Коллектив авторов -- Биографии и мемуары - Танкисты. Новые интервью

Танкисты. Новые интервью 1440K, 274 с. (сост. Драбкин) (Война. Я помню. Проект Артема Драбкина)   (скачать) - Коллектив авторов -- Биографии и мемуары

Танкисты: новые интервью

© ООО «Издательство „Яуза-пресс“, 2018


Орлов Николай Григорьевич

– Родился я в марте 1922 года в Кармановском районе Смоленской области. Так что я коренной «смоляк». Кармановский район объединен с Гагаринским районом. Юрий Гагарин и я – практически земляки. Отлично знаю его деревню, школу, в которой он учился. В 1939 году я окончил восемь классов школы в Подмосковье, в районе Щелково – там сейчас Звездный городок. В том же 39-м мне удалось поступить в Орловское бронетанковое училище имени М. В. Фрунзе. Это было одно из лучших училищ страны. За два года обучения в нем курсант получал отличное военное образование. Мы изучили почти все модификации отечественных танков: Т-27, Т-26, БТ-5 и БТ-7. И вот внезапно за полгода до окончания училища, к нашей радости, мы вдруг получили танк, подобного которому еще не было на вооружении нигде в мире. К нам в училище пришел танк Т-34! Теперь нужно было для него готовить кадры. Этот прекрасный танк стал основным объектом изучения. Воевать на нем нам пришлось год спустя… Буквально перед самой войной, за десять дней до ее начала, состоялись выпуски во всех училищах всех родов войск наших вооруженных сил, в том числе и танковых училищ: Орловского, Ульяновского и Саратовского. Получив звание лейтенанта и два небольших кубаря в петлицы – хотел я того или не хотел, – вновь попал в учебное заведение. Меня направили в Минское Краснознаменное танковое училище, где я получил взвод курсантов. Изначально училище было пехотным, но в апреле месяце наше правительство решило преобразовать его в танковое. Набрали новый контингент – молодых курсантов. Всем остальным, кто отучился по программе двухлетнего обучения на пехотных командиров, добавили еще один год обучения. Преподавателей набирали с других училищ и, конечно, брали с центрального аппарата и из военских частей. У нас даже преподавал инженер-капитан, который прошел Испанскую войну. Очень опытный человек. Готовил курсантов с позиций приобретенного боевого опыта. Он мог поделиться навыками организации боя и опытом эксплуатации танков в боевых условиях. Нам, честно говоря, просто повезло на этого человека – легче было осваивать технику. Однако в училище все только обустраивалось, еще не была по-настоящему развернута материальная база и не был спланирован учебный процесс. В общем, как всегда, когда идет перестройка. В такую принципиально новую я попал среду, и с этого началась моя настоящая служба в Рабоче-крестьянской Красной армии. Из одного училища попасть в другое – это меня не особенно обрадовало. Ведь основная масса моих однокурсников, молодых танкистов, попала прямиком в войска. Но мои переживания оказались напрасны – война уже стояла на пороге…

22 июня 1941 года я находился в учебных лагерях под Минском в должности командира взвода. Мы стояли невдалеке от Минска, километров за двадцать, в так называемых Козыревских лагерях. В воскресенье 22-го числа я заступил дежурным по курсантскому батальону (в училище числилось три батальона). Учебный лагерь, палатки… Вечером в субботу все построились, прошла поверка, мы улеглись спать. Все вроде бы нормально – и вдруг с неба посыпались бомбы. На рассвете, примерно в 5.30 утра, фашистская авиация начала бомбить Минск. Вообще у нас сложилось впечатление, что это была не целенаправленная бомбежка, а случайная. Не такой уж мы были важный объект для нанесения первого удара, скорее всего, кто-то из немцев не выполнил свое задание, а может быть, наши истребители их загнали, и летчикам пришлось сбросить бомбы абы как. По сути дела, мы и потерь-то больших не понесли. Но внезапность этого удара и наша неподготовленность добавили неразберихи. Сначала пошли слухи, что это случайно сбросили бомбы наши самолеты. Но потом разобрались, вернулось начальство из Минска, которое перед этим отбыло в семьи на воскресенье, и все понемножку встало на свои места.

Немцы быстро наступали, часто по 50–60 километров в день, и уже на четвертые сутки, по сути дела, подошли к Минску. Сначала было приняли решение бросить наше училище вместе с войсками на оборону Минска. Приказали сформировать небольшую группу из учебных танков нашего училища и бросили их на защиту города. А танкистов мало, да и танки учебные. Командовать группой назначили капитана Бархударова. Восемь или десять танков, сейчас я уже точно не помню. Все это сформировали прямо на ходу за пару часов: собрали учебные танки из тех, что на ходу, кое-как укомплектовали экипажами, выдали по несколько снарядов на танк… В некоторых экипажах не было даже заряжающего.

Эту группу выдвинули вечером 23-го числа на Барановическом направлении. Где-то на опушке леса встали. Впереди ручеек небольшой, мостик… Мы даже не зарывались – просто стояли на опушке. В бою еще никто не бывал, радиосвязи нет. Капитан расставил танки, поставил каждому незамысловатую задачу – сектор наблюдения обстрела: «Тебе туда, тебе сюда, тебе туда, сюда…»

Стоим, ждем. Через несколько часов появляется группа на мотоциклах с колясками – и проскочила. Никто даже не успел выстрела по ним не сделать. Потом новая группа. На этот раз три или четыре легких танка. Эти остановились…

Какой самый большой недостаток в подготовке я вынес из училища – мы не готовились против настоящего врага, стреляли только по мишеням. И ни разу не стреляли по объемному танку. Уже потом, на фронте, когда я командовал батальоном, как только с пополнением приходили молодые танкисты – сразу ставил им какой-нибудь обгоревший немецкий танк. Вытянем его на тягаче… Никаких полигонов, учил по настоящему танку: с ходу, с места, с борта и даже с кормы – иначе было нельзя. Но этот опыт пришел потом…

А тогда в Белоруссии я рассматривал своего первого врага. Танк четко просматривался в оптику. До цели было порядка четыреста-пятьсот метров, не больше. И возникла у меня дурацкая мысль, что там же люди! Может быть, другие и по-другому думают, но люди. Они встали перед мостком через ручей, желая, видимо, что-то посмотреть. Один танкист выбрался из танка… Еще не было уверенности, хотелось убедиться – может быть, это наши. Но когда довел прицел на танк, увидел черную форму и черный крест с проблесками белого на «окраинках», мне стало ясно. Это враг. Но я ж никогда не стрелял в настоящего врага. Это мой первый выстрел. Кручу колесики наводки, а руки трясутся… Электромеханизмов тогда не было, наводили руками. И вдруг я слышу – механик-водитель… я даже имени его не знал. Он был старше меня. Механиков-водителей в учебной части, которым было дай бог за тридцать, мы, мальчишки, считали пожилыми людьми. Так вот, он на меня как закричит:

– Командир, так что же ты? Стреляй! Бога душу…

И чуть ли не матом. Я отжал спуск. Выстрел! Танк дернулся.

– Недолет, мать ети! Выше бери! Стреляй, ну…

Еще выстрел. Гляжу – задымил. Тут уже нельзя было не попасть. Куда я попал, черт его знает, трудно сказать. Но то, что попал, – это однозначно. У него противопульная броня, ее можно с крупнокалиберного пулемета пробить. У Т-II и T-III броня почти как у нашего БТ-7. Вроде бы еще стрелять, а тут – хлоп! – нам влепили. Я хотел было пулемет снять, но то ли не сообразил, то ли сил не хватило, то ли умения – в общем, плюнул. Мы из танка вылетели как пробки, но все трое невредимы. Немцы развернулись и ушли. Подбитый танк остался на том же месте. Мы пока в себя приходили, на наш танк глянули – он уж догорает.

Тут, конечно, шок. Ощущения специфические… Подбежали к нам товарищи. Все открыто стоим – хорошо еще немцы отошли. Тут подлетает машина, выскакивают два командира, быстренько сворачивают нашу группу. Один танк даже не сумели завести, так и бросили.

– Было ли у вас осознание первой победы?

– Нет. Какая еще победа? Был легкий шок, ералаш, сумбур… Вот в Сталинграде воевал немного более осмысленно. Перед боями даже изучали немецкие танки.

В итоге наверху посчитали, что это будет не совсем правильно: по сути дела, неготовых невооруженных ребят бросить в бой, и это при условии, что город вот-вот падет…

И действительно, на седьмой день войны Минск был сдан. Училище получило приказ отходить своим ходом. На дорогах царила паника: немецкие диверсанты подрывали мосты, уничтожали пункты управления, обрывали линии связи. Мы отходили уже несколько дней в тяжелой обстановке, порой по пятьдесят километров в сутки. Попутно еще приходилось гоняться за немецкими парашютистами…

Нам попадались разные группы. Чаще всего небольшие, от пяти до двадцати человек. Встречались переодетые в нашу форму диверсанты. Одну группу взяли вообще в милицейской форме. Начали разбираться – а это «товарищи» из наших прибалтийских стран, литовцы и эстонцы! Легенды они себе придумывали самые разнообразные. Помню, я стоял рядом, когда трех из них допрашивали. Один говорит: «Мы отправляли из Прибалтики в Сибирь контингент арестованных. И вот сейчас возвращаемся к себе на родину». И вроде бы не подкопаешься! Но потом присмотрелись внимательнее, чем они были вооружены: ножи, разные подрывные устройства, гранаты…

Но основной нашей задачей все же был отход. Я как командир взвода получил приказ вывести свой взвод в Могилев, потом через Могилев на Смоленск. Шли без карт по пересеченной местности – идти по дорогам мы не имели права. Ориентировались по солнцу. Генеральное направление – восток. Шли на Могилев, опираясь на магистраль. Как уже говорил, по ней нам двигаться запретили. Авиация противника господствовала. Справа и слева – там, где наши воинские части двигались с востока на запад к линии фронта большими колоннами, – немцы утюжили дороги. Самолеты ходили буквально над головами. Жрать было нечего. Конечно, танковое училище имело свои полевые кухни, но мы шли самостоятельно и поэтому питались скудно. Бывало, заходили в какой-либо населенный пункт. Нас там тепло встречали, кормили, поили: жители тащили сало, картошку, туда-сюда… не так уже важно было. Вспоминается такой случай. Ребята во взводе в основном были белорусы. Был у меня во взводе курсант из тех мест. Он вдруг подошел ко мне и обратился с просьбой: «Товарищ лейтенант, вон там, в стороне, моя деревня, километрах в трех. Разрешите мне сбегать, проведать своих! Товарищ лейтенант, я обязательно вернусь! Догоню вас и даже перегоню». Ну что я? Человек абсолютно неопытный, девятнадцать лет, только-только начал командовать. Черт его знает, да обстановка еще такая. Что делать?.. Посмотрел я на него внимательно: «Ну что ж, давай, иди».

На второй день прибегает, сумка за плечами набита харчами. Обнял его, спрашиваю: «И родители отпустили?» – «Не только отпустили, даже не стали задерживать!»

Таких случаев у меня было два. Еще один курсант тоже бегал к родителям в деревню и тоже вернулся. Вообще, о настроениях курсантов вначале я мог только догадываться. Но в целом настроение у тех, кто преподавал, в том числе и у меня, было боевым. Мы знали, что наш округ мощный, и знали, что войск стоит невиданное количество. Мы знали, что только на Западном направлении у нас стоят десять тысяч танков. Только на западном! Это после войны начали разное говорить про эти танки… А тогда мы уходили и думали, что там, наверху, должно быть, решили спасти молодежь и что в Генштабе все понимают и правильно оценивают обстановку.

Вот я тебе привел два конкретных примера о настроениях тогдашней молодежи. Двое мальчишек, которым едва исполнилось по 18 лет, не остались дома и не убежали. И родители даже не попытались их уговаривать!

После Могилева мы немного заплутали. Карты нет! Но по просекам и по наезженным проездам видно, что где-то здесь неподалеку есть дорога. Мы выбрали лесную, но довольно ухоженную дорогу, по которой ходили грузовики. Немного прошли по ней и вдруг видим – «эмка» стоит, а возле нее полковник и два командира:

– Стой! Лейтенант, ко мне!

Впереди взвода шел я с помощником, чуть сзади наиболее крепкие ребята, из тех, что могут поддержать. Подхожу ближе, вижу – действительно полковник, три шпалы на петлицах. А для меня тогда это просто ужас! В те времена было понимание и уважение к такому званию.

– Кто такие? Откуда? Документы!

Первое, с чего все началось, – у меня не было вообще никаких документов, кроме комсомольского билета. В училище оформить документы я не успел. Пока получил направление, пока разбирался – училище расползлось. Я предъявил полковнику комсомольский билет и подозвал курсанта Орловского. Он спокойно выслушал нас, быстро разобрался в ситуации, задав несколько вопросов. Полковник произвел на меня исключительное впечатление. Чувствовалось, что это человек железной воли, необыкновенной энергии, обладающий решительностью и хладнокровием. Эта встреча сильно повлияла на меня. В дальнейшем я не раз вспоминал полковника и всегда ориентировался на его манеру действовать в сложной обстановке. А тогда тоном, не допускающим возражений, он отдавал короткие четкие приказы: «Лейтенант, взвод поступает в мое распоряжение. Будете останавливать и задерживать всех отходящих и бегущих. Здесь, на месте, будем сколачивать подразделения, начиная с отделений, взводов и рот…»

Конечно, он имел особые полномочия и, вероятно, специальный приказ… Но сейчас я понимаю, что на нем лежала и особая ответственность. Мы тогда здорово отстали от училища, и нам пришлось догонять. Трое суток он нас там держал. Но за те трое суток мы остановили очень большое количество отступающего личного состава. Сначала формировались отделения, потом из них мы сколачивали взвод, ставили на него командира, вплоть до капитана. Тут же набиралась рота. Буквально через пару часов набиралось на батальон. Никаких исключений не допускалось, останавливались все подряд. К тому времени некуда было ставить машины – столько мы там задержали полуторок и прочих других машин. А оружие! Чего только не было: гранаты, пулеметы, винтовки и тому подобное. Все отправлялось на Березину, на фронт. Там тогда на какое-то время сформировалась линия фронта.

Громадная масса красноармейцев и командиров младшего офицерского состава. Кто-то отстал, потерялся, кто-то возвращался из отпусков – это же огромная армия. Многие командиры ехали на фронт, искали свои части. А ее уже и нет, этой части! И он не знает, куда направиться, он ищет, не бежит! Я подчеркиваю – основная масса, девяносто процентов военнослужащих, правильно понимали обстановку и готовы были примкнуть к любой боеспособной группе. Вплоть до ухода в партизаны, хотя их еще пока и не было. Многие возвращались прямо из отпусков, с юга. Едет такой на машине: «Где моя часть? Связи нет. Готов принять командование. Давайте людей, давайте оружие!» Многие из них погибли, выполняя свой долг.

Вспоминается случай с экипажем танка КВ. У них кончилось горючее, и они отстали от своей части. Экипаж ждал какое-то время – помощи нет. Они сняли прицелы, оставили танк и по лесной дороге отправились за помощью. Танкисты вышли на наш заслон. (Такие заслоны тогда еще не называли заградительными отрядами.) Ведут себя совершенно спокойно. А командир, старший лейтенант или капитан, так тот вообще обрадовался. Полковник смотрит – танкист в форме, ребята в форме, перепоясанные ремнями, – все буквально как на подбор. Просят горючего, и – воевать. А у нас этого горючего в бочках… мы же освобождали транспорт от грузов и разворачивали обратно на фронт, а бочки с топливом – в сторону, в лес. Выделили им транспорт, на полуторку шофера, одного командира и двух солдатиков в помощь. Они вернулись назад, нашли танк, заправили его и по приказу полковника отправились на защиту моста через Березину. Этот танк сражался более двух суток, обеспечивая отход наших войск, расстрелял на той стороне несколько немецких орудий и танков. Говорили, что после боя бойцы насчитали на нем несколько десятков отметин от попаданий снарядов. Но той артиллерией, которая тогда была у немцев, они ничего не могли ему сделать. Танк сохранил боеспособность, хотя и израсходовал боеприпасы. Потом немцы подтянули зенитные орудия. Те уже имели возможность пробивать нашу танковую броню. Я его судьбу точно не знаю, но «по рассказам» танк так и остался у переправы. Что стало с экипажем? Не знаю. Может, их подбили, ранили, может, они удачно отошли – случаи бывали разные.

Нам попался переодетый в красноармейскую форму полковник, ехавший с женой в эмке. Только потом, после войны, я прочитал книгу Симонова и посмотрел фильм «Живые и мертвые». Не знаю, с какого отряда списал Симонов этот эпизод, в нашем случае вместо генерала был полковник. Танкист с простой русской фамилией тоже был. Но не с такой крупной группой, как в книге. Моим же делом тогда было остановить, проверить документы и доложить. Когда этот переодетый полковник вынул документы, мы сразу поняли, что здесь что-то не то… Справедливости ради стоит вспомнить о тех командирах, майорах и капитанах, которые с радостью готовы были получить любое задание.

Вспоминается один очень печальный случай. Останавливаем машину. Полный кузов солдат. Причем все солдаты совершенно с разных частей – сборная солянка. Конечно, приказали немедленно всех высадить. Они все реагировали по-разному, а один – ну никак проклинает, кричит что-то, угрожает… Мы полковнику доложили, что есть такой солдат, который не подчиняется. Тот тут же создал какую-то «тройку». Они забрали его, отвели метров за пятьдесят и расстреляли: прямо у нас на глазах. Обстановка тяжелейшая, сами представляете…

После того как полковник нас отпустил, нам нужно было двигаться к Смоленску. Училище для отправки на восток грузилось в Рославле под Смоленском. Мы их догнали, когда погрузка уже закончилась. К нашему большому счастью, они еще не уехали. У меня на руках была бумага от полковника, совсем коротенькая. В ней начальнику и комиссару училища сообщалось о том, что мы не дезертиры, а солдаты, образцово исполнившие свой воинский долг. Эта простенькая бумага хранилась у меня очень долго – я ее берег. Помимо той бумаги он вручил мне еще пакет, который я должен был доставить в штаб Западного направления в Могилеве. Но штаб уже переместился в Чаусы. Хорошо, полковник дал нам полуторку. Вот мы на ней до Могилева и добирались. С этой полуторкой связан еще один интересный момент… За нами шла еще одна машина. Ее кузов был доверху забит ящиками с драгоценностями. Мы сопровождали эвакуируемые ценности Минского государственного банка. Хватило с ней приключений…

По дороге попали под бомбежку, погиб водитель. Мне пришлось сесть за руль. Удачно проскочили через обезлюдевший Могилев. Потом искали штаб в Чаусах. Долго препирались с охраной, но нас наконец пропустили к нужному нам начальству… Так я впервые побывал в крупном фронтовом штабе и увидел, что это такое. Довольно интересные впечатления.

Штаб размещался под землей и был очень хорошо оборудован. Я был удивлен, когда увидел, какое же там царит спокойствие: работают телефонисты, командиры… Ну а мы по сравнению с ними выглядели как-то не очень ухоженно. Они сразу подмечали это…

Хватают меня прямо за руки. И каждый тащит в свой маленький подземный кабинет:

– Ты откуда? Где немцы?

Что видел и знал, я им рассказал. Мне стало ясно, что дела плохи – они не владели обстановкой, отсутствовала связь…

Потом нашел, кому должен был передать документы. Вручил, получил расписку. Выхожу, ищу свою машину на том месте, где оставил взвод. Взвод есть, машины нет. Спрашиваю у подчиненного:

– Где машины?

– А машины у нас отобрали.

Такая тогда была обстановка. Ну что, забрали и забрали – мы опять пешком. Немного отошли от города (Чаусы). А июль месяц, жарища невероятная. И мы решили отдохнуть в одной рощице, недалеко от какого-то населенного пункта. Летом ночи темные и быстро проходящие. Ну, я, как меня учили, при расположении на местности организовал охрану, в общем, поставил с двух или с трех сторон по два курсанта. Помню, кое-чем перекусили, и приказал всем спать, чтобы рано на рассвете снова идти. Вдруг в середине ночи подползает ко мне курсант:

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант! Нас немцы окружили!

– Как это – немцы окружили?! Мы же далеко от фронта оторвались.

Я сперва подумал, что, наверное, опять какая-нибудь диверсионная группа. Ну, поднялись потихонечку, тихо-тихо… У нас и оружия-то нету практически: один пулемет да пара-тройка настоящих винтовок. Вдруг слышим, кто-то на корявом немецком кричит нам, имея в виду, что мы – это немцы:

– Хенде хох! Сдавайтесь! Вы окружены!

Мы молчим. Потом они еще раз:

– Вы окружены. Сейчас мы пойдем в атаку, всех расстреляем. Сдавайтесь! Поднимайтесь!

Ну, я так понял сразу, что это явно не немцы. Уже стало абсолютно ясно. Кричим им, что мы – русские. Туда-сюда, пошло братание…

Выяснилось, что председателю ближайшего колхоза кто-то доложил про скотину и… что немцы залегли в кустах. Тот всех поднял. У них была одна берданка, одно ружье, вилы, косы… человек сорок он собрал, включая женщин. Они взяли нас в охват и приказывали сдаться.

Это было 4 или 5 июля. А 3 июля выступал Сталин с обращением к народу. Мы его, к сожалению, не слышали. А колхозники слышали это обращение, и газеты им привозили. Председатель послал в правление колхоза одного мальчишку, который побежал бегом, притащил нам на дорогу газету. Так мы впервые по-человечески узнали о том, какая война идет, и о том, что уже сдан Минск.

Но, несмотря на плохие новости, мы все равно были уверены в победе. У меня лично вообще присутствовала какая-то серьезная уверенность. А один курсант все время меня донимал:

– Так сколько мы бежать-то будем, товарищ лейтенант? Как же так, свою родную землю?.. Уже Смоленщина…

Хоть и не очень быстро, мы даже не заметили, как очутились под Смоленском. Попробуй разобраться – все деревни одинаковые, карты нет. В населенные пункты мы заходить прекратили после одного случая. В одну деревню сунулись – жители замахали руками:

– Немцы ж на мотоциклах. Вы что! Бегите! Только что были, кур у нас ловили…

Ну, мы тогда от деревень стали держаться подальше. Я иногда посылал одного-двух ребят что-нибудь принести из деревни. С этим проблем особых не было, у людей были и картошка, огурчики, и что там говорить – даже сало имелось.

Как я уже говорил, до Рославля мы благополучно добрались. Погрузились в эшелон. Куда нас повезут, никто не знал. Ехали через всю страну. Навстречу нам с востока на запад шли эшелоны. Подолгу стояли на перегонах. Наконец оказались в Ульяновске. Там училище развернулось на базе одного артиллерийского полка и по-настоящему начало готовить танкистов. Все казармы полка, все помещения передали нашему училищу, и оно получило новое наименование – Второе Краснознаменное Ульяновское танковое училище.

Чем запомнилось то время? Там, на фронте, немцы уже под Москвой, а мы тут, на Волге. Мне девятнадцать лет. И вот так спокойно сидеть в тылу, когда за столицу рекой льется кровь. А у меня родители в Щелкове, под Москвой. Старший брат на фронте – пулеметчик. Такие тогда у меня были переживания, настроения… Сводки с фронтов шли тяжелейшие. И мы с Лёней Северовым, с которым вместе шли с Минска, написали письма на имя Сталина. Что-то в таком духе: «Дорогой товарищ Сталин, сколько можно нам сидеть в тылу? Льется кровь. Наши братья бьются с врагом, а мы сидим здесь… Просим отправить нас на фронт!»

Разумеется, начальство нас вызвало – давай ругать за это дело. Дрючили крепко, конечно:

– Да вы что! Здесь тоже фронт!

А потом получилось таким образом, что у начальства как-то облегчилась ситуация с кадрами: стали прибывать опытные командиры, старшие лейтенанты и капитаны, прошедшие госпиталя после ранений. Да и для училища лучше было иметь людей, которые уже по-настоящему воевали. Что мы? Бежали практически, ничего не сделали, не убив ни одного немца… Я у одного спросил:

– Какие танки у тебя были?

Тот говорит:

– Я на БТ воевал. У меня была рота БТ. Она сгорела в один день. Бензиновый мотор! Причем наши танки придали какой-то стрелковой части. Командир полка, похоже, мало разбирался в них и не знал, что это за танки и что они могут. Бросил их в атаку через такое место, где мы уперлись в болото, а оттуда хрен вылезешь… Там нас перестреляли как куропаток. БТ, вообще, не очень-то высокой проходимости – у него узкая гусеница. Так, только с точки зрения огня…

– А по итогам Финской войны конкретно у вас в училище делались какие-то выводы?

– Во-первых, это была чисто зимняя война. Первое, на что обратили наше внимание, – очень плохо заводятся танки. Аккумуляторы не тянули в мороз. Приходилось Т-26 – а это тогда была основная машина – заводить стартером. Одна рукоятка стартера была аж в два метра, чтобы несколько человек могло встать и раскручивать. Танк беспрерывно приходилось заправлять, потому что все время гоняли мотор на холостом ходу. Хоть и на холостом, но расход был просто необыкновенный.

Армия тогда понесла очень большие потери. Мы курировали госпиталь, где лежали ребята с Финской войны. Они рассказывали нам некоторые вещи… например, как пытались прорвать линию Маннергейма. Еще не разбили надолбы, а танкам приказывали двигаться, атаковать.

Один танкист рассказывал, что они придумали такие широкие железные полоски, которые цепляли к танку по типу волокуш. Танк тащил их за собой по снегу, а солдаты, прикрываясь от пуль, подбирались как можно ближе к противнику. Глубокий снег, да еще и холодина невероятная… Сообщали много интересных деталей, например, как подогревать масло, прежде чем залить его в мотор. Это уже потом начали ставить в «тридцатьчетвертку» автомат разогрева Волосова – наша академия придумала. А поначалу приходилось чуть ли не в горшках это делать.

Про новые тяжелые танки нам рассказывали тихо, чтоб никто не слышал. Первый КВ еще только испытывался, причем в одном экземпляре. Один раненый танкист воевал на этом КВ, и он мне рассказал, что это за танк. Мне показалось, что в сравнении с другими танками это могучий слон. Очень он был тяжело управляемый, коробка передач практически выключалась…

С Финской, кстати говоря, у нас в Ульяновске был один преподаватель. Когда он появился с орденом Красной Звезды на груди – а в то время орденоносец – это было нечто, – мы не выдержали и спросили про орден: «На этой войне?» Он ответил: «Нет, это за Финскую». Мы, бывало, в очереди стоим в столовой, и этот капитан заходит. Так мы сразу перед ним шляпы снимали – «только вперед, только перед нами».

Как известно, весной 1942 года, когда под Москвой с немцами разобрались, мы выехали в лагеря. Командир батальона зачитал всем, какие кому предстоит выполнить задачи в июне месяце: кому накосить столько-то сена, а кому столько-то кубометров дров. Ох, как мы на этих дровах всю зиму мучились. Вообще, мы в Ульяновске на трудовом фронте очень много работали. Эвакуировали с Ульяновска заводы, склады государственные стратегического сырья: каучука, слитков цветных металлов. Все это шло на Урал. А на базе этих складов уже развертывался «ЗИС» – Московский автомобильный завод, который потом превратится в «УАЗ».

И вот всем комбат поставил задачу, а моему взводу – нет. Спрашиваю его:

– Товарищ майор, а что, мой взвод в резерве?

– Взвод в резерве, но без вас! Пришла телеграмма из Москвы. Лейтенанта Орлова откомандировать в распоряжение Сталинградского автобронетанкового центра. Пляши!

Мне пришлось плясать. А вот друга моего оставили. Скорее всего, мне пошли навстречу, потому что в последнем письме я написал о том, что в мае 1942-го в той неудачной операции, когда Тимошенко и Никита Хрущев сдали Харьков, погиб мой брат Михаил. И я в этом письмишке написал как бы слезливо, что вот, мол, брат погиб, а я хотел бы его заменить и отомстить. Ну и, видать, тем ребятам, которым положили его на стол, оно приглянулось. Это ж не Сталину приходило. Вы же знаете, как это делается, но главное – что ЭТО учитывалось. В этом я потом убедился через генерала, который напомнил мне о моих письмах уже в Сталинграде: «Вы что это буквально завалили нас письмами!»

А тогда я на радостях рванул. На второй день документы в руки – и на пароход. Перед самым Сталинградом пароход попал под бомбежку. По нам, слава богу, не попали.

Так прибыл я в Сталинград, в учебный батальон при Сталинградском танковом заводе. Командовал им майор Герда. Вручает мне роту курсантов: «Лейтенант, готовь роту!» Батальон готовил маршевые роты, поставляя единовременно три роты с промежутком в пятнадцать дней. Т-34 сами собирали на заводе под руководством классных мастеров. Выполняли любую черновую работу. Каждый командир танка, а их в роте десяток, получал корпус танка, расписывался за него и доводил до конца на конвейере. Все вместе его собирали, и кто его не успел изучить – изучал на месте. Считаю, это был высший класс подготовки! Знание самой машины, ее устройства, ее эксплуатации, управление огнем, вождение с боевой стрельбой днем и ночью… И на все это предписывалось всего два месяца подготовки. На заводе танкист познавал свой танк. Там же остальные члены экипажа набирались ума и тренировались. Мне просто повезло, что я попал в тот батальон. Я уже вполне освоился. Прошло два месяца, июнь – июль. Пролетал август…

И первый бой, который мне довелось вести, мое боевое крещение состоялось 23 августа 1942 года. Немцы тогда прорвали фронт на Дону. Армада танков и мотопехоты 14-го танкового корпуса, на острие которого шла 16-я танковая дивизия, смяла оборону какой-то нашей стрелковой дивизии, и уже в 5 часов вечера немцы были у Волги, прямо у завода. Фронт был рассечен пополам. Образовался коридор шириной 8–10 километров, и в него устремилась лавина. В 15.18 начался воздушный штурм Сталинграда. Это официально зафиксированное время начала бомбардировки – поныне на вокзале бьют склянки. Это был штурм в полном смысле слова: семьсот самолетов, по три-четыре волны. По имеющимся сегодня данным, было сделано более двух тысяч самолетовылетов. По городу, который в основном был деревянным…

– А вы где были в момент бомбежки?

– На заводе, вернее, на полигоне рядом с заводом, на складе боеприпасов. В тот самый момент я укладывал боеприпасы в танк. Помню, как кричал генерал Фекленко: «Ну, живее, еще пару снарядов, и вперед! Слышите канонаду? Это держатся зенитчики. Лейтенант, двигай на Орловку. Возьмешь полигон, закрепишься на Мокрой Мечетке. Бери всех подряд, охрану склада и прочих. Всех, кто есть, в бой!»

Моя рота должна была утром 24-го своим ходом уйти на фронт, в район Калача-на-Дону. Это примерно восемьдесят километров ходу. А тут фронт… немцы сами пришли. И вечером, по сути дела, где-то уже около 6 часов, я пошел в атаку вдоль Волги, прямо от завода. Немцы стояли в полутора километрах. На бортах танков в бинокль хорошо были видны кресты. Они захватили два населенных пункта на берегу Волги: Спартановку и Рынок. Рынок – это где сейчас электростанция. Они как начали бомбить в 15 часов, так и не останавливались до захода солнца. По шестьдесят-семьдесят самолетов, с трех направлений! Город горит, все в дыму, в огне. Ужас, паника… Войск в городе нет. В основном бомбили центр города. А на северной окраине города три мощнейших государственных завода: знаменитый «СТЗ», рядом с ним оружейный «Баррикады», дальше, чуть глубже к центру, прямо на берегу, в ста пятидесяти метрах – металлургический. Их они бомбили меньше, ибо стояла задача захватить предприятия с ходу. Вот они вечером прорвались. Город беззащитен. И ведь знали, что в городе войск нет. Там еще оставалось одно авиационное училище и 10-я охранная дивизия НКВД, которая получила задачу прикрыть город. А город протяженностью в сорок километров!

И спас город – и я об этом писал неоднократно – рабочий класс, ополчение Сталинграда. На этих трех заводах сформировали танковую бригаду, которая пошла в атаку без танков. Только экипажи! Люди собрались по первому тревожному гудку, без приказов. Из начальства и штабов никого нет. Чувствовалась, конечно, в те минуты какая-то растерянность. Но то, что случилось, – то случилось. Это был тот самый критический момент, когда немцы имели возможность захвата города с ходу.

Весь день 23-го и всю ночь до утра мы принимали на себя удары 16-й танковой генерала Хубе. Они, видимо, почувствовав, что встретили серьезное сопротивление, более основательно подготовили атаку утром 24-го. Но за ночь рабочие с завода вытянули корпуса танков и башен и установили их в виде неподвижных огневых точек. А 24-го днем к нам на помощь подоспели краснофлотцы. Они дважды… дважды под пение Интернационала в полный рост поднимались и шли за мной в атаку!

Нас было три готовые роты. Две из них должны были уйти по железной дороге на другие фронты. Моей роте, как я уже говорил, предстояло заправиться горючим и снарядами и своим ходом двинуться к Дону. Но все получилось совсем иначе…

Те две роты с ходу контратаковали неподалеку, левее, в районе населенного пункта Орловка. Оба командира рот, старшие лейтенанты Морев и Барановский, погибли в тот же день, но остановили главную группировку немцев, наносившую удар прямо через поселок. (Оба награждены посмертно орденом Ленина. – Прим. С.С.)

При каждом заводе были поселки рабочих. Вцепившись в них, наши роты вместе с зенитчиками, стоявшими на прикрытии завода, по сути дела, остановили немцев. Они сожгли несколько немецких танков у речушки Мокрая Мечетка. Мне там тоже довелось побывать, но потом нас вернули назад – на том участке дело уже было сделано. Меня же еще раз пускали вдоль Волги…

– У вас такая ясная и четкая память. Можно ли подробно описать, как проходил бой 23 августа?..

– Знаешь, особо рассуждать некогда было, все делалось автоматически. Дал команду прекратить загрузку. Собрал командиров взводов, объяснил им обстановку. Двинулись вдоль дороги из города на Орловку. Головным пошел мой танк. Разведку вперед не выдвинули… В общем, надо признаться, что не такие уж мы тогда были грамотеи. Условия для атаки там очень плохие – вдоль Волги петляет узкая дорога. Это сейчас она покрыта асфальтом, а тогда была каменной. Через Мокрую Мечетку вел маленький деревянный мостик. Танки по нему никогда не ходили – никто не проверял, по крайней мере. И первое же, что получилось неудачно, это когда мой первый танк ворвался на мостик – он тут же провалился. Нам еще повезло, что это не река, а ручеек. Но там очень крутые овраги. Возможно, поэтому немцы потом не стали атаковать ночью.

Мы, наверное, с километр двигались колонной… Да, кстати, у нас же тогда радиостанции стояли. Помню, как я с тремя командирами взводов переговаривался. К Орловке подошли, вижу – слева от нас огневая позиция зенитчиков. Длинные стволы непривычно глазу смотрят вниз. Расчеты в касках. К нам бежит и что-то зло кричит молодой лейтенант. Останавливаю танк. Он подбегает, распалился такой:

– Вашу мать, танкисты! Ждем, ждем. Видите, за вас приходится бить танки. Вон они!

Смотрю в бинокль. Что за хреновина! Вот они, совсем рядом, с крестами на башне.

– Чего ж, – говорю, – не бьете?

– Да ты не бзди, лейтенант. Эти в атаку не пойдут, уделаны надежно. Ты давай жми вперед, а мы поддержим.

Перед Мечеткой ровная, открытая местность. Даю роте команду развернуться в боевую линию. По газам… Два танка прорвались за Мечетку. Один сразу же подбили. Экипаж посыпался из танка, и буквально через минуту тот полыхнул ярким пламенем. Дальше продвинуться не удалось. Встали на огородах, за домишками поселка. Осмотрелся, осмысливаю ситуацию. За нами пехота – рабочие и экипажи маршевых рот. Очень много молодежи и стариков. Один дед здоровый такой, с усами, в бескозырке, поверх тельняшки крест-накрест патронташи. Я не выдержал, говорю: «Дед, да ты хоть куда?» А тот: «Ах ты, такой-сякой, да я Царицын отстоял, а тут фрицы какие-то паршивые. Сейчас мы их расшерстим. Сам давай не отставай!»

Только вроде закрепились, получаю приказ отойти прямо к заводу и оттуда ударить вдоль Волги на Рынок, захватить его и удержать. Рынок – это такая небольшая деревушка. В центре церковь, кругом сады. Стоит на господствующей высоте, прямо на берегу Волги. Приказ есть приказ, быстро свернулись в колонну и отошли.

Рынок атаковали на скорости. Смотрю – ребята бодро идут. А ведь это у них вторая атака в жизни. Помню, немцы как-то плохо стреляли, но, честно признаться, мы стреляли не лучше. И вот атакуем, и ни один из наших танков не горит. А деревушка ближе и ближе… Опять же, вот обрати внимание, мы атаковали, совершенно не имея понятия, сколько их там, есть ли там танки, противотанковые орудия. Да, честно признать, и не до того было. Приказ прост – отбить Рынок любой ценой! Все!

Снова осмотрелся – из десяти танков за мной идут только восемь, двух в строю нет. Один вертится на гусенице, другой ведет огонь с места. Остальные жмут вперед, на Рынок. Я тогда восхитился: «Какие же молодцы эти ребята, танки не бросили, ведут огонь с места, поддерживают нас».

Ворвались в Рынок, прочесываем его, выходим на западную и северную окраины. Быстро закрепляемся, расставляю танки. Каждой машине указал место, сектор обстрела. Между танками 50–100 метров. Прикрыли их ветками – торчат одни пушки.

Пока закреплялись, немного пришли в себя. Только вроде хотели перекусить, как начался мощный артобстрел. Потом обрушилась авиация. Посыпались бомбы. Вздыбленная земля, сплошной грохот. Казалось, все измолочено, перебито, нет живого места…

Но когда поутихло, увидели, что особо больших потерь мы не понесли. Но страху натерпелись. Долбили они нас основательно. Далее произошло следующее. Появляется командир из 21-го учебного танкового батальона и от имени командира майора Гирды приказывает роте снова отойти к СТЗ и оттуда ударить вдоль Мечетки на хутор Мелиоративный. Там пешие танкисты с бойцами истребительного батальона с трудом удерживают позиции. Им нужна помощь.

Быстро построились в колонну и на большой скорости пошли назад. В Рынке остались ополченцы, вооруженные только стрелковым оружием. Противотанковых средств, кроме гранат, у них не было. Разумеется, как только мы ушли, немцы при поддержке танков контратаковали и снова взяли Рынок. Уцелевшие ополченцы отошли к Тракторному…

На новом направлении мы атаковали только один раз. Успели немного потеснить немцев и помочь закрепиться на позициях рабочим отрядам. Тут приходит новый приказ – срочно совершить маневр назад к Рынку и снова захватить его.

Пока подвозили горючее и снаряды, пока заправлялись – стемнело. Чтобы быстрее двигаться, недолго думая, дал приказ включить фары. Опять вдоль Волги пошли к Рынку. На подходе к нему развертываемся во взводные колонны – ночью в развернутой линии атаковать трудно. По дороге встретили уцелевших после дневного боя в поселке ополченцев. Они снова поднялись с нами в атаку. К сожалению, тогда у нас ничего не получилось. До меня только потом дошло, что своими фарами я переполошил всех немцев. Поздно ночью мы откатились к Тракторному заводу.

В ночь с 23-го на 24-е готовились к атаке. Заправились горючим и боеприпасами. Майор Гирда за ночь собрал целый отряд. От командования ничего нового: главный удар – от Тракторного завода вдоль Волги, с задачей взять Спартановку, за ней – Рынок. Отогнать немцев от реки.

Перед атакой – короткая огневая подготовка. Набираем обороты. За нами в полный рост идут краснофлотцы. Море огня…

Вышибли немцев из Спартановки. Снова ворвались в Рынок. Кругом трупы немцев, разбитые орудия и минометы, несколько подбитых танков… У нас машин убавилось вполовину, много раненых.

Весь день 24-го – это маневрирование, тяжелые бои за Рынок. Мы и они маневрировали в поселке. Немецкий танк я заметил, но выстрелить не успел. Он потом появился на новом направлении, прошел через ограды, и я его снова пропустил, не выстрелил. За ним выползают еще, и чуть ли не колонной. Еще кричали: «Танки, танки! Танки кругом!» Вот тут мы прошли вот так (рисует), и я в него попал. А горело их в итоге несколько штук.

Если он стоит – но это редкий случай, – то нужно самому попытаться занять выгодное положение. Мы потом научились это делать, в том числе и на легком танке. Думать начали по-настоящему. Но вот когда тебе говорят: «Атакуй, атакуй, жми!» – здесь особо не разбираешься. Чаще всего, конечно, танк стоит к тебе в лоб или немножко под каким-то таким углом. Много нужно учитывать: его положение, движение, скорость… он, допустим, хоть и медленно движется, но при прицеливании уже нужно сделать вынос. И все это, конечно, на глазок, по опыту. И только с опытом все это приходит. Поэтому есть танкисты просто на вес золота. Заводские ребята, к примеру, были подготовлены весьма неплохо… Детали стерлись. К вечеру было приказано отойти в район Спартановки, ближе к заводу. Пришло пополнение из нескольких «тридцатьчетверок». Смотрю – стоят одна к одной, скученно. Рядом какие-то люди в гражданской одежде. Спросил у них, кто старший. Оказалось, что это рабочие с завода – сборщики танков. У меня прямо заныла душа: послать их в бой – это значит оставить завод без специалистов. Вместе с тем все понятно: это их город, это их завод, их семьи… Распределил спецов между взводами.

От рабочих узнал, что завод даже под обстрелом еще собирает танки. Они идут в бой прямо из цехов.

Утром 25-го пытались отбить у немцев хутор Мелиоративный. Это важный пункт, он «нависает» над заводом и Спартановкой. Все вокруг него как на ладони. Немцы там сидели крепко – хорошо окопались. У хутора большой сад. Мы ворвались в него, но дальше не продвинулись. И так без конца, вплоть до ранения…

– Мне рассказывали, что вы прямо на танке уехали к девушке…

– Когда я из Ульяновска уезжал в Сталинград, курсант Пронин попросил меня передать письмишко родителям в Сталинград. Я письмо взял, а когда приехал в Сталинград, познакомился с городом, пошел искать дом его родителей. Они жили в центре. Меня очень хорошо встретили. Вручил им его письмо, рассказал, с каким трудом мы шли через Белоруссию, – писать об этом никто не имел права. В общем, они меня приняли как родного. А у них была дочка, Валентина. Она окончила десять классов и поступала в институт. Мы познакомились, стали дружить. Каждую субботу-воскресенье, когда была возможность, я гостил у них. Город до 23 августа жил обычной мирной жизнью. С пятницы на субботу я к ним в очередной раз пришел. А поскольку на Дону уже шли тяжелые бои, а это совсем близко, родители мне задали резонный вопрос: «Коленька, как ты думаешь, нам эвакуироваться или нет? Вот предлагают…» И тут я отличился.

Ее отец работал на Волжской флотилии. Сам-то он должен был остаться, а вот семья могла выехать, эвакуироваться. У них была такая возможность, и они собирались это сделать. А я дурак… надо же себя героем перед девушкой показать! Как будто великий знаток в военном деле, во всем разбирается, знает, что произойдет.

– Да вы что! Да мы разобьем врага!

И вроде убедил их не эвакуироваться. На самом деле я ничего не знал и не мог себе представить, что все произойдет настолько быстро. Может быть, они бы позже и эвакуировались, но немцы нанесли стремительный удар на завтрашний день, 23-го, в воскресенье. А 24-го или 25-го, я сейчас точно не помню, наметилось небольшое затишье. Мы как раз захватили Рынок. Я расставлял танки в обороне, и мне вдруг ударило в голову… Вот до сих пор не могу понять, что за чувство такое?! Абсолютно спонтанно, внезапно, словно кто-то меня толкнул, какой-то щелчок – сесть на танк и рвануть в город. Крикнул механику-водителю Семенову:

– Заводи!

– Куда?

– Вперед! Пошел! В сторону завода!

Он сперва подумал, что мы в штаб батальона, который стоял на заводе. Но когда мы подъехали к заводу, я погнал его дальше, по Ленинскому проспекту, прямо в центр города. Я толкал его в спину: «Вперед, вперед!» Он гонит, не поймет куда. А у меня в глазах стоит их маленький деревянный домик с палисадником. И вишенки, яблоньки там… Кричу механику: «Скорость, скорость, скорость!» Все кругом продолжает гореть. Даже телеграфные столбы горят, трамваи горят. Дорога разбита, завалена трупами, обломками… и он виртуозно жмет по ней. Это был классный водитель. Приближаемся к домику, и я уже заранее вижу, что домика-то нет! Когда я уже вплотную совсем подъехал… там яма огромная, все сгорело вокруг, и старушка из соседнего дома рядом стоит… Я эту бабку знал, и она меня знала. Говорит мне:

– Коленька, родненький, всех до одного! Как раз приехал хозяин обедать. Бомба прямо в дом попала… А я нечаянно полезла в погреб – достать крынку, да там и осталась.

Я развернулся, оглушенный. Какая злость, какая ненависть: «Да я ж их рвать буду!» Механик все понял, молчит.

Рванули назад. Подъезжаем к заводу, стоит мой командир:

– Стоп! Где был? Откуда?

Смотрит мне в глаза:

– Где твоя рота, Орлов?

Ответил ему:

– В Рынке.

– Где ты был?

Я ему честно все рассказал. Он так подумал, подумал…

– Давай немедленно в роту! Сейчас немцы попрут. В случае чего, если кто-то… скажи, что выполнял мой приказ.

Ты понимаешь? В такой ситуации он остался человеком! А ведь мог меня на месте застрелить или сдать куда следует. И был бы прав… А я еще, помню, на обратном пути гляжу – бумага висит на столбе. Думаю: «Что такое? Сюда ехал, не было бумаги, а обратно еду – есть бумага». Крикнул: «Старший, сбегай, сорви бумагу». Он сорвал, приносит. На плотной такой бумаге приговор коменданта города, подписанный каким-то майором. Все просто: «За мародерство расстрелять семь человек, включая одну женщину». Вот какая суровость жизни! А комендантом гарнизона был командир дивизии НКВД полковник Сараев. Отличный, кстати, мужик. Мы с ним там пересекались. По результатам боев его дивизия стала гвардейской.

Вернулся в роту. Несколько дней вел бои. А 28-го вечером к нам на помощь подошла знаменитая 124-я мотострелковая бригада, командовал которой не менее знаменитый полковник Горохов. Мне ставят задачу: с утра 29-го от завода снова атаковать вдоль Волги в направлении Мокрая Мечетка. Рынок к тому времени мы вроде опять сдали. После очередной атаки в районе Спартановки встречаю подполковника, танкиста. Молодой, стройный красавец в кожанке, перетянутой ремнями. Представился нам: «Командир танковой бригады Житнев. Наслышан о вас. Хорошо воюете. А мы только что пробились с запада. Вот мои танки». Показывает на кустарник. Там стояло несколько легких танков и два-три Т-34. Виднелись и противотанковые орудия. Это были остатки разгромленной 99-й бригады Житнева. Меня переподчинили ему как командиру, у которого имелся штаб. Он очень обрадовался, приняв мою роту. А мне тем более было очень важно, что у меня теперь есть настоящий командир и хоть кто-то теперь мною управляет.

Нам ставилась задача атаковать высоту северо-западнее Рынка. Пространства для маневра там особо нет. Прямо в Спартановке встали в боевой порядок. За нами двинулись остатки пеших танкистов и морская пехота группы Горохова. Пошли. Вокруг закипело. Вдруг удар… Танк круто рвануло влево. Заорал механику-водителю: «Вперед, вперед!» Стоим! Что делать? Вспомнил, чему учили в Орловском училище: «Командир должен перейти в другой танк и продолжить управлять боем». А как это сделать – задача. Кругом разрывы, стрельба… Ну, я приоткрыл люк, гляжу – недалеко от меня танк, до него метров тридцать-сорок. Движется потихонечку в моем направлении. Молодчина! Заметил, что мой танк крутнуло. Выскакиваю на землю, вижу, как он открывает люк. И только я попытался прыгнуть на закрылки, чтобы забраться в танк, как получаю сильнейший удар в голову – меня сбило пулей. Упал. В голове звон. Ощупал руками…

Пуля попала в гребень танкошлема, не поранив головы, ушла под ларингофоны (?). Однако сам удар был такой, как будто кто-то по голове ударил оглоблей. Это все длилось лишь мгновение. Сознания я не терял. Поднимаюсь, снова лезу на гусеницу. Еще удар. В плечо! Вторая пуля перебила ремень и разорвала гимнастерку. Уже командир того танка выскочил, лежит, смотрит на меня. Опять поднимаюсь… Третья пуля! На этот раз в грудь. Эта уложила меня плотно. С того момента ничего не помню. Пришел в себя несколько дней спустя, уже на той стороне Волги, в госпитале…

Сквозное ранение. Не тяжелое в принципе, если быстро окажут помощь. Однако я тогда потерял много крови. Вначале даже, помню, вроде руками еще пытался что-то сделать, а потом все – поплыл. Как переправлялись, все события и эпизоды, знаю только со слов одного раненого старшего лейтенанта, артиллериста. У него было перебито плечо. В те дни раненых поступало необычайно много, врачи их не успевали обрабатывать. Он рассказывал, что уступил мне свое место в машине, которая шла к переправе, а сам ехал на подножке, схватившись за ручку двери.

Потом на катере плыли. Загрузили два катера, как он рассказывал. Тот, что ушел раньше нас минуты на две-три раньше, – потопили. А наш проскочил. Раненых выгрузили на песок, и мы там лежали двое суток. Потом нас повезли в Ахтубу. Я был обессилен абсолютно, но спасибо девочкам-санитаркам, выходили: они меня кормили, поили, перевязывали…

Потом где-то в степи в Казахстане с поездом что-то случилось. Кто-то кричал, что нас подбили. Эшелон остановился. Народ побежал куда мог. Каким-то образом меня с вагона стащили. Я тут хоть впервые по-человечески оправился. А когда поезд тронулся, все, кто смог, добежали и сели, а мы, немощные, остались. Этот старший лейтенант мог добежать и уехать, но опять остался со мной. Своей здоровой рукой он помогал мне застегивать и натягивать мои галифе…

Поезд ушел. Нас человек десять. Собрались у железной дороги, голосуем. Поезда редкие, но есть. Проходят, но не останавливаются. А здесь ночь быстро наступает. Считай, это уже сентябрь месяц: днем жарища страшная, а ночью – холод. Причем темень приходит внезапно. У нас ни спичек, ни одежды. Все раздеты, в нижних рубашках. Некоторые вообще в одних подштанниках. Ну, как-то собрались, набрали ковыля и прямо на железной дороге построили нечто вроде шалаша. Такую кучу набрали, чтоб поезд остановился в любом случае. И как на счастье, утром идет поезд, и тоже санитарный, на нем флаги с красными крестами. Он остановился, нас забрали. Опять куда-то везут, и никто не знает куда. Но главное, что мы в тепле едем в поезде, хотя и в маленькой душегубке. Вдруг к нам является энкавэдэшник, какой-то мелкий особист из охраны: «Кто такие? Откуда? Документики».

А у нас ни у кого документов нет абсолютно, поезд-то ушел. Он допрашивал-допрашивал, убедился, что мы не дезертиры, и вроде отвязался. Но сопровождал нас до прибытия. Поезд останавливается на станции – город Энгельс. Это была столица Автономной Республики немцев Поволжья.

Начали нас распределять в госпиталь, и тот старший лейтенант опять со мной попал. Ему не положено было со мной, но я уговорил тетю Машу.

Сначала я заметно пошел на поправку. А потом буквально через три-четыре дня у меня поднялась температура до 41. Привет – началось заражение в легких, в груди. Старшая медсестра вдруг подкатила и говорит: «Коля, знаешь что, давай-ка продиктуй письмо домой, родителям. Давай напишем. Мало ли что бывает. Сейчас состоялся консилиум. Тебя и еще двух-трех определили в доходяги. Ты диктуй, а там видно будет». Ответил ей, что писать не буду. Не так твердо, как сейчас говорю, но все-таки отказался.

Потом эта тетя Маша откуда-то узнала, что в город прибыл из Москвы какой-то выдающийся профессор с командой врачей для оказания консультативной помощи. А в Энгельсе было десять госпиталей. Он шел по графику: один день там, другой сям… Так вот эта старшая сестра, решив, что, пока он ходит по графику, мы концы отдадим, помчалась и нашла этого чудо-профессора. Тот дал согласие, приехал вне очереди к нам. После обследования он мне сам лично сделал небольшую операцию по очистке.

Дней через десять я почувствовал себя значительно лучше. В двадцать лет все заживает как на собаке. Вроде только оклемался, а все туда же: сговорился с группой офицеров из тех, кто уже более-менее, сбежать из госпиталя и непременно опять в Сталинград. Не знаю, как там у других получилось, так как сбегали поодиночке. Группой бы точно не получилось.

У меня была куча проблем: белья нет, гимнастерки нет, документов нет… если что-то и было вокруг меня, так оно с поездом уехало. Опять выручила тетя Маша. Я ее упросил, и она мне организовала одежду. Люди тогда мерли как мухи. От них оставалась одежда: отличные офицерские гимнастерки и кителя, галифе, сапоги, пилотку… Бери на выбор! И еще она изготовила маленькую бумажку, в которой значилось всего-навсего: «Лейтенант Орлов, находился на излечении, госпиталь номер такой-то».

С направлением в часть тоже была дилемма. После ранения на фронте не было указано, в какой части я воевал. Это очень сильно мешало. Считай никуда не приписан, документов нет. Была бумага, что дал мне тот полковник, и все… Так она хранилась в планшетке. Я не помню, была ли она со мной еще на переправе. Думали, думали и написали: «Направляется в распоряжение Саратовского автобронетанкового центра». А это совсем рядом, через Волгу, буквально час езды на поезде. В общем, она подмахнула подписью и печатью прихлопнула.

Я с этой бумагой вперед, на радостях. В Саратове нашел автобронетанковый центр. Меня принял майор, кадровик. Докладываю:

– Товарищ майор, лейтенант Орлов из госпиталя прибыл.

– Пожалуйста, ваши документы.

Протягиваю ему эту бумагу. Он смотрит, глаза у него округляются:

– Орлов, и это все?

– Так точно.

– Так это у тебя филькина грамота, Орлов.

– Никак нет, не филькина грамота!

Ну, он меня давай расспрашивать: где учился, когда окончил, кто начальник училища, кто в Орловском, кто в Ульяновском, какой танк изучали, какой у него вес, какие боевые характеристики, какое вооружение… Я ему без запинки отвечаю. Смотрю, он как-то мягче, мягче…

– Ну ладно, садись. А куда бы ты хотел попасть?

– Только в Сталинград! В любую часть, на любую должность. Конечно, командиром роты меня уже не поставят. Да хоть командиром танка, но в Сталинград. Я должен кое за что рассчитаться…

Ты представь, какой настрой был. Честно говоря, тут не без романтики, конечно. Но это правильное было желание! Приходит старший начальник – подполковник. Тоже задал несколько вопросов, а потом говорит:

– Ну, Орлов, в Сталинград так в Сталинград! Выписывай ему направление в тактический лагерь, в корпус, который мы формируем.

А в тактических лагерях тогда начиналось формирование танковых корпусов. Как раз в тот период формировался Четвертый механизированный корпус, на базе сражавшегося на Дону и потерявшего боеспособность 28-го танкового. На базе его штаба и остатков сколачивали принципиально новый корпус, механизированный, особого назначения, особой организации и по особой директиве.

Схватил эту бумагу, рванул к кадровику корпуса. Он сразу раз – пробежался и, буквально не читая:

– В 21-й танковый, подполковника Бриженева.

Без проблем нашел полк, нашел самого подполковника, доложился:

– Товарищ подполковник, прибыл в ваше распоряжение на должность командира танковой роты Т-34.

А тот говорит:

– Орлов, а у меня оба командира рот на Т-34 в наличии. В полку три роты: две на Т-34 и одна легких – Т-70. Пойдешь на Т-70?

– Нет, я на Т-34…

– Да знаю я, что ты на Т-34. Откуда сам?

И я ему сразу рассказал, как собирал танк на заводе, воевал на нем, хоть и немного, но воевал. Рассказал, что в Орле изучал этот танк «доскональнейшим» образом.

Подполковник послушал, переглянулся с начальником штаба. Оба не промах, ухватились за меня. Кому не нужен командир с боевым опытом? Опыт хоть и небольшой, но уже есть. И начальник штаба полка давай гнуть туда же:

– Жалко, жалко. Надо же, вы Белоруссию прошли, Смоленщину. Уже в Сталинграде повоевали. Знаешь что? Если роту не хочешь, давай в штаб. У нас есть вакансия.

Полковник куда-то сходил, вернулся, тоже начал меня убаюкивать. А потом вдруг говорит:

– Да что мы стоим, думаем, вон рота построена. Пошли, посмотришь, я уже им приказал построиться. Давай, давай! Пойдем, познакомишься с ротой и примешь решение.

Я вроде отнекиваться:

– Да я же этот танк ни разу не видел. Как я смогу управлять этой ротой, если я танк не знаю? Танкисты поймут, что я не командовал этим танком и его не знаю. Как они меня примут?

– Пошли, пошли! Посмотрим, пройдемся. Они здесь недалеко, на опушке, в километре.

У них там танковый парк был. Подходим к роте. Ближе, ближе… и метров двадцать уже осталось, гляжу – строй заволновался, зашевелились танкисты. Даже командир полка прикрикнул на них:

– Это что за разболтанность такая?! Смир-р-рна!

А когда совсем близко подошли, я увидел, что в этой роте примерно пятьдесят процентов, шесть или восемь лейтенантов, с моего Ульяновского взвода. Пронина, который дал мне письмо, не было. Он выпускался раньше. Ну, что тут делать. Здесь мои ребята, которых я привел с Минска в Ульяновск. Я жил, работал, трудился с ними. Вместе таскали замерзшие покрышки из замерзшей Волги для зисовского завода, из одной тарелки щи хлебали. Я как-то даже растерялся. А командир полка – раз, на подхвате, уловил мое состояние и говорит:

– Как я понял, вы роту приняли. Командуйте.

Ребята потянулись ко мне. Он удивился, но виду не подал. Ни полковник, ни начальник штаба не знали, что мы все ульяновские…

Вот таким образом я попал в роту легких танков Т-70. Шестнадцать танков в роте: один командирский и по пять танков на три взвода. Десять тонн весу, пушка 45-мм. Экипаж два человека: командир танка, он же заряжающий и стреляющий, плюс механик-водитель… Конечно, после Т-34 грустно. Но чувства обреченности от такого танка не возникло. Конечно, я вполне отдавал себе отчет в силе противника, но ведь и я сам чего-то стоил. Под Сталинградом я подбил их несколько штук. И потом, у меня было одно желание – кем угодно, но опять на фронт. Начал роту готовить под себя.

Буквально за полмесяца ее укомплектовали и начали грузить на платформы. Куда везут, как водится, не знаем. И как признался нам командир корпуса, он тоже не знал. Разгрузились на двух разных станциях. Собрался корпус на станции Баскунчак в степи. Потом своим ходом двести километров, со строжайшим соблюдением маскировки, шли до Камышина. Переправились на ту сторону Волги. И вот тут ночью все поняли, что мы идем на Сталинградский фронт.

Начало ноября. Переправа шла несколько суток. Наш полк уложился в срок полностью – сорок пять танков уместились на одну баржу. И тянули ее – медленно-медленно.

Еще на рассвете, в темноте, разгрузились и сразу в деревушку. В деревушке в дома, в сараи – как будто бы и полка нет, летай, сколько тебе угодно… Целый день никто не имел права перейти от дома к дому! Не говоря уже о том, чтобы попробовать закурить. Любое передвижение было запрещено. Немцы знали, что из этого района всех выселили, и если там какое-то движение – значит, это войска. После войны, когда мы приехали учиться в академию, узнали, что немцы прохлопали такую армаду из четырнадцати тысяч штыков личного состава, двухсот двадцати танков и ста пятидесяти орудий и двух тысяч машин и прочего. На немецких картах ее не оказалось – нам показывали немецкие оперативные карты того периода. Это стало одним из решающих моментов успеха операции.

А мы готовились. Проверяли технику и продолжали готовиться. Занятия проводились под девизом: «Только наступать, только вперед». Нас информировали о боях в Сталинграде. Город горит на наших глазах день и ночь.

Никто из нас не знал, что мы пойдем на окружение Паулюса, и никто не знал, справимся ли мы на этот раз или нет. Нам вдалбливали: «Только вперед. Не ввязываться в затяжные бои после ввода в прорыв! Обходить!» Потом за эти вещи строго наказывали. У нас уже чесались руки. Как только с какой-то высотки или с какого-то опорного пункта по нам выстрелят, мы сами не свои…

Мы вошли в прорыв 20-го числа. Подвела погода – упал туман. А может быть, это нас и спасло. Авиация не летала: ни наши, ни немцы. Для корпуса из трех бригад выделили дефиле в шесть километров по фронту: справа озеро Цаца, слева Барманцак. На этом участке в обороне стояла одна из дивизий 4-й румынской армии. Фронт прорывали две наши стрелковые дивизии, мы стояли сзади. Они там все разгромили и разделали под орех. Рано утром мы заняли исходное положение для ввода в сражение, пройдя шестьдесят километров из района базирования. Подошли на место – туман, такой туман! Густой – абсолютно ничего не видно. Для нас обозначили проходы в минных полях. Накануне мы пешком прошлись к этим проходам. Как нарочно, тогда снега не было, а в день наступления повалил. Туман вкупе со снегом – все это не дало возможности авиации и артиллерии хорошенько обработать фронт обороны. Насчет авиации, может быть, и хорошо, что так получилось. У них она тогда еще была посильнее. Оборона там состояла из отдельных опорных пунктов. Румын усилили немецкими противотанкистами. Глубина обороны насчитывала порядка семь-восемь километров. Наши стрелковые дивизии успешно прорвали ее. Мы входили в прорыв в походных колоннах. Танковые корпуса других фронтов, Ватутина и Рокоссовского – им пришлось допрорывать оборону противника, разумеется, с потерей темпа и материальной части.

Когда пересекли линию обороны, из тумана кусками проявилась эпическая картина: развороченные огневые точки, землянки, наблюдательные пункты, перепаханные окопы… Танки нашего корпуса, два полка, поддерживали пехоту, к сожалению… это не положено было делать. Но это стало вынужденной мерой с личного разрешения Сталина. У Еременко не нашлось лишней бригады непосредственной поддержки пехоты. У нас забрали два полка. В результате при прорыве мы потеряли двадцать шесть танков. Поэтому среди искореженных орудий и машин противника мы узнавали подбитые и сгоревшие танки нашего корпуса.

О пленных. Впервые мы увидели настоящие, классические толпы пленных в заметно обозначенном количестве. Конечно, пока это были румыны, немцев еще попадалось мало… Когда информация о пленных пошла вверх по лестнице и поступила к Сталину, писалось, что он был удивлен и потребовал немедленно подтвердить. Семь тысяч пленных в первый день! Такого еще не было. Когда начали считать, их оказалось больше – уже четырнадцать тысяч. И это было только начало, количество пленных нарастало.

Пехоту мы обогнали на седьмом километре от переднего края, на втором рубеже. Царица полей приводила себя в порядок. Наш корпус изъял назад свои танки. Моя рота шла во главе бригады. Легкая рота – она хороша для прикрытия, для разведки, для обеспечения… Мы даже ни разу не стрельнули за время входа в прорыв. Оборона была по-настоящему взломана. Иногда слышались отдельные выстрелы румын. Но моя роль – вести свою роту, прокладывать путь. Я все время шел на правом фланге. Командование считало возможным удар по нашему корпусу. Но его принял на себя шедший справа 13-й механизированный. Он шел на окружение по короткой дуге в шестьдесят километров. Наша дуга составляла около ста километров. Точка встречи войск нам была неизвестна. Возможно, ее знал командир бригады. Никаких письменных приказов не поступало, все распоряжения передавались устно или прочеркивались по карте.

Мы понимали только одно – наступаем по-крупному. А куда и как, мы, рядовые лейтенанты, командиры рот, да даже и командиры батальонов не могли знать. Слово «окружение» не употреблялось вообще, ставили задачу наступать и еще раз наступать. Командир полка ставил мне задачу примерно в таком духе: «Орлов, видишь населенный пункт? У населенного пункта высотка. На нее!» Вероятно, ему говорили примерно то же самое – «от населенного пункта к другому населенному пункту». Но населенных пунктов на нашем пути было очень мало, буквально только три крупных населенных пункта на сто километров. И в первый же день прорыва в первом населенном пункте все перепутались и скопились в одном месте. Командир корпуса полдня разводил колонны с довольно суровыми угрозами. Ему от высшего начальства ставилась задача – выйти в тыл к немцам ровно на вторые сутки. В 13 часов корпус начал выдвижение в прорыв, а спустя двое суток в 14 часов он был на хуторе Советский, выйдя в тыл армии Паулюса. Захватил Советский и развернулся фронтом на Сталинград. Сутки мы ожидали встречи с дивизиями Юго-Западного фронта. Вот таким было наше участие в этом великом событии, о котором мы узнали только на третий день из официальной информации от Телеграфного Агентства Советского Союза.

– Как себя вела техника на марше?

– Превосходно. Поломки могут быть всегда, по вине экипажа или еще по какой-то причине. У нас наблюдались проблемы с ходовой частью. Уж очень узкие гусеницы. Особенно часто слетали на скорости, приходилось останавливаться. Один раз танк встал по какой-то причине, но нам приказали не останавливаться, двигаться дальше. Мы как командиры засомневались: «Бросить матчасть?!» Но обстановка требовала: «Только вперед!»

По отчету, которым я располагаю лично, подписанному командиром корпуса и начальником штаба, у нас потери личного состава во время прорыва составили несколько десятков человек. Это за счет того, что не ввязывались в бои за опорные пункты.

Вслед за нами в прорыв вошел 4-й кавалерийский корпус знаменитого генерала Шапкина. Он свернул на юг, на Котельников, формируя внешнее кольцо окружения. Мы стояли на внутреннем. Сразу же после окружения командование с ходу попыталось разгромить и уничтожить окруженную группировку. Это был второй этап стратегического контрнаступления. К нам сперва подошли две бригады 4-го корпуса генерала Кравченко, потом 26-й корпус, а чуть позже 3-й кавалерийский корпус Плиева – было завершено оперативное окружение. Немцы уже все поняли 23-го числа. А 24-го Гитлер им собственной рукой начертал, что ни о каком прорыве не может идти речи…

(Весьма примечательны воспоминания однополчанина Н. Г. Орлова, лейтенанта Георгия Викторовича Ключарева, помначштаба 21-го ТП, изложенные им в повести «Конец зимней грозы». Среди героев книги фигурирует некий лейтенант Орлик, командир 3-й роты 21-го танкового полка, в котором без труда узнается Николай Григорьевич. Мы можем взглянуть на рассказчика глазами его однополчан: «…Лейтенанты поспешили следом. Все трое присоединились к группе командиров, толпившихся вокруг. Тут же оказался и командир 3-й роты полка Бережнова (комполка Брежнев) – Орлик, худенький, смазливый лейтенант, который при встрече молча окидывал Кочергина (автор повести Ключарев) прищуренно-испытующим взглядом живых карих глаз…»

Там же встречаются описания боев, в которых участвовал Николай Григорьевич и о которых он, похоже, забыл рассказать. Вполне возможно, что заслуженный ветеран просто не пожелал выпячивать себя и скромно умолчал о личном мужестве, которое надо было иметь, воюя на легком танке:

«Карапетян снова наклонился к трубе. По-видимому, он как бы подводил итоги разговору, предшествовавшему появлению капитана Мотаева и лейтенантов. Выпрямляясь, взглянул на большие наручные часы:

– Так, рота легких танков пойдет! Атака через двадцать минут, в четырнадцать ноль-ноль… Все по местам!

Мотаев, Кочергин, пехотный капитан и Орлик, поспешив из КП, подбежали к «тридцатьчетверке» и на ней быстро достигли путепровода над шоссейной дорогой к деревне. Тут стояло двенадцать «семидесяток». Козелков у своего броневичка что-то толковал водителю. Солдаты 2-го стрелкового батальона, собравшись группами, жадно сосали самокрутки, другие нетерпеливо ждали «бычка». Кочергин сразу почувствовал то необъяснимое беспокойное напряжение, которого давно не ощущал. Он заметил три «сорокапятки» на прицепе у танков и, удивленный этим, поинтересовался у Мотаева, не стеснят ли они маневр машин. Расчеты ПТО сидели на броне.

– Отцепят их за насыпью, – оглянулся капитан, недовольный вмешательством Кочергина в его разговор с Орликом. – Время! – крикнул он, ища взглядом пехотного капитана.

Тот вместе с ротными и взводными командирами заканчивал подготовку к атаке деревни. Солдаты располагались на откосе насыпи и медленно подползали все ближе и ближе к бровке, готовясь выскочить на полотно. Три «семидесятки» тоже медленно поползли наверх, расширяя интервалы. Солдаты быстро уступали им место, некоторые тут же взбирались на их броню. Остальные машины выстроились в колонну. Орлик побежал вперед и скрылся в люке своего танка, стоящего посередине. Мотаев, держа в руках ракетницу, смотрел на свой хронометр. Туда же посмотрел и Кочергин. Ему показалось, что секундная стрелка остановилась.

– Узок проход под мостом, – заметил Мотаев. – Если там танк подобьют, заткнется он. Тогда «сорокапятки» атаку не поддержат…

Хлопнул выстрел ракетницы, и разом взревели моторы танков. Те, что были на насыпи, сверкнув отполированными траками гусениц, перевалили через нее и исчезли. За ними с нестройным «ура!» скатывались с противоположного откоса солдаты пехотного капитана. Насыпь опустела. Бросив взгляд в сторону моста, Кочергин увидел, что под ним прошла последняя «сорокапятка». Впритирку за ней устремился под мост «бобик» Козелкова…

Часто стукали «сорокапятки», заглушаемые шквалом встречного огня. Затем все покрыл удар взрыва, и за насыпью возник гриб размываемого ветром густого дыма, будто кто-то гигантской кистью мазнул сажей по белесо-серому небу.

– Одну машину Орлика сожгли! – оглянулся Мотаев, исчезая в проеме входа в КП.

Кочергин, не различая ничего со света, раздвинул чьи-то спины, жадно прильнул к окулярам бинокля. Панорама боя предстала в мельчайших деталях. Танки под прикрытием отцепленных сорокапяток проскочили за реку, к деревне. Только головной был потерян сразу за мостом. Все атаковавшие с насыпи тоже были подбиты. Один из них взорвался. Башня, обрывки гусениц, катки и другие части машины лежали вблизи догоравшего корпуса. Черная плешина земли вокруг дымилась. В поле обзора бинокля попал разброс стоявших открыто, ничем не защищенных пушечек противотанковой батареи. Они дергались, выбрасывая колючие языки пламени. Когда «сорокапятки» совсем закрыла земля, вздыбленная частыми разрывами немецких снарядов, лейтенант снова посмотрел на реку. Солдаты, перебегая, неуклонно приближались к реке. Многие подоткнули полы шинелей и шли вброд, ведя ружейный огонь. Иные, падая, исчезали в воде, но другие, окунувшись, вскакивали, бежали вперед и снова падали в воду. Задержав взгляд на одном солдате, упавшем уже на том берегу, Кочергин старался рассмотреть, побежит он снова или так и останется лежать. Сердце колотилось часто и гулко. Домики деревни уже плохо были видны за сизой дымкой, испещренной желтыми вспышками. Дымка стлалась по черной воде, в которой плавало густое крошево льда. Взбудораженный пальбой воздух толкался в уши.

Танки Орлика, развернувшись в линию, уже отходили к насыпи, ведя беглый огонь по деревне. Их преследовали несколько средних немецких танков, за которыми из дымки появились один за другим колесные бронетранспортеры. Угловатые каски над ними дружно подпрыгивали вместе с рывками машин на пересеченном грядками поле. Почти одновременно задымили еще два наших танка, отставшие от остальных, и завертелся на месте немецкий танк, опрокинув жердяную изгородь и разбросав какой-то навес. Затем над ним взметнулся рыжий столб огня. Прокатился гулкий взрыв. Кочергин на мгновение зажмурил глаза и опустил бинокль, но тут же поднял и снова бегло оглядел происходившее между деревней и насыпью…

Немецкие автоматчики уже сверху насыпи вели огонь по тем, кто успел за ней скрыться. Карапетян, ругаясь то по-русски, то по-армянски, крутил ручку полевого телефона и кричал команды своим артиллеристам отсечь и подавить прорвавшихся гитлеровцев. Тут же на огородах и у реки сверкнули и запестрели бурыми кустами разрывы 76-миллиметровых снарядов. Попадания накрыли насыпь. Немцы, теряя убитых и неся раненых, стали быстро отходить. Они поспешно взобрались в бронетранспортеры, которые, развернувшись, устремились за танками, скрывавшимися за отчетливо белевшими домиками деревни. На огородах с поваленными изгородями и перепаханной снарядами землей одиноко и группами неподвижно лежали серые и зеленые шинели. Кочергин невольно отметил, что зеленых куда меньше…» – (Прим. С.С.)

24-го утром мы сделали попытку прорыва – она не удалась. Немцы заняли оборону по рубежу, который мы в свое время готовили против них, когда они наступали. Они удачно использовали эти укрепления. Какова ирония судьбы! Наша рота вышла на тот участок рубежа, где я, будучи еще в учебном батальоне, строил укрепления. Мы поменялись местами: немцы теперь стояли лицом на запад, а мы – на восток. И что интересно, первой против нас развернули 16-ю дивизию Хубе, с которой мне пришлось бороться еще в августе. Хубе на тот момент уже командовал корпусом. Предыдущего командира Гитлер снял за малодушие.

На том рубеже мы увязли в боях местного значения. Продвижения ноль, а убитые, раненые, искалеченные идут потоком. Я тогда как-то спокойно думал, что скоро подойдет моя очередь. И действительно, подошла…

Ночью лежишь, а вокруг тысячи трассирующих пуль. Смотришь на них: «Эта кому? Мне? Соседу?» Но это самообман, на самом деле «свою» не успеешь увидеть. И тут мои мечтания прерывает шипение рации: «Орлов, на высотке пехота. Их атакуют танки. Поможешь им!»

Мне нужно отправить взвод, а связи нет. Вернее, от командира полка ко мне есть, а от меня к командирам взводов – нет. Взводным только потом начали ставить. Решил добежать. И только слез со своего танка – рой пуль! Наверное, несколько пулеметов открыли огонь. Сплошной вой. Если под Сталинградом меня стрелок отлавливал, то тут оказалась шальная пуля. Попало в живот. Меня спасло то, что пуля уже на излете, и хорошая ватная куртка. Опять же, на куртке ремень с пряжкой и такие же брюки. Пуля пробила одежду и застряла в мышцах живота. Упал, конечно. Боль, шок… Ребята попытались вытянуть пулю и вроде бы добрались, но ничего не получилось…

Кто-то сбегал, крикнул врача. Прибежала Софья Григорьевна Цырюльникова. Прибежала, а сумка пустая. Рядом с ней взорвался снаряд, и одним из осколков рассекло ее медицинскую сумку. Она в темноте пошарила-пошарила, плюнула и бегом к танку. Ребята кое-как меня уложили на танк, в брезент. Как я понял, да и почувствовал – она до этой пули добралась и вытащила ее зубами. Я пулю хранил вплоть до переезда на эту квартиру. Потом кто-то по ошибке из ребят взял поиграть, и она затерялась…

Лечился буквально трое суток. Пока я прохлаждался, сгорело еще два экипажа. На ходу оставалось 5 легких танков. Два в резерв забрал командир полка. Три ушли в разведку по берегу Дона. Их возглавил мой друг Дима Рязанцев.

Моя рота легких танков практически вся погибла в боях за плацдармы, которые мы в течение нескольких дней один за другим ликвидировали на Дону. Сначала все шло как по маслу. А потом начались вязкие, кровопролитные бои…

(И снова Николай Григорьевич очень скупо, буквально парой фраз, описывает гибель 3-й роты легких танков. Есть смысл снова добавить немного живых деталей из повести в данное интервью:

«Экипажи маячили плотной группой, сливаясь в темноте со своими машинами. Их выдавали редко мелькавшие светлячки сигарет, прикрываемых ладонями. Лейтенант пробежал мимо, в сторону трещавших под топорами сучьев. Из них С…н с помощью двух солдат мастерил носилки, ворча по поводу где-то запропавшей машины санчасти полка. На привязанные к толстым жердям плащ-палатки уложили двух танкистов экипажа одной из сгоревших «семидесяток», силуэт которой угадывался поодаль, возле зарослей высокого орешника. Оттуда тянуло чадом окалины, горелого масла, чем-то удушливым и смрадным.

– Да-а! Психует Орлик, быстро тает его рота. Меньше половины уже осталось, – обронил В…

Кочергин подошел поближе к носилкам. Фигура одного из стоявших подле вдруг растворилась в темноте.

– Вот младшего лейтенанта за солдатами послал, – подал голос С…н. – Кислородное голодание у обоих. Инъекцию сделал, зашевелятся сейчас!..

– Толку от твоей инъекции! – тихо, сквозь зубы, обронил оказавшийся рядом Орлик. – Терзаешь их только. Двое-то других вас не дождались… Начальству привет! – полуиронически кивнул он Кочергину, будто только его заметив. – Какие указания штаба будут?..

– Полегче, полегче, ребята! – суетился похожий на подростка худощавый и низкорослый младший лейтенант. – Больно им, не трясите!

По сравнению с замкнувшимся Орликом этот юноша казался трогательным, и Кочергину невольно захотелось его успокоить. Он дружески придержал танкиста за локоть.

– Как зовут вас, младший лейтенант? Не переживайте. Выходят медики ваших ребят!

– Николенко! – протянул руку ободренный его уверенным тоном танкист. – Только вряд ли их спасут. Под Латошинской и Рынком немало нас горело. Не выживали такие, – смотрел он в темноту, где затухали тяжелые шаги солдат, уносивших носилки.

– Так вы давно в Сталинграде?

– Мы? С самого начала с лейтенантом Орликом здесь бьемся, с Тракторного! – не без гордости ответил Николенко.

– С двадцать третьего августа? – уточнил Кочергин.

– Точно! В Сталинград, на укомплектование боевых подразделений, нас из училища прямо на завод посылали. С конвейера – и в бой! Николай тогда взводом командовал, а я у него командиром машины был. На «тридцатьчетверках» дрались. А теперь я у него взводом командую…

– Да ладно тебе, говорун! – вмешался Орлик. – Чего исповедуешься!

– Оставьте, лейтенант! – напрягся Кочергин. – Если наш разговор вам поперек, не участвуйте, не неволю… Каждый как может напряжение боя снимает, – добавил он мягче, взглянув на притихшего Николенко. – Молчать труднее!

– Как знаете, помначштаба, – обиженно буркнул тот.

– Ну будет, Орлик, – примирительно сказал Кочергин. – Знаю, тяжелый был день. Организуйте отдых экипажей, а я тем временем потолкую с вашим комвзвода.

– Есть момент языки помозолить, валяйте! – бросил, поворачиваясь, Орлик.

Оставшись вдвоем, они взобрались сбоку на моторный отсек «семидесятки», оперлись спинами о башню и поставили согнутые ноги на гусеницу. Шаги смолкли, и, охваченные масляным теплом, оба в их удобном, покойном положении долго не хотели нарушать тишину леса. Он жил какой-то своей жизнью. Тихо шептались кроны деревьев, местами с шорохом осыпался снег. В кустарнике послышался короткий настораживающий шум, потом все замерло. Казалось, совсем далеко неуверенно мигнула немецкая осветительная ракета, на мгновение вырубив из мрака ближайшие заросли орешника и стволы деревьев. Потом снова разлилась темнота, замкнувшая крошечное белесое пространство у ног.

– Вы, помначштаба, на Орлика не серчайте, – нарушил молчание Николенко. – Я тоже к нему не сразу привык. Вроде бы занозистый и осторожный чересчур. Но как немца вокруг пальца обводит! Хитер немец, во как хитер! А Николая не перехитрит, нет. Толковый командир! Сегодня мы преследованием увлеклись, так батарею немецкую и проглядели. Две машины как не бывало, две подбиты. А он представить не может, как это немец его подловил?..

– А как с Тракторного начинали? Расскажите!

– Мы там как раз ко времени подоспели. Но начинали, по совести, не мы, а девчата.

– Как так девчата?

– Зенитчицы. Они немецкие танки первыми приметили. Степь. Далеко видать. У зениток, сами знаете, и дальность, и точность – во! Шарахнули девчата по танкам сразу, как показались. Мы тут прямо из заводских ворот и через Сухую Мечетку – овраг такой глубокий. Его прошли, выбрались на бровку, а перед нами немцы. Лоб в лоб. Если бы не зенитчицы, не успеть бы нам ко времени!

– А дальше?

– Немцы в Рынке уже. Поселок такой, вроде пригорода сталинградского. Там уличные бои были, страсть!

Ну и их положили тоже! Танков пожгли порядком, а о мотоциклетчиках и говорить нечего.

– Без пехоты дрались?

– Была пехота, но на наших машинах рабочие Тракторного пошли. Дружина. Почище пехоты дрались, хоть и не в форме. Как в гражданскую! Двадцать шестого августа, когда мы Рынок тот отбивали, Орлик спас меня. В мою машину много попаданий было, раздолбали всю. Выбрались мы. В кювет залегли. Пулеметы сняли, а двое с пистолетами. Вижу, немецкие танки слева через кювет идут. Один, другой. А третий начал на нем крутиться, и крик оттуда нечеловеческий! Не то вой, не то визг… Поняли, давят нас. Смотрю, действительно накренился, одной гусеницей по кювету, другой по верху и все ближе, ближе. Мало из пулеметов чешет так, что кругом земля летит, глаза забило: сверху фашисты с автоматами. Один из люка торчит, а другой в открытую, на броне. Одной рукой за башню держится, другой вдоль кювета строчит… Наши не выдерживают, вскакивают и тут же, на согнутых, обратно валятся.

Николенко вдруг будто задохнулся. Жадно втянул воздух раз, другой. Помолчав, заговорил:

– Ну, думаю, все, конец! Никак не могу тех, на броне, из танкового «дегтярева» достать. Черные такие, в пилотках. Бью по ним, а им хоть бы что. А танк уже рядом!.. И тут «тридцатьчетверка» с ходу в бок, который выше был, как его долбанет! И не приметили, откуда взялась! Как с неба свалилась. Опрокинулся немецкий танк. А из «тридцатьчетверки» Орлик спрыгивает. Оказывается, у нее от удара трак лопнул и гусеница упала…

– А потом? Без гусеницы…

– Был момент разбитый трак новым заменить, двумя экипажами гусеницу на место вмиг поставили.

– Под огнем?

– В общем-то, да, но два танка немецких, что прорвались, уже горели, и оттуда, слышу, наши «ура!» кричат. Переливается это «ура!» то тише, то громче, как песня. Передышка вышла… А потом совсем отбили Рынок. Ночь за ним в балке провели, вперемешку с немецкими танками…

– Как это? – не понял Кочергин. – Вперемешку?

– Утром разобрались, как светать стало… Они нас за своих принимали, а мы их за своих.

– Представляю… Разобрались?!

– Да, было дело, – тихо добавил Николенко. – Я после этого в госпиталь попал, и там довелось с Колей свидеться. Его снайперская пуля с плеча до бедра прошила!..

Выписываться вместе посчастливилось. Теперь решили всю войну не расставаться! Знающий командир. Шутник, пофорсить иногда любит, как давеча, но своих ребят в обиду не даст! Ни немцам, никому другому, коли что.

– Николенко, где ты там, давай-ка сюда! – раздался издалека окрик, приглушенный урчанием танковых моторов, которые один за другим начали постукивать на малом газу. Подбежали двое танкистов.

– Младший лейтенант!.. Вас комроты ищет, оборону занимать надо. Солдаты окопались уже! – крикнул один из них, взбираясь на танк и открывая башенный люк.

Оттолкнувшись, Николенко и Кочергин спрыгнули на землю.

– До скорого, помначштаба! – оглянулся на бегу командир взвода. – Моя машина «двадцать четыре».

«Ну и характерец у этого Орлика, – досадовал Кочергин. – Ведь назло без меня управился. В дурачках оставил!» – (Прим. С.С.)

Немцы упорно держались за плацдармы. Мы несли тяжелые потери. Сказывалось отсутствие опыта во взаимодействии с пехотой. Вспоминается один-единственный положительный эпизод – бой за какой-то прибрежный хутор. Мы вышибли немцев короткой решительной атакой, а потом гоняли их танками по полю. Тогда взяли двух пленных. Одного из них, офицера-противотанкиста, застрелила Софья Цырюльникова. Он что-то там по евреям прошелся, ну и она со словами «это тебе от меня мой еврейский капут» всадила ему несколько пуль…

А потом погиб командир 2-й роты, и меня поставили на его место.

(И этот эпизод присутствует в повести: «Внезапное появление в час крепкого предрассветного сна танков со стороны, противоположной той, откуда их можно было ожидать, посеяло панику, и она, как пожар, охватила всех. Охранение было смято и уничтожено, свободные от наряда офицеры, полунатянув одежду, выскакивали из домов, но сделать уже ничего не могли. Управление боем было потеряно…

Танк, быстро уходивший вперед, и не поспевавший за ним броневичок, вертя башнями и гремя пулеметами, неслись в сторону большака, где перестрелка уже затихла. Улица быстро опустела, стрельба прекратилась. Замедляя ход, «бобик» тоже выехал к большаку, у которого собрались танки…

Ребята из экипажа «восьмой», брезгливо морщась, топорами вычищали из траков гусениц какие-то ошметки, куски зеленого сукна, клочья волос… Расширенными, пустыми глазами за ними следили трое немцев. Двое – длинноносый унтер-офицер в железных очках, похожий на школьного учителя, и молодой, черненький, уж слишком не нордического, скорее восточного вида солдат в расстегнутой, порванной на плече шинели были в касках с эмблемами СС. Они стояли, держа руки на шее, нервно переступая под тяжелыми взглядами танкистов. Третий сидел подле, на снегу…

Над ними, на краю башни своего танка, свесив ноги, сидел Зенкевич. Он зажал под мышкой «шмайссер». Казалось, Саша был целиком поглощен раскуриванием сигареты. Орлик, легонько отстраняя заглядывавшего Козелкова, внимательно изучал документы пленных, перелистывая их на парабеллуме, который держал в левой руке. Наконец он поднял голову, как бы только заметив Кочергина.

– Знатненько вы их! – подивился тот, переводя глаза с пленных на торчащие из капониров длинные стволы орудий. – А «восьмую» кто мне на выручку послал?.. Без нее управились?

– Управились, – уклонился от ответа Орлик. – А ты как? Очки-то целы? – шмыгнул он носом.

Тела артиллеристов противоестественно, как тряпичные куклы, переплетясь меж собой, лежали на земле, перемешанной с розовым снегом. Кровь… Быстро застыв на морозе, густая, черная как сургуч, она залепила их каски, лица, мундиры, оружие, цилиндрические гофрированные коробки противогазов…

– А Бородкин где? – похолодел Кочергин.

– Спалили фрицы машину командира, вишь? – помедлив, ответил Орлик. – Он на батарею первый выскочил.

Только теперь Кочергин увидел в стороне, пониже и дальше к лесу, догоравшую ходовую часть «тридцатьчетверки». Ближе, отброшенная взрывом, чернея обгоревшим нутром, лежала чаша перевернутой башни. Потянуло едкой гарью. Он ничего уже больше не видел. Только это… Оно надвинулось, заслонив все… Значит, все-таки то был танк Бородкина!» – (Прим. С.С.)

Немцы тоже не теряли времени. Поняв, что армия окружена и что заверение Геринга, обещавшего Гитлеру обеспечить и накормить армию по воздуху, чистый блеф, быстро начали готовить деблокирующую группировку. Они создали новый фронт под названием «Дон». Надо признать, немцы умели быстро действовать. Они собрали несколько дивизий: с юга, с группы армий «Центр», что-то успели перебросить из Франции. Туда же перебросили 6-ю дивизию, против которой нам потом пришлось сражаться под Верхне-Кумским.

Эти дивизии в районе Котельникова 12-го числа смяли оборону 51-й армии и за двое суток продвинулись в сторону Сталинграда на шестьдесят километров, форсировав небольшую реку Аксай. Впереди у них была река-рубеж Мышкова, по достижении которой Паулюс должен был в свою очередь нанести удар навстречу. Манштейн успешно жмет с Котельникова, Паулюс просит разрешения на прорыв, а Гитлер не дает. У них возникает перепалка, но подготовка к прорыву идет.

Навстречу этой группировке с внутреннего кольца сняли наш корпус. Совместно с другими частями мы должны были провести контрудар под хутором Верхне-Кумский. Это небольшой хуторок в сорок хат, на высотке, с которой все вокруг видно на двадцать-тридцать километров. Ни одного населенного пункта – одна степь кругом.

Сперва немцы наносили удар вдоль железной дороги Тихорецк – Сталинград. Но там населенных пунктов больше, и они почувствовали, что пробиваться труднее. Тогда они сменили направление удара в сторону Верхне-Кумского.

Больше суток воевали под девизом «Только вперед!». Потом, когда передовой отряд немцев в количестве 60 танков нанес удар и захватил Верхне-Кумский, мы получили новую задачу – «ни шагу назад». Населенный пункт несколько раз переходил из рук в руки. Сначала у них там было две танковые дивизии, а 17-го они подвели еще одну дивизию.

18 декабря – это пик сражения. Все происходило на небольшом участке степи, по фронту примерно двенадцать километров и примерно столько же в глубину. Вокруг степь, балки… И два маленьких населенных пункта: один – завод вроде фермы и маленький колхоз с названием «8 Марта». Наше Верховное командование понимало, что сил, выдвинутых к Верхне-Кумскому, недостаточно для сдерживания основных сил Гота…

Лично мне эти бои запомнились своей тяжестью. Двое суток, с 15-го по 17-е, мы с двух сторон атаковали этот населенный пункт, ставший ориентиром для всей группировки. По сути дела, классическое танковое сражение. Атака, огонь – поражение, маневр… Потом корпусу было приказано перейти к обороне и любой ценой задержать противника. Кто мог, закопался… тогда это было непросто – снег и промерзшая земля. Нам придали стрелковый полк – 1873-й Дальневосточный. Тот успел зарыться перед нами. Тогда даже появился термин – «горячий снег». Бондарев в своем романе описал сражение на Мышковой. Это был последний рубеж, после прорыва которого окруженной группировке прозвучала бы команда «Удар грома» – на прорыв! Скажу, что наш «горячий снег» был не менее горячим. Мы сковали основные силы ударной группировки Манштейна, чтобы передовые части Малиновского успели выйти на реку Мышкова. Малиновский сперва требовал от нас продержаться еще сутки, потом еще час…

18-го числа по остаткам корпуса передавали информацию, что нарком обороны товарищ Сталин присвоил нашему корпусу наименование Гвардейский. Сражение в разгаре. И прямо в ходе боя присваивается звание. Вы знаете, нас уже оставалось мало, но, когда по радио передали, что мы гвардейцы и что у нас теперь новый номер – 3-й гвардейский, каждый действительно почувствовал доверие, оказанное нам страной и правительством.

И наконец, ночью с 19-го на 20-е нам дали приказ отойти за Мышкову. К реке пришли еще три корпуса: два механизированных, Свиридова и Богданова, и корпус Ротмистрова. Это уже была сила.

По итогам боев под Верхне-Кумским Еременко донес Сталину о том, что стороны сражались до полного взаимного уничтожения. Он рассказал о массовом героизме бойцов, проявленном в самый критический момент, когда немцы ударили по флангу корпуса… В тот момент я, будучи командиром роты, наблюдал группу из двух десятков немецких танков. Командир полка кричал в трубку: «Орлов! Там брод, перекрой брод! Остановить любой ценой… расстрелять…» Они пометались справа налево, потом остановились на берегу реки. Мы тогда «одномоментно» подбили одиннадцать единиц техники. Танки и бронетранспортеры у переправы горели на наших глазах…

Полковник сказал: «Перекрой брод, и все – вся задача». Я помчался к реке. Там карьер, большой-большой, до войны песок добывали. И так он удачно там оказался, прямо перед бродом. Подумал еще: «Как бы я тут перекрывал? Ни кустов, ни деревьев – нигде не спрячешься. А здесь просто повезло». Я раз – быстренько в карьере расставил танки. И буквально через минут тридцать-сорок смотрим – нахально прет колонна. Разведка? Разведку мы пропустили. Смотри, как получилось… (Рисует) Вот этот карьер. Здесь брод на реке. Мы сидим вплотную к реке. Дорога к броду идет таким образом, что вся колонна развернулась к нам бортом! Ну, такая цель – просто душа радовалась. Идут танки, машины, бронетранспортеры… тягач тащит зенитку. И чувствуется какая-то беззаботность.

Я предупредил ребят, чтоб без моего выстрела ни-ни… Боялся, что некоторые могут сорваться, не выдержать напряжения. А мы же одни: ни справа, ни слева, никого нет на пять километров. Но ребята выдержали. Рязанцеву… он, кстати, до сих пор жив, можешь с ним поговорить… так вот, поставил ему задачу: «Ты бей по головному! Я – по центру. Третий взвод – по хвосту». Здесь уже была дисциплина, здесь уже я что-то соображал.

Ну, я первый навел. Выстрел! Механик-водитель наблюдал с открытым люком. У нас из карьера одни башни торчали. Попасть в башню очень трудно. Тут началось – огонь, огонь-огонь… Колонна заполыхала. Дымом затянуло, не разберешься. У них одна пушка стреляла. Они умудрились снять ее с прицепа, развернуть и подбить один из моих танков! Командир танка не выдержал, дал газ и оказался на поверхности – ему врезали. Танк сгорел, экипаж погиб. Причин его поступка мы выяснить не смогли.

На броневичке подъехал лейтенант из штаба полка: «Николай, командир полка приказал. Смотри сюда…» Показывает мне схему местности, привязанную к Верхне-Кумскому…

(Приехавший на «броневичке» лейтенант – это не кто иной, как автор повести, фигурирующий в ней под фамилией Кочергин. Он описывает данный эпизод следующим образом: «Уменьшаясь, быстро размывались очертания стен Верхне-Кумского. В них уже затерялся спичечный коробок автобуса, оброненный войной где-то в центре плоской чаши степного простора, бурлящего то уходящей, то приближавшейся пушечной пальбой. Редкие гряды перистых облаков, чем-то напомнивших экзотические крылья фламинго, быстро затягивались дымкой, застилавшей вспаханный гусеницами снег. Дальше, к Аксаю, дымка эта сливалась с большими плешинами черной и голой выжженной земли. Впереди, из мутной ее пелены, там и сям вспучивались исковерканные, обгоревшие остовы танков, самоходок, орудий, бронетранспортеров, грузовиков. Густо несло гарью, железной окалиной, сладковатым, тошнотворным смрадом тления…

– Кочергин! – встретил Бережнов лейтенанта, бегущего от броневичка к КП. – Прямо по кабелю, на энпэ! Там капитан, комбат один. Докладывайте по полевому, что с Орликом. Он по рации не отвечает!

Держась змеившегося черного шнура, лейтенант устремился вниз. Достигнув НП, присел между капитаном, смотревшим в бинокль в сторону реки, и старшим сержантом из взвода Козелкова и включился в наблюдение. Они решительно ничего не видели за плотной пеленой осевшего на воду тумана, который сверху клочьями рвал ветер, обдувавший высотку. Ближе снег то и дело полосовали снаряды вражеских танковых пушек, бивших из-за реки. Перелеты позволяли предположить, что машины Орлика стоят прямо внизу. Пунктиры пулеметных очередей из стрелковых ячеек, вразброс вырытых впереди, на крутом склоне к реке, врезались в стену тумана…

– Рота Орлика – в засаде, где-то у самой воды, – предположил лейтенант. – Сейчас проверим!

Старший сержант перескочил бруствер НП и, пригибаясь, большими прыжками быстро достиг стрелковых ячеек. В бинокль было видно, как он, извиваясь, ловко ползет уже между черных полос, прочерченных снарядами немцев. Затем скрылся из виду. Время тянулось нестерпимо. Бережнов звонил уже дважды. Кочергин, по обыкновению, постукивал по стеклу наручных часов, когда тот позвонил в третий раз. Для этого был непосредственный повод: прорезав купол тумана, вверх поднимались черные султаны дыма. Два, затем еще один и еще два. Пять! Пальба внизу снова сплавилась в слитный рев. Казалось, все многообразие военных событий, замкнутых в степном пространстве междуречья Аксая и Мышковы, сошлось здесь, в фокусе пушечной дуэли у реки. Отдаленного погромыхивания за высотой, по ту сторону Аксая, и за спиной, позади Верхне-Кумского, словно и не стало. Кочергин уже не надеялся на возвращение старшего сержанта, когда тот свалился прямо на него и, тяжело дыша, откинулся спиной на земляной валик. Несколько мгновений разведчик сидел неподвижно, бессильно опустив руки. Кочергин подумал, не ранен ли он. Шинель на груди была порвана, рукава на локтях протерлись насквозь, там и тут виднелись пятна крови.

– Ну, чьи танки горят? Говори же! – тормошил его лейтенант.

– Наши целы, – с усилием выдавил разведчик, подняв мокрое красное лицо. – Немцы горят. – Он вытер лоб рукавом шинели…

– Наши немцев жгут! – прокричал Кочергин в трубку. – Целы, целы танки Орлика, товарищ подполковник. А? Где стоят? Почему нет ни одного поражения? – Он быстро скосил глаза на разведчика. – Карьер там! Песчаный карьер, – все поняв, снова кричал Кочергин в трубку. – Орлик в засаде стоит, только пушки сверху, над отвалами, старший сержант сам видел! Дорога к переправе по тому берегу у Орлика вся на виду. Мышь не проскочит, пока он там!

– Почаще докладывай! Почаще! Слышишь? – дребезжал голос комполка.

Теперь время летело. Поглядывая на часы, лейтенант то и дело звонил подполковнику. Но тот и сам видел все новые султаны дыма у реки. Мало-помалу его беспокойство обострялось.

– Почему Орлик по радио молчит? – кричала трубка. – Обнаружить себя не хочет? Тогда кабель к нему! Спроси связиста, хватит у него провода? Пусть старший сержант из карьера докладывает!

– Разрешите самому, товарищ подполковник? – неожиданно для себя выкрикнул Кочергин. – Я непосредственно с Орликом свяжусь и все подробно доложу. Мне сподручнее будет!

Бережнов молчал. Кочергину показалось, что нарушилась связь.

– Товарищ подполковник, вы меня слышите?..

– С богом! Давай, Кочергин! – наконец отозвалась трубка. – Передай, чтоб не рисковал зря… И готовился отходить. Если наши за Аксаем продвинутся и переправы подорвут, тогда мы свою задачу выполнили… На севере и западе тихо. Чуешь? – надрывался Бережнов. – Передай приказ на отход!

Торопясь, лейтенант перемахнул бруствер…

Пальба больно давила на барабанные перепонки. Карьер был тут, подле, и Кочергину показалось, что он различает темные корпуса танков. Он пополз быстрее и вдруг головой вперед заскользил вниз: начался обледенелый склон. Если бы не горный опыт, быть ему со сломанной шеей. Но лейтенант, повернувшись, ударами подкованных каблуков пробил плотный наст и затормозил. Теперь танки угадывались по блеску дульного пламени. Но встречное пламя выстрелов немецких танков, рассекаемое дульными тормозами, било в глаза. Обстановка сразу прояснилась. «Тридцатьчетверки» стояли в линию у подножия склона, закрытые со стороны Аксая отвалами песчаного карьера, а в каком-нибудь полукилометре, прямо перед ними, на левом берегу реки был спуск к переправе. Туман плотно висел в нескольких метрах над водой, местами касаясь седыми прядями ее мутного зеркала. Осторожно спустившись в карьер, лейтенант оказался вне опасности. Сюда немецкие снаряды не доставали: они втыкались в песчаные валы впереди или проходили выше. Немецкие танкисты видели пламя выстрелов пушек «тридцатьчетверок», но не постигали их неуязвимости. Попадая под плотный прицельный огонь, их машины метались, подставляя борта. Отсюда ни один снаряд не пропал даром. По другую сторону реки горело уже одиннадцать танков! Вдвое больше было подбито… Лейтенант разглядел и силуэты тяжелых гусеничных бронетранспортеров. Но их было немного. По-видимому, гитлеровцы уже не рисковали здесь мотопехотой. Река служила Орлику отличным прикрытием. Подобраться к его танкам было почти невозможно. Когда Кочергин, задыхаясь от пороховой гари и кислой горечи тротила, спустился наконец в карьер, оглушающий звон слился с булькающим воем рикошетирующего снаряда. Разрыва лейтенант не услышал. Не поняв сразу происходящего, он увидел, как одна из «тридцатьчетверок’ неожиданно круто развернулась и, набирая скорость, пошла прямо на него. Затем вдруг изменила курс и, все более накреняясь, устремилась вверх – вдоль склона.

Часто вполне конкретные мысли бывают семантически неоднозначны. У Кочергина мелькнуло вроде: «Психанул кто-то, не выдержал!» На башне мелькнула цифра «2109». «Лубенок!» Тут же снаряд угодил в моторную часть танка. Машина резко замедлила ход и, оставив чернильный шлейф лившегося вниз плотного дыма, отсеклась туманной мглой.

Пригнувшись, он перебегал от танка к танку, ища машину Орлика. Ошалев от грохота, полуослепший, он наконец вытащил пистолет и стал колотить рукояткой по башне ближайшей машины. Наверху приподнялся люк, показались черные ребра шлемофона, блеснули глаза, зашевелились зубы. Но Кочергин ничего не слышал.

– Где лейтенант Орлик? Его машина? – надрывался он.

Танкист открыл люк, высунулся из башни и свободной рукой махнул в сторону второй от края «тридцатьчетверки…» (Прим. С.С.)

Привязка на местности была только по населенному пункту, то есть за ним, спереди, справа, слева – найдешь. А вот если в сторону, то степь да степь кругом. Видно буквально все, какая-то прозрачность необыкновенная. Вот танк черт знает где, а создается впечатление, что он рядом с тобой. Как расстояние прикинуть? Видимость просто великолепная. Зима, декабрь месяц, солнце взойдет… Авиации раздолье. Десятки немецких самолетов висели над степью. Зенитные средства корпуса были подавлены. Самолеты в считаные минуты достигали междуречья Аксая и Мышковы. Бомбовые удары в сочетании со штурмовками истребителей просто парализовали любое передвижение. «Мессеры» парами гонялись за всем движущимся в степи, буквально за каждым человеком. Доставлять боеприпасы, горючее, пищу стало просто невозможно.

– Какие у вас были зенитные средства?

– В каждой бригаде были зенитно-пулеметная рота и зенитно-артиллерийский дивизион 37-миллиметровых автоматов. Слабовато, конечно. Немцы их сразу засекали. В открытой степи не спрячешься. Да они еще на тяге – машина недалеко стоит. Считай, это уже ориентир для летчика. В общем, быстро они нас задушили. Авиация противника не давала дышать, просто давила нас. Первыми заходами они вышибли все наши зенитные средства. Спокойно расстреляли автомашины. А потом принялись глумиться над танками. Помню, один румын еще грозил кулаком. Там, конечно, и немцы были. Но в основном над нами летали румынские самолеты. Истребителей наших мы почти не видели: они работали по внутреннему кольцу окружения, так уж получилось. Мой последний танк был подбит самолетом на кольце окружения во время выхода из боя. Там же я был еще раз ранен.

Наша 60-я бригада прикрывала выход корпуса из боя. Выходили остатки двух бригад, стрелковый полк и немного артиллерии. Командир бригады, в свою очередь, приказал командиру полка прикрыть бригаду. А в полку на тот момент осталось пять или шесть танков.

Теперь нам уже надо было прикрыть свою бригаду, которая медленно отходила с боями. Немцы обошли наш корпус с фланга и прорвались к Мышковой, где их встретили войска 2-й армии. Ну и пока мы прикрывали, а на это ушло несколько часов, у меня остался только один танк, на котором примостились два офицера штаба с различным полковым имуществом. Помню, там была печатная машинка, различные документы, карты… Один из этих штабных, лейтенант Ключарев, выносил знамя полка, обмотав его вокруг себя. Кстати, он после войны издал повесть «Конец зимней грозы», в ней все это подробно описано.

Мы подошли к мостику у Черноморово, где хотели перейти Мышкову. Спокойнейшая обстановка, ничего не предвещало… вдруг прямо над нами проносится немецкий штурмовик. Дал очередь и какими-то мелкими снарядами пробил нам моторную крышку. Танк загорелся. Деваться некуда, мы похватали штабное добро, нагруженное сверху, и дали деру…

Штурмовик попался настырный, ходил над нами настолько низко, что я чувствовал напор воздуха. Он едва не валил нас с ног. Снова и снова жу-жу-жу, жу-жу-жу – обложил нас какими-то осколочными снарядами. Смотрю – Ключарев упал впереди. А я почти у его ног, немножко позади. Эти снарядики разорвались и изрешетили ему ноги…

Ключарева списали сразу. Он с год где-то по госпиталям лечился, потом его поставили на архитектора. Кстати сказать, один квартал он отстроил в поселке СТЗ. На одном из домов чугунная плита с памятной надписью, что квартал созидался по эскизам архитектора Ключарева. Я с ним долго дружил, знавал его семью. Это был очень оригинальный человек.

А мне – почти ничего. Получил какое-то количество мелких осколков. Кости и сухожилия не перебиты, все попало в мякоть. Ряд осколков у меня до сих пор, я пытался их вынуть, но врачи отсоветовали: «Да перестань! Они там зажирели. Начнут резать еще…»

(В повести эпизод с выходом из боя остатков 21-го танкового полка примечателен тем, что автор описывает первую встречу с тяжелым немецким танком Т-VI «Тигр». Однако это не более чем литературный ход, танки «Тигр» появятся на Южном фронте в марте 1943-го под Харьковом).

«Ряды боевых машин, лишенные в поле бинокля пространственной глубины, надвинулись вплотную, перемещаясь вертикально, как гряды штормовых волн на плоскости гигантского киноэкрана. Они заслоняли и снова открывали друг друга. Кочергин ловил в массе машин не виданные дотоле танки. Те, показав круглые крышки люков квадратных башен, уже спускались в балку, неотвратимо приближаясь.

– Нет, кацо… – прижав до боли бинокль к глазницам, с расстановкой заговорил капитан. – Это что-то новое… Корпус другой! А пушка-то, пушка! Ступенчатая, вроде трубы подзорной, только другим концом вперед, и здорова! Дульный тормоз как бочка!

Невиданные танки там и здесь громоздились среди немецких машин, как буйволы в пыльном овечьем стаде. Казалось, что артиллеристы теперь сосредоточили огонь только на них. Снаряды с кузнечным звоном и булькающим воем уходили зигзагами молний в стороны и ввысь. Броня танков была несокрушима. Это внушало ужас. То были первые «тигры»…

Торчащие из-под снега сухие стебли бурьяна дрожали, роняя искорки инея. Нескончаемые ряды вражеских машин шли мимо, совсем близко, почти рядом… Первая, вторая, третья волны «хенкелей» сбрасывали груз где-то дальше, за Мышкову. Расколотая степь вздыбилась бугрившимися лохматыми жаркими клубами, встала стеной. Мерзлое крошево медленно, как бы нехотя, оседало.

* * *

– Нельзя было полегче, Николай? – с досадой выпалил Кочергин, взбираясь на «восьмую», чтобы окинуть степь, покрытую быстро приближающимися немецкими танками. – Бампер начисто оторвал!

– Да, незадача!.. – сдвинул шлемофон на лоб Орлик, выглядывая из башни. – Обстреляют сейчас…

Рядом из люка торчала голова Зенкевича. Перепачканные сажей, покрывшей танк, оба походили на негров. Только сверкали белки глаз.

– Автобус придется бросить, – покосился Кочергин на Бережнова, издалека нетерпеливо махавшего им рукой. – Но документы и карты мне надо взять! Постарайся, Коля, отвлечь немцев. Видишь, какие гонки пошли! – показал он вверх, в сторону дороги, на которой мелькали наши грузовые машины.

Спрыгнув с танка, Кочергин бросился к дверному проему, но тут же вой пикирующих «юнкерсов» прижал его к земле. Еще не осела мерзлая пыль, как он увидел новые танки, вылетевшие на бровку балки. Тотчас там сверкнули вспышки пушечных выстрелов, и над головой зашуршали снаряды. Лохматые кусты разрывов поднялись за дорогой. По ней мчалась очередная машина. Она завиляла и, все более накреняясь, набирая скорость, понеслась по отлогому склону в балку. Сверху упал, перевернувшись в воздухе, человек, и тут же с грохотом, объятая пламенем, опрокинулась она сама. До танков было меньше километра, но, уйдя вперед, они, против ожидания, их больше не обстреляли. Отчетливо метя на горизонте плоский купол возвышенности Верхне-Кумского, высоко в небе по-прежнему глыбились клубы дыма. Наполнив воздух воем, в них исчезли сразу несколько пикировщиков. Бесчисленные колуны с грохочущим треском раскололи кряжистые колоды. Тяжкие клубы вдруг расплылись в мглистой дали, их черно-бурая масса неожиданно обрела строгие очертания монументального кольца. И многочисленные дымные костры горевших машин, во множестве разбросанные по обширной панораме Кумской битвы, неподалеку от короны миражного мемориала, слились будто в сверкающий цилиндр панорамы. Плоскими террасами лестницы гигантов стала подниматься к его основанию исковерканная степь, принявшая в свою морозную юдоль тысячи и тысячи защитников Сталинграда.

Пораженный видением, Кочергин с усилием оторвался от дрожавшей земли и тут же снова упал среди щелкающих разрывов малокалиберных снарядов. Прижимаясь к ложу балки, бреющим полетом стремительно удалялась пара «мессершмиттов» <…>. Наконец лейтенант добрался до автобуса. Положив автомат, он рывком поднял крышку багажника и, расшвыряв вещи, выдернул огромную сумку-портфель из толстой подошвенной кожи на широком ремне. Кто-то на всякий случай прихватил эту румынскую сумку еще в Плодовитом, и, провалявшись месяц в автобусе, она теперь как нельзя больше пригодилась. Набив ее штабными документами, лейтенант отправил туда кортик с тяжелыми серебряными кистями, сверху положил карту и, еще раз ошалело осмотревшись, сбросил ватник. Порывисто накинул на себя шинель, так, что затрещали швы, и, туго затянув пояс с пистолетом, перекинул ремень сумки через плечо. Схватив автомат, в последний раз обвел взглядом пустой автобус. Стеклянная крупа покрывала стол и койки, печная труба валялась на Мишином сиденье, в задней стенке, над багажником, зиял пролом. Под истошный свист очередного захода «мессершмиттов» он выпрыгнул вон и побежал, проклиная сумку: она оттягивала плечо и сильно била по ногам…

Кочергин бросился вверх, к дороге: на ней все реже рявкали моторы грузовиков. Подняв автомат, лейтенант безрезультатно строчил в воздух. Бережнов и Софья Григорьевна в полусотне метров впереди тоже напрасно махали руками – водители мчавшихся на север уже редких машин никого не замечали. Тогда Кочергин, завидев последнюю машину, бросился ей навстречу. Пронзительно взвыли тормоза. Грузовик, немного проскочив вперед, круто встал. Когда Кочергин, подтягивая сумку, едва добежал до машины, она уже тронулась. К удивлению, Софья Григорьевна уже прочно сидела наверху, на брезенте, куда ей, по-видимому, помог забраться солдат, освободивший место в кабине подполковнику. Лейтенант, сунув ему автомат, успел вскочить на подножку. Автомашина быстро летела в сторону Мышковы. Немецкие танки, отчетливо различимые на противоположной стороне балки, остались позади». (Прим. С.С.)

К переправе вышли не в лучшем виде, с одним танком. Софья на переправе упала с моста в воду. Волосы дыбом, в сосульках. Я раненый, хромой, еле держусь на ногах. Опираюсь на костыль – кто-то из ребят притащил мне увесистую сучковатую дубину. Бриженев сказал, что остатки полка сосредотачиваются в селе Чапуры, и укатил. Мы двинулись туда. Навстречу нам сплошным потоком войска: артиллерия, танки, многокилометровые колонны пехоты… И только мы – в тыл! Тут произошел примечательный случай. Нас тогда угораздило попасть в какую-то воронку и застрять там. К танку направилась группа в белых полушубках:

– Кто такие? Почему драпаете?

Пытаюсь им доложить, кто мы и откуда. Даже не слушают, смотрят с презрением:

– Что за вид? Вояка хренов. Да по тебе трибунал плачет. Что за палка у тебя?..

Чувствую – хотят припаять бегство с поля боя. Я начал огрызаться. И кто-то из свиты съязвил:

– И воевал вместе с бабой?..

Тут я уже не выдержал, вскипел. Кричу экипажу:

– Заряжающий, слушай мою команду! Осколочным!

Тот разворачивает башню, опускает ствол. Эти опешили… Не знаю, чем бы все это кончилось, но тут подъезжает «Виллис». Еще один крупный чин, тоже в белом полушубке, в папахе. Без прелюдий спрашивает:

– Кто такие? Как вас угораздило повалить танк на бок? Танкист, ты пьян? Расстрелять!..

– Да мы шесть суток держим немцев под Верхне-Кумским, чтоб вы тут вот так могли… Я – командир роты. Это последний танк 45-го гвардейского… Выходим из боя по приказу командования корпуса.

– Вольского?!

– Так точно.

– Немедленно вытащить их!

Садится в машину – и укатил. К нам подгоняют КВ, пять минут – и мы на ходу. Спрашиваем:

– Кто хоть это был?

– Темнота. Это же герой Московской битвы – Ротмистров! Знать надо. Мотайте на ус!

Пришлось мотать…

Вот я смотрю, ты парень подкованный. Тебе ничего эта история не напоминает?

– Конечно! Бондарев, «Горячий снег», эпизод с пьяным танкистом на марше…

– Именно. Знаешь, на показе фильма я спросил у Бондарева, зачем он так исказил эпизод. Тот ответил: «Так требовал жанр». В фильме звучит 105-й полк, а в книге так и остался наш 45-й…

(Действительно, в романе «Горячий снег» танкист отвечает генералу Бессонову следующим образом: «Отдельный сорок пятый танковый полк, первый батальон; командир третьей роты лейтенант Ажермачев…». – Прим. С.С.)

Был у нас в роте лейтенант Плугин Саша, белорус. Вместе со мной он из Минского училища тоже попал в Ульяновское. Когда нашу роту легких танков полностью раскурочили, он перешел на Т-34. Саша совершил героический подвиг: таранил немецкий танк в Верхне-Кумском. В его «тридцатьчетверку» попал снаряд. Они задымились. Я ему по радио приказал покинуть танк на ходу. Он имел на это полное право. Мало того, приказ подтвердил командир полка, он находился немного позади. Но Саша дал команду «идем на таран» – и все, ни одного слова больше. Он врезался в Т-IV нового образца, с удлиненной 75-миллиметровой пушкой.

– Насколько эффективен танковый таран?

– Таран может приводить к ранению экипажа или его гибели от удара. Возможно возгорание и даже детонация. Все зависит от того, в каком положении находился танк и куда пришелся удар, в лоб или, может быть, в бок…

– Тот таран, который вы наблюдали, далеко был от вас?

– Ну, метров за четыреста-пятьсот. Честно сказать, немецкий танк стоял прикрытый крышей какого-то строения, то ли хаты, то ли сарая. Дело в том, что сам таран… это бой. Все стреляют, я тоже веду огонь, немцы ведут огонь. Но после того удара как обрезало – немцы бросили свои танки, стоявшие на окраине. Десять или двенадцать штук, с заведенными моторами! Когда я в них залезал, внутри даже горели лампочки освещения. Экипажи бросили танки и убежали. Мы их отлавливали там, перед Аксаем. Несколько человек отловили, остальные удрали. Правда, на следующий же день немцы отбили эти танки. Наше командование должно было отдать приказ эвакуировать их на нашу территорию, но поскольку это произошло в период, когда мы наступали, расчет был таков, что они и так никуда не денутся. Но на следующий день немцы перегруппировались и нанесли удар, а мы отошли. И там началась уже такая катавасия – кто кого и куда… В основном атаковали немцы, а мы изредка контратаковали.

Их дивизия только что пришла с Франции. Там она стояла на отдыхе, формировалась. Танки новенькие, чистенькие. Внутри свободно, комфортно, сказывался больший, нежели у нас, забронированный объем.

Мой механик-водитель, татарин, тоже забрался внутрь:

– КомандЫр! Здесь бочонки какие-то, с краником.

– Какие еще бочонки?

– Кружки висят на цепочке. Можно буду пробовать?

– Ну, попробуй…

Кричит:

– О! Вкусно-то как!

Стали разбираться: в одном – коньяк, во втором – белый ликер. Я тоже попробовал коньячку. А механик не унимается:

– КомандЫр, здесь еще круг!

– Какой круг? Бросай сюда!

Выбрасывает через верхний люк желтый круг размером с маленькую покрышку с дыркой в середине. Покрутили, покрутили мы его и бросили, подумали: «Что это за г… такое?» А потом врач Цырюльникова, когда уже выходили из боя:

– Коля, да ты что, это же сыр!

Она еврейка. Они жили в Городне на Украине, там с продуктами всегда лучше было. А мы-то сыров не ели ни разу в жизни. Что это за сыр такой?.. А потом приехало начальство и все это у нас отобрало.

– Так какой танк лучше?

– Я во многих танках побывал: в старых и в новых наших, в американских, и в «Черчилле», и в «Валентайне», и в «Шермане» – приходилось и из любопытства. Лучшего танка, чем Т-34, нигде не нашел. Но это в боевом плане. А вот с точки зрения комфортности, удобства расположения органов управления, к нашему сожалению, мы уступали здорово.

– Еще и оптика…

– Их оптику нам тогда было трудно оценить, мы из нее не стреляли. Но нас инструктировали перед атакой… и у нас же все-таки были офицеры по эксплуатации танков. Они обеспечивали хорошую работу оптики наших пушек. Осуществляли пристрелку по мишеням, приводили в порядок. Они знали про немецкую цейсовскую оптику. Но на наши танки ее приспособить мы не могли. Там другие стандарты для крепления, иные размеры, диаметры и тому подобное. Надо сказать, управление огнем у них было веселее, на электричестве. Правда, у нас поворот башни и наводка по вертикали в Т-34 тоже были электрическими, а вот в Т-70 и пушка, и башня – плечом, сам ворочаешь.

– А на Т-70 какие-то успехи были?

– Нет, я на Т-70 ни одного танка не подбил. Да и не мог бы подбить. От нас просто требовали, чтобы пехота видела, что мы стреляем. А то, что мы садили в белый свет как в копеечку, так это… Командир корпуса очень требовал: «Видишь – не видишь, стреляй на ходу». Говорили, что даже сам Сталин требовал…

– Мы остановились на вашем ранении…

– Наш корпус вывели в тылы. Полк стал полностью небоеспособным. Буквально только пара машин вырвалась из-под Верхне-Кумского. Что-то «убежало», когда немцы прорвались… Всего в корпусе, согласно отчету, осталось пятьдесят три танка. Эти машины уже 27 декабря пошли по длинной большой дуге через Калмыцкие степи на Маныч, а затем на Миус-фронт. Корпус ушел, а наш полк, брошенный и забытый Богом и командованием, как абсолютно утративший боеспособность, оставили под Сталинградом. Нам только успели сказать: «Хотите воевать – формируйтесь!» Получили мы под квартиры один населенный пункт на южной окраине Сталинграда. Танков у нас уже не имелось, людей осталось с гулькин нос. Собственными силами из запчастей с подбитых машин кое-как умудрились собрать два танка. Но их у нас тут же забрали, и они ушли с бригадой.

Ну что, раздали награды, подвели итоги, помянули погибших. Нужно все начинать заново. Слово взял комполка Брежнев. Поздравил нас с наступающим Новым годом, рассказал о положении на фронтах. Мы ему задали вопрос: «Почему корпус ушел, а мы торчим здесь?» Тот развел руками: «Командование поручило нам заново сформировать полк. Это все, что я могу вам сказать». А когда вручал награды, вдруг обратился ко мне: «А тебе, Орлов, две награды. Вот орден Красного Знамени и вот приказ на назначение начальником штаба полка». Какой из меня начальник штаба полка, в двадцать лет? А у комполка куча всяких штабных и заместителей: капитаны, майоры, старшие лейтенанты… У них, конечно, глаза на лоб: «Еб твою мать, лейтенанта начальником штаба полка! А мы в таком дурацком положении». Там тоже разные водились люди. Были и такие, что не воевали, сидели в тылу. Но были и такие, которые самоотверженно исполняли свой долг. Вспоминается пожилой старший лейтенант по подвозу горючего и боеприпасов. Этот человек заслуживает самых добрых слов…

Я начал было сопротивляться, высказал сомнения, справлюсь ли. Но Николай Моисеевич, чудесный человек, сказал очень просто: «Николай, завтра будь добр представьте ваше соображение и план, как нам начать работу по формированию полка».

А я ни одной официальной бумаги в жизни не оформил. А тут мне говорят оформить план формирования полка! И тут началось…

И удалось – сформировали. Это оказалось нетрудно. Техники, как на складе. Зайди в любой большой овраг – или танки, или машины. Чего только там не было!

Рядом стоял ремонтный завод. Мы познакомились с командиром ремонтно-восстановительного батальона. Тот говорит: «Вы давайте таскайте мне. Хоть один танк притащите, и я вам начну делать. Рабочие есть». Мы откопали один танк из-под снега в овраге – его ремонтники тут же ввели в строй. За танком откопали парочку немецких грузовых машин. Хорошие мощные машины, не хуже «Студебекеров». Считай, уже какая-то живность появилась, можно двигаться дальше. Январь месяц, снега горы. Полуторка у нас была, так с ней одни мучения. А в Сталинграде еще продолжаются бои, доколачивают окруженных. Не успели мы сформировать полк, как к нам приехало начальство и приказом Рокоссовского его у нас отобрали и отдали на пополнение в 64-ю армию Шумилова, в город. Но у нас уже опыт! Мы один танк у них прямо с платформ утащили… Все равно полк сформировали не по штату – боевых единиц набрали больше, чем полагалось. Сгрузили этот танк и давай опять рыскать по окрестностям, таскать технику…

– А людей где брали?

– Кругом госпиталя. Даже из города брали людей, у Шумилова и у Чуйкова. Мы к ним с краю прильнули, с юга. Шумилов нам так помогал, о!

Окруженную группировку на тот момент уже разгромили. Мы как раз закончили второе формирование, собрали разных танков еще на один полк. А командир корпуса все время жмет телеграммы: «Вашу мать, когда вы закончите там зимовать?!» Он на Миус-фронте уже все свои танки потерял. Его хотят вывести из боя и вывести на переформирование.

Ну ладно, очередной полк мы сформировали. Надо отправляться на фронт через Ростов. Но ни хера не можем получить эшелоны. А нужно ни много ни мало два эшелона на полк.

С командиром полка едем в штаб фронта: «Мы такие-то. У нас все укомплектовано. Мы одеты-обуты. Готовы отбыть на фронт. А помог нам товарищ Шумилов». И вроде как бы мы официальные лица, комполка и старший лейтенант. Но на нас как глянул здоровенный генерал-лейтенант да как рявкнет матом: «Да вы что! Да из-за какого-то задрипанного полка… Да здесь вся армия – отправить не могу. Меня Сталин за горло…»

И тут мы узнаем, что в связи с большим напряжением отправка эшелона – это как фронтовая операция. Хорошо, кто-то сказал, что приехал Маленков с особыми полномочиями. Мы сразу к нему. Делать не хер, Маленков – последняя инстанция. Нас уже командир корпуса обещал расстрелять, оттуда по железной дороге присылает бумаги, в которых пишет, что мы сволочи и тут загораем.

Прикатили к Маленкову… И ты знаешь, как получилось: во-первых, легко пропустили в вагон, во-вторых, он нас душевно принял. Маленков работал в вагоне на запасных путях. У него там был оборудован штаб, который координировал разгрузку и перегруппировку войск. Мы, честно говоря, особо ни на что не рассчитывали, шли с командиром полка для отвода души, для успокоения, чтоб было о чем доложить командиру корпуса, когда нас начнут судить за дезертирство. А тут, считай, мы были у самого…

Старший лейтенант провел нас через маленький коридорчик. Маленков, полный мужичок, в расстегнутом френче, выходит из-за стола: «О, армейцы! Давно не виделся с армейцами». Непривычное такое выражение употребил. А мы зачуханные, в шлемофонах… не, ну немного привели себя в порядок, конечно, но никто нас не инструктировал. Комполка сразу докладывает нашу эпопею, что мы уже два месяца здесь загораем, что один полк уже сформировали и отправили и что нам нужно тоже повоевать на Миус-фронте. Тот, может быть, и не знал, что такое Миус-фронт, но это звучало тогда здорово. Маленков выслушал нас довольно внимательно и спросил: «Ну, а если сегодня состав вам подадим?» Мы говорим: «Вот все расчеты, до танка, до машины, до кухни». Он берет трубку, не стал откладывать – этого я никогда не забуду. Называет того генерал-лейтенанта по имени-отчеству и спокойным таким тоном говорит: «Прошу, этих ребят отправьте по возможности немедленно».

Командир полка потом вспоминал частенько: «По возможности немедленно». Что имел в виду Маленков? Выходим и обсуждаем между собой – тут же опять можно сказать, что возможности нет. Прошли мы буквально метров сто, догоняет нас красноармеец с винтовкой, тот, что стоял у вагона: «Товарищ подполковник, разрешите обратиться. Минутку подождите. Вам сейчас принесут документы». Приносят документ, а там резолюция: «Товарищу такому-то не позже такого-то отправить полк Зеленой улицей».

Прибываем на станцию, нас встречает начальник:

– Что вам, хлопцы?

– Вот расчеты на погрузку полка.

– А кто приказал? Пока не получу указание, грузить не буду.

– Как можно решить этот вопрос?

– Ну, как… у нас колес много. Масло нужно, надо подмаслить.

– Что нужно?

Он перечисляет: первое, второе, третье, четвертое…

Как вы думаете, что он первым назвал? Он просил мыло! А у нас мыла завались, по пятьдесят граммов на каждого солдата положено. Когда у тебя триста человек в полку, проблем нет. На втором месте – табак.

– Только не сигареты ваши, мне нужен рассыпной, махорка.

На втором месте оказалась махорка, а на третьем – сахар.

– Это чтобы поехать на фронт – еще и взятку дать? Сегодня это воспринимается с трудом…

– Еще какая взятка. Думаешь, что одну мы дали? Нет, не одну. И сахар пошел. И еще муки он просил, ведро, по-моему… Все передали ему, а тот говорит:

– У вас резерв есть?

– Есть. А тебе зачем?

– Он вам потребуется. На каждом полустанке вас будут задерживать. Вы сразу ставьте на стол! Иначе будет держать сутки и будет не виноват.

В итоге пришлось так откупаться до самого Ростова.

Шли в два эшелона. Первый ушел на сутки раньше. С ним уехал комполка. Я, как начальник штаба, со вторым. И вдруг на одной из станций караул мне докладывает, что у нас ЧП: сбежал экипаж. Точнее сказать, пропал. Танк есть, экипажа нет. А мы уже километров за сто от Сталинграда уехали, если не больше. Обстановочка!

С моей стороны – только назначили человека, и еби его мать, уже такое ЧП. Что делать, телеграфом доложил комполка. А тот уже прибыл в состав корпуса. На следующей станции вручают короткое сообщение: «Двух расстрелять, двух привести». Собрал я народ. Парторг говорит: «Николай Григорьевич, этот экипаж я помню. Они очень сильно бузотерили у нас. Пили много. Я знаю, в каком они жили доме. И хозяюшку помню. Дайте мне четырех автоматчиков». Руками сняли полуторку с платформы. Он на ней укатил…

Этот капитан, парторг, оказался на высоте, сумел без выстрела скрутить их и привезти. Выяснилось, что они пили самогон вместе с хозяйкой, да еще пришла какая-то девка. И уже шли разговоры, чтобы всем экипажем уйти в Сибирь, дезертировать с войны. Пришлось организовать им клетку в одной из машин.

Повторно доложил командиру полка. Тот доложил наверх: «Прибыли тчк находятся под арестом тчк». Приходит команда: «Двоих расстрелять на месте тчк командир зпт механик доставить корпус тчк». Твою мать, вот еще задача. Я опять к начальнику станции, запросил кодом: «Прошу подтвердить ваше распоряжение». Немедленно простучал ответ: «Подтверждаю». Выехали со станции. На одном из перегонов я приказал остановить эшелон. Быстро создали «тройку», чтобы придать всему этому более-менее законную форму. Построили личный состав, привели приговор в исполнение – расстреляли. Это были люди новые, второго состава, или из госпиталей, или еще откуда-то.

Когда прибыли на Миус, полк временно стоял на юго-западной окраине Ростова. Там состоялся еще один трибунал. И на территории школы… то же самое. Вот такое мне в моей жизни приходилось терпеть. В бою куда легче. Подобные вещи мозг человека, его сердце, его душа отказываются принять… черт его знает, как-то решались и эти задачи.

Ну а потом я уж не так много воевал. Судьба ни с того ни с сего решила преподнести мне сюрприз. Казалось бы, только что стал начальником штаба полка, как вдруг приходит бумага «Откомандировать старшего лейтенанта Орлова в распоряжение отдела № … Бронетанкового управления Степного фронта». Так я попал на должность старшего офицера оперативного отдела штаба бронетанковых и механизированных войск фронта.

Ничего не понимал вообще в этих вопросах. Когда я вошел и увидел карту предстоящей Курской битвы, она меня потрясла своим масштабом. Справа – Центральный фронт, слева – Воронежский фронт Ватутина, черными на фоне красных значков выделены бронетанковые дивизии, полки, бригады… Тысяча пятьсот танков в резерве! У меня глаза разбежались, понять ничего не могу. Сразу признался, что я салага. Те смеются: «Да, мы знаем, что салага. Но вы за десять дней пройдете курс молодого штабного работника». Все десять дней я был прикреплен к одному майору, который взял меня в оборот и просто «штурмовал» в полном смысле этого слова. Штурмовал, готовил к оперативной работе: как собирать сведения по телефону и радио, как вести обстановку, как писать проекты приказов и распоряжений, донесений на фронт и в Генеральный штаб… Начальник оперативного направления должен принять экзамен. Если я пройду этот экзамен – мог надеяться, что меня оставят. Кроме того, это день и ночь водить мотоцикл, любую машину, и особенно «Виллис», летать на самолете наблюдателем и офицером связи…

Экзамен я кое-как сдал. Но работать в этом штабе было очень нелегко. Начиналась Курская битва. Меня закрепили за 5-й танковой армией Степного фронта. В ходе сражения 12 июля она вводилась в сражение под Прохоровкой. То время помнится бесконечными разъездами на мощнейшем мотоцикле «Zündapp», который периодически сменялся на «Виллис». Приказы, распоряжения, сбор данных, проверка того-сего… С «Виллиса» – на самолет. За мной закрепили летчика. Отличный парень. Был сбит в бою, ранен, а затем списан из авиации. Но не смирился, добился разрешения остаться в авиации, хотя бы и на таком вот самолете, хоть и не вести боев, но летать. Мы с ним летали проверять войска и линию фронта. Комфронта очень любил проверять действия войск по донесениям – очень много врали. Населенный пункт еще не взят, а уже доносят – взяли.

– Это понятно. А что, вы в штабах знали о потерях? Например, под Прохоровкой?

– С потерями разобрались после сражения. То, что их было много, мы знали еще тогда. Сейчас установили цифру шесть к одному, и, скорее всего, это правильно. Но вы должны научиться видеть главное – суть исторического события. К сожалению, наши историки с подачи Запада рвутся фальсифицировать нашу историю, исказить ее, ошельмовать. Они растаскивают событие по отдельным эпизодам, скрывая за ними конечные результаты этого сражения.

Ротмистров встретил две зарытые в землю танковые дивизии, полностью укомплектованные новейшими танками. 75-миллиметровые пушки немцев с длинным стволом пробивали наши Т-34 в лоб насквозь, не говоря уже о бортах. Т-34 в первый период войны показал себя превосходным танком. Он еще господствовал под Сталинградом… но под Курском уже стало ясно – не хватает мощи. У его 76-миллиметровки короткий ствол, и начальная скорость снаряда уже была слишком низкой. Чтобы побороться с той же «Пантерой», надо подойти на шестьсот-восемьсот метров. А она тебя возьмет с полутора километров, а «Тигр» с 88-миллиметровым стволом – с двух… Ну, вот попробуй подойди… Опустить руки? Сдаться?.. Мы могли взять их только количеством – потерять, но победить. Вот в чем дело-то. И нечего здесь бояться говорить об этом. Да, были ошибки. С вводом той же 5-й армии. Ведь была возможность нанести удар во фланг. Но так как задача была поставлена с самого верха, то получилось то, что получилось. Пришлось бить в бронированный лоб танковой дивизии немцев. А немцы не дураки, они воевать умели…

Работа в штабе мне изрядно надоела, я очень хотел вернуться назад, в свой корпус, даже написал рапорт. Особенно не любил эту строгость в ведении документации: за каждую ошибку, особенно в цифрах, – это ужас. Надо за весь фронт собрать, надо знать состав командиров, их биографию, заправлен ли, сколько боеприпасов, где он находится в эту минуту. Это очень трудно, особенно если со связью плохо. По радио нельзя, нужно по проводу. А по проводу не всегда работает, и значит, надо ехать. А пока доедешь, он уже изменился…

И как-то в один из дней сижу, работаю. Заходит полковник, внимательно смотрит на меня и говорит: «А ну, иди-ка сюда! Чего здесь штаны протираешь!» Смотрю – а это мой командир полка Бриженев. Оказывается, он был ранен, лечился и вот теперь после госпиталя прибыл за назначением. Обнялись, расцеловались. Он мне говорит: «Вот, я получаю назначение. Ты, наверное, знаешь какую-нибудь хорошую бригаду». Действительно, имелась одна бригада, где буквально накануне тяжело ранило ее командира. Ну, я говорю: «Проситесь в 27-ю гвардейскую. Она под Сталинградом рубила окруженную группировку».

Через час выходит от начальника штаба бронетанковых войск с кадровиком.

– Николай, я получил бригаду. Не подскажешь, как добраться?

– На чем?

– На чем угодно, лишь бы побыстрее.

Подгоняю мотоцикл, он в коляску – и вперед.

– Я тебе бумагу пришлю, жду в бригаде!

Эта встреча сразу все перевернула во мне. Я сразу к начальнику оперативного отдела, думаю про себя: «Хули мне, молодому парню, в штабе торчать…» А начопер, подполковник, опять вскинулся: «Да ты что! Здесь тоже фронт!» Смотрю – майор, замначальника отдела кадров подмигивает:

– Коль, ты Зину-«ленинградку» знаешь?

– А как же! Через нее шифровки даю.

– Знаешь что… ты как-нибудь на виду у начопера ее поцелуй или на своем мотоцикле покатай, только чтоб он обязательно увидел.

Зина была главной радисткой Главного управления. Такая боевая, здоровая, красивая девка. Я к ней клинья подбивал, но она от меня нос воротила… Понятное дело, мой начопер – более видная партия. Это была его баба, и он на нее серьезно рассчитывал. Кстати говоря, они поженились сразу же после войны.

И у меня как-то случай все-таки подвернулся. Приехал я с передовой… а там традиция: когда на фронт приедешь, то друзья тебе кто яблок, кто трофеев, кто консервов… Ну, я делился, конечно. Разумеется, как приеду, так девки как мухи… Еще момент: после ранения в грудь я перестал курить. Поэтому вместо махры и «Беломора» получал шоколад. Все девки это знали, в том числе и его Зинка. И вот она подбегает, нагибается: «Коля, а что у тебя есть вкусненького?» А я, не слезая с мотоцикла, весь в грязи, прихватил ее – и-и-и-и подполковник мой!

Сперва он хотел меня побить. Но потом начопера отпустило: «Какого черта ты лезешь, такой-сякой!» И на утречко он вдруг предлагает: «Слушай, Коль, ну что тебе действительно здесь торчать? Ну, понятно нам «старикам» под сорок лет… Ты просился на фронт… как смотришь? Вот мы сейчас назначили командира полка, он вроде твой знакомый. Хочешь к нему? Давай я сейчас тебе капитана присвою. Чего тебе здесь делать? Ты там дашь им жару…»

Через день мне присваивают капитана, выдают аттестаты, отличную характеристику и приказ за подписью Конева. Не зря я кадровику подкидывал гостинцы с фронта. А еще через две недели в бригаде я принял 1-й танковый батальон, с которым форсировал Днепр. Я был комбатом во время «Сталинграда-2», операции под Корсунь-Шевченковским. Там немцы вырывались колоннами, а мы наматывали их на гусеницы… Они двумя колоннами перли. Надо честно сказать, что их много и убежало. Мои ротные, Ждановский и еще один, оба стали Героями Советского Союза. Март, слякоть… Давили гусеницами беспощадно. Сколько ж мы их там набили, трудно сосчитать. Одних пленных взяли восемнадцать тысяч. Говорили после войны, что пятьдесят пять тысяч мы разделали под орех. Немцы сейчас называют цифру прорвавшихся из окружения – что-то около десяти тысяч. Нам же первоначально объявили, что вышло около трех тысяч. В Корсунь-Шевченковском, на острове Коцюбинского, есть музей битвы. Там фигурирует цифра четыре тысячи солдат и офицеров. У меня осталось ощущение удивительной, необыкновенной победы. Хотя и там хватало накладок. Мы, к примеру, остались без горючего. Нас спас Ротмистров. Помню, как Конев верхом на танке носился – распутица. Вообще, мне повезло, что я был комбатом в этой бригаде.

– Когда к вам прибыли Т-34 с длинным стволом?

– Дай вспомнить. С длинным стволом Т-34 пошли только с января 44-го. Под Корсунем мы еще воевали на старом Т-34. На каждом танке была надпись: «От челябинских колхозников». Бригада была укомплектована танками на средства челябинских колхозников. Честно сказать, я на новых так и не повоевал. На своем танке дошел до румынской границы, до города Бельцы.

– Вы комбат. Какой у вас был танк?

– Обычный танк, с Тагильского завода.

– Вы участвовали в боях?

– Двести метров за атакующими танками, не больше. Батальон атакует. Его предел – это шестьсот-семьсот метров, а то и меньше по фронту. К тому же батальон не всегда укомплектован. Это он называется батальон, а там от силы пятнадцать танков. Но все равно задача ставится как для батальона.

– Танкисты говорят, что управляли механиком-водителем посредством тычка сапогом.

– И так и этак. Бывало, и сапогом в спину… Но это редкий случай, если только отказало внутреннее переговорное устройство. У нас же в шлемофоне все. Разговариваешь с каждым членом экипажа. Оно так и называется – ВПУ. На застежках, с такими большими «гландами»…

– Вам не доводилось вылезать в нижний люк?

– Нет. Я никогда не верил в него и никогда не лазал через него. Вверх-то, бывает, не выскочишь, а уж вниз… Может быть, кто-то где-то вылез, но он, должно быть, был голым и худым. В обычный-то люк механик-водитель еле-еле выскакивает. И потом еще смотря на каком грунте танк стоит. Бывает, открываешь, люк-то на болте вниз опустился, а там всего щелка получается. Он на земле лежит! Я не верил в это, абсолютно.

– Чем запомнилась Молдавия?

– В Молдавии сначала только преследовали противника. Потом до Ясско-Кишиневской операции были остановлены. В мае предприняли попытку, но промазали, потому что весь боекомплект высадили по ложному переднему краю. А когда пошли в атаку… Немцы тогда обманули нас, а мы как обычно не доработали, только и всего. Поэтому операцию перенесли на осень. Но я уже в ней не участвовал. В мае месяце меня почти силой отправили учиться в танковую академию.

– Еще была какая-то история с пленными немцами…

– С первыми пленными я более-менее познакомился в Сталинграде, когда закончился разгром всей группировки. Мы как раз собирали полк второго состава. И нам тогда один товарищ подсказал: «В таком-то районе в овраге много немецких машин крупного размера». Я послал туда технарей. Они приехали и говорят, что им там обязательно нужен танк, потому что машины очень тяжелые. Мы утащили их танками несколько штук, стали копаться. Мотор работает, а машина не двигается, колеса не крутятся. То ли умышленно, то ли что-то сломано было – не знаю.

А неподалеку формировали колонны из сдающихся немцев. Виднелись страшные толпы. Мы сообразили, что там наверняка есть специалисты по машинам. Они же сдавались целыми дивизиями. Я туда приехал, нашел коменданта блока, поговорил с ним. Тот дал команду. Переводчик что-то походил-покричал и приводит пять или шесть человек, один из которых даже немножко соображал по-русски.

Два или три дня они жили у нас, приходили в себя от шока. Если они что-то на себя из нашей одежды накинут, хоть выбрасывай. От них стояла вонь на километр, к лагерю не подойдешь. Заросшие, грязные – нелюди. Мы их кормили, поили. Потом кое-как объяснили, зачем они нам нужны. Те прямо с какой-то радостью кинулись ремонтировать эти машины. Махом привели их в порядок, еще и наших научили, что да как.

Из-за этих немцев я получил свой первый и единственный за всю мою службу выговор. Немцы просто заболели работой, ведь они видели и прочувствовали на своей шкуре, что творилось в блоке перед отправкой в лагерь. Я ночевал в хате один с пятью немцами! Спал на полу, без всякой охраны. Там, правда, еще спала хозяйка с дедом, но все-таки… И кто-то маякнул командиру полка Бриженеву: мол, Орлов один ночует в окружении немцев. Ох, тот на дыбы!

А второй раз я лично на танке преследовал немецкую роту – человек шестьдесят, на Украине, под Корсунем. Они сперва колонной шли. Потом, когда меня увидели, развернулись и давай стрелять не разобравшись. Как я первый выстрел из пушки сделал, они побежали. А весна, распутица: танк не двигается, вязнет по брюхо. Пока ехал, надумал их в плен взять. Прострочил по ним из пулемета: кого-то убил, кого-то ранил – они залегли. По радио подозвал еще один танк. Смотрю – тянут руки вверх. Мой стрелок-заряжающий загнал их на танк. Послушно залезли, смотрят на нас. Спрашиваем, кто командир роты. Сначала молчали, потом один немец выползает: «Вот этот. Он-он». Указал пальцем…

Повез немцев в тыл. Те поняли, что плен им фактически «подтвержден», едут спокойно. Но вот сейчас вспоминаю – в пот бросает. Хоть мой заряжающий автоматы у них и отобрал, но они же все были гранатами увешаны, ножи висят в чехлах. А я еще из люка торчу, стою открытый, любуюсь собой и немцами, еду гордый – сейчас ребята скажут: «Комбат лично взял немцев». Подлетаем к комбригу: «Товарищ полковник, при отражении атаки захвачены пленные. На танке восемь немцев». А комбриг на меня: «Да кто тебе позволил? Мальчишка! Не смог нормально разоружить и построить?! Пригнал бы их пешком по этой грязи!» В общем, гонял меня.

А то еще было дело на Украине. Смяли мы какой-то жиденький заслон в одном населенном пункте. Артиллерии у них не было. Некоторых побили, подавили… какая-то небольшая пехотная часть. Что делать с пленными? У меня была одна очень крутая задача – прорваться к точке назначения как можно быстрее, не останавливаться, не задерживаться и не вступать в бой. Начали решать, что с ними делать. Прибежало наше население, и одна бабка говорит: «Да вы немцев-то не стреляйте, вон нашего полицая убейте». Видишь, как получается? Полицая расстрелять, а немцев вроде не обязательно.

Недолго думая, я оставил с ними одного человека, а сам двинул вперед.

Потом, на другой день, меня вызывают к комбригу. Смотрю – сидит особист и с ним еще какой-то хмырь, которого явно прислали сверху. Своего особиста я знал, мы были хорошие друзья. Этот сразу меня за узду: «Почему расстреляли немцев? Вы нарушили приказ, который запрещает расстреливать пленных без суда и следствия». Я его сразу в грубой форме осадил: «Я никого и нигде не расстреливал!» Тот свое гнет: «Ну как же, ваш батальон взял пленных в таком-то населенном пункте. Там расстреляно одиннадцать человек». Начали разбираться, и вот тогда я узнал, что их шлепнул капитан-тыловик из нашего полка. Он меня все время просил представить его к ордену. Я еще помню, поставил ему на вид: «За что тебя представлять? Ты вовремя не можешь накормить моих танкистов. А ты – представь к ордену. Иди завоюй!» И он решил отличиться – лично расстрелял этих немцев из пистолета. По-моему, его в штрафной батальон отправили…

Кстати, насчет штрафных… была одна история. Под Кировоградом то ли по дури, то ли еще по какой причине сел на нейтралку Ил-2. Смотрю – летчик и стрелок выпрыгивают, ползут к нам. Летчик, старший лейтенант, давай у меня просить танк – вытаскивать самолет и чуть ли не сам за рычаги. Выделил им два танка, остальные с места прижали немцев огнем. Штурмовик вытащили. Летчик сразу полез мотор смотреть. Мой замполит взялся помочь… Ну, вроде как бы нашли они там что-то. Летчик попросил нас составить акт и подписать его. Только подписали ему, появляется машина с тремя офицерами СМЕРШа. Летчика в оборот! Пара вопросов, назвали трусом – и в машину его. «Ил» с подвешенными бомбами так и остался на передке…

Проходит какое-то время. Получаем приказ взять очередную высотку, господствующую над местностью. В поддержку дают особую роту. Спрашиваю: «Как это понимать?» Комдив отвечает: «Да проще говоря, штрафная рота. Состав – осужденные за разные провинности офицеры». Подъезжаю к роте. Смотрю – настрой боевой. Спросил, кто готов пойти в атаку танковым десантом. Хором отвечают: «Все!»

Высоту «взяли на арапа». Высадку роты осуществил прямо на первую траншею немцев. В тяжелом, напряженном бою, не считаясь с потерями, особая офицерская рота очистила высотку от немцев и удержала ее за собой. Со всех оставшихся в живых штрафников по итогам боя сняли судимость! Когда роту выводили из боя, один из них, раненный и окровавленный, буквально прыгнул на меня:

– Комбат, не узнаешь? Я тот летчик, что просил у тебя танк! Под Кировоградом… Помнишь?!

И пляшет вокруг меня.

– Смотри, поймал шальную. Теперь гарантированно летать буду! Спасибо тебе, танкист!

– Поздравляю, старлей. С тебя причитается за освобождение.

– Долга не держу! Вернусь в строй – «проставлюсь». Бывай, танкист!

В 44-м под Бельцами у одного из домов наблюдаю бурное веселье. Баян, девки, перепляс… Перед симпатичной бабенкой лихо выплясывает разбитной парняга. Бог ты мой, кого я вижу? Так то ж мой летчик! Уже капитан, Звезда Героя на груди… Отошли в сторонку, вспомнили былое. Конечно, и про должок помянули. Вкатили с ним красного молдавского и разошлись навсегда…

– Много пишется, что немцы подрывали наши подбитые танки…

– Так подрывали. Когда у них хватало времени, подрывали. Бывало, и свои рвут, и наши… а когда им как следует поддадут, так все побросают и бегут.

– На Украине вам не довелось встречаться с тяжелыми танками немцев?

– Во время Корсунь-Шевченковской операции видел их тяжелые танки. Там у них было десять танков «Тигр». Но в бою с ними не встречался. Они, когда из окружения прорывались, очень хитро построили: во главе танки, потом бронетранспортеры, потом штабные машины, а за ними пехота – ежом таким. Прорывались тремя колоннами. Мой батальон действовал по одной колонне. По другой работал мой друг Коротаев, который из-за меня погорел – тоже не получил Героя.

– Да, кстати, перед встречей с вами я нашел в электронном архиве ваш наградной лист на Героя Советского Союза. Почему ему не дали ход?

– Так уж получилось. Генерал Богданов, командующий бронетанковыми войсками армии, вместо Героя Советского Союза написал – «только орден Ленина». Пострадал я, другой комбат и еще два комбрига. Во всем виноват заяц… да-да, обыкновенный заяц.

На «Виллисе» едем на пару с комбригом к командующему бронетанковыми войсками армии. Бриженев по каким-то своим делам, вроде с заявками на машины, и к тому же везет два представления на Героев Советского Союза, на меня и Коротаева Лешу, на первую визу. Я за рулем, по правую руку у меня на всякий пожарный ППШ. Комбриг дремлет… Вдруг смотрю – впереди чешет заяц. Бежит и бежит… Мне надоело, я ППШ взял и с одной руки его – хлоп. Тот кувырком. Останавливаюсь, комбриг подпрыгнул: «Что случилось? Немцы?» Я смеюсь: «Не, это заяц».

Приезжаем к генералу Богданову… вообще он мужик-то хороший был. Ну, они там сразу рассуждать, туда-сюда. Комбриг говорит:

– Петр Иванович, мы тут по дороге зайчика нашли. Может быть, сделаем его здесь?

– О, заяц! Маша, давай его!..

– Что изволите?

– Сделай-ка нам зайца. Ребята привезли. Закусим немножко…

Ну, здесь началось. Ободрать нормально она его не может, сготовить тоже. Смотрю – зовет меня в палатку.

У нас по Смоленску зайцев очень много. Мы с батей частенько их стреляли. Так что практики хватало. Мать как готовила зайца: если уксус есть – его нужно ночь в нем вымачивать. Мы, бывало, принесем с отцом пару-тройку зайцев – она сготовит. Ночь полежит – так он буквально ползет.

Я его разделал, выпотрошил, и она меня отпустила. Пришел, сижу рядом. Они о чем-то разговаривают. Потом Богданов кричит ей:

– Ну что там, Маша, готово?

– Да, готово, сейчас несу.

Накрывает она нам поляну и потом подает зайца на сковороде, разрезанного на куски. По рюмке приняли и сразу по кусочку зайчатины, пока горячее. Гляжу – оба сморщились и положили назад. Я тоже попробовал – подошва от сапога, а не заяц. И все бы прошло хорошо, но Маша заходит опять с вопросом:

– Ну как вам мой зайчик?

Полковник и генерал смолчали, а я, дурак, ляпнул:

– Да кто ж так зайца делает, его ж в рот не возьмешь.

Она как вспыхнет и бегом. Слышно, как ревет в своей палатке… В общем, у Богданова настроение тоже ни к черту, говорит:

– Ну, что там у вас еще есть?

– Да вот представление на ребят…

– Оставляй. Я их отдам кадровику или сам отправлю дальше.

– Есть, товарищ генерал.

И оставил ему все. Мы уехали, тот начал рассматривать… Хрен нам, а не Герой. И мой комбриг давай писать в Верховный Совет запросы: «Почему не дали Героев?» А те отписываются: «Все на законных основаниях. Вручены ордена Ленина». После войны они с Богдановым в госпитале встретились, и Бриженев ему рубанул:

– Как же ты так мог поступить с ребятами?

И под рюмку выяснилось, что эта Маша увидела в документах на представление мое фото и устроила ему скандал:

– Ты этому хаму хочешь дать «добро»? Тогда все, я ухожу…

И он уступил, написал рядышком: «орден Ленина».

– А как я мог Орлову дать орден Ленина, а остальным Героя? Как ребятам объяснить?

Вот так в жизни бывает. Ну, а моя война закончилась в районе румынской границы в мае 44-го, ровно за год до падения Берлина. И больше я с войной дела не имел, хватит с меня.


– Можно сказать, что вам везло на командиров?

– Да всякое бывало… Под Корсунем, помню, один пехотный комдив пытался подчинить танки себе, угрожал мне пистолетом. Пришлось показать ему трофейный парабеллум. Буквально немного до стрельбы не дошло. Но вот опять же… Он мне потом орден Красного Знамени вручал…

Вообще, это дело можно воспринимать по-разному… У меня однажды был такой случай: я отдыхал в ГДР, в санатории. А директор санатория в свое время воевал в Сталинграде командиром противотанкового орудия. Там он был тяжело ранен, попал в плен, прошел его… перевоспитался и вернулся в ГДР, женился и народил шестерых дочерей. Вот разговорились мы с ним. Спрашиваю его: «Так, наверное, вы мой танк подбили?» А он не растерялся, говорит: «Ну, тогда, наверное, это вы мне ногу перебили».


Интервью и лит. обработка – С. Смоляков.


Ерошенко Владимир Михайлович

– Я родился 8 ноября 1922 года в городе Артемовске Донецкой области. Мой отец был революционером, командиром партизанского отряда в Гражданскую войну, награжден орденом Красного Знамени. В городе пользовался большим почетом и как коммунист работал в различных сферах: был начальником телефонной станции, заместителем начальника узла связи, заместителем директора большого Новошамотного завода имени Серго Орджоникидзе в городе Часов Яр. Перед началом войны являлся начальником транспорта стройки подземного военного завода № 525 в Артемовске, к июню 1941 года все общестроительные работы на котором были закончены. Мама была инженером. В семье также воспитывалась сестра Нона 1934 года рождения.

До войны я окончил всего-навсего семь классов. Когда я был в первом классе, мы с ребятами зимой пошли на речку, лед только встал, и одна девочка провалилась под него, мальчик пошел ее спасать и тоже провалился. Тогда я пополз по льду, добрался до них, взял за руки и вытащил – глубина была почти по шею. Сам заболел воспалением легких, было подозрение на туберкулез, и я не учился два года, меня отправили в Киев, где в Пуще-Водице в детском санатории лечили туберкулез открытой и закрытой формы. Пролежал там больше года. Так что, когда вернулся домой, уже отстал от графика учебы, и два года у меня из школьной жизни выпали – пришлось догонять.

22 июня 1941 года было прекрасное воскресное утро. Когда поднялись с постели, я пошел в гастроном за печеньем, которое очень любил кушать с маслом. Когда возвращался, смотрю, люди стоят у большого длинного репродуктора на столбе. При этом между собой переговариваются о том, что, по слухам, война началась. Прослушал выступление наркома иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова, возвратился домой и сразу же пошел в горком комсомола города Артемовска, членом которого я уже был. В этот же день создал бригаду из 35 молодых ребят, и мы уехали в колхоз имени Владимира Ильича Ленина на уборку урожая. Занимались в основном подсобной работой – так как автомобили забрали в армию, то мы возили на волах на элеватор урожай зерна. И в один прекрасный день вдруг говорят, что где-то в 3–4 километрах в лесу высадился немецкий десант. Мы, пацанва, и женщины, ведь мужчин мобилизовали, кто с граблями, кто с косой и вилами пошли уничтожать этот десант. Возглавлял нас колхозный сторож, бывший красный партизан, у него имелась берданка. Пришли к этому лесу, осмотрелись, сторож начал рассказывать, как мы должны нападать на врага, и в это время подъехали две грузовые машины – в Артемовске стоял батальон конвойных войск НКВД, прибыли вооруженные солдаты. Нас они, конечно же, отправили по домам со словами: «Давайте уходите, вас как мух немцы побили бы!» Сами начали прочесывать лес, мы же вернулись в колхоз, где работали еще около месяца. Мой отец в первую неделю войны уехал в город Куйбышев, так как было принято решение об эвакуации завода. В августе он вернулся в Артемовск, забрал документацию, монтаж оборудования еще не начинался, его прямо в вагонах отправили в Куйбышев, в два вагона погрузили семьи рабочих, в том числе и нашу, кое-какое мелкое заводское оборудование и даже мебель.

Приехали мы в Куйбышев, где я стал работать на заводе № 525, который изготавливал пулеметы ШКАС и ДШК. Отец оставался начальником транспортного цеха, а мама стала работать инженером-инструментальщиком в отделе главного механика. Я же стал учеником лекальщика – в то время это была очень ценная специальность, при этом очень точная: сначала выучился, получил разряд и только тогда начал работать. Трудился в восстановительной группе, где мы восстанавливали лекала калибров и контркалибров, по которым делалось оружие. Для авиационных пулеметов ШКАС и ДШК малейшая неточность могла привести к осечке в воздухе и стать фатальной для летчика.

Кстати, наш завод первое время стоял буквально на открытом воздухе. Мы разместились на окраине города Куйбышева около станции Безымянка. На этом месте до войны должен был строиться завод по оборудованию для авиационной промышленности и аэродромов. Но проектанты успели лишь заложить фундамент, да еще котельная была сделана. Так что цеха мы строили самостоятельно. Пропускной режим был серьезный, имелась своя охрана, завод был огорожен, мы самостоятельно прямо на открытом воздухе цементировали площадки и ставили станки с крышами на анкерные болты. Так что стены еще только возводились, а станки уже начали работать. Затем к нам эвакуировались заводы из города Тулы, Коврова и подмосковного поселка Венюково, а отдельные цеха и производства – и из Москвы. Всех свели в единый военный завод № 525.

У меня была бронь, но в начале 1942-го с парнем, работавшим со мной в отделе восстановления, решили пойти в военкомат. Думали, как это так, война кончится, и мы скажем друзьям, что сидели на заводе и работали?! Надо воевать. Так что пошли в военкомат, где от нас взяли заявления и сказали, что пришлют повестки. Пошли домой, ждали-ждали, и вдруг через несколько дней Юра, который со мной работал (его родная сестра трудилась в отделе кадров), подошел ко мне и говорит, что вчера на мое имя пришла повестка. Удивленно спрашиваю: «А почему же мне не дали?» Оказалось, что завод отправил ее назад в военкомат, потому что у меня бронь, еще позвонили туда и сказали: «Что вы занимаетесь не тем, чем нужно, он же на броне!» Я это рассказал Сашке, решил снова прийти в военкомат, а там говорят: «Не морочьте нам голову, уходите на завод, и так военкому уже досталось за вас, занимайтесь своим делом, фронту нужно оружие».

Пробыли мы некоторое время на работе, но совесть совсем замучила, поэтому в июле 1942-го снова пошли в военкомат. И как раз попали в такое время, когда срочно подбирали крепких по состоянию здоровья новобранцев, и при этом технически грамотных с образованием не менее 7–8 классов для направления в авиационное училище летнабов и штурманов. Мы подали заявления, но при этом попросили, чтобы повестки прислали домой. Продолжали работать, а рабочий день тогда составлял 12 часов, сам же завод работал 24 часа в сутки в две смены. И после смены со станции Безымянка с ребятами пошли в город смотреть кино «Веселые ребята». Сеанс начинался в одиннадцать часов ночи, а расстояние от дома до кинотеатра составляло более двенадцать километров, поэтому пришел домой под утро, где-то в пятом часу. Ну, смотрю, мама не спит, рядом с ней сидит маленькая сестренка. Дедушка тоже у стола сидит, а папа пропадал на заводе сутками. Они смотрят на меня. Спрашиваю, в чем дело, заволновался, может быть, что-нибудь с папой случилось на работе? Мама отвечает: «Да ничего страшного, сами ждем папу, он должен подойти». Удивляюсь, а чего тогда не спят? Сестра маленькая же, многого еще не понимает и напрямик говорит: «Тебя воевать забирают!» Уточняю: «Как воевать, что, повестка пришла?» Тогда мама призналась, что военкомат прислал повестку. Говорю: «Все, надо идти в армию». Мать начинает уговаривать: мол, папа воевал, хватит уже нашей семье волнений, у меня же есть бронь. Но я уперся: «Мама, надо идти». Тут приходит отец и с порога заявляет, что на заводе получили письмо за подписью Иосифа Виссарионовича Сталина о том, что с нашего завода никого нельзя брать, потому что в этот период пулеметы ДШК выпускал только завод № 525. Тогда говорю: «Ладно, пойду и сдам повестку». Пришел на работу, встретил Сашку, спрашиваю его, как поступим, он тоже получил повестку. Решили идти в военкомат тайком. Пришел к мастеру, сказал, что заболел и пойду в амбулаторию. Тот говорит: «Ну иди». Пришел туда, там меня как сына начальника транспортного цеха хорошо знали, спрашивают, в чем дело. Сказал, что неважно себя чувствую, но мне ответили, мол, иди и работай, брось сочинять. Я повернулся и ушел, в цех возвращаться не стал, пошли с Сашей в военкомат. А в этот период в Куйбышеве имелись ларьки, где ведрами продавали пиво. Мы взяли одно такое ведро и во время обеденного перерыва, вместо того чтобы идти в военкомат, напились пива с ребятами.

Когда пришли в военкомат, там нас как давай ругать, причем с фронтовым умением, ведь военкомом и его помощниками уже работали ребята с фронта. Во втором отделе, где занимались призывом, сидел хромой младший лейтенант, отправленный с передовой в тыл по ранению. Он говорит: «Вот хотели вашу просьбу удовлетворить, а вы, разгильдяи такие, напились!» Мы понурились и сказали, что согласны на любое направление. В итоге он нас направил стричься. Саша говорит: «Знаешь что, у меня дома машинка есть!» Отвечаю: «Ну и что, если пойдем домой, то родители все узнают, мы же без спросу ушли, сказали, они думают, что мы на работе, так что не выпустят». Он все-таки решил пойти домой, а я остался. В итоге, как я и думал, его не пустили. Сам же пошел в парикмахерскую, подстригся, пришел в военкомат. Тут снова меня отругали, что так поздно появился, и сказали, что наша команда из 34 призывников, я 35-м должен был быть, уже уехала в речной порт Куйбышева. Эту группу отправляли в военно-авиационное училище для обучения на штурманов. Поехал в порт, обошел все причалы – нигде нет, потом собрался уходить, оглянулся, и мне показалось, что какая-то группа зашла с мешками в портовые ворота. Вернулся к ним, подхожу, спрашиваю, не летная ли это команда. Они отвечают: «Да, ты Ерошенко?» Ответил утвердительно, сказали, что я есть в списках, документы у них с собой. Некоторых провожали родители, многие были с вещмешками, в которых лежали паек и запасное белье. А я как был в рубашке, в которой пошел работать на завод, так и остался. К счастью, попался один товарищ из Артемовска: он работал шофером на заводе и был подчинен папе. Он меня знал и поделился своей едой. Так что прокормился. Поехали на пароходе по Волге в Ульяновск. И дорогой наткнулись на топляк, один край которого утонул, а второй торчал в воздухе. Пароходу пробило ударом борт, и наш кораблик пристал к какому-то причалу, где мы стояли и ремонтировались. Телефонной связи в этом захолустье не оказалось, мы простояли, наверное, с неделю, а может быть, даже больше. Когда в итоге прибыли в Ульяновск, прямо в порту подходим к коменданту пристани, старшему лейтенанту, тоже фронтовику, с перекошенным от шрама лицом, и докладываем: «Команда летчиков прибыла!» Тот бросает в ответ: «Какие же вы летчики? Засранцы вы, а не летчики, танкистами будете».

Как танкистами?! Оказалось, что в военно-авиационном училище решили 35 первокурсников готовить по ускоренной программе и сразу перевести на второй курс. А мы ехали заменить их на первом курсе. Но прошел день, второй, третий, никого нет. Тогда командиры решили, что наша команда дезертировала и мы не появимся, поэтому отобрали из будущих танкистов 35 человек, годных в авиацию. Они еще не приступили к занятиям, а находились в карантине, и вместо нас их сделали летчиками. Так что нас отправили в 1-е Ульяновское Краснознаменное танковое училище имени Владимира Ильича Ленина, которое готовило командиров танков. Кстати, это училище 28 июня 1943 года приказом народного комиссара обороны Союза СССР № 252 было преобразовано в гвардейское. А Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1943 года было награждено орденом Красной Звезды.

Я попал в 4-й учебный батальон, где готовили зампотехов танковых рот. Мы прозанимались месяца полтора. Нас учили ремонтировать тяжелые танки КВ-1. Внезапно по тревоге личный состав училища поднимают среди ночи и сообщают о том, что нас решили бросить под Сталинград. Двигаться должны были на небольших суденышках. Сначала ночью отправили первый батальон, утром новые суда прибыли, и второй батальон выдвинулся. Третий батальон на следующий день поехал, а мы, четвертый, чуть ли не самыми последними дня через два после тревоги двинулись на фронт. Не доплыв до Сталинграда несколько километров, наши суда остановились, нас высадили, и мы пешим порядком по левому берегу реки Волги двинулись к Сталинграду. Навстречу нам попались курсанты летного училища, которые шли туда же. Мы их называли «фанера», потому что самолеты были из фанеры, а они нас в ответ прозвали «чумазые трактористы».

Обменялись приветствиями и узнали, что летчики уже отвоевались. Оказывается, пришел приказ за подписью самого Верховного главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина, который гласил следующее: танковые и летные училища вернуть из-под Сталинграда, остальные училища остались воевать. Так что нас вернули, и мы только видели, как черный дым поднимался в районе Сталинграда. Назад пошли пешком, через несколько дней нас снова посадили на корабли и возвратили в училище. Но 4-й батальон перепрофилировали, и нас стали готовить на механиков-водителей тяжелых танков. На КВ-1 механики-водители были офицерами, на средних и легких – сержанты и старшины. Полностью изучали танк КВ-1, водили и даже стреляли. Подготовили с месяц и внезапно перевели на командиров танков. В последний период обучения, в 1943 году, к нам пришел новый танк КВ-1С. Это тот же КВ-1, только в нем поставили менее габаритный и массивный корпус, новую башню с кардинально улучшенной эргономикой, новую, более надежную коробку перемены передач с синхронизатором и заменили систему подачи масла. Вооружение же осталось прежним.

Окончив училище, летом 1943-го мы поехали в Челябинск получать танки. Приехали туда и как раз прибыли к первому выпуску танков ИС-1 с 85-мм орудием. Из нас решили сколотить танковый штат тяжелого полка, в котором числился всего 21 танк. Я был назначен командиром взвода, в нем всего значилось два танка, а в роте пять танков. Получив машины, поехали на обкатку в город Миасс, за 96 километров от Челябинска. Совершаем марш, чтобы на полигоне провести учебные стрельбы. Но так как это был первый серийный выпуск, то до Миасса из 21 танка добралось только штук пять, все остальные дорогой встали: там коробка полетела, там еще что-то. В общем, тягачами нас тянули, ремонтировали, потом возвратили снова в Челябинск, еще конвейер не встал, ИСы только начали выпускать. В итоге получили новые танки, все-таки добрались до Миасса, отстреляли и отводили свои машины. Пришло время грузиться на платформы – этим делом занимались заводские механики, нашим механикам-водителям столь тонкое дело не доверяли. И было почему. Дело в том, что большинство наших механиков пришли к нам после курсов переподготовки бывших политработников. Я был младшим лейтенантом, а мой механик-водитель как политрук имел звание «старший лейтенант», в соседнем взводе даже капитан был механиком-водителем. Ну, начали грузиться, и ребята с предпоследнего танка уговорили заводского механика, что у них водитель является фронтовиком, все умеет, так что сам погрузит ИС-1. Но он же не танкист был, так начал грузить, что перевернул танк с платформы. В результате нас задержали, пока танк подняли, выяснили, что нужна новая машина: у этой была сбита центровка башни. Через некоторое время дали другой танк, мы погрузились, и вдруг команда: «Формуляры, часы и зажигалки взять!» А на танке личными вещами считались часы, складной ножик с несколькими лезвиями и две зажигалки. Оказывается, прибыл личный состав 31-го отдельного гвардейского тяжелого танкового полка с фронта, его решили посадить на ИС-1, но экипажи у них были укомплектованы не полностью. Так что мы начали передавать уже стоявшие на платформах танки. Первый танк – у прибывших в экипаже имелось три человека, двух не хватает. Когда до моего танка дело дошло – экипаж полностью есть, нет только механика-водителя, он у меня ушел. Этот полк погрузился в состав и уехал на фронт, а мы остались. И тут кое-кого, в том числе и меня, отобрали и отправили в Москву, в Военную ордена Ленина академию бронетанковых и механизированных войск Красной Армии имени Иосифа Виссарионовича Сталина. А там надо было строем ходить в столовую, несмотря на то, что все офицеры. Не очень-то нам это дело понравилось. Особенно фронтовики были недовольны. И понаписали рапорта с просьбой отправить на фронт, в том числе и я. Так и указал: «Прошу отчислить и отправить на фронт, после войны буду учиться!» Начальник академии генерал-лейтенант танковых войск Ковалев нас всех вызвал, собралось у него в кабинете 12 курсантов. Спрашивает: «Сколько классов окончили?» Кто-то семь, кто-то восемь, кто-то до войны как раз в техникуме учился. Тогда он говорит: «Смотрите, вас в академию взяли с таким образованием, на командном факультете нужно среднее образование 10 классов, да еще и по конкурсу пройти, а вам так повезло, вы же будущие генералы!» Но мы все равно стояли на своем. Из 12 человек только двое согласились с ним и забрали свои рапорта, а нас, десять курсантов, отправили в Московский учебный автобронетанковый центр, переучили там на Т-34, после чего поехали в Омск на завод № 174, который выпускал танки. Мы получили танки Т-34–76. Нашу танковую колонну вручали армянское духовенство и трудящиеся Армянской ССР. На танках имелась надпись «Давид Сасунский» – это армянский легендарный герой. Дальше начали боевое сколачивание экипажа.

Приехали под Тулу, во время войны там формировались танковые войска в тульском танковом военном лагере. Мы находились на разъезде Тесницкий. Ввели в состав 119-го Ельнинского Краснознаменного инженерно-танкового полка. Это особый полк, потому что впереди танков у нас закрепили пятитонные минные тралы ПТ-3. Быстро научили, как ими пользоваться. И мы выехали на фронт.

Наш полк действовал вместе с 47-м отдельным огнеметно-танковым полком в составе 10-й штурмовой инженерно-саперной бригады. Переместили на позиции в район Городка – это был первый город, который довелось освобождать. Хорошо помню первый бой. Мы стояли в небольшом леске. В Белоруссии болотистая местность, поэтому, когда мы ехали на передовую, если танк прошел по следу от впереди идущего танка второй раз, то обязательно проваливался. Надо было постоянно петлять. Встали на опушке, нас, командиров танков, посадили на «Додж три четверти» и повезли на рекогносцировку. Впереди лежала занятая врагом деревня. Когда вывозили, приказали комбинезоны снять и танкошлемы не надевать. Надели пилотки. Днем провели рекогносцировку, а ночью выехали на исходную позицию. Обычно танкистов выводили сначала на рубеж развертывания, после чего на исходную позицию. Но здесь нужно было сразу занять исходную. По радио передали сигнал атаки. По положению как тральные танки нас должны были применять только там, где есть мины. Но дело в том, что полк в первом бою придали какой-то танковой бригаде. А ее командиру вместо своих танков вперед можно нас послать, и неважно, есть там впереди мины или нет, ведь мы примем первый удар немецкой противотанковой артиллерии на себя.

Пошли с тралами, но так как впереди находилась довольно-таки болотистая местность, некоторые наши танки застряли. В моем экипаже Мартыненко был механиком-водителем, Григорий Бабич – башнером, а Ваня Потапов – стрелком-радистом. Я как командир одновременно вел огонь из орудия. Мы не застряли и удачно прошли вперед. Башнер зарядил осколочный, но противника мы не видим, вдруг вспышка в стороне, и мне механик-водитель по ТПУ кричит: «Командир, справа лесок, оттуда бьет пушка». Ну, я развернул пушку, ничего не вижу, потом увидел вспышку, дал туда раз, два. Больше орудие не стреляло. И первый бой для меня двумя выстрелами практически и закончился.


Потом мы начали наступать на Витебск. Если Городок в декабре 1943 года мы взяли с ходу, то под Витебском в феврале – марте 1944-го завязались тяжелые бои. Одна из проблем заключалась в том, что среди наступающих войск практически не было танковых частей – наш полк поддерживал 10-ю штурмовую инженерно-саперную бригаду, которая впоследствии получила наименование «Витебская». В болотах использовать танки было очень и очень сложно: машины застревали и зачастую очень быстро уходили по башню в болота.

В одном из боев в мой танк попал снаряд, болванка. У немцев к тому времени, как мне кажется, практически не осталось в противотанковой артиллерии традиционных бронебойных снарядов, они использовали так называемую болванку. Снаряд той же формы, что и бронебойный, выточен из стали. Но если бронебойный снаряд осколками поражал весь экипаж и оборудование при взрыве, то болванка пробивала броню и что на своем пути встретила, то и уничтожала. Болванка пробила нам борт, механика-водителя Мартыненко перерезала пополам, убила стрелка-радиста Потапова: они рядом сидели. Я смотрю, башнер полез на место механика-водителя и остановил танк, кричу ему: «Заряжай снаряд и перелазь на мое место!» Он залез на башню, я же сел на место механика-водителя, отвел танк в сторону, остановил его, и на этом наш бой закончился. К тому времени подали по рации команду: «Танки, встать!» Когда вернулись в расположение, мне в качестве механика-водителя дали Виктора Орлова, а стрелком-радистом стал Шинкаренко. Мы получили новый танк. С этим танком в дальнейшем брали Витебск и Полоцк.

Потери у нас в тех боях были большие, так что полк отправили на переформировку. Вернувшись на фронт, 23 июня 1944 года освободили Витебск и стали наступать на Полоцк. Атаковали этот город без тралов. Дошли до второй траншеи, пехота поднялась и пошла за нами. Здесь надо подчеркнуть, что мы атаковали не с исходной позиции, а прямо с рубежа развертывания, потому что местность не позволяла развернуться для атаки, поэтому немцы были предупреждены о нашем появлении. Так что, пока мы разворачивались в боевой порядок на нейтральной полосе, они успели отсечь от нас пехоту, которая залегла у первой линии вражеских траншей и дальше не пошла. В результате мы на окраину Полоцка вышли одними танками. А противник только этого и ждал – он сильно укрепился в городе, в некоторые дома на окраине даже зенитки и противотанковые пушки затащили на вторые этажи. Как они начали бить по нам, ужас! Мой танк наступал крайним левым в роте. Первый вражеский снаряд попал в гусеницу и разбил ее. Танк завертелся, и получилось, что мы повернулись бортом к артогню, со всех сторон ведется пулеметный огонь. С подбитых рядом с нами танков выскакивают люди, немцы их расстреливают в упор. Нас с ребятами спасло то, что неподалеку проходило железнодорожное полотно. Второй снаряд, болванка, попал в борт. Разворотило весь мотор, и танк вышел из строя. Мы выскочили из танка, а в железнодорожном полотне насквозь проходила труба метра полтора в диаметре – в ней протекал ручей. Мы в эту трубу соскочили и увидели, что к танку подбежали немцы и постреляли внутрь немного. Мы же по длинной трубе вышли на тот край полотна. К тому времени уже стемнело, так как мы пошли в атаку где-то во второй половине дня.

Ну что, надо пробираться к своим. Посмотрели, куда был повернут наш танк, и поняли, что в противоположном направлении наш тыл. Стали короткими перебежками отступать. Когда выскочили из танка, с собой взяли лобовой пулемет, который отдали радисту, единственный автомат вручили башнеру. У меня имелся револьвер, который нам выдавали для того, чтобы я мог отстреливаться в револьверное отверстие, если танк встал и немцы окружили его. Дело в том, что затвор ТТ ходит при выстреле, а у револьвера ствол остается на месте. Добрались до немецкого боевого охранения. Видим – впереди вырыт окоп, в котором сидят два немца. Вползли в него, одного я из револьвера пристрелил, а второго из автомата башнер. Ну что, дальше стали продолжать ползти. Когда подползли к нейтралке, то увидели, что и немцы бросают осветительные ракеты, и наши. В промежуток между ракетами стали пробираться. Наши что-то сумели разглядеть и так открыли огонь, что головы поднять нельзя. Только перестанут стрелять, мы немножко проползем, и снова открывают огонь. Елки зеленые, уже половину нейтралки проползли, даже ближе очутились к нашим окопам, но стрельба такая, что нельзя голову поднять. Спасло одно – местность была неровная. Мы начали кричать: мол, свои, но ни хрена это не помогало. Вот когда начали матюгаться что есть сил, из окопов удивленно говорят: «Это вроде наши!» Мы подползли к своим, пошли в тыл, там нам сказали, что где-то поблизости расположен командный пункт нашего полка. У нас в том бою подбило много танков, только несколько вышли к своим, потому что атаковали без пехоты. Мне вручили новый танк Т-34. В его экипаже погибли при бомбежке командир и механик-водитель. Мы тогда стояли на месте, она куда-то ушли и попали под бомбу. Но я сказал, что мне башнера надо своего, с Гришей Бабичем долго воевал. В итоге мне дали мой экипаж в полном составе. Начали снова наступать на Полоцк дня через два, его в первом бою не взяли. Бои были тяжелые, немцы укрепились хорошо.

Когда во второй раз ворвались в Полоцк, нас сопровождала пехота. Когда вошли на улицы, они за нами спрятались. Немцы увидели, что танки поддерживаются пехотой, и стали отступать, начали бросать дома, а мы били по пулеметным точкам противника, после чего пехота продвигалась вперед. Когда освободили Полоцк, нас перебросили под город Браслав. Дальше вышли в Литву. Здесь были топкие места, воевать было тяжело. Здесь во время Каршунайского прорыва мы прошли 120 километров, взяли Тукумс и вышли к Балтийскому морю, где набрали в четверть морской воды и отправили в подарок командующему 1-м Прибалтийским фронтом Герою Советского Союза генералу армии Ивану Христофоровичу Баграмяну.

В октябре 1944-го после переформировки мы начали наступление западнее Шауляя. Ворвались в проволочное заграждение и проделали проход в минном поле для линейных танков. В этом бою использовали тралы. Они были очень эффективны против мин противника. Пятитонный трал ПТ-3 представлял раму, к которой, в свою очередь, шарнирно, через траверсу, крепилась ось. На ось были надеты две группы стальных катков. Каждая группа состояла из пяти катков, на конце которого были так называемые «шпоры», которые давили на мину. Группы катков на оси были распределены так, что они оказывались на одной прямой с гусеницами танка. Действие трала заключалось в том, что двигающийся танк толкал перед собой раму с катками. Наезд катков на мину приводил к срабатыванию нажимного взрывателя и взрыву мины без ущерба для танка, который после взрыва мог продолжать движение. В результате на минном поле взрывались противотанковые и противопехотные мины, сами же взрывы для катка были не страшны.

В этом бою мне довелось поджечь танк противника. После того как мы прорвали оборону противника и прошли вперед за местечко Упина, с фланга мой танк атаковали два орудия. Я их подбил из орудия и стал поливать отступающую пехоту противника из пулемета. Конечно, стрелял и радист, но знаете, тот пулемет, который был у него, использовался скорее для устрашения, ведь там было очень маленькое наблюдательное отверстие, в которое радист ничего не мог увидеть. Так что стрелял больше для наведения паники. Затем я увидел блиндаж и его так же подбил осколочным. И вдруг смотрю, сбоку какой-то лесок небольшой, скорее даже рощица, и в ней сидит танк. Смотрю, он пушку в мою сторону поворачивает. Я выстрелил и первым же снарядом попал ему в гусеницу. Разбил ее. Башнер зарядил второй снаряд, и мы подбили немца. К тому времени выстрелили меньше половины боеукладки. Этот факт стал в дальнейшем для нас роковым.

Мы двинулись вперед по голой местности, потом развернулись и наткнулись на немецкую засаду. Вражеские танки засели на возвышенности, поросшей лесом. Первым же выстрелом болванкой попало прямо в прибор наблюдения МК-4: Грише Бабичу оторвало голову; второй снаряд, бронебойный, попал в борт, прошел дальше в моторное отделение, пробил перегородку и разворотил воздухораспределитель для запуска танка. Меня в башне контузило. Спасло то, что выскочившие из танка механик-водитель и стрелок-радист вернулись за мной и оттащили метров на тридцать. Когда очухался, наш Т-34 уже начал гореть, еле успели вынести тело Бабича. Затем раздался мощнейший взрыв – это сдетонировали снаряды, и башню взрывом отбросило метров на восемь от танка. Если бы я остался в танке, то неминуемо погиб бы.

Остальные наши танки попятились назад, чтобы не подставляться, и открыли огонь. В это время на «Студебекерах» подлетели артиллеристы, у них были 100-мм полевые пушки БС-3. Прямо напротив возвышенности выкатили орудия, грузовики отъехали, и они так открыли огонь по врагу, что немецкие танки быстро отступили. За эти бои меня наградили орденом Красная Звезда.

Получив новую машину, в боях на Либавском направлении мы продолжали наступать, расстреливали вражеские пушки и пулеметы. В одном бою я встал за дом, в это время подбегает ко мне подполковник и просит: «Танкист, выручай, наша пехота залегла и не может продвинуться». А там местность была неровная: то поднимается, то опускается. За холмом располагался дом, от которого с нашей стороны было виден только чердак, остальная часть закрыта. И с этого чердака бил немецкий пулемет. Ну, я запустил туда снаряд, прицелился и решил второй кинуть – выстрела нет, что такое, затвор не открывается. Оказывается, сломалась пружина, и он заклинил. Но я снаряд все-таки выпустил туда, чем подавил огонь, а потом, по всей видимости, немцы второй пулемет занесли, и он снова стал бить. Тогда я выпустил по нему из пулемета два диска. Наша пехота пошла в атаку, взяла этот дом. Дальше в наступлении уничтожил закопанное противотанковое орудие. Просто-напросто на него наехали и протаранили. За эти бои мне вручили второй орден Красной Звезды.

В дальнейшем блокировали курляндскую группировку противника. Наш полк, как относившийся к резерву Верховного главнокомандования, постоянно перебрасывали с участка на участок для того, чтобы делать проходы в минных полях. Из-под Либавы перебросили в Восточную Пруссию, где мы участвовали во взятии города Тильзит. Там у нас так получилось, что мы вышли на рубеж развертывания и сразу пошли в атаку без трала. И когда вышли к городу, немцы были там хорошо укреплены, но нас поддерживали самоходки СУ-152: они как начали садить по вражеским огневым точкам, что ужас, да еще мы поддерживали их огнем. Хорошо, осколочными снарядами стреляли. Вступили на окраину города, дальше не стали продвигаться, сильный огонь был, особенно активно стали действовать немецкие фаустники. У нас сначала один танк загорелся, затем второй, третий. Я вижу, что дела нет, и приказал механику-водителю остановиться. Решил заехать во двор, под деревья. Слева от меня сарай стоял, прикрывал, а дальше была открытая местность. Внезапно из-за сарая выехал немецкий тяжелый танк и встал бортом ко мне. Я говорю башнеру: «Заряжай и наводи пушку». По ТПУ командую – вправо, вправо, он пушку навел, спрашиваю дальше: «Видишь борт, по нему и бей».

А немец стоит и стреляет. Башнер выстрелил, и тут мы дали маху. Надо было бить бронебойным, а мы взяли и зарядили подкалиберный. Он дырку небольшую сделал, и все. Но внутри танк не загорелся. Но, видимо, кого-то ранили, потому что смотрю, вражеский танк начинает разворачиваться, и приказал заряжать бронебойным снарядом. И только им саданули – смотрим, немцы выскакивают из танка. Здесь наша пехота подошла, я открыл люк и сказал пехотинцу: «Вот, правее в 200 метрах немецкий танк». Этот командир пехоты что-то крикнул своим, и я видел, что из танка выскакивали немцы, в которых стреляли бойцы. Дальше мы понесли большие потери в конце января 1945-го, на подступах к городу Мемель. Немец заложил на нашем пути фугасы: они под днищем взрывались, танки горели, и даже тралы взлетали в воздух.

После переформировки наш полк участвовал в штурме курляндской группировки противника. Здесь мы воевали вплоть до 9 мая 1945-го. В День Победы большая часть немцев выбросила белый флаг. В этот день мы стояли в лесу. На ночь я был назначен дежурным по полку. После полуночи проверил караул, зашел в землянку и лег поспать. Вдруг слышу – повсюду раздаются автоматные очереди. Думаю, наверное, бродившая по лесам группка разбитых немцев напала на штаб. Выскочил из землянки, смотрю, наши солдаты и танкисты стоят с оружием в руках и палят в воздух. Оказалось, что война закончилась, и кто из пистолета, кто из автомата стреляет. Я тоже выхватил пистолет и выстрелил всю обойму. Мы тогда с патронами вообще не считались. Казалось бы, война закончена, но нас подняли по тревоге и двинули к Лиепаи. Я видел, как немцы капитулировали и выходили большими колоннами из окопов. Нас как бы в качестве их охраны поставили. Но в лесах поблизости еще сидели немцы, которые отказались сдаться. Тогда мы окружили эти леса 10 мая 1945-го и так их перемолотили, что ужас. Стрелял наш танковый полк, подошла еще 32-я танковая Знаменская ордена Ленина, Краснознаменная, ордена Суворова бригада. С этой бригадой мы сталкивались несколько раз в Прибалтике, она нам помогала. Леса были небольшие, но густые, мы их изрешетили осколочными снарядами. Били и били, ведь война закончилась, снаряды хранить незачем. На следующий день недобитые остатки вражеских частей сдались, и война для меня закончилась.

– Как вы оцениваете сколоченность танкового экипажа?

– В танковом экипаже царила очень тесная дружба. Мы спали вместе, ели из одного котелка. Друг другу помогали, но я вам скажу, многие командиры танков панибратством занимались. Мой отец воевал в Гражданскую войну на бронепоезде и до войны проходил курсы усовершенствования командного состава как старший адъютант танковой бригады, поэтому не понаслышке знал, как надо руководить военными. Когда я убежал, родные меня долго разыскивали, обращались в больницы, милицию. А потом Сашка, которого родители не отпустили из дома, им рассказал, что я ушел в армию. Бросились в военкомат, там им ответили, что мы уехали в военно-авиационное училище. Меня там искали-искали, а мы же попали в танкисты. Все-таки нашли, и когда родители ко мне приехали, отец сказал: «Знаешь что, сынок, ты должен быть справедливым командиром, но строгим к своим подчиненным. С ними всегда должен быть на дистанции, но при этом заботиться о них как самый настоящий отец». Это я хорошо запомнил и с первого дня на фронте обращался к своим ребятам по званию, по должности, по фамилии: всякие «Ваня», «Витя» и «Петя» никогда не практиковал. Были случаи, когда в бою мог обратиться по имени. И они меня всегда четко называли. Когда был младшим лейтенантом, то звали «младшой», а стал лейтенантом – «лейтенант» либо «товарищ командир». По имени никогда не называли. Так что экипаж – это самая дружная семья. Мы, танкисты, все вместе переживали – и время отдыха, и бой, в этой стальной коробке и кушали, и спали, и жили.

– Какова была иерархия в экипаже?

– После меня по старшинству шел механик-водитель. Хотя знаете, зачастую бывали такие случаи, что в экипаже не командир, а механик всеми командовал. Когда мы в Челябинске получали танки, у меня во взвод попала механиком-водителем женщина, старший лейтенант. Ее назначили на второй танк. И вот я как-то прихожу к ним, мы стоим на обслуживании во время сколачивания экипажей. Эта женщина пришла к нам с фронта, у нее уже были орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», а командир танка лейтенантом после училища был. Так что, когда пришел, увидел, что все ребята вкалывают, а она сидит на борту. Я командира подозвал и спросил: «Чего она у тебя сидит?» Тот ответил, что механик-водитель отдыхает. Потом как-то снова прихожу, она командиру приказным тоном говорит: «Вот то делай, давай чисти двигатель». «А ты это делай» – это уже к башнеру. Тогда я им говорю: «Так кто у вас командир?» Лейтенант ответил, что он. Резко ему вставил пистон: «Какой же ты командир, если тебе механик-водитель приказы отдает? Ты же командир, лейтенант. Меня, младшего лейтенанта, поставили взводом командовать, а ты командир машины». Он начал оправдываться, что она фронтовичка, имеет боевой опыт, и еще я заметил, что ей все постоянно говорили «спасибо» и «спасибо». В итоге ее к себе забрал командир роты механиком-водителем, она здоровая была и крепкая.

– Какие функции вы выполняли в экипаже на марше или отдыхе?

– Я на фронте старался во все вникнуть. Попался мне первое время механиком-водителем парень с ленцой – пришлось его убирать с экипажа, так он мне постоянно говорил: мол, зачем чистить воздухоочиститель, все равно танк только до первого боя ездит? Приходилось приказывать. Так что старался вникнуть во все, распределял функции и говорил, что каждому делать, и спрашивал с них работу. И после ремонта танки всегда проверял, потому что были случаи, когда от ремонтников танки выходили в бой, становились на позицию, и их подбивали из-за технических неисправностей. При этом гибли люди, и однажды в нашем полку даже трибуналом судили за то, что танк был не подготовлен.

– Ваше отношение к Т-34?

– Очень хорошее. В особенности он был хорош с 85-мм пушкой, вот 76-мм орудие было слабовато. Когда я в одном из первых боев на старой машине столкнулся с «Тигром» и выстрелил бронебойным с 300 метров, он срикошетил. Получилось так, что мы стояли на опушке леса, перед нами располагался подъем, заросший кустарником. «Тигр» из-за кустов выехал и начал водить дулом. А мы в лесу в низине сидели, поэтому хорошо спрятались. Я приказал башнеру заряжать, он бронебойный снаряд вставил. Предупредил механика-водителя: «Приготовься, после выстрела сразу с этого места задним ходом уходи!» Ударили – рикошет. И тут же ушли, немец потом стрелял по этому месту, но нас уже не было. Мы выехали левее, этот «Тигр» снова вышел, я уже тогда зарядил подкалиберный и в борт ему дал. Сделали мы там дырку или не сделали, не знаю. Но факт тот, что этот снаряд не срикошетил и немецкий танк быстро ушел.

– Как вы оцениваете дофронтовую подготовку механиков-водителей?

– Плохо. К нам в полк попадали механики-водители, которых готовили в Челябинске в 30-м учебном танковом полку. С первым из них выехали на передовую, а он водить танк не мог: едем то сюда, то туда. Говорю ему по ТПУ: «Что ты на дороге вихляешь, то в одну сторону, то в другую?» Он мне заявляет, что танк прямо не хочет двигаться. Ну что же, отругал его. Ко мне в машину в итоге сел зампотехроты и вел танк на марше. А я с этим механиком-водителем должен был идти в бой. Потом сел механик-регулировщик. Тот тоже опытный. Когда же снова моему механику-водителю доверили управление, он от волнения сжег фрикционы, и мы не смогли дальше двигаться, нас ремонтировали. Простояли в ремонте три недели. Полк ушел вперед. И дальше, со сменой механиков-водителей, ситуация была аналогичной. Опыта у новобранцев никакого не было, учили по принципу «Давай, давай». Кое-кто из них больше умел, потому что на гражданке работал трактористом или еще что-то, но в основном слабые в плане вождения. Приноравливались только после второго-третьего боя. Если выживали.

– На марше ваш танк шел своим ходом или бывали случаи перевоза тягачом?

– Нет, мы всегда шли своим ходом. У нас в 119-м Ельнинском Краснознаменном инженерно-танковом полку к каждому танку был прикреплен «Студебекер», на который мы грузили краном тралы на марше. Грузовики следовали за полком. Ни разу не было, чтобы танки перевозили на тягачах.

– Какие наиболее уязвимые для артогня противника места были у танка Т-34?

– Борт. Потому что лобовая часть была укреплена и башня тоже. Вот борт нельзя было немцу подставлять.

– Какие недостатки у Т-34 вы могли бы выделить?

– Бортовые фрикционы часто летели. Гусеницы же у меня только один раз на марше полетели. Сколько я воевал, больше ни разу случаев не было. А в тот раз на развороте, в большую грязь, гусеницы слетели.

– Какие преимущества Т-34 вы могли бы выделить над танками противника?

– Маневренность. Наш танк всегда хорошо разворачивался, и проходимость у него была неплохая, а с пушкой 85-мм мы стали и в огневой мощи превосходить немецкие средние танки. Да и надежен был. Надежность танка очень важна в бою, не меньше чем броня или пушка. Верить в него надо.

– Кто был наиболее опасным противником для танка в наступлении?

– Фаустники. Когда они у немцев появились, нам стало трудно воевать в населенных пунктах. Но у них и противотанковые пушки были хорошие. А вот вражеские танки с нами предпочитали не связываться. Однажды в 1944 году мы взяли штаб какой-то немецкой танковой части и там нашли инструкции, в которых было сказано, что в открытый бой с Т-34 немецким средним танкам вступать нельзя.

– Насколько была эффективна немецкая авиация при нанесении ударов по танковым частям?

– Это было неприятно, но не смертельно. В 1944-м немецкие самолеты еще свирепствовали в воздухе, но в нашем полку потерь от авиаударов не было. Попали мы однажды под «фоккеры»: они все хорошо разбомбили, но прямого попадания ни в один танк не было. А вот под нашу штурмовую авиацию я попадал. Мы наступали за Упинами, там было болото, дали нам ориентировку через него наступать. Дело в том, что после командного пункта, где находился комполка, ближе к передовой располагался промежуточный пункт, который держал непосредственную связь с наступающими танками. Из него группе в пятнадцать танков приказали идти правее, и в результате мы уткнулись в болото. Застревали по одному и не могли вылезти. В итоге в болоте остановились двенадцать танков, в том числе и мой. И туда, и сюда дергались – не могли вылезти. Вдруг смотрим, летят наши «илы». У нас был приказ: при появлении советской авиации мы должны дать в воздух зеленую и желтую ракеты, показывая тем самым, что свои. Мы все выполнили, как положено. Авиаторы крыльями помахали и ушли. Потом смотрим, они в небе разворачиваются-разворачиваются и выстраиваются в атакующее положение. Начали по нам с «эрэсов» бить. Из 12 танков три танка выскочили – то не могли вылезти, а тут припекло. Остальные танки стали легкой добычей. Мой танк стоял прямо под ударом. Прямого попадания не было, но вот взять сейчас коробочку и вылить на нее огромную кружку грязи. Так вот наши танки были залиты. К счастью, никто не пострадал. Когда самолеты улетели, наши танки вылезли с помощью американских тракторов «Катерпиллар». Только они нас вытащили. И еще однажды я попадал под «катюшу». Это было что-то страшное. Мы наступали в районе Приекуле. Когда остановились, спрятались за сараем. У всех прибалтов имелись огромные сараи, с двухэтажный дом, в которые они свозили скошенный хлеб. У кого-то имелась переносная молотилка, он по очереди приезжал к разным хозяевам и молотил хлеб. Возле такого сарая я и встал. Вдруг смотрю: из него выводят чернорубашечников без оружия – латышей или литовцев. Их посадили около дороги. Затем в нескольких километрах встали «катюши» и как влупили по этому квадрату, во-первых, всех чернорубашечников побили, а в наш закрытый танк как будто кто-то насыпал пыли. Только благодаря крупному везению не пострадали.

– Приходилось ли вашему экипажу при бомбежке покидать танк?

– Вы знаете, я столько раз попадал под бомбежку, и когда на нас в первый раз налетели «фоккеры», то мы, дураки, выскочили из танка и начали стрелять из пистолетов и автоматов по самолетам. Они так низко пролетали, что можно было разглядеть лица летчиков. Естественно, никого не сбили, но несколько танкистов получили легкие ранения. В следующий раз мы стояли на опушке леса, когда немцы начали нас бомбить. Наученные горьким опытом, оставались в танке и спокойно переждали бомбежку. Однажды мы остановились и под танком выкопали окоп: соломой устелили, легли отдохнуть. Еще спали, когда утром немецкие самолеты налетели и начали бомбить. Мы как были в окопе, так и остались, не стали вылезать. А немцы «зажигалки» побросали – они танкам были не страшны – и улетели.

– Стреляли ли вы с ходу?

– Стреляли. Но такой огонь не очень эффективен и предназначен в первую очередь для создания паники. Мы обычно стреляли с коротких остановок. Едешь, командуешь механику-водителю по ТПУ: «Короткая!» Он становится на тормоз, ты выстрелил, и он сразу же рычаг отпускает, после чего танк пошел дальше.

– Кто был обязан следить за боекомплектом танка?

– Все следили, и я в том числе. У нас такой случай был. Когда мы прорвались к Балтийскому морю, то разрезали немецкие войска на две группировки. И немцы для соединения со своими частями бросили против нас эсэсовские части. Соседняя с нами танковая бригада сдерживала их атаки, израсходовав при этом почти все боеприпасы. А тут противник как раз подбрасывает новые подкрепления. Немецкие танки готовятся к атаке. Тогда командир бригады по рации связался с нашим полком, и комполка приказал на один танк погрузить под завязку 85-мм снаряды, даже сверху на броню ящики поставили, и он двинулся на соединение с бригадой. Но там местность простреливалась, и этот танк немцы подбили: он загорелся, экипаж повыскакивал, произошел мощнейший взрыв после того, как сдетонировали все снаряды. Решили послать второй танк. Он уже левее пошел, по оврагу, но и его подбили. Тогда командир полка подполковник Анатолий Фролович Войновский вызывает меня – он меня уважал как лихого танкиста – и говорит: «Ерошенко, ты вот что, иди не по самому оврагу, а по его склону, там, правда, крен, но ничего, пройдешь». Нагрузили мой танк снарядами, ящики сверху закрепили, внутрь запихали по максимуму. И я стал двигаться. Так получилось, что мы попали в мертвое непростреливаемое пространство. Если бы я пошел поверху или ниже спустился, то была бы хана, а здесь танк чуть ли не сползает, но зато вражеские снаряды в него не попадают. Прошли опасный участок, вышли к позициям бригады и привезли снаряды. Только разгрузили мы танк, только соседи распределили их по танкам, как в это время началась атака немецкой эсэсовской танковой части. А они, видимо, уже видели, что стрельба с нашей стороны совсем редкая, и поняли: снаряды заканчиваются. Обычно немцы не бросали танки на танки, а здесь решили рискнуть. Так что когда они пошли, комбриг приказал подпустить их поближе – умно сработал, наши ребята как дали из 85-мм орудий, так сразу подбили несколько немецких танков. Ну, здесь я тоже пострелял, потом вернулся в полк. Комполка мне руку пожал и говорит: «Молодец!»

– Существовали ли какие-то нормы расхода боекомплекта?

– Нет, такого не было. Пополняли боекомплект на танк. В бой сходили – один израсходовал столько-то, другой меньше, третий больше. Приехал начальник артвооружения полка, привез на грузовике боеприпасы, спрашивает, сколько кому надо и каких снарядов. И выдавал по ведомости.

– Стреляли ли вы с закрытых позиций?

– Нет, уже после войны нас начали учить стрелять с закрытых позиций. И у нас, танкистов, результат был лучше на учебных стрельбах, чем у артиллеристов. Почему? При выстреле пушку бросает назад, а танк за счет тяжелой массы остается на месте. Поэтому, когда мы отстрелялись, приехал к нам командующий Северо-Кавказским военным округом и поблагодарил нас: «Ну, молодцы!»

– Во время боя в городе вы закрывали люки?

– У механика-водителя была на люке защелка и два кулачка – закрывать люк. Чтобы его не заклинило в случае чего, он обычно закрывал на один кулачок. Мы в башне, люк на торсионе оставляли открытым, он свободно ходил. А защелки перед городским боем даже стягивали ремешком, потому что были случаи, когда люк заклинило и экипаж не мог выбраться из танка. Он ведь в городе представляет собой прекрасную мишень. Если подбивают из фаустпатрона, то экипаж чаще всего гибнет. Поэтому мы всегда шли в бой со свободно ходящим люком.

– Совершали ли вы марш-броски по бездорожью?

– Марши в основном проходили по дорогам. Правда, когда мы атаковали Тукумс и немцев хорошо раздолбили у Балтийского моря, то противник перешел в контрнаступление, и часть наших отступила. Тогда наш полк с одного участка фронта решили перебросить на тот, где войска отступили. Фактически мы за ночь должны были совершить 100-километровый марш. Когда мы его совершили и приехали в назначенное время, поддержали части и остановили немецкое наступление, то у нас на многих танках на катках резина с обода отлетела. Так мы быстро ехали по асфальтовой дороге. При этом к нам посадили пехоту на броню. Пехотинцы первое время говорили: «Танкист, ссади меня, я не могу!», так как, сидя на броне, было такое впечатление, что танк сейчас поднимется в воздух, мы выжимали из танка все, что только можно. Зато потом нам меняли катки. Но, что самое главное, практически все танки дошли, остановились в дороге единицы. Кстати, Тагил выпускал танки с железными катками без резины, они громыхали страшно, мне, правда, на таком Т-34 не приходилось воевать, но у ребят отзывы об этих танках были не очень хорошие.

– Как определяли, пройдет ли танк по мосту, если рядом или на карте нет никаких знаков о его грузоподъемности?

– Тут уже на глаз. Командиры смотрели, какие там опоры или быки в воде. Если не видишь их, иногда рискнешь, иногда нет. Или брод ищешь. Мой танк относился к первому взводу второй роты, и при переправе через один мост идущий впереди танк из первой роты пошел по нему и провалился. Я полез вброд и застрял: ну, два танка меня дергали и вытащили. Стали искать другое место, отошли метров на 200–300 от моста, нашли пологий берег и с нашей, и с той стороны. С метр воды всего было. Там пересекли.

– Были ли у вас какие-либо хитрости или уловки, помогавшие выжить в бою?

– В бою многое зависело от механика-водителя, чтобы он борт противотанковой пушке противника не подставил и чтобы он по такой местности шел, где можно скрыться. Да и ты сам командуешь механику, где и как повернуть. Переговоры вели только по ТПУ. Весь экипаж по нему был связан. При этом в бою было важно грамотно работать с радистом, ведь у него рация постоянно работает, он переключал командира на меня. Так что я команды, которые подает ротный или комполка, слышал сразу же. А экипаж сам переключал по ТПУ.

– Довелось ли применять для заправки вашего Т-34 немецкое дизельное топливо?

– Нет, не доводилось. У нас на танке имелись запасные топливные баки с горючим и ЗИП, укрытые брезентом. Когда мы шли в атаку, то на исходной позиции или на рубеже развертывания снимали этот брезент и баки, да и ЗИП снимали, потому что его изрешетят и побьют из пулемета. Но был случай, когда мы пошли в атаку с марша, потому что здесь выдвинулась немецкая танковая часть, надо было ликвидировать прорыв. В результате два бака были пробиты – мне их потом заменили. Теперь расскажу забавный случай. Сразу после марша нас снова решили бросить в бой – стоим мы с баками, не успели отсоединить. Уже дали команду становиться на рубеж, и вдруг подходит ко мне пехотинец, который говорит: «Привет, танкист!» Отвечаю: «Привет, пехота!» Он продолжает: «Слышишь, видишь в 70 метрах сарай, там стоят немецкие цистерны со спиртом!» А члены экипажа это услышали и сразу же попросились: «Командир, разреши сходить». Говорю им: «Сидеть, забыли недавнюю историю?» Дело в том, что у нас как раз за неделю-две до этого был случай: когда мы выступали и становились на позицию, из соседнего взвода радиста послали пошарить в немецком блиндаже на предмет трофеев. Стрелка-радиста на такие дела чаще всего перед боем посылали, потому что механика-водителя нельзя отправить – кто танк поведет в случае чего, башнер нужен для стрельбы, а радист – это дело такое, в случае чего рацию можно напрямую переключить на командира. Тот радист нашел в блиндаже гитару, перебегал с ней к танку, и в это время немцы накрывают квадрат из минометов, прямое попадание в беднягу стрелка-радиста: его разорвало на части. Так что напомнил своим этот случай, они тихонько сидят в танке. И тут пришла команда: «Встать и закрепиться, выбрать сектор стрельбы!» Командир роты дает ориентиры, я передаю их экипажу. А до сарая всего-навсего метров семьдесят. Стоим-стоим, и снова дается команда, уже окончательная: «Стоять!» Значит, пока боя не будет. Тогда я говорю стрелку-радисту: «А ну-ка, сходи и посмотри, что там в сарае». Он пошел и возвращается со словами: «Командир, там пехотинцы с котелками лазят, внутри стоят большие цистерны со спиртом». Говорю механику-водителю: «А ну вперед, к сараю». Подъехали, у нас два бака были полны горючим, третий с маслом, а четвертый – с водой: и для заправки, и помыться, и все такое. Приказал вылить воду и набрали в последний бак около 90 литров спирта! Тут снова дают команду: «Вытянуться в походную колонну и приготовиться к маршу». Ну, совершили марш, встали на позиции. Обычно мы в населенных пунктах никогда не стояли, даже если брали какой-то город или небольшой населенный пункт, все равно нас выводили за дома или в овраги, или в лес, или в рощу. В тот раз в лес вывели. У нас спирт, а танкисты дружные товарищи, так что говорю соседям: «Ребята, жду вас с котелками!» Стал потихоньку выдавать спирт. В танке есть два бака для питьевой воды, каждый по два литра: тому, тому и тому налил, выпили немного, все такое. Вдруг приходит ко мне особист. Спрашивает: «Как дела, Ерошенко?» Отвечаю, что все в порядке. И тут он роняет: «Что-то мне говорили, ты всем какое-то особое горючее выдаешь». Говорю: «Нет, откуда у меня?» Как нет?! Предложил ему посмотреть. Риском пошел. Он открыл первый бак, там горючее, второй – горючее, подошел к масляному баку, а к тому, где спирт, не дошел. И ушел ни с чем. Я быстренько к ребятам – приказал спирт оттуда выкачать, раздали всем желающим и себе куда можно спрятали. Снова приходит особист, уже к вечеру, и говорит: «Что же ты меня обманул, хочешь в штрафной батальон угодить?» Спрашиваю, за что же в штрафбат? Тот молча стал лазить по всем бакам, нигде нет спирта. У него имелись информаторы среди танкистов. Этот старший лейтенант уважением среди нас не пользовался. Скользкий был, все пытался выискать. До него служил младший лейтенант – это был отличный парень. Расскажу, как мы с ним снова столкнулись. Однажды на марше смотрим – едут артиллеристы и на лафете орудия везут сейф. Потом увидели, что этот сейф валяется на дороге. Открывать стали – не открыли, хотя били и били кувалдами. Положили его на танк, а потом бросили. Дальше пехота едет на подводе – и у них этот сейф. Совершаем марш – опять на перекрестке валяется. А нас выводят на техническое обслуживание. Так что мы забрали с собой сейф, приехали к ремонтникам, а у технарей есть и автоген, и сварка. Сейф был несгораемый, вот тут я узнал, что это такое – он был двухстворчатый и забит песком между стальными листами. Техники все прорезали и увидели, что сейф был битком набит часами. Только начал тому и тому давать, буквально через несколько часов появился особист. Приходит и спрашивает меня: «Какие у тебя трофеи?» Удивляюсь: как какие? Показываю. Он у меня эти часы забрал – мол, в штаб фронта отправит. Штук сто реквизировал, я только часть успел раздать. Куда он эти часы дел – это вопрос.

– Как кормили танкистов?

– Хорошо. Когда мы стояли на исходных позициях, то привозили прямо в термосах. У нас поваром был дядя Вася Горьковской, у него дома оставалось двенадцать детей, высокий и здоровый мужик, так он нас, танкистов, всегда накормит как родных детей. Даже автоматчики, бывало, голодали, а нам привозили паек.

– Выдавался ли сухой паек?

– Да, его выдавали как НЗ перед боем. Съедали сразу же. Думали, еще пойдешь в бой и погибнешь, зачем добру пропадать. Были случаи, что вот так поели, а кухня в наступлении отстала. Елки зеленые, жрать охота: помню, как-то остановились у населенного пункта, а поблизости как раз встала пехота. Они с нами поделились своим пайком, дали консервы. Потом притащили в каждый танк по два котелка каши. Взаимовыручка в войсках четко существовала. Наши отношения с пехотой были очень хорошими. На нас сердились одни связисты. Потому что мы как проедем на передовую, обязательно обмотаем провода на гусеницы, посмотришь – намотано на ведущий каток. Начинаешь эти провода рубить, потому что мешает двигаться вперед. Потом связисты ворчат. Что было, то было.

– Производилась ли чистка гусениц после марша?

– Нет, мы таким не занимались. Зачем их чистить? Когда ты снова поедешь, всю грязь выбьет при езде.

– Как организовывалось взаимодействие с пехотой?

– Танковый десант у нас частенько имелся. Приведу характерный пример. Однажды посадили ко мне отделение, в основном совсем молодые ребята, шинели у них были заткнуты за пояс. Пацаны одни. Командир отделения с усами, стреляный товарищ. С ручным пулеметом у них был солдат. Так эти пехотинцы, только немцы открыли стрельбу, сразу же спрыгнули, даже диск от ручного пулемета на броне оставили. Где-то в кустах попрятались. Надежды на них в бою было мало.

– Как долго артиллерия обрабатывала немецкие позиции перед вашей атакой?

– Артиллерийская подготовка была разная – когда сильная, а когда 5–10–15 минут. Во время Каршунайского прорыва артиллерия долго садила, под конец мы увидели на земле «Ванюши» или «Лука Мудищев», реактивные снаряды в деревянных ящиках. Эти снаряды летели в воздух вместе с рамами. Немцы нам в рупор часто кричали: «Не бросайтесь этажерками!» имея в виду эти «Ванюши». После залпа этих РС мы пошли в атаку. Но здесь передовая врага была обработана так, что немцы отступили, и мы большие усилия к прорыву не прикладывали. Перед Витебском артиллерийская подготовка была мощная: мы пошли вперед, потом смотрим – впереди снаряды рвутся, приостановились, наша пехота залегла, потому что примерно за месяц перед этим был случай, когда артиллерия накрыла своих. Мы должны были поддерживать атаку штрафбата. Их решили отправить на разведку боем. Какой-то штрафник подходит ко мне перед боем и говорит: «Ну, танкист, вместе выпьем?» Ответил, что я перед боем никогда не пью. Тот смеется: «Какой же ты танкист, тоже мне!» И тут ко мне второй штрафник подходит и говорит: «Ты знаешь, кто тебе предлагал выпить? Генерал-полковник!» Оказалось, он в штрафном батальоне за какие-то грехи оказался. Они ведь все в телогрейках, как ты определишь? Так вот, когда пошел штрафбат в разведку боем, то выбил немцев из первой траншеи, из второй и на третью бросился. Но эта атака не была согласована с командованием, и наша артиллерия ударила по ним. Весь батальон лег под нашими снарядами около третьей траншеи. Всех побили. Так что когда мы наступали, то видели, как кругом валяются тела штрафников. Запах стоял ужасный. Так что огневого вала опасались.

– Часто чистили масляный фильтр?

– Воздухоочиститель часто – как только встали на отдых, тут же чистили. Я с механиками-водителями постоянно воевал, приказывал его чистить на остановке. А они сопротивлялись: мол, зачем это надо, скоро в бой идти. Но я заставлял. А масляный фильтр не часто приходилось чистить.

– Наша авиация помогала во время атаки?

– Были случаи, когда мы шли в атаку и вражеские позиции штурмовики атаковали. «Эрэсы» были опасны для немцев, но особо эффективных атак самолетов я не видел.

– Как боролись с фаустниками?

– Ждали пехоту, потому что он выскочил, выстрелил и сразу же скрылся. Фаустпатрон стали больше всего применять против наших танков в 1945 году, когда мы вошли в города, до этого в 1944-м мы с ним не сталкивались. Это очень опасное оружие.

– Ваше отношение к партии, к Сталину?

– Партия – руководящая сила, Иосиф Виссарионович Сталин – Верховный главнокомандующий. Со Сталиным мы шли в бой, бывало, что по рации замполиты говорили: «Вперед! За Родину! За Сталина!» Хотя я считаю, что это было уже лишнее. Перед боем лишних разговоров нет, ждешь сигнала к атаке. И когда уже сигнал дали, допустим, сказали: «Орел! Орел! Фаза! Фаза!» Это значит, что надо идти в атаку, и вдруг после начала атаки влезут политработники со своим кличем. Незачем. Но это было редкостью, так больше кричали в пехоте.

– Как поступали с пленными немцами?

– Мы их видели, но самим не приходилось брать, постоянно двигались вперед.

– Как складывались ваши взаимоотношения с мирным населением в Прибалтике?

– Хреново. Однажды мы встали в каком-то селе, хотели воды в колодце набрать, а хозяева начали говорить, мол, нет воды. Вокруг одного колодца собралась половина полка, у нас он был небольшой, всего три инженерно-танковые роты по два взвода в каждой. Неподалеку артиллеристы стояли, выступили в нашу поддержку, разогнали всех прибалтов, воду вычерпали и ушли. В следующий раз остановились, подхожу к хозяину, прошу воды, он сразу же бормочет: «Не супрантум», то есть «не понимаю». Показываю: мол, воды попить. Но он делает вид, будто ничего не может понять. Выругаешься и все такое. Они нехорошо относились к нам, а вот когда я с ранением лежал в медсанпункте, в каком-то селе поставили две огромные палатки человек на сорок каждую, а раненых офицеров разместили метрах в 500 в домике. Нас там было всего четыре офицера. И с хозяином мы сдружились на почве обмена. За шинель давал огромный кусок толстенного сала. И совершенно по-другому к нам относился.

– Что было самым страшным на фронте?

– Страха как такового я не испытывал. За все время чувствовал страх два раза – и оба раза меня ранило. А так, когда видел, что кто-то голову пригнул, мог даже крикнуть: «Чего ты гнешься?!» Тот отвечает: «Да вот же бомбят» или еще что-то. Это, может быть, было какое-то ухарство или даже разгильдяйство. Молодость. Ребята говорили, что чувствовали страх, а я как-то всегда думал про себя, что в бою не погибну. Даже товарищам говорил, что до победы дойду, ведь в мирное время какая жизнь настанет, как прекрасно будет!

– Вши у вас были?

– У нас, танкистов, не было. Когда мы ехали на фронт в 1943 году, среди нас были фронтовики. Помню, старший лейтенант разделся и начал себя смазывать газойлем. Спрашиваем его, для чего, тот отвечает: «Чтобы вшей не было». Я весь 1944 и 1945 годы провоевал, но вшей не встречал. Мы мылись регулярно, заставляли нас даже зимой купаться. Под бочку с водой бросали хворост, нагревали воду и с помощью танковых ведер мылись прямо на снегу.

– Как вы относились к немцам?

– Как к врагу. Тогда в каждом было сильное желание отомстить, как писал Илья Эренбург – «убить немца». Мы видели, что творили фашисты. Возле Паневежиса располагался немецкий концлагерь, и нашему полку была поставлена задача с пехотой на броне, артиллерийским дивизионом в качестве поддержки и саперами войти в прорыв и где-то прорваться к лагерю во вражеский тыл километров на 50 или даже на 70. Разведка установила, что там готовится массовое уничтожение заключенных. Мы должны были это предотвратить. Вошли в прорыв, проделали проход в минных полях и стали продвигаться к лагерю. Вдруг головной дозор докладывает, что впереди немцы. Командир полка остановил колонну. Принимает решение – поворачиваем в сторону и пошли в обход, обошли этот участок, сделав довольно большой крюк. Идем дальше, вернувшись на тот же маршрут. Снова заслон. Снова комполка приказал в бой не вступать и обойти врага. В итоге вышли к этому концлагерю. И я увидел две братские могилы, метров пятьдесят длиной, в которых мертвые люди были сложены штабелем, на них лежали бревна, охрана должна была их подпалить и уничтожить следы своего преступления. А могил по 20, 40, 50 и 80 человек было много. И когда мы туда вошли, то всю охрану побила двигавшаяся с нами пехота. Бой уже закончился, и вдруг к Леше Ерыгину подходит старушка, кричит: «Леша!» И обнимает его. Мы опешили. Что это за старушка? Он удивленно смотрит на нее. Спрашивает ее, кто она. Оказалось, что это Катя – его двоюродная сестра. В 1939 году ее с папой направили во Львов, отца назначили директором какого-то завода, он взял с собой семью. Когда Великая Отечественная война началась, ее папу сразу же призвали, а семья осталась. Немцы оккупировали Львов, и как дочь офицера Катя попала в концлагерь. Мать в одном, она в другом, мы освободили концлагерь летом 1944-го, и все годы войны Катя моталась по концлагерям. Ей двадцать лет только исполнилось, а она выглядела старухой – вся седая, в морщинах.

– Сыновья полка у вас служили?

– Нет, но у нас, офицеров, имелась своя дочь полка. Это интересная история. Намечался прорыв в Белоруссии по болотам. И нам поставили задачу войти в прорыв и двинуться дальше по тылам. Мы должны были зайти во фланг опорному пункту противника, расположенному в деревне Черемушки. Наш полк, усиленный дивизионом артиллерии и саперами, двинулся в прорыв и стал беспрерывно наступать. Потом головной дозор докладывает, что два передовых танка застряли в непроходимой местности. На карте обозначена какая-то деревня, а на местности одни трубы стоят – деревянные дома все спалены, остались одни «дымари», как мы их называли. Стоим, смотрим: по карте проходит дорога, а тут ее даже не видно. Два танка головного дозора не могут вылезти. И вдруг возле моего танка, я как раз был в первом взводе первой роты, появляются старик и старуха. Оказывается, это их деревня, ее немцы спалили, и они ютятся в землянке. Пришло еще две или три старухи, всего собралось пять или шесть человек. Мы стали спрашивать, как пройти к этому опорному пункту в Черемушках, местные жители стали объяснять, что здесь болота. Трудно. И вдруг одна старуха говорит старику: «А помнишь Николая-тракториста, он как-то к своей Маньке на тракторе по болоту приехал, за что его председатель сельсовета наказал». А Манька жила в этой деревне Черемушки, куда мы двигались. Ага, раз он на гусеничном тракторе прошел, то и танк сможет. Тут подошла одна женщина и рассказала, что в Черемушках жила ее крестная и девчонка Наташа лет десяти-одиннадцати туда ходила и носила ей подарки. Пришла эта девочка, мы ее спросили, знает ли она дорогу туда. И она показала нам, где проехал тот трактор. Мы эту Наташу посадили на танк командира полка, и она нас повела по гати, указывая все повороты. Прямо к назначенному времени под деревню нас вывела. По радио мы передали командованию, что уже на месте. Началась артиллерийская подготовка. Сначала пошла фронтальная атака, но немец сильно укрепился, и наступление захлебнулось. Тогда нам приказали перейти в атаку, а мы почти в тыл им вышли. Когда наши танки атаковали, у немцев поднялась паника – советские танки в тылу! Они стали сдаваться в плен и бросать оружие. Так что девчонка помогла спасти сотни жизней. Наташе мы написали адрес нашей полевой почты, после войны она писала нам письма, а мы, офицеры, собирали ей деньги на учебу, потому что у нее не было родителей: отец воевал в партизанах, его отряд разгромили и расстреляли вместе с матерью. Наташа поступила в институт в Минске.

– Женщины у вас в части были?

– Были. У командира полка имелась официальная жена, числилась телефонисткой, у зампотеха Волкова была шофер «летучки» Маруся, дальше Мария-санинструктор гуляла с секретарем парторганизации, Ольга, она была парикмахером и нас стригла, жила с заместителем командира полка по тылу. И все, четыре девушки у нас было. Однажды стояли на ремонте возле какой-то деревни, дело было в Латвии. Рядом располагался батальон обслуживания, где служили связистками и радистками девчонки. Когда мы с этого места уходили, нашего полка начальство двух девок с собой прихватило. Уехали мы в другое место. Потом через два месяца все-таки из той части нас нашли, и приехали за девчонками замполит и контрразведчик. А им у нас уже пошили шинели и хромовые сапожки. Девки плачут, их посадили на машину и увезли. В другой раз мы стояли неподалеку от медсанбата, и наши там библиотекаршу-еврейку Зину прихватили: сначала с ней старший инженер полка гулял, потом кто-то другой из штабных. А дальше нам надо было в бой идти, а танкисты не кормлены. Наш заместитель командира полка Цымбал имел анархистский склад характера, но умел боем руководить и командовать. Он взял эту Зину и променял на корову у командира 47-го отдельного огнеметно-танкового полка. Потом смотрим – она уже в танковой бригаде гуляет. После войны я ее встречал: Зина работала артисткой в театре.

– Приходилось ли вам воевать против «власовцев»?

– Нет, ни разу. Мне только раз пришлось о них услышать. Мой танк был подбит в бою, и я ехал в тыл со стрелком-радистом, чтобы продукты взять. На перекрестке регулировщики стоят, и рядом бегает пацан лет двенадцати. В это время два нерусских солдата ведут под конвоем несколько пленных немцев. Пацан стоит рядом со мной и громко говорит: «О, вот такие братья-«славяне» немцам помогали!» Показывает на нерусских, солдат за автомат схватился и на него накинулся. Еле отняли от пацана. Только тогда я узнал о существовании «власовцев».

– Помните вашего замполита полка?

– Да, вел он себя ничего, нормальный был мужик. Политзанятия не проводил, этим занимался секретарь партбюро майор Люсин, он у нас часто появлялся, в училище я стал кандидатом в члены ВКП (б), а в полку по его протекции был принят в члены партии.


Интервью и лит. обработка – Ю. Трифонов.


Москаленко Василий Иванович

– Я родился 1 мая 1923 года в селе Пискуновское Отрадненского района Краснодарского края. Мои родители работали в поле. Коллективизация у нас проходила так же, как и везде. Создавалась бригада, семь или восемь человек, ездили на простой деревенской бричке, загруженной сеном или соломой. Приезжали и начинали агитировать за колхоз. Рассказывали, что это такое, что он из себя представляет. Просили вступать. Подчеркивали, что, если есть коровка или лошадка, ее надо сдавать в общее пользование. Конечно, люди такие идеи о сдаче главного достояния своего хозяйства не воспринимали. И потом, как это – отдать то, что принадлежало тебе? У нас была большая семья: отец с матерью, две бабушки, по линии обоих родителей, трое детей, я и две сестры: старшая Тоня и младшая Валя. Но все равно коллективизация прошла, и всех согнали в колхоз.

В 1933 году переехали в город Невинномысск Ставропольского края. Родителей сагитировал дядя, да еще и тяжелое время. Мне уже было десять лет, многие вещи хорошо помню. Отец отправился работать на железную дорогу. Вначале чернорабочим, затем стал мастером. Трудился все время. Я же ходил в школу. Начиная со второго класса (первый окончил в селе) учился в городе. Всего имел образование восемь классов. Поменял три или четыре железнодорожные школы. Они всегда стояли рядом с железной дорогой. Были примитивными. Станция и узел очень большой, то туда, то сюда идут пассажирские и товарные поезда. Так что вместо учебы мы то и дело выглядывали в окна, не до того было, что там говорил преподаватель. Мне до сих пор так неудобно перед учителями. Первые года полтора к грохоту проходящих поездов не мог привыкнуть. Потом стало полегче. Где-то в восьмом классе (учились уже в новом здании недавно построенной школы), весной 1940 года, выходим мы с товарищами на большую перемену. Возле кабинета завуча стоит группа учеников, старшеклассников. В центре находится какой-то высокий летчик. Мы подошли, этот летчик оказался учеником нашей городской школы № 5, он выпустился где-то на четыре года раньше нас. Всех интересовал один вопрос: «Как поступить в авиационную школу?» Он отвечал, что это очень просто: надо ехать в Пятигорск, там есть аэроклуб, и поступать в него. После успешного окончания всех направят в летное училище. У меня сразу же появилось такое желание, и еще три восьмиклассника согласились ехать. Когда я с этим вопросом объявился к родителям, отец молчал. Мать выступила против, как это так, отпустить куда-то сына. Короче говоря, мы уехали. В дорогу отец отдал свое старенькое пальтишко. Мать недавно с подругой вернулась из Мурманска. Привезла мне новый костюм к выпускному. Так что в нем и отцовом пальтишке после окончания школы приехал в Пятигорск. На дороге из города по направлению в Кисловодск есть такая остановка: «Скачки». С левой стороны от нее стояло в 150 метрах двухэтажное здание. Это был Пятигорский аэроклуб.

Материальную часть мы изучали на первом этаже, а теорию по плакатам – на втором. На полеты ездили в Ессентуки, где располагался аэродром. В аэроклубе насчитывалось четыре отделения. Каждое имело новый самолет У-2 и аналогичную старенькую модель с большим налетом моточасов. Мы, конечно же, не любили «старичка». На нем взлетаешь, и он весь скрипит. Приходится зимой лазить по днищу, греть воду и вытирать те места, где пролилось горючее или масло. Новенький самолет, конечно, был верткий, его надо только зачехлить после вылета, и все.

22 июня 1941 года нас собрали на маленький митинг. Выступил начальник аэроклуба, рассказал о том, что объявлено о начале войны с Германией. Поэтому отношение к службе и полетам должно быть крайне ответственным, все это пригодится на фронте.

После полетов возвращались в Пятигорск и продолжали учебу. К моменту окончания аэроклуба я имел 32 часа самостоятельного налета, как и каждый курсант при выпуске. Мою фотографию разместили на Доске почета в аэроклубе. Когда рассказали о том, что надо делать снимок, не стану же я фотографироваться в гражданской одежде, а ведь летного костюма нам никто не выдавал. Для фотографирования упросил своего инструктора отдать мне шлем и комбинезон, чтобы показать себя как летчика. Он мне привез из Кисловодска, где жил, шлем, очки и комбинезон. Необычайно гордый, сфотографировался.

По окончании аэроклуба в сентябре 1941 года я умудрился заболеть воспалением легких. Дело в том, что теплой одежды ни у кого не было. А мы садились в самолет и учились высшему пилотажу на высоте 3000–3500 метров. Не ниже. Сначала в полете как будто и ничего, но как только на такую высоту поднимешься, становится холодно. Когда с нами инструктор летал, он смотрел за самочувствием. Время от времени заставлял то нос растирать, то уши. Поэтому, по всей вероятности, из-за отсутствия теплой одежды наверху я заболел воспалением легких. Была высокая температура. После выздоровления меня отправили в Краснодар. Здесь стояло два авиационных полка: истребительный и бомбардировочный. Должен был попасть на полковые курсы летчиков. Меня определяют в истребители. Приезжаю на медицинское обследование. И тут у меня опять поднимается температура. Сразу заметили, что я болен. Тогда врач говорит: «Езжайте домой, скажите матери, пусть она покупает козье молоко, и вы через полтора или два месяца выздоровеете. Тогда мы вас вызовем».

Ну что, приезжаю домой, объясняю матери, чем меня надо лечить. Хорошо хоть коз у соседей было много, мама у них покупала молочко. Поила горячим. Я поправился. Вызова так и не пришло из Краснодара. Вскоре вызывает военкомат. Там говорят: «Мы вас направляем в Орловское бронетанковое училище имени Михаила Васильевича Фрунзе». Оно в это время находилось в Майкопе. Прибыл. Проучились мы несколько месяцев. Учились на Т-34 с 76-мм орудием старого образца. Готовились стать командирами танков, занимались вождением. Руководили учебой кадровые офицеры. Военное время. Летом 1942 года враг рвался на Кавказ. На базе училища в конце июля 1942 года была сформирована Майкопская танковая бригада. В нее вошли два танковых батальона на Т-34, КВ-1 и даже каких-то иностранных танках. Танковые экипажи укомплектовали курсантами, начавшими учебу еще до начала войны. Нас же, недавно призванных ребят, включили в состав курсантского батальона. Имели в руках только карабин, и все. Меня определили во взвод охраны танковой бригады.

Когда мы подошли к Туапсе, там вместе с кадровыми дивизиями вели оборонительные бои до самого Северного Кавказа. Сейчас мне сложно ответить вам на вопрос о том, как прошел первый бой. Я все время находился в охране. Когда курсантов старших возрастов отозвали обратно в училище и заменили на окончивших обучение танкистов, наш мотострелковый батальон продолжал воевать. И наш взвод охраны также остался при штабе. Это же не на передовой позиции. В руках карабин. Командиром нашего взвода был старшина первого курса. Выставлял четыре поста вокруг палатки командного пункта. А в других условиях, при наличии помещения, мог по пять постов выставить.

В охране у меня произошел один интересный случай в ноябре 1942 года. В ночное время старшина выставил на пост. Опушка леса, он всегда был еще днем прорезан около штабной палатки, кустарник убран. Его собирали днем в большие скирды. За этим кустом я и встал. Старшина показал мне сектор обстрела. Впереди была дорога, и взводный приказал мне внимательно смотреть туда, так как по дороге возможно движение противника. Ну, все ясно. Посмотрел-посмотрел. Думаю: идея стоять за кустом не из лучших – противник увидит. А вот если я подлезу под куст, быть может, там замаскируюсь, и не видно станет. Получилось так, как и задумал, я себе гнездо сделал. Залез туда. Из карабина прицелился, как будто все хорошо, сектор обстрела даже лучше. Поставил какую-то подпорку под ствол.

Ночь. Минут тридцать я еще внимательно смотрел. Прислушивался к каждому шороху. Потом заснул. Слышу, уже в полусне, как старшина проходил. Раза три меня окрикнул: «Часовой!» Думаю, если подам голос, значит, взводный увидит, что самовольно пост покинул, и завтра же построит взвод. Начнут меня судить. Поэтому промолчал. Старшина ушел, я потихоньку выбрался из-за куста. Вдруг слышу разговор какой-то. Решил, что это взводный далеко не ушел. Но когда прислушался, то понял, что разговор ведется на немецком языке. Опять стал выглядывать. Со сна гляжу сквозь прорезанный кустарник в сторону толстых сосен. В той стороне, откуда раздается голос, стоит человек. Сначала мне показалось, что их двое, а это сосна и рядом мужчина. Я вижу, что он держит в руках что-то и разговаривает. В просвет было плохо видно, то ли это чемодан, то ли какая-то коробка.

Наверху летает «рама». Гудит. Мутное настроение. Понял, что этот немец держит связь с самолетом-разведчиком. Разговаривает с самолетом по рации, как дошло до меня. Выхожу, подаю голос: «Хенде хох!» Он одну руку поднял, а во второй держит сундучок. Я по-немецки ни черта не понимал, разве что в школе десяток слов выучил. Веду пленного в командный пункт бригады, который был развернут в палатке. До него надо пройти метров 75, не больше. Дело в том, что мне-то известно, в какой стороне командный пункт. Так что вел врага уверенно. Да и немножко палатка просвечивала сквозь ветви. Лампочка горела внутри. Постоянно в пути подаю немцу команды, показываю направление. И говорю: «Шнель! Дорт!» Что означает второе слово, даже и не знал. Больше махал руками, чем разговаривал.

Привел его к этой палатке, вызываю старшину. Выходит взводный. Докладываю, что на посту прихватил немца-корректировщика. Старшина увел его в палатку, от которой я встал в четырех-пяти метрах. О чем там разговор был, не знаю. Прошло минут тридцать. Выводит этого немца уже не старшина, а начальник штаба бригады. И дает мне команду: «Отвести метров за двести в камыши и расстрелять». Е-мое, расстрелять. Вы сейчас даже не представляете мою реакцию на такие слова. Словно обухом по голове. Никогда в жизни в живого человека даже не стрелял. А тут расстрел! Ну что же, дослал патрон в затвор карабина, повел пленного. Когда отвел его метров на 50, тот начал плакать. Разговор идет по-русски. Он мне говорит: «Ты знаешь, у меня жена, двое детей, и родители еще живы. Старенькие. Живут в станице Кущевская на севере Краснодарского края. Меня завербовали немцы. Условия жизни были таковы, что я был вынужден согласиться». Все это он рассказывал, пока мы шли к этим камышам. Голова гудит. Ничего не понимаю. Мысли путаются. Вы знаете, когда он начал рассказывать, меня самого дрожь взяла. Думаю, как же я его буду расстреливать? Ведь русский человек. Когда дошли до камышей, даю ему команду: «Не вздумай попасться повторно. Беги к своему дому». Сделал два выстрела поверх его головы, но не тронул беглеца.

Вернулся к штабу и доложил, что расстрелял пленного. А сам боюсь, ведь взял на себя такую тяжесть. Если проверят, то меня вместо него расстреляют. Но никто не проверял, где я его убил, ведь все слышали два выстрела.

В начале декабря 1942 года пришел приказ всех курсантов училища отозвать с боевых действий для продолжения учебы. Нас погрузили на грузовые машины и повезли куда-то в порт, южнее Баку. Подошел небольшой пароходик, на который мы погрузились. При погрузке произошла интересная вещь. Мы уже имели немного боевого опыта. Смело действовали. На пароходе, по всей вероятности, раньше перевозили кавалерийское подразделение, поэтому еще не успели убрать конский помет: кое-где кучи были убраны, но в основном все было засорено.

Мы с собой имели запас НЗ в вещевых мешках. Заставили перегрузить на пароход все, что было с собой. Относили вещмешки: в коробках выданные ранее каждому сухари и колбаски. Многие при погрузке прорезали вещмешки, вытаскивали свои и чужие колбаски, прятали их в шинельные скатки. Но как бы там ни прятали, все было замечено. Построили на палубе всех курсантов. Заставляли каждого разматывать скатки. Где находили колбаски, записывали такого курсанта. Те, кто спрятал колбаски на палубе, сохранили добычу. А то, что в скатках нашли, все изъяли. Владельцев скаток в рабочую бригаду собрали и заставили убрать весь помет с корабля. В порядке наказания.

Грузились мы часа два или три. Переплыли на восточный берег Каспийского моря в Красноводск, откуда по дороге, минуя Ашхабад, приехали в какое-то маленькое местечко. Ехали на товарном поезде с двухэтажными нарами. Что интересно: когда проезжали пески, нам казалось, что там ничего не могло расти. На остановках приходили местные жители. Приносили огромные арбузы, дыни и виноград. И это в декабре месяце. Мы страшно удивлялись. Но они ничего за деньги не продавали: взамен просили или соль, или табак, или чай. Три вида бартера: если есть, то меняли, нет – тогда уходили.

Приехали мы в это маленькое местечко, разгрузились. Стоят две пустые казармы. Третья казарма являлась одновременно столовой и кухней. Еще одно маленькое двухэтажное кирпичное помещение занимал штаб. Продолжали учебу. Довольно-таки интересным способом. Он назывался «пеши по-танковому». Никаких танков не имелось, поэтому мы отрабатывали в наступлении танковый взвод и как ведется разведка на своих двоих. Ходили группой, имитируя движение боевой машины. В марте 1943 года поступает команда: всему курсантскому составу присвоить звание «лейтенант» или «младший лейтенант». Кто как себя чувствовал и сдавал зачет. Определяют нас в три группы для отправки в три областных центра: Свердловск, Челябинск и Тюмень.

Я прибыл в Свердловск в качестве командира танка – лейтенанта. Здесь каждое утро завтракали при штабе формируемой бригады. После сажали нас на грузовые машины и везли на завод «Уралмаш», где выпускали Т-34. Это огромнейшее предприятие: как сейчас помню, нам поручали брать траки и приносить их на площадку, где надо собирать гусеницы. Просили ни в коем случае не ошибаться, надо правильно закрепить спицы и заклепки. Это была наша обязанность. В старых вариантах Т-34, которые все еще продолжали выпускаться на заводе, сзади на корпусе имелся броневой щит, который приворачивался болтами. Вот нам давали такие простые задания: установить щит и прикрепить его на корпус танка. Каждый день занимались какими-то неквалифицированными работами.

Мы пробыли там где-то до мая 1943 года. Что интересно: занимали территорию бывшего пионерлагеря, позади которого располагалось небольшое озеро. Быть может, не широкое, но длинное, метров 700–800. Отрабатывали стрельбы. Из пулемета и из пушки. На озере ставились деревянные мишени. Для пулемета на расстоянии 400 метров, а для орудия – метров на 700. Вели огонь. Так отрабатывалась стрельба – самое главное на фронте.

Наконец-то нас определили в часть, в 197-ю Свердловскую танковую бригаду 30-го Уральского добровольческого танкового корпуса (в октябре 1943 года нашей части присвоили гвардейское звание, и мы стали именоваться 61-я Гвардейская танковая бригада 10-го гвардейского Уральского добровольческого танкового корпуса). Попал в 1-й взвод 1-й танковой роты 1-го танкового батальона. Все командиры танков и члены экипажей получили короткие хромированные стальные ножи с черной рукояткой и черной же деревянной портупеей. Наподобие «финки». Выдали прекрасное чистое шерстяное обмундирование. Портупеи. На фронте наш корпус немцы прозвали «Шварцмессер панцерн дивизион» – танковая дивизия «Черные ножи».

Началось сколачивание экипажей в Свердловске. Сейчас я не могу точно назвать имена и фамилии всех членов экипажа, но никогда не забуду, что у меня механиком-водителем был Евгений Кравченко, который на заводе занимался испытанием танков. Имел большой опыт вождения. Так что я был очень доволен, потому что в боевой обстановке механик-водитель – это главное. Он был подлинным виртуозом. Когда мы грузились на платформы, я еще думал: «Черт возьми! Ну как можно завести на такую узкую платформу танк без руководства!» Мой механик-водитель запросто заезжал на платформу безо всякой команды. Бах-бах – и он уже на своем месте. Вот что значит опытный специалист.

Затем мы направляемся под Козельск. Это сборный пункт. И оттуда уже на передовую. Нашей бригадой командовал полковник Яков Иванович Троценко. Прибыли на исходное положение где-то вечером, перед темнотой. Командир батальона собрал нас и рассказывает, что впереди, в шестистах метрах, находятся позиции противника. Но кто его знает, что там впереди. Разведки не проводили. Было видно, что в 400–500 метрах на скошенном поле сложены копны. Правда, мне, как и другим ребятам, выросшим в селах и деревнях, эти копны показались чересчур большими. Что интересно, а для нас получилось трагично: приказали в течение ночи закопать танк, чтобы гусеницы были спрятаны под землей. Что такое Т-34 закопать: это не так просто, ведь на танке по табелю имеется всего одна лопата, топор и кирка. Вот и все. Мы до этого в училище даже не изучали такое и не думали, что нам придется закапывать свою боевую машину. Начали выполнять задачу. Ну, одной лопатой и киркой работали. Чуть ли не руками вытаскивали землю, складывали ее в стороне, после выбрасывали, чтобы танк мог зайти. Кое-как выкопали капонир.

Теперь надо замаскировать. Орловская земля вся пересечена оврагами и речками. И нам сказали, что впереди в 75 метрах имеется овраг. Под руками ничего такого нет, чем маскировать машину. Залезли в кромешной темноте в этот овраг, на дне росли какие-то кусты. Мы вырывали куски травы и кустарника с грязью, несли к танку и цепляли то ли на ствол, то ли на корпус. Кое-как замаскировали.

Когда стало рассветать, на наши позиции налетела немецкая авиация. Бомбить стали передний край, целили по траншее, где сидела пехота. Там открытая местность. От разрывов бомбы поднялась сильная воздушная волна. Копны разнесло в стороны, и оказалось, что за ними стояли немецкие орудия. Только тут мы поняли, что немцы готовили для нас засаду. Мы ночью слышали какие-то разговоры на немецком, ведь в тишине звук на большое расстояние разносится. Но определить направление и место не смогли.

Тогда мы начали в том направлении стрелять. Я сделал три выстрела по вражескому орудию. Одним снарядом попал. У пушки все перемешалось. Теперь приказано выезжать из капонира, а борт подставлять под вражеское орудие тоже не хочется. Опасно. Но все равно надо ехать. Впереди этот овраг, кто его знает, с чем дальше столкнемся. Все маневры осуществляем на глазах у врага. Поворачиваем на 90 градусов, проезжаем где-то метров 150 и только к концу оврага начали выезжать, как снаряд попал в «ленивец». Вышли из строя радист и механик-водитель. Обоих ранило. Так как я имел опыт вождения танков еще в училище, то подменил механика-водителя. Сел за руль, включаю передачу – и в наступление. В последовавшем бою погиб командир батальона майор Рахматулин. Когда мы выехали от этих оврагов метров на 600, то наткнулись на нескошенное поле высокой ржи. За колосьями, как оказалось, также стояла немецкая артиллерия, и они нас там хорошо переколотили. Подожгли семь танков в батальоне. Комбат убит наповал. Руководить отходом стал заместитель комбата. Мой танк также понес потери, ведь механика-водителя я заменил только временно.

После побоища мы отступили. Дали другого механика-водителя. Он не шел ни в какое сравнение с Евгением Кравченко, которому так не посчастливилось в первом же бою. За Орловскую операцию я получил первую боевую награду, которой больше всего горжусь: медаль «За боевые заслуги».

Дальше нас вывели в резерв, пополнили и отправили в состав 4-й танковой армии. В конце февраля 1944 года вошли в состав 1-го Украинского фронта. Приняли участие в Проскуровско-Черновицкой операции. Наступали в районе города Волочиск на линии Гречаны – Тернополь. Бои развернулись у станции Подволочиск. Здесь мне довелось захватить в плен немецкое отделение. Подошли мы к городу, наш 1-й танковый батальон находился в передовом отряде всей бригады. В темноте. И где-то на рассвете командир батальона (от всего батальона к тому времени из-за боев осталось семь или восемь танков) говорит: «Вот впереди по карте железнодорожная станция, которую нам приказано взять. С левой стороны город. Впереди по карте речушка. Противная: узкая, но глубокая». Комбат посылает пять человек в разведку: саперов и разведчиков из числа танкового десанта. Они должны были разведать, что происходит на станции. И главное, посмотреть, что из себя представляет мост через эту речку. Группа ушла. Минут тридцать или сорок их не было. Потом появляются. Докладывают: «Мост исправный, на станции три эшелона: два без паровоза, с погруженными танками, есть даже «Тигры» и «Пантеры». Один эшелон уже с паровозом стоит под парами». Но дело в том, что немцы умно сделали: они на деревянном мосту подрезали вертикальные подпоры в воде, так что нельзя увидеть. Казалось, будто бы все исправно.

Первые четыре танка спокойно прошли. Мост после первых трех танков выгнулся дугой, я был четвертым по очереди. Думаю, наверное, мне придется в воде побывать. Сидел вверху в командирской башенке и предупредил механика-водителя, чтобы он ехал потихоньку и не умудрился свалиться в воду. Тот выполнил все мои указания и только, когда мы почти перебрались, резко включил скорость, иначе бы танк вместе с рухнувшим мостом упал в воду. Моя задача заключалась в том, чтобы двигаться вдоль речки, в конце деревни Фридриховки занять место и не пропускать по дороге немецкие войска. Уже стало светать. Я наблюдаю в прицел при движении, что впереди окопы. Знаете, когда окопы свежевырытые и не замаскированы, то они прекрасно видны издалека. Так что я посмотрел: в одном месте земля желтеет и в другом также. Потом вдруг появилась каска. Появится – опустится, появится – опустится. Немцы, как позже выяснилось, поднимали каску на каком-то шесте. А я-то думал, что это немец выглядывает и опять опускается. Так что приказал механику-водителю остановить танк, метров за 600 до окопов. Из спаренного пулемета прицелился и, как только в очередной раз появилась каска, нажал на пулеметный спуск. Огонь. Каска опустилась.

Прошло минут пять, и опять эти фокусы начинаются. Тогда приказал заряжающему: «Заряди-ка осколочный снаряд!» А на танке всегда были такие типы снарядов: бронебойные, осколочные и подкалиберные. Заряжает он осколочным, я по этому брустверу выстрелил. Снаряд разорвался где-то поблизости. Прошло с десяток минут, и немцы выбросили белый флаг. Точнее, подняли белую тряпку. Тогда я приказал механику-водителю подъехать немножко ближе. Осталось до окопов метров 400. Я знаю, что ближе нельзя подъезжать, потому что есть фаустпатроны и запросто могут меня поразить. Ведь откуда я знаю, что у врага в окопах имеется. Через некоторое время поднимается и выходит из окопа один немец. За ним второй, третий… Всего вышло пять человек. Я из танка не вылезаю, кричу через открытый люк: «Хенде хох!» Те слова, что я еще знал со школы. Что-то еще болтал и руками махал. Требовал подойти поближе. Поняли, подошли. У каждого на спине зимние теплые ранцы из крепкой кожи. Без оружия. Остановились от танка метрах в тридцати. Вылезаю из танка, вытаскиваю свой револьвер, взвожу у него курок. Даю команду построиться. Они в ряд выстроились. Дальше приказываю выложить все, что у них есть в ранцах. Откуда я знаю, возможно, у кого-то оружие запрятано. Выкладывают из ранцев содержимое. Когда я начал выложенное рассматривать, то каждого спрашиваю, есть ли «пистоль». Немцы все время смотрят почему-то на левый фланг. Не понимаю, в чем же дело. У одного посмотрел, второго, третьего. У одного оказался штык. Я его забрал. Каждого пальцем тыкаю в грудь. Спрашиваю, есть ли «пистоль». Мотают головой и первый, и второй, и третий. Когда подошел к четвертому или пятому человеку, он внезапно говорит: «Я по-русски понимаю». Ничего себе. Начал рассказывать, что сам из Коломыи, есть дочка, которая служит в ансамбле песен и плясок Красной Армии. Короче говоря, толковали-толковали с ним, но что с ним говорить. В итоге говорю радисту: «Бери автомат и веди их на мост, надо же его отремонтировать. Как отведешь и наткнешься на наших, то доложишь и назовешь мою фамилию, что это я послал тебя». Он увел. Пришел обратно, рассказывает, что мостом занималось всего семеро саперов, которые страшно обрадовались пленным. Говорят ему: «Хорошо, что танкисты прислали «помощников».

Дальше вошли в Польшу. Начались бои. Здесь запомнились тяжелые и изматывающие марши по 300 километров. Мне приходилось садиться за рычаги вместо механика-водителя, который уже не мог вести машину. То ли я уже имел опыт, но без проблем шел по незнакомой местности. Механик-водитель уставал очень сильно, ведь мы безостановочно шли вперед днями и ночами. К январю 1945 года меня повысили до старшего лейтенанта и поставили командиром взвода. Наш 1-й взвод постоянно находился в разведке. Помню один случай. Впереди река. В ночное время подошел наш батальон за два километра от переправы. Комбат всех нас, командиров танков, собрал и говорит: бригаде приказано взять переправу и город Бендзин за ней. Но нам неизвестно, заминирован ли мост. Для проверки послали наш разведвзвод. В ночное время мы отклонились от основной дороги к переправе на два-три километра южнее. Командир батальона, когда запросил по рации, где мы находимся, то я ему доложил, что там-то. Тогда он по рации замечает: «Вы ошиблись. Вам надо повернуть на 90 градусов и проехать вдоль реки к мосту».

Хорошо, что вдоль реки шла шоссейная дорога, которая вела прямо к мосту. Прибыли. Кто его знает, что творится. Мост пустой, охраны никакой. Механику-водителю говорю: «Давай поворачивай на быструю скорость». На танке три сапера и два разведчика. Говорю саперам: «Когда мы будем проезжать мост, нам надо на скорости пройти. Соскакивайте и смотрите, возможно, мост где-то заминирован. Тогда выполняйте разминирование, в первую очередь отрезайте проводку». Мост мы проехали быстро. На той стороне немцы только очухались, по всей видимости, батальон охраны моста. Так что стали с остервенением бить из пушек и пулеметов. Получилась целая трагедия. Те мои танки, которые стали входить в городишко, оказались под обстрелом фаустов справа и слева. Оба танка загорелись. Мой Т-34 прошел правее, обошел первые дома. Я за какой-то домик поставил танк и смотрю: уже светает, через деревья без листьев виден небольшой садик. На возвышенности стоят орудия. Это была та самая полубатарея дальнобойных орудий, которая стреляла по нашему батальону, когда мы были еще в двух километрах от моста. Быстренько сажусь за прицел, навожу через деревья. Посылаю первый осколочный снаряд. Затем второй, третий. Две пушки полностью уничтожил. Остальные враги отступили.

Когда я сейчас вспоминаю следующий случай, произошедший в Германии, то самого смех берет. Мы натолкнулись на какую-то деревушку, и ротные начали каждому командиру танка ставить задачу. Мне поставили такую цель: вдоль деревни идет шоссейная дорога (у немцев всегда были прекрасные дороги), и надо занять такую позицию, чтобы дорога хорошо просматривалась в обе стороны. Мой танк стоит на обочине. Думаю, куда же его поставить так, чтобы замаскировать, ведь «Тигр» меня на 900 метров запросто подобьет. Зашел в один немецкий двор, посмотрел, что там слишком много разных построек, и решил, что здесь танк не развернется по-нормальному. Зашел во второй двор. Оказалось, что тут посвободнее внутри. Поставил Т-34 за домом. В случае чего быстренько танк выведу, и он станет вести огонь.

Вылез из Т-34, в руках револьвер. Пока я рассматривал место стоянки, открывается дверь в доме, выходит человек в немецких брюках из материала, очень похожего на наши хромовые сапоги, в нательной рубашке. Сам держит в руках овчарку. Думаю, это эсэсовец. Он отвел овчарку и посадил ее у небольшого сарайчика во дворе. Собака села от меня метрах в 25 и смотрит. Не лает. Думаю, что же с ним делать, как вести разговор, и тогда внезапно заявляю: «Битте!» И показываю руками, что он должен снять свои прекрасные штаны. Немец меня понял, зашел в комнату, выходит оттуда и держит в руках блестящие штаны. Показываю ему, что их надо положить на землю. Зачем же я давал такие глупые команды, ведь он легко мог так поступить: зайти в дом, взять оружие и из окна меня же пристрелить. Счастливо отделался. Так что я забрал эти штаны и получил первый в своей жизни непродуктовый трофей. Положил их в танк. Позднее попросил тыловика из взвода обеспечения отослать их матери. Она получила и мне потом отписала: «Ты знаешь, у меня штаны запросто на базаре купили!» Во время войны я свой денежный аттестат отправлял матери, ведь на ней остались две бабушки и две сестренки, отец и я воевали на фронте. Что случилось с пленным? Дал команду пехотному хлопцу вызвать отделение, рассказал, что в доме сидит немец. Я пленному скомандовал опять уйти с овчаркой в домик. И закрыл его на засов снаружи. Уж не знаю, куда эсэсовца дальше отправили: в штаб ли бригады или еще куда-то.

Снова пошли бои. Меня назначили командиром 2-й танковой роты. Довелось участвовать в сражении за Берлин. После тяжелейших боев наш корпус сосредоточился южнее города. Вечером пятого или шестого мая мы заправляли танки горючим и боеприпасами. Настроение уже мирное. Спокойно вокруг. Внезапно комбат вызывает командиров рот и взводов. Совещание. Объявляет: «Нам предстоит вместе с бригадой двигаться на Прагу. Ускоренным маршем». Начали движение. Вначале по немецкой автостраде. Шли на четвертой или даже пятой скорости. По всей автостраде валялись куски разорванных танковых гусениц. Были во время движения на Прагу стычки с немцами. Самым опасным оказалось прохождение Рудных гор. Они невысокие, но там очень много оврагов, в том числе глубоких. Внизу протекали речки. А были такие места, что дорога идет так: с левой стороны скала, а с правой обрыв. Приходилось командиру танка сходить с машины, идти вдоль обрыва и смотреть за движением Т-34, чтобы механик-водитель не умудрился где-то соскочить с пути. Дорога узкая, проходы сложные. Кое-как пробрались.

Те механики-водители, которые еще остались из числа заводских, попросились преодолевать горы первыми, потому что были такие овраги, что спуск составлял тридцать пять градусов и таков же был подъем. Когда уже прибыли в Прагу, то партизаны и восставшие, встречавшие нас, говорили: «Мы никогда не думали, что танк может выйти из этого оврага». Т-34 проходил, это виртуозная машина.

Чехи встречали нас великолепно. Мальчишки подбегали к танкам, как будто на заказ, с ведрами холодной воды. Для нас она после марша была вроде меда. Подходили к каждому танку, угощали. В то время уже цвела сирень, и ее охапками раздавали каждому танкисту. Народ от мала до велика кричал от радости и хватал нас за руки. Целовались и обнимались. Хотя у каждого танкиста руки были черными. В Праге, когда война закончилась и 9 мая 1945 года объявили о капитуляции Германии, поднялась огромная радость. Одновременно у каждого в груди жила грусть. У меня был на фронте хороший друг, Николай Юдин, который погиб 2 февраля 1945 года в бою у города Штейнау. Когда брали мост, он на подступах погиб от осколка снаряда. А в апреле 1945 года ему посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Так вот, даже в День Победы бои еще не закончились. Пражане подходили к танкам и говорили: «Смотрите, на той стороне за кустами закопаны танки и пушки. Там у немцев очень много людей и техники». По идее, надо спрятаться, но ведь нельзя, приказано форсировать реку. И входить в город. Первый танк при атаке был сожжен, остальные начали бить снарядами по той стороне. Залпы давали крепкие, оборона рухнула. И мы пошли вперед. По нам никто больше не стрелял. На этом война для меня закончилась. С 1943-го по 1945-й воевал в одной части, которая к концу войны стала называться так: 61-я Гвардейская танковая Свердловско-Львовская ордена Ленина, Краснознаменная, орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого бригада 10-го Гвардейского танкового Уральско-Львовского ордена Октябрьской Революции Краснознаменного орденов Суворова и Кутузова добровольческого корпуса.

– Как вы были награждены во время войны?

– Не скажу, что я чем-то выделялся на передовой. Воевал как все. Из-за того, что часто посылали в разведку, довелось больше сталкиваться с противником. Отсюда и награды. На фронте мне вручили ордена Красной Звезды, Отечественной войны 2-й степени, Красного Знамени и Александра Невского. На фронте дважды вызывали перед строем всего батальона, благодарили за мужество и смелость. И оба раза отправляли представление на звание Героя Советского Союза. Но не получилось что-то в штабах.

– Как вы оцениваете сколоченность танкового экипажа?

– О, это была настоящая дружба. Знаете, у меня были разные ребята, разных национальностей. Крепко дружил с членом экипажа евреем Мальваном, который у нас занимался снабжением продуктами. Когда в конце марта 1944 года мы заняли Каменец-Подольский, то там наткнулись на несколько штабов немецких танковых дивизий. Солдатки стали лазить по штабным машинам. Несли немецкие шоколадные плитки, всевозможные шпроты и мясные консервы. Мальван приходит и говорит: «Знаете, вон в той машине я нашел немецкую тушенку с жиром в маленьких баночках на один раз». А у нас на танках всегда стояли запасные баки с горючим. Они к тому времени были израсходованы, бак пустой. Так что Мальван отвернул задвижку – внутрь баночка легко проходит – и стал прятать туда трофеи. Почему так прятали? Замполит батальона ходил и проверял, нет ли у кого запасов водки и трофеев. Замполит всегда знал, на каком танке что есть. Как-то завтракаем, Мальван вытаскивает эти баночки, раскрывает. И тут появляется замполит. Видит баночки и говорит: «Ага, так вы запас имеете хороший, а почему командование батальона не можете угостить?» Мы на радостях согласились, ведь в первый раз за все время не стал отбирать и обыскивать. Естественно, к баку Мальван не полезет, но в танке еще оставались какие-то баночки. Он их принес и отдал замполиту. Тот поблагодарил и ушел. Мальван говорит: «Сейчас я закрою сверху этот бак, чтобы не подумали, что мы там попрятали баночки». Там оставалось больше сотни консервов. Но не получилось у нас ими воспользоваться. После освобождения Каменец-Подольского наш танк выставили в порядке охраны где-то на окраине города. В километре от окраины стоял фольварк, небольшой кирпичный домик. Мы двинулись вперед и поставили за него танк. К вечеру все нормально. Утром смотрю: на расположенной дальше возвышенности стоит немецкий танк. Когда пригляделся в бинокль, это оказался «Тигр». Думаю, появись я из-за домика, сразу же расстреляет. По всей вероятности, он заметил наш танк. Я вышел из Т-34 с биноклем и, пригибаясь, отошел на метров 20 или 30. Лежу в кустах и наблюдаю. Ну что там разглядишь: стоит немецкий танк, весь экипаж сидит внутри. Вокруг никого. Тут ударил один снаряд по домику, а что такое 88-мм снаряд? Четверть домика вывалил. Второй снаряд. Он заставлял нас убраться, другого выхода нет. Но если мы днем выходим из-за домика, то нам крышка. Хотя команды никакой на возвращение не было, я принял решение вечером отступить. Сзади камыши, возможно, когда-то эта местность была заболочена. Как будто по виду засохшая. Но кто его знает, возможно, человеку по ней пройти легко, а танк провалится. Механик-водитель, москвич, хороший парень, уговорил меня: «Давайте я через камыши пройду, мы укроемся!» Когда он задним ходом пытался развернуться в камышах, то застрял по завязку. Гусеницы практически полностью зашли в болото. Как мы ни крутились, но под огнем «Тигра» танк сгорел. Пришлось его покинуть.

– Сколько раз ваш танк был подбит за время войны?

– Я трижды горел в танке. Последний раз хорошо помню. Мы получили задачу занять какую-то деревушку. Разведвзвод – это такая организация, что всегда именно ты получаешь первые снаряды. Кто его знает, что нас ждало впереди. По карте надо проехать лес. Командир бригады подошел к комбату и говорит: «Разведка доложила, что впереди как будто никого нет. Вы смотрите осторожнее там, потому что немцы могут быть в лесу или на опушке. Или еще где-то, ведь для танка самое опасное оружие – это фаустпатрон». Он был абсолютно прав. Где фаустник сидит – в окопе, или в лесу, или в доме, – мы не знаем. Проехал я от опушки где-то метров сто – сто пятьдесят. И тут же полетели фаусты к танку. Первый снаряд разорвался поблизости. А взрыв фаустпатрона – это сила. Но я почувствовал страх только тогда, когда позади танка разорвался снаряд. На мне был летный шлем, который мне откуда-то принесли танкодесантники. Он был аккуратнее танкового и удобнее. И я ощутил, что по лицу потекло что-то горячее.

После понял, что, когда снаряд разорвался, я стоял в танке, рост мне позволял выглянуть из люка. Осколком попало в темечко. Три осколка там и сейчас сидят на память. Водителю говорю: «Я ухожу». Бригадный пункт находился примерно в семистах метрах от деревушки. Из танка вышел, даже скорее вылетел. Впереди от артиллерийского снаряда воронка. Прыгнул в нее. Просидел минут пятнадцать или двадцать. Теперь мне надо добраться до штаба бригады, там медицинский пункт. Под руками ни бинта, ничего. Кое-как добрался до командного пункта. Там меня перевязали, посадили в машину и отправили в медсанбат. Оттуда попал в армейский госпиталь в местечке Зарау. Пробыл месяца два, пока не вылечили. Это первое ранение. Второе ранение: получил небольшой осколок под левый глаз от мины. Сидели мы в подвале в одной из немецких деревушек. Собралось две группы: расчет с батареи, которая наступала вместе с нами, и наш экипаж. Напротив окна почему-то я сел чуть в стороне. Окно было открыто. Внезапный налет. Мина разорвалась во дворе. Осколки полетели через окно, и я получил маленький осколок. Остальные уцелели.

– Как вы отдавали команду механику-водителю?

– У нас в танкошлемах имелась переговорная связь, но дело в том, что в ней в боевой обстановке, когда мотор гудит, а кругом стрельба и так далее, разобраться очень трудно. Мы договаривались так: я набрасывал на механика-водителя «узду» из веревки, которую мы между собой называли хомут. Если я дерну за правую сторону, то танк поворачивался направо до тех пор, пока держу веревку. Налево такая же ситуация. А если я держу сразу за две веревки, то надо останавливаться.

– Какова была иерархия в танковом экипаже?

– Я командир танка, за мной шел механик-водитель, после орудийный номер, заряжающий и стрелок-радист, последний по статусу. Он сидел справа от механика-водителя с ручным пулеметом. Дело в том, что если сядешь на место стрелка-радиста и смотришь в прицел, то видно совсем немного. Поэтому он стрелял, по сути дела, наугад. Для запугивания врага, а не чтобы попасть.

– Ваше отношение к своей машине?

– Я очень доволен своим Т-34. Он требует обслуживания и ухода. И если ты хорошо ухаживаешь и следишь за пушкой, после каждой стрельбы начинаешь драить орудие, чистить пулемет, то в бою он не подведет. Это очень важно. А механик-водитель проверял двигатель. Хороший механик-водитель любую неисправность с ходу замечал.

– Как вы оцениваете подготовку танкистов?

– Подготовка проходила в боевой обстановке. Учебных часов наезда, особенно у механиков-водителей, было очень мало. Чем больше человек воевал, тем больше имел практику. С другой стороны, и учеба нужна: ты не поведешь машину, если не знаешь хотя бы минимум.

– Танки всегда шли своим ходом или бывало такое, что вас подтягивали тягачи?

– Нет, только своим ходом. Когда мы шли по направлению на Львов, то были такие моменты, когда танк забирал с собой на прицеп машину с боеприпасами. В то время в корпусе служили «Студебекеры», мощные грузовики. Все равно, хотя они имели и передний, и задний приводы, весной 1944 года пошла страшная распутица, нам приказывали танками не идти по дорогам, а только по обочинам. Грузовик прицепим, проедем полкилометра, и вырывает у «Студебекера» мост. Тот тут же останавливается. Поэтому мы решили больше такой способ не применять, потому что грузовики быстро выходят из строя.

– Какие наиболее уязвимые для артогня противника были места у танка, кроме бортов?

– Трансмиссия. Если сверху на нее попадает осколок от снаряда, то сразу же глушится мотор.

– Что было самым ненадежным в Т-34?

– Мне показалось, что у Т-34 все надежное. Если и были какие-то технические неисправности, то их быстро устранял механик-водитель. Я, например, могу точно заявить, что мы никогда не останавливались в бою, чтобы что-то такое подводило.

– Гусеницы на Т-34 рвались?

– Очень редко. Однажды при обстреле попал снаряд в носовую часть, разбил ведущий каток и трак согнул. Пришлось вставать, один трак выбрасывать и натягивать все остальные. Но в запасе траки на танках всегда были.

– Какие преимущества вы могли бы выделить у Т-34?

– Маневренность и быстроходность машины. Она свободно разворачивалась, легко набирала скорость. Та же «Пантера» была более неповоротлива. Да и Рудные горы, где проходили Т-34, такие танки, как «Тигр» или «Пантера», не смогли бы овраги преодолеть.

– Кто был вашим наиболее частым противником?

– Большей частью артиллерия. И она была самым опасным. Первый выстрел всегда оставался за противотанковым орудием.

– Насколько эффективной оказалась вражеская авиация против советских танков?

– Самым страшным для нас оказалась немецкая разведывательная авиация. День и ночь висела «рама» в небе. Казалось, что она улетала. Потом смотришь: опять эта чертова «рама» висит. Подходит ночь – она нас все равно сопровождает. А вот сильный авианалет я застал один-единственный раз, в первом бою. Тогда метрах в двух от соседнего танка разорвалась авиабомба, Т-34 перевернуло набок, и там образовалась большущая воронка.

– Что делали танкисты, когда попадали под авиабомбежку?

– Сидя в машине сверху, наблюдаешь, когда немцы бросают бомбы. У них так проходило: штурмовики налетали парами. Один пикирует и бросает бомбы, одну или две, а второй включает чертову сирену, которая раздирает все внутри. Смотришь – летит бомба. Сразу не определишь, куда она летит. Перелетит или не долетит. Чаще всего происходили недолеты. Это я хорошо помню. Механик-водитель сидит, как у нас называлось, «на мази». Дашь ему команду «вправо» или «влево» – он тут же отскочит метров на тридцать или двадцать. Немцы, я вам скажу, крайне редко когда могли попасть по танку.

– Стреляли с ходу или с коротких остановок?

– Только с остановок. С ходу конструкция орудия Т-34 сделать хоть сколько-нибудь прицельный выстрел не позволяла. Любая колдобина – и пушка тут же сбивалась с прицела. Надо было обязательно делать короткую остановку. Уже последние модели танков Т-34–85, которые получал корпус, имели более сбалансированную систему наведения. Но все равно стреляли с остановок.

– Кто был обязан следить за боекомплектом Т-34? Существовали ли какие-то нормы расхода боеприпасов?

– Нет, таких норм не было. Следили, смотря по обстановке. Было так, что все запросто выходит, весь боекомплект. Обычно после боя оставались только пулеметные диски, их всегда много. Пополняли же боекомплект бригадные тыловые службы. Они же подвозили горючее. Мы сами приходили к грузовикам и получали деревянные ящики со снарядами, которые потом приносили к танку. Про запас ящики ставили даже на борту, потому что боекомплекта Т-34–85, откровенно говоря, не всегда хватало. Но это было очень опасно, ведь даже если из пулемета попадет снаряд, то получится взрыв. Так что за этим следили и постоянно подвозили резервы.

– Какая наиболее типичная задача ставилась вам в прорыве?

– При прорыве мы всегда выходили за пределы пехотных подразделений и действовали в глубине территории противника. Даже так происходило, что немцы не ожидали, что так скоро у них появятся советские танки.

– Приходилось ли вам воевать в городе?

– Да. Главная сложность ведения городского боя заключается в борьбе с фаустпатронами. Танковый десант по инструкции должен составлять пять-семь человек. В реальности же было так: комбат стрелкового батальона находился на танке нашего комбата, с ним десяток-полтора пехотинцев. И дальше по убывающей. В итоге у командира линейного танка три или четыре стрелка, а то и того не было. Когда пехота есть, то намного проще воевать в городе: они быстрее замечают, откуда стреляют, из какого дома и окна. Своевременно подсказывали, где противник. Я относился к десантникам нормально. Ведь внутри танка проще сидеть, когда противник ведет стрельбу из пулемета или карабина. А пехотинцу надо спрятаться. Использовали наш корпус или башню. Командовал ими свой командир, мы от него только получали информацию. В конце войны я стал командиром танковой роты, тогда со мной на танке находился стрелковый ротный. Мы между собой договаривались. Если, предположим, деревню занимали, то ротный приказывал своим стрелкам: «Смотрите, пожалуйста, чтобы никто не подступил к танку». Ведь вывести танк из строя можно было запросто из фаустпатрона. Немцы даже в подвале сидели, попробуй найти их там. К примеру, Т-34 проходит по деревенской улице, и вот откуда ты знаешь, в каком доме и кто сидит на крыше. Да и из окна или из подвала легко стрельнет. Кругом их было полно. Под конец войны у немцев имелись специальные подразделения, вооруженные только фаустпатронами.

– Во время боя в городе танковые люки закрывали?

– Я лично не закрывал, и большинство танкистов аналогичным образом поступало. С закрытыми люками ты остаешься оторванным от реальности боя, слепым. Открытый люк нужен, ведь пока ты посмотришь в прибор наблюдения, что ты увидишь. Крутишь-крутишь, только кое-что видно. А выглянешь, сразу все увидишь.

– Что делать, если во время боя перебьет гусеницу?

– Пытались отремонтировать на месте. Все зависело от вида боя и от того, насколько интенсивно бьет противник. То ли можно заниматься, то ли нельзя. Гусеницы у нас были стальные. Когда мы шли по дороге на Прагу по шоссе, шуму было страшно много.

– Производилась ли чистка гусениц?

– Некогда было этим заниматься. Когда выходили из боя на переформировку, например, когда в Брянских лесах несколько месяцев провели после Орловской операции на формировании. Тогда просматривали гусеницы. Ведь что такое чистка? Там главное, чтобы все спицы, которые соединяют траки, не были погнуты. А все остальное неважно: гусеница – это крепкая вещь. Уже в послевоенное время, когда стали танки ставить на подмостки, то гусеницы не то что чистили, а даже черной краской красили. Это уже происходило при установке в танковом парке.

– С танками противника довелось столкнуться?

– А как же. Мы никогда не уклонялись от боя с немецкими танками. Не знаю такого случая, чтобы кто-то прятался или уклонялся. Когда ставится задача, это все-таки танк, такая фигура для противника, что ее не спрячешь. Постоянно с ними сталкивались.

– Сколько на вашем боевом счету вражеских танков?

– Не больше четырех танков. Один эпизод мне запомнился на всю жизнь. Бился с «Пантерой». Произошло это на польской территории. Деревушка. Комбат выяснил, что ее занимает противник. Где-то рано утром меня, взводного-1, и командира второго взвода собрали на совещание. Поставили задачу: второй взвод наступает в таком-то направлении, я одним танком иду левее. Захожу с левой стороны на южную окраину деревни. Когда подошел к опушке деревни, то решил дальше двигаться через лощину. Второй взвод открыл огонь. И я заметил, что стреляет пушка по танкам второго взвода, а с левой стороны за сараями притаилась «Пантера». Я левее от нее, думаю, как же так незаметно сделать, чтобы подобраться поближе? Даю механику-водителю команду подъехать. К счастью, лощина шла через всю деревню. Ему поручил немножко проехать и остановиться. Мне из лощины все-таки видно, где стоит танк врага. Заряжающему приказываю: «Заряди-ка бронебойный снаряд». Он зарядил, я в перекрестье прицелился. Стрелял неплохо. Навожу на «Пантеру». Даю выстрел. Первым получился маленький недолет. Заряжаем второй. Я чуть повыше беру прицел. Огонь. «Пантера» загорелась. И сгорела дотла. С первого попадания. Орудие подбили танки второго взвода.

– Обычно с какого расстояния вели огонь по танкам противника?

– Только с близкого расстояния. Когда брали Подволочиск, дело происходило вечером. У немцев что хорошо: очень много пехоты. Она привязана к танкам, взад и вперед бросает ракеты, освещает местность. Так что мы только из-за укрытия на 100–150 метров били по танкам врага. В этой засаде наш батальон уничтожил семь танков противника.

– Самый опасный немецкий танк-противник для Т-34?

– «Тигр». 88-мм орудие имело мощную силу. Оно с расстояния в километр легко выводило из строя Т-34.

– Как вы можете прокомментировать высказывание: «Танки воюют вдоль дорог». Случалось ли марши по бездорожью совершать?

– Разные бывали случаи. Могли и по бездорожью идти. Большей частью в прорыве в первые дни мы только через поля, по окраинам и шли, потому что дороги противник всегда простреливал. Заранее готовил позиции. Так что старались их обходить.

– Как определяли, сможет ли танк пройти по мосту, если нет знака о грузоподъемности мостового покрытия?

– Инженерные службы больше разбирались в том, какая опора и сколько выдержит деревянный мост. А если мосты кирпичные или железобетонные, как мы встретили в Польше, то они легко выдерживали вес от 60 тонн и выше.

– Снабжение запчастей было хорошо налажено?

– В каждой танковой бригаде имелась «ремонтная летучка»: бронетранспортер или танк без башни, к нему полагалось пять-семь ремонтников. Они занимались мелким ремонтом в боевой обстановке. То, что можно было сделать после боя или прямо в бою, они четко делали. Даже вплоть до того, что меняли неисправное орудие.

– По какому разряду вас кормили?

– Кормежка была отличная. Был такой случай, когда три или четыре дня в прорыве не появлялась наша полевая кухня. Все зависело от обстановки. Вот я помню, когда мы во время Орловской операции выходили на передовую, то попробуй пройти через леса, поспеть за танками машиной. Там и танк-то еле-еле кое-где выворачивает, а машина уж точно не пройдет. Так что в такое время, чтобы не голодовать, запасались консервами и разживались трофеями на немецких складах. На территории Польши, когда мы остановились после боя в каком-то городишке, поляки стали откуда-то таскать круги сыра. Я Мальвану говорю: «Ты побеги и посмотри, откуда несут». Тот пошел. Где-то минут сорок его не было. Приходит: под мышками тащит два круга сыра. Рассказал, что он нашел сырный завод, поляки с него все и тащили. И мы запаслись.

– Перед прорывом танковому экипажу обычно давали с собой НЗ. Как с ним поступали?

– Смотря по тому, был ли дополнительный запас продуктов на машине. Если не было, то НЗ быстро уходил. Может быть, не сразу, а через какое-то время. Но мой экипаж за время нахождения в боевой обстановке никогда не испытывал такое чувство, что нет запасов. Все время что-то имели. В том числе всевозможные спиртные напитки. Не разрешали на танке их держать. Строго-настрого. Замполит ходил и требовал, чтобы ни в коем случае не пили. Но люди умудрялись. На танке имелся небольшой бачок для воды. Его заполняли спиртным. Как замполит приходит, так сразу же начинает лазить. Ищет, где бачок с водой, почему не на месте (он специально крепится внутри башни). Начинаем брехать: мол, то ли потеряли, то ли выбросили, черт его знает. А был случай, когда находил. Не то что ругал, а выливал. Как жалко было, черт возьми! Когда стояли под немецким городом Бреслау, оказалось так, что рядом с расположением нашего танкового батальона располагается подвал. Спустились в него, а там стояли бочки справа и слева от входа. Пятисотлитровые. Выход шел через краники. Пощупаешь, сделаешь глоток или два, дальше к другой бочке идешь. После пары дегустаций в голове закрутилось. А рядом какая-то кошелка стояла со спиртным. Мы в бачок налили этого спиртного и из бочки долили. В итоге получилось черт его знает что. Все перепуталось. Выпьешь стакан или даже половину, через пару часов уже язык не поворачивается.

– Были ли случаи ведения боя ночью?

– Очень часто. Ночной бой – это самый сложный бой. Он несет много неожиданностей. Тут и днем не во всем можно четко разобраться, где свои и где чужие, а ночью тем более. Стреляют с той стороны – то ли немец, то ли свой бьет по ошибке. Не сразу находились. Были случаи, когда по своим стреляли. Перед боем обычно предупреждали, что так ни в коем случае делать нельзя. Несколько раз даже наказывали за явную ошибку. В ночном бою передовой отряд нашей бригады ушел, а часть отстала. Впереди завязался бой. Мы подошли и стали бить. Думаем, что это немцы. Оказалось, свои. Много снарядов полетело в ту и в другую сторону.

– Как организовывалось взаимодействие с артиллерией?

– Это не наш уровень. Этим занимались командир бригады и начальник артиллерии корпуса.

– Как долго обрабатывали артиллерийским огнем позиции противника перед вводом в прорыв танкового корпуса?

– Смотря какая операция. Были и десятиминутные налеты, и побольше. Наша бригада после подхода ко Львову сражалась за деревню, которая дважды переходила из рук в руки. После занятия этой деревни нас направили под Броды. Здесь окружили очень большое скопление противника. Артиллерийская подготовка длилась несколько часов. Мы стояли в лесу, километрах в полутора от передовой. Поэтому артналет я видел своими глазами. Очень сильная была артподготовка. На позициях противника было настоящее месиво.

– Опасались ли немецких фаустников?

– А как же. Особенно на немецкой территории. Там в последних боях сражались все мужчины поголовно: начиная от подростков и заканчивая стариками. Все они были вооружены фаустпатронами. Я как сейчас помню, как лежит на обочине старый-престарый человек. Что ему делать на фронте?! Лежит с этим самым фаустпатроном на открытой местности. Хотя бы спрятался. Нет, как будто специально под пулю подставился.

– Как с пленными немцами поступали в прорыве?

– Точно вам не скажу, но уже в конце войны, перед битвой за Берлин, мимо нас шли тысячи и тысячи пленных немцев. Наших охранников там было совсем мало, иногда смотришь: идет тысячная колонна, а ведет их справа и слева один автоматчик. На фронт едут наши колонны, а нам навстречу уныло бредут пленные. Мощное зрелище.

– Большие потери были в 61-й гвардейской танковой бригаде во время прорывов?

– Самые большие потери в одном бою, которые мне довелось увидеть в бригаде: это те семь танков в первом же боестолкновении. Кроме того, во время Львовско-Сандомирской операции в нашем батальоне сожгли много танков. Вообще, танкистам всегда в прорыве доставалось. В годы войны я даже думал, что пехотинцам проще, чем танкистам. Стрелок где-то в воронке укрылся, и он спрятался. А эта стальная махина выйдет на передовую и тут же становится великолепной целью, ее со всех сторон видно.

– Как относились в войсках к партии, Сталину?

– Если на всех митингах и построениях начиналось с Иосифа Виссарионовича Сталина и заканчивалось ним, то все за него стояли. Не меньше боевых наград каждым советским воином ценились грамоты и благодарности от Сталина. Я как сейчас помню, мы стояли уже после войны в одном немецком городке. Впереди аэродром, рядом ангары немецкие, где в свое время находились немецкие танковые дивизии. Таких прекрасных зданий даже для личного состава никогда не видели: все утепленные, великолепно отремонтированные, со всеми необходимыми запасами. На аэродроме стояла 286-я истребительная авиационная дивизия под командованием гвардии полковника Василия Иосифовича Сталина. Его боготворили. При этом, вы знаете, у нас, танкистов, были с авиаторами какие-то очень неприятные взаимоотношения. Как только вечером в клубе танцы – значит, они обязательно сопровождаются дракой. Летчики бьются с танкистами. Были такие моменты, когда выскакивали из кафе через окна.

– Что было самым страшным на фронте?

– Я вам отвечу так. По себе чувствую, что на передовой человек превращался в какое-то подобие камня. Как будто ничего не страшно. Вначале, пока ты не был обстрелян, чувствуешь страх. То там снаряд попадет, то пуля, а потом уже, по ходу боевых действий, приходило безразличие. Мысли крутились вокруг одного: лишь бы я видел противника, победил и справился с поставленной задачей.

– Как мылись, стирались?

– Вшей, бог мой, было множество. Когда мы вышли в Брянские леса на пополнение, то каждый батальон сделал так: офицеры для себя вырывали блиндажи, солдаты для себя, закрывали их мхом, листьями. Ставили буржуйку, большую железную бочку, мы размещались вокруг этой бочки. Снимали с себя гимнастерки и нательное белье, сидели, вытряхивали и вылавливали вшей. У нас был командиром танка в 1-м танковом батальоне будущий Герой Советского Союза Григорий Чесак, и он говорит: «Зачем это, я вот сейчас выверну наизнанку и одену, пусть вши замерзают снаружи». Сел поближе к бочке и решил таким образом их всех пожечь. Так что и вшивость была.

– Женщины у вас в части служили?

– Да, санинструкторами. Относились к ним очень и очень нежно. Им приходилось, быть может, даже трудней, чем любому члену экипажа. Видя на поле убитого или раненого, она, невзирая на стрельбу, разрывы мин и снарядов, лезла за ним. Делает перевязку, кладет раненого на плащ-палатку и старается человека спасти. Девочки молодцы были. При этом они много выходили из строя, даже чаще, чем любой солдат.

– Как вы поступали с пленными власовцами?

– Приходилось поступать по-разному. Мы были до того обозлены в боевой обстановке, что не смотрели, власовец это или немец, но если он болтался под горячую руку, то всех уничтожали.

– Ваше отношение к замполитам?

– Разные люди были. У нас был такой Александр Петрович Брехов, тот всегда лез вперед. Садился на танк, но где он сядет, внутрь-то не лезет, на трансмиссию. Что такое трансмиссия? Это в тебя попадает первая пуля. Его уговаривали так не делать. Ведь при минометном обстреле или огне артиллерии вы обязательно пострадаете. Но что-то хранило. Он вместе с замполитом нашей бригады всегда был впереди. Кстати, последний получил Героя Советского Союза еще в советско-финскую войну. Причем многие не только в бригаде, но даже в корпусе не знали о том, что он Герой. Носил звезду на гимнастерке и всегда прикрывал ее комбинезоном или тужуркой. Очень скромный человек, никогда не хвастался. Уже после, во время Висло-Одерской операции, эта информация распространилась. Так и не дожил до Победы, где-то в апреле 1945 года, во время боев в Южной Германии он погиб. Жалко, что почему-то не берегли Героев. Всегда их толкали вперед. Они и сами напрашивались, чтобы защитить свое звание.

– С особым отделом не сталкивались?

– Я знал, что в батальоне и в бригаде есть смершевцы. Но ко мне они не подходили, ничем не интересовались. Так что я с ними не имел дел. Правда, слышал, что в одном танковом экипаже перед боем частенько умудрялись организовывать неисправности. Как только бой – тут же танк не выходил в атаку. Во время Орловской операции этот танк оказался в овраге полуперевернутым. Тогда СМЕРШ начал заниматься этим экипажем. Кто там виноват и чем дело закончилось, я не знаю.

Будучи в Румынии в 1954 году, я поступил в Военную ордена Ленина академию бронетанковых войск имени Иосифа Виссарионовича Сталина. Окончил ее в 1957-м. Направили в Южно-Уральский военный округ, в город Оренбург. В октябре с семьей, уже были две девочки, Оля и Мария, поехали. Снег и мороз. Стал командиром танкового батальона.

В 1959 году к нам прибыл кадровик из Луцка, подполковник Боков, начальник отдела кадров ракетной части. И он уговорил меня отправиться с ним. Дело в том, что в связи с расформированием корпуса весь офицерский состав направлялся в ракетные войска. Меня направили в Каменку-Бугскую. Приехал туда. Только здесь начали объяснять, что такое ракетные войска. Стал заниматься эксплуатацией головных частей, снабженных ядерным оружием. Сверхсекретная часть. Три года отслужил командиром сборочной бригады. После стал командиром военной части РТБ (Ремонтно-техническая база) в Луцке, где производилась эксплуатация ядерных боеприпасов. Опять же, сверхсекретные войска. Демобилизовался из армии в 1972 году в звании полковника.


Интервью и лит. обработка – Ю. Трифонов.


Фукалов Геннадий Александрович

– Родился я 2 сентября 1923 года. Наше село Троица находится совсем недалеко от Перми.

– Пару слов, пожалуйста, о довоенной жизни вашей семьи.

Ну, что тебе рассказать… Отец мой был 1887 года рождения и, когда вернулся с Гражданской войны, женился на какой-то женщине. Но после родов она умерла, и отец остался вдовцом с маленьким ребенком на руках. Тогда отец женился на моей маме. Она была сирота, воспитывалась тетками, и когда ей исполнилось 20 лет, ее выдали замуж. Первым родился я, и за мной еще пятеро.

Семья у нас крестьянская, и когда в 1929 году началась коллективизация, отца решили назначить бригадиром в колхозе. Как-то он рассказывал: «Прихожу на работу, а один не пришел, мол, не могу. Другой тоже не может, третий якобы заболел. Хорошая погода стоит, работать надо, а людей нет… Да еще всех лошадей забрали на конный двор, коров на ферму. Я посмотрел на все это и подумал – нет, я здесь со своими пацанами погибну…» Тогда отец устроился на железную дорогу и 27 лет там отработал. Прожил 71 год и умер. Как сказала мама: «Напрочь износился…» А мама прожила 90 лет, а я и того больше. Никогда бы не подумал, что столько проживу…

Ну что еще про себя могу рассказать? В нашей троицкой школе окончил 7 классов, а дальше у меня выбора, можно сказать, и не было. Отец, считай, один работает, а маме с детьми тяжко было. Очень тяжко. Поэтому я обязан был идти работать, чтобы помогать семье.

Поступил в Перми в школу ФЗО (фабрично-заводского обучения) при заводе имени Ленина. Это пушечный завод – знаменитая «Мотовилиха». Окончил эту школу, но только начал работать, тут война началась…

– 22 июня помните?

– Отлично помню. Мы с ребятами сговорились и еще в субботу поехали на Каму порыбачить. На остров один. А в воскресенье днем возвращаемся, идем по берегу и слышим, как люди обсуждают: «Война… Война…» Мы не поймем: «Какая еще война?» Потом смотрим, у клуба имени Свердлова, у пруда, там кинотеатр «Горн» работал, очень много народу собралось. Думаем, что такое? Оказывается, это ребята пришли записываться на фронт. Целая очередь добровольцев.

И вот представь, вчера в магазине еще все было, сегодня все есть, а завтра ничего не стало. Карточки еще не ввели, а магазины уже позакрывали. В продуктовые такие очереди, что надо в списки записываться. Конечно же, в народе смута, тревога, что там дальше нас ждет… А уже где-то с осени, наверное, мы стали работать по 12 часов в день. Я вначале в монтажном цехе работал, а потом в сборочном. Пушки и лафеты собирал.

А где-то в конце 1941 года мне первый раз пришла повестка. Прихожу к начальнику цеха: «Вот…» Он ее прочитал, в шкаф положил и говорит мне: «Работай спокойно – у тебя бронь!» А уже чувствовалась нехватка квалифицированных рабочих. Тем более работал я усердно. Еще до войны даже премию выдали – 250 рублей. По тем временам, чтобы пацану такие деньги дали, это не просто так. Пошел, костюм себе купил.

Через какое-то время опять повестку получаю, но с ней такая же история. Опять он ее в шкаф положил. Я говорю: «Как же так? Там же сочтут, что я уклоняюсь. Меня трибуналом судить будут!» – «Работай давай, у вас бронь!» Но в конце лета 42-го опять получаю повестку и решил, что пойду. Мы же все, молодые ребята, действительно рвались тогда на фронт.

Подхожу к начальнику цеха, но повестку ему не отдаю. Держу в руках: «Прочитайте, но я вам ее не отдам!» Он глянул, а на ней жирно вверху написано: «Немедленно явиться в военкомат!» То есть не просто явиться, а в течение дня. «Ладно, смену только доработай!»

И после работы я пошел в военкомат. Он тогда находился на Ивановской. А поздно уже, часов десять вечера. Хорошо, трамвай № 1 ходил. Единственный маршрут на весь город. От сада Свердлова до Перми-Второй. На нем до Ивановской и доехал.

В военкомате показал повестку. И старший лейтенант с тремя кубарями в петлицах вдруг как начал на меня кричать: «Да что это такое?! Вы почему уклоняетесь от явки в военкомат? Да кто за нас, Сталин, что ли, воевать будет?!» Это я дословно запомнил. «Да при чем тут Сталин, – отвечаю. – Вы меня спросите, почему я не являлся? Я же не просто не хотел, я работал!» Тут секретарша ему говорит: «Надо ему выписать повестку явиться завтра утром». Я говорю: «Завтра не приду!» Он прямо ошалел: «Да как это так – не приду?» Я объясняю: «Мне карточки надо отоварить». – «Семья отоварит». – «У меня нет никого, я один!» Мама-то в селе осталась, а здесь, в городе, я у дяди жил. Стою на своем: «Не отоварив карточки, не поеду! С чем я поеду-то?» Тогда он ей говорит: «Ладно, выпишите ему направление на отправку на такой-то день». Тут я ему говорю: «Прежде чем так бурно на меня давить, вы бы хоть разобрались. Я ведь у вас допризывную подготовку проходил, в списках значусь». А у нас на «Мотовилихе» тогда работал аэроклуб, и многие ребята учились там. Вот почему из 47-й школы, что на Восстания, сразу восемь Героев Советского Союза вышло? Потому что почти все летчики и этот аэроклуб окончили. Один из них, кстати, Сережа Куфонин – мой дальний родственник. Их три брата было: Василий, Георгий, Сергей, и все в этом аэроклубе учились. Там, где сейчас стадион «Молот», тоже стадион стоял, только он назывался «Зенит». Там парашютная вышка работала. В общем, я тоже хотел поступить в аэроклуб, но подвело зрение. Говорю им: «Я же когда по зрению не прошел, сколько ходил, в танковые войска просился. Чем кричать, лучше направьте меня в танковое училище!» И он меня услышал. Включил в группу из четырех человек, которую отправили в Челябинск.

До Чебаркуля доехали, а там нас хотели перехватить в какую-то дивизию. Мы ни в какую: «Мы в танковое училище едем!», показываем пакет с документами.

А в Челябинске все очень быстро было. И обучение, а танки прямо шлепали. На занятия придем: голодные, холодные, невыспавшиеся. Старший лейтенант матчасть объясняет, как увидит, что мы задремали, командует: «Встать! Сесть! Встать! Сесть! Так, продолжаем занятие дальше!» И предупреждает: «Сосед соседа локтем толкайте, не дремать!» А на завод ходили, там какую-то черновую работу выполняли.

– На кого вас учили?

– На командира орудия тяжелого танка, нас же всех на тяжелые танки готовили. Поэтому Т-34 тоже изучали, но постольку-поскольку. В основном изучали КВ. И вождение, и стрельбы, все как положено.

– И как ощущения от вождения КВ?

– Ну, по сравнению с Т-34, конечно, тяжелее. А в принципе одно и то же. В физическом плане тяжело, но я был парень здоровый, мне это не составляло особых усилий, и водить я любил. Тем более на КВ-1С поставили новую коробку передач, с демультипликатором. Там и первая скорость, и замедленная. Она на фронте здорово выручала, если попадал в трудную ситуацию.

А свою первую машину мы получили прямо на заводе. Представь, на конвейер заезжает только корпус, и при тебе его собирают до самого конца. Один мужик, а с ним трое пацанов начинают собирать подвеску. Дальше – ленивец, звезду, все, что снаружи. И вот я вспоминаю, как этот старичок говорил: «Мы, сынок, по 12 часов эти железные гробы собираем. Тяжело…» А мы лишь в самом конце подключались, гусеницы из траков собирали.

В общем, где-то в марте 43-го закончили обучение, получили машины и думали, что сразу поедем на фронт. Но нас вначале привезли в танковый центр под Москвой. Там на переформировании стоял 13-й Гвардейский Отдельный танковый полк прорыва. Ну, как полк, из-под Ржева и Великих Лук фактически один штаб только и вышел… И вот мы приехали и пополнили этот полк. Приняли гвардейскую присягу, проводили обучение, на стрельбы сходили, а уже бывалые танкисты рассказывали нам о том о сем.

Например, рассказывали, что в первых боях было так. Танк сгорит, а начальник особого отдела начинал крутить и лепить: «А вы почему не сгорели? Как так, танк сгорел, а вы нет?!» Но раз он старался прилепить, значит, видимо, были такие случаи. Вот, например, если танк остановился, это же мишень, все понятно. Сразу выпрыгнули из него и убежали. А вот с 43-го, с Курской дуги, таких вопросов уже не задавали. Первый вопрос – сгорел танк? Черт с ним, завтра новые придут. А где люди, как экипаж? Надо людей, живых людей! Там ведь каждый делает свое дело.

– Свой первый экипаж помните?

– Именно самый первый уже не назову. Боюсь перепутать. Я ведь и с тем воевал, с другим, третьим, постоянно люди менялись. Одного ранит, другого убьет или на другую машину пересадят. Большинство уже и не вспомню и только некоторых еще помню по именам. А кого-то помню так, отрывочно. Вот, например, был у меня заряжающим Джафаров, азербайджанец. И все, больше ничего про него не вспомню. А был такой, тоже вроде заряжающий, бурят. Когда подорвались на минах, командир полка утром приехал, посмотрел на нас: «Боже мой, хоть умылись бы!» А мы костер разожгли, горючка, ветошь какая. Снега уже нагребли, налепили в ведра. «Вот, – говорю, – сейчас снег растопится, и умоемся!» А этот монголец мой, что умывайся, что не умывайся, все одно черный. Немногословный такой, но все выполнял безукоризненно. А как фамилия, конечно, не вспомню.

В конце апреля нас привезли под Мценск и стояли там до самого наступления. Готовились к Курской битве. Нас сразу предупредили, что бои предстоят тяжелейшие, поэтому все время тренировались. Несколько раз даже ездили на передний край. Посмотреть, как там и что, как идти? Карты-то есть, на картах все ясно, а вот в натуре как это выглядит? Тренировались, как быстро покинуть машину: в танк быстрей, из танка быстрей. Изучали новые немецкие танки, которые они наковали к лету. Измозолили прямо глаза этими картинками с «Тиграми» и «Пантерами».

– Первый бой помните?

– У меня он получился какой-то сумбурный и не запомнился. А в самом начале наступления полк попал на минное поле. Саперы говорили, дескать, проходы проделали. Так вот и проделали… Из 16 танков 11 подорвались на минах. И я там не однажды на минах подрывался. Помню, в одном случае подорвались ночью и решили до утра гусеницу собрать. Когда собрали, решили сдавать назад по своему следу. Механик-водитель залез в машину, а радист Мартынов остался снаружи. Он ему говорит: «Залезай!» – «Да ну, зачем?» И только механик включил скорость, машина дернулась, и под правой гусеницей взрыв… Оказывается, стояли прямо на мине… Повезло, что в основном вся сила взрыва ушла под танк, но землю швырнуло прямо в Мартынова. Лицо до крови исцарапало, но не ранен… И вот когда после этого случая пошли в бой, на меня вдруг какой-то мандраж навалился. Лето, в танке жарища, а меня прямо трясет… Больше такого не было, но один раз вот случилось.

Еще запомнился такой эпизод. Наступаем, местность ровная, и вдруг овраг. Все фрицы сразу туда. А мы подошли и как осколочно-фугасными врезали… После этого как-то умудрились заехать туда, придавили оставшихся немцев, но нас потом двумя тягачами из этого оврага вытаскивали. И там же, на Орловском направлении, где-то я видел такой случай. Стоит поле сжатого хлеба, а бегущие фрицы прятались за снопами. Тут мы тоже им хорошо дали. Правильно говорят, что 43-й год – переломный. Хотя бывало по-разному.

Вот мы придем на исходный рубеж. Когда сигнал прозвучал, это или ракета, или команда по рации «555», проходим вперед, а пехота уже за нами пошла. Но в первых боях получалось, что пехота залегла под сильным обстрелом, а мы, считай, оторвались. Нас выбивают, а пехота сзади отстала. Тогда стали делать так – пехоту поднимали. Помню, в одном бою вижу в перископ – командир бежит с пистолетом: «Ура!», а много азиатов, и за ним никто не поднимается… Тогда наш взвод повернул обратно, пошли по траншеям, вот тут пехота поднялась и пошла. Расшевелили их… Вот такой случай тоже был. В общем, 12 июля пошли в наступление, а уже 17-го мой танк сожгли.

– Как это случилось?

– Как обычно, в наступлении. Первое попадание было по башне – сразу все лампочки в машине погасли. Следующее попадание – у меня зеркальные перископы полопались. А главное, такое ощущение, что тебя в бочку посадили и молотом по ней лупят… Потом еще удар, и, видимо, он попал в маленький лючок механика, потому что снаряд прошел в машину, но прошел над боевой укладкой. У нас же все под ногами, в кассетах. И прошел в машинное отделение, машина сразу загорелась. Я механика хватаю за комбинезон и чувствую, что он обмяк. Значит, все, готов…

Радист вперед нас из башни вынырнул. Заряжающий тоже хотел за ним выпрыгнуть, одной рукой схватился, а вторая не работает, и не может подтянуться. Вижу, у него из этого рукава кровь течет. А на мне уже комбинезон загорелся, так я его как вытолкнул и сам выпрыгнул. А третий и не знаю, куда делся. Там же как, спасайся, кто как может…

Комбинезон о землю погасил, говорю заряжающему: «Отползаем назад!» Ясно же, если танк загорелся, значит, взорвется скоро. Мы же его перед атакой полностью боеприпасами пополняли. Ночью снаряды привезут, и мы начинаем их перегружать. А если местность пересеченная и машина подъехать не может, то каждому на спину по ящику. Понятно, мы ребята молодые, здоровые, но в каждом ящике четыре снаряда по 16 килограммов, а это получается 64 килограмма. Как можем, так и идем, вот так… Потому колени у меня и болят.

Причем на Курской дуге я не помню такого, чтобы после боя не привезли горючку или снаряды. Ну, еду, тут всяко могло быть. Но нам заранее выдали по мешку сухарей. Черных таких, перегорелых. Бросили их в танк, и если поесть не привезут, то воды наберем, сухари замочим, поедим. Или картошку, где есть, накопаем. Яблоки по садам собирали. Тот год урожайный выдался на яблоки. Так что без еды мы не пропадем. Но вот если не привезут курить, тогда вообще не о чем разговаривать… Давай по радио заявляй, почему нету? Давай курить, и все тут! Трофейные, может, где-то найдем, а так с куревом были проблемы.

Ну, отползли сколько-то, потом смотрю, он побледнел от потери крови. Стал его перевязывать прямо поверх гимнастерки – все равно кровь течет. Снял с него поясной ремень, вот так ему руку подтянул, и дальше ползем на пузе. Но тут уже потише, бой ушел вперед.

Смотрю, идет санитар. Я его подозвал: «Помоги! Видишь, заливается кровью». А он так отмахнулся, мол, у меня и своих таких много… А когда шли в бой, то я всегда сдвигал кобуру на живот. Чтобы не мешала, тем более если придется выскакивать. И когда он так отмахнулся, я вытаскиваю пистолет и прямо ткнул в него: «Перевяжешь?» Смотрю на него, он молчит. Я ему второй раз криком: «Перевяжешь?!» Только тут он сумку повернул, достал ножницы, разрезал рукав. Когда увидел, что кость перебита ниже локтя, достал проволочную сетку, обработал, перевязал как положено, и мы потопали дальше.

Помню, поднимаемся по танковому следу из низинки, из которой наступали, там три солдата стоят с термосами. А у заряжающего уже от жары и потери крови губы все пересохли, и он им говорит: «Хлопцы, дайте попить!» – «У нас воды нет». А где-то накануне, уже под конец атаки, когда мы остановились, к танку подполз какой-то солдат и кричит оттуда: «Танкисты! Танкисты! Дайте глоток воды!» А у нас ведь два бачка питьевой воды, и мы ему один выкинули: «Попьешь, хватит силы – брось на танк!» И заряжающий, вспомнив это, разозлился: «А мы вчера вашему брату последнюю отдали», и как завязал матом… Тут один из солдат берет черпачок, наливает ему из термоса. Этот пьет-пьет, передохнул, опять пьет. Потом дает мне. Начинаю пить и чувствую, что это не вода. Оказывается, он нам водки налил… Ну, тут нам стало как-то повеселей, все нипочем, сейчас пойдем искать своих.

Тут броневичок маленький на нас выехал. Был такой БА-64, созданный на основе ГАЗ-64. Я ребят с него попросил: «Увезите парня в медсанбат!» Вот так его отправил и больше никогда не видел. И не знаю, какая судьба.

– А как фамилия его, помните?

– Почему-то вертится на языке Кучер Илья, невысокий такой крепыш, хохол. Но нет, вроде это не он был. Не помню уже.

– А кто вас тогда подбил?

– Не знаю. Наверное, все-таки орудие, там вроде танков не было. Я вообще с немецкими танками за всю войну не сталкивался. Хотя на Курской дуге такая каша была, но и там не встречал. Когда сейчас начинаю вспоминать те бои, так у меня прямо слеза навертывается. Ведь это же лето, голубое небо, ни тучки, солнышко, но чем только не пахло. Ведь там горело даже то, что и гореть не должно…

В общем, отправил его и ушел искать свой полк. Нашел, рассказал: так и так, танк сгорел – и две недели отдыхал в команде выздоравливающих. Меня, оказывается, контузило. Голова немного шумная была, толком не слышал. А когда поправился, меня посадили на полковую «десятку» – командирский танк. Так вроде обычный танк, только из пушки почти не стреляешь. Меня это удивляло сначала – пушка есть, а стрелять не велят. Потом привык. И правильно – командир полка командовать должен, а не палить. Но вскоре он переместился на другой танк, и мы воевали как прежде.

А где-то на Курской дуге посадили нам корреспондента, капитана, по-моему. Нам и самим тесно, а тут еще его сажай. Но он хотел увидеть, как ведут себя танкисты в бою… Пошли в атаку, только первый выстрел сделали, он как закричит: «По нам бьют!» – «Нет, это мы стреляем!» А потом в «Красной Звезде» вышла большущая статья про нас. Понаписал столько, что мы тут, там, хотя что он видел? Но фантазия же должна быть у корреспондента. Так что на этом танке я уже не горел.

Дошли до Гомеля, но к этому моменту от полка осталось всего четыре машины, и нас вывели в Тулу на переформирование. Вот видишь эту фотографию? С ней интересный случай связан.

Когда нас вывели на пополнение то ли в тот раз, то ли в другой, не помню уже, к нам в полк приехала целая делегация: артисты, а с ними Раиса Порфирьевна Островская – жена Николая Островского. Того самого, который «Как закалялась сталь» написал. А мы же этот роман со школы чуть ли не наизусть знали. Рассказала нам, как он жил, как ослеп, но все равно работал над книгой. Что призывал всех нас быть патриотами своей Родины.

В общем, тут же две машины рядом поставили, борта откинули и дали концерт. Ну и мы сами тоже что-то подготовили. Какие-то песенки спели, гармонь у нас имелась. Но я на всю жизнь запомнил номер одного сатирика. Он пел про то, что фашисты такие, сякие. Знаешь, раньше в домах висели такие часы-ходики, с гирями? Так он стал показывать такие часы на сцене и поет при этом:

«…часы пока идут, и маятник качается,
и стрелочки бегут, и все как полагается.
Но механизм у них плохого сорта,
часы скрипят, пружина стерта…
что-то там еще, и в конце —
они в истории останутся как хлам!»

Повернулся, а там рожа Гитлера, и вот так бросает ее…

А еще в этой делегации приехал писатель Серафимович, который написал повесть «Железный поток». И он попросил: «Ребята, я никогда не был в танке. Даже не представляю, как это…» А ему уже лет восемьдесят было, он нам таким старым показался. Ну, его тут же подняли, посадили в башню, прокатили. И когда он вылезал, кто-то пошутил: «А давайте назовем танк имени Серафимовича!» Он говорит: «Нет, у меня другое предложение. Предлагаю назвать танк именем Николая Островского». В общем, тут же издали приказ по части – двум экипажам особо отличившихся в боях присвоить имена писателей Николая Островского и Серафимовича. Сразу нашли краску и сделали эти надписи.

– А где это вас так растрепало?

– Это не попадания, взрывной волной побило. Рядом авиабомба взорвалась. Но у КВ масса 42 тонны, ему это нипочем. Только если прямое попадание случится, но это очень редко. Помню, в районе Орла форсировали Оку. Саперную переправу навели, переправились и пошли в атаку. И представь, немцы тоже пошли в атаку. Дело под вечер, идут нам навстречу и трассирующими лупят. И тут налетела их авиация. Отбомбились и разбили одну самоходку СУ-85. Прямое попадание…

Там же, на Курской дуге, помню, был случай. Дали приказ взять какой-то населенный пункт. Пехота пошла прямо, а нас направили с флангов обойти. Пошли, и тут налетели их истребители. Не бомбили, но делали заходы. Пикируют, слышу, сыплет мне по броне как горох, а нам все нипочем, идем дальше. А лето, жарища, за танком прямо столб пыли. Обошли это село, у фрицев паника началась, забегали. Вот тут мы кто как смог поработали. И стреляли, и давили, а некоторые даже из танков выскакивали и убивали…

– А вообще, большие потери несли от немецкой авиации? Может, слышали, только один немецкий летчик якобы уничтожил 500 наших танков.

– Я же говорю, танку, особенно тяжелому, страшно только прямое попадание бомбы. А такое случалось крайне редко. Но я лично видел, как погибла вся 17-я бригада. Представь, сорок танков зашли в низину, и там их расколотили… И с орудий, и с воздуха, и как хочешь. Но я почему-то думаю, что больше с воздуха. Хотя, если орудия или танки хорошо укрыты и закопаны, тоже могут. Ведь немцы очень хорошо стреляли. И приборы у них были добрые, лучше наших. Вот у нас на КВ вначале стоял МФД – прибор для стрельбы из пушки. Это такая прямая труба, а танк-то на ходу постоянно мотает, бросает, и в таких условиях командир к нему налобником тянется… И только в 43-м сменили прицелы на шарнирные, вот тут уже поле боя прекрасно видно.

– А в немецких танках довелось посидеть?

– Нет, только в английских. По дороге на Курскую дугу получали «Черчилли», мы же тяжелый полк. Ну что сказать? В нем, конечно, вроде покомфортней. Есть даже система пожаротушения, но он и работает на бензине. А по отзывам тех, кто на нем воевал, очень неудобный. Ходовая какая-то слабая. А был еще «Валлентайн». В нем как-то тесно, но все сделано удобней. У нас ведь ничего нет, даже воду для чая не в чем согреть.

– Мы отвлеклись на том, что вас вывели на переформирование в Тулу.

– Да, ждали там получить ИСы, а из Челябинска пришел целый эшелон КВ. В ноябре погрузились и обратно на фронт поехали. Только везут непонятно куда. В общем, доехал с 261-м уже полком в Ленинград. Чтобы окончательно снять блокаду. Недаром полк назывался «полк прорыва». Наши тяжелые танки должны были, как таран, проломить немецкую оборону, и уже за нами в эту брешь устремляются все остальные. Помню, жили в какой-то школе, спали на полу.

В январе 44-го пошли в наступление с Пулковских высот. Перед атакой артподготовка – полтора часа беспрерывного огня! «Катюши», минометы, гаубицы, все бьют – сплошное зарево! Пошли вперед, а поле прямо черное, снега почти нет. Все перемешано с землей. Думаем, все, ребята, здесь нам будет полегче. Но ничего подобного: немцы нас тоже хорошо встретили. Я там и на минах подрывался, и с двумя пробоинами однажды из боя вышли. Там, где поддерживающий каток и опорный, сразу две дыры от 75-мм болванок, по-моему. А был еще случай – так попали, что башня аж треснула, и возили на завод ремонтировать. Но самое страшное – это попасть под огонь 88-мм зенитки. Когда пошли в наступление, нас предупредили: «Будьте осторожны, впереди зенитки!» В общем, наступали через Красное Село, Гатчину, а когда с Луги повернули на Псков, я опять сгорел.

Пошли в атаку, и немец вот так выстрелил и пробил борт. Машина загорелась, все сразу выскочили. Кругом все рвется, а как назло, место совершенно ровное, даже негде спрятаться. Так я добежал до единственной большой воронки, в нее кинулся, а там лужа по пояс. Это же 1 апреля, все таять начало. Сколько-то посидел в этой луже, чувствую, у меня что-то течет. Посмотрел, а это из меня алая кровь хлещет… Только тут понял, что ранен. Как написали врачи – слепое осколочное ранение правой части грудной клетки. Надо перевязаться, а на мне и нательная рубаха, и ватная безрукавка, да сверху еще комбинезон. Причем этот осколок так хитро попал, что ни в санбате, ни в госпитале не решались его удалять.

Помню, в госпитале на консилиуме врачи стали совещаться. А среди всех молодых сидела одна пожилая женщина, и она сказала примерно так: «Мы вот тут подумали, давайте не будем грудную клетку вскрывать. Парень молодой, красивый, давайте посмотрим, что еще можем сделать». И действительно, как-то по-другому его достали. А пока не достали, прямо житья не было.

Четыре месяца отлежал в госпитале. Когда уже на поправку пошел, один старший лейтенант начал меня агитировать: «Слушай, ты что думаешь, опять в танкисты вернуться?» – «Да». – «Да брось ты эти танки! Вот в пехоте у тебя всегда с собой саперная лопатка. Ямку копнул и голову в нее…» Вот такие толкования тоже были (смеется).


А из батальона выздоравливающих меня забрал «покупатель» на 3-й Прибалтийский фронт, и я попал в 51-й танковый полк. Но в нем уже не тяжелые танки, а Т-34–85. Я-то КВ как свои пять пальцев знаю, а на этой машине мне, конечно, все непривычно, необычно. Ничего, освоился. Вот только как подбирали экипаж, не знаю. Но помню, что механиком был такой парнишка, слабенький совсем. Он, бедняга, начинает выжимать рычаг – тормозит, так прямо сам ползет. Я все переживал, ну не дай бог…

Но в этом полку я отвоевал немного. Освобождали Эстонию и Латвию. Пока до Риги дошли, опять почти весь полк полег… Помню, со мной на пополнение прибыл один парень, так их машину ночью отправили на задание. Пошли в разведку боем, и, видимо, на фугас машина нашла, потому что ее вообще разбросало… Это противотанковая мина гусеницы рвет, пару катков отрывает, а так, чтобы в куски… Точно фугас!

В Ригу ворвались, а там же две части – старая и новая, Даугава их разделяет. До речного порта дошли, помню, забор свалили и начали поддерживать огнем пехоту, которая переправлялась. Сколько-то снарядов побросали, и наступила тишина. Тут зашел разговор: «Надо бы хоть чем-то перекусить!» А мы как раз НЗ получили. Достали его, сухари, воду. Тут кто-то предложил: «А давай не в танке есть!» Вылезли, только настроились покушать, откуда эта мина прилетела? В общем, изрешетило весь забор, у которого мы стояли. Смотрим друг на друга: «Живой?» – «Живой!» – «Не ранило?» – «Да ну его, пошли в танке поедим!»

Когда бои закончились, долго сидели не у дел. А потом нас четверых вызвали в штаб: «Направляем вас в Горький, новые танки получите!» Там же Сормовский завод тоже танки делал. Ладно, думаем, посмотрим, как там в тылу живут. А в Горький приехали, нам говорят: «Завтра с вами побеседует генерал». Он нас поспрашивал, как воевали, какие награды, есть ли ранения? А потом вдруг говорит: «Вижу, ребята вы боевые, поэтому я вас направляю в учебный танковый полк. Будете учить последний курс!»

Пришли в полк и прямо ужаснулись – куда мы попали?! Жить надо в землянках. С курсантами встретились, а они все такие худые, голодные, бледные. Обмундирование бэушное, запланное, замызганное… Мы бегом к командиру полка: «Вы не принимайте нас! Напишите, что по какой-то причине мы вам не подошли». – «Да вы что! А с кем мне проводить обучение?» А он капитан 3-го ранга, и видно, что не по собственному желанию там оказался: «Я сам моряк, а видите, куда загнали?» И он нас сразу предупредил: «Знаете что? Приказ есть приказ! А если хотите уйти, так только через штрафной батальон или через трибунал. Только так!» Ну а мы-то соображаем, что война под занавеску идет, и в такое время попасть в штрафбат… Пришлось остаться. Но он нам пообещал: «Ребята, давайте так. Выпустим этот выпуск, танки получаете, и я вас всех четверых в экипажах пропишу». И сделал, как обещал.


За три месяца закончили обучение, получили машины, и эшелон пошел на 3-й Украинский фронт. На пополнение в 4-й Сталинградский механизированный корпус. Когда Карпаты проезжали, нас предупредили: «Будьте осторожны, здесь бандеровцы орудуют. Выставляйте пулеметы, охраняйте танки!» Но только в Румынию заехали, объявляют – война закончилась! Приехали в Венгрию и остановились прямо в центре Будапешта. Тут мы увидели, что такое настоящая столица. Ходили по городу, на Дунай посмотрели, на красивые подвесные мосты, которые взорванные валялись. Но везде тишина, все население куда-то сбежало из города. А где-то близко от нас стоял зоопарк, но он оказался пустым. Зверье, птицы, все куда-то делись. Один только бегемот остался. Помню, вольера такая, и в этой вольере бегемот один стоит. Сбежать никуда не может, так и стоит…

В Венгрии месяц, может, простояли, а потом нас перевели в Болгарию. Ну а там совсем другой народ, другая жизнь. Мы нигде «ура» не кричали, спиртного за Победу не пили, но за время службы в Болгарии мы это дело наверстали. У болгар этого вина… Бывало, идешь по городу, вдруг мужик тебя окликает: «Братушка, – они нас называли «братушки», – иди сюда!» Подзывает, мол, подойди. «Что такое?» – спрашиваю. А у него корчма или там пекарня, и он зовет угостить: «Заходи!» Ну, раз позвали, а русский что, он всегда пожалуйста. Когда так угостят, когда за деньги. Но откуда деньги у простого солдата? Помню, один меня так позвал, а я ему говорю: «Не могу, денег нема!» А он отвечает: «В кредит нема? Кредит! Сейчас, запишу тебя, а в следующий раз придешь и расплатишься». И наши повадились ходить туда. Сумок ему полно посдавали трофейных, что-то там еще поотдавали, но дошло до того, что он кредит нам закрыл: «Все, в кредит нема! Нельзя вам доверять, вам веры нету…» Но в целом отношение было очень хорошее, они же славяне. И говорят так, что всегда можно понять.

– А на фронте «наркомовские» сто граммов выдавали?

– Конечно, выдавали, и никто не отказывался. Но среди нас были и такие, кто вместо ста граммов спирта выпивал двести. И когда он выпивал двести, то у него уже огонь в глазах, он уже пьяненький, и куда повел машину, непонятно. У меня случай был под Псковом.

Мой механик, Леша Елисеев, на грудь, видимо, хорошо принял. Пошли в бой, смотрю, он бортом идет, а не прямо. Окосел, видимо. И все попадания в наш танк – в правый борт. Тогда я отмазал его, но потом он погиб. Еще случай припоминаю. Уже в Прибалтике дело было.

На каком-то разъезде наши цистерну нашли. Попробовали: вроде спирт. Разлили, выпили. Двое выжили, а двое сразу умерли, вот так… Если водка не в меру, она всегда подведет!

– Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

– Демобилизовался я из Болгарии в 1948 году и вернулся домой. Думаю, надо сразу определяться. Устроился работать на ТЭЦ, а вскоре познакомился с будущей женой. Жили душа в душу, воспитали троих детей. Есть четыре внука и четыре правнука.

– Когда войну вспоминаете, о чем прежде всего думаете?

– Удивляюсь, что живой остался. После войны, когда стали ездить на встречи ветеранов. А знаешь, кстати, как меня нашли? Тоже интересная история. В конце 60-х мой товарищ купил «Литературную газету» и прочитал в ней объявление, что юные следопыты разыскивают такого-то. Дает мне почитать: «Это не про тебя случаем?» И на одной из встреч я узнал, что наш 13-й Гвардейский полк прорыва, в котором я начал воевать, за войну семь раз пополнялся личным составом и танками. А из тех, кто в 42-м году начал воевать подо Ржевом и Великими Луками, до Берлина и Праги не дошел никто…

Вот меня в школах спрашивают: а не страшно было воевать? Ну как же не страшно? Конечно, страшно! Но я вот почему-то совсем не думал о смерти, что могу погибнуть. Думал только о том, чтобы на завтра к бою все было готово безупречно. А ведь в атаку пойдем, поверну перископ направо, смотрю, Сашкина машина, 51-я, горит. Идем дальше, веду огонь, повернул перископ налево – смотрю, еще одна машина горит. Боже мой, думаю, а что меня ждет? А то же самое… Но только вперед! За ребят, конечно, переживали, но никакой страсти, никакой трусости не было. Никто не думал о плохом. Наоборот, все шутим, смеемся, кто-то обязательно байки травит. Если узнают, что кто-то письма не получил, сразу подколки – так она тебе изменила, потому и не пишет. Пошутим так, а утром снова в бой. Вот я и удивляюсь: в таких переделках побывал, а до сих пор живой…

За помощь в организации интервью автор сердечно благодарит председателя Дзержинского районного совета ветеранов г. Перми Веру Николаевну Седых.


Интервью: С. Смоляков

Лит. обработка: Н. Чобану

Фотографии: Л. Туркина, К. Козлов


Борисов Николай Николаевич

– Родился я 3 ноября 1924 года в селе Барское-Татарово Вязниковского района тогда Ивановской, а ныне Владимирской области. По тем временам семья у нас считалась не самая большая, родители и нас четверо: старшая сестра Александра 1910 г. р., Сергей 1915 г. р., я и самый младший, Володя, 1929 г. р.

Если говорить о жизни до коллективизации, то можно сказать, что мы хорошо жили. Даже взаймы давали. Во времена НЭПа отец с мужиками скинулись и купили молотилочку. Быстро обмолачивали свое, а потом помогали другим. Сколько земли имели, не знаю, но хозяйство было крепкое. Корову держали, лошадь, поросеночка, несколько овец, курочек, ну и при доме огород в 40 соток и сад. И сам дом был очень приличный – деревянный сруб. Внизу погребок, где соленья хранили. Приличный двор, баня своя на участке. В общем, все прелести для хорошей жизни у нас имелись, и, сравнивая с другими, я уже понимал, что на общем фоне мы весьма прилично живем. Корова есть – значит, и молочко имеется. Если теленочка зарезали, половину себе, половину продали. Хотя и налоги высокие платили, но нормально жили. А потом у нас организовали колхоз «Путь Ильича», и все, что полагается, мы отдали: лошадку, корову.

Коллективизацию у нас стали проводить где-то в 30-м году, мне уже шесть лет было, поэтому я помню отдельные картиночки. Как собирались собрания, как проводилась агитация. Вот только отец у нас как крепенький середнячок особого желания вступать в колхоз не имел. Но обстановка так сложилась, что людям ясно дали понять. Если нет – что-то другое будет… На все наше большое село, тогда порядка ста домов было, у нас раскулачили, насколько я помню, три семьи. Отец возмущался: «Ну какие они кулаки?» Просто работящие, зажиточные крестьяне, которые категорически отказались вступать в колхоз, т. е. ни за что пострадали. Но их куда-то выслали, и в одном из их домов правление колхоза расположили, а в другом избу-читальню.

А в соседней деревне жила семья сестры моей мамы, так их раскулачили и отправили на Урал. Справедливо, несправедливо, я деталей до сих пор не знаю, но семья у них была довольно-таки мощная. Имели две лошадки и три коровы, а из шестерых детей пятеро сыновей. И когда их раскулачили и выслали, вот тут отец уже окончательно все понял – придется вступать…

И когда вступил, его назначили бригадиром полеводческой бригады, потому что он выделялся способностями и физической силой. Два года отец бригадирил, а потом произошел такой инцидент. Один из его подопечных отказался выполнять порученную работу, и отец его начал «воспитывать», поддал ему под одно место. В результате тот пишет заявление в правление, и отца начинают там по полной чехвостить.

Понятно, он стоял на своем: «Выполнял обязанности, а как иначе бездельников и тунеядцев воспитывать?» Долго все это длилось, и в конце концов ему объявили строгий выговор. Но он тоже, как говорится, закусил удила и пошел на принцип: «Не буду больше бригадиром!» Его не снимают, но и он на работу не выходит. В общем, скандал длился продолжительное время, его все уговаривали, стращали, пока он не написал заявление: «В соответствии со статьей такой-то устава сельхозартели прошу меня исключить из состава…» А в это время его младший брат был военкомом нашего района, и он как-то помог. Доказал, что отец прав и требования устава нужно выполнять. И только тогда отца отпустили. Он устроился ездовым и всю жизнь проработал в артелях в нашем поселке Мстера. А мы с Володей и мамой числились колхозниками. Я, например, начал работать в колхозе практически с двенадцати лет. Как каникулы – я непременно в колхозе.

– А ваш отец как-то отзывался о новой власти? Может, как-то сравнивал с жизнью до революции?

– Когда с мужиками хорошо заложут, высказывал, было дело. Не то что критиковал власть, но, допустим, так мог выразиться: «Были же времена, когда мука была отличная. Из нее пирог высокий получался, как полагается. А сейчас мука совсем не та…» Но он понимал, когда и что можно говорить. Тем более его брат находился на руководящей работе, и отец понимал, что нельзя его подвести. Он вообще был мудрый мужик, много всего повидал в жизни.

Дело в том, что наш поселок еще чуть ли не с XVIII века специализировался на изготовлении икон, и там работала художественная школа по иконописи. Но ведь эти иконы надо было продавать. Так отец еще, будучи подростком, вместе со взрослыми ездил ими торговать в Тверскую губернию, Псковскую, Новгородскую, Санкт-Петербургскую, даже за Урал ездили с разными приключениями.

А в армии он служил в Подольском полку, который формировался в Шуе, и дослужился до унтер-офицера. Бывало, хвалился: «Это не то что нынешние сержанты! Командира полка мы почти не видели, так что это мы были настоящими начальниками!» И когда немножко выпьет, любил команды подавать: «На построение!» А голос у него был приличный. В детстве даже в церковном хоре пел. Рассказывал кое-что и про фронт.

Например, как попал в плен в Брусиловском прорыве. И очень по-доброму вспоминал работу у хозяина в Австро-Венгрии. Он у него по хозяйству работал и в лавке за прилавком стоял. Но, вспоминая это время, всякий раз сокрушался: «Вон Иван Алексеевич в плену выучил немецкий язык и сейчас в школе преподает. Этим хам-хам, хам-хам деньги зарабатывает. А я по-прежнему горбом да руками… Надо было тоже учить, да дураком был…»

Привез из плена бритву, которой брился до самой смерти. А прожил он 90 лет. Точил, налаживал и приговаривал: «Лучшего мне и не нужно!» И привез свой крест «За заслуги». Я его спрашивал: «Как же ты его сохранил-то в плену?» – «Подшивал в одежду и никому не говорил». Этот крест долго у нас в шкатулочке хранился, но потом и он, и мой осколочек, который я отдал матери, куда-то задевались.

– Репрессии 30-х годов вашего села как-то коснулись?

– У нас в селе стояла Никольская церковь. Очень красивая, величественная, чуть ли не XVII века постройки. Так я помню, арестовали священника. Куда-то пропал, но семья осталась. Но через месяц или два отец Василий вдруг вернулся. И с год, наверное, еще побыл. К тому времени храм уже закрыли, но он чего-то там пытался. По великим праздникам ходил по селу, никому не навязывался, но если его просили, заходил в дом и проводил обряды. Помню, он к нам так на Пасху зашел, но я с перепугу спрятался под стол. Выманили меня только с помощью конфетки, и положенный ритуал состоялся.

Но через год он опять пропал, и на этот раз навсегда… Причем в этот раз вместе с семьей, а там же трое ребятишек… Соседи рассказывали, что их забрали ночью на «воронке»…

Еще хорошо помню, как с нашей церкви колокола сбрасывали. Мне уже было лет 10–11, когда прошел слух – сегодня будут снимать. Собрался народ, в основном пожилые бабульки. Ну и мы, пацаны, конечно, тут как тут.

Приехали чужаки, и, видимо, они уже опыт имели, потому что умело принялись за дело. Сначала маленькие колокола сбросили. Потом спустили большой, а он в дверной проем не проходит. Начали выбивать кирпичи, но это же не нынешняя кладка, там словно железо, поэтому задержались еще на сутки. И когда упал большой колокол, от него откололся большой кусок. Бабки и так все это время причитали, а тут просто стали проклинать этих «антихристов». Все ближе и ближе подходят к ним. Но те ничего не отвечали. Молча все проделали, погрузили на свои подводы и увезли…

– Как ваши родители это восприняли?

– Тяжело. Отец, может, и не такой верующий был, не помню, чтобы молитвы читал, но часто крестился и по великим праздникам ходил в церковь. А вот мама у нас была очень набожная женщина. Постоянно перед едой молилась, перед сном. Лампадочку зажигала, крестилась, молилась… Но этой темы мы почти не касались, и нас особенно не приучали. Хотя все мы, конечно, крещеные, но вот крестик я не носил и ни одной молитвы не знал. Но в церковь ходил. По большим праздникам мы обязательно всей семьей ходили. До сих пор отлично помню, какой аромат ладана стоял в нашей церкви, где какие иконы находились. Ну и все праздники у нас справляли, как полагается. Готовили все самое лучшее, понятно, что у нас в сердце отложилось ощущение праздника. Мужички собирались. Отца я в жизни пьяным не видел, но выпить он любил. А по такому поводу, как говорится, не грех и выпить, и закусить.

Но отец с матерью все посты соблюдали. Отец, правда, иногда бурчал маме: «Я скоро ноги таскать не буду…» А она ему так выговаривала: «Ты сам подумай. Ты столько лет прожил, но никакими болезнями не болел, в больнице не лежал. Тебя Бог бережет!» – и он соглашался.

– Школа как вам запомнилась?

– Когда подошел срок, родители собрали меня. Конечно, никакого портфеля не было, обыкновенная холщовая сумка через плечо. Собрались у школы, ждем, но что-то никого нет. Двери в школу открыты, в классах вроде все готово, но учителей почему-то не видно. Мы тут, конечно, бегаем, веселимся, ждем звонка. Потом смотрим, с поселка идут трое: мужчина в возрасте и две девочки. Прошли в школу – сразу звонок дали. А школа у нас бывшая церковно-приходская: два класса, комната для труда и коридор. Нас всех построили, и состоялось представление: «Вот для 1-го и 3-го класса учительница такая-то. А 2-й и 4-й в соседнем классе. Учительница такая-то».

Дома спрашивают: «Что там у вас за учительница?» – «Да девочки какие-то пришли». – «Что вы голову морочите, какие еще девочки?» Потом выясняется. Эти девочки окончили 7-й класс, за лето прошли краткосрочные курсы, и их запустили на самостоятельную работу к нам в глубинку. Вероятно, для эксперимента. Но ясно же, что вышло горе, а не обучение. Кто хочет, приходит, кто хочет, уходит… А весной эти девочки и сами загуляли, убежали из школы, и мы остались сиротами.

Им на смену прислали двух женщин, они попытались привести нас в норму, но ничего не вышло. Поэтому было принято решение – всех оставить на второй год. Вот так я оказался второгодником…

А на следующий год еще же подошел 1-й класс, детишек-то много было, и теперь за каждой партой сидели по четверо. Кто на коленках, кто сбоку… А учителями прислали семейную пару. Возрастные муж с женой – Тихомировы Елена Никифоровна и Николай Петрович. Как взяли они нас в шоры и в течение первой четверти привели к норме.

Четыре класса закончил, пошел в семилетку в поселок. Там две школы работало. Средняя – 11-я и семилетка – 12-я. Ясно, что все ближайшие деревни в эту семилетку. А поселковых в среднюю – привилегия… Тут мы стали понимать, что вроде мы и одинаковые, но не совсем. Там и условия получше, а мы в пяти разных зданиях.

Учился я хорошо, но не отличник. После 7-го класса большинство наших сельских пошли работать, а учиться дальше осталось всего пять человек. В том числе и я. Мама у нас почти неграмотная была, но мудрая женщина, и она сказала решающее слово: «Колька, ты учись! Только так можно по-настоящему в жизни устроиться! А мы и без твоих рук обойдемся!»

И когда я школу заканчивал, думал, что пойду учиться в сельскохозяйственный институт. То ли на агронома, то ли еще на кого-то. Как-то мы побывали в гостях у дяди, а они как раз приехали с отдыха на юге и привезли немного фруктов: груши крупные, виноград. И почему-то у меня появилась мысль – займусь виноградарством.

– Как вы узнали о начале войны?

– Это же лето, и как всегда в каникулы я работал в колхозе. В те дни картошку, что ли, окучивали. А председатель был разумный мужичок, и он нам говорил так: «С утра по холодку поработаете, а днем отдохнете. В футбол поиграете. А после обеда еще пару часиков поработаете». И вот прихожу к полудню домой, а мама мне и говорит: «Коля, по радио сказали, что в 12 часов будет важное сообщение!» В селе тогда электричества еще не было, но радио уже провели, и у нас дома эта черная тарелка на стене висела. Прослушал выступление Молотова и концовку его запомнил на всю жизнь: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

– Насколько это известие стало неожиданным для вас?

– Лично для меня совсем неожиданно. Правда, когда старший брат Сергей встречался с отцом, то я слышал, как они поговаривали: «Обстановка какая-то сложная, неспокойная. Не исключено, что может быть и война…» Такие разговорчики были, но в силу возраста я их не особенно воспринимал.

– Многие ветераны вспоминают, что молодежь чуть ли не с радостью восприняла начало войны.

– Не скажу, что с радостью, но у меня была твердая уверенность, что мы с ними быстро справимся. Мы же все были воспитаны на фильме «Чапаев», мечтали стать командирами, и я думал вначале, что мы их эге-ге-гей как погоним… Хотя отец постоянно говорил: «Немцы не дураки, не то что мы… Нас пока тут раскачают, тогда мы чего-то можем, а у немцев точный расчет. Я их хорошо знаю!» Тем не менее он тоже был убежден в победе: «Германия же маленькая, а мы вон какая махина…» Но когда пошли похоронки и когда всех мужиков зачистили, тут, конечно, стало тревожно…

Но патриотизм был большой. Помню, в школе карту повесили, отмечали на ней флажками продвижение войск, а они все ближе и ближе к нам… И лишь когда немцев под Москвой разгромили, тут уже пришла уверенность – точно победим!

– А люди как-то обсуждали неудачи начального периода войны?

– Обсуждать было некому. Потому что более грамотными и активными были мужчины, но их всех подчистую загребли в армию. А среди женщин я таких обсуждений не слышал. Но вначале, конечно, настроение было неважное.

– Чем вы занимались до призыва?

– Все лето отработал, даже бригадиром назначили, и председатель колхоза Анатолий Иванович Беляков уговаривал меня бросить школу и работать в колхозе. Но родители сказали однозначно: «До 1 сентября хорошо поработай, а потом учиться надо!» И осенью я пошел в 9-й класс.

Но проучились с месяц, наверное, а в октябре 41-го последовало распоряжение – построить вокруг поселка противотанковый ров. И всех учеников начиная с 7-х классов и старше бросили на рытье этого рва.

Копали мы его недели две. Ребята копают, а девочки по кухне. В перерыв выскакиваем, картошки поели и опять за работу. Он же шириной пять метров, глубиной три, а в длину три с лишним километра. И на всем протяжении люди, люди, люди… Потом на фронте мне такой ров встретился раз в Польше, но там уже я понял, как его преодолевать.

– В селе эвакуированные были?

– В нашем селе нет. А вот наш поселок по тем временам считался большим, 11–12 тысяч жителей, и туда и эвакуированных много приехало, и сразу два госпиталя открыли. Один обустроили в школе, а другой – в здании художественной школы.

Знаю, что среди эвакуированных было много москвичей и ленинградцев. Например, в поселковую больницу прибыл врач из Ленинграда. Я слышал разговоры, что хирург он был исключительный. Очень его хвалили. И тихонько добавляли: «Еврей». У нас же евреев совсем не было, их и не видел никто. Я его потом видел пару раз. Возрастной уже и без ноги, на протезе ходил. Насколько я знаю, он так и остался жить в Мстере до конца жизни.

– А вы знали какие-то подробности того, что творится на фронте? Может, кто-то из односельчан вернулся после ранения и что-то рассказывал?

– К моему уходу в армию двое уже вернулись после ранений. Кое-чего они, конечно, рассказывали, но не очень уж. Поймите, это же совсем другое время было. Не то что сейчас, когда абсолютно все можно сказать. Тогда все-таки народ жил под контролем. И доносили друг на друга… Обстановка хреновая была, чего там говорить…

– Когда вас призвали?

– Мои одногодки, которые родились в начале года, были призваны раньше, и некоторые из них успели попасть под Сталинград. А я получил повестку в день нашего престольного праздника Покрова – 14 октября.

Мама подсуетилась и вызвала меня с занятий: «Собираться надо!» Хотя уже заранее все было готово. Мама, конечно, плакала, а отец как мужчина бодрился и меня вдохновлял: «Смотри там, науку познавай по-настоящему…» Но особых разговоров не было. И так ясно, какая обстановка… Обнялись, расцеловались, мама перекрестила, и вперед…

Отец попросил телегу в колхозе, и после обеда прибыли мы в район. Только вошел в военкомат, представился, а на меня сразу: «Почему так поздно?» Прошел медицинскую комиссию, а на мандатной мне говорят: «Будем рекомендовать тебя в танковое училище. Возражения есть?» – «Нет!» Так я оказался в группе из пяти человек, которую направили в это училище.

Познакомились. Один из них оказался мой однофамилец – Борисов. «Откуда ты?» – «С города». Грязнов и Петров тоже были с города. А четвертый говорит: «А я с Мстеры!» Я пригляделся, а он невзрачный какой-то, худенький, но его лицо показалось мне знакомым. «А мы с тобой случаем не учились вместе?» И оказалось, что он в нашей школе окончил 10-й класс в 42-м году. Так я познакомился с Алексеем Черепениным. «Очень хорошо, что землячок. Будем держаться вместе!»


Училище стояло в Гороховецких лагерях, и ехать нам было недалеко. Ночью нас посадили на поезд, и уже через три часа прибыли на станцию Ильино. Вышли, глубокая ночь… Расспросили, где танковое училище, и уже к рассвету оказались на месте.

– А вы обрадовались тому, что попали именно в танковое училище? Может, вы мечтали стать летчиком или моряком?

– Я по жизни всегда повелевался судьбе. Что она предлагала – надо брать и без всяких!

– Расскажите, пожалуйста, подробно про время, проведенное в училище. Как был налажен учебный процесс, какие бытовые условия, какие ребята с вами учились?

– Во-первых, надо сказать, что 1-е Горьковское танковое училище – это в прошлом Борисовское автомотоциклетное, но в июле 41-го его перебросили в Гороховецкие лагеря и уже здесь переделали в чисто танковое. По танковому профилю мы были всего второй набор.

Условия, надо прямо сказать, были спартанские. Кругом лес, солидные сосны, местами ольха. Местность пересеченная – песок, болота, но у нас только штаб, клуб, два учебных корпуса и офицерская столовая находились в деревянных постройках, а все остальное в землянках.

Сами землянки просто огромные – в каждой две роты по 125 курсантов. Разделены перегородкой, но все слышно. И ясное дело – все было рассчитано по минимуму. Нары двухъярусные, печурка – вот, пожалуй, и вся нехитрая обстановка.

Рядом небольшая ленинская комнатка и каптерка. Недалеко землянка командования батальона, рядом землянка-столовая. В двадцати метрах умывальник, рядом колодец. Дальше небольшой строевой плац и спортивный городок. А метров за триста озеро Инженерное. На берегу его – баня. И войск кругом видимо-невидимо! Как мы сами шутили, кругом одни сосны, песок да солдаты.

Втягивание началось очень быстро. Курс молодого бойца прошли за несколько дней, потом завели нас в эту баню. Помыли, постригли, переодели, а мы смеялись, не узнавали друг друга. Все как одинаковые…

На головы выдали буденовки. Поношенные, но постиранные. Шинель длинная, но протертая до невозможности. Если присмотреться, основание вроде есть, но самой шерсти уже нет. Обмундирование выдали еще довоенное, темное – танковое, но такое же заношенное, как и шинели. Помню, уже через неделю у меня коленки на штанах треснули, и я их ремонтировал до самой весны.

Учебный процесс начался 1 ноября. Распорядок дня был очень жесткий. Подъем в 6:00, физзарядка с километровым кроссом в течение часа. В зависимости от температуры воздуха занимаемся с открытым торсом, в рубашке или в гимнастерке. В столовую шли строевым шагом с песней по большому кругу.

Плановые занятия – десять часов и два часа самоподготовки. Кроме спецзанятий в течение недели два часа строевой и три часа физической подготовки. Перемещения во время занятий только бегом. К каким-либо хозяйственным работам почти не привлекали, зато плановое обслуживание техники в любую погоду. И по воскресеньям скучать не давали. Чистили пешие тропы и дороги от снега, парки, складские территории. Участвовали в различных соревнованиях и лыжных гонках. Побывал четыре-пять раз в нарядах, бо́льшую часть в карауле. В общем, к фронтовым условиям нас готовили в максимально приближенных условиях. Большие нагрузки, да к тому же зима, так что постоянно хотелось спать и чем-либо подкрепиться.

Кормили нас хоть и калорийно, по 9-й курсантской норме, но нам, молодым, здоровым, и с большими нагрузками на свежем воздухе, конечно, не хватало. Поначалу, пока не привыкли, трудновато пришлось. Как и все, мечтал попасть в наряд по кухне, потому что только там можно было дополнительно поесть. Но по очереди взвод туда попадал всего раз месяца в два. И все-таки постепенно втянулись и перезимовали без особых потерь. Я, например, даже санчасть не посещал, а, например, Алеша Черепенин там дважды побывал.

– Как можете оценить полученную в училище подготовку?

– Считаю, нас во всех смыслах хорошо подготовили к должности командира танка и взводного командира. Наши преподаватели – настоящие профессионалы и отличные методисты – учили тому, что было необходимо на войне. Основной упор делался на изучение матчасти, вооружения, стрельбы, вождения, тактики. Остальное постольку-поскольку. Строевая подготовка, например, всего два часа в неделю. Всего пару раз постреляли из винтовки Мосина и из пистолета. Это так, чтобы немножко знать, главное – хорошо изучить танковое дело. Поэтому к концу обучения все хорошо ориентировались на местности, уверенно стреляли из танкового оружия, могли водить автомобили и танки. Со знанием дела обслуживали технику.

– Какие танки изучали?

– Все училище готовили исключительно на Т-34. Стрелял из него три раза. Два раза вспомогательными снарядами во время учебы и уже штатным на экзамене. А наводил я в училище до трех часов.

Вождение у нас преподавал капитан Ершов. Вроде как хороший, но уж больно горячий, нервный, все чего-то суетился. И только так материл нас, особенно тех, кто не справляется. Но мы не держали на него зла – видно, родился такой шебутной.

А потом я как-то встретил выпускника конца 44-го года, расспросил его, и среди прочего он мне рассказывает: «Ершов погиб!» Оказывается, он там на занятиях как обычно бегал, суетился по-всякому, а курсант его не заметил и задавил…

У нас подобных несчастных случаев не было, но танковое дело без таких казусов не обходится. Всякие мелочи обязательно случались. Как-то тренировали посадку и высадку, я быстро заскочил, но люк упал мне прямо на голову. Очнулся под деревом, на меня льют холодную воду… Взводный спрашивает: «Помнишь?» – «Чего ж не помнить? Люком по башке бабахнуло…» – «Это тебе наука, чтобы лучше помнить танковое дело. Надо ловчее работать!»

Второй раз уже после войны, когда ротным был. Где-то на пень наскочили, и приложился так, что без памяти в госпитале оказался. Сотрясение мозга… Потом как-то тренировались, и три пальца люком прихватило. Но без таких казусов танкист не танкист.

– Кого-то из преподавателей еще запомнили?

– Я многих до сих пор хорошо помню. Начальник училища – полковник Николаев. Запомнилось, как на торжественном собрании по случаю 23 февраля мы его увидели при наградах и в только что введенных погонах. И сами стали мечтать о золотых погонах. Но ребята постарше нас осаживали: «Какие тебе золотые погоны? Полевые получишь, а золотые только после войны. Если доживешь, конечно…»

Помню командира нашего 1-го курсантского батальона – капитан Бурдин. Командир роты – старший лейтенант Худалеев. Отличные строевики, спортсмены, в общем, офицеры, достойные подражания. Правда, надо сказать, что из преподавателей почти никто не воевал. Только ротный, да и то он воевал еще на озере Хасан. Иногда вечером он приходил и кое-чего нам рассказывал. Но зато теорию они нам хорошо дали.

Вот, казалось бы, второстепенный предмет топография, но до того мне нравилось, как нам его преподает старший лейтенант, забыл, к сожалению, фамилию, что я стал очень добросовестно эту науку изучать. Ведь непонятно, в какой местности на фронте окажешься, а нужно заранее быть готовым ко всему. Если река на карте, то по ней надо сразу уметь определить ширину и глубину, чтобы знать, можем ли ее форсировать. Казалось бы, мелочь, но от таких «мелочей» зависит то, как ты спланируешь бой и, соответственно, его исход. Хотя если совсем честно сказать, то мы на фронте карту видели лишь изредка. Даже взводным их не давали, да и ротным лишь изредка.

И конечно, особенно хорошо запомнил нашего взводного – лейтенанта Хижнякова, ведь он проводил с нами фактически все время: от подъема и до отбоя. Рослый, спортивный, настоящий строевик, правда, тоже без опыта войны. И старшину нашего отлично запомнил. Очень строгий. Ну, прямо очень. Но с ним мне удалось «подружиться».

Как-то через полгода учебы нам вдруг объявляют: «Кто из дома привезет нужные инструменты – топор, пилу, в этом роде, – получит три дня отпуска». Я руку и поднял. Нужные инструменты собрал, но отец же опытный вояка, и он меня спрашивает: «А как у вас старшина?» – «Очень строгий!» – «Ну, вот что, передашь ему от меня подарок!» – и дает мне бутылочку спирта.

Вернулся, все гостинцы, что привез, сразу со взводом сели и съели, а бутылочку я старшине незаметно передал, и отношение сразу поменялось. Он же распределял наряды и мог отправить либо в холодину на склад ГСМ, либо посыльным по штабу. Тут я, конечно, стал получать «хорошие» наряды. Ребята даже косо поглядывать стали. А потом еще мама как-то раз приезжала и привезла уже два подарочка – один старшине и один взводному.

– В увольнения чаще отпускали?

– В увольнительные ходить было некуда. Ближайшая железнодорожная станция Ильино находилась в пятнадцати километрах, а город Дзержинск – в двадцати пяти. А о том, чтобы поехать в Горький, даже не мечтали. За девять месяцев, проведенных в училище, я там побывал всего два раза.

Как-то раз зимой меня направили в Горький на окружные соревнования по лыжам. Дело в том, что еще в начале войны, когда с фронта пошли тревожные новости, я для себя сделал вывод: «Дело-то затягивается, тут достанется и тебе, Коля… А потому надо готовиться!» И я стал усиленно работать над собой. Зимой каждый день на лыжах ходил. Летом, если ходил плавать, то не по-детски, а надо было взять рубеж – проплыть полкилометра по реке. Поэтому я был готов к войне – и морально, и физически. Очень хорошо кроссы бегал, а на лыжах работал в пределах 1-го разряда и считался в училище одним из лучших лыжников. На занятиях помкомвзвода, бывало, просил: «Тащи отстающих!» И того, кто начинает отставать, берешь под руку и тянешь за собой.

И летом съездил как-то раз. В июне 43-го немцы повадились бомбить Горький. А у нас за зиму в землянках столько клопов развелось, что не передать. Спать невозможно, словно тебя крапивой кто-то постоянно жарит… Дальше терпеть было просто невозможно, и решили от них избавиться.

В конце июня выбрали деньки с хорошей погодой, и нас с матрасами под сосны. А в землянки какие-то шашки покидали, чтобы потравить этих кровососов. И когда мы там под соснами спали, вдруг в полночь нарастает гул. Гудит-гудит, чувствуется, солидная группировочка летит. Потом стало пропадать, но через час со стороны Горького «угу-угу-угу» и зарево… Все повскакивали, но тут и так все ясно…

На вторую ночь то же самое. На третью звук уже поменьше. На четвертую еще меньше. Видать, наши подтянули дополнительные силы. Ведь каждый день они прилетали в одно и то же время, буквально минута в минуту, и наши уже знали, когда их ждать. В общем, так продолжалось шесть дней подряд. А у нас было немало горьковчан, и они, конечно, очень волновались за родных. Как только бомбежки прекратились, они собрались и пошли к командиру батальона с просьбой отпустить их в город, узнать, как там родные. Начальство пошло им навстречу.

А у меня приятель был из Горького, и он мне предложил: «Коля, поедем со мной! Если что, поможешь». А мне же интересно, я такого огромного города и в глаза не видывал. Любопытно посмотреть на такую махину. И он за меня попросил, а старшина, вероятно, не смог отказать. Видать, сработала та бутылочка…

С его родителями, а жили они в Автозаводском районе, все оказалось в порядке. Но видели мы и кварталы, которые начисто разбомбили. Много людей погибло… Автозаводу тоже перепало. Рассказывали, что несколько цехов вывели из строя. И что мне еще запомнилось. Его родители пригласили нас поужинать. Но угощать-то нечем, ведь не ждали нас. И мы с ними покушали какой-то супец. Но он сильно отдавал карболкой. А я привык, что у нас дома и в училище вода отличная, а тут прямо запах такой… Но отказаться вроде неудобно, пришлось съесть. Потом его спрашиваю: «Чем так воняет?» – «Так воду-то берут с Оки, а там ее обезвреживают какими-то химикатами».

Но зато я тогда, можно сказать, по-настоящему побывал в Горьком. В первый раз познакомился с таким большим городом. Увидел Волгу, пароходы, трамваи и многое другое.

– Какие ребята вместе с вами учились?

– Наша 4-я курсантская рота состояла из 120 курсантов. В основном ребята были из ближней округи: из Горького, из Тульской, Ивановской области. 75 процентов вроде меня – 17–18-летние юноши, остальные бывшие солдаты в возрасте до тридцати лет. Большинство комсомольцы и семь коммунистов. Были среди нас и двенадцать человек, которые уже успели повоевать. А трое из них даже имели правительственные награды.

– Кого-то отчисляли за плохую учебу?

– Никого не отчисляли, все стремились учиться хорошо. К тому же у нас была такая традиция – тот, кто получил двойку, должен целый день носить клин затвора, а он тяжеленький…

– Некоторые ветераны рассказывают, что у них в училищах или запасных полках попадались такие командиры, которые всячески стремились задержаться в тылу и не попасть на фронт.

– Наоборот, я знаю, что у нас многие преподаватели просились на фронт, но их не отпускали. А просились они потому, что жили немногим лучше нашего. Я, например, лично видел, в каких условиях жил мой взводный. Потому как несколько раз носил ему с кухни ужин. Он жил в землянке вместе с командиром 4-го взвода лейтенантом Матвеевым и говорил мне так: «Борисов, приди, за ужином сходишь! А то у нас силы нет туда идти…» Понятное дело, пока туда сходишь, обратно, а как увидишь этот ужин, только раздражаешься… Тыловой-то харч не очень-то мощный был. А он же рослый мужик, спортивный.

Помню, пришел первый раз в офицерскую столовую, талоны их отдал, смотрю, повариха что-то там кинула ложками. Что-то, думаю, маловато… Подвинул котелки к себе, смотрю, а там пустяк… А повариха увидела: «Ты чего там рассматриваешь?» – «Так вроде маловато, а лейтенант-то у нас рослый…» – «Где лейтенанта котелок? Давай сюда его!» – и еще ложку бросила туда.

Приношу им, они лежат на топчанах. Матвеев посмотрел: «Слушай, а чего у тебя каши больше?» А тот шутя и говорит: «Так надо своего ординарца посылать…» Вот так пошутили, но я понял, что им тоже несладко. Поэтому когда несколько раз ходил, то всякий раз просил для них добавки. Когда добавляли, когда нет: «Чего ты тут, слушай, попрошайничаешь?» – «Так я не для себя…»

И среди курсантов такого, чтобы кто-то стремился увильнуть от фронта, я не помню. Таких откровенных трусов у нас не было, просто попадались, можно сказать, случайные люди. Вот в нашей роте, например, учились два курсанта: Шухман и Бухман. Не родственники, но похожи как одна капля. Оба киевляне, эвакуированные в Горький. Как звать, не помню, а рождения, скорее всего, 1924 года. Дружить я с ними не дружил, только иногда перебрасывался фразами. Помню, про Киев их что-то спрашивал, тут они сразу оживлялись и начинали вспоминать хорошую жизнь.

Оба спокойные, тихие, даже немножко забитые, они ничем не выделялись. С теорией вроде справлялись хорошо, но как только доходило до практики, вот тут они еле-еле выходили на тройку. Строевая подготовка, физическая им не давались. Бывало, на занятиях на морозе стоим, чтобы согреться, прыгаем плечо в плечо, дурачимся, а они стоят, сопли текут. Так ребята баловались, под зад им дадут, они в сугроб падают и лежат. Сами выбраться не могут. И ребята спрашивали их: «А как же вы на фронте?» Но их дальнейшей судьбы я не знаю. Помню лишь, что училище они окончили, как и все, получили звание младших лейтенантов и за танками поехали вроде в Нижний Тагил.

– А вы в училище с кем-то успели подружиться?

– Поскольку я по природе своей человек общительный, быстро схожусь с людьми, то у меня со всеми сложились хорошие отношения и появилось несколько друзей. Даже среди ребят постарше. Например, был такой Андрей Шолохов из Тулы, но даже не знаю, куда он попал и что с ним. Просто так сложилось, что как разъехались, так связь и потеряли.

– А вы потом встречали кого-либо из ваших однокашников? Может, знаете статистику, сколько выжило из вашего выпуска?

– Мне и самому было бы очень интересно это узнать, но, к сожалению, таких данных у меня нет. Потому что потом я ни с кем не переписывался, а встречал всего несколько человек с нашего курса.

Первая встреча состоялась, когда я был на фронте всего неделю-две. На Украине мы освободили какую-то деревню. Встали, и тут я слышу, что в ручей заехал мотоцикл разведчиков и застрял. И мат… А слышу, голос-то знакомый, и вспоминаю, где я его уже слышал.

В училище был случай. Как-то зимой, после дежурства 4-го взвода на кухне обнаружилось, что пропало сало. Там были такие большие пласты американского сала. Весь взвод построили, и так и так, никто не признается. Потом какой-то офицер заметил, что собаки, которые обычно трутся у кухни, дерутся неподалеку. Разогнал их и увидел, что они дрались из-за куска сала. В конце концов двое признались. Друзья из Тулы. Оказалось, что они один такой пласт украли, спрятали его в снегу, но собаки нашли раньше…

За такое дело им светила штрафная рота, но через пару дней их помиловали – разжаловали в солдаты и отправили на фронт. В общем, этот, на мотоцикле, оказался один из них. Я к нему иду, а он на меня смотрит: «Узнаешь?!» Я улыбаюсь: «А как же. Бывший курсант 1-го Горьковского танкового училища, бандит и разбойник Кузьменков!» Он засмеялся. Разговорились, и он спрашивает: «Давно на фронте?» – «Всего две недели». – «А ну, привыкай давай. А я уже здесь боевой!» А еще, когда он распахнул телогрейку, я заметил у него на груди два ордена Красной Звезды. Он оказался старшим на этих двух мотоциклах, и я ему предложил: «Давай танком вытащим тебя!» – «Нет, что-то повредить можем. Давай лучше с твоими ребятами вытолкнем его». Когда помогли вытолкнуть, я его спрашиваю: «Куда же вы вперед идете? Там же немцы!» – «Ничего. Задача поставлена, так что нужно узнать, где они». Они уехали, и больше я его не видел.

Вторая встреча. Поселок Липовец на Украине. Стоим, вдруг из тыла появляется танк. Весь в грязи, без крыльев – под бомбежку попал. И едут в сторону немцев. Я танкистов спрашиваю: «Вы куда?» – «Вот, везем командира в санбат». Я к нему, оказался мой сокурсник Никольский. Голова перемотана – пострадал при бомбежке. Нагнулся к нему: «Никольский, Борисова помнишь?» – «Помню…» – «Так тебя твои ребята не в ту сторону везут!» – «Ты уж их направь куда нужно…» Показал направление, и они уехали.

И третий случай. Как-то в наше расположение заехал какой-то генерал. Он на бронетранспортере с другими офицерами удалился куда-то в сторону, а сопровождающий танк остался. А я среди танкистов всегда искал своих однокашников. К этому танку подошел: «Где командир?» – «Да вон!» Подхожу, точно, командир не просто мой однокашник, а парень из моей роты, но другого взвода. Фамилию, правда, сейчас уже не вспомню. Туда-сюда, разговорились, и я ему в шутку говорю: «Так ты пристроился при генерале, что ли?» – «Не пристроился, а охраняю командование нашей армии». Оказывается, это был член Военного совета армии генерал Попель. (Попель Николай Кириллович (1901–1980) – генерал-лейтенант танковых войск. С 30 января 1943 года до конца войны – член Военного совета 1-й Танковой (впоследствии Гвардейской) армии. – Прим. Н. Ч.) И рассказывает: «Ну очень беспокойный и ответственный генерал. Вот чего он сюда приехал? Соседи у вас чехословацкая бригада, и он приехал встретиться с их командиром». Потом спрашивает: «Ну что, горел уже?» – «Было дело…» – «А я не знаю этого». – «Ну, может, еще повезет…» И все на этом. Больше на фронте никого не встречал, а нас ведь на курсе училось 475 человек.

А после войны, в начале декабря, перед самым отпуском, встречаю капитана, который мне показался знакомым. И вспоминаю, что, когда меня в училище назначили посыльным по штабу, он там был лейтенантом, начальником штаба – тогда они еще назывались адъютантами. Фамилию даже вспомнил – Миронов. Подхожу, представился: «Вы в свое время были адъютантом штаба в 1-м Горьковском?» – «Точно!» И он мне рассказал, что училище расформировали и его направили начальником штаба танкового батальона в соседний полк. Вот и все, что я знаю про своих однокашников.

– Когда состоялся выпуск?

– Вначале предполагалось, что будем учиться семь месяцев. Но ближе к лету, когда обстановка на фронтах изменилась в лучшую сторону, срок обучения нам продлили: «Будете учиться девять месяцев и месяц практики!»

С наступлением лета занятия проходили преимущественно в поле, на полигоне и танкодроме. По всему чувствовалось, приближается конец учебы. Тут мы уже окрепли и почувствовали, что скоро станем командирами. То одного назначат командиром взвода, то другого, и каждый вырабатывал в себе не только командирский голос, но и характер.

А в августе последовало распоряжение пройти производственную практику на знаменитом 112-м заводе в Горьком. В течение месяца мы поработали на всех производственных участках по сбору танка. На этом заводе, кстати, не конвейер работал, а собирали танки поштучно. По двенадцать машин в день. Конечно, для нас это стало большой школой. То, что теоретически знали, – это одно дело. А тут мы все сами прощупали, глубоко изучили, да еще прочувствовали, в каком положении рабочие трудятся…

Нам готовили отдельно, но мы часто оставались на час-два сверхурочно. За это нам благодарность – тарелочка супчика. Мастера там в основном пожилые люди, мастеровые. Несколько раз видел и директора завода по фамилии Рубинчик. Уже в 70-х, наверное, годах я однажды поехал в командировку в Москву и оказался в одном купе с Ефимом Эммануиловичем. И когда выяснилось, что я служу с его сыном в одной дивизии и мы с ним добрые приятели, а его самого с войны помню, старик совсем разволновался. Такие вещи начал рассказывать… Рассказывал, например, как однажды его Сталин вызвал в Москву: «Товарищ Рубинчик, надо бы добавить танков…». В общем, до трех утра беседовали. (Рубинчик Хаим Эммануилович (1903–1991) – советский партийный и хозяйственный деятель, генерал-майор инженерно-технической службы (1945). С мая 1942 по 1949 г. – директор завода «Красное Сормово» в Горьком. В 1942–1945 гг. под его руководством на заводе во много раз было увеличено производство танков Т-34. Первые сверхплановые танки вышли из ворот прославленного завода в июле 1942 года. В августе число выпущенных танков вновь было увеличено. В этом же месяце заводу впервые за время войны было вручено переходящее Красное знамя Государственного Комитета Обороны. Более высокой трудовой коллективной награды в то время не существовало. Стоит отметить, что своим героическим трудом сормовичи удерживали это знамя 33 месяца подряд – это единственный подобный случай за всю историю Великой Отечественной войны. В результате знамя было оставлено заводу на вечное хранение. Сейчас оно находится в музее завода. Всего же за годы войны под руководством Е. Э. Рубинчика сормовичи выпустили свыше 12 тысяч танков Т-34, а также несколько миллионов снарядов для артиллерии и «катюш».

За свою работу в народном хозяйстве Хаим Эммануилович был награжден четырьмя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Александра Невского и другими. В 1949 году был удостоен Сталинской премии. – ru.wikipedia.org).

А в сентябре мы сдавали госэкзамены. Я только по марксистско-ленинской подготовке получил «хорошо», а все остальное сдал на «отлично», поэтому был аттестован на должность командира танкового взвода. Получили офицерское обмундирование, и 27 сентября 1943 года батальон в 12 часов дня выстроился на строевом плацу. Зачитали приказ о присвоении всем первичного офицерского звания «младший лейтенант», прошли поротно торжественным маршем. А в 15:00 под вековыми соснами у офицерской столовой состоялся торжественный обед с «наркомовскими» ста граммами водки. Были выступления от командования и выпускников.

Расставались с друзьями и однокашниками по-мужски скупо, слегка обнявшись. Bсe понимали, что встретиться в последующем вряд ли удастся… Но о дальнейшей судьбе особо не задумывались.

В течение двух-трех дней всех распределили в команды по 20–30 человек и отправляли либо сразу в действующую армию, либо в запасные танковые полки: в Свердловск, Горький и Нижний Тагил. Я же получил назначение в команду из 30 человек, которую направили в 3-ю запасную танковую бригаду. По просьбе Леши Черепенина прихватил и его в эту команду. А в последующем взял в свой взвод командиром танка. Про запасной полк рассказать?

– Конечно, расскажите.

– В состав бригады входили два учебных полка. 9-й стоял во Владимире, а наш 10-й дислоцировался в Большом Козино, что в пяти километрах от Горького. В районе автозавода стоял еще один полк, он готовил самоходчиков, но мы с ними не пересекались, поэтому ничего сказать о них не могу. Вообще, вы знаете, что в Горьком и Гороховецких лагерях располагалась мощная танковая группировочка? Там работало целых три танковых училища, да еще три учебных полка по подготовке специалистов. Мотоциклетный полк по подготовке младших специалистов, полк по подготовке на иностранные машины и полк по подготовке на самоходки.

Наш 10-й учебный полк состоял из трех батальонов. Один чисто офицерский. Второй – специалисты: сержанты и солдаты из запасных и учебных полков, а в третьем формировались маршевые роты на фронт. И дней двадцать, наверное, я провел в этом офицерском батальоне.

Занимались там в основном учебой и совершенствованием знаний, но оставалось время и для отдыха. Вот в это время я уже частенько бывал в Горьком. С друзьями собирались и ездили туда. Побывал тогда и в оперном театре, и в драматическом, в нескольких музеях. Все это было для меня ново и интересно. Что интересно, казалось бы, война, полуголодное время, но в театрах всегда были аншлаги.

Но в этом полку плохо кормили. И плохо – это еще ничего не сказать. Мало того что 7-я норма сама по себе скудная, так ведь еще с кухни и налево, и направо уходило… В супчике бульончик вроде мясной, но крупинки пшена можно было легко сосчитать. И беспрерывно тушеная капуста. Три раза в день. В ней полагалось быть колбаске американской, но повара ее так ловко резали, что нам никак не удавалось ее обнаружить.

В запасном полку нам полагался оклад пятьсот рублей, а на черном рынке буханка стоила триста, так что хлеб покупать было невыгодно. Решили, что гораздо лучше покупать картофельные лепешечки. Но когда узнали цены в Горьком, ахнули – дорого. Но кто-то прознал, что на рынке в Балахне эти лепешки в два раза дешевле, поэтому ездили за ними аж туда.

Наконец дней через двадцать стали формироваться маршевые роты. Танковая рота – это 10 танков, 40 человек. Кроме них еще командир роты и его заместитель по технической части, т. е. всего 42 человека. Ротным был назначен капитан Долгов, уже бывалый офицер, он в основном и организовывал нам учебу. Изучали боевые порядки: боевая линия, углом вперед, углом назад, уступом вправо, как делать перестроения. А коль танков нет, ходили пешим по танковому. Но поскольку Долгов сам горьковчанин и у него жена с двумя детьми жили в городе, то он, понятно, стремился к ним. До обеда командовал, но потом уезжал, а вместо себя, как командира 1-го взвода, оставлял меня.

Я же старался оправдать доверие, проявлял усердие и ревностно следил, чтобы ребята не бегали в самоволки. Ну, понятное дело, они все равно бегали, но я довоспитывался до того, что как-то проснулся, а сапог моих нет. Начали искать, но не для того их крали, чтоб мы нашли. И узнали, кто их украл, только после двух месяцев боев на фронте.

А уже октябрь заканчивался, холода, а я без обуви. Тогда командир принял такое решение – одного из солдат оставлял дежурить в землянке, а я надевал его сапоги. Но это же не выход, надо что-то решать. Ясно, нужно идти к кладовщикам, наверняка у них есть что-то, но придется заплатить. Бесплатное все кончилось. Бесплатно даже на фронте нельзя получить.

Захожу на склад, так и так, говорю. «Ну, вы знаете, у нас нового ничего нет, только поношенное. Но более-менее подобрать можно». – «Сколько?» – «Четыреста». – «У меня денег нет, но получка скоро». – «Ладно, триста». И за триста рублей он мне выдал поношенные сапоги. Но подметка оторвалась уже через две недели, и пришлось веревкой привязывать… Спасло только то, что когда в ноябре нас начали собирать на фронт, то выдали зимний комплект обмундирования. Тут уже я валенки получил, все как полагается.

Что еще запомнилось. 3 ноября у меня день рождения, и я попросился у ротного съездить домой. Он отпустил. Выхожу на шоссе Горький – Москва, а там пост стоит – регулировщицы. Девчата с американскими карабинами. Объяснил ситуацию, и они меня посадили на «Студебекер». А погода… Сырой снег идет крупный, а в кабине тепло, сразу в сон клонит…

Дома родители мне немного продуктов подкинули, в том числе и килограмма два пшенной крупы. И когда вернулся, то, что привез, сразу с ребятами разложили. Двенадцать офицеров – ясно же, что махнули сразу. А Черепенину говорю: «Алеша, я крупы привез. Давай как-нибудь кашу сварим».

Удалились однажды, налили полкотелка воды, но крупы много засыпали. Готовить-то не умели. Вода кипит, крупа уже вываливаться стала, но еще не готова. Отсыпали, отсыпали в котелок, потом доваривали. Тут уже поняли: надо какой-то расчет делать. Вот так вот и жили. А потом сформировали экипажи и на фронт…

– Свой первый экипаж помните?

– Я первый экипаж помню и последний. А в промежутках было много разных людей, и особенно в памяти они не остались. Но первый экипаж отлично помню.

Механик-водитель – Андрей Савин. Сибирский богатырь под два метра ростом, лет тридцати пяти. Надежный мужик, спокойный, рассудительный. Он еще на гражданке водителем работал, поэтому технику хорошо знал. Потом я его не разыскивал, но думаю, он остался жив, потому что еще в феврале 44-го лично отправлял его учиться на танкового техника в училище.

Радист-пулеметчик – Борис Петин. Совсем молодой парнишка откуда-то с Урала. Он был младше меня на год и попал в армию сразу после школы, поэтому особенного жизненного опыта не имел. Но как член экипажа – добросовестный. Связь обеспечивал нормально. Вроде бы кто-то мне рассказывал, что он остался жив.

Заряжающий – Кондратьев, тоже молодой парнишка после школы. Насколько я помню, он выбыл по ранению в начале 44-го. Вот этим составом мы долго продержались, почти два месяца в боях, а так обычно неделя-две… Поэтому крепко сдружились, и жизнь у нас шла веселая, бодрая. Тем более мы трое одного возраста, все комсомольцы, холостяки. Только Савин был женат.

Наконец определили день, когда будем получать технику. Выдвинулись на завод и трое суток принимали машины. Все скрупулезно, по описи.

Потом танки с завода выгнали и совершили марш на полигончик за 25 километров и на фоне тактического учения должны были отстреляться. Вот тут мы впервые хоть немножко почувствовали, что такое бой. Заслужили оценку «хорошо».

Потом заехали на склады, получили полный боекомплект вооружения, заправились горючим и совершили марш на погрузочную площадку в Горький. Станция Сталинская, что в трех километрах от пассажирского вокзала. Но там платформа торцовая, и загонять танки нам не доверили. Только заводские испытатели могли это быстро проделать. Одно дело сбоку, а с торца – это значит надо гнать машину через все двадцать вагонов эшелона. Заезжают и на 2-й скорости мчатся, только на стыках платформ немного притормаживают. Настоящие асы, ничего не скажешь. А дальше мы должны были закрепить танки, это тоже целая наука. И все это быстро, потому что подгоняют – время!

Да, а по дороге на погрузку у Черепенина сломался танк. Причем до станции оставалось всего полкилометра. Когда подошли, его машины нет. Но он послал вдогонку своего члена экипажа, что у него что-то с двигателем, и нам вместо него сразу подключили совершенно неизвестный экипаж из резерва. И встретились мы с ним только в 48-м году. Одновременно приехали в отпуск на родину. Оказывается, он сразу после войны поступил на инженерный факультет Академии химзащиты. И как он мне рассказывал, они как приехали на фронт в первый заход, танки у них забрали и всю маршевую роту отправили обратно. В общем, стал воевать только с весны 44-го. Заслужил орден. (На сайте www.podvignaroda.ru есть наградной лист, по которому командир танка 67-го Гвардейского танкового полка 19-й Гвардейской мехбригады гв. мл. лейтенант Черепенин Алексей Иванович 1924 г. р. был награжден орденом Красной Звезды: «…участвуя в боях на Лодзенском и Познаньском направлениях в танковом прорыве 16.1.45, одним из первых форсировал р. Пилица и закрепился на западном берегу.

За период боевых действий 15–23.01.45 его экипаж уничтожил больше 40 немецких солдат и офицеров. Действуя в передовом отряде, действовал смело и отважно. Экипаж прошел более 400 километров, не имея ни одной аварии».)

А затем мы встретились только в августе 86-го. Причем совершенно случайно. Я приехал домой сестру хоронить. На автостанции в Вязниках стою, ожидаю такси. Что-то долго ждали его, смотрю, группа мужичков стоит. Их пять человек, тоже на Мстеру. И слышу среди них знакомый голос давнишний. Прислушался, так вроде Черепенин в этой компании стоит. Но сомнения, конечно, есть. Но тут я вспомнил, что у него на ухе была такая природная сережечка. Зашел с одной стороны, нет. С другой посмотрел – есть. Ну, ясно… Сразу ему говорю: «Ну, Леша, здравствуй!» Он разворачивается: «Здорово! А ты кто такой?» – «Ты чего, уже и земляков своих не узнаешь? И про 1-е Горьковское танковое забыл?!» Вот тут он как про училище услышал: «Коля, неужели это ты?» – «Да…» Он так помахал головой, посмотрел на меня: «А ты как-то браво довольно-таки выглядишь». – «Зато ты все время сутулый был, вот и согнулся раньше времени…» Обнялись, поговорили немножко. Оказывается, он после Химакадемии прослужил до самой отставки 32 года и ушел в запас подполковником. Двое детей, живет в Новосибирске и приехал на родину кого-то навестить. Вот такое совпадение…

Я попросил мужиков уступить очередь: «Мы с другом сорок лет не виделись», но никто не уступил. Обменялись адресами. Стали переписываться. Я всегда поздравлял его по праздникам. Но в очередной год поздравления от него нет. На второй то же самое, значит…

В общем, погрузили в срок 21 машину – это штатный танковый батальон. Затем еще прицепили четыре пульмановских больших вагона. В одном запчасти, брезент и прочее. В двух – по роте.

Затем построение, короткий митинг, заняли места в вагонах, длинный протяжный гудок, и эшелон пошел на запад в нужном мне направлении. Через мои родные места… Уже на подъезде к Вязникам я стоял и смотрел. Через 30 километров моя родная станция – Мстера. Вот тут мне как-то грустно стало, много чего пробежало в памяти…

В дороге мы провели 21 сутки. Запомнилась четкая работа дорожной службы ВОСО. Эшелоны шли вплотную один за другим. Один со станции уходит, на его место сразу второй заезжает. С фронта то же самое. Своими глазами увидели разруху, бедноту нашу…

За время движения никаких происшествий не случилось. Даже не бомбили ни разу. Только пару раз кто-то отставал от эшелона, но быстро нагонял. На печке в вагоне помещались одновременно всего три котелка, поэтому готовили на ней круглые сутки и принимали пищу по мере готовности. По очереди несли службу по охране эшелона.

Наконец, утром прибыли в место назначения – станция Бровары под самым Киевом. Там мы узнали, где нам предстоит воевать. 40-я Гвардейская танковая бригада 11-го Гвардейского танкового корпуса 1-й Гвардейской танковой армии.

Нас встречал командир бригады Веденичев, кто-то еще из офицеров, и среди них командир батальона. До этого в бригадах было по два батальона, а тут ввели новое положение, и мы стали 3-м батальоном в бригаде. 5-я рота. Командир батальона представился – капитан Пинский. Начальник штаба – старший лейтенант Теневицкий. Замполита и зампотеха уже не вспомню. Комбат сел на первую машину, отдал приказ на марш, и поехали… Это уже декабрь шел.

В пределах недели находились в этом районе, а потом получили приказ выдвигаться на передовую. Совершили марш километров на шестьдесят, по понтонному мосту в центре Киева форсировали Днепр, прошли по окраине города и вышли на разбитую дорогу. Вот где-то здесь по дороге на фронт случился памятный эпизод.

На привалах что делают в первую очередь? Проверяют технику. И вот на одном привале быстро все проверили, доложили начальству, как вдруг где-то недалеко затрынькала гитара. Потрынькала-потрынькала, а после этого довольно-таки приятный мужской голос запевает песню «Темная ночь». Кто кувалдами стучал, кто что, но все мигом все побросали и стали слушать. Вся колонна замерла… И голос хороший, и сама песня такая трогательная… Правда, мы тогда и не знали ее, но кто-то вспомнил, что есть такой фильм и в нем эта песня. В общем, допел он, и опять тишина воцарилась. Но кто пел, мы так и не увидели. А в конце войны ко мне в роту попал человек с гитарой, я потом обязательно о нем расскажу.

В конце концов прибыли в какую-то деревню, где пробыли двое суток. На третий день поднимают по тревоге в пять утра и устраивают небольшой митинг. Накоротке его провели, но я до сих пор вспоминаю момент, как нам объявили: «Сегодня 1-й Украинский фронт переходит в решительное наступление по освобождению Правобережной Украины!» И только митинг закончился, до нас донеслась мощная канонада, которая длилась два часа. Это было 24 декабря 1943 года…

Колонной пошли вперед и только к вечеру вышли к передовым позициям, откуда началось наступление. Там, конечно, никакого снега нет – все перемешано, только черная земля кругом… А проезжая дальше, видели и отдельные сгоревшие танки, и убитые кое-где валяются… Вот так постепенно врастали в боевую обстановку. Но в бой мы вступили только через двое суток. Впереди шли другие части, а мы, видимо, должны были войти в прорыв. Как я уже после узнал, мы должны были освободить Бердичев.

– Свой первый бой помните?

– Конечно, помню. Как и все первое, это всегда остается в памяти. Тем более он сложился для нас неудачно, а такие моменты еще больше запоминаются.

Мы медленно продвигались вперед, маскировались от авиации в рощах. И на третий день получили задачу – взять деревню. А когда командир отдает приказ, то в конце он обязательно оговаривает: «Резерв такой-то, и если со мной что случится, то меня будет замещать такой-то». И комбат именно мой взвод выделил в резерв, поэтому наша рота пошла двумя взводами.

Развернулись в боевой порядок и пошли, слегка постреливая. Вроде ничего не предвещало со стороны противника. А впереди оказался ручеек, и я после этого у комбата посмотрел на карте. Он был обозначен так, вроде ничего серьезного. Но только первые танки достигли этого ручья, четыре или пять машин сразу застряли, а остальные за ними встали. А я нахожусь рядом с комбатом и вижу весь этот строй и всю ситуацию.

Командир роты подает приказ, чтобы подогнали один танк и помогли вытащить застрявших. Зацепили и, по-моему, два танка успели вытащить. А потом ба-бах… С первого же выстрела один танк загорелся, а потом пошло выщелкивание… Два, три, уже пять горят, и все это у меня на глазах…

Видимо, у немцев там поначалу ничего не планировалось, но когда они такое дело увидели, воспользовались моментом, подошла самоходка и как начала… Но мы эту самоходку тоже подбили. Она уже горела, а по ней еще стреляли и стреляли от злости…

А из этих пяти сгоревших машин мы двоих офицеров похоронили, а несколько человек отправили в госпиталь. В том числе и одного моего однокашника и однофамильца из другой роты. Я видел, как экипаж вез его на санках. Его то ли в живот, то ли в грудь ранило. Лицо в крови, руки в крови, держится ими за бок… Сказал мне на прощание: «Все, отвоевался…»

Конечно, я слышал, какие там комбат команды подавал, какие слова кому-то там говорил… Но для себя я сделал вывод: вначале нужно хорошо изучить место по карте и, если есть возможность, отправить вперед дозор. Чтобы не создавалась такая обстановка для всего батальона. Понял: это урок! Нужно быть очень и очень предусмотрительным. Так шашками махать негоже… Казалось бы, простой ручеек, но рядом с ним заболоченная местность, вот и вышло…

А вечером вышли на эту деревню с другой стороны, я в том числе, и взяли ее, конечно. Пошли дальше и через сутки взяли Бердичев. А дальше чего там только не было…

Там я, например, впервые увидел повешенных людей… В городишке Белая Церковь на площади на виселице висели четверо. Спереди и сзади на них фанерные таблички с надписями: «Предатель! Изменник!» Кто это был, что, чего, не знаю. Мы же эту картинку на ходу видели, мельком. Но осмысливаешь…

А однажды произошел такой случай. Проезжали большое село, вдруг останавливаемся. Получаем приказ комбата: «Всем офицерам прибыть в голову колонны!» Приходим, а там майдан – площадь посередине этого села. И видим такую картину. Стоит виселица, машина рядом стоит, а на ней двое военнослужащих. Без головных уборов, без верхней одежды, без ремней. Рядом машина стоит, а у нее автоматчики, но не простые, а энкавэдэшники.

Зачитывается приговор, но до нас только отдельные слова долетали. Быстро зачитали, машину подогнали, молодцеватые мужички накинули им на головы петли, повесили спереди фанерки, и машина отъехала… Этот трибунал с исполнителями быстренько уехали, а мы остались осмысливать… Проехать мимо мы не могли, пробка. Местного населения там было всего человек тридцать, в основном женщины. Было видно, как они там плакали, потом развернулись и медленно пошли по домам…

А когда двинулись вперед, каждый из нас думал об увиденном. Пусть люди нам неизвестные, за что их судили, не знаем, но страх все равно нагонялся… Помню, определенные переживания у меня были. Недаром эту картину не могу забыть до сих пор. И нам это служило напоминанием: если что-то не то, получите вот это… Волей-неволей такая мысль приходила…

А потом случилась первая бомбежка, ее тоже надо пережить и перенести, чтобы сделать соответствующие выводы. А получилось так.

Вышли мы в район Винницы, но немцы там подкинули подкреплений, и нам пришлось отходить. А когда войска отходят, то оставляют прикрытие, и вот меня назначили в такой заслон.

Перекресток дорог фактически в чистом поле, вдоль дорог липы растут. Кругом поля, местность более-менее ровная. А сзади меня находится небольшой населенный пункт, скотные дворы.

До обеда обстановка оставалась спокойная, а после вдруг с одного направления выскочил разведывательный бронетранспортер. Совершенно неожиданно, мы даже не успели как-то по нему сработать. Лишь вдогонку я сделал пару выстрелов, но не попал.

А через часик выскочила какая-то автомашина, и хотя расстояние было большое, в нее я уже попал как следует. Она сразу загорелась. Несколько человек из нее выскочило, мы из пулеметов постреляли – в общем, все они там остались…

Ну а после обеда на горизонте в одном направлении, довольно далеко, километров за пять, я увидел силуэты. Посмотрел в прицел – танки… А погода ясная, солнце то выйдет, то зайдет. Морозец градусов десять – в общем, хороший зимний день.

И вдруг появляется истребитель – «мессершмитт». Выскочил, прошел, потом разворачивается и пошел на меня со снижением. Стал из пулеметов долбить. Пролетел, разворачивается, стал заходить на третий заход, но почему-то всякий раз заходит мне в лоб. Для меня это приятно, конечно. Но поскольку нас все-таки немножко учили этому: что за самолеты, какое у них вооружение, как они действуют, то я понял. Раз это одиночка, значит, должен быть мастер. Но тогда почему он мне в лоб заходит? Он же должен знать, что с тылу у меня броня потоньше и больше вреда можно принести.

Ладно, думаю, тогда я тоже попытаюсь что-нибудь обозначить. Поднимаю пушку в его сторону: «Осколочным заряжай!» Ба-бах, но промазал, конечно. Ну, а ему деваться некуда, раз он пошел на меня. И вдруг, когда он совсем близко был, вижу, от него бомба оторвалась. Прошел, но разрыва я не слышу. Он опять разворачивается на следующий заход. А я смотрю за ним и на развороте хорошо вижу и номер его, и черный крест на желтом фоне, и голову летчика. Но особого страха мы не испытывали, лишь Савин изредка высказывал смачные словечки в адрес летчика.

Снова стреляю, но немец, видимо, понял, что я не попаду в него. Тут он вторую бомбу сбросил, и опять я не слышу разрыва. Опять заходит, уже в шестой или седьмой раз, совсем уже низко, и только после этого ушел.

Мы вылезли, посмотрели, а у нас все крылья пробиты. Запасные баки пробиты, и все горючее из них вытекло. На подкрылках стоял ящик с инструментом – пушку чистить, так все разбито и непригодно. Тут я вспомнил про бомбы.

Прошли немного назад, смотрю, обе лежат. Но одна в кювете с правой стороны от дороги, а другая слева. Если на глаз, килограммов по 50–100. Подходить ближе не стали, но я все думал: чего же они не взорвались? И как-то мне потом в Германии в 45-м подвернулся летчик-истребитель. Он находился в наших боевых порядках, чтобы наводить свои самолеты на цели. Как сейчас говорят, авианаводчик. И я его спрашиваю, вот такая со мной произошла ситуация. Он сразу вопрос: «А с какой высоты он бросал?» – «Метров с пятидесяти». – «Все ясно. Бомба не успела набрать угол, чтобы удариться, как положено, и ударный механизм не сработал».

Но я к какому выводу пришел после этого? Во время налетов нужно сидеть в танке и никуда не бегать. Броня надежно защищает от осколков, а попасть прямо в танк – это не так-то просто. И второе: я сразу же занялся изучением самолетов. И наших, и немецких. И через какое-то время я уже по силуэту и по звуку мог определить, что для нас опасно, а что нет.

Ладно, самолет улетел, а танки пусть и медленно, но все-таки двигаются к нам. А это гораздо опаснее… Когда подошли на два километра, их уже стало хорошо видно. Насчитал двенадцать штук и про себя думаю: ну и что я им один в этом ровном поле сделаю?.. А приказ-то у меня – держаться до темноты! И тут вдруг слышу гул какой-то. Оглянулся назад, смотрю, с тылу ко мне двигаются две самоходные установки САУ-152. Откуда они появились, не знаю, но ясно, не случайно. И главное, появились для нас в самый нужный момент. Недалеко находился длинный то ли сарай, то ли скотный двор, крытый соломой, и они раз и в него завернули. Немцы их не видят – красота! Зато я, как только их увидел, понял – мы здесь не погибнем! Пришли две такие штучки, которые поддадут немцам как следует. Недаром их прозвали в войсках «зверобой». Ну и мы тут можем принять участие. Только надо бы замаскироваться, чтобы немцы нас предварительно не раскрыли.

Заехали под какой-то стог. Веток нарубили, вокруг танка их поставили, набросали сверху соломы – вроде как стожок какой – и притаились.

Я думал, самоходки их подпустят на километр, но они начали стрелять, когда до немцев оставалось полтора. Обе выстрелили одновременно, залпом, а там же звук какой, пламя, и кто-то из них попал. Один танк сразу загорелся.

Второй залп бабахнул, еще два загорелись… Тут ход у немецких танков заметно сбавился. А когда горело четыре или пять, тут уже и я подключился. Причем у меня была даже более выгодная позиция, немного под углом, и я мог по борту им дать. И ближний ко мне танк мне удалось подбить.

Немцы, конечно же, тоже стреляли в ответ. Соломенная крыша сарая загорелась и потом стала хорошо полыхать. Но он же большой, и самоходки из этого сарая какое-то время еще стреляли.

И когда уже было подбито танков семь, немцы включили заднюю и стали отходить. Но самоходки еще восьмую успели поджечь, и тут спустилась темнота. Зарево, все кругом светло, факела горят по полной, у них же двигатели бензиновые.

Смотрю, самоходки задом вышли, развернулись и двинули в тыл. Тут я понял, что и мне здесь делать больше нечего. Тем более что со своей задачей мы справились. До темноты свою позицию не покинули, к тому же подбили один танк и машину.

Но куда ехать, где искать свою часть? В конце концов, только под утро нашел своих. Но в этой деревне всего несколько танков находилось. Моего комбата нет, только начальство в основном и машины штабные. И когда я появился, ко мне подбегает какой-то офицер: «Кто такой? Откуда прибыл?» – Так и так, отвечаю… – «Очень хорошо! Как же ты вовремя прибыл. Идем со мной!» А я вижу, что они взволнованы, и чувствую, что-то нехорошее намечается…

Подходим к какой-то машине: «Товарищ подполковник, вот еще один танк у нас появился». Оказывается, это начальник разведки бригады, и он распорядился: «Займись им!» Принесли нам чего-то поесть, но вскоре этот офицер опять прибегает и говорит мне тихонько: «Лейтенант, положение наше аховское! У нас тут штаб бригады во главе с комбригом и знаменем, а танков всего три. А немец уже на подходе и хочет здесь нас окружить. Поэтому так: сколько в твой танк народу поместится?» – «Даже не знаю…» – «Хорошо, я тоже на твоем танке пойду».

Сколько на мой танк залезло людей, не знаю, не считал, но много. И вовнутрь залезли, а снаружи так облепили, что самого танка и не видно. Друг за дружку держались…

Проехали километра два-три, там лощина, ручеек, и мы вдоль него на большой скорости мчим. А этот показывает рукой направление и машет мне – давай быстрей поворачивать! Но я смотрю и думаю: как же этот ручей форсировать? И когда увидел, что впереди несколько деревьев стоит, у меня появился замысел. Передаю механику: «Идешь до деревьев, резко поворачиваешь и по ним как можно быстрее постарайся проскочить!» И получилось удачно. А за нами один из танков засел: так и бросили его там.

Как приехали, этот начальник разведки записал мое имя в блокнот и предупредил: «Товарищ лейтенант, – хоть я еще младший, – я доложу начальству, чтобы вас наградили!» (На сайте www.podvignaroda.ru есть наградной лист, по которому командир танка 3-го танкового батальона 40-й Гвардейской танковой бригады Борисов Н. Н. был награжден орденом Красной Звезды: «В наступательных боях на Винницком направлении гв. мл. лейтенант Борисов проявил мужество и отвагу. 13.01.44 ему была поставлена задача – охранять переправу у деревни Воловадовка и не пропустить противника в деревню. Огнем своего танка отразил все попытки противника перейти через переправу.

15.01.44 ему была поставлена задача – не пропустить противника у перекрестка дорог Ивановка – Поповка – высота 256,5. Противник бросил в бой до 12 танков, но тов. Борисов выполнил задачу, уничтожив при этом один танк Т-4 и одну автомашину противника».)

Ну а дальше много всякой всячины было. Но то ли я какой-то везучий был, то ли танк, но он почему-то никак у нас не горел. Все уже почти сгорели, а наш все никак. Причем он с заводским дефектом был – правые бортовые передачи постоянно барахлили. Но и он потом все-таки сгорел.

– Как это случилось?

– С боями мы прошли Житомирскую область, и в Винницкой от нашей бригады уже мало что осталось. В таких условиях немногие оставшиеся танки командование передавало в другие бригады корпуса. Сначала нас передали в одну часть, потом в другую.

Прибыли туда часов в пять вечера. Всего там собрали около двадцати «тридцатьчетверок» и пять самоходок СУ-85, все из разных частей. Нас, командиров экипажей, построили, разбили на подразделения, меня назначили взводным. И к нам обратился какой-то полковник: «Вам предстоит выполнить особое задание! В пятидесяти километрах отсюда в окружении находится наш кавалерийский полк. Ваша задача – в течение ночи вывести этот полк из окружения! В бои не вступать! Главное – найти и вывести полк! Уверен, задача вам по плечу!»

Пополнили боекомплект, подзаправились, немножко познакомились и двинулись. Через пять-семь километров развернулись, прошли не особо укрепленный передний край немцев и на больших скоростях пошли по тылам. По дорогам не шли, населенные пункты обходили, но вроде пару небольших немецких колонн все равно попалось. Мы их гусеницами посбивали и в конце концов, насколько я понял, вроде вышли к предполагаемому месту. Но никакого полка там не оказалось…

Вскоре появился какой-то самолетик, подвесил фонарик, осветил все. Подполковник совет держит, потом развернулись и помчались в другую сторону. Но время-то идет. Уже за полночь, а результата нет.

И часа в два-три заскочили в какой-то населенный пункт. А при въезде в него немцы вроде нас обнаружили. Дали вначале просто ракеты, а потом и фонари повесили. Стало светло и ясно… Я смотрю, указатель стоит на немецком языке – Погребище. Это я точно запомнил. Уже потом я смотрел по карте, это село на самом севере Винницкой области.

Влетаем в это Погребище, примерно через километр колонна вдруг останавливается. Открываю люк, глянул, а справа, в пяти метрах, у хаты стоит немецкий танк… И слева стоит… И дальше они стоят, и сзади, правда, танкистов не видно. Вот тут у меня по спине пробежал холодок, и я узнал, как волосы могут дыбом вставать. На мне танковый шлем плотно сидел, но тут что-то вроде стал шевелиться… За уши его подтянул, а в голове кошмар… Прошу механика-водителя: «Савин, глянь-ка в люк, что там за обстановка?» А сам наблюдаю за ним.

Он вылез по пояс, потом медленно опускается на место и люк закрывает на защелку: «Командир, нам капут…» – «Да я все видел… Но все же есть возможность отличиться». – «Что ты имеешь в виду?» – «Да хотя бы два ближних танка расстрелять». Бужу остальных двоих: «Подъем! Бронебойным заряжай!» Поворачиваю пушку направо, ба-бах – факел… Смотрю, еще факелы появились, другие тоже стали стрелять. Поворачиваю пушку налево, бах второй… Смотрю, немцы из хат в нижнем белье выскакивают, но тут колонна трогается и пошла. Вскоре населенный пункт кончился. Но если вначале я находился в середине колонны, то тут все ринулись кто куда. Я повернул свой танк налево, кто-то направо, а куда мчимся, и сами не знаем. Но ясно – надо разворачиваться.

Развернулись, а ракеты уже беспрерывно, видимость лучше, чем днем. Уже бронебойные стали свистеть… И вскоре удар в моторную часть – все и полыхнуло. Я даже команду подать не успел, как все вскочили. Недалеко овраг, добежали до него. Посмотрели, а наш танк вовсю полыхает. Уже и разрывы пошли, все, делать нечего…

Но когда мотать тут начали, пока выскакивали, пока из оврага смотрели, как снаряды рвутся, все наши танки разъехались кто куда, и мы остались совсем одни.

Сразу время посмотрел – четвертый час шел, и понимаю, что у нас до рассвета остается всего три-четыре часа. Понимаю, дело худо, но виду не подаю. Подчиненные же смотрят на командира. По компасу примерное направление определил, и побежали…

Сколько было сил бежали, потом на скорый шаг перешли. Там поле, овражки небольшие попадаются, а рощицы мы обходили. А когда еще только уходили на задание, в сторонке вдруг прошелся наш прожектор. Медленно просветил, опустился и потух. И вдруг часов в пять этот прожектор опять прошелся. Я скорректировал направление, взял вправо, а сил уже никаких нет. Весь пот вышел, даже говорить сил нет… А сам уже думаю: если ближе к рассвету к своим не выйдем, нужно будет в какой-то рощице побольше закопаться в снегу и отлежаться до следующей ночи.

Но ближе к рассвету вдруг слышим наш русский мат. Пролетел одной-двумя фразами… Откуда тут только силы взялись – бегом! Вдруг впереди редкие окопчики, выкопанные на скорую руку. Оттуда кричат: «Стой! Руки вверх!»

Приводят нас к ротному. Тот двух солдат выделил: «Доставить к комбату!» У того в штабе телефон есть – пытались связаться, но ничего не получилось. И тогда комбат отправил с нами начальника связи с двумя солдатами в штаб полка.

Привели в какую-то деревню, там, в конце концов, договорились, что нас куда-то отведут. Сопроводили в другую хату, а там два автоматчика и капитан: «Я представитель СМЕРШа. Рассказывай, командир!» Мои хлопцы тут же у двери расположились и заснули, а я ему все рассказываю. Потом он мне дает лист бумаги и карандаш: «Теперь изложи письменно!» Тут вдруг телефонный звонок, он переговорил. А я пишу, но прислушиваюсь, что он говорит сержанту: «Я пока отлучусь, а вы с ними остаетесь».

Он ушел, но тут мимо хаты стали солдаты котелками греметь. В хату вваливаются еще два солдата и этим двоим говорят: «Пошли на завтрак!» – «Не можем мы. Вот, танкистов стережем». – «Так и что? Наши же. Пошли, куда они денутся?» И они все ушли. Я тут же писанину прекращаю, своих орлов бужу: «За мной!» Из хаты выскочили и по тылам, по задворкам из той деревни быстрее долой…

Бежали до следующей деревни. Потом еще деревня, тут мы поняли, что вроде сбежали. Вот так мы того особнячка накололи.

– А почему решили сбежать?

– Так слухи же ходили – лучше этих ребят обходить стороной. Кроме неприятностей, от них ничего не получишь… Поэтому и принял такое решение.

Уставшие, голодные, добрались до третьей деревни и к каким-то старичкам попросились отдохнуть. Они нас угостили немного, и я принял решение, что одну ночку мы здесь отдохнем. Переночевали, а с рассветом вышли на дорогу. Посадил своих у перекрестка: «Смотрите наши машины! Эмблему нашу знаете?»

Эмблемой нашего корпуса был ромб. Он делился пополам. Поскольку в корпусе три бригады: 40, 44 и 45-я, то в нижней части эмблемы у танков нашей бригады стояла цифра «0». Соответственно у тех «4» и «5». И если внизу цифра «0», а вверху «11», значит, 40-я бригада 11-го корпуса.

Их поставил раньше по ходу движения, чтобы они мне заранее махнули и я успел остановить. Полдня, наверное, там просидели, пока все-таки не поймали нашу машину. К вечеру прибыли в часть, захожу к командиру с докладом, а начштаба, еще кадровый офицер, спрашивает: «Откуда вы явились? Вас же давно списали в другую бригаду!» – «Так я после той бригады где только уже не побывал. Выпишите мне хоть какой-то документик, а то у меня ведь совершенно ничего нет!» И на следующий же день мне на бумаге от немецкой карты выписали временное удостоверение: «Борисов Н. Н. – командир взвода 40-й Гвардейской танковой бригады. Пистолет номер такой-то. Противогаз такой-то». И это удостоверение я до сих пор бережно храню.

Но вот спрашивается, где глубина, где сознание? Выпустился целый батальон – 475 человек, а даже офицерские удостоверения нам не выдали. Неужели нельзя хоть какую-то бумажку выписать, чтобы хоть что-то в кармане лежало? А потом все удивляемся, откуда у нас миллионы пропавших без вести…

– А не боялись, что тот особист захочет вас найти?

По особняку я потом прикинул. Скорее всего, доложить о нас начальству он еще не успел, а значит, сам на себя докладывать не станет. Так что никаких последствий быть не должно. Так и вышло.

Вот таким для меня выдалось первое знакомство с особистами, а потом я с этими ребятами неоднократно общался. У меня же пять машин сгорело, а на каждый случай потери танка непременно пишется рапорт. Указывается, где и что произошло, а в батальоне и бригаде комиссии разбирают эти дела и задают вопросы. А самый ответственный и любопытный – представитель особого отдела. Так что в последующем я с ними не раз встречался, но никаких инцидентов не возникало.

– Но вы же знаете, как ветераны про особистов в основном отзываются. Недаром даже песня в войну родилась с такими словами: «…а почему ты вместе с танком не сгорел?»

– Это же от людей зависит. Кто-то более ревностный, кто-то хотел выслужиться, и может быть, кому-то и не повезло. Вполне такое допускаю. Но меня сколько раз и на комиссиях спрашивали, и когда они появлялись у нас в боевых порядках, и задавали вопросы, то чего-то такого не было. А в том случае даже еще проще вышло. Это же временное формирование, и оно нигде по документам не прошло и не оформлялось. И кстати, что с той группой сталось, чем дело закончилось, до сих пор понятия не имею и даже знать не хочу… Так что, когда представился, мне дали лист карты той местности, где это случилось, и я письменно все описал. Сам подписал, все члены экипажа, и больше вопросов не возникало.

А дальше что. Когда возвратились с этих похождений, батальон уже бои не вел. Техники совсем не осталось. Отдыхаем, учимся, с солдатами занимаемся. Уже февраль шел, а еще в январе был утвержден новый гимн Советского Союза. И мне запомнилось, как замполит приходит: «У нас новый гимн, надеюсь, вы его выучите за три дня?» – «Конечно, выучим!» – «Хорошо, тогда через три дня зачет буду принимать». Ну, все выучили, конечно, а потом и солдат стали ему учить.

Причем мы стояли всего в тринадцати километрах от этих Погребищ. И была у меня мысль туда съездить, посмотреть: может, стоит еще наш танк? Но так и не удалось.

А вскоре наступило 23 февраля, и тот день в моей памяти остался как большой праздник. Нас заранее предупредили, что состоится общее построение. И на этом митинге был зачитан приказ о награждении, и я получил свою первую награду – орден Красной Звезды. И получил знак «Гвардия». Он у нас автоматически не присваивался, только специальным приказом присваивали. И я считаю, так правильно. Такое звание нужно делом заслужить, а не автоматом получать.

Вечером с ребятами собрались. По традиции награды нужно обмывать, а я ведь в жизни и не курил, а на войне и не пил никогда. Тем не менее ритуал – положено. Орден в кружку опустили, я пригубил, и ребята за мое успешное награждение продолжили.

И запомнилось, что в те же дни был разоблачен тот жулик, который в запасном полку у меня сапоги украл. Как ребята об этом узнали, уже не помню, но оказался один из членов экипажа по фамилии Кузнецов. Жулик чистейший, ростовский, высокого класса. Он их, конечно, сразу продал. Мне доложили, но я не стал связываться: «Решайте с ним сами…» Как с ним поговорили, не знаю, но факт тот, что он потом три дня не выходил из хаты даже поесть. А сразу после этого написал рапорт, и его перевели в другую часть.

Ну а в начале марта получили танки новой модели – Т-34–85 – и стали их изучать. Своего Савина я как раз тогда отправил на учебу в училище, а остальные остались в моей же роте, но в других экипажах. Ведь система какая была?

Когда прибывало пополнение, то, как правило, из них никто боевого опыта не имел. Только обучение прошли. Поэтому экипажи в таких случаях всегда формировали путем смешивания. Чтобы в экипаже обязательно оказался кто-то из опытных солдат. Ротный со взводными вместе садились и распределяли. У меня, например, ротный механика-водителя заберет, а нового мне еще нужно изучить. Сколоченность экипажа – это ведь не пустые слова. Это целая система. Но из новых ребят я почти никого не помню, потому что совсем коротко с ними находился. То в санбат загремел, то меня ранило.

– Давайте тогда обо всем по порядку.

– В марте, когда освоили новые машины, нас срочно ввели в бои. Там противник отчаянно пытался прорвать нашу оборону и овладеть крупным населенным пунктом, который мы удерживали. Когда на противоположной окраине села немецкие танки вошли в колхозные постройки и создалась угроза тылам, последовал срочный приказ: «Три танка перебросить на помощь соседям!»

Двинулись на большой скорости по центральной улице, а я шел первым. Пройдя примерно полпути, успел ощутить страшный удар со свистом, и все…

Очнулся от боли во всем теле и холода. Слышу человеческий разговор, но понять ничего не могу. Лежу на спине, а мне на лицо льют холодную воду. Более-менее пришел в себя, члены экипажа помогли встать. Смотрю, а мы на проезжей части дороги, прямо посередине улицы. Но не могу понять, почему я оказался здесь и вне танка. Почувствовал тошноту, головокружение, и ребята помогли перейти на обочину дороги. Напоили водичкой. Но боль усиливалась во всем теле, и особенно в шее. Даже не смог повернуть голову. Попытался вспомнить случившееся.

Во время движения я стоял в открытом люке, но в какой-то момент что-то мелькнуло перед глазами, и все… И лишь когда ребята обнаружили телефонный кабель, переброшенный через улицу примерно на высоте танка, все прояснилось. Этот кабель зацепил меня за подбородок и вышвырнул на ходу из машины. Но из-за того, что танковый шлем был правильно надет и застегнут, я отделался достаточно легко – легким сотрясением головного мозга, ушибами и синяками.

Но не зря говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. За десять дней лечения в медсанбате корпуса я хорошо отдохнул и вдоволь выспался за всю эту зимнюю кампанию. Чувствовал себя полным сил и энергии воевать дальше, но вскоре после возвращения в батальон мой танк сгорел в неравном бою, а сам я был ранен.

Это случилось 29 апреля 1944 года в районе города Коломыя. С утра пошли в атаку. Вроде километров пять успешно продвинулись, а затем перед нами оказалась небольшая высота, и командир принял решение обойти ее. Мой взвод пошел обходить высоту справа, второй слева, а третий я и не помню. Вот тут меня и подбили… Откуда шарахнули, не знаю, не видел. Но попадание было в борт почти под прямым углом.

Нас моментально обдало пламенем, но за счет постоянных тренировок все успели выскочить. Ведь когда шарахнет, мозг отключается, и делаешь все на автомате. Только на земле приходишь в себя и соображаешь, что произошло, как… Тут перекличка начинается между экипажем: «Все?» – «Да!» – «За мной!» А была жуткая распутица, так поползли в тыл по следам гусениц своего танка.

Проползли, наверное, с километр, и вдруг поблизости ба-бах… По звуку – мина взорвалась. Первая – недолет. Вторая – перелет. Я только успел подать команду: «Лежать!» – и тут третья упала совсем недалеко. Чувствую, мне прилично щелкнуло по ноге. Все ясно… Кричу: «Я ранен!» Механик откликнулся: «Я тоже!», только в плечо. Остальные вроде целы. Ну, делать нечего, поползли дальше. Но через какое-то время все, нога совсем отказала, не могу ползти. Тогда подползает ко мне член экипажа и начинает помогать.

Вскоре добрались до одиночной хаты, быстренько перевязались. А у меня нога почему-то согнулась в коленке, и идти не могу совсем. Но с помощью ребят как-то поковылял.

Набрели на какую-то артиллерийскую батарею, вот там нас девушка-санинструктор по-настоящему перевязала и определила в хату к своим раненым. Попрощались с тремя невредимыми, и они ушли. Только передал с ними записку ротному, что нас с мехводом ранило.

Но в тыл нас могли отправить только ночью, так что день прошел в муках. Самолеты летают, артиллерия стреляет, а когда ты становишься беспомощным, то кажется, что все летит именно в тебя.

С темнотой загрузили в три повозки, по два человека на каждую. Несколько часов куда-то ехали и прибыли в какой-то медсанбат, который располагался в костеле. Вместо лавок разбросана солома, сколько-то раненых там лежало, и мы рядом с ними.

Лежим, но никто не подходит. Через какое-то время слышу нехорошие слова, оказывается, эта медсестра чего-то ругалась с врачами. Потом подошла ко мне: «Ну все, лейтенант, сейчас вами займутся!» Поблагодарил ее на прощание за все заботы.

Помню, как меня положили на стол. Врачи – двое молодых ребят, но крепенькие, и медсестра. Накинули на лицо марлю, полили и велели глубоко дышать и считать. И очнулся уже только в повозке. Едем куда-то, а у моего лица ноги другого человека… Ощупал себя – нога перевязана. Все нормально, только почему-то гимнастерки на мне нет. Нашел ее свернутую у себя под головой. Проверил карманы, орден, документы, пистолеты – все на месте. Планшетка тоже лежит.

В муках и боли прибыли на аэродром. Самолеты гудят непрерывно. Одни садятся, другие взлетают. С самолетов сгружают ящики с боеприпасами и загружают раненых. И все это в грязище! Распутица была просто страшенная. Люди по колено вязли, а танки могли пройти только на 1-й или 2-й передаче.

Быстро подошла моя очередь. А я до этого самолеты видел только в воздухе, а тут не то что рядом, а прямо сажают в него… Вначале загрузили ходячих, а в конце нас несколько человек. Мои носилки оказались прямо в центре.

Дверцу закрыли, мотор завели, все задрожало, зашумело, вот тут появился определенный страх. О самом плохом стало думаться… Хорошо, в первый раз на самолете всех деталей не знаешь и не так страшно. Потом открывается дверь в кабину, выходит военный, встает рядом со мной на кругленький столик. Я глянул туда наверх, а там пулемет шаровый. И весь полет я, конечно, не сводил глаз с этого пулеметчика. Только он развернется, как сразу у меня что-то екает… Часа два летели и благополучно сели в Шепетовке. Сразу в палаточный госпиталь определили.

Дня два-три там провели, и в конце я почувствовал, что у меня температура. То вроде ничего было, а тут чувствую, что не в лучшую сторону состояние изменилось.

Потом погрузили в эшелончик, в теплушке нас многонько набралось. Вначале медсестра подсуетилась, сказала, что будет помогать нам. А как тронулись, сестры почему-то не оказалось. А кто-то ведь уже совсем в тяжелом состоянии. Кричит: «Помогите!» А кто поможет, все лежачие… Соседи только успокоить могли: «Терпи теперь до остановки!» И когда на остановке она появилась, как на нее накинулись. Она оправдывается: «Так у меня вас три вагона!» Тут все понятно стало – кому как повезет…

А я чувствую, мне совсем худо. Она ручкой потрогала лоб: «Да, у вас есть температура!» А у самой ни градусника, ничего, только доброе слово: «Терпите, миленькие, скоро приедем на место!»

Хорошо, ехали недолго. Прибыли в Киев. Там быстро всех рассортировали кого куда, и я попал в госпиталь на Подоле. Уже в 60-х годах как-то опять оказался в Киеве и специально поехал на Подол. Вроде нашел то здание… Ну а дальше началось самое интересное.

Я попал в офицерскую палату на втором этаже. Восемь нас лежало, и все с ранениями в ноги. Все в разном состоянии, но я что-то совсем плох. Нога увеличилась в три раза, температура, аппетит пропал, чувствую, что-то меня силы покидают, временами в забытье ухожу…

Появился врач, женщина-капитан, в возрасте уже, представилась. А до ее прихода у меня под головой уже лежали бумажки, видимо, история болезни. И еще до этого я видел, что на ней вверху стоит вопросительный знак. Подумал еще, что такое? И заводит она такой разговор: «Дорогой мой, у вас гангрена, надо немедленно делать операцию с ампутацией ножки!» Причем такую, что по самый пах, до таза. Даже протез не к чему будет прикрепить. В голове-то проскакивают мысли… Но как она мне это спокойно сказала, так и я ей спокойно ответил: «Ничего не выйдет! Я на ампутацию не согласен! Только если вы меня усыпите. А пока я в сознании, ни на какую ампутацию не согласен! Лучше умру, но отрезать ногу не дам!» Она начала рассказывать, убеждать, и вот тут я вспомнил про этот вопрос на истории болезни.

В общем, сколько-то убеждала меня, но я ни в какую. А у меня ж еще трофейный «вальтер» с собой. Я его разобрал и для себя решил – на крайний случай соберу его и воспользуюсь…

После нее пришел начальник отделения – подполковник. Тоже начал убеждать: «Если хотите жить, нужно соглашаться!» Но я ни в какую. Потом приходил начмед, а уже ночью пришел замполит. Увидел, что я непоколебим, и сдался: «Если согласия не даете, пишите расписку! Мы отвечаем за вас, и с нас тоже спрашивают!» – «Какая расписка, я даже карандаш не могу держать…» Тогда он сам написал, а я кое-как расписался…

Вдруг посреди ночи меня будят. На моей койке сидит довольно-таки молодой врач и так с ходу говорит: «Коля, мы тут совет держали, посоветовались, и мне доверили сделать вам операцию без ампутации. А там уже как вам повезет…» И своими спокойными словами он как-то так меня убедил, что я ему сразу поверил: «Согласен!» Тут же подкатили коляску, и меня сразу на операционный стол. Хорошо помню всю процедуру.

Раздели, руки, ноги привязали, и какой-то мужичок ладонями как прихватил меня за лоб, прижал до упора, накинули повязку, полили, снова счет и «поглубже дышите»… Но если в медсанбате я, по-моему, и до двадцати не досчитал, то в этот раз больше полусотни счет шел. А потом такое впечатление, что удар, звон и все пропало.

На рассвете просыпаюсь, хватаюсь за ногу – на месте. А я же надышался эфира, и как обычно в таких случаях, организм начал здорово волноваться. Как мне потом рассказывали соседи по комнате, я даже немного побушевал. Вообще, я матом не ругался, а тут, говорят, и ругался, и словами нехорошими вспоминал кого-то. Руками махал, даже сестру вызывали. Но после завтрака я уже в более-менее нормальное состояние пришел. Ребята шутят: «Ну все, с ногой остался!»

Потом появляется врач, тут уж я его хорошо разглядел – молодой симпатичный мужчина. Поговорили, потом он достает из кармана марлечку: «Вот что я извлек!» Осколок небольшой, как фаланга пальца. «Посмотри, что на нем!» Присмотрелся: «Да вроде как вата!» – «Конечно! А вата-то откуда?» – «Так на мне же брюки ватные были!» – «Вот это сочетание и дало инфекцию. Ну ничего, теперь лечиться будем!»

На второй день перевязка, и вот тут я почувствовал самое интересное. Сейчас в таких случаях чем-то польют, раз-раз – и повязочка быстро отлетает. А по тем временам как рванули, так сразу и забыл, где находишься… И на словах добавляют: «Сейчас еще одну операцию будем делать. У тебя трубочка внутри, а мы ее должны немного выдергивать, на три сантиметра, и отрезать». – «Понял, – говорю. – И что, так будет каждая перевязка?» – «Да, каждая…» – «И насколько настраиваться?» – «Уж на пять наверняка! А может, и шестая понадобится». Так что перевязки эти я на всю жизнь запомнил. Когда подходит срок, у меня уже организм колышется. И сна чего-то нет, и аппетита. Хотя и после операции аппетита не было три дня. В туалет после этой экзекуции не ходил неделю. Это я точно запомнил.

Через неделю температура стала спадать и вышла на норму. И хирург мне говорит: «Ну все. Я свою задачу выполнил, и теперь тобой будет заниматься лечащий врач». Я поблагодарил его, но вот как-то имени его не запомнил. Медицинскую сестру Аню Мячину запомнил, а его нет… Она тоже много приложила усилий. Рассказала мне потом: «Ох и наделал ты шороху. Ночью они собирались, консилиум провели». А его данные у меня были записаны в записной книжке, но когда в последний раз горели, то пришлось ползти по кювету с водой, только голова торчала, и все документы попортились.

Еще что запомнилось. До середины июля немец постоянно Киев бомбил. И вначале ходячих выводили в подвал, а лежачие оставались. Ощущения, конечно, неприятные… Половина ушла, а мы, беспомощные, остались. Стрельба беспрерывно идет, прожектора освещают, а иногда в открытые окна слышался шум. Недалеко стоял небольшой домишко, крытый металлической крышей, и я слышу, как осколки от зенитных снарядов падают на нее и бьют по этой крыше. Когда я уже стал помаленьку ходить, пошел туда, посмотрел, а там этих осколков валяется ой-ой-ой сколько…

Питание было нормальное, но как-то пожилая нянечка, которая у нас убирала, предложила: «У кого есть деньги, могу на базарчике что-нибудь купить!» Я тоже воспользовался этим предложением. Потом как-то она принесла редиску, а я ее до этого не то что не видел, даже не слышал про нее. Спрашиваю: «Что это такое?» Но так как ее расхвалили, мол, в ней много витаминов, стал ее постоянно заказывать. Запомнился и варенец, тоже новинка для меня.

В палате я оказался единственным танкистом, а были два пехотинца, артиллерист, политработник, кто-то еще, и иногда по вечерам начинали рассказывать, у кого как было на фронте. Каждый о своих особенностях.

Костылей на всю палату лишь одна пара, поэтому выходили по графику. Но чаще всех выходил капитан-политработник. У него была прострелена кость, и там образовался незаживающий свищ. Несколько раз ему счищали, а потом опять все по новой. Не затягивается рана, хоть тресни, и его в конце концов куда-то увезли. Но он очень активный был. Добывал газеты, с кем-то встречался, узнавал новости, что в мире творится, и нас просвещал. Запомнилось, как в один день он куда-то ушел, но быстро вернулся. Открывает дверь и с порога: «Ура, ребята! Союзники открыли второй фронт!» Мы, правда, «Ура!» кричать не стали, но все, конечно, воодушевились, настроение приподнятое.

А в середине июня прошел слух, что госпиталь перебазируется поближе к фронту. А кому еще долго лечиться, того отправят дальше в тыл. И уже в июле меня посадили в санитарный поезд и отправили в Баку. А по дороге случился такой эпизод.

На остановке в Ростове все, конечно, вышли на платформу. И вдруг мимо меня проходит подполковник Томпофольский – начальник учебного отдела нашего училища. С виду еврей, худощавый такой. Очень знающий свое дело офицер. Он у нас не преподавал, но наш взвод по учебе несколько выделялся, ходил в передовых, поэтому нас иногда привлекали к показательным занятиям. В том числе несколько таких занятий провел с нами и он. И я решился к нему обратиться. Представился, что выпускник сентября 43-го. Немного поговорили и расстались. Казалось бы, ничего не значащая встреча, эпизод, но вот от таких моментов как-то теплее на душе становится. Училище сразу вспомнилось, ребята… (На сайте www.podvignaroda.ru есть наградной лист, по которому подполковник Томпофольский Вячеслав Саввович 1889 г. р. был награжден орденом Красной Звезды. – Прим. Н.Ч.)

А в Баку уже совсем другая обстановка. Военных врачей всего ничего: начальник госпиталя, начмед, замполит и начальники отделений, а остальные вольнонаемные. Почти все азербайджанцы.

Госпиталь располагался в здании школы на окраине города. Вроде хорошо, но оказалось, не совсем. Рядом стоял учебный танковый полк, и танки там ходили круглые сутки. Но при мне за два месяца ни одного дождя не выпало, и так жара стоит, а тут еще и пылища столбом. И не только над танкодромом, но и над всем этим районом. Дышать невозможно…

Но жарища одно, а как поднимается этот их ветер, тоже не слаще. Мелкий песочек летит параллельно земле, надо закрывать форточки, а ведь духотища такая, словно круглые сутки этот горячий воздух через тебя проходит. А на улице там не то что песок, даже небольшие камушки шевелятся… Так что в плане климата мне там совсем не понравилось.

Еще такой момент запомнился. На первых двух этажах лечились солдаты и сержанты, а на 3-м этаже все три палаты офицерские. В одной из них оказался начпрод, и как-то он заходит к нам: «Ребята, а ведь нас тут наши южные земляки обманывают. Недодают нам положенную офицерскую норму!» И начинает конкретно, с цифрами, он же всю выкладку наизусть знает, рассказывать. Прикинули, ясно, что не то…

Ну а дальше появляются активисты, из них выбирается группа ходячих и самых боевых ребят, и натравляют его на замполита. Бумагу написали и все подписались. Замполит прочитал, а он, видимо, уже догадывался, но начинает юлить: «Понимаете, у нас тут оборудования не хватает…» Но понял, что тут просто так не выкрутишься, быстро доложил, и через два-три дня из штаба округа прибыла комиссия. Эти полковники шороху поддали, к нам пришли: «Да, обнаружены явные нарушения!» И быстро следует решение – начальство госпиталя заменить. Пообещали, что кого-то накажут, и решили, что в этом госпитале останутся только солдаты, а всех офицеров переведут в другой.

И перевели нас в бывшую психбольницу в пяти километрах от города. Солидные заборы кругом, и просто так оттуда не выскочишь. Зато палаты уже на два-четыре человека.

– В госпиталях не приходилось встречать трусов, симулянтов?

– Возможно, если бы я лежал среди солдат, но офицеры – все-таки это совсем другая категория людей. Все молодые, молодецки бесшабашные, настоящие патриоты, в общем, положительные ребята, так что у нас такого быть просто не могло.

– Может, кто-то из раненых особенно запомнился?

– Конечно, много чего я там насмотрелся и наслушался, но все уже забылось. Лишь один случай расскажу.

Еще в Киеве к нам в палату положили одного. Казах, но по-русски чисто говорил, и чувствуется, что грамотный человек. Но он был в тяжелом состоянии и желания общаться не проявлял. Старшие начальники бегают вокруг него, суетятся, на перевязки возили: в общем, по всему видно, что непростой старший лейтенант.

А на вторые или на третьи сутки ночью я проснулся и слышу: кап-кап-кап, что-то капает. Приподнялся, а еще темновато было – посмотрел, может, у кого там стакан или графин упал. Вроде ничего нигде. Прилег снова, слышу, капли капают нечасто, но регулярно. А он лежал почти напротив меня, я посмотрел, а под его кроватью пятно… Сразу позвал сестру: «Посмотрите, что-то с ним не в порядке!» Она подскочила, посмотрела на него, под кровать и, ничего не говоря, пулей выбежала…

Прибегает врач, посмотрели, а он уже готов… Но пока все спят, и врачи мне показывают – никому ничего! Тут же на каталке его увезли. Нянечка кругом марафет навела, постель свернули. Тут, конечно, как-то не по себе…

Когда сестра утром появляется, ей вопрос: «Что с ним?» – «Умер…», но никаких подробностей не знает. Дальше проясняется. Оказывается, этот старший лейтенант был 1-м секретарем ЦК ВЛКСМ Казахстана и занимал должность помощника члена Военного совета фронта по комсомолу. И оказывается, до нас этот парень лежал в другой палате. У него в гипсе были нога и полтуловища, но, видно, в ране живность появилась и начала его беспокоить. Он спать не может, и ему сделали несколько окошечек, чтобы он мог почесать под гипсом. И то ли он расчесал, то ли что, но появилось кровотечение, и вот чем дело кончилось…

А через двое суток к нам в палату заходит женщина, оказывается, его жена. Причем с подарками. Положила их на стол и спрашивает: «Кто из вас видел его живым?» Ребята рассказали ей, о чем с ним разговаривали, а я рассказал, как обнаружил его ночью… А она рассказала, что 1-й секретарь республики выделил самолет и она забирает его тело на родину.

– Как в госпиталях коротали время? Читали, в карты играли?

– Нет, в карты точно не играли, а вот читали много. Во всех госпиталях, где я лежал, были библиотеки, поэтому многие занимались чтением. Особенно лежачие.

– Концерты, кино?

– Никаких артистов, ни одной концертной бригады я не видел ни разу. Ни в госпитале, ни на фронте. А вот кино пару раз в войну посмотрел.

Под самый конец моего пребывания в последнем госпитале в Баку пару раз выбрался в городской кинотеатр. Но какие фильмы смотрел, не вспомню. И когда в начале 45-го мы стояли на Сандомирском плацдарме, там в лесу нам два кино прокрутили. Вот там, кстати, ребята много в карты играли. Даже на деньги. Нам тогда польские выдали. Но я в карты не играл, считал, что это никчемное дело. Как водку пить, так и в карты играть.

– За медсестрами не ухаживали?

– В последнем бакинском госпитале у меня состоялось памятное знакомство.

Старшей сестрой нашего хирургического отделения работала Эмма Борисовна Грановская. Очень внимательная и обходительная девушка. Несмотря на свой юный возраст, она знала, как надо работать. Во время обходов очень любезно расспрашивала, у кого какие жалобы и пожелания. И когда я появился, вдруг ни с того ни с сего садится ко мне на кровать и спрашивает, что, чего и как. Кто я такой, есть ли у меня просьбы или замечания и т. д. Так накоротке познакомились, а потом она стала каждый день с утра заходить и с Колечкой здоровалась персонально. Ребята, конечно, смеются: «А раньше-то она заходила раз-два в неделю…»

А когда я начал немножко ходить, стал тренироваться, накручивать с палочкой определенную дистанцию, она вдруг предлагает: «Если хотите, могу вас вывести в город. Посмотрите базар, набережную». И как-то после обеда мы с ней пошли.

На базаре мне, конечно, многое в диковинку было. Какие-то гранаты, про которые я никогда не слышал. Но больше всего меня поразило, что война в Баку почти не ощущалась. На рынок мы шли через парк имени Кирова, так там совсем не было ощущения войны. Совсем как в мирное время…

А в следующий выход пошли на набережную. По дороге она предложила: «Может, искупаемся?» – «Посмотрим по обстановке…» Вышли туда, а в тот день как раз ветер дул в сторону берега. Я как посмотрел: «И в этом море вы купаетесь?!» Там же все покрыто нефтяной пленкой, черно все. «Если окунешься, ведь негром оттуда выйдешь…» Она смеется: «Это просто неудачный день!» В общем, раза три она меня выводила в город.

А потом подошел конец моему лечению, и на военно-врачебной комиссии мне объявляют: «Вам на долечивание представляется двухнедельный отпуск». Я всего ожидал, но чтобы отпуск на родину, это словно манна небесная. Я и не помню, как от радости оттуда вышел.

– А вы не подумали, что это она вам выбила отпуск?

– Об этом я догадался значительно позже. Наверняка это Эмма приложила руку. Ведь никому не давали. Ребят после тяжелых ранений всех сразу в части направляли. Никому ни фига, а я вдруг ухватил. Так что остается только поблагодарить ее теплыми словами…

– А тогда вы ее как-то поблагодарили?

– Нет, я тогда был несообразительный. Единственное, на рынке купил много фруктов, но себе оставил немного – ребят угостить, а все подарил ей. И пару раз нянечке заказывал купить цветы. Она заходит, а цветы стоят уже. Она смеется: «А цветы кому предназначены?» Я молчу, а ребята хохочут: «Ну а как вы думаете, Эммочка?»

– Неужели среди соседей не оказалось никого постарше, кто бы объяснил, что с девушками нужно быть понастойчивее?

– В том-то и дело, что таких бывалых ребят не было. Все лишь подначивали: «Ну, Коля, ты чувствуешь?!» А сам я в этом плане тогда был совсем неопытный.

– Уходили в армию без невесты?

– Ну, невестой назвать это слишком круто. Поскольку нас в классе было трое деревенских, а все девочки из поселка, то мы там вроде как чужие. 9-й класс еще туда-сюда, знакомились, притирались, но когда в 10-й пошли, мне сразу две понравились. Сегодня с одной пройдусь, завтра с другой, но никак не могу определиться. Одна вроде девочка красивая, но маленькая, худенькая. Вторая более статная, высокая – думаю, остановлюсь на ней. Галиной звали. Тут же с нами учится ее брат 25-го года, а она 26-го, просто родители вместе их в школу отдали. Брат ее в январе загудел, офицером стал, но вернулся живым. В общем, мы с ней встречались изредка, но даже попрощаться не удалось, настолько неожиданно меня призвали. Но стали переписываться.

И однажды в училище получаю от нее письмо: «Так ты, оказывается, не только мне пишешь, но и еще двоим…» А я тем девочкам просто по-дружески написал. Но у меня что-то настроение было плохое, и я своим красным командирским карандашом написал ей ответ. Что написал, не помню, но переписка сразу прекратилась…

Так что ничего у нас с этой Эммой не было. Лишь когда уезжал, то соизволил ее поцеловать, она всплакнула… И оставил ей адрес: «Может, когда и вспомните…» Так представь себе, лет через двадцать получаю от нее письмо.

Я уже служил в штабе дивизии в Горьком, и мне оперативный дежурный докладывает: «На ваше имя пришел большой конверт с санитарным крестом!» А ребятам интересно же: «Давай открывай!»

Распечатал конверт, посмотрел, а там письмо от нее. Кратко рассказала о себе. Что живет во Львове, замужем, есть два сына. Что муж художник, а она работает медсестрой в окружном госпитале. И я в ответ ей хорошее письмо написал, как у меня жизнь сложилась. Вот такая история приключилась…

– В отпуск домой поехали?

– Ну а куда еще? Это сказка какая-то. Такое ощущение, что глаза закрою и каждую минутку вспомню… Как добирался, как с отцом встретился…

– Николай Николаевич, думаю, никто возражать не станет, если вы и про это подробно расскажете.

– Во-первых, добраться еще нужно было. Поезда ведь знаете какие ходили? Их называли «пятьсот веселый», потому что останавливались на всех станциях. И пока ехали, я все думал: как же мне лучше добираться? Потому как ближайшая станция за 15 километров от села. А если от райцентра, то там от станции до города пять километров и от города до села еще двадцать пять. Но все-таки решил через нашу станцию, думал, уж 15 километров за день одолею. Тем более поскольку отец работал ездовым на фабрике имени Дзержинского, а фабрика и продукцию, и сырье постоянно возила на станцию, то надеялся, что кто-нибудь на склад приедет, и я вместе с ним доеду.

Сошло нас два человека: женщина одна и я. Поздоровался с родной станцией, прихожу на склад, там при входе сидит старикашка. Спрашиваю его: «А чего у вас так тихо?» – «Это сегодня тихо!» У меня сразу все упало… Мне, хромому, далековато ковылять. «А Николая Григорьевича Борисова знаете?» – «Так мы друзья с ним!» – «А я его сын!» Он встает, обнимаемся: «Оставайся у меня, а завтра утром придет машина, и ты с ней уедешь!» – «Нет, так не пойдет. Приехал на родину и буду где-то отдыхать? Я уж как-нибудь». Тогда он вывел меня на тропу: «Иди по ней и выйдешь прямо на дорогу. Так на километр короче». – «Ну, спасибо и на этом!»

Пошел. Пройдусь, посижу на обочинке. А погода отличная, конец августа. Солнце, но не очень жарко. Километров пять уже прошел и слышу – повозка идет. Смотрю, на повозке дед едет. Быки идут, головами машут, слюни у них так и текут, чувствуется, нагружено капитально.

Познакомились, оказывается, дед зерно везет почти до нашего поселка. Спрашиваю: «Мешок можно на телегу бросить?» – «Можно!» А по дороге из Баку мы проезжали два соленых озера – Эльтон и Баскунчак, и там на станции все кинулись за солью. Ее там целые горы были навалены. И я тоже килограмма три взял. Но когда я прошел эти пять километров, то вещмешок мне показался таким тяжелым, что я и соль эту не раз вспомнил, и жадность свою…

Потихонечку пошли. Когда одной рукой о телегу опираешься, все полегче идти. Идем, разговариваем о том о сем. Он рассказывал, как люди живут. А как в войну в деревне жили, ясно – с утра до ночи в заботах и работах… Родители в поле, а домашнее хозяйство на детях. Да еще все оброком обложены будь здоров.

На подходе к спуску к оврагу он быков остановил: «Вот тут под горку метров шестьсот можем проехать. Сейчас только тормоза поставлю». Бревешко подставил, веревками привязал и о землю им тормозил.

Вот тут мы немножечко отдохнули. А в очередной деревне остановились, быков напоили, сами попили. Я его американской колбасой угостил, несколько галет дал. В общем, взбодрились немножко и пошли повеселее.

А когда доехали до поворота, я его спрашиваю: «А как у вас с солью?» – «Да как, перебиваемся…» – «Может, дать киллограммчик?» – «Возражать не буду!» И я ему отсыпал в какую-то тряпку. Распрощались, и он мне на прощание пожелал: «Я за тебя буду Богу молиться!»

А мне еще три с половиной километра идти. По сторонам смотрю, кое-где уже убрано. Ведь это же самый разгар уборочной, самая-самая пора… Так с горем пополам и дошел до поселка.

Подхожу к проходной фабрики, поздоровался с охранником: «А где Николай Григорьевич? Я его сын…» Этот дедок сразу оживился: «Он где-то на территории», – и пошкондылял за ним. А через полчаса на телеге с отцом возвращаются. Обнялись, и отец повез меня домой. Но дома никого нет, мать и сестра на работе. Шура работала в школе для глухонемых, в двухстах метрах от дома, сразу прибежала, а мама появилась только вечером.

Ну а отдых есть отдых. Тем более погода благоприятная. Вот только из ребят никого нет, все на войне. А многие девчонки тут. Они школу кончили и уже в институтах учатся. Кто в Горьком, кто в Шуе, кто в Иваново, а кто и в Москве, а тут на каникулы приехали. Встретились с ними. И все бы отлично, но тут мне поведали, что от моего двоюродного брата второй месяц вестей нет. И дурные предчувствия не обманули… Уже потом мне в письме сообщили, что в августе Боря погиб в Польше… (По данным ОБД-Мемориал, Зайчухин Борис Александрович 1925 г. р. погиб в Польше 31 июля 1944 года. Похоронен в братской могиле в дер. Кшивулька Подлясского воеводства.)

А за девять дней до гибели командир пулеметного взвода 3-го батальона 1104-го стрелкового полка 331-й стрелковой дивизии младший лейтенант Зайчухин Б. А. был награжден орденом Красной Звезды: «24.6.44 в бою за деревню Батраковцы Витебской области, командуя пулеметным взводом, показал образцы умелого и эффективного использования пулеметов. В этом бою смело заходил во фланги противнику и успешно отразил несколько его контратак, обеспечив продвижение пехоты вперед.

30.6.44 при форсировании р. Березина он со своим взводом одним из первых переправился через реку и, закрепившись на западном берегу, открыл губительный огонь по противнику, чем серьезно способствовал успешной переправе пехоты через реку и дальнейшему преследованию противника». – www.podvignaroda.ru) Мы с ним в одном классе учились, и это был мой самый-самый надежный друг, запевала во всех делах…

– А вы, кстати, не знаете, сколько ваших одноклассников погибло?

– В нашем классе из 23 человек осталось только 13 девочек и один мальчик – Коля Лебедев. Он был инвалид детства, на костылях ходил. А все остальные загудели без разговоров. Но я должен сказать, что нам повезло. Я потом, когда общался со многими сослуживцами, затрагивал и эту тему, так у некоторых классы почти начисто выбило, а у нас всего двое погибших. Думаю, нам так здорово повезло, потому что почти все попали в училища и стали офицерами. Связь мы поддерживали до последнего. Еще совсем недавно нас оставалось двое, в Москве жила Лена Менькова, но месяц назад я звонил ей, и мне сообщили печальную новость… Так что из нашего класса я остался последний…

А помимо моего брата у нас погиб Сидоров Петр. Но он был с поселка, и мы с ним мало общались, поэтому ничего особенного рассказать про него не могу.

И двое вернулись инвалидами. Морозов Женя вернулся в 44-м. После этого заочно окончил пединститут, преподавал в нашей школе, а затем до пенсии работал заведующим районо. А второй – Александр Папушников с нашего села. Ему в первом же бою под Сталинградом отмахнули ногу, и он вернулся…

– А случайно не знаете, сколько всего из вашего села призвали и сколько вернулось?

– После войны у нас в селе установили обелиск с именами погибших односельчан. И насколько я помню, последняя цифра была 179… Помню, что председатель колхоза был призван в 42-м и вернулся капитаном. Наш учитель истории вернулся майором. Учитель математики воевал механиком-водителем танка, вернулся без ноги, но так и продолжал работать в школе.

– А пробовали подсчитать, сколько вашей родни воевало, сколько погибло?

– Все это я отлично знаю, поскольку много-много лет восстанавливал родословную нашей семьи и собирал разные документы.

У отца было еще два брата. Старший – Петр Григорьевич, имел двух сыновей и дочь. Один сын с войны вернулся, а другой погиб… Василий Петрович 1910 или 1915 года рождения.

Второй брат, Василий Григорьевич, тоже имел двух сыновей. Старший – Гермоген Васильевич 1922 г. р., доброволец, младший политрук, под Москвой был тяжело ранен и вернулся домой. Другой сын – Владимир Васильевич, младше меня на год, не был призван, поскольку учился в Московском авиационном институте. Но после 4-го курса ему предложили служить, и он в итоге стал ракетчиком. Дослужился до полковника.

А у мамы были брат и три сестры. С сыном одной из сестер я потом встретился на фронте, об этом я еще обязательно подробно расскажу. А у брата было два сына и дочь. Старший сын – Николай Александрович 1918 г. р., прошел всю войну и закончил ее офицером-танкистом. А второй сын, мой одноклассник и друг Борис Александрович, погиб… А непосредственно из нашей семьи воевало трое: мой старший брат Сергей, я и муж сестры.

У Сергея уже была семья, два сына, но еще в марте 41-го его забрали на военные сборы. Со своей дивизией, которая формировалась в Коврове, он попал куда-то в Карелию. Воевал там в разведке, со временем стал помошником командира разведвзвода, но в феврале 42-го получил пулевое ранение в колено. Чашечка разбита, после долгого лечения нога не гнется – инвалид… Но к стыду своему, я вот даже не знаю, как его ранило. После ранения он остался жить в Иваново, и при наших редких встречах нам хватало обсуждений всяких житейских проблем, а об этом не говорили. Вот по мужу сестры знаю поболее.

Шура была известная в нашем селе активистка, комсомолка. В 1929 году ее избрали секретарем первичной комсомольской организации швейной фабрики, где она работала швеей. А в 1931 году ее как наиболее активную назначили инструктором райкома комсомола, и затем она три года проработала секретарем Никологорского райкома комсомола. И мужа она нашла себе под стать.

Он работал учителем, а учителей сельских школ тогда не призывали. Но когда вышел новый закон о всеобщей воинской повинности, то его забрили. Мужик он был рослый, крепкий, грамотный, спокойный, рассудительный, поэтому его взяли служить в парадную Московскую Пролетарскую дивизию. Я отлично помню, как в апреле 41-го он со значком «Отличник РККА» на груди приезжал домой в отпуск. Рассказывал кое-что. Что служит в разведбате, как владеет мотоциклом и прочими делами. Его призвали еще в декабре 1939 года, и уже подходил срок его увольнения, но началась война, и связь оборвалась. Лишь одно письмо мы от него получили из Орши. Всего три строчки: «Немцев не видел, но скоро увидим… Берегите дочку!» Сегодня дочке уже под восемьдесят, но отца она и не знала… И все на этом. Ни слуху ни духу… Никаких извещений, ничего, а соответственно никаких пособий, никакой помощи от государства. Только в 47-м году получили бумагу, что он «… пропал без вести 28 июня в районе Борисова…», и стали выплачивать какие-то копейки. Рублей пятнадцать, что ли.

Я его искал многие-многие годы, постоянно делал по нему запросы, изучал разные документы, и кое-что все-таки удалось выяснить. Их Пролетарскую дивизию кинули в самое пекло, и разведбату приказали прибыть в Оршу. Только подошли, их перебрасывают в район Борисова. Командования еще нет, они сами. В Борисове войск нет, только два батальона НКВД да курсанты танкового училища, и они перекрыли две переправы. А на вторые сутки немцы уже там…

А когда Интернет появился, я внуку поставил задачу – найти! И кое-что добавилось нового. По последним данным, он пропал без вести в районе Смоленска. Тут он уже старшина, а не сержант, значит, под Борисовом остался жив. Но на этом все… (По данным ОБД-Мемориал, старшина Горячков Василий Александрович 1914 г. р. числится пропавшим без вести с августа 1941 года.)

– Вы наверняка знаете, что по поводу отпуска для военнослужащих, особенно в войну, есть два полярных мнения. Первая, что это очень хорошо и полезно, а вторая – что не очень. Потому как человек чересчур расслабляется и начинает на фронте беречься, что, естественно, до добра не доводит.

– Лично я, кроме радости и добра, ничего не испытал. Это великое дело – в войну отдохнуть дома. Но одно дело я, молодой и зеленый, и совсем другое, если человек возрастной, семейный. Я не исключаю и вполне понимаю, что если он с семьей отдохнет, то думки всякие появляются. Может быть, и не совсем хорошие…

У меня, например, когда отпуск подходил к концу, случился такой момент. Вдруг я слышу, как мама с сестрой говорят отцу: «Давай, попроси брата, – а он был военкомом нашего района, – может, он его куда-то определит в какую-то тыловую часть. Он же повоевал достаточно…» Но я как услышал этот женский базар, отцу наедине сказал: «Ни в коем случае никаких разговоров и просьб! Тем более у военкома таких возможностей нет!»

– Я так понял, после ранения вы попали в другую часть?

– Да. В сентябре я прибыл в 14-й запасной офицерский танковый полк 1-го Украинского фронта. А там очередной «покупатель» после тщательного отбора включил меня в команду из тридцати офицеров для 4-го Гвардейского танкового корпуса. Уже вечером были в штабе корпуса, где я получил назначение в 14-ю Гвардейскую танковую бригаду.

Ночью в сопровождении офицера связи прибыли в штаб бригады, находившийся в подвале разрушенного дома. Ранним утром с нами побеседовал майор Белков, ознакомил с обстановкой, и меня назначили командиром танкового взвода 2-й танковой роты 1-го батальона. Получив пистолет и противогаз, в одиночестве отправился в путь по ущелью. А бои шли в Карпатах, на границе с Чехословакией, в районе городка Кросно. Такие горы, заросшие лесом, я увидел впервые. Красиво, но погода дрянная. Моросящий дождь идет круглые сутки. Помню, под этим противным дождем иду прямо по ручью. Справа-слева гора, лес с солидными деревьями. Звуки артиллерийской канонады все приближались, и с непривычки от разрывов я изредка вздрагивал.

Наконец утром на очередном повороте под крутой горой обнаружил свой танк. Стоит один, кругом никого не видно. Взял булыжник, постучал по броне. Открывается люк в башне, и вылазит грязный, зачуханный танкист, и чувствуется, что без настроя. Ну, это и понятно. Погода дрянная, все промокшие, обозленные. Представился: «Я ваш новый командир! Экипаж к машине!» Все медленно, лениво, с развалочкой вылезли. Ну, для начала я им ничего не сказал. «Представиться!» Накоротке познакомились. Механик – Иван Маслов, радист – Печкин, заряжающий – Иванченко.

«Приказано танк доставить в роту. А пока мы с механиком все проверим, всем остальным умыться, привести себя в бодрое состояние. Чтобы на лице улыбка была, потому как танкист всегда должен быть бодрым, смелым и решительным!»

Проверили заправку, и вдруг выясняется, что пушка неисправна. Это, кстати, был опять танк с 76-мм пушкой, то есть я опять стреляющий. Что такое? Оказывается, неисправно откатное устройство. То есть мы делаем первый выстрел, и пушка назад не отходит. Тогда поднимаем ствол вверх, казенная часть опускается, мы вдвоем опускаем ее до положенного состояния и поднимаем пушку в нужное положение. Ну ясно же – так в бой идти нельзя. А если прикажут, то мы окажемся просто мишенями.

Беру формуляр, а он чистый. Даже на заводе в нем ничего не заполнили. Записал все данные машины, экипажа и указал неисправность по состоянию на 4 октября 1944 года. Взял с собой заряжающего и пошел представляться. Особой стрельбы нет, но нас предупредили: «Кое-где есть снайпера, так что будьте осторожны!»

Командиром роты оказался Храмцов Сергей Васильевич. Бывалый офицер, уже не один год ротой командует. Тремя орденами награжден. Ну, я представился ему. Назвался, кто такой, где учился, где воевал, а члены его экипажа ведь тут же рядом стоят. После этого ротный спрашивает: «Ну что, завтракал чего-нибудь?» – «Да нет, не успел. Только с экипажем познакомился». – «Ну, давай тогда закусим!» Тут же на крыле хлебушек с консервами поели.

А когда собрался уходить, старшина, механик-водитель ротного, вдруг задает мне вопрос: «Скажите, пожалуйста, вы чей сын будете?» И перечисляет трех братьев Борисовых: Петра Григорьевича, Николая Григорьевича и Василия Григорьевича. «Я сын Николая Григорьевича!» – «Все ясно! А старший брат у тебя Сергей?» – «Точно!» – «А я его одногодок – Поздняков Николай Федорович!» Оказалось, это сын сестры моей мамы, семью которых раскулачили в начале 30-х. А я со слов родителей про них знал и даже смутно помнил, как однажды маленьким был у них в гостях. Но как их выслали, они ничего не присылали, и связь прервалась.

Обнялись, познакомились: «Будем воевать вместе!» Рассказал ему коротко, что там, на родине. «Будет время, встретимся еще!» А в очередном письме написал домой, что встретился с двоюродным братом. И отец ответил: «Вот ведь судьба бывает… Вы уж там держитесь вместе!» А вскоре, когда вышли на отдых, мы решили попроситься в один экипаж. Написал ротному рапорт, но он отказался свое мнение высказать: «С комбатом будем решать этот вопрос!»


Возвращается: «Совет держали, и замполит сказал – нецелесообразно! Если погибнут, то в семье сразу два горя. Потому как мы смертники и можем накрыться сразу. Так что пусть хоть кто-то из них останется живым!» Но судьба распорядилась так, что мы оба остались живы. В конце войны его комбат забрал к себе в экипаж. А в 1946 году Николай демобилизовался и уехал к семье в Магнитогорск. (На сайте www.podvignaroda.ru есть наградной лист, по которому механик-водитель 1-го танкового батальона 14-й Гвардейской танковой бригады гв. старший сержант Поздняков Николай Федорович 1913 г. р. был награжден орденом Славы 3-й степени: «…Во время прорыва обороны немцев в районе высоты «616» – Ропянка смело и решительно вел свой танк в атаку. Своевременно заметил противотанковую пушку и доложил командиру – орудие было уничтожено. Гусеницами раздавил два окопа с пулеметными расчетами.

2.10.44 в боях за н. п. Поляны гусеницами раздавил 1 пушку, 2 пулемета и 6 гитлеровцев.

4.10.44 в боях за н. п. Гута-Поляньска в трудных условиях гористо-лесистой местности умело вел свой танк в атаку, одним из первых ворвался в Гута-Поляньска. Корректируя огонь из танка, способствовал уничтожению 2 пушек и до 14 человек немецкой пехоты.

6.10.44 в боях за н. п. Цехане смело повел свой танк на немецкие укрепления и гусеницами раздавил 2 пулемета, 2 ружья «фаустпатрон», разогнал до 30 гитлеровцев.

13.10.44 в боях за д. Свидничко первым ворвался на ее окраину и гусеницами раздавил 1 орудие, 4 пулемета и до 15 человек немецкой пехоты».)

Пригнал танк в роту, а она, оказывается, три дня уже топчется у деревни Цехане. Лощину немцы отлично пристреляли, и проход был закрыт намертво. Только стоило с утра одному танку попытаться выскочить из-за поворота, как с первого выстрела он горит… Если не с первого, то со второго или третьего точно. А они следуют один за другим… При мне за три дня так троих щелкнуло, трое ребят погибло, но наступление так и не продвинулось. Ночью подается команда – пропустить тягач. Он цепляет этот сгоревший танк и утаскивает в тыл. Исполняющий обязанности комбата капитан Писаренко возмущался, бранился, наконец, начальство разобралось, и роту перевели в другое место.

В этой новой лощине мы оказались на небольшом плато, а деревня, которую предстояло взять, внизу перед нами. Помню, в деревушке домов всего пятнадцать, не больше, но костел посередине стоял. С наступлением темноты получили приказ и пошли в атаку.

Но уже почти на самом спуске танк встал. Хотя двигатель вроде работает нормально. Механика спрашиваю: «Что?» – «Не знаю, наверное, днищем сели!» Выскакиваем с ним, а ночь же, темнота, да еще мелкий дождик идет, погода «отличная». Смотрим, а у нас, оказывается, одной гусеницы нет. Глянул на гору, с которой спускались, а там прямо блестит. Внутренняя же часть гусеницы отполирована катками до блеска. И главное, далеко от нас. Мы на одной под горку шли-шли, пока не сели днищем на грунт. Походили вокруг танка, но ясно же – атаковать мы не в состоянии, и главное, сами гусеницу не поднимем. Только тягачом можно подтащить.

Принимаю решение отправить заряжающего на гору, помпотеха нашего искать. Он ушел, полночи ходил-ходил, но никого не нашел. А я вижу, некоторые наши танки горят впереди. Вначале еще какие-то крики раздавались: «Вратуйте! Гвалт!», это на украинском что-то вроде «спасите», но потом и этот шум закончился.

В общем, ночь пролетела быстро, без сна и с нехорошими думами. Что же будет утром? Если в деревне остались немцы, то нам несдобровать. Мы же прекрасная мишень! Тем более у нас пушка такая. Один раз еще выстрелим, а дальше? Так все и произошло…

Только рассвело, как я услышал, что над башней просвистела болванка. Только и успел заметить, что стреляла самоходка. У танка пламя и дым вылетают вперед, а у самоходки вверх. Второй ба-бах – прямо в борт, мы же к ней под углом стояли. Благо попали в трансмиссионную часть. Но там же масляный бак, и конечно, моментально пламенем охватило и заполыхало…

Все сразу выскочили и в овражек неподалеку. А немец еще пострелял: то ли тренировался, то ли что. Третий снаряд в башню попал. Говорю ребятам: «Хорошо, что не он первым прилетел, нас бы уже никого живых не было…»

А когда стали рваться снаряды, мы по оврагу стали отходить на гору. Нашли начальство, доложились и оказались в батальонном резерве. Но если посчитать, я на этой машине всего-то и пробыл в пределах 7–10 дней. Это я в третий раз, считай, горел.

– А всего сколько?

– Пять. Но четвертый и пятый разы не особенно запомнились.

После этих боев в Карпатах почти все танки погорели, и нас вывели на отдых. Отдыхали месяца два, пополнились людьми и техникой, правда, получили на роту всего семь машин. По два танка во взводе было. А в декабре нас перебросили на Сандомирский плацдарм, и оттуда 12 января пошли в наступление. Здесь мы успешно воевали: Краков освобождали, много всяких интересных эпизодов было.

Командовал нашим передовым отрядом замкомандира бригады полковник Бутузов. Мы обошли Краков фактически с запада и перекрыли основное шоссе, по которому шло снабжение. Там поселок Забежув, что ли. Взяли его. А километрах в трех оттуда железная дорога. И по ней шел эшелон, который мы, конечно, не могли упустить.

А до Забежува в одном населенном пункте мы решили сориентироваться. У нас уже все отработано было. Только встали, автоматчики быстро проверяют ближнюю округу. Тем более уже появились фаустпатроны, а это для нас опасность агромаднейшая. Из окна, откуда хочешь, могут мотануть, и все…

И вдруг автоматчики приводят двоих в немецкой форме. Как сейчас помню, глубокая ночь, мы стоим на танке командира роты. Взводные и ротный собрались на моторной части, чтобы разобраться, где находимся. Тут этих приводят. А командир взвода автоматчиков тоже с нами находится. Азербайджанец Рафик Афиндиев. Пехотинцы к нему обращаются: «Товарищ командир, мы тут двоих поймали, но они молчат…» Ротный говорит: «А ну-ка садани его автоматом по башке! Только не зашиби!» Тот прикладом ему ба-бах, этот скрутился, а потом закричал. И закричал по-русски… Тут все стало ясно, а мы и не подозревали.

Ротный задает вопрос: «Что будем делать?» Мы молчим, не сообразили еще, ведь очень быстро все произошло. Тут Рафик говорит: «Товарищ командир, я с изменниками на одном танке не поеду!» Ротный махнул рукой, и автоматчикам все стало понятно. И когда их подхватили, вот тут они заорали. Ротный приказал: «Остановитесь!» Спрашивает их: «Откуда вы?» Один говорит: «С Украины!» Что-то начал по-украински рассказывать. А второй русский, с Урала. «И чего вы тут?» – «Да вот, в плену были, а тут ездовыми». Автоматчики подтверждают: «Где мы их взяли, стоят повозки с противотанковыми минами!» Ага, значит, эти сволочи везли мины против нас. Ну, тут их быстренько за сарай, очередь, и все… Были – и нет…

– Насколько характерно такое отношение к пленным?

– Совсем нехарактерно. Вот ротный вроде бывалый офицер, долго воевал, много чего повидал, а тут заколебался. Посоветовался же с нами. Но когда этот Рафик сказал, решение было принято.

– А тогда вы не подумали, может, неправильно поступаем?

– Нет!

– А сейчас как этот эпизод оцениваете?

Поймите, нельзя этот эпизод оценивать с позиции сегодняшнего дня. Семьдесят лет уже прошло, столько всего изменилось, и, конечно, сейчас мы совсем по-другому думаем и оцениваем одни и те же факты. Но тогда это казалось в порядке вещей, поэтому так поступили, и поверьте, никто из нас не переживал. Конечно, может быть, лучше было их сдать куда положено, а там бы они в штрафной свою вину искупили. Но разве у нас было время думать о них, искать возможность отправить в тыл? Мы имели свою задачу и обязаны были ее выполнить. А если стали бы отвлекаться по всяким мелочам, нас бы попросту никто не понял. Поймите, время было такое, что человеческая жизнь ни гроша не стоила… Но вот, кстати, там же, в Кракове, я единственный раз видел на фронте штрафников.

Когда мы перекрыли эту дорогу и нам приказали войти в Краков, то нашим соседом справа оказалась штрафная рота. Мне бросилось в глаза, что все они были одеты одинаково: телогрейки, ватные брюки, валенки. И у всех винтовки Мосина, только у командиров автоматы.

С криком «Ура!» они ринулись вперед и без особых потерь захватили ближайшие дома, а дальше уж не знаю как. Но шли они бойко, смело и отчаянно, вот такое у меня осталось от них впечатление.

– Но если вернуться к вопросу об отношении к пленным. Некоторые бывшие танкисты признаются, что бывали ситуации, когда захватывали пленных, а девать их некуда, так на них даже патронов не тратили. Просто давили…

– На фронте чего только не случалось, может быть, кто-то где-то и давил, не исключена такая возможность. Но все-таки мне кажется, это неправдоподобно. Немцы же не стадо какое-то, все обученные, непременно начнут разбегаться. А мы, например, когда получали задание, то шли с большими скоростями, отрывались от тыла, и заниматься пленением было просто некогда. Пехота подойдет и разберется с этим. Но, конечно, всякие ситуации случались. Вот, например, незадолго до того, как у меня сожгли пятую машину, случился интересный эпизодик.

Выскочили на перекресток автострады, через него виадук. А немцев на дороге полно, транспорт в основном. Ну, мы их тут быстро начали щелкать. И вдруг среди этого транспорта выскакивает легковой автомобиль. Причем большой, начальствующий. Видно, они шли на высокой скорости и поздно увидели, что оказались среди нас. Резко затормозил, и выходит из него офицер. То ли генерал, то ли полковник, трудно разглядеть. За дверцу держится, окинул взглядом, ротный только крикнул: «Не стрелять! Взять живым!» Но это же мгновение, он окинул взглядом, вдруг выхватывает пистолет – и в рот, выстрел, и падает…

Подбегаем, но он, конечно, мертвый. Голову разнесло… Тут уже определили – полковник. В это время его водитель выскочил из машины, начал кричать страшным голосом и в истерике побежал куда-то. Солдаты его поймали, глаза у него уже раскрылись, и в конце концов пришел в себя. А мы уж подумали, все – лишился разума.

Но у них в машине портфелягу нашли, ротному сразу отдали. Сергей Васильевич его раскрыл, а там карты. Тело полковника сразу на танк, привязали и с этим портфелем отправили в штаб. За эти карты Храмцову вручили орден, и уже позже он нам рассказал, что этот полковник оказался начальником тыла армейского корпуса. (На сайте www.podvignaroda.ru есть наградной лист, по которому командир 2-й танковой роты 1-го батальона 14-й Гвардейской танковой бригады Храмцов С. В. был награжден орденом Отечественной войны 1-й степени: «При прорыве Висленского плацдарма с 13.01.45, действуя из Квасува на Вислица, гв. ст. лейтенант Храмцов находился в головной походной заставе батальона.

В ночь с 13-го на 14.01.45 при захвате Вислица умело организовал танковую разведку, в результате чего ротой были обнаружены и уничтожены немецкие обозы с амуницией и пушками.

15.01.45 в боях в районе Роцлавица совершил умелый обходной маневр и решительным броском вышел на Орлув, уничтожив при этом 6 фаустпатронов, 3 автомашины, 1 самоходку «артштурм» и до 20 человек немецкой пехоты.

17.01.45, несмотря на упорное сопротивление противника, рота гв. ст. лейтенанта Храмцова на больших скоростях ворвалась в центр м. Белы Костел. Уничтожив и рассеяв до роты немецкой пехоты, 20 фаустпатронов и 2 бронетранспортера, рота вышла на северную окраину м. Забежув. Заметив движение колонны противника, рота огнем из пушек остановила движение по дороге и, захватив до 40 автомашин, ворвалась на восточную окраину м. Забежув.

22.01.45, действуя из засад в районе Милошув, рота уничтожила 2 средних немецких танка, 6 станковых пулеметов и до 20 человек пехоты.

В этих боях экипаж гв. ст. лейтенанта Храмцова уничтожил 2 средних танка, 4 орудия разных калибров, 4 фаустружья, 3 автомашины и до взвода пехоты».)

Но вот вскоре после этого мою машину подбили в пятый раз. Помню, что впереди поле и за ним километрах в трех крупный населенный пункт. Пошли в атаку, и где-то на полпути нас подбили. Вот тут у меня погиб радист, что ли. Оставшиеся выскочили, недалеко дорога проходила, мы в ее кювет и нырнули. Март месяц, а там вода глубиной 50–70 сантиметров. Барахтаемся, только головы торчат… По этому кювету начали то ли идти, то ли плыть, через какое-то время они меня просят: «Командир, отдохнуть бы надо. Сил уже никаких нет…» Полежали, а снаряды и пули так и подсвистывают над нами. Добрались до ближайших хат, там подсушились, немного отдохнули.

После Кракова мы взяли большой город Катовице – центр Силезского угольного бассейна, а вскоре ротного повысили, и где-то в марте меня назначили на его место. И, будучи ротным, я уже не горел. У него и задачи иные, да и обстановка была уже несколько другая.

– Мы пропустили, как вас подбили в четвертый раз.

– Вот это я совсем смутно помню. Вроде какую-то деревню брали, ну и на подходе почувствовал солидный ударчик, и машина вспыхнула. Вот тут, помню, одного ранило, и мы его вытаскивали. Хотя сам экипаж совсем не помню, менялись же постоянно.

– А всего какие потери были в ваших экипажах?

– Для пяти потерянных танков потери у меня совсем небольшие. Насколько я помню, пять человек получили ранения, и всего двое погибло. Заряжающий и механик-водитель.

Но я всегда считал, что самым несчастным в экипаже является радист-пулеметчик. Дело в том, что он не видит боя, фактически слепой. А это же очень важно для человека – видеть. Но у него же никаких смотровых приборов, только пулемет и такое маленькое отверстие, что даже трудно представить, что там можно увидеть. И лишь иногда, когда немцы идут стеной, а мы по ним стреляем, расстреливаем в прямом смысле слова, вот тогда я подавал радисту команду беспрерывно стрелять. Но он практически слепой, так что ему не позавидуешь. Кстати, один из бывших радистов нашей роты живет сейчас в Наро-Фоминске, и наград у него не меньше, чем у меня. Потому как он заканчивал войну радистом у начальника штаба бригады. А там, во-первых, ответственная должность, через него идет руководство боем, а во-вторых, поближе к начальству. Но чтобы так повезло, нужно быть высококлассным радистом. (На сайте www.podvignaroda.ru есть два наградных листа, по которым Калинин Иван Георгиевич 1925 г. р. был награжден двумя орденами Красной Звезды. – Прим. Н.Ч.) А после войны Иван Георгиевич с отличием окончил училище, и мы с ним вместе служили и дружили. В 2000 году вместе участвовали в военном параде в Москве.

– Можете сказать, что чью-то смерть переживали тяжелее всего? Было ли хоть раз, чтобы, например, прямо до слез переживали?

– Признаюсь, было такое… Хоть я и не очень стойкий в смысле слез. Иногда по пустяку меня что-то перехватывает, и становится тяжело, но в войну такое случилось всего один раз.

Когда я еще взводным был, у нас погиб зампотех роты Петр Белов. Причем я совсем немного с ним служил, и не так чтобы уж близко дружил, но так я его смерть воспринял болезненно, что даже всплакнул. Очень уж душевный парень, правда, дружил с водочкой. Смотришь, он уже веселый. Спрашиваю: «Петя, уже?» Но он все время показывал рукой – все в порядке! Причем всегда левой: «Правая – гайки заворачивать, а левая придерживать!» Но такой надежный человек, такой беспокойный, что даже не представляю, когда он отдыхал.

Бывало, встречаю его небритого, чувствую, что и не спал совсем, чего-то там ремонтировал, и тащит за спиной тяжелый мешок. Спрашиваю: «Петя, что ты там тащишь-то?» – «Стартер!» – «Да на фиг тебе он нужен?» – «Тебе-то вроде и на фиг, а мне вот так вот нужен! Был же случай, что на одной машине стартер отказал, так что про запас нужен!»

Только колонна встала, он сейчас же бежит работать с механиками. Чуть свободное время, он уже занятия проводит, что нового появилось. Или кто-то чего-то запорол, он сразу с механиками проводит разбор. А погиб он так.

Взяли мы какую-то деревушку, а дальше задачи нет. Обстановка несложная, но вскоре появились четыре «мессершмитта» и взялись за наши танки. Правда, на этот раз меня не беспокоили, а вот в машину взводного один из них как вцепился, и пока не сбросил на него все, не успокоился. И одна из бомб шандарахнула в метре от танка. Три катка вылетело, гусеница разлетелась, и даже на корпусе два сварных шва треснули. А весь экипаж тяжело контужен. Рты открыты, кровь из ушей течет. Ничего не слышат, кричат отдельные слова…

Мы вскоре пошли дальше, а Белову поставили задачу как можно быстрее восстановить этот танк и догнать нашу колонну. Проходит двое или трое суток, и нам приходит весточка, что Белов погиб… Мы все сникли, но что там, как – неизвестно. Но вскоре проясняется.

Танк отремонтировали, но экипажа нет, и он сам сел за механика и погнал догонять нас. Ну и где-то там, оказывается, попался участок, который простреливался немцами с флангов. Мы же в прорыв пошли, а немцы кое-где еще оставались. И на таком участке в поле он попал под обстрел. Болванка влетела прямо в открытый люк – голова оторвана, тело наполовину рассекло… В мешке его останки нам привезли, и вот тут я всплакнул…

Но даже откуда он родом был, не знаю. Постарше меня, может, и из кадровых еще. Но у технарей же особого роста не было, и многие настоящие зампотехи всю войну провоевали в ротах.

– А кто у вас хоронил погибших?

– Условно, конечно, похоронные команды были. Правда, я их ни разу не видел, но мы знали, что они есть. В полку и бригаде они нештатные, а в дивизии или корпусе уже были штатные. Но когда они там подойдут и как разберутся, только бог знает… А сами мы редко хоронили. Мне, например, считаные разы довелось хоронить товарищей. Запомнились лишь отдельные случаи.

Как хоронили Белова на окраине какого-то села в Винницкой области. В Карпатах похоронили лейтенанта Петренко, обложив могилу булыжниками. Принимал участие в торжественных похоронах сержанта Назарова – известного героя бригады, полного кавалера ордена Славы, который подорвался на мине. Его хоронили на площади городка Мельник в Чехословакии 10 мая 1945 года… А последних семь однополчан мы оставили навечно в городке Судовая Вишня Львовской области. Они погибли от рук бандеровцев в июле и августе 45-го, перед самой отправкой бригады к постоянному месту дислокации в Наро-Фоминск…

А в боях хоронили впопыхах, на скорую руку… Помню, когда у меня погиб заряжающий, так даже не оставили там ничего, потому что получили новую задачу. Только на бумажке передал в штаб, где, чего и как.

И погиб ведь как. Тоже случай… В деревушке, где мы недолго стояли, вроде все тихо, а потом вдруг внезапный пятиминутный артналет. Тогда много людей погибло, и он в том числе. Снаряд разорвался совсем недалеко, а он вне танка оказался… А мне повезло, я в это время находился в танке. Но что такое оказаться под обстрелом, я хорошо знал.

Еще в начале февраля 44-го, находясь в обороне у поселка Липовец, возникла необходимость подобрать для взвода место для запасных позиций. В это время группа пикирующих «юнкерсов» пролетала стороной, но через несколько минут они уже с тыла оказались над поселком. Добежать до танка я не успевал и укрылся в ближайшем неглубоком окопчике. Но когда раздались первые разрывы, подсознательно оценил, что укрытие мое крайне ненадежное. Ползком добрался до ближайшего сарайчика, но и это укрытие показалось мне ненадежным. А самолеты во время пикирования издавали грозные, раздирающие звуки, очень воздействующие на человеческую психику. Появилась нервозность. На корточках выбрался из сарайчика, но разрывы были слышны кругом. Неподалеку находилась соломенная копна, и я решил укрыться в ней. Пробарахтался в этой соломе, пока не выдохся физически. Но почувствовал, голова и тело укрыты. Когда же совсем рядом раздался взрыв бомбы, на мгновение отключилось сознание. Затем послышались какие-то удары о мерзлый грунт, и наконец воцарилась тишина.

Вылез из соломенного укрытия, отряхнулся и медленно пошел к танку. Иду и вижу, что кругом земля перемешалась со снегом и соломой. Недалеко виднелась большая воронка. А сарайчик, в котором я поначалу спрятался, оказался разрушенным и без крыши. И вот после этого случая появление вражеских самолетов я стал воспринимать с опаской. И для себя окончательно укрепился в убеждении – при любой бомбежке находиться в танке. Но буквально через несколько дней попал в очередной переплет, связанный с авиацией.

Мы занимали оборону в крупном населенном пункте, разделенном оврагом и ручьем на две части. По одну сторону немцы, по другую мы. В полночь последовала команда – срочно прибыть в штаб батальона. Зашел за соседом – лейтенантом Валей Тышкевичем. Негромко переговариваясь, идем по улице. Кругом бело от снега, небольшой морозец, и совсем непривычная для передовой тишина. И вдруг слышу необычное шуршание со свистом. Мелькнула мысль – летит снаряд. Упал, а Валя что-то замешкался. И сразу же раздался страшный взрыв. Выйдя из какого-то забытья, почувствовал удары земляных падающих комьев на себе.

Встаю, осмотрелся, а поблизости огромная воронка, и у нее Валя неподвижно лежит… Попытался оказать ему помощь, но из-за боли в ногах он встать не смог. С трудом взвалил его на спину и побрел к штабу батальона. По дороге Валентин стонал, а затем начал ругаться. Но все-таки донес его, передал фельдшеру батальона и попрощался. А в штабе сообщил о случившемся. Стали думать, что же это могло быть, и сошлись на том, что бомбу ошибочно сбросил свой ночной бомбардировщик По-2 по прозвищу «кукурузник». Так что в боевой обстановке чего только не случается, и от своих можно пострадать.

– Раз уж зашел разговор, то хочу вас спросить о том, какие потери были от немецкой авиации. Может, вы слышали про такого знаменитого немецкого летчика-штурмовика Руделя, так он, по немецким данным, имеет на счету больше пятисот наших танков. Правда, сейчас уже стали говорить не уничтоженных, а пораженных. Но сколько бы я танкистов ни спрашивал, все говорят одно и то же – потери от авиации были совсем незначительные. Буквально единичные случаи. Очень редко случалось, что бомба попадала прямо в танк. А чтобы штурмовик подбил или поджег, это уж совсем редкость.

– У нас потери от немецкой авиации были минимальные. Мне, например, лично не доводилось видеть, чтобы случилось прямое попадание в танк. Но я же вам рассказал, когда бомба разорвалась прямо рядом с танком. Гусеницу разбило, три опорных катка вылетело, даже разошлюсь несколько швов, а весь экипаж был тяжело контужен и вышел из строя. И вот этот случай с Тышкевичем, хотя непонятно, что там случилось.

А чтобы танк вышел из строя после обстрела с самолета, такого не было совсем! Я такого не видел и даже не слышал. Но коль уж зашел разговор про авиацию, расскажу еще такой случай.

В 20-х числах января 45-го на подходе к Катовице мы трое суток шли в передовом отряде. И вот утро ясное, солнечное, кругом бело все, снега 25–30 сантиметров. Шли колонной, впереди дозор. А немец отступал довольно-таки быстро. И вдруг появляются два немецких истребителя. Нас было семь танков, и как раньше отрабатывали на этот случай, если местность открытая, сразу расходимся в разные стороны. Разошлись, но один истребитель увязался почему-то именно за мной. А если он пошел, то по всем канонам будет идти до конца.

Конечно, я подавал команды механику, чтобы уходить из-под обстрела за счет маневра, но чувствовал, что он попадал. И вдруг у меня возникла мысль: а для чего, спрашивается, нам выдали дымовые шашки и гранаты? И решил попробовать.

Командую заряжающему: «Подай дымовую гранату!» Он мне передал, я люк открываю, механику сказал малость притормозить, гранатку запалил и аккуратненько пустил ее по башне, чтобы она на крыло упала. И получилось удачно. Через пять секунд дыму будь здоров. Механик маневрирует, дымище идет и идет, а я уже и вторую подбросил. Немец еще раз на вираж зашел, малость пострелял и улетел. Второй заходит, видит, что тут кругом дымина, и тоже ушел. Ну, вот он меня и записал, наверное, что танк подбит.

А когда мы потом вышли на переформирование, ротный готовил какую-то справку по боевому опыту и в ней упомянул, что Борисов применил дымовые гранаты. Другие офицеры себе на ус намотали. Но к концу войны самолетов противника стало встречаться меньше и встречи происходили реже. Превосходство нашей авиации стало очевидным.

– Получается, основные потери были от…

– Танков, самоходок и пушек.

– А кто опаснее?

– И те и другие для нас наипервейшие цели. Противотанковые пушки у них тоже были отличные и хорошие снарядики к ним… Их мы тоже побаивались. Уж если ее обнаружили, то будем бить, пока не уничтожим. Но танки и самоходки, конечно, опаснее всего. Когда на территории Германии побольше стало попадаться брошенных танков, то я в них несколько раз лазил. Любопытство разбирало. И что скажу: внутренне обустройство и оборудование сделаны более качественно, чем у нас. Более приспособлено для людей, это надо признать. Хорошо покрашено белой краской, и все выглядит достойно. А у нас те же сиденья взять – горе одно… У них все закругленное, а у нас одни углы. За что зацепился в суматохе, порвал… И механизмы пробовал. По физическим усилиям поддается значительно легче, чем у нас. Башня вращается почти без усилий, а следовательно, это влияет и на скорость. Инструмент посмотрел. Однажды лопату их прихватил, и она у нас долго пробыла. Когда копали, то ее давали мне. Она и полегче, и прочнее. Наши постоянно приходилось точить, а эту если уж раз наточил, то надолго хватало. Совсем другое качество металла.

Но главное, чем я интересовался, – прицел. Все остальное, это ладно, а вот качество прицела… Во-первых, увеличение. У нас 3-кратное, а у них 7-кратное! Извините меня, но это же существенная разница. Разных делений значительно больше, чем у нас. Командирский приборчик – тоже увеличение в 2,5 раза лучше, чем у нас.

– Фаустпатроны?

– У-у-у, если это в городе или в лесу, да еще ночью, то это самое страшное оружие. Правда, у нас в батальоне потери от них были совсем небольшие, но когда в конце войны их много развелось, то мы уже понимали, что с пехотой так просто сближаться нельзя. Я хорошо изучил фаустпатрон, знал, если вломит, то наверняка… Мне запомнилось, как мы с ними в первый раз столкнулись.

Когда в январе 45-го пошли в наступление, то через несколько дней вышли к городку Мехув. С помощью пехоты ночью очистили улицы от немцев и заняли оборону. Наконец после нескольких бессонных ночей представилась возможность отдохнуть в тепле. В какую-то хату набилось много солдат и офицеров, а нам с Сергеем Васильевичем досталось место в углу у входной двери. Заснули, конечно, в одно мгновение. И вдруг сквозь сон слышу щелчок, напомнивший что-то знакомое. На мгновение успел только обхватить руками голову…

Раздался взрыв, послышались крики о помощи, началась паника, и мы с Сергеем выскочили из хаты в числе первых. Стали разбираться, и выяснилось, что у одного из бойцов в кармане шинели рванула ручная граната… Три человека погибли и несколько было ранено, в том числе и хозяйка хаты. Взрывом выбило стекла и разворотило печку, мы же отделались лишь испугом…

Но, возвратившись в танк, уснуть больше не смогли. Решили навестить свои экипажи и рассказать о случившемся. Одновременно проверили у всех снаряжение гранат.

А с рассветом автоматчики обнаружили несколько немцев. В это время во взвод прибыл с проверкой зампотех роты. Он оказался пьяным и сразу же принялся командовать. Солидно поругались… Наконец он взял себе автоматчиков и с пистолетом в руке отправился преследовать противника.

Но вскоре в траншее раздался взрыв, в какое-то мгновение на башне ближайшего танка появился огненный шар. В замешательстве я подбежал к машине, вызвал экипаж, но все оказались живы. Значит, все в порядке. А зампотех в это время с криками и руганью приблизился к ДЗОТу, туда бросили несколько гранат, постреляли и возвратились.

Осмотрели с командиром экипажа танк и в верхней части башни обнаружили отверстие. Оно выглядело в виде воронки, снаружи диаметром пять сантиметров, а внутри проходил палец. Но особых повреждений в машине не обнаружили и просто забили в отверстие деревянную пробку. Зато при осмотре траншеи обнаружили какую-то металлическую трубу с прицелом. В это время зампотех вернулся, пьяная дурь у него уже прошла, и я ему эту трубу передал и попросил обо всем доложить ротному.

А после освобождения Кракова, во время короткой передышки, начальник боепитания батальона лейтенант Рычагов ознакомил офицеров с новым немецким оружием – ручным реактивным противотанковым ружьем одноразового действия под названием «панцерфауст» и «панцертодт». Рассказал об устройстве, что два вида гранат с расстояния 30–50 метров пробивают броню в 140 и 200 миллиметров. Даже сделал два показательных выстрела по сгоревшему немецкому танку. Потом предложил и нам попробовать, в том числе один выстрел сделал и я. Помню, эффект на меня это произвело просто ошеломляющий.

Но наибольшая опасность возникла, когда мы вошли на территорию Германии. Там фашисты начали создавать уже целые подразделения, вооруженные фаустпатронами. Они вели огонь на поражение из подвалов, окон и чердаков, поэтому возникла постоянная необходимость иметь на танках автоматчиков. Взаимодействие между экипажем и автоматчиками было отработано по нескольким вариантам. В первую очередь они уничтожали фашистов, вооруженных фаустпатронами, и до окончания войны в нашей роте потерь в танках от этого оружия не было.

– А у вас в бригаде наваривали защитные экраны?

– Я видел отдельные машины и с наваром брони, и с сеткой, но у нас эти методы широкого распространения не получили.

А в апреле, находясь на переформировании в районе Нейхаммер, я уже отлично изучил фаустпатрон и как следует потренировался в стрельбе. Мало того, в последующих боях мы на броне всегда держали запас из двух-трех фаустпатронов, которые активно использовали при разрушении кирпичных стен, когда нужно было сделать проход на другую улицу.

А кроме фаустпатрончиков я возил на броне завернутую в одеяло немецкую снайперскую винтовку. Потому что до этого я однажды попытался стрелять из пистолета, но он у меня отказал.

Утюжили как-то траншею, работаем с поворотом, чтобы гусеницами засыпать ее. А возраст-то молодецкий, я увидел, что они бегут, эмоции захлестнули, и высунулся из люка. Вроде как лихачество. И на продолжительном участке вижу, бежит один по траншее. Выхватил пистолет, первый выстрел – не попал. А второго выстрела не последовало… Я туда-сюда, магазин, бесполезно. Потом уже разобрался. Оказывается, зимнюю смазку я не удалил, она застыла, и патроны не подаются. Поэтому после этого случая я сделал для себя определенные выводы. Всегда держал в магазине уже не восемь патронов, а семь, а то и шесть, чтобы пружина всегда была немного разжата. И так поступал до самого конца моей службы. Всегда один-два патрона вынимал и в карман прятал. А кроме того, решил найти себе и более мощное оружие. И когда в Германии мне подвернулась снайперская винтовочка, я ее с радостью взял и иногда, когда обстановочка позволяла, пристраивался на башне и стрелял. Хлоп – и сразу вижу результат… Немного, но несколько немцев я так прикончил. Так что я не только танки подбивал.

– А сколько всего на вашем счету?

– Последняя цифра была десять, но это только танки и самоходные орудия. А этих автомобилей, повозок – это все, особенно к концу войны, даже не считали.

– Сможете все вспомнить?

– Все в тумане уже, давно забылось… Я и цифру-то запомнил, потому что делал доклад начальству.

– Давайте все-таки попробуем вспомнить.

– Ну, самый первый я подбил в том бою с двумя самоходками, о котором уже рассказывал. Я четко видел, что ближний из танков мне удалось подбить. И это точно я попал, потому что больше по нему никто не стрелял.

Потом два танка удалось подбить на «особом задании». Тут уж точно все и без всяких сомнений. В упор же фактически их расстреляли.

Дальше. Вот вы в Интернете нашли наградные листы на меня, и в одном из них сказано, что я за два дня уничтожил танк, две самоходки, одно орудие, а я ничего этого уже не помню. Вернее, смутно помню, что в те дни уничтожил один танк. Там, в районе Липовца, кутерьма была продолжительная, и мы там находились в поселке в пределах недели. Меняли позиции, запасные окопы копали. Накопались там, будь здоров. Уже на глаз определяли границу окопа, чтобы впритирочку и не копать лишние метры.

И вот там днем параллельно нам по дороге проходил немецкий транспорт. Расстояние, правда, было большое, больше двух километров, наверное. Но мы все равно стреляли. А по автомобилям стрелять, там четко видно, что попадание есть. Сразу факел горит…

Но там проходили и небольшие танковые колонны, и по ним мы тоже пытались стрелять. И насколько мне помнится, там я тоже один танк подбил. Расстояние хоть и солидное, но они шли параллельно нам и подставляли свои борта, а это самый лучший вариант для стрельбы. Насколько я помню, он уже загорелся, а я еще несколько выстрелов сделал по нему из жадности. А вот самоходки совсем не помню. Но раз написано, значит, точно было. Я в жизни ничего чужого не брал, да и никто бы из командиров ничего придумывать не стал.

(На сайте www.podvignaroda.ru есть наградной лист, по которому командир взвода средних танков 3-го танкового батальона 40-й Гвардейской танковой бригады гв. мл. лейтенант Борисов Н. Н. был награжден орденом Красной Звезды: «В боях с немецкими оккупантами тов. Борисов проявил мужество и отвагу.

13.01.44, ведя бой у д. Воловодовка, огнем своего танка уничтожил два станковых пулемета и 12 автоматчиков.

14.01.44 в бою у д. Поповка уничтожил полевое самоходное орудие противника.

15.01.44 в бою у д. Иванец уничтожил один танк, самоходную пушку и противотанковое орудие с расчетом. В боях действовал смело и решительно. Способствовал отражению контратак превосходящих сил противника».)

Потом в районе Чорткова в 20-х числах марта 44-го мой экипаж подбил «Пантеру». Их шло три, а мы стреляли всей ротой. В конце концов прикончили их, но кто там попал, конечно, невозможно установить. Но, по моим ощущениям, мы точно попали.

А когда в апреле 44-го вышли к границе в районе Гусятина, то там мы подзадержались, потому как не смогли с ходу преодолеть Прут. На берегу заняли оборону, подошли саперы, и только в ночь они начали наводить переправу. Ну а мы с пехотой поддерживали их, постреливали постоянно. Вот там, насколько мне запомнилось, мы тоже один танк подбили. И в 14-й бригаде набралось несколько.

Когда в январе 45-го в районе деревни Забежув перерезали дорогу на Краков, тоже группой стреляли, и кто там подбил, точно неизвестно. Но по моим ощущениям, мы там один танк подбили, а может, и кто-то другой.

(Выдержка из наградного листа, по которому командир танкового взвода 2-й роты 1-го танкового батальона 14-й Гвардейской танковой бригады гв. мл. лейтенант Борисов Н. Н. был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени: «За время боевых действий батальона в период с 13-го по 21.01.45, действуя по тылам противника от с. Квасув до г. Краков, показывал образцы мужества и отваги. Будучи в разведдозорах, смелыми и решительными действиями обеспечивал успешное продвижение батальона.

16.01.45, находясь со взводом в заслоне в районе д. Орлув, подавил огнем 7 дотов и дзотов противника, 2 орудия и уничтожил до 30 гитлеровцев.

17.01.45, будучи в разведдозоре в районе Первша – Солошово, действовал исключительно решительно, в результате чего немцы, ошеломленные стремительным натиском, побежали в панике, побросав при этом огневые точки. При этом гв. младший лейтенант Борисов уничтожил 2 орудия, 16 автомашин, 5 фаустпатронов, 4 ручных пулемета и свыше 40 солдат и офицеров противника. Лично взял в плен 5 солдат противника» – www.podvignaroda.ru.)

Потом в первых числах февраля 45-го, когда только захватили плацдарм и нас бросили на его усиление. Но поскольку там немцы превратили все населенные пункты в опорные, тут мы уже штурмовали их вместе с пехотой. И насколько мне помнится, там вроде тоже один подбили. И запомнился эпизод в 20-х числах февраля 45-го, когда мы принимали участие в окружении Бреслау.

Всю ночь шел крупный сырой снег, а наша рота двигалась по целине. Лишь изредка останавливались, чтобы сориентироваться на местности. Помню, в радиоэфире постоянно появлялось начальство, подгоняло нас, и частенько приходилось выслушивать нелестные слова о себе. Наконец, на рассвете вдали показались окраины большого города. Быстро нашли огневые позиции и замаскировались в небольшой сосновой роще. Вдруг неожиданно появился бронетранспортер с разведчиками во главе с начальником разведки майором Казариновым.

К нашему удивлению, оказалось, что всего в семистах метрах перед нами проходит передний край противника. С рассветом разведка попыталась пройти, но немцы уже сели в оборону хорошо, и просочиться в город разведчикам не удалось. Они нас предупредили: «Просто так в город уже не попадешь!»

Стали наблюдать, а через командирский перископ хорошо видно, как отдельные немецкие солдаты перебегают с места на место и даже как выглядывают из-за бруствера. А потом вдруг заметили среди окопов и несколько танков и самоходок. Смотрю, а у ближайшего, который находился в моем секторе, видна не только башня, но и часть корпуса. Видно, не успели полностью зарыть. Спросил у ротного: «Можно попытаюсь?» Сергей Васильевич разрешение дал.

Расстояние было большое, но как-то удачно получилось. Может, и под корпус попало, в самый обрез, потому что от попадания в башню он сразу не загорелся бы. А тут сразу вспыхнул, значит, все-таки в корпус попадание.

Первым выстрелом я промахнулся. Второй выстрел уже от него последовал – тоже промах. Но после моего второго выстрела – факел! С веселым бодрым духом докладываю ротному. Он отвечает: «Все вижу! Записываю на твой счет». И спрашивает: «А сколько у тебя всего на счету?» – «Если в вашей бригаде, так третий или четвертый. А еще были в 40-й бригаде».

Но что нас сразу насторожило, что соседние немецкие танки почему-то не стреляли. Вообще вокруг стояла такая тишина, которая на фронте всегда только настораживает. Немцы молчат – значит, что-то замышляют. Ладно, мы тоже не подаем никаких признаков. Так прошел целый день.

Но ближе к вечеру нервное напряжение усилилось. Наконец, по радио послышалась команда ротного: «Огонь открываем залпом по моей команде!» Глянул в прибор, а там на горизонте девять немецких танков, стреляющих на ходу. Когда танки поравнялись с окопами, из них выскочила пехота и устремилась в атаку на нас. Последовала команда: «Залпом – огонь!»

После первого же залпа один танк горит, второй остановился. После второго еще два. После третьего – еще один горит. Тут пехота залегла, а оставшиеся танки стали отходить. Снова воцарилась тишина. Только где-то вдали в городской черте что-то громыхало и светилось в наступившей темноте. А ночью нашу рощу заполнила пехота, а нам последовала команда выйти в район сбора.

А последние два были уже в Германии. После форсирования Нейсе взяли направление на Берлин, но, находясь всего в 50 километрах южнее него, вдруг получаем приказ: «Срочно совершить марш на юг Германии и сосредоточиться в районе города Гойнерсверде». Штурм Берлина так и остался мечтой…

А там, прибыв в указанный район, в течение недели мы отражали контратаки окруженной немецкой группировки, пока не принудили ее к сдаче в плен. Вот в этих боях мой экипаж подбил еще два танка, доведя счет до десяти.

– Пожалуй, набралось даже больше.

– Вот видите, а я и не помню. Я ж вам говорю, запомнил цифру десять, поскольку делал доклад начальству. Но учтите, то, что я вам рассказал, это не просто так из головы взято. Это я потом сидел за книгами, смотрел, где и когда мы находились, вспоминал.

– А вообще, насколько тщательно велся боевой счет?

– Скажу откровенно, мы не немцы. Как уже потом я узнал, у немцев велись персональные карточки, куда вносили все успехи. Ясно, что там особо не сбрешешь. А у нас учетных данных как таковых не было. Как говорится, на совесть. Для себя я счет, конечно, вел, но настоящего учета фактически не велось. Только если сам командир вдруг увидел, тут конечно. Хорошо, в моем случае многие старшие начальники были тому свидетелями, в основном ротный командир. Но нам засчитывали далеко не все, что мы докладывали.

Вот предположим, когда на особом задании подбил два танка, так я не мог их себе на счет записать. Командир же не поверит. Он послушал: «Молодцы, ребята! Но можно было бы и больше…» Но больше мы не успели. А если бы успели, то, может, и нас уже не было бы. Так что посмеялись, но официально эти два танка мне не засчитали. Но все-таки начштаба записывал себе, ведь когда заполняешь наградные, нужно писать не то что в голову взбредет, а конкретно, что было на самом деле.

И в штабе корпуса велся подсчет. Кто его вел, не знаю, но у нас был свой чемпион, называли его. Если не ошибаюсь, какой-то лейтенант, который в одном бою хлопнул штук семь, а всего у него счет к тридцати подходил. Таких снайперов-одиночек начальники, конечно, знали. Но обычный танкист живет недолго, и потом все это забывалось. Хорошо если где-то записали, но у нас в целом по армии с этим делом неразбериха была. Поэтому сейчас и не могут установить, кто сколько танков подбил. Только и установили, что Лавриненко больше всех маханул. (Лавриненко Дмитрий Федорович (1914–1941) – самый результативный танкист Красной Армии за весь период Великой Отечественной войны. По неподтвержденным данным, в 28 боях его экипаж уничтожил 52 немецких танка. – Прим. Н.Ч.) Почему сейчас и началась эта чехарда с цифрами.

Я вот недавно читал воспоминания одного, так он пишет, что у него на счету 36 танков, причем много «Пантер» и «Тигров». Но это же не мужикам в колхозе рассказывать… Мы и тех и тех побаивались. Или вот вы мне дали прочитать интервью с Ионой Дегеном, и в нем он упоминает про бой, в котором три его танка маханули 18 «Пантер». Ну, не знаю… Чтобы «Пантеру» подбить, это я вам скажу… Сколько я охотился и стрелял, знаю, что это такое. А даже если ты ее хлопнешь, то его друг с соседней тебя самого хлопнет… Хотя, с другой стороны, чего только на войне не случалось.

– Приходилось близко видеть последствия своей стрельбы?

– Всего однажды. Где-то так получилось, что через овраг от нас шла немецкая колонна. А уже не я стрелял, наводчик, и один снаряд он как хватанул в середину колонны, многонько там осталось. И когда мы прошли через овраг и двинулись по этой дороге, то убедились, сколько их там лежало… Правда, однажды я попал в такой переплет, ну, чистое побоище.

В 20-х числах марта 44-го наша бригада вошла в прорыв и начала преследовать отходящего противника. Но погода стояла слякотная, и по бездорожью машины иногда перегревались и выходили из строя ввиду различных неисправностей. И во время ночной атаки на моем танке полетела бортовая передача. Короче говоря, подшипник полетел, за ним зубья. Ремонтники появились на вторые сутки, тягачом отбуксировали нас на СПАМ (сборный пункт аварийных машин). В течение ночи машину отремонтировали, но еще в ночь поднялась страшенная вьюга, и повалил такой крупный сырой снег, да еще с ветерком, что и на метр вперед ничего не видно. С утра эта пурга еще побушевала, но к обеду вроде успокоилось.

Двинулись догонять своих, а на дорогах настоящий кошмар. Все встало! Только гусеничная техника и повозки еще кое-как продвигались, а все автомобили стояли совсем без движения. Но мимо колонны пойдешь, так непременно какой-то командир выскочит с пистолетом в руках и прикажет вытаскивать его машины. А они же все груженые до упора. Где потаскаю несколько, у другой с мясом вырву все что возможно, поэтому я уже стал обходить стороной. Где только увижу колонну, стараюсь идти полем подальше от дороги.

В конце концов выехали мы к небольшому райцентру Чортков. Там речушка, мост, но, не доходя до него, меня останавливает офицерский патруль с солидной охраной автоматчиков. Чувствуется, что бравые ребята. Рослые и по годам не юноши. Сразу меня направили к их начальнику. Доложился этому полковнику: «Такой-то, следую в часть!» Следует приказ: «Впереди в десяти километрах от нас из окружения у городка Скала вырвалась группировка немцев и движется в этом направлении. Я уполномочен командующим фронтом создать здесь заслон! Высоту видишь? Занять на ней оборону!» Приказы в армии не обсуждаются, но про себя я подумал – опять вляпался в очередную кутерьму…

Но пока в раздумьях до танка шел, смотрю, с тылу подошла колонна СУ-76. Их по-разному называли – либо «прощай Родина», либо «гроб для четверых». Смотрю за ними. Вижу, командир полка тоже получил приказ занять оборону на этой высоте. Тут уже как-то полегче на душе стало… Все-таки двадцать одна машина, а я двадцать вторым пристроюсь.

Вышли на ту высоту, комполка сразу сориентировался, говорит мне: «Будешь крайним справа у оврага!» Поблизости находился овраг, спускающийся к реке, а вдоль по берегу проходила дорога к центру города. Прикинул, на случай отхода маршрут благоприятный.

Стрелковые подразделения заняли оборону на высоте и начали окапываться. Расположились, а ближе к вечеру смотрим, далеко-далеко что-то чернеет и колышется. А через полчаса стало видно, что примерно в нашем направлении движется многотысячная колонна. Комполка предупреждает: «Стрелять бесшабашно нельзя – количество боеприпасов невеликое. Поэтому стрелять будем залпом по моей команде!» Хотя я до этого нигде не встречал, чтобы залпом стреляли. А немцы все ближе и ближе… И вскоре все стало видно.

Идут налегке, чтобы быстрее, безо всякого тяжелого вооружения. Но непонятно, то ли эта толпа идет прямо на нас, то ли где-то стороной. И уже километра за два стало ясно, что они и нас тут прихватывают. Хотя, видно, они заметили, что у них нехорошие соседи появились, потому как колонна стала смещаться чуть в сторону.

И когда километра за полтора они вышли прямо напротив нас, тут мы стали залпами палить. Где снаряд разрывается, сразу брешь, но строй быстро смыкается… Видно, как люди валятся, но задние прямо по убитым и раненым прут и прут… После нескольких залпов толпа остановилась, а потом стала уходить резко вправо от нас.

Не помню, сколько залпов успели сделать: много. Но постепенно они стали все реже и реже, а когда конец колонны увидели, то и стрелять уже не стали. Тут как раз и темнота опустилась, и остатки колонны скрылись в темноте. Ну а на том месте осталось черно и много… Ведь фактически расстреливали их, а они ничем не могли ответить. Такое побоище я видел в первый и последний раз…

– Давить приходилось?

– Было дело. Вот, например, когда выполняли особое задание, хотели пересечь дорогу, а тут немецкая колонна. Сначала вроде автомобили, а потом и какая-то артиллерийская часть попалась. Понятно, что мы не могли упустить такую возможность. Пошли их тут по дороге молотить гусеницами… Хорошо по ним прошлись. Кого бортиком сбрасывали в кювет, кого с машинами сминали…

– А когда давили повозки, лошадей не было жалко?

Не жалко! Там в пылу, слушай, в этой страсти разве о животных думаешь? Там людей убиваешь, и не жалко, а животных тем более…

– На гусеницы потом не страшно смотреть?

– Ну, предположим, давили кого, но ведь дальше то по булыжнику, то по земле, ничего там не остается, кроме грязи. Тем более подкрылки постоянно оторваны, эта грязь летит, и ты сидишь на крыле с грязным лицом, как негр…

– Почему на крыле?

– Марши в основном совершались ночью, поэтому, если позволяла обстановка, командир экипажа сидел на левом крыле и указывал дорогу механику. А зимой ведь броня холодная, одно место мерзнет, поэтому командиру всегда искали что-то подложить. В основном у немцев что-то находили. Особенно хорошо или шубейка, или ватное одеяло. Да еще неизвестно, где тряхнет хорошенько, поэтому иногда привязывался к скобе, чтобы не свалиться под гусеницы.

– У нас на сайте несколько танкистов в своих интервью признались, что им случалось идти в атаку через свою пехоту.

– У меня таких случаев, слава богу, не было. Однажды только пулемет танкодесантников потеряли. Мы их частенько возили. Бывало, что и по 20–30 человек сразу, там и танка не видно. И где-то на марше так тряхнуло, что «максим» упал под гусеницы. А когда мы их доставили куда положено, ко мне со слезами на глазах подходит сержант: «Товарищ командир, что мне делать? Меня же за утерю пулемета под трибунал отдадут!» И я написал ему расписку: «Тогда-то при выполнении задания случилось так». В общем, написал ему всякую всячину и спрашиваю: «А кто твой командир?» – «Командира нашего пулеметного взвода уже неделю как убило». Но привел своего командира роты, и я ему все объяснил: «Его вины в этом нет!»

Понимаете, я воевал в таких частях, где нам очень мало приходилось сопровождать пехоту. Мои бригады считались частями прорыва и должны были идти прорываться, захватывать новые рубежи. А там, где сопровождают пехоту, я не исключаю, что такое могло быть.

Вот когда мы только вошли в Германию, то примерно неделю расширяли плацдарм за Одером. Вот тут нам пришлось действовать в составе штурмовых групп: пехота, саперы, танки. Потому как самый маленький городишко, деревню немцы превратили в опорные пункты. А когда на пятки им наступаешь, артиллерия не всегда поспевала обработать, тут уж мы решали проблемы и взаимодействовали с пехотой. Но я всегда вспоминаю две строчки из стихотворения Твардовского:

Пусть танкист красив собой
и горяч в работе,
а ведешь машину в бой —
поклонись пехоте.

И я этого правила всегда придерживался. Только раз согрешил.

В Карпатах однажды сложилась такая обстановка, что на дороге не разъехаться. Нам надо срочно догонять свою колонну, а впереди оказались две установки СУ-76. И одна из машин стояла на этой узкой дороге чуть под углом, и ее ну никак не объехать. И я дал команду механику: «Разверни его!» Они же маленькие, со слабенькой броней, а сзади сверху вообще только брезент. Он его сразу развернул и передком придвинул к горе. Я оглянулся, экипаж выскочил, кулаки нам показывают… Недостойно я, конечно, повел себя, но другого выхода не было.

Ваше мнение о Т-34?

Мне все нравилось. Я служил до 1982 года, и за это время сменилось восемь моделей среднего танка. Каждая последующая, конечно, лучше предыдущей, но все-таки больше всего мне на душу легла «тридцатьчетверка». Во-первых, первая моя машина, во-вторых, воевать на ней пришлось, много чего пережить – понятно, она мне стала по-настоящему родной. Конечно, было что на ней совершенствовать, но многое зависит и от экипажа. Если следуешь всем инструкциям и должным образом ухаживаешь, если вовремя все смазываешь, подтягиваешь, то и машина тебе отвечает взаимностью. Но случалось, конечно, всякое.

Например, на моей первой машине был заводской дефект с правыми бортовыми передачами. Видимо, на правом ведущем катке центровку не совсем отладили, поэтому у нас шпонка летит, потом гайка отворачивается, за ней вторая, третья, и так постоянно. Поэтому, как только остановка, сразу начинаем заниматься правой бортовой передачей. У всех членов экипажа эти шпонки и гайки в карманах. Кто успевает раньше, тот с молотком выскакивает туда и подкручивает. В общем, эта бортовая передача постоянно держала нас в бодрости, и мы очень «полюбили» этот танк. Но как ни странно, он прожил у меня по времени дольше всех. Был самый везучий…

Потом, но я вам про это уже подробно рассказывал, мне попался танк с неисправной пушкой. Видите, даже такое случалось. А по остальным вещам я не технарь.

Знаю, что были случаи, когда обрывалась тяга. Но если хороший зампотех роты, то он и все танки индивидуально знает. На остановке сразу пробегает и напоминает механикам, что нужно подтянуть и сделать.

Однажды, будучи ротным в конце войны, смотрю, мой зампотех идет с тяжелым мешком за плечами. Спрашиваю: «Шалва, – он абхазец был, – чего ты там тащишь-то? Трофеи?» – «Какие трофеи?! Посмотри!» Раскрыл, а там генератор. Оказывается, в одном танке уже несколько раз отказывал генератор: «И если опять откажет, мы его раз – и сами поменяем. И не надо никуда на СПАМ машину гонять».

Знаю, что случались проблемы со стартером. Но не потому, что он сам отказывал, а из-за крепления. Оно было не совсем удачное, в результате он чуть-чуть смещался, и машина не заводится. Помню несколько таких эпизодов. Но в этом случае тоже был отработан запасной вариант. Заряжающий выскакивает с ломиком, мехвод кричит: «Нажимаю!», а этот ломиком заводит зацепление. Но то попадет, а то и нет. То один опоздал, то другой. И кстати, чуть не забыл, но мне ведь тоже удалось внести свое рацпредложение в улучшение танка.

– Расскажите, пожалуйста.

– Этот эпизод случился еще в январе 44-го. Мы тогда стремительно наступали на Украине, как вдруг неожиданно последовал приказ перейти к обороне с необычной задачей. Выйти в район городка Глуховцы, занять оборону вдоль железной дороги и при появлении немецкого бронепоезда уничтожить его.

После обеда сосредоточились в назначенном месте. Выбрали позиции для каждого танка, установили ориентиры, сектора обстрела и сигналы для открытия огня. Все было продумано и просчитано до мельчайших подробностей. Оставалось только в течение ночи отрыть танковые окопы и встретить врага огнем. Начали копать, но это же зима – в общем, к утру никак не успевали закопаться как положено.

А ночью вдруг прибыли офицер штаба бригады с охраной и двое гражданских. Оказалось, что они представители конструкторского бюро Ковровского оружейного завода, выпускающего танковые пулеметы. Я обрадовался, ведь Ковров от моего родного села находится всего в сорока километрах. И оказалось, что моих земляков интересовали все замечания по эксплуатации пулеметов. Мне сразу же вспомнились неудобства в чистке и смазке пулемета, спаренного с пушкой. Но я не только пожаловался, но и предложил им ствол пулемета оставить неподвижным, а подвижной сделать казенную часть, снимаемую для обслуживания. Специалисты ответили, что подумают над этим предложением, на том и расстались.

И уже в апреле, когда бригада получила очередную партию новых танков, в башне с 85-мм пушкой стоял спаренный пулемет новой модификации. Уж не знаю, мое ли тут слово сказалось или нет, но такой эпизод был.

– А что с бронепоездом?

– Мы его целый день прождали, готовы были встретить, как полагается, но он так и не появился.

– С 85-мм пушкой модификация лучше?

– И разговору нет, однозначно лучше. Тут машина фактически уже на равных с немецкими. Вот только оптика у немцев значительно лучше, а это значит большое преимущество в стрельбе. И второе, в чем они выигрывали, – подготовка танкистов. У них она была значительно лучше. Длительная, тщательная. Даже в войну они младших специалистов готовили по году. А у нас только механиков-водителей готовили полгода, а остальных за четыре месяца. Да еще учтите, какая общая грамотность у них и у нас. И какая у них техническая грамотность, а у нас в основном от сохи все.

– Почти все танкисты вспоминают, что попадались такие деятели, которые, чтобы в бой не идти, специально машины ломали.

– Такого, чтоб ломали, не помню, но довелось увидеть разные картиночки… Однажды всех построили и зачитывают приказ: что бронетранспортер, на котором перевозилось знамя бригады, по вине механика-водителя оказался в кювете. К чему это могло привести – ясно. Второй приказ зачитывают: два водителя разморозили двигатели на своих машинах.

Потом подается команда этим трем голубчикам: «Выйти на середину!» На бронетранспортере старшина – солидный мужик в возрасте, а те молодые ребята. Зачитывается приказ – старшину разжаловать. Тут же погоны с него сорвали и бросили… А дальше показательная экзекуция, которой и в кино не увидишь.

Идет старшина – высоченный мужик. Полностью экипирован, даже в каске. За ним два автоматчика несут винтовки Мосина. Вышли с ним на середину. Зачитывается приказ, что все они идут автоматчиками в подчинение вот этого старшины. Тут старшина руку протянул, один из автоматчиков бросает ему в руку винтовку. Старшина ее ловит и тут же с силой швыряет проштрафившемуся. Тот, конечно, ее не поймал, винтовка упала. И с теми точно так же. Ловит и швыряет. Те, конечно, тоже не ловят, не выдерживают. Строй стоит, тишина гробовая… А с нами в строю недалеко стоял взвод обеспечения штаба батальона, так я видел, как там эти водители прямо вздрагивали при виде этой картины. После этого «Шагом марш!» – и увели… Тоже показательный урок, как надо технику любить. Не штрафбат, но, может, и похлеще.

– А в штрафбат кого-то отправляли?

– Я лично присутствовал на двух заседаниях военного трибунала, когда офицеров судили за трусость. Видимо, нас для острастки приглашали.

Уже в марте 45-го судили командира роты из другого батальона. Причем он у них, видимо, недолго совсем пробыл, потому что почти всех ротных из того батальона я знал. Запомнилось только, что еврей. Деталей не помню, но за то, что в трудную минуту боя он бросил роту и сбежал, ему присудили три месяца штрафбата.

А вскоре после войны он вдруг прибывает к нам. Но побыл всего несколько дней, потому что командир бригады, конечно, не принял его. Как уж там с ним решалось, не знаю, но его сразу куда-то от нас отправили.

А однажды видел своими глазами, как один из офицеров во время атаки вылез из танка и бежал за ним. Но с ним мы в своем кругу разбирались, ротный-то не видел. «Почему ты покинул танк?» – «Ничего я не покидал!» И отрицал до последнего, пока мы не пригрозили, что сейчас письменно доложим по команде: «…и ты знаешь, где окажешься…» Только тогда он расплакался, убедительно просил нас: «Не докладывайте! Я сам не знаю, как получилось…» И мы ему так сказали: «Ну добро! Но если еще раз такое повторится…» Но больше такое не повторялось. Ну, вот как это считать? Может, он по состоянию психического здоровья не может собой управлять, бывает же такое.

А бывали, например, случаи, когда людей от нас списывали в пехоту. Понимаете, в пехоте он нормально может воевать, а в закрытой машине с собой не справляется… Трусость – понятие емкое. Помню такие моменты, что и механиков-водителей списывали, и наводчиков. Я, например, одного заряжающего своей властью вынужден был отправить из экипажа к чертовой матери.

Капуха такая, даже не может запомнить, где какие снаряды лежат. Попереставит их местами, поперепутает, сам запутается в них… Ну что делать, если бестолковый такой от природы? Написал рапорт, и его перевели в автоматчики.

А при нас в то время находилось пять автоматчиков, спрашиваю их: «Кто пойдет заряжающим?» И один башкир вызвался. Маленький, худенький парнишка, но очень шустрый. Я ему все показал, рассказал, так это же чудо какой заряжающий получился. Потом концовка какая. Когда война кончилась и он уже стал наводчиком, то стрелял просто отлично. Выступал и на первенстве округа, и на первенстве сухопутных войск. Потом я его назначил командиром экипажа. А когда у него срок службы подошел к концу, уговорил остаться на сверхсрочную. Так он тридцать лет на сверхсрочной прослужил. Отрастил себе солидную бороду. Постоянно ко мне приходил поговорить с бутылочкой. Знал, что я особо не увлекаюсь, но сам был любитель. Но потом его жена умерла, и он уехал на родину.

– Многие ветераны признаются, что в самом конце войны стало труднее воевать. Никому же неохота погибать перед самой победой.

– Лично я не расслаблялся до самого последнего дня войны. Помню, в Дрездене 8 мая, знаем, что Берлин уже пал, но я не расслаблялся – до последнего воевать! Ведь немцы, и стар и млад, сражались до последнего, и чтобы массово сдавались в плен, ничего подобного. Так что с ними нужно было быть начеку.

Конечно, иногда мыслишка проскакивала – приближается конец войны, но внутренне расслабляться я себе категорически не позволял. Шел до последнего и всячески отгонял от себя мысли, что останусь в живых. Тем более я по жизни не фантазер. А некоторые начинали мечтать о мирной жизни, а потом смотришь, он то ли ранен, то ли погиб. Помню, один начал так мечтать, как он заживет на гражданке: «Вот я после войны…» – и вскоре погиб… А я об этом даже думать не смел. Вот когда объявили, тут уже все ясно… Так что оставались живыми те, кто чувствовал, что война продолжается, и не расслаблялся. Человеческий настрой, моральный фактор – это же очень важно. Ну и мы, конечно, совсем молодые были. Когда война закончилась, мне еще двадцати не исполнилось, пацан же совсем еще… Понятно, что по сравнению со старшими у нас большое превосходство. Нас особо ничего не тяготило. Недаром есть такая аксиома – войны выигрывает молодежь. Поэтому сейчас и идет разговор о потребительском воспитании молодого поколения. Кто в случае чего в бой пойдет?!

– Где встретили победу?

– Вначале мы наступали на Берлин, но потом наш корпус перебросили на юг Германии. Брали Дрезден. Там Эльба широкая, и сутки-полтора мы ждали, пока нам переправу соорудят. По понтонному мосту перешли реку и втянулись в уличные бои. С день, наверное, участвовали в них. Прочесали на окраине богатые виллы и садоводческие дачи. Без боя овладели городком Розенталь и к вечеру вышли на противоположную окраину. И думаем, ну вроде все. Некуда уже вроде…

А 8-го числа к вечерку нас из пригородных дачных поселков вывели в какую-то рощу, и последовало распоряжение: «Срочно пополнить боезапас и горючее! Для вас есть сложная, ответственная задача…» И через два часа уточнили: «Вам предстоит форсированный марш на Прагу. Тылы, штабы – все остаются на месте, а вперед только танки». И на каждом по 10–15 автоматчиков.

Из нашего корпуса в рейде на Прагу участвовали три танковые бригады, мотоциклетный батальон, еще каких-то машин набрали, чтобы посадить в них пехотинцев из мотострелковой бригады. Артиллеристы пошли, дивизион «катюш», тяжелый танковый полк, приданный корпусу. Два самоходных полка: один – Су-76 и один – Су-85, и, конечно, связисты.

Ну и все, с наступлением темноты тронулись. Дорога прекрасная, и час мы шли на предельной скорости. А потом пошли горы, и уже появились сложности. Крутые повороты, соответственно, скорость сбросили. Но шли лихо, с ветерком. Нас никто не обгонял, это я точно помню.

Вот те, кто шел на Прагу с 4-го Украинского, там бои шли. А на нашем маршруте никаких стычек не было. Но нашему корпусу тоже засчитали, что мы участвовали в боях по 11 мая. Сидели в люках открыто, мехводы за рычагами, остальные дремлют, добирают… И под утро мы увидели, что впереди командир танка шлемофон снял, улыбается, и появилась догадка – наверное, это уже конец… Ну и я, конечно, стал махать, и позади меня…

Тут объявили привал, замполит бегает: «Сейчас митинг будет!» А какой там митинг? Ребята обнимаются, целуются, кто плачет… Молодые в основном смеялись, а те, кто постарше, у кого семьи, дети, те плакали… Из личного оружия все патроны расстреляли начисто… Но все время следовала команда: «Из танков не стрелять!»

И вы знаете, как будто с плеч что-то свалилось и так легко на душе стало… Мне даже показалось, что я сам как будто легче стал… Но митинг все-таки прошел. Тут же прямо у дороги его и устроили. И почему-то мне доверили на нем выступить. Что говорил, уже не вспомню, но в концовке сказал примерно так: «Давайте вспомним наших боевых товарищей, которые не дошли до этого дня…»

Но задачу ведь никто не отменял, и после митинга двинулись дальше. Нам обозначили наш конечный пункт – городишко Мельник, в 30 километрах от Праги, и к обеду мы уже вышли в этот район.

Помню, как проходили через населенные пункты. Тут уже население вышло к дорогам, махали, кричали. Мне запомнилось, что все кричали «Наздар!». А на небольших остановках население выносило все, что у них есть. И выпить, и закусить. И цветы, и объятия, а детишки сразу просились залезть на танк. Кто-то из местных фотографировал.

Там мы простояли где-то неделю. Основная задача – патрулирование, и кроме того, охраняли склад с боеприпасами и вооружением. Каких-либо инцидентов не было, только задержали несколько переодетых немецких солдат. А веселье продолжалось. Где-то доставали спиртное и выпивали. Некоторые хорошо выпивали. Но как положено победу отметили, только когда вернулись в Германию.

Бригада расположилась на территории спортивного лагеря, возле городка Дипольдесвальде. Вот там в 20-х числах мая все честь по чести устроили.

На всю бригаду столы буквой «П» поставили, накрыли. И мне запомнилось, что когда слово взял начальник политотдела бригады Сверчков, то он объявил цифру: «Бригада закончила войну в составе 341 человека». А со мной там случился казус.

Я-то совсем никакого спиртного не пил, а на столах только спирт. И меня уговорили хотя бы глоточек сделать. Ну ладно, думаю, все-таки такой повод. А меня ребята научили: «Ты немного выпей, потом водичкой запей и сразу выдох». Но у меня ничего не получилось. Вроде подготовил воду, но когда выпил спирта, то ее не обнаружил. Рукой обозначаю, что мне надо, и мне в руку сунули стакан. Глоток сделал, а там, оказывается, тоже спирт… Ну, тут все и пошло наружу, и кое-кого из ребят я обдал… Кто-то ругался, кто-то смеялся, но простили. Только сказали: «Неумеха! Зря спирт попортили…» Вот так вот отметили праздник.

– Почти у всех ветеранов есть фронтовые истории, связанные с выпивкой. У кого смешные, но чаще всего грустные. Все признают, что в Польше и Германии было очень много случаев отравлений техническим спиртом.

– Такие случаи были, в том числе и у меня один подчиненный ослеп…

Еще будучи взводным, взяли мы небольшой город почти на самой границе с Германией. И мне поставили задачу – занять оборону в районе железнодорожной станции.

Я пошел первым, за мной еще два танка. Когда вышли к вокзалу, ставлю одному задачу – занять позицию справа от станции! Второму – слева! А сам занял позицию около станции, но предупредил их: «После подойду к вам, и определим сектора обстрелов». Но не успел еще разобраться у себя, как прибегает заряжающий экипажа, того, что справа. С большущими глазами: «Товарищ лейтенант, у нас командир ослеп!» – «Как ослеп?» – «Вот так! Глаза белые, стоит, держится за крыло и говорит, что ничего не видит». Побежали вместе туда.

Прибегаем, смотрю, действительно… Младший лейтенант Алексей Мелихов стоит, в глазах все бело, но я сразу понял: «Что хватанул?» – «Да какое-то спиртное…» – «Да когда ж ты успел?! Танк же еще даже позицию не занял!» Рассказывает, что заглянул в какой-то домишко и в коридоре там увидел бутылку. Открыл, запах почувствовал и сделал всего несколько глотков. Ну чего, ругать бесполезно… Вот служба его и закончилась, хотя он у нас совсем недолго пробыл.

Назначил командиром наводчика, но ясно же, что лейтенанта надо немедленно вывозить в госпиталь. Пошел к своему танку, только собрался идти к следующему, как оттуда прибегает один с такими же глазами: «Танк утонул!» Я даже не понял вначале: «Как утонул?!» Ведь кругом никаких озер не видно.

Оказывается, там находился бассейн, по всей видимости, противопожарный. Причем он оказался без всякого ограждения. Ведь командир экипажа шел впереди, а танк за ним. Но если бы он при глазах и разуме был, разве нельзя определить, что ты идешь не по земле, а по льду? А он только прошел, и танк за ним сразу бум… Глыбой льда командира бьет сзади и сразу насмерть. Вода хлынула, и механик с радистом не успели выбраться – в общем, в живых остался только заряжающий, который сидел на башне. Когда мы подошли, вода доходила до середины башни. Тут же выкопали могилу и ребят похоронили…

Пошел с докладом к ротному: «Надо вывозить его!» Он назначил своего командира на этот танк: «Вывози, а потом немедленно возвращайся обратно!»

– А с Мелиховым не знаете, чем история закончилась?

– Ничего больше не знаю. Зато встречал другого. Незадолго до этого произошел такой эпизод.

В ходе боев в населенном пункте вроде как Першидруга шли по дамбе. Километра три по ней промчались, справа-слева стояли дома, но на той окраине немцы нас встретили с огоньком, и пришлось отходить. Уходили на большой скорости, в это время слышали какой-то взрыв, но не обратили внимания. А оказывается, немцы нас запустили, мост взорвали, и мы оказались в ловушке. Ночью же дело было. И первый танк из другого взвода с ходу загремел туда и перевернулся. Всех придавило снарядами, и мы их вытаскивали, отправили в госпиталь.

И уже в Наро-Фоминске где-то в 47-м году, как-то вечером только заступил дежурным по полку, вижу, с дежурным сержантом идет человек в гражданском, несколько припадая на протез, и все ближе и ближе. И еще на расстоянии я его узнал. Командир того самого экипажа, который мы тогда вытаскивали. И он меня узнал… Оказывается, живет в Курске и решил навестить родную часть. Вот такая встреча.

Но раз уж мы затронули тему выпивки, то я что хотел бы особо отметить. Сейчас слишком много разговоров про эти «наркомовские сто граммов», мол, приучали наш народ к пьянству. Но совсем недавно я специально изучал эту тему, поэтому хочу внести ясность.

Я подсчитал, что в течение войны было издано восемь постановлений по поводу выдачи нормы спиртного на фронте. Впервые Комитет Обороны издал приказ про эти «сто граммов» еще в октябре 41-го. Но сразу был определен срок, когда выдавали спиртное, – с октября по 1 мая. А уже в конце 43-го был подписан приказ, что выдавать их непосредственно перед выполнением боевой задачи и только тем, кто непосредственно задействован. А к концу войны этот круг еще более сузили и водку почти не выдавали. Скажу за себя. За все время на фронте я помню лишь считаное количество раз, когда нам выдавали водку. А сейчас некоторые деятели утверждают, что многие стали пьяницами на фронте, потому что каждый день выдавали. Да черта лысого! Я получал максимум десять раз. А остальное – трофеи. Но я не пил и всегда отдавал экипажу. Был момент, когда нас оказалось двое непьющих, значит, остальные двойную норму получают.

В конце войны механиком у меня был Сомов Паша, сравнительно молодой, и он совсем немножко выпивал. А вот наводчиком был стреляный мужичок – Гаврилюк. Бывший председатель колхоза из Сибири. Так вот когда только объявляли, что сегодня выдадут водку, то он от возбуждения прямо из танка выскакивал и не знал, куда себя деть. Сразу начинал ладоши тереть. Я его спрашиваю: «Ваня, ну чего ты все время трешь?» – «Чего-то руки мерзнут…» – «Ничего, сейчас заряжающий принесет, и прогреетесь». Но я понимал, для него это событие, а для меня нет. Я и сейчас только по праздникам позволяю себе по 40–50 граммов водки. А пива вообще в жизни не пил.

– А такое, чтобы в бой пьяным пойти?

– Дисциплина у нас была на очень высоком уровне, так что это исключено. Нет, не исключено, конечно, но лично я такого почти не видел. Лишь один эпизод сейчас вспоминается, но там не в бою это случилось. В общем, слушайте.

К Катовице мы подошли, действуя в передовом отряде. Уже видели город и, по всему, должны были первыми в него ворваться. Но на пути к нему проходила насыпь, а виадук оказался завален подобием баррикады. Стояла там какая-то пушчонка или нет, не помню уже. Во всяком случае, с ходу атаковать мы не решились. Потому что незадолго до этого вот так же наскочили на зенитную батарею, и она нам один танк подожгла. Но мы сразу дали заднюю и больше никого не потеряли.

Решили разобраться, кто пойдет первым, и вообще, как поступить. Ведь дело шло к вечеру, а ворвемся, уже и ночь наступит. А что такое ночью, почти без автоматчиков в городе… Причем даже карты не имели. На ощупь шли. Как говорят на войне – «на шорох». И пока разговор вели, вдруг слышим гул. Вроде немцы не стреляют, то есть сравнительно тихо, но гул человеческий. Кто-то глянул, а справа вдоль окраины этого города к нам движется агромаднейшая даже не толпа, а масса народа. Туда-сюда, обсуждаем и невольно посматриваем в ту сторону. И когда они совсем близко подошли, вот тут я впервые увидел людей из концлагеря. Одеты кто во что: кто в полосатом, кто полураздет, кто в чем… И мужчины, и женщины, и подростки, и каких только там национальностей нет… Танки наши окружили. Кто броню целует, кто плачет, кто на нас накидывается от радости… Это длилось сколько-то времени, но все не заканчивается.

Ротный спрашивает: «Что будем делать?» А чего тут думать, ясно, надо их в тыл направить. Тогда Сергей Васильевич встал на танк: «Поздравляем вас с освобождением и встречей с воинами Красной Армии!» – он любитель был поговорить. И уже в конце говорит: «Идите в этом направлении, там вас встретят! Там войны нет, давайте туда!» Но не тут-то было. Все это в шуме и гаме, его голоса и так не слышно, а тут еще кто понимает, кто не понимает. В общем, он уже и ругаться начал. Говорю ему: «Чего ругаться-то? Давайте бабахнем из пушки, они все упадут, и после этого вы дадите им команду, куда идти».

Дали команду наводчику, тот поднял пушку вверх, как бабахнул, вся толпа сразу попадала… Потом головы поднимают, встают, и начинается та же песня. Кто между собой обнимается, на танки лезут, но тут они все-таки услышали команду: «Идите туда! А нам боевую задачу надо выполнять». Наконец пошли, но их же несколько тысяч, и все идут, идут, идут, и нам все машут и машут… Кто руками, кто флажками каких-то государств.

А несколько наших, троих точно помню, стоят и не уходят: «Товарищ командир, возьмите нас с собой, мы хотим воевать!» Причем говорят: «Как в город войдем, мы оружие сами добудем!» А один храбрится: «Я с морской пехоты!» – «Садитесь!»

В общем, Семенов пошел первым на этот виадук. Мы по нему пару залпов маханули, все там поперемешали, и он с ходу все нагромождения пробил. Влетели в город, захватили два квартала и встали в круговую оборону. По радио пытаемся доложить: «Срочно пришлите подкрепление, у нас всего семь танков!» И вот тут мой Сергей Васильевич на радостях уже перебрал. Чувствую, не те команды уже подает. Пришлось его в танк уложить и за него приказы отдавать.

В итоге ничего мы так и не связались, но часа через три неожиданно пехота появилась. Причем во главе с генералом – командиром дивизии. А ротного уже привели в порядок. И холодной водой отмачивали, и уши терли… В общем, когда он с генералом разговаривал, я присутствовал. Генерал говорит: «Ну, будем считать, что мы ворвались первыми!» А Сергей Васильевич возражает: «Кто мы-то?! А мы кто такие?!» – «Ну и вы тоже!» И потом я слышал, что начальство этот момент уточняло, кому отдать пальму первенства. Не знаю, правда, как договорились, но за взятие Катовиц у нас двух человек, ротного и одного взводного – Петра Семенова, представили на Героя. Правда, звание получил только Сергей Васильевич, а Семенову вручили орден Ленина. (Выписка из наградного листа, по которому командиру 2-й танковой роты 1-го батальона 14-й Гвардейской танковой бригады Храмцову С. В. было присвоено звание Героя Советского Союза: «29.01.45, двигаясь в авангарде бригады, гв. ст. лейтенант Храмцов получил приказ своей ротой овладеть н. п. Гишевальд и завязать бой на юго-восточной окраине г. Катовице.

Выполняя поставленную задачу, гв. ст. лейтенант Храмцов отправил 3 танка во фронтальную атаку на Эшануэль-Заган, чем отвлек внимание немцев от обходного маневра батальона. В этом бою рота уничтожила 6 артбатарей тяжелой артиллерии противника, 3 бронетранспортера, 2 самоходных орудия, 5 минометов, 10 фаустружей и до 200 человек немецкой пехоты.

Пользуясь паникой немцев, рота, развивая успех, вышла на юго-восточную окраину г. Катовице. Противник спешно начал подтягивать артиллерию и бросил в бой полицейские части. Но стремительной атакой рота смяла противника, а немецкие орудия успели сделать всего один выстрел и были смяты и разбиты танками роты. Таким образом, г. Катовице – важнейший центр угольной промышленности – был взят.

В этом бою рота уничтожила 14 орудий разного калибра, 24 пулемета, 8 минометов, 30 автомашин. Были захвачены воинские эшелоны и склады продовольствия и боеприпасов в городе. Уничтожено и рассеяно до полка частей СС» – www.podvignaroda.ru.)

– А случайно не знаете, сколько героев было в бригаде?

– Все прекрасно знаю, потому что лично готовил материал по истории дивизии. В бригаде было восемь героев, а в корпусе – тридцать два.

– Хотелось бы обсудить наградной вопрос. Многие ветераны с обидой, а то и с возмущением говорят, что настоящих окопников в этом вопросе зачастую прижимали. Зато штабисты наград себе не жалея навыписывали.

– Ну, как там в штабах, не знаю. Я там не был. Но вопрос, конечно, сложный, субъективный. Если брать в целом, то считаю, что награждали справедливо. Это если брать то, что я лично видел и знаю. Такого, чтобы кого-то зря наградили, я не видел. Знаю только обратные случаи, когда людей могли бы наградить, и побольше.

Вот, допустим, в декабре 44-го к нам комбатом пришел бывший начальник разведки, а это одна из самых значимых фигур в бригаде. Причем он воевал в бригаде с самого ее формирования, а закончил войну с четырьмя орденами. Так что сказать, что ему, штабнику, манна небесная валилась, не могу. А ведь он постоянно в заботах, заданиях. Это ведь не химик, у которого своего фактически ничего нет. Ни подчиненных, ни обязанностей. Только если настанет момент, тут он противогазы раздаст, кого надо проинструктирует.

А если говорить про моих товарищей. Например, один из взводных, мой друг Костя Болтромюк, с которым мы воевали примерно в одно время, так у него четыре ордена за войну. У меня три. А был еще один парень, так он вообще с одним орденом Красной Звезды окончил. Но кто-то ходит на обычные задания, а кого-то отправляют на особые. Ну, если не дано от природы, не такой смышленый, не такой расторопный, то ему и особых заданий не давали, потому что не надеялись, что выполнит. А кто может – тому и награды. Ну, а так в целом все офицеры у нас закончили войну с наградами. Вот, кстати, вспомнился смешной случай.


К Катовицам, как я уже рассказывал, мы выскочили первыми. Впереди нас никого нет, только немцы. В трех километрах большой город, и как в него войти, трудно сказать. Тут прилетел один шальной снаряд, и одному из командиров экипажей осколок в висок, и все… Кто-то предложил посадить на этот танк старшину, но принцип был такой – танк в бой без офицера не идет! И начальство ломает голову – кто-то же должен идти в бой. А первые кандидатуры кто? Замкомбата по строевой, начштаба и замполит. Тут вдруг замполит – майор Ильин – предлагает: «А давайте попросим Тараскина!» А у нас в каждой роте помимо зампотеха был еще и танковый техник. Ему и говорят: «Ну, раз это твое предложение, иди и проси! А приказать ему я не могу, это не его обязанность». Замполит с ним поговорил, и Тараскин согласился. Пошли в атаку, в город ворвались успешно, задачу выполнили.

А вскоре после победы как-то ребята веселились, гужевались, но я, поскольку не выпивал, в этих операциях не участвовал. Я больше по спорту мастер. Но на этом веселье, когда они хорошо уже выпили, один из командиров вдруг спрашивает: «Тараскин, ты ведь уже в возрасте мужик, почему у тебя наград нет? У тебя ведь даже гвардейского значка нет!» – «Ну, так получилось…» А он к нам прибыл где-то в феврале 45-го, и пусть у нас недолго провоевал, но где-то ведь тоже воевал. И дальше напирают на него: «А как же ты приедешь домой? Что сыновьям скажешь?» – Мы знали, что у него дома два сына-подростка. – «Что на войне был? У тебя же ни шиша нет! Гвардейский знак, ладно, мы тебе достанем. Сейчас же и обмоем. А вот насчет наград вопрос сложный…» И тут вдруг кто-то вспомнил: «Слушай, Тараскин, а ты ведь, по-моему, как-то в атаку с нами ходил!» – «Да, ходил». – «И как это было?» И тут он начинает рассказывать, как его уговаривал майор Ильин: «Товарищ Тараскин, у нас вот такая ситуация. Вы не могли бы заменить командира экипажа? Как вы на это дело смотрите? Там и стрелять-то необязательно, стрелять будет наводчик». Ну, тот по простоте душевной и согласился. «А что еще говорил?» – «Товарищ Тараскин, помоги, пожалуйста, и Родина тебя не забудет!» И ребята как это услыхали, сразу на дыбы: «Все, пошли к замполиту! Пусть представляет к награде, раз он в атаку ходил». А майор Ильин жив, здоров и по-прежнему замполит нашего батальона.

Компания принимает решение единогласно, но Тараскин сопротивляется: «Никуда я не пойду!» Тогда по стакану еще врезали, тут уже и Тараскин веселый, два активиста подхватили его под руки и потащили к Ильину. А мы жили тогда на турбазе какой-то, и у замполита была отдельная комнатка в щитовом домике. Где-то в предбаннике ординарец попытался их остановить: «Замполит занят! К занятиям готовится!» – «Вот мы сейчас зайдем, а потом пусть себе дальше готовится!» Один открывает дверь, другой заталкивает туда Тараскина, и дверь закрыли. Ждут… Слышен разговор. А замполит видит, что Тараскин пьяный, начал его успокаивать: «Вы отдохните, приведите себя в порядок, а потом приходите, и мы с вами поговорим!» Вдруг ни с того ни с сего выстрел из пистолета… Конечно, ребята сразу протрезвели, дверь открывают и увидели только заднее место замполита, когда он махнул в окно… Выбил раму со стеклом и убежал… Тараскин с пистолетом в руках стоит, а в потолке дырка. Значит, не в замполита стрелял. Уже легче, но относительно. Ведь сейчас же он куда-то пошел, может, и доложить, наверное, что Тараскин хотел его убить. И тогда мы все тут сядем с ним… Тараскину, конечно, по морде дали. Он кричит: «За что?!»

Приходят как убитые и никому ничего не говорят. И трезвые… Попытались ребята с ними пошутить, а они молча легли. Конечно, настроения нет, переживают…

День проходит, замполита нет. Тут всякие нехорошие мысли им в голову лезут, Тараскина проклинают: «Какого черта ты стрелял? Тебе морду сейчас или попозже набить?» Тараскин извиняется: «Замполит спрашивает – чего пришел? А я и сам не помню…» Вечер пришел, поужинали, а замполита все нет. Легли уже спать, но сон их не берет…

А утром дневальный объявляет: «В 9:00 состоится общее построение. Приедет командир бригады и прочее начальство, так что всем привести себя в порядок!» Но ребята даже на завтрак не пошли, переживают: «Все, кончилась для нас служба…» А когда позавтракали, пришел секретарь парторганизации батальона лейтенант Истомин: «Ребята, давайте хорошенько приготовьтесь, приедут комбриг с начальником политотдела, будут награды вручать!» И только услышав про награды, эти ребята сразу оживились. И точно. На построении человекам пяти вручили награды. В том числе и Тараскину орден Красной Звезды. И вот после этого они все нам рассказали, а Тараскина подкалывали: «Ну все, теперь нас каждый день угощать будешь!»

(Выписка из наградного листа, по которому танковый техник 1-го танкового батальона 14-й Гвардейской танковой бригады гв. мл. лейтенант Тараскин Анатолий Яковлевич 1908 г. р. был награжден орденом Красной Звезды: «Танк, которым командовал тов. Тараскин, был назначен в разведку с задачей достичь северо-восточной окраины г. Катовицы. Дойдя до ж/д моста, танк обстреляла противотанковая пушка противника, но ответным выстрелом была уничтожена. Оставляя противотанковые мины и обстреливая танк из крупнокалиберных пулеметов, немцы пытались остановить танк гв. мл. лейтенанта Тараскина, но, уничтожая немецкую пехоту и технику, он упорно продвигался вперед. Будучи раненным, не прекращал вести бой до тех пор, пока не был заменен.

В боях за г. Катовицы тов. Тараскин огнем из пушки и пулемета уничтожил 5 автомашин с горючим и боеприпасами, 1 бронетранспортер и 12 человек немецкой пехоты» — www.podvignaroda.ru)

– Неужели по поводу наград никто не высказывал своего неудовольствия или ревности?

– Тут что нужно понимать. На фронте мы о наградах и не думали. Ни о своих, ни тем более о чужих. Да и не знали мы, у кого какие награды. Это уже когда война кончилась, когда их надели, вот тогда все и увидели. Но вопросы когда стали появляться? Это уже когда в 70-х и 80-х годах собирались на встречах ветеранов корпуса. Когда посидим за столом, выпьем, вот тогда уже кто-то и позволял себе высказаться.

Например, наш последний комбат Писаренко был обижен на комбрига. Он прошел всю войну и имел шесть орденов – прилично. Но иногда он упоминал, что случались моменты, когда в наградах его прижимали. Мы его успокаивали: «Иван Петрович, ну вам мало, что ли? Посмотрите, у кого еще шесть орденов есть? Раз, два и обчелся…» А он рассказывал, что его и на Героя представляли. Ну, не знаю. Он был словоохотливый мужик и в запале мог немного взбрехнуть, мы пару раз ловили его на этом. Но, тем не менее, он действительно был очень храбрым и смелым, так что вполне допускаю такое.

Или еще пример. Уже после войны я служил с Горным Давидом Иосифовичем, который всю войну прошел в одной бригаде. С момента ее формирования в июне 42-го и до самой Победы он служил в роте технического обеспечения специалистом по электрооборудованию. Хороший технарь, с обязанностями справлялся, но должность-то не самая заметная, и за войну он имел две награды: орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Но вот когда мы собирались иногда и когда уже выпили, тормоза у него тоже отпускались, и он постоянно говорил: «Я до сих пор проклинаю этого пропагандиста майора Суворова. Сколько раз меня подполковник Филиппов – зампотех бригады – представлял, но как до Суворова доходит, он говорит: «Надо награждать боевых людей, тех, кто в атаки ходит! А этих через одного!» И я все попадался через одного…» Но все эти претензии по поводу наград я бы всерьез не рассматривал.

– Задам нескромный вопрос. А у вас самого такой обиды не было?

– Да ну чего там, мне и так хватает. И так мы в почете. Но конечно, если взвесить все, то, наверное, меня могли бы наградить и больше. Потому что вывезти штаб бригады со знаменем из окружения – это чего-то да заслуживало. Но я не приучен заниматься такими вещами. Начальству виднее.

– Энтузиасты военной истории создали список самых результативных танкистов Красной Армии. Так те, у кого на счету 10 танков и более, почти все герои.

– Ну чего обо мне говорить, если даже такие, как Брюхов, оказались не отмечены.

– Вы читали его книгу?

– Читал, тут, как говорится, добавить нечего. Но я с Василием Павловичем и знаком неплохо. В 1980 году он приехал к нам в дивизию с инспекцией. А с нашим командиром он служил вместе на Дальнем Востоке. Зовет меня: «Николай Николаевич, зайди!»

Захожу, за столом сидит генерал-лейтенант. Представился, познакомились. Расспросил, где был, когда. Спрашивает: «А чего в академии не учился?» – «Да один раз попытался, но завалил физику и плюнул на это дело…» – «Зря», – говорит. Пошутили, посмеялись, накоротке поговорили. Спрашивает моего командира: «Ну как он?» – «Побольше бы таких офицеров. Но собирается уходить». Мне ведь уже под 60 шло. – «Нас остались единицы, так что, если здоровье позволяет, послужи еще!» А ближе к вечеру меня вызвали в дом офицеров: «Брюхов сказал, чтобы был». Там, конечно, на фуршете более подробно поговорили. Таких танкистов, конечно, мало было. Лихой, смелый, недаром звание Героя в 95-м ему присвоили. Хоть и поздновато, но все-таки.

– А как вам показалось интервью с Ионой Дегеном?

– Его рассказ мне показался достоверным. В некоторых моментах такие детали вспоминает, что и я такого уже не помню. Оцениваю его как настоящего, достойного танкиста. Подготовленный, знающий танковое дело. Для танкиста срок пребывания на фронте приличный. Считаю, что свой долг перед Родиной он исполнил сполна, и желаю ему доброго здоровья, чтобы он и дальше помогал людям.

– Почти всех ветеранов, которым я давал прочитать его интервью, очень резанула антисоветская нотка в его рассказе. Даже где-то обиделись на него, мол, все видит в черном цвете.

– Меня эта нотка негатива не напрягала, но полагаю, что здесь он кое-что преувеличил. Будем считать на его совести.

– Ну вот, допустим, он очень негативно отзывался о политработниках и особистах.

– Когда после войны мы встречались в дружеской компании, то многие отзывались о политработниках нелестно. Но чаще всего в каком плане? Мол, меня представили к награде, а замполит зарубил: «Этот еще не заслуживает!» Но если про себя лично, то я ничего плохого не скажу. Что трусы, которые непонятно где находятся во время боев, – ничего подобного! Если замполит батальона, то он все время рядом с комбатом. Я воевал в пяти разных батальонах, и везде так было. Видел на передовой и начальника политотдела корпуса, и члена Военного совета армии, это ведь тоже о чем-то говорит. А такого, чтобы кто-то из них прятался за нашими спинами или злоупотреблял своей властью, я не помню. Вот, например, в этой истории с Тараскиным наш замполит вполне мог бы на него обидеться, но к его чести, он никакой обиды не затаил. С Ильиным, кстати, был еще такой эпизод.

Где-то в Польше, когда батальону предстояло идти в атаку, он находился в одном танке с комбатом. Но в ходе атаки предстояло сменить направление, а для этого нужно подать сигнал – зеленую ракету. И когда они вышли на этот рубеж, комбат поручил пустить ракету замполиту – «Давай!». Дают ему ракетницу, он открывает люк заряжающего, но не полностью. Бах – ракета попадет в нераскрытую створку, залетает обратно в танк и пошла тут ходуном ходить… Все за головы схватились, пока она не сгорит… А Ильин же чувствует себя виноватым, так он стал кидаться на эту ракету и в конце накрыл ее и здорово обжег себе ладонь. Ходил потом с перемотанной рукой. Ну, история, конечно, сразу стала всем известна, но виду никто не подает, комбату же станет неприятно. Но шутя говорили так: «О, наш замполит в атаку ходил и ранение получил…» Вот такой эпизод тоже был.

– Деген очень нелицеприятно отозвался об особистах. А вот вы как считаете, смогли бы мы победить без такой жесткой, даже жестокой дисциплины, которую они обеспечивали?

– Что скрывать, воевали с оглядкой… Но лично я прихожу к мнению, что с нашим народом по-другому нельзя. Все-таки мы люди несколько расхлябанные. Не немцы. У немцев если приказали, то он будет выполнять до конца. Пусть это и до глупости иногда доходит. Вот я же вам, например, рассказывал, как они совершали налеты на Горький. Делали это в одно и то же время. Буквально минуту в минуту. Ну, измени же хоть немного, это же создаст нам трудности, так нет. И все наши начальники поняли, что нужно организоваться и ждать. Вот тут их хваленая немецкая пунктуальность пошла им в минус.

А мы в этом плане совсем другие. Видимо, от природы в нас, русских, такие качества, вот иногда и получается не совсем… Поэтому и не случайно появился этот приказ № 227. И до этого было строго, но тут стало понятно, что решается судьба страны… И я считаю, что они решили правильно. А иначе, если бы мы через Волгу драпанули, неизвестно что дальше. Так что нас надо в строгости держать. Одно плохо – нет золотой середины. Или гайки слишком закручивают, но если чуть отпустить, сразу расхлябанность…

Пример. Воюем, ходим в атаки, все четко. Только вывели на переформирование и чуть свободное время, сразу недисциплинированность появляется. Хотя распорядок есть, но он не выполняется. Все надо кругом перевернуть, но непременно найти спиртное…

– Хотелось бы задать самый важный вопрос нашего проекта – во время войны или оценивая пережитое на фронте уже сейчас, у вас нет чувства, что людей у нас не берегли? Что мы могли победить с меньшими потерями?

– Конечно, потери мы понесли огромные. Я спокойно не могу даже цифру эту называть… Но если с обывательской точки зрения судить, это одно дело. А если изучать глубоко ту тяжелейшую обстановку, которая сложилась перед самой войной, в ее начале, то для меня очевидно, что случались такие моменты, когда другого выхода, кроме как за счет жертв остановить немца, не было…

Но ясно, что людей погубили много. И погубили бесшабашно. По-русски, как обычно, лес рубят, щепки летят… Но ведь можно так рубить, что щепок особенно много не будет. А можно и так, что многонько наберется… Факторов здесь очень много.

Можно, конечно, согласиться, что ошибок наделали предостаточно. Всякой безалаберщины тоже было много. И конечно, все командиры по-разному относились к этому вопросу. По нашей русской бесшабашности, по нашей не чересчур уж сильной осведомленности и пониманию. И только к 44-му году стали задумываться над этим вопросом. Потому что даже наверху почувствовали – много… Надо все-таки беречь людей.

Но я вам скажу, что сохранять людей на войне – это не каждому дано. Это должно быть что-то врожденное у того или иного командира. Одно дело приказать: «Наступаем, ребята! Вперед!» Ясно, к чему такой колхоз приведет. А если по-настоящему, по науке: «Ты здесь, ты здесь, третий там! Пехота здесь, танки здесь, обхват, захват, окружение. А в лоб ни в коем случае – это верная смерть!» Так что, конечно, многое зависело от командиров. Их личного отношения, убеждения и подготовки. Это задача командиров – с самых младших до командующего, и от каждого из них зависело многое. Но когда ты в здравом уме, когда знаешь, кто из подчиненных на что способен, таких ошибок всегда меньше.

Вот когда меня в конце войны назначили командовать ротой, я, например, так это болезненно воспринял. Почему-то считал, что вроде как еще не готов для этой должности. Хотя на фронте ничего так вроде соображаю побыстрее и получше многих, но есть ребята и постарше меня. Семенов тот же. А я вроде как молод и жизни совсем не знаю. Ну представь, я войну закончил, мне только двадцатый год шел. Считай, пацан же совсем, а я уже ротой командовал. И в таких сомнениях я пребывал примерно месяц. Каждый свой шаг или распоряжение взвешивал постоянно, по многу раз, пока то ли немного притерся, то ли почувствовал себя в своей тарелке. Но до последнего дня на войне мне казалось, что вроде я проскочил рано. Есть же люди, которые и побольше воевали, и побольше знают, чем я. Но эти сомнения подвигали меня на более ответственные решения. Я всегда старался поставить себя на место того человека, которому ставишь задачу.

Но мне очень повезло, что мне попадались отличные командиры, у которых я мог многому научиться. Вот, например, мой первый комбат – капитан Пинский. Это же был особый человек! Он года два или три провоевал в одной должности, столько всяких особых заданий выполнял, недаром в самом конце войны получил Героя. Поэтому, глядя на такого человека, наблюдая его особые качества, стараешься у него уловить что-то хорошее, чему-то научиться.

– Извините, но посмею задать такой вопрос: а у вас нет чувства вины, что кто-то из ваших подчиненных погиб по вашей вине?

– У меня особых потерь не было. Я и по времени мало командовал, да и обстановка уже как-то попроще, немцы бегут. В общем, бои такие шли, что особых трудностей не возникало. Но я всегда помнил – ты командир и от тебя зависит многое. Постоянно работал над собой.

– А к тому же Жукову, допустим, у вас какое отношение? Уже ведь не секрет, что он был излишне жесток и порой людей совсем не жалел.

– То, что Жуков рубил сплеча, с ходу, не особо разбираясь, это был, конечно, его существенный недостаток. Ведь по-всякому могла сложиться ситуация. А вдруг часть оказалась на этом участке совсем случайно, а тебя сразу к стенке. Был, и нет… С одной стороны, я считаю, что даже большому командиру можно командовать, оставаясь человеком. А с другой – в некоторых ситуациях только такой, как Жуков, наверное, и спасет.

– Но ведь все отмечают, что Рокоссовский вел себя совершенно иначе. Значит, можно командовать как-то по-другому?

– Ну, видно, как уж дано на роду… Тем более когда такая власть дана, такая гигантская ответственность… Но это смотря у кого какой характер. А с другой стороны, как без такого характера он бы мог возражать Сталину?

– Ваше мнение о Сталине?

– Скажу коротко – великий человек был! Но, как и все люди, не без недостатков. И ошибок много наделал. Но я остаюсь при том же мнении – только при его воле и настойчивости мы смогли организоваться, переломить ход войны и победить.

Совсем недавно я был на встрече в гимназии с учениками 2-го класса. Накоротке представился, рассказал, кто такой, потом время вопросов. Все сразу подняли руки, и девочки, и мальчики. А прямо передо мной за партой две девочки, а между ними мальчик. И они держат руки как положено, а он мне прямо в грудь тянет. Ладно: «Начнем с вас, молодой человек!» Встает, сделал смиренное, серьезное лицо и спрашивает: «Николай Николаевич, скажите, пожалуйста, а вы встречались с Иосифом Виссарионовичем Сталиным?» Ничего себе, думаю, начало… – «Ну, Гриша, ты такой вопросик задал… Но тебе повезло. Пусть издалека, но я видел его несколько раз.

После войны я участвовал в параде и шел в правой колонне, самой ближней к Мавзолею. Потому как был командиром роты и возглавлял одну из четырех шеренг. И когда мы подъезжали к Мавзолею, я свой командирский прибор повернул направо и увидел на трибуне все наше правительство во главе со Сталиным. Но это какое-то мгновение, и мы поехали дальше.

И однажды еще то ли в 50-м, то ли в 51-м году меня после парада пригласили на прием в Кремль. Но это сейчас все молодые, ходят по залу, а тогда Сталин был только у своего стола, так что видел его издалека».

– А в войну, допустим, вы хоть раз слышали, чтобы кто-то отозвался плохо о Сталине?

– Однозначно нет! Может, мне повезло служить среди таких людей, но подобных вещей я ни разу не слышал. Поймите, все это критиканство началось значительно позже. Как сейчас, тогда никто не рассуждал, потому что знали намного меньше. Мы, например, слышали, что репрессировали маршалов Блюхера, Тухачевского, других, но о размахе репрессий даже понятия не имели. Вся эта информация пошла только при Хрущеве.

– Многие ветераны винят в этих репрессиях не столько Сталина, сколько его ретивых сподвижников: Ежова, Берию. Вот вы, например, знали, какой зловещий ореол сложился вокруг имени Берии?

– Это все сейчас сильно преувеличено. Ну, вот взять меня, например. Я ведь жил не где-то там в глухой деревне на окраине страны, а служил под Москвой. Причем в «парадной» дивизии. По два раза в год мы участвовали в парадах на Красной площади, а подготовка к каждому по полтора месяца. Соответственно, общался с массой самых разных людей, но никогда ничего плохого про Берию не слышал. Да, мы знали, что особисты в его подчинении, побаивались их и особо не дружили с этими товарищами. Но в моем понимании он был разумный человек, и никаких таких слухов про него я не слышал. Я ведь, кстати, участвовал в операции, когда Берию арестовывали. Рассказать?

– Конечно, расскажите.

– Как обычно после обеда мы отправились обслуживать технику, но часов в пять вечера вдруг объявляют боевую тревогу. Получаем личное оружие и бегом к танкам. Что, чего – никто не уточняет. Готовить машины, и точка! Боевая готовность № 1. Загрузились на складах горючим и боеприпасами и к часу ночи доложили о полной готовности.

Поступает приказ – и на предельной скорости по Киевскому шоссе вся дивизия следует в Москву. Наш полк расположился в районе примерно нынешнего Университета. Еще стройка шла. Там овраги кругом, наш полк в них и расположился. Сутки проходят, никто ничего не говорит. И только после трех суток пребывания там последовала команда возвратиться в часть. А дальше ребята рассказывают, и все проясняется.

12-й полк прибыл к штабу округа. Другой полк на другой окраине Москвы стоял. Но если мы чувствовали себя вольготно, кормили нас, то ребята, которые стояли на улицах, сидели в танках при закрытых люках. Связь только по радио.

Мотострелковый полк из Наро-Фоминска пошел в сторону Калуги, и в Малоярославце им пришлось разоружать дивизию НКВД, которая направлялась в Москву. Эшелоны остановили и все оружие отобрали. А уже дальше нам разъяснили, какую роль мы сыграли в этих событиях…

А до этого то ли еще молод был, то ли задумываться времени не оставалось, но лично я воспринимал эти дела «врачей», «космополитов» как должное. Верил, что все так и есть.

– В таком случае как вы восприняли доклад Хрущева на XX съезде?

– Обсуждали, конечно. Имелись определенные сомнения, так это было или нет… Но я считаю, что это было большой ошибкой – озвучивать все это на весь мир. Все получилось как-то по-русски…

Но вначале я как-то поверил Хрущеву. Что чересчур у нас гайки закрутили и нужно их немножко ослабить. Но когда он пару лет порулил, как резанул сокращение армии. Маханул сразу полтора миллиона, и ребятам не дали дослужить по году до пенсии. Вот тут ясно, пошло недовольство. А когда до нас дошли слухи, что один из наших майоров стал в Курской области свинопасом, тут мы сразу повернули в другую сторону… А с той же кукурузой что вышло? Ну какая, спрашивается, могла быть кукуруза в Московской области? Мы ведь общались с местными руководителями, и они рассказывали, что посадили ее, а она выросла всего на полметра…

А вот когда уже уволился в 82-м, ребята пригласили меня на полигон по грибы. Набрали, вышли к дороге, смотрю, а кукуруза такая, что и рукой не достать до верхушки. Значит, все-таки можно ее выращивать и в наших условиях? Дело-то хорошее. Просто не надо спешить, а нужно как следует подготовиться. Но мы все торопимся иногда, и только как окажемся в тупике, вот только тогда начинаем соображать… Это нас преследует.

– А вы в партию когда вступили?

– На фронте. 1 января 45-го приняли кандидатом, но тут разные события начались, и забыли про это дело. А вспомнили через месяц в Германии и уже там приняли окончательно. У меня и фотокарточка есть, это как раз день, когда меня приняли. Сфотографировали на партбилет, а потом я этого фотографа попросил: «Слушай, сфотографируй меня, хоть родителям пошлю!» И он меня сфотографировал и карточку потом передал. Послал ее домой.

Вот в пионерах я не был, а в комсомол вступил в училище 23 февраля 1943 года. Никто меня туда не тащил, не уговаривал, сам захотел.

– А вы, кстати, как заполняли в анкетах графу «есть ли репрессированные родственники»?

– Ясно, что на каждого офицера есть личное дело, но их уже только после войны по-настоящему стали заполнять. А про Поздняковых я нигде не упоминал, вроде как дальние родственники.

Другое дело, на разные должности нужны допуска, и вот там полагалось писать и про дальних. Но пока я до комбата рос, там уже допуск не требовался. А вот когда меня перевели в штаб, там уже секретность совсем другая, вот там до пятнадцатого колена всех проверяли. Но и время было уже другое.

А в парадной дивизии эти особнячки нами занимались здорово, постоянно и знали всех как облупленных. Помню, был у нас начальник разведки, боевой такой, награжденный, и вдруг нет его. И тихонько говорят, что он совсем не украинец, а еврей… Раз – и уже нет в полку, а отправили служить на Дальний Восток… И так частенько. Кто чего скрыл, чуть только маленькая червоточина, сразу переводили в другую часть.

– Николай Николаевич, вы провоевали больше года – для передовой срок немалый. Как сами считаете, благодаря чему остались живы: случайность, опыт, судьба, Бог?

– Все вкупе, наверное, но в основе, считаю, все зависит от человека. Как его воспитали, обучили, как он относится к своему делу, а там, конечно, и удача с везением. Но ведь и везение не на пустом месте возникает. На основе определенного опыта появляется какое-то предвидение, это же тоже не просто так. Но ребятишкам в школе я говорю – повезло мне. Они смеются… Ну, а если говорить серьезно, то в этом есть и моя немалая заслуга.

В бою ведь все зависит от слаженности экипажа, от быстроты исполнения приказа. Там даже секунды, бывало, решали успех боя. Поэтому я очень старался совершенствовать свои навыки. Например, любил стрельбу, тренировался при малейшей возможности и за первые два месяца на фронте здорово насобачился в этом деле. Даже снайпером считался у нас. Вот, кстати, вспомнилось.

Деген в своем интервью пишет, что его наводчик мог с первого выстрела попасть в телеграфный столб за 800 метров. Мне кажется, это брех! Такой эпизод вам расскажу.

Где-то на территории Польши у нас на пути оказался небольшой городишко, но мы что-то не смогли с ходу его взять. То ли сил не хватало и ждали подкреплений. Ведь заскочить-то в него дело нехитрое, но можно в нем и захлебнуться. И там, значит, труба стояла высокая. В километре или чуть дальше. И ради любопытства ротный предложил: «Даю по одному снаряду. Кто попадет в эту трубу?» Так по первому снаряду никто не попал. А со второго попало всего двое, в том числе и я. А я, не хвалясь, скажу, всегда хорошо стрелял. Я увольнялся из армии в 58 лет и до последнего дня стрелял. Мог показать молодым пример. Пусть знают, что старики, прошедшие войну, тоже чего-то стоят.

А молодым и мастером вождения был. На фронте мехвода спокойно мог заменить. Где-то на марше, где была возможность, сам садился за рычаги и давал ему передохнуть.

Но особенно я тренировал экипаж в посадке и высадке. Беспрерывно, жестко, безбожно, мне даже друзья иногда говорили: «Коля, да брось ты ерундой заниматься!» Но меня никто переубедить не мог. Я знал, что в такие моменты решают секунды – а это жизнь. И моя, и моих товарищей. Поэтому тренировал жестко, требовательно, хоть некоторые подчиненные были старше меня на 10–15 лет. Но никогда не давил горлом. Сколько ни служил, никогда не был нахалом или грубияном. Ругался только в исключительных случаях. Всегда понимал – если покажу свою высокую подготовку, могу больше, чем они, то смогу иметь авторитет у подчиненных и они будут подчиняться беспрекословно. Зато потом сколько раз мне ребята говорили: «Ну и везучий же ты!» А при чем тут везучий? Дело не в везучести, просто нужно работать.

– А можете вспомнить, через какое время на фронте почувствовали, что полностью освоились?

– Вот этого не могу сказать. Потому как на войне надо было пройти все моменты, во всем многообразии. Одно дело на марше. Преимущественно марши совершали по ночам. У танкистов вообще много ночной специфики. Дальше оборона – тоже ведь вид боя. И самое главное – наступление. Конечно, опыт – большое дело, но ведь процесс идет беспрерывно, меняются обстоятельства, обстановка, и такого чувства: вот, мол, все знаю и всем овладел, как говорится, Бога за бороду взял, – такого со мной точно не было. У меня практически до конца войны шла эта учеба, шло совершенствование, познание всех этих вещей, и сказать, что я тут уже сам бог войны, – ничего подобного. Это невозможно. Но месяца через два на передовой я, конечно, освоился и считался уже опытным воякой. Потому что танкисты долго не живут. Тем более в одном танке.

– Вы наверняка слышали, мол, по статистике, танкисты на передовой жили в среднем чуть ли не по два боя всего.

– Что-то подобное слышал. Вроде как танкисты в среднем воевали всего неделю. Ротный, правда, уже три недели. Но, по-моему, эти расчеты весьма условные и относительные. Кто-то и в первом бою погибал, а кто-то долго воевал, и как тут считать?

– А на фронте у вас какое ощущение преобладало, что останетесь живым или непременно погибнете?

– Между собой мы себя смертниками не считали. Это нас так со стороны кое-кто называл: «Горите беспрерывно… И как вы там только выскакивать успеваете?» Но у меня лично как-то не возникало такой мысли, что непременно погибну.

– Но для себя вы выделяете какой-то самый явный случай, когда могли погибнуть?

– Вот это «особое задание». Можно сказать, это какое-то чудо. Но я вспоминаю, как отец частенько почему-то говорил: «Запомните: в жизни никаких маленьких пустячков не бывает! Вся жизнь проходит не только в больших делах, но и в пустячках, связка получается. Поэтому надо ориентироваться не только на большие дела, но и на малые пустяки…» Так что от человека, конечно, многое зависит.

Вот мы всю ночь метались-метались в тылу у немцев, куда двигались и где поворачивали, понятное дело, восстановить невозможно. Но вот так случилось, что танк сгорел, и люди на тебя смотрят. Ты же командир! А еще в училище на занятиях по топографии преподаватель всегда выводил нас в поле. Идем туда-сюда с шутками-прибаутками, потом стоп: «Сориентироваться!» А двойки же не хочется получать, поэтому сразу стараешься запомнить, где, чего и как. И ночные занятия проводил, и постоянно вдалбливал, хоть ребята и ныли: «Да зачем нам эта топография…» Нет, извини меня. Топография и ориентировка – это бывает и похлеще тактики. Ведь очень важно сориентироваться вовремя.

Но как мы тогда вышли, я даже сам не могу воспроизвести. Полубежали, полушли, и вдруг появился этот прожекторный луч. Тут мне все сразу стало ясно. Немного изменили направление и вышли к своим.

– Вас пять раз подбивали – хоть раз перед этим появлялось какое-то дурное предчувствие?

– Врать не буду, не помню такого. Думал всегда об одном – как выполнить поставленную задачу и как сохранить подчиненных. Все-таки на командире лежит такая ответственность, такое бремя. Но если ты с полной отдачей живешь и воюешь и знаешь, что все зависит от нас, от нашей дружбы, товарищества, сплоченности, взаимопонимания, то задача выполняется лучше.

– А были какие-то приметы, суеверия?

– Среди солдат и сержантов иногда попадались суеверные ребята. Кто-то верил в вещие сны, некоторые верили в приметы. Верил ли я?

Мое отношение к религии было как и у всех ребят того времени. Крещеный, но крестика не носил, молитв не знал. В комсомол вступил в 43-м в училище, а членом партии состоял с 1945 года до самой ее ликвидации. Но к верующим в жизни всегда относился лояльно. В том числе и на фронте.

А когда после ранения я побывал в отпуске, то уже в поезде из Москвы на Киев на полку бочком ложился, чувствую, что у меня в кармане жмет? Открываю – иконка… Оказывается, мама тайком подложила мне маленькую иконочку Николая Угодника. После войны, когда домой в отпуск приехал, мама спросила, сохранил ли я ее, пришлось показать. И она так мне сказала: «Коля, ты жив только потому остался, что я за тебя Богу молилась!»

Оказывается, в годы войны мама неоднократно ходила пешком за тридцать километров в действующую церковь поселка Холуй. А когда в начале 45-го в Мстере на территории Богоявленского собора открыли Владимирскую церковь, то до конца своей долгой жизни мама посещала там почти все богослужения. А после войны ездила в Подмосковье в самый-самый наш храм. Рассказывала, что искупалась там в речке.

А после смерти родителей мы устроили им отпевание. Хоть все: и сестра, и брат, и я, убежденные коммунисты, но это даже не обсуждалось. До самого конца жизни родителей в доме сохранились все иконы. Мама оставила завещание, в котором распределила их всем родственникам. Мне досталась икона Владимирской Божьей Матери, которая и в будущем послужит нашим потомкам. Я убежден, что к вере наших предков нужно относиться уважительно. И пусть я, по большому счету, прожил жизнь атеистом, но все равно считаю себя православным человеком. Как сейчас принято говорить – православный атеист.

– Николай Николаевич, а вы можете сказать, что на фронте с кем-то особенно подружились?

– Я общительный человек, всегда легко сходился с людьми и чего-чего, а друзьями везде обзаводился. С друзьями как-то и повеселее, тут и взаимопомощь, и взаимопонимание, даже простые пустяковые советы и то значение большое имеют. Как относиться к делу, к службе. Ну, а учитывая, что я сам по себе человек добросовестный, старательный, то и друзья у меня подбирались не какие-то шалопаистые, а надежные и порядочные. А дружил на фронте, как и в жизни: с кем больше общаешься, среди тех и друзья появляются.

– Скажите о каждом пару слов.

– Во-первых, назвал бы среди друзей Сергея Васильевича Храмцова. За время, пока я воевал под его руководством, мы с ним очень сдружились, и мне довелось его увидеть в самых разных ситуациях. В жизни это был общительный и остроумный человек. Мне запомнилось, как во время занятий на переформировании он вступал в споры, отстаивая свою позицию и взгляды на ведение боя в различных ситуациях. В бою же он всегда находился в боевых порядках, смело и решительно принимал решения. Знал хорошо подчиненных, ценил их и по возможности оберегал. Ко мне относился особенно внимательно, в сложной обстановке оберегал. В отдельных случаях я даже ощущал, что вроде бы и меня нужно послать, а Храмцов почему-то назначает другого. Иногда в наступлении даже пересаживался в мой танк. Потом, правда, бесед на эту тему мы не вели. А надо было бы, конечно, спросить… Бывали случаи: для снятия стресса он выпивал водочки. Я же всячески сдерживал его, и мы находили взаимопонимание. В общем, дружили крепко, но в марте 45-го его назначили заместителем командира батальона, и мы стали видеться реже.


А по прибытии в Наро-Фоминск наш 4-й Гвардейский танковый корпус переформировали в 4-ю Гвардейскую танковую дивизию, но машин у нас еще не было, и для участия в военном параде 7 ноября от дивизии сформировали сводную знаменную роту. А так как командиром этой роты назначили именно Сергея Васильевича, то я подозреваю, что не без его участия меня тоже включили в нее.

Всего у меня 12 парадов на Красной площади, но этот, первый, конечно, особый. Это был единственный раз, когда мы все стояли по пояс в башне. На остальных же парадах все в башнях, люки закрыты, только комполка стоит у знамени.

В нашей сводной роте было 10 танков. На первом шел командир корпуса, на втором – знамя, а за ними две шеренги по четыре машины в каждой. Сейчас ходят только три, а тогда четыре. Я шел третьим в первой шеренге. На первой машине – знамя 12-й бригады, на второй – 13-й, я со знаменем нашей 14-й, а на четвертой – знамя мотострелковой бригады. И на всех машинах одни Герои, только я один у знамени оказался не Герой. Так что наверняка мой друг приложил здесь руку.

А после парада Сергей Васильевич убыл на учебу в Военную академию тыла и транспорта. Проводили его достойно. Однако после окончания 1-го курса он тяжело заболел и по заключению комиссии был уволен в запас. Сам он родом из Кировской области, поэтому обосновался в Кирове, где женился и трудился до выхода на пенсию. Но все эти годы мы поддерживали связь. Трижды встречались: в Наро-Фоминске, Горьком, Москве. В общем, наша дружба продолжалась больше сорока лет, пока в сентябре 1986 года он не ушел… Кстати, в 1978 году Сергею Васильевичу присвоили звание «почетный гражданин города Киров».

Дружил и со своими двумя взводными. К ним в гости ездил, они ко мне. Они оба с Украины. Володя Заварыка жил в Луганске, но мы часто виделись, потому что у него жена Аня из Наро-Фоминска, и когда они приезжали, мы непременно встречались.

А Костя Болтромюк жил в Пятихатке. Костя вначале воевал в нашей бригаде на САУ-85. Будучи отличным стрелком, уничтожил в боях до десятка немецких танков, за что был награжден четырьмя орденами. Впервые мы с ним встретились в районе Бреслау в феврале 45-го. Завязалась дружба, которая особенно окрепла после войны. До июня 1947 года служили в одном батальоне. Будучи взводными, постоянно соревновались. То мой, то его взвод попеременно удерживали 1-е и 2-е места. Костя был рослый, спортивный парень, хороший строевик. Вот только по характеру вспыльчивый и иногда был несдержан. Но мы жили в одной комнате и крепко дружили. К сожалению, после расставания в 1947 году связь мы потеряли. И только в 1980 году через сослуживца мне удалось найти друга юности. Он дважды приезжал в Наро-Фоминск и был нашим дорогим гостем. Вместе мы побывали в полку и встречались с личным составом. Скончался Константин Миронович 5 апреля 1993 года и похоронен в Пятихатке Днепропетровской области.

Дружил и с Павлом Мариным. С ним я познакомился в октябре 44-го, во время боев в Карпатах. Но чаще всего встречались на отдыхе, потому что воевали в разных ротах, и больше сдружились уже после окончания войны. Став кадровыми военными, в одно время командовали взводами и ротами в полку. Но в 1951 году Павел поступил в Военную академию бронетанковых войск, наши пути разошлись, и встретились мы с ним только в 1975 году на первой встрече ветеранов дивизии. Но после того как я уволился и переехал на жительство в Наро-Фоминск, наши встречи опять стали регулярными, так как он проживал недалеко от нас, в Одинцово. Дружили семьями. Но в 2001 году Павел Антонович скончался.

Вообще, у меня очень много друзей по Наро-Фоминску, но там в основном я дружил с ребятами, с которыми познакомился уже после войны. С Колей Сухановым, с Левой Устиновым, с Сашей Павловичем и другими. Все мы впоследствии стали полковниками, и с ними я дружил до последнего.

Дружил с Героем Советского Союза Гришей Крамаренко, который сейчас в Ставрополе живет. Но болеет уже здорово… (Крамаренко Григорий Иванович скончался 5 декабря 2012 года. – Прим. Н.Ч.)

Крепко сдружились в Наро-Фоминске и с Масловым Иваном Владимировичем. Мы с ним познакомились, когда в октябре 44-го я прибыл в 14-ю бригаду и получил танк, на котором Иван был механиком-водителем. Вместе коротали дни и ночи под постоянным проливным дождем в Карпатах. Впроголодь питались, одним словом, вместе разделяли житейские невзгоды, мужали и крепли. Но вскоре наш танк сгорел, и дальше мы уже воевали в разных подразделениях. Зато после войны служили в одном батальоне аж до 1957 года. Встречались на встречах ветеранов дивизии, а затем в течение 25 лет вместе проживали в Наро-Фоминске. Часто встречались в полку и дружили семьями.

И особо я хотел бы упомянуть еще одного человека. Если бы не его болезнь, то мы бы с ним обязательно крепко сдружились.

Уже под конец войны, когда мы стояли на отдыхе, ко мне в роту на пополнение командиром взвода прибыл лейтенант Николай Хлопонин. Представился, а я смотрю, у него среди вещей гитара есть. Подумал – ну, не хватало еще нам музыканта. Спросил: «Воевал уже?» А оказывается, он еще побольше моего воевал. В армии с 1942 года и поначалу воевал автоматчиком, но потом окончил Орловское танковое училище. Как танкист проявил себя хорошо, имел на своем счету несколько немецких танков. А в феврале 45-го он в одном бою здорово отличился. Находясь в дозоре, выскочил на немцев, и пока мы подходили, он за эти минуты шандарахнул сразу шесть штук. Был представлен на Героя, но получил звание уже только в июне.

(Выдержка из наградного листа, по которому командир взвода 2-го танкового батальона 14-й Гвардейской танковой бригады гвардии лейтенант Хлопонин Николай Петрович 1923 г. р. был удостоен звания Героя Советского Союза: «…15.01.45 в районе Скольмеж его взвод действовал в разведке. Встретив упорное сопротивление противника, приказал взводу открыть огонь из всех видов оружия и стремительно ворваться в населенный пункт. Наведя панику среди противника, танки тов. Хлопонина ворвались в населенный пункт и овладели им. При этом им лично было уничтожено 2 пушки, 3 автомашины и до 30 солдат и офицеров противника.

7.02.45 при расширении плацдарма за рекой Одер по пути на Мерцдорф взвод тов. Хлопонина вновь двигался в разведке. Обнаружив батарею противника, открыл по ней огонь, в результате чего было уничтожено 5 пушек и наши танки успешно продвинулись дальше на Мерцдорф. По пути им было уничтожено 6 автомашин, 15 повозок с военным грузом и до 40 гитлеровцев. Подтянув танки, противник попытался остановить наши танки. Гв. лейтенант Хлопонин метким огнем из своего танка тремя снарядами поджег 3 танка, в результате чего операция противника была сорвана, а н. п. Мерцдорф был занят. Противник всеми силами пытался отбить населенный пункт и три раза переходил в контратаки, но все они были отбиты с большими для него потерями. При этом экипажем было расстреляно до 60 гитлеровцев» – www.podvignaroda.ru.)

Поговорили, пошутили, и как потом оказалось, он настоящий весельчак. Если выдавалась свободная минутка, он непременно веселил нас. Мог хорошо и сыграть на гитаре, и спеть. И спортивный был парень. Представь, он мог стоять на одной ноге, а другую забросить себе за голову. Причем проделывал этот трюк, стоя на танке. Иногда перед атакой покажет всем такое или чечеточку исполнит, и только потом уже в танки садимся. И я считаю, что своими азартными номерами он здорово нас вдохновлял. Но концовка у него получилась неважная…

Уже после того, как он получил Героя, у него что-то случилось с головой. Какие-то отклонения начались, что-то стал забывать. Я, конечно, сообщил начальству, что нужно срочно его отправлять в госпиталь. Отправили его на лечение, и все на этом. Пропал наш Коля…

А в 1948 году я поехал в отпуск, и на Курском вокзале мне навстречу идет с женой и маленьким мальчиком наш Коля. Тоже капитан. Конечно, мы сразу узнали друг друга. Обнялись, коротко поговорили. Особых отклонений у него я не заметил, вроде нормальный, но оказалось, что он комиссован из армии по состоянию здоровья: «Еду домой, в Армавир!»

А когда я ушел в запас, то решил найти его. В 83-м году пишу письмо райвоенкому в Армавир. Получаю ответ: «Да, такой-то человек жив» – и сообщил мне его адрес. Но сколько я ему ни писал, на праздники постоянно слал ему открытки с поздравлениями, ни одного ответа так и не получил. Вероятно, болезнь у него так и осталась… А уже потом я делал запрос в Подольск, и мне прислали ответ, что он всю жизнь проработал на какой-то там плодоовощной базе. Я потом все же еще раз решил написать военкому, но он мне ответил, что Николай Петрович умер 10 ноября 1995 года… Жена его тоже умерла, ближайших родственников в городе нет… Вот такая невеселая история про веселого танкиста с гитарой… А можно я пару слов скажу и про некоторых своих командиров?

– Нужно!

– Для начала хотел бы вспомнить своего первого комбата – капитана Пинского. С первой нашей встречи комбат своей открытостью, простотой сразу внушил доверие как командир и человек. Сразу чувствовалось, что он от природы порядочный человек. Отсюда и командир хороший. Потому что взаимоотношения между людьми – это самое главное.

Чем он особенно мне нравился, что никогда не порол горячку. Никогда не стремился сразу наказать. Не нагрубит, не оскорбит, не обругает на ходу, как другие. Наоборот, всегда очень разумно разбирался даже в пустяках. И когда я его впервые увидел в том бою на ручье, в непростой обстановке, его поведение, решения, оценки, я сразу понял: вот образец, на который нужно равняться.

Понятно, что в той ситуации была и его вина. Без разведки нельзя кидаться, но он же ориентировался по этой карте, а по ней этой ручей совсем пустяковый… Но и в такой непростой обстановке он четко и ясно ставил задачи. После войны я Матвея Савельевича не встречал ни разу, но читал, что он служил до 1960 года, а потом жил и работал в Уфе. (В годы войны Пинский М. С. (1916–1987) был награжден двумя орденами Красного Знамени, орденами Александра Невского и Красной Звезды. А за бои в январе 1945 года был удостоен звания Героя Советского Союза: «15.01.45 г. танковый батальон (44-я гвардейская танковая бригада, 11-й гвардейский танковый корпус, 1-я Гвардейская танковая армия, 1-й Белорусский фронт) гвардии майора Пинского в числе первых форсировал реку Пилица восточнее польского города Нове-Място. В боях за города Рава-Мозовецка, Ловичи, Цегельно, Вельнау тов. Пинский со своим батальоном занял шоссейные и железные дороги, перерезав таким образом коммуникации противника. Развивая наступление, его батальон с двумя взводами танков и мотопехоты северо-восточнее города Лодзь, в районе города Вельнау, захватил аэродром противника, на котором находилось до 70 вражеских самолетов» – ru.wikipedia.org.)

Во-вторых, хотел бы упомянуть моего комбата в 14-й бригаде Логинова Геннадия Степановича. Познакомились мы с ним в польской деревне Богухвале, куда нас вывели на переформирование. Невысокого роста, моложавый и худощавый, но с хорошо поставленным командирским голосом. Немногословный, серьезный и требовательный, он по праву пользовался у старших командиров высоким авторитетом. Его батальон всегда отличался организованностью и дисциплиной, поэтому нам часто поручали наиболее ответственные боевые задачи. Несмотря на молодость, он не допускал вольностей среди личного состава. Ротные даже немного побаивались его за высокую требовательность и дисциплину. Особенно часто перепадало старшему лейтенанту Петрову. Мне же в ходе боев встретиться с ним пришлось дважды. Выполняя индивидуальные боевые задачи, я заслужил от комбата крепкое рукопожатие и доброе «спасибо». А вот расстаться с ним пришлось при необычных обстоятельствах.

В апреле 45-го, во время какого-то небольшого затишья среди боев, он решил изучить немецкий фаустпатрон, но тот выстрелил у него в руках. Тяжелораненного и контуженного, его пришлось срочно отправить на танке в медсанбат…

И вот примерно через тридцать лет, проходя службу в Горьком, я случайно встретил на улице мужчину, похожего на боевого комбата. Остановил его, и в беседе выяснилось, что это действительно Геннадий Степанович. Он рассказал, что службу закончил в должности начальника разведки армии в ЗабВО в 1970 году. Как оказалось, мы жили недалеко друг от друга, и до момента моего переезда из Горького в Наро-Фоминск я поддерживал с ним отношения, но потом связь оборвалась, и дальнейшая судьба Геннадия Степановича осталась мне неизвестной. (На сайте www.podvignaroda.ru есть наградные листы, по которым Логинов Геннадий