хочешь? – на всякий случай сменил тему Зыкин.

– Давай, – кивнул Сергей. – Да и перекусить чего-нибудь тоже лишним не будет, вон как живот бурчит. Организуешь, Вить?

– Сей момент. – Обрадованный лейтенант вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.

Кобрин же, опустившись на стул, прикрыл воспаленные от усталости глаза и задумался. Что ж, похоже, это и на самом деле практически все. Еще несколько дней, и немцы сдуются окончательно. И дело не столько в попавшем в плен Гудериане, сколько в том, что Красная армия с каждым новым днем и каждым новым боем действительно учится воевать по-другому. Эффективней. Продуманней. Расчетливей. И происходит это гораздо раньше, чем случилось в той, прошлой реальности. Значит, есть надежда, и серьезная, что теперь не будет разгромов лета 1942-го, да и легендарное Сталинградское сражение вполне может просто не состояться. Да что там надежда: именно так теперь и будет!

«Гм, а вот любопытно, – сам себе улыбнулся Сергей. – Какая судьба в этом случае ждет Паулюса? Попадет в плен в каком-нибудь другом месте или нет? И когда ему теперь фельдмаршала присвоят? Или вовсе не присвоят?»

Впрочем, ладно, отвлекся. А вот интересно, насколько все происходящее – его личная заслуга? Его и всех остальных, кто вместе с ним раз за разом отправлялся в прошлое? В какой-то степени, наверное, в немалой, но вот именно, что только в какой-то степени. Как он сам недавно говорил Витьке, воюют-то рядовые бойцы и командиры, а вовсе не ненадолго приходящие из будущего «гости». Да, они всеми силами помогают, делая все от них зависящее, чтобы изменить ход событий, но смогли бы они хоть чего-то добиться без помощи рядовых бойцов? Всех тех красноармейцев, сержантов, старшин, лейтенантов, майоров – и всех прочих, кто собственными жизнями расплатился за грядущую Победу, порой навеки оставшись безымянным? Разумеется, нет…

Гм, кстати, а когда товарищ Сталин все-таки планирует начать контрудар? Успеет к седьмому ноября или нет? Если нет, жаль – уж больно бы красиво и символично вышло! Парад на Красной площади – такой же, как в ТОТ РАЗ – и начало контрнаступления по всему фронту. В прошлой истории это произошло в начале декабря, но ведь сейчас события сместились как раз примерно на месяц, так что, может, и успеет. Впрочем, из их недолгого разговора Сергей уяснил только одно, но зато самое главное: спешить больше никто не собирается. Контрудар произойдет исключительно тогда, когда РККА окажется к этому полностью ГОТОВА. А затем последует и полноценное наступление, то самое, которое в иной реальности, теперь уже окончательно ставшей историей, произошло в январе 1942 года. Но только куда как более мощное.

Впрочем, какая сейчас разница?

Главное, что все это будет, теперь – обязательно будет…


Эпилог

Сводка Совинформбюро от 27 октября 1941 года

Ожесточенные бои нескольких последних дней с немецко-фашистскими захватчиками на Вяземском направлении к сегодняшнему дню практически завершены. Войскам Западного фронта удалось отбросить противника на исходные рубежи на всем протяжении линии соприкосновения. С этого момента можно с полной уверенностью утверждать, что осеннее наступление в направлении Вязьмы и далее – Москвы, которому в фашистском генштабе было присвоено громкое название «Тайфун», полностью захлебнулось. Сразу на нескольких участках фронта наблюдается паническое отступление вражеских войск; оказавшиеся в окружении враги массово сдаются в советский плен. В ходе боев были захвачены большие трофеи, сбор и подсчет которых продолжается. Понесенные за время кровопролитных боев потери немецко-фашистских войск составили не менее… Также за время Вяземской оборонительной операции было уничтожено: танков и самоходных артустановок… пушек и минометов… пулеметов и стрелкового оружия… автомашин и бронетранспортеров… самолетов…


Сайт автора – www.tarugin.ru

Форум – http://forum.amahrov.ru


1

Это широко известное выражение впервые было произнесено И.В. Сталиным еще в 1928 году: «Нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики». В 1931 году он снова повторил его, несколько перефразировав: «Нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять» (здесь и далее – прим. автора).

(обратно)


2

Управление особых отделов (УОО) – до 1943 года – орган военной контрразведки, предшественник легендарного СМЕРШа.

(обратно)


3

Именно так описывал в своих мемуарах маршал А.М. Василевский «чайную церемонию» Сталина, являвшегося большим любителем этого напитка.

(обратно)


4

Кобрин имеет в виду старый анекдот о том, что бегущий генерал в мирное время вызывает смех, а в военное – панику.

(обратно)


5

К примеру, фельдмаршала фон Клюге Гудериан настолько достал своим поведением, что тот потребовал у Гитлера разрешить ему дуэль. А в конце войны не выдержал уже и сам Гитлер, отправив Гейнца, к тому времени возглавлявшего Генштаб, в отпуск для «приведения в порядок нервов» – и это в те дни, когда крах Германии был неизбежен!

(обратно)


6

В реальной истории судьба командарма Ракутина оставалась неизвестной долгие 55 лет, место героической гибели Константина Ивановича было обнаружено поисковым центром «Судьба» только в 1996 году. В том же году останки генерал-майора торжественно перезахоронили на территории Ленино-Снегиревского военно-исторического музея (Истринский район МО).

(обратно)


7

ВАСВ – Высшая академия сухопутных войск. Подробнее об этом и прошлых сражениях Кобрина можно узнать из трех первых книг серии: «Комбат. Вырваться из «котла»!», «Комбриг из будущего. Остановить панцерваффе!» и «Комдив. Ключи от «ворот Ленинграда», вышедших в издательстве «Яуза» в 2016–2017 годах.

(обратно)


8

Ситуация с лекарственными препаратами в конце 1941 – начале 1942 года и на самом деле складывалась крайне тяжелой. Главное военно-санитарное управление РККА испытывало жесточайший дефицит медикаментов, прежде всего обезболивающих, дезинфицирующих, средств для наркоза и многих других. Связано это было с эвакуацией в тыл предприятий фармацевтической промышленности, которым требовалось время для развертывания производства на новом месте.

(обратно)


9

Кобрин цитирует строчку «Песни о Щорсе»: «Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве». Музыка М. Блантера, слова М. Голодного.

(обратно)


10

OKW (Oberkommando der Wehrmacht) – верховное командование вермахта.

(обратно)


11

Следует пояснить, что главнокомандующим Сухопутными войсками в течение почти всей войны (с декабря 1941 по апрель 1945 года) являлся лично Адольф Гитлер, занявший этот пост после смещения Вальтера фон Браухича, переведенного в резерв после провала наступления на Москву. Верховное командование сухопутных сил (вермахт) – ОКХ (OKH, Oberkommando des Heeres) формально не подчинялось Верховному главнокомандованию вермахта – ОКВ (OKW, Oberkommando der Wehrmacht), хотя именно последнее официально и координировало боевую работу сухопутных войск, авиации и флота. Гальдер являлся начальником Generalstabes des Heeres, а Кейтель возглавлял генштаб ОКW. В общем, все было достаточно запутанно…

(обратно)


12

Единственным в Третьем рейхе рейхсмаршалом был Герман Геринг, глава люфтваффе. Полностью звание звучало как Reichsmarschall des Grossdeutschen Reiches – рейхсмаршал Великогерманского рейха.

(обратно)


13

Здесь и далее – фамилии командиров изменены (прим. автора).

(обратно)


14

ЧВС – член военсовета.

(обратно)


15

Генерал танковых войск (нем.).

(обратно)


16

Под конец августа 1941 года Вторая танковая армия называлась по имени ее командующего, то есть «танковая группа «Гудериан» (Panzergruppe Guderian), с октября этого же года – собственно «2. Panzerarmee». Тактическое обозначение входящей в ее состав техники – заглавная буква «G».

(обратно)


17

KampfWagenKanone (KwK) – дословно «танковая пушка» (нем.).

(обратно)


18

Подробнее о прошлой судьбе лейтенанта Серышева можно узнать из романа «Комдив. Ключи от «ворот Ленинграда», вышедшего в издательстве «Яуза» в 2017 году. Его нынешний экипаж – герои романа «Комбриг из будущего. Остановить панцерваффе» (2016).

(обратно)


19

Лейтенант Серышев рассуждает абсолютно верно, ошибаясь только в одном: в данном случае «I» – не латинская буква, а римская цифра «I». То есть машина и на самом деле принадлежит заместителю командира 1-го батальона.

(обратно)


20

Автор нисколько не придумал: в Сети можно найти фотографии уничтоженных внутренним взрывом «Pz. IV» с подобными описанными в тексте повреждениями.

(обратно)


21

НКПС – Народный комиссариат путей сообщения.

(обратно)


22

Pakfront (нем.) – производное от «противотанковая пушка» – Panzer Abwehr Kannone.

(обратно)


23

– Дорога вполне подходит, хоть ее и нет на наших картах. Недавно по ней прошли русские танки, значит, и наши тоже пройдут. Как раз то, что и нужно господину генерал-полковнику.

– Интересно, русские не приготовили нам ловушку, как вчера?

– Да кто же их поймет, этих русских? Может, да, а может, и нет. Если заметим что-то подозрительное, сразу сообщим в штаб по радио.

(обратно)


24

Вы там что, заснули? Кто вы такие?

(обратно)


25

Откуда вы вообще появились? Такого танка в колонне не было!

(обратно)


26

Что? Что ты сказал?

(обратно)


27

При дальности стрельбы в 3 километра боковое отклонение 132-мм реактивных снарядов М-13 составляло порядка 50 метров, а по дальности – 257 метров.

(обратно)


28

Согласно историческим данным, во время первого применения реактивных минометов БМ-13-16 под Оршей 14 июля 1941 года использовались не только осколочно-фугасные реактивные снаряды РОФС-132, но и зажигательные РЗС-132, снаряженными термитными боевыми частями. Состоящая из семи пусковых установок батарея капитана И.А. Флерова выпустила 112 РС. Боевая часть РЗС-132 оснащалась 36-ю зажигательными элементами с температурой горения до 8000 °C, способными вызывать массовые очаги возгораний. По свидетельствам очевидцев, в первые же мгновения взрывающиеся в воздухе РЗС прожгли крыши вагонов с боеприпасами и цистерны с горючим, после чего забитую эшелонами железнодорожную станцию в буквальном смысле поглотил огонь. Число немецких потерь в результате всего лишь одного ракетного удара оказалось поистине огромным. В результате в гитлеровских документах на некоторое время появилось новое понятие – «русская многоствольная огнеметная пушка» (информация взята из иллюстрированного справочника: А.Н. Ардашев, «Огнеметно-зажигательное оружие», Москва, АСТ-Астрель, 2001).

Еще один интересный факт: официально будущая «Катюша» была принята на вооружение артиллерии РККА 21 июня 1941 года – ровно за день до начала Великой Отечественной войны (с мая этого же года установки БМ-13-16 состояли на вооружении химвойск Красной армии; на тот момент в наличии имелось всего пять пусковых установок).

(обратно)


29

Нет… Дерьмо! Нет!!!

(обратно)


30

Средняя танковая рота панцерваффе включала три взвода по четыре боевых машины плюс так называемая Gruppe Fuehrer – «группа управления», своего рода резерв командира. В ее состав входило два средних и пять легких танков той или иной модификации.

(обратно)


31

Schneller Heinz (нем.) – «Быстроногий (быстроходный) Гейнц» – одно из прозвищ генерал-полковника Гудериана. Другим вошедшим в историю прозвищем было Heinz Brausewind («Гейнц-ураган»).

(обратно)


32

– Я устал. Нужно немного отдохнуть!

(обратно)


33

– Мне уже больше пятидесяти лет! Я не так молод и силен, как вы!

(обратно)


34

«Panzerschokolade», «Fliegerschokolade» (танковый, летный шоколад) – повсеместно, а порой и в обязательном порядке применяемые в вермахте и люфтваффе шоколадные плитки и конфеты с добавлением первитина – метамфетамина, мощного наркотического психостимулятора. Первитин повышает выносливость и работоспособность, снимает боль и усталость, дает возможность обходиться по несколько дней без сна. Сильнейший наркотик, вызывающий быстрое привыкание, тяжелые расстройства психики и множество других побочных эффектов. В нацистской Германии свободно продавался в аптеках, поскольку считался абсолютно безопасным для здоровья.

Применялся не только в составе шоколада, но в основном в виде таблеток. За годы Второй мировой войны вермахт употребил не меньше ДВУХСОТ МИЛЛИОНОВ таблеток этого наркотика! Фашистским солдатам рекомендовалось применять «для поддержания бодрости» до двух штук в сутки.

Да и сам фюрер весьма плотно «сидел» на первитине (и не только на нем), по некоторым данным, принимая к концу войны до ДЕСЯТИ таблетокдоз в день.

Вообще, история повальной «наркотизации» войск нацистской Германии (а после – и американской, к примеру, во времена вьетнамской войны) весьма любопытна и поучительна, подробности легко найти в Интернете.

(обратно)


35

Передача радиосообщения открытым текстом, без шифрования.

(обратно)


36

– Прошу вас, господин генерал. Еще совсем немного, и ваши мучения закончатся.

– К сожалению, они еще не начинались!

– Рад, что вы пойдете с нами. Я уже убедился, что вы умеете достойно обращаться с военнопленным!

(обратно)


37

Одну минуту, мне нужно сказать несколько слов.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  •   Интерлюдия
  • Глава 2
  • Глава 3
  •   Ретроспектива
  • Глава 4
  •   Интерлюдия
  • Глава 5
  •   Интерлюдия
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Эпилог
  • X