Виктор Иванович Тюрин - Хочешь выжить – стреляй первым [litres]

Хочешь выжить – стреляй первым [litres] 1437K, 291 с.   (скачать) - Виктор Иванович Тюрин

Виктор Тюрин
Хочешь выжить – стреляй первым

© Виктор Тюрин, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *


Пролог

Я уже выходил из двери, как сильный удар в предплечье, развернув, бросил меня обратно в полумрак подъезда. Сначала плечо горело огнем, потом его сменила острая пульсирующая боль, которая вместе с теплом льющейся крови стала моим основным ощущением на этот момент. С трудом поднявшись на ноги, я сунул руку под пиджак – пальцы сразу стали липкими. Несколько секунд растерянности и недоумения прошли, после чего мозг принялся анализировать происшедшее.

«Снайпер. Но почему в плечо? – мозг сделал первую отметку. – Ранить. Сбить с толку. Задержать… Подставить? Точно. Подставить!»

Прислушался на секунду. Обычный шум двора.

«Надо уходить, пока есть силы. Но как?»

Страх и эмоции я пока четко контролировал, что нельзя было сказать про ловушку, в которой оказался, но только начал просчитывать возможные варианты, как наверху щелкнул замок, потом тяжело хлопнула дверь, а затем раздались шаги. На какое-то мгновение они прервались вскриком, после чего раздались глухие удары в дверь. Стук перемежался с истерическими женскими выкриками: «Убили! Помогите!» Где-то на верхнем этаже хлопнула дверь:

– Что случилось?! Васильевна! Это ты, что ли?! – Но женщина в панике уже опрометью неслась вниз по лестнице. В пустом и просторном подъезде старинного дома четко прослушивалось громкое захлебывающееся дыхание, прорываемое тянущимся на одной ноте речитативом: «Ах ты, мамочка моя! Да что ж это такое! Ах ты!..»

Сейчас она выскочит во двор и… все. Снайпер запер меня в этом подъезде, заставив метаться, как крыса, загнанная в угол. Чердак и подвал отпали раньше, когда я искал пути отхода. Мозг лихорадочно пытался просчитать варианты. Убить? Использовать как заложницу? Как отвлекающий маневр? Успею? Где-то наверху хлопнула еще одна дверь. Рискну! Когда женщина пробегала мимо, я кинул ей вслед негромко:

– Ага, попалась.

Эти два слова ее словно в спину толкнули, заставив рвануться вперед с удвоенной скоростью. Несколько секунд спустя двор огласился истошным воплем:

– Караул!! Люди!! Полиция!! Убивают!!

Расчет был на то, что она отвлечет внимание, тем самым даст шанс мне уйти незамеченным. А снайпер… Что ж… Чувствуя себя рыбой на крючке, бьющейся изо всех сил, но ничего не могущей поделать, мне только и оставалось, что рисковать.

Сразу вслед за женщиной, рывком, выскочив из подъезда, я метнулся под защиту густого кустарника, растущего прямо под окнами первого этажа. Не успела зелень скрыть меня, как в следующий миг послышался мягкий шлепок о кирпич, прямо рядом с моей головой. Это был звук пули, ударившей в стену. Крысу хотят загнать обратно в угол?! Не выйдет! Скользя за кустами, я слышал, как к истошным крикам женщины прибавились крики переполошенных жильцов соседних домов:

– Полиция!! Васильевна! Да что случилось?! Полиция!! Женщина, да что произошло?!

За полминуты, предоставленные мне судьбой, я сумел добраться до следующего подъезда. Сердце замерло, когда я увидел открытое пространство перед подъездом, но тут же снова забилось о грудную клетку. На веревках перед подъездом сохло белье, частично закрывая обзор снайперу. Последующий рывок – отрезок времени оказался для меня растянут на века. Вот сейчас…

Только нырнув в прохладный полумрак подъезда, я осознал, что жив и, возможно, буду жить. Я уже закрывал за собой дверь подвала, когда услышал нарастающий рев форсированного двигателя, спустя несколько секунд резко оборвавшийся. Вместе с ним притих и гул голосов, благодаря чему голос Васильевны прозвучал особенно громко:

– Тот подъезд!! Тот! Убийца там!!

Услышав щелчок захлопнувшегося замка, я щелкнул выключателем. Тусклый свет озарил грязно-серые стены. Пройдя всю длину подвала, открыл ключом дверь, которая соединяла подвал с подсобкой магазина, выходившего на другую сторону улицы. Пройдя мимо двух грузчиков, ворочавших коробки, вышел через грузовой подъезд магазина на улицу. Бросил взгляд на рану. На черной коже пиджака кровь почти не была заметна. Рубашка и подкладка пиджака стали своеобразным тампоном, но потеря крови давала себя знать. Голова мягко кружилась. Слабость обволакивала все больше, каждый последующий шаг давался мне все труднее. Неожиданно в спину ударил рев полицейской сирены. Именно он заставил меня собрать все оставшиеся силы и пойти быстрее.

Мое везение закончилось вместе с возбуждением, которое, гоня по крови адреналин, держало меня на плаву. Остановившись, я прислонился к стене и закрыл глаза. Желание присесть, а еще лучше прилечь тянуло меня к земле. Сумев преодолеть слабость, я оторвался от стены и, пройдя еще два десятка шагов, свернул за угол. Оглядевшись, понял, что это не очередной двор, а тупик, приспособленный под помойку. Возле трехметровой стены, старой кирпичной кладки, стояли несколько мусорных баков и сломанная скамейка с облупившейся краской. Неожиданно боль с такой силой вцепилась в мое плечо, что ноги разом стали ватными, а в глазах потемнело. Двор – тупик, мусорные баки…

Открыл глаза. Вечерело. Попытка пошевелиться сразу отдалась в области плеча ввинчивающейся болью. Осторожно сунул руку под пиджак – рубашка с подкладкой кожаного пиджака, набухнув, взяли на себя роль тампона, не дав окончательно истечь кровью. На следующее мое движение в ребра ткнулась рукоятка ТТ. Мой клиент хотел, чтобы убийство выглядело как попытка вооруженного ограбления, но не как заказное, поэтому от пистолета, бумажника и часов я собирался избавиться позже. Некоторое время пытался придать телу более удобное положение. Когда мне это удалось, вдруг неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд. Рука сама поползла к рукоятке пистолета. Желание жить на какое-то время заглушило грызущую плечо боль. Звуки и время словно замерли. Рука сжала рукоять ТТ. «Ну! Давай! Выходи…»

– Мужик, ты че?

Не успела фраза прозвучать, как меня отпустило. Я снова вернулся в мир людей: услышал гудение двигателей, звонкий смех девушки, ощутил резкую прохладу весеннего вечера и… вонь. Кислый, противный запах. К горлу подкатил комок. В это время над баками появилась голова. Мутный взгляд, седая щетина недельной давности, отеки под глазами. Тупая растерянность бомжа подсказала мне, что делать дальше. Выпустив рукоятку пистолета, я ткнул в его сторону пальцем, при этом с трудом выдавив из себя пересохшими губами:

– Ты хто, мужик?

Это была попытка прикинуться пьяным, который, придя в себя, пытается понять, где он очутился. Муть в голове, соединившись вместе с болью, помогла мне в создании образа. Икнув для антуража, я бросил взгляд вокруг себя. Лицо бомжа несколько просветлело, когда до него дошло, что происходит. Обычная, жизненная ситуация. Напился человек и заснул, а что на помойке, так дело житейское.

– Я? Я – Жига. Меня тут все знают. Ты чего здесь? Отлить зашел и вырубился?

– Уга-дал, – губы были словно деревянные, с трудом протолкнув слово.

Я снова начал плыть. Понимая, что вот-вот отключусь, я пошел ва-банк:

– Ты поблизости живешь? – После его кивка головой, я продолжил: – Выпить… хочешь?

– Вопросов нет, – четко отрапортовал санитар города, правда, после легкой заминки все же добавил: – Ежели ты ставишь, конечно.

Попытка встать на ноги с помощью Жиги удалась с первого раза. Я даже смог почти самостоятельно проделать часть пути, под стеклянный перезвон бутылок, несшийся из потертого полиэтиленового пакета, пока окончательно не провалился в небытие.


Старый торшер освещал кусок стены, покрытый старыми, местами вздутыми, обоями. Окон не было. Отсюда нетрудно было сделать вывод: я нахожусь в полуподвале. Слегка повернув голову, я встретился глазами с Жигой. Пока я пытался сообразить, как разговаривать с хозяином подвала, он начал действовать. Рванув без всякой жалости присохшую к ране рубашку, он плеснул на рану водку из бутылки, которую держал в левой руке. Этого я никак не ожидал. Его горестный вздох утонул в моем вопле. Рука автоматически рванулась к поясу, но пистолета не было на привычном месте. Приподняв голову, только тут я увидел, что мой пиджак вместе с пистолетом валяются рядом с матрацем, на котором я лежал. Жига, тем временем, приложился к бутылке. Кривясь, сделал пару больших и быстрых глотков. На секунду замер, словно прислушиваясь к себе, затем протянул мне. Я брезгливо качнул головой.

– Как хочешь. «Скорую» вызвать?

Я снова отрицательно качнул головой.

– Почему-то я так и думал, – лицо его стало медленно наливаться нездоровой краснотой. – Давай на бок.

Таким же варварским способом он обработал выходное отверстие. Достав из пакета вату и бинт, перевязал меня. Не успел я с тяжелым вздохом перевернуться на спину, как бомж сунул мне под нос свою грязную лапу, на которой лежали две капсулы и таблетка.

– Это что? Откуда?

– Не боись. Не колеса. Из аптеки. Эти две болеутоляющие, а это… блин! Уже забыл! Короче, против воспаления. Ну, что смотришь! Жуй! Из аптеки, точно говорю, – некоторое время мы смотрели друг на друга, после чего он запустил руку в рядом лежащий полиэтиленовый пакет и шарил там до тех пор, пока на свет не появилась сначала коробочка, а потом пластина, запаянная в фольгу. – На. Смотри. Недоверчивый ты наш.

С этими словами он бросил мне упаковки на грудь. Я взял их здоровой рукой, прочитал названия, после чего столкнул на пол. Это было не совсем то, что нужно, но, учитывая данные обстоятельства, вполне терпимо.

– Давай таблетки. И воды. Пить хочу.

После перевязки всколыхнутая боль стала медленно спадать. Дойдя до определенного предела, она остановилась, но усталость, температура и таблетки сделали свое дело, и я заснул, словно провалился в темный омут. Не знаю, сколько так проспал, но в какой-то момент меня что-то вытолкнуло из сна и только через несколько секунд мне стало понятно, что виной этому была не боль, а человеческий взгляд. Не сразу стало понятно, что это лицо хозяина подвала, так он изменился за то время, пока я спал. Его ожившие глаза сейчас рассматривали меня с доброжелательным любопытством. Судя по всему, он сейчас находился в том состоянии, когда подпитые люди жаждут общения.

– Уж извини. Пока ты был в отрубе, я порылся у тебя в карманах, – приняв мое молчание за одобрение, продолжил: – Ну, вот и хорошо. Меня Жига зовут. Впрочем, я это тебе, похоже, говорил. Кто ты, не спрашиваю. Слушай… я к чему разговор веду. Я тут… пожрать купил. Тебе есть надо. Здоровье восстанавливать. Сам понимаешь…

Не обращая внимания на его болтовню, бросил несколько быстрых взглядов вокруг себя. Увидев лежащий на сером солдатском одеяле, в нескольких сантиметрах от моей руки, пистолет, я не смог удержаться, чтобы не прикоснуться к нему. Хозяин подвала, заметив мое движение, сразу сменил тему:

– Во, во! Как же без инструмента! Профессионал, он же сразу чувствуется. Тут уж, что в человеке заложено. Кому от черта, кому от бога. У меня от бога был талант. У меня ведь руки были, – тут он прервался, чтобы сделать глоток водки из пластикового стаканчика, – золотые! Послушай…

Лежа на грязном, засаленном матрасе, постеленном прямо на полу, я смотрел в возбужденное лицо алкоголика, создавая видимость внимания, а сам стал думать о том, что же пошло не так. При этом настолько сильно углубился в свои мысли, что совсем забыл о хозяине подвала и, когда мне под нос сунули две грязные лапы, я инстинктивно отдернул голову, а затем с трудом сдержался, чтобы не обругать его.

– Ты посмотри на них! Посмотри! Было время, когда эти руки творили искусство. Не веришь?! Сейчас, погоди!

Вскочив, Жига неровной, покачивающейся походкой побежал в дальний угол, где стал рыться в облезлой тумбочке. Некоторое время он что-то перекладывал, затем воскликнул:

– Вот он! Он не даст соврать! Этот альбом я пронес через все!

С толстой книгой, заляпанной жирными пятнами и захватанной так, что потеряла свой первоначальный облик, он вернулся ко мне. Книгой оказался цветной альбом – каталог татуировок.

– Здесь мои мысли, чувства, мое сердце и душа… – его пространная речь продолжалась некоторое время, пока он неожиданно не сменил тему разговора: – Слушай! У тебя на предплечье орел изображен. Хорошо сделано! Но орел – это небо! Простор! А у тебя его нет. Понимаешь, нет! Один маленький штрих. Разреши, а? Ты не смотри на меня! Я сейчас в самой норме! Уважь, а? Как-никак я твой спаситель.

Минуту молчал, не зная, что ответить на странную просьбу. Послать его… С другой стороны, он был пока нужен…

«Черт с ним!»


– Все, – дыхнув на меня сивушным перегаром, благоговейно произнес Жига. – Иде-аль-но.

Пока спившийся татуировщик любовался творением своих рук, я вдруг почувствовал себя как-то необычно. Прислушался к себе. Это не было тревожным звонком – проявлением инстинктов, не раз спасавших мне жизнь, это было нечто совсем другое. Ощущение, превращающее объемный и яркий окружающий мир в тусклые и плоские декорации, оставляя меня наедине… Резкий стук в дверь отвлек меня, но еще не освободил полностью от непонятного состояния. Только это дало возможность Жиге первому открыть рот.

– Хорош стучать, уроды! Дверь сломаете! Да открою сейчас, открою!

Он только начал подниматься с колен, как взгляд, задержавшись на моем перевязанном плече, заставил его замереть. В дверь снова застучали. Глаза Жиги растерянно бегали от меня до двери и обратно. Он явно растерялся. Стук снова повторился, но уже более сильный и настойчивый. Пальцы сами вцепились в рукоять пистолета. Я четко, отделяя слова друг от друга, чтобы они проникли в затуманенный мозг алкоголика, сказал:

– Подойди. Спроси. Но не открывай.

В ответ он кивнул головой, после чего поднялся с колен и медленно, словно во сне, пошел к двери.

– Кого принесло?!

– Жига, открывай! У меня пузырь! В натуре!

Голос был сильный и резкий, явно не принадлежавший полупьяному приятелю бомжа.

«За мной!»

Страх, отодвинув боль, помог мне сесть, прислонившись спиной к облезлым обоям. Жига в растерянности топтался у двери. Я передернул затвор и стал медленно поднимать пистолет, стараясь раньше времени не напрягать руку.

«Если удастся убить всех – будет шанс. Иначе…»

В следующую секунду хлипкий замок был выбит сильным ударом. Дверь, резко распахнувшись, сбила с ног хозяина подвала, а уже в следующую секунду в сдавленный вопль Жиги вплелись негромкие хлопки. Один, второй, третий. Стреляли наугад. Брали на испуг, на неожиданность, пытаясь понять, где я и как отреагирую. Вслед за выстрелами, в подвал в прыжке влетел человек.

Пистолет дважды дернулся в моей руке, и тело незваного гостя вместо того, чтобы красиво уйти в перекат, глухо шлепнулось на старый потрескавшийся линолеум. Ствол моего пистолета уже развернулся к дверному проему, ловя следующую мишень, как в грудь словно ударили гигантским кулаком, выбив из меня весь дух. Рука с оружием безвольно упала. Окружающий мир стал меркнуть…


Часть первая. Дикий Запад


Глава 1

Вечерние тени уже легли на городок под названием Моралес, когда два ковбоя медленно въехали на пыльную главную улицу и направились к конюшне. Они проезжали мимо офиса шерифа, как дверь неожиданно распахнулась и на пороге показался сам представитель закона Фред Морган, держащий лист бумаги в руке.

– Привет, Фредди! Здорово, шериф! – вразнобой поздоровались ковбои.

– Привет, парни!

– Кто-то новый появился, Морган?!

– Старый, – сердито буркнул шериф, прикрепляя афишку о розыске преступника к стене офиса. – Второй год ловят, а поймать не могут. Из банды братьев Уэйнов.

Ковбои, свернув, подъехали поближе. Молодой ковбой, почти еще парнишка, удивленно присвистнул, прочитав афишку.

– Чего свистишь, читай! – раздраженно бросил ему второй ковбой, мужчина в годах, с длинными густыми усами.

– Разыскивается властями штатов Техас и Арканзас, за ограбления и убийства, Джек Льюис! Живым или мертвым! Награда три тысячи долларов! Приметы: возраст – двадцать три – двадцать пять лет, рост – шесть футов два дюйма, глаза – карие! Особые приметы: татуировка в виде головы орла на правом предплечье!

* * *

Окружающий мир ворвался в меня вместе с болью. Первый ее натиск был настолько силен, что я невольно застонал. Глаза смотрели на окружающий мир, словно через грязное стекло вагона, напряженно ловя постоянно ускользающую от взгляда картину. Потолок. Спинка кровати. Одеяло. Только я начал проваливаться в темноту небытия, как в поле зрения неожиданно появилась странная фигура. В чем проявилось ее необычность, сначала трудно было понять, так как сил хватало лишь на то, чтобы удержать на плаву сознание, не дать ему скользнуть в темный мрак беспамятства. Мужчина остановился в шаге от моего изголовья.

«Усы. Как… у… Тараса Бульбы. Шляпа, как… у ковбоя и еще… лошадью пахнет. Откуда он… такой… взялся?»

Сделав над собой усилие и отделив часть сознания от ломающей меня боли, я сфокусировал взгляд на необычном типе. Густые, пышные усы, свисавшие кончиками вниз. Шляпа с большими полями. Белая рубашка без воротничка. Жилет. Цепочка, один конец которой прятался в жилетном карманчике. Брюки на подтяжках, заправленные в высокие, облегающие ноги, сапоги. Человек, одетый как американский шериф, выглядел крепким, жилистым мужчиной с обветренным и загорелым лицом. Взгляд у него был холодный и цепкий. В довершение всего у обладателя странного гардероба на груди сверкала звезда американского шерифа, а на поясе – патронташе, в кобуре висел револьвер. Всю свою жизнь имея дело с различными типами оружия, я, в первую очередь, заинтересовался исторической реликвией, торчащей из его кобуры.

Здоровая штука и, судя по виду, весит весьма прилично. «И все-таки, что происходит? Это что?..» – не успел последний вопрос сформироваться в моей голове, как хозяин оружейного пояса, до этого пристально вглядывавшийся в меня, воскликнул:

– Вот дерьмо!

Как мне показалось, он даже несколько напрягся, встретившись со мной взглядом, по крайней мере, об этом свидетельствовала рука, непроизвольно опустившаяся на рукоять револьвера. Некоторое время мы смотрели друг на друга, пока он, повернув голову чуть назад, громко не закричал:

– Док!! Давай сюда!! Этот чертов ублюдок очнулся!!

Снова повернувшись ко мне, он сказал, причем явно недовольным тоном:

– Умеешь ты, Джек, людям жизнь портить. Думал, хоть на веревке сэкономим, и вот на тебе. Лечи теперь тебя, висельника. Я уже сегодня хотел послать нарочного к судье… Думал – помрешь, тогда мы твоих дружков быстренько повесим, а теперь жди, пока ты на ноги встанешь. Ладно, сейчас послушаем, что док скажет. Может, мне все-таки повезет и ты еще сдохнешь, сволочь.

Говорил он вроде понятно, но смысл его слов для меня был весьма тёмен.

«Джек. Это он про меня, что ли? Виселица? Дружки? Я, наверное, брежу. Иначе откуда мог появиться этот ряженый? И где я, черт возьми, нахожусь?»

Несмотря на боль, часть сознания начала автоматически изучать пространство вокруг себя на предмет опасности. Это было заложено в меня преподавателями спецшколы на уровне рефлекса, как у собак академика Павлова. То, что удалось охватить взглядом, вызвало у меня не меньшее удивление, чем этот тип. Это был деревянный барак без малейших признаков цивилизации, о чем говорило отсутствие даже стандартной прикроватной тумбочки. Спинка кровати была металлической, да еще какой-то архаической постройки. Линялая тряпка, типа занавески, висящая на веревке, отгораживала угол, где я лежал, закрывая от меня остальное помещение. Солнечный свет падал из-за моей головы, значит, окно там. Попытка повернуть голову в сторону окна отдалась в теле такой болью, что, не выдержав, я застонал. Из-за резкого приступа боли я на какое-то время прикрыл глаза, поэтому не сразу заметил появление у моей кровати полного мужчины, лет сорока пяти, с солидным животом и большими сильными руками. У этого типа усы, в отличие от шерифа, завершались плотной окладистой бородкой. Он бросил на меня хмурый взгляд, а затем повернулся к шерифу:

– Билл, тебе сколько раз говорить, это больница, а не поле боя! Чего ты орешь каждый раз так, словно поднимаешь солдат в атаку?!

– Ты мне лучше скажи, Митчелл, почему он еще не сдох? Кто мне недавно говорил, что с такими дырками не живут?!

– Я тебе что, Господь Бог?! Он один знает, кому жить, а кому умереть! Я всего лишь доктор в этом Богом проклятом захолустье! Отступи! Дай мне, наконец, посмотреть на раненого!

Отодвинув животом нахмурившегося Билла, он наклонился надо мной. Из-за длинного фартука, закрывавшего грудь, местами заляпанного кровью, выглянули широкие подтяжки. Бесцеремонно сдернув одеяло у меня с груди, эта пародия на доктора начала ощупывать меня, причиняя сильную боль. Мне ничего не оставалось, как стиснуть зубы и терпеть.

– Так. С плечом хорошо. Теперь грудь… рана чистая. Рот-то открой! Язык! Так. Температура есть, но лихорадка ушла. Хорошо молодчика отделали. Пуля в грудь и в плечо. Да крови сколько потерял… и все равно умирать не хочет, словно зверь за жизнь цепляется.

– Пить. Воды, – я с трудом вытолкнул сухие, ломкие слова через непослушные губы.

Не обращая ни малейшего внимания на мою просьбу, он продолжил обследование, одновременно продолжая говорить:

– Впрочем, он зверь и есть. Похоже, пуля не задела внутренних органов. Да-а… Не повезло тебе, Билл. Он встанет на ноги через две, а то и три недели. Все. Я пошел. У меня еще куча дел благодаря этому бандиту.

– Что Маклин совсем плох?

– Выглядит хуже, чем хотелось бы! А к тебе, – он уже обратился ко мне, – попозже сестру пришлю. Она сейчас занята. – С этими словами он развернулся и исчез за занавеской. Растревоженная этим садистом боль постепенно стала стихать, снова возвращая интерес к окружающему миру. Скользнул глазами по уже знакомой для меня обстановке. Нет, это однозначно не похоже на больничную палату, даже если предположить, что она находится в самой что ни на есть глуши. И еще… Весь разговор велся на английском языке! Как это я сразу не сообразил?! Тип, изображающий американского шерифа, странный доктор, вся эта архаичная обстановка, не соответствующая времени. Что все это значит? Спектакль, поставленный ради меня?! Но ради чего?! Ведь я прекрасно помнил обстоятельства, в результате которых оказался у татуировщика Жиги. Помнил, как ворвались в подвал мои преследователи. Помнил, как убивал и умирал… Умирал?! Стоп. Но я не умер. Я живой. Снова скосил глаза на человека, одетого шерифом. Бред… наяву?

– Где я? Кто я? – я попытался спросить громко и внятно, но сумел лишь выдавить из себя хриплый шепот.

Некоторое время человек по имени Билл недоуменно смотрел на меня. Потом, скривив в насмешке рот, сказал:

– Тебе всадили две пули в грудь, а не в голову, Джек! Так что брось придуриваться! А на вопрос: кто ты? – отвечу. Ты бандит и убийца, без чести и совести! Двое твоих дружков уже жарятся в аду, а через две недели вы втроем к ним присоединитесь. Потом придет время братьев Уэйн! Ты думаешь, рейнджеры оказались в городе случайно? Как бы не так! Это была засада! Когда твою голову оценили в три тысячи, тут же нашелся ублюдок, охочий до легких денег, но Бог все видит, и кара настигла иуду. Вместо денег предатель получил пулю. Ты, наверное, хочешь знать, кто он? Это Мидлтон. Да, тот самый банковский клерк, который сначала продал вам своего хозяина и благодетеля, а потом решил, что выгоднее продать вас, а нам после этого осталось только организовать засаду! Видишь, как все просто! Теперь, когда за голову каждого из Уэйнов дают по четыре с половиной тысячи долларов, я жду появления нового иуды. Знаешь, Джек, за полтора года службы шерифом я понял, что поймать таких, как ты, можно только случайно. За вами не угонишься! То вы грабите банк в Тоскане, а уже через две недели останавливаете почтовый дилижанс по дороге в Колумбус. Я правильно говорю, Джек? Ну что ты молчишь?

Я слушал этого человека и одновременно пытался понять смысл происходящего, но в голову ничего не приходило, кроме дурацкой мысли, что нахожусь под действием наркотика, давшего подобный эффект. Даже если исходить из этого предположения, то как быть с болью или свежим ветерком, дующим из-за занавески и несшим с собой аромат луговых трав. К чему можно отнести звуки, доносящиеся снаружи: ржание лошадей, цокот копыт о твердую землю, скрип деревянных колес и громыхание тяжелого фургона? Чем больше я пытался проникнуть в свои ощущения, надеясь уловить в них фальшь, тем больше приходил к мысли: если это бред или галлюцинация, то, что тогда реальность?

– …твои дружки – висельники, оставшиеся в живых, Джесси Бойд и Роберт Форд…

Боль и сбитый с толку разум объединились против меня, терзая с удвоенной силой. Мне был нужен ответ. Сейчас. В эту секунду. Облизав сухие губы, я резко перебил шерифа:

– Билл, кажется, я спросил тебя: где я? Где я?!

Шериф, замолкнув на полуслове, некоторое время пристально вглядывался в меня:

– Откуда у тебя этот странный акцент, Джек? Мне говорили, что ты коренной американец.

– В какой Америке?! – прохрипел я.

Шериф, услышав мой вопрос, явно растерялся.

– Э-э… Я… сейчас дока позову.

– Не надо. Просто ответь.

– Америка. Техас, – буркнул он недовольным голосом.

– Какой год?!

– Ты меня начинаешь злить, Джек!

– Год!

– 1869.

Он не врал! Мозг, несмотря на боль, автоматически просканировал мимику, жесты, поведение этого человека и выдал результат: не врет. В нем была злость, раздражение, растерянность, но не было лжи. Ее не было, но просто так взять и поверить его словам я не мог. Слишком нереально. Глаза заскользили по помещению, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы указать на розыгрыш. Грубо побеленный потолок. Занавеска, колеблемая ветерком. Плотная шерсть одеяла под пальцами, а главное этот мужик, стоящий перед моей кроватью, в одежде шерифа времен Дикого Запада. От него несло табаком и лошадью. Запахи и звуки… Все было против меня. Это была цельная картина чужого времени, без малейшего изъяна. Может быть, оно и так, но оказаться на сто сорок лет назад…

«Раз и!.. Нет, этого не может быть! Просто не может быть… – Я был в полной растерянности, что со мной случалось крайне редко. – А если попробовать сбить его с толку? Он сейчас уверен в себе и не ожидает подвоха. Хуже не будет».

– Актер из тебя никудышный, парень. Играешь с чувством, но достоверности – ноль! – При этом я постарался скривить губы в усмешке. – Консультант ваш где? Придется ему лекцию по истории Америки прочитать! А камеру где прячете?

После моих слов с шерифом чуть не случился удар. Глаза округлились, челюсть отвисла.

– Ты что, Джек, совсем того?! Или бредишь?!

«Или он великолепный актер, или я… попал в прошлое. Прыжок во времени. Но как такое может быть? Стоп! Он говорил, что я… Как я сразу не догадался!»

Затаив дыхание, я осторожно поднял правую руку на уровень глаз и тут же уронил обратно.

«Этого… не может быть! И все же… Рука не моя, а разум мой. И память моя. Это что же… душа переместилась?»

Несмотря на шок и боль, мозг уже начал обрабатывать и анализировать окружающий мир, отталкиваясь от полученных фактов. Шериф из киношного персонажа превратился в реального человека, представителя местной власти, а значит, источника информации. Как и к любому информатору, к нему нужно было только найти подход.

«Доктор сказал, что он орет, будто солдат в атаку поднимает. Значит, солдат».

– Билл, ты воевал?

– В третьей кавалерийской дивизии генерала Кастерса, – он произнес эти слова с явным чувством гордости. – Прошел войну от начала до конца, закончив сержантом, – сказав это, он почти рефлексивно встал по стойке «смирно». Плечи подал назад. Выпрямился.

«Вот уж истинный солдат! Уже готов в бой, только приказ отдай! Интересно, генерал Кастерс – это южанин или северянин? Впрочем, мне какая разница».

– А кто сейчас президент?

– Генерал Грант. Улисс Грант.

«Пятидесятидолларовая бумажка. Хоть один знакомый».

– Что это за город?

– Данвилль, – он отвечал на мои вопросы, не думая, автоматически, а сам тем временем внимательно вглядывался в мое лицо, пытаясь понять, говорю я правду или у меня действительно что-то с головой, но, так и не придя к какому-либо решению, решил закончить разговор, ответив на мой очередной вопрос следующими словами: – Джек, как ты ни крути, а все одно тебе плясать на пару с конопляной тетушкой!

Затем резко развернулся, отдернул занавеску и вышел.

«С конопляной тетушкой? А… понял. Это он, похоже, виселицу имел в виду».


Через неделю шериф пришел снова, но уже в компании из двух человек. Оба относились явно к разряду власть имущих. Одеты строго. Сюртуки и жилеты темных тонов. Белые рубашки. Высокие стоячие воротнички. Шляпы-котелки. Об их состоятельности говорили массивные золотые цепи, свисающие из жилетных карманов. Правда, у одного из незнакомцев, стоящего позади всех, было еще два украшения, помимо золотой цепи. Кольцо-печатка на мизинце, которое он постоянно крутил, явно нервничая, и начавший уже сходить приличных размеров синяк на левой стороне лица. Мужчина, стоявший впереди, рядом с шерифом, имел круглую физиономию, обрамленную пышными бакенбардами, плавно переходящими в такие же пышные и густые усы. Какое-то время он, молча, рассматривал меня оценивающим взглядом торговца, пытающегося понять, сможет ли он получить с этого товара выгоду или нет. За неделю, пообщавшись с местным народом, мне нетрудно было прийти к выводу, что американцы этого времени люди простые и незатейливые, еще не умеющие столь искусно прятать свои чувства, как их потомки.

«Важности в нем сколько! Местный мэр? Скорее всего. Судя по взгляду, пришел с каким-то предложением. А вот второй… для меня загадка. Гладкий и прилизанный. Может, секретарь мэра? Вот только кто его отделал? Врезали ему, похоже, от души».

Мы рассматривали друг друга до тех пор, пока шериф Билл, этот непосредственный парень, не ткнул пальцем в синяк «секретаря»:

– Льюис, ты это тоже не помнишь?! Ведь это твой приклад оставил эту отметину!

«Прилизанный», бросив возмущенный взгляд на шерифа, сделал шаг в сторону, подальше от представителя закона и поближе к своему боссу, но шерифу, похоже, было плевать на светские условности:

– Ну, что ты теперь скажешь, висельник?!

«Так это я ему приложил! Знать бы еще: за что?»

– Слушай, Билл, этого человека я вижу впервые в жизни. Что я должен вспоминать?

– Ну, ты и сукин сын, Джек Льюис! – шериф задохнулся от возмущения, лицо побагровело, пальцы сжались в кулаки. – Ты же, сволочь, его банк грабил! А теперь!..

Тут не выдержал банкир. Нервы у него, похоже, были уже на взводе, поэтому он сразу перешел на крик:

– Наглая сволочь!! Ты смеешь утверждать, что никогда не видел меня?! Это не поможет тебе избежать петли, Льюис! Ты за все заплатишь, грязный бандит!!

– Успокойтесь, уважаемый Барристер, – теперь слово взял большой босс. – То, что он все отрицает, не принесет ему никакой пользы. Он взят с оружием в руках на месте преступления. К тому же он обвиняется в ограблениях и убийствах в составе банды, на территории двух штатов. Не так ли, шериф?

В голосе этого человека звучало упоение властью. Было видно, что он относится к типу людей, которым дай власть, и они сразу начинают считать себя вершителями человеческих судеб, а каждое свое слово – откровением. Правда, судя по хитрой усмешке шерифа, похоже, даже в этом городишке с населением в сто пятьдесят человек он не смог завоевать себе должного уважения.

– Все верно, Клайд.

– Шериф, тебе сколько раз было сказано, что когда я при исполнении…

– Хорошо, хорошо, господин мэр, как скажете, – по лицу Билла скользнула новая ухмылка. – По официальным данным за бандой братьев Уэйн числятся ограбления пяти банков, четырех поездов и шести дилижансов, не считая разбоев на дорогах и налетов на фермы и ранчо. На банде висит двенадцать трупов. Пятеро из них были представителями властей и служащими компаний. Шериф, помощника шерифа, агент железнодорожной компании и два охранника из компании дилижансов «Уэллс Фарго». Эти убийцы заслужили не одну, а по две виселицы на каждого!

Слова шерифа всколыхнули в который раз мысли о предстоящей казни, которые я хоть и старался держать в узде, но это не всегда получалось. Вот и сейчас они вылезли наружу, простые и страшные, как сама смерть. Меня загнали в угол там, а предстоит умереть здесь. В чем же тогда смысл этого переноса? Или Господь Бог посчитал, что я еще не полностью рассчитался за грехи своей прежней жизни? Меня уже не занимала проблема переноса сюда, как первую пару дней, теперь я пытался найти хоть какую-то возможность избежать виселицы, но по тому количеству информации, что у меня было, итог однозначен: шансов выжить нет. Ни одного. Ближайший город находится в шестидесяти милях отсюда, и именно в нем расквартирован взвод рейнджеров, с помощью которых была устроена засада на Джека Льюиса, а помимо него, на ближайшие пятьсот миль вокруг раскинулась равнина с редкими человеческими поселениями – фермерские поселки и ранчо. Не имея ни знакомых, ни оружия, не зная местной географии, я сейчас походил на слепого в стране зрячих.

Неожиданно надо мной нависло злое лицо шерифа, резко оборвав мои мысли:

– Ты что, спишь с открытыми глазами, Льюис?! Если нет, то отвечай, когда с тобой разговаривают! Или ты, крыса кладбищенская, считаешь себя…

– Успокойся, шериф! Мы пришли сюда не для угроз, ведь верно? У нас есть для этого человека предложение. Деловое предложение. Тебе интересно выслушать его, Льюис? – голос мэра на последней фразе изменился. Властность сменилась на вкрадчивый тон.

– Да. Интересно.

– Вот и хорошо. Через неделю, Льюис, тебя переводят в офис шерифа, к твоим дружкам. Там, я думаю, обсудив ваше незавидное положение, вы вместе начнете искать возможность побега. Вас можно понять, ведь никому не хочется умирать. Хотя бы взять тебя, Джек. Ты же хочешь жить, не правда ли? – он сделал паузу в ожидании моей реакции на свои слова, а когда понял, что ответа не будет, по его лицу проскочила гримаса досады. – Ты же знаешь поговорку, Джек: жизнь подобна укрощению лошадей, где тебя часто выбрасывает из седла. Вот и тебя выбросило. И ты соврешь, если скажешь, что опять не хочешь вскочить в седло!

– Клайд, что ты распинаешься перед этим висельником! Нам что тут стоять до вечера?!

– Ты как был тупым служакой, Билл, так им и остался! Человек должен осознать, что у него нет выбора! – Теперь, похоже, начал заводиться мэр. – Для этого его надо подвести к мысли… Тьфу! Перед кем я распинаюсь! Ты же не способен…

Мэр замолк, изобразив на лице трагедию великого мыслителя, чьи мысли опять оказались не поняты мелкими и тупыми людишками, после чего, приняв снова важный вид, продолжил:

– Хорошо! Я буду краток! Джек, мне нужны братья Уэйн. Поэтому мы хотим предложить тебе такой план. Один из этих двоих бандитов, сидящих сейчас в тюрьме, бежит. Находит братьев и приводит на выручку тебе, где их будут ждать в засаде рейнджеры. После чего ваши пути расходятся. Ты – на свободу, все остальные бандиты – на виселицу. Как тебе предложение?

«Вот сволочь… Впрочем, мне что за дело! Предложение поступило. Принимать его или нет? Они, похоже, не верят, что Джек потерял память. Думают, что тот знает, где логово банды. М-м-м… А те двое, Форд и как его… значит, на предательство не пошли. Как бы то ни было, в любом случае, надо соглашаться. Хуже, чем есть, уже не будет».

Некоторое время я хмурился, изображая угрызения совести, а затем зло буркнул:

– Хорошо. У меня нет выбора, я согласен.

Мэр, при моих словах, засиял, словно новенький пятак на солнце, очевидно, этот «гениальный» план был его детищем, после чего бросил торжествующие взгляды на свою свиту: сначала на шерифа, а потом на банкира. Шериф в ответ нахмурился, а банкир выдавил из себя довольно кислую улыбку, но, судя по довольному лицу главы городка, тому было наплевать на их чувства. После чего мэр, посчитав свою миссию выполненной, коротко кивнув мне на прощание, развернулся и важно, с чувством собственного превосходства, вышел. Следом за ним исчез за занавеской банкир. Шериф задержался, очевидно, что-то хотел сказать мне, но в последнюю секунду передумал, обдав меня презрительным взглядом, резко развернулся и вышел вслед за ними.

«Чем черт не шутит, вдруг кто-то из бандитов знает, как найти этих братьев Уэйн. А тогда… у меня может появиться шанс».

То, что в ловушку могут попасть люди, пришедшие меня спасать, меня не волновало. К банде я не имел никакого отношения, поэтому факт предательства, как таковой, отсутствовал. Просто представился шанс спасти свою жизнь. Вот и все. Как будут говорить потом, в двадцать первом веке: «ничего личного».


Глава 2

Схватив винчестер, помощник шерифа пинком ноги распахнул дверь и выскочил на улицу. Чернильная темнота ночи поглотила его с головой. Где-то рядом послышался цокот копыт: проскакал всадник. Вокруг гремели выстрелы и кричали люди. На секунду Бартон замер, пытаясь понять, насколько все плохо. Злость, растерянность, страх рвали его на части, но грохот взрыва, прогремевший в центре города, заставил его сорваться с места и броситься по направлению к офису шерифа. Он уже подбегал, как где-то рядом, за домами противоположной стороны улицы, истошно закричала женщина. Бартон замер, развернулся на ее крик, пытаясь понять, что ему делать, бежать на крик или… Как вдруг из темноты раздался голос:

– Готов умереть, законник?!

– Дьявол! – проревел в ответ помощник шерифа, выстрелив на голос, и тут же увидел сверкнувшую в темноте вспышку, а в следующую секунду что-то раскаленное вонзилось в тело Клайда Бартона, взорвавшись у него в груди. Он попытался выстрелить еще раз, но тело больше не слушалось его.

«Я умираю?».

Винчестер выпал из его рук. Не успело оружие упасть на землю, как грянул новый выстрел. Удар в живот пошатнул его, в попытке удержаться на ногах, он сделал заплетающийся шажок вперед, но не смог удержаться на ногах. Искорка жизни уже затухала, и он уже не почувствовал боли, когда с силой ударился о твердую землю лицом.

* * *

1869 год. Около четырех лет тому назад закончилась Гражданская война между Севером и Югом. Год с лишним назад в штате Юта рельсы соединили Восточное и Западное побережья страны, образовав первую трансконтинентальную магистраль. Америка того времени представляла собой союз тридцати шести штатов, во главе которых стоял восемнадцатый по счету президент, генерал, герой войны за независимость, Улисс Грант. В прериях бегали тысячные стада бизонов, а индейцы то воевали с регулярной армией, то снимали скальпы с белых поселенцев, пытаясь подобным образом отстаивать свои права на свободу и независимость.

Еще дальше за океаном находилась Россия с царем-батюшкой и двуглавым орлом, а рядом с ней раскинулась Европа с королями, кайзерами и прочими самодержцами. Все было правильно и логично в этом мире, идущем, как и положено, из прошлого в будущее, за исключением меня, человека, пришедшего из будущего в прошлое. Александр Тур, ставший Джеком Льюисом. Каким-то образом наши личности оказались связаны. Я даже как-то озадачился вопросом: нет ли какой-либо связи между татуировкой и моим переносом во времени? Также были у меня некоторые подозрения, что если копнуть глубже, то, возможно, наше сходство опирается не только на тату и внешнюю схожесть наших занятий, а имеет некую внутреннюю духовную подоплеку. До этого момента я не думал о Льюисе как о личности, а как о последнем сукином сыне, из-за которого оказался в смертельной западне. Теперь, когда обстоятельства несколько изменились и у меня появился шанс, мне хотелось узнать об этом бандите как можно больше, чтобы не попасть впросак при разговоре с моими коллегами по разбоям и налетам. Для сбора информации я использовал своих охранников, набранных из местных добровольцев и стороживших меня круглые сутки. Используя их скуку, особенно в ночное время, я предлагал им себя в качестве благодарного слушателя, и они охотно, не скупясь, делились со мной всем тем, что знали о банде и ее членах.

Оказалось, что братья Уэйн, Майкл и Барт, познакомились с Джеком Льюисом на Гражданской войне, воюя на стороне южан. Всю войну они прошли плечом к плечу от начала до конца, под командованием генерала Генри Ли, вплоть до того дня, когда была подписана безоговорочная капитуляция. Если кто-то решил, что дело южан проиграно и сложил оружие, то только не они! Горячие сердца, ущемленное самолюбие и жажда реванша толкнули их на продолжение борьбы, правда, в несколько иной форме. Они вступили в Ку-клукс-клан, в то время только начинавший формироваться как движение, но спустя какое-то время вышли из организации, создав свой отряд под названием «Белый Орел», постепенно выродившийся в обычную банду. Их первой пробой сил был налет на почтовый дилижанс, затем последовало ограбление поезда, после чего они вошли во вкус. Банки, поезда, сборщики налогов, богатые ранчо. Вместе с их успехами росла численность банды. До этой ловушки, в которую угодили пять человек, в том числе и Джек Льюис, считалось, что в банде порядка двенадцати – пятнадцати человек. Судя по тому, что ей удавалось действовать на протяжении двух лет, банда была хорошо организована и мобильна, к тому же она действовала на громадной территории двух штатов – Техаса и Арканзаса. За два года своей деятельности банда так достала власти штатов, что те чуть ли не каждые полгода поднимали суммы вознаграждений за головы бандитов, но благодаря тому, что банда не трогала фермеров и мелких ранчеров, она сумела приобрести статус «народных героев» и до последнего дня предателей не находилось. Конечно, без страха тут не обошлось, поэтому уходить от наказания им помогал не только образ благородных мстителей, но и страх расправы над возможными предателями, но при этом их «подвиги» постоянно были на слуху у народа, о них много говорили, о них писали в газетах. Особенно журналисты выделяли братьев Уэйн и Льюиса, посвящая им целые статьи, поэтому ничего удивительного не было, что люди знали об этих бандитах не намного меньше, чем о своих ближайших соседях.

Все охранники, как один, были сильно расстроены, узнав о моей утрате памяти, так им хотелось узнать волнующие кровь подробности «подвигов» банды братьев Уэйн из уст самого Джека Льюиса. Особенно их интересовал бандит по кличке «Апач» Томсон, который, как мне рассказывали, является личным палачом братьев Уэйн, пытая и убивая людей по их одному лишь слову.

– Вот его бы пристрелили сразу, не раздумывая, как бешеного пса, попади он в руки преследователей, – так закончил о нем свой рассказ мой охранник Стив Мэгон. – Такая мразь в человеческом образе не должна жить на божьем свете.

– А как насчет меня? – поинтересовался я.

Тут неожиданно выяснилось, что о Льюисе ходила слава «честного» человека, так как он никогда не стрелял в спину врагу, а потому, по мнению рассказчика, заслуживал справедливого суда.

– Какая разница. Или сразу на суку вздернут, или потом повесят после оглашения официального приговора, – скептически заметил я, выслушав мнение охранника. – Смерть, она и есть смерть.

Тут, к моему удивлению, охранник возмутился подобным подходом к этому делу:

– Ты что, Джек?! Ваша казнь – это же праздник для народа!

Далее я узнал, что на суд и на повешение соберется народ, живущий в радиусе двухсот, а то и трехсот миль. Приедут семьями, с запасом продуктов. Возможно, устроят ярмарку. Увидев в моих глазах изумление, охранник охотно пояснил: людей соберется много, так почему бы им не заработать лишний доллар, если есть такая возможность. Конечно, слушать о подобном было занятно, если при этом не думать о том, что вешать будут именно тебя.

Судя по тем рассказам, что мне довелось услышать, Льюис являлся не только честным бандитом, но и в своем роде новатором среди здешних профессионалов грабежа и налетов. Именно он сделал обрез ружья основой нового способа для грабежа банков. Два последних ограбления прошли по одному и тому же сценарию, при его непосредственном участии. Днем, в наиболее жаркое время дня, когда в банке почти нет клиентов, в операционный зал заходил молодой человек в праздничном наряде мексиканца, богато обшитом серебряным галуном, и с наброшенным на плечи ярким пончо. Трудно увидеть в празднично одетом человеке бандита, даже наметанному глазу. Служащие пребывали в спокойном расположении духа ровно до того момента, пока из-под пончо не появлялся на свет ствол дробовика, до этого висевший на особой петле под мышкой, скрытый цветастой накидкой. Работники банка только начинали понимать, насколько далеко зашла в своем развитии человеческая подлость, как в банк врывались остальные бандиты. Дальше следовало банальное выгребание наличности из сейфа и карманов посетителей, если те оказывались на тот момент в банке, после чего всех связывали и запирали в дальней комнате.

«Кольт, дробовик, винчестер. В книгах и в кино, насколько помню, на первом месте стоял револьвер. Даже банки грабили с револьверами, а тут за все время видел только один, у шерифа. Ладно, это не столь важно. Подведем итоги. Джек Льюис, налетчик и грабитель, но не отморозок, по местным понятиям. Трупы за ним числятся. Судя по непроверенным слухам, именно он убил помощника шерифа и охранника почтового дилижанса. Парень физически здоровый. Возраст двадцать три – двадцать пять лет. Воевал четыре года. Потом больше года где-то болтался. Ку-клукс-клан и все такое прочее. Два года в банде. Не любит черных, индейцев, мексиканцев. Судя по кулакам, – я в который уже раз оглядел мощные кулачищи, доставшиеся мне по наследству, – врежет, слабо не покажется. Похоже все. Хотя нет. Есть еще цена за его голову. В этом есть определенная изюминка: не каждый человек знает, сколько он стоит, а я вот знаю. Три штуки баксов. Если судить по словам того же Мэгона, который проработал четыре месяца ковбоем на ранчо, а получил за свой труд только сто долларов, то бабки весьма и весьма неплохие».

Изучение местной жизни и личности Льюиса помогало мне, в какой-то мере, отвлечься от постоянного ожидания смерти. Как оно сложится в дальнейшем, угадать невозможно, а виселицы никто не отменял. В свое время я случайно наткнулся на выражение Сенеки: «Человек жив, пока жива надежда» и сразу подумал, что оно может составить философскую основу моей работы. Ведь смысл моей работы, бойца специальной разведки, сводился также к одной фразе: «Убить – чтобы выжить». Как Льюис, так и я, мы постоянно ставили свою жизнь на кон, ходя по краю пропасти. Мне нравилось воевать, играть в прятки со смертью, чувствовать, как закипает адреналин в крови. Все продолжалось до того момента, пока не был допущен промах, причем не только по моей вине, но и из-за неожиданно усложнившейся ситуации, которую просто было невозможно просчитать заранее.

В результате меня отстранили от операций и определили на новое место работы, сделав инструктором по стрельбе в одной из спецшкол. Лишив того, чем я жил, у меня тем самым забрали смысл жизни. Пусть далеко не самый правильный, пусть даже сродни наркотику, как утверждают психологи, но это было то, что я умел делать и что мне по-настоящему нравилось. Время шло, и мне пришлось смириться с существующим положением вещей, правда, этому, в немалой степени, способствовало чувство собственной вины. Теперь мне нужно было понять, как жить дальше, потому что размеренная жизнь служащего, пусть даже со специфическим уклоном, меня никак не устраивала. Мысли были разные, вплоть до бегства за границу. Наемники или Французский легион, Африка или Азия, мне было все равно, лишь бы снова играть в кошки-мышки со смертью. Как вдруг неожиданно поступило предложение убить человека. Даже не человека, а бандита, не поделившего игорный бизнес с другим отморозком. Человек, который мне это предложил, когда-то был моим командиром, два года назад ушедшим в отставку. Не знаю, кто кого удивил больше. То ли он меня неожиданным предложением, то ли я его своим мгновенным согласием. Почему я этим занялся? Во-первых, не хватало нужной дозы адреналина в крови, во-вторых – денег, а вот третье, даже не знаю, как назвать. Что-то вроде Божьей Кары. Я всегда считал, что негодяев нужно наказывать. Конечно, глупо подменять собой Божье провидение, но человек такое существо, что себе в голову вбил, то и будет делать. Так и со мной.


На второй день, после того как мне удалось встать на ноги и пройти пару шагов без посторонней помощи, мне принесли одежду. Обноски с чужого плеча. Стоптанные ботинки, заштопанные в двух местах брюки с подтяжками и засаленную, шитую на чье-то весьма объемистое брюхо, рубаху. Развернув ее, я скривился, а помощник шерифа, заметив это, выдал следующий шедевр местного юмора:

– Чего кривишься, Льюис? В ней и в «пеньковом галстуке» ты будешь смотреться, как настоящий джентльмен!

Его поддержал смехом стоявший рядом охранник с дробовиком в руках. Кривясь от боли, я медленно, с трудом оделся, и как только вбил ноги в грубые ботинки, охранник в ту же секунду откинул занавеску, разрешая мне, первый раз за все время, покинуть «камеру». На первом же шаге боль сдавила грудь, но я даже не обратил на нее внимания, все мои мысли и чувства были устремлены к тому, что находилось за дверным проемом. Какая-то часть меня – вопреки всему – все же надеялась, что все происходящее окажется гигантским розыгрышем. Поднятые из глубин сознания сомнения и колебания породили внутри меня не свойственную мне нерешительность, заставив остановиться на какие-то мгновения у полуоткрытой двери, но уже спустя несколько секунд я толкнул дверь и шагнул за порог. Какую-то секунду впитывал в себя картину, открывшуюся моим глазам, затем колени дрогнули, по телу пробежала дрожь, и я пошатнулся. Доктор Митчелл, шедший сзади, поддержал меня, а затем помог прислониться к стене.

Яркие и жгучие лучи августовского солнца с непривычки вызвали резь в глазах. Смахнув набежавшую слезу, я почувствовал кожей тепло солнца, ощутил спиной неровность и шероховатость бревен, услышал пение какой-то птицы, кружащей высоко в небе. Медленно обвел взглядом двойной ряд обветренных, украшенных декоративными фасадами каменных и бревенчатых домов, большая часть которых никогда не знала краски, коновязи с верховыми лошадьми, пыльную утоптанную дорогу между ними, уходящую вдаль по обе стороны городка, и только потом перевел взгляд на толпу людей, собравшихся на противоположной стороне улицы.

«Это не только другое время… это другой мир. Чужой мир».

Неожиданно в мозг острой иглой вошло осознание полного одиночества. Чужак! Только теперь до меня дошло горькое и острое чувство, заложенное в этом слове, а чувство физической беспомощности еще более усугубило это ощущение. Не сразу, но мне удалось взять себя в руки, и чтобы отвлечься от горьких мыслей, я стал, в свою очередь, рассматривать толпу, правда с меньшим энтузиазмом и любопытством, чем те разглядывали меня.

Отдельной группкой стояли четверо мужчин и три женщины. Мужчины, в числе которых были мэр с банкиром, несмотря на жару, были одеты в костюмы-тройки, белые сорочки и шляпы. Женщины были одеты в длинные, ярких расцветок, приталенные платья. На головах у них были смешные шляпки с искусственными цветами, а в руках они держали раскрытые зонтики, прикрываясь ими от палящего солнца. Их яркие наряды, все в ленточках и бантиках, смотрелись необычно для моего глаза, но все равно привлекательно на желто-сером фоне выжженных солнцем домов и земли. В двух шагах от местной элиты, у входа в местный магазин, стояли два человека в серых фартуках. Рукава их рубашек были засучены. Над головами тружеников прилавка золотом горела вывеска «Универсальный магазин Браннера». Рядом с магазином возвышалось двухэтажное здание с вывеской попроще, где черными буквами на белом фоне было написано: «Отель». На его веранде собралась основная часть любопытных: ковбои, фермеры, лавочники, мелкие служащие. Часть из них стояли, облокотившись на перила, другие сидели на ступенях или просто стояли, в одиночку и группками. Все они были одеты в сапоги, жилеты и шляпы различных фасонов. Среди мужчин затесалось несколько женщин, одетых просто и скромно. Две из них держали в руках накрытые кусками материи корзинки. В десятке метров, на самом солнцепеке, держась особняком, стояли три босоногих негра. Материалом для их так называемой одежды явно служила мешковина. Обежав глазами присутствующих людей, я, с некоторым удивлением, отметил, что местные мужчины явно выбиваются из расхожего представления обывателя о Диком Западе, так как почти ни у кого из них не было оружия, разве что у парочки ковбоев на бедре висели револьверы. Еще одной неожиданностью для меня стала полная раскованность людей, которые, ничуть не смущаясь моим присутствием, оживленно обсуждали меня во весь голос, при этом сыпля во все стороны незамысловатыми шутками, но не прошло и пары минут, как вдруг головы зрителей, присутствующих на шоу «Известный бандит Запада Джек Льюис», одновременно повернулись влево. Вслед за ними я повернул голову и увидел, как на улицу из-за угла ближайшего дома выехал экипаж в сопровождении двух всадников, вооруженных винтовками. Клубы пыли, поднятые колесами, еще не начали оседать, как на мое плечо опустилась рука. Повернул голову. Охранник, кивнув головой в сторону экипажа, дал мне понять, что надо идти.

Усевшись на обитое кожей сиденье, я разрешил себе немного порезвиться и, подняв руку, несколько раз приветственно махнул подступившей к коляске толпе, чем вызвал взрыв криков и свиста в народе. На месте кучера сидел другой помощник шерифа, с ярко начищенной звездой на рубахе, а по обеим сторонам открытой коляски сидели на конях добровольцы из ковбоев в лихо сбитых на затылок шляпах, картинно уперев приклады винтовок в бедра. Не успел сопровождавший меня охранник сесть рядом со мной, как помощник дернул поводьями, и мы отправились в путь. Пару раз мимо нас проносились всадники, оставляя за собой шлейфы пыли, медленно протащился фургон, но все, будь на коне или пешие, останавливались, чтобы проводить взглядом мою бледную физиономию. Если первые минуты мне были интересны проявления чувств местных жителей, то уже сейчас их неумеренное любопытство стало надоедать, что нельзя было сказать о моем сопровождении, помощнике шерифа и охранниках. Они просто млели от всеобщего внимания, при этом пыжась и принимая героические позы, тем самым все больше походя на детей, пытающихся подражать взрослым людям. Путь к офису оказался намного короче, чем я ожидал: пять минут езды – и мы остановились перед очередным зданием барачного типа, правда, на этот раз каменным, с решетками на окнах.

– Теперь, Джек, ты здесь будешь болеть, пока петля тебя окончательно не вылечит!

Дружный смех охранников подтвердил, что шутка удалась. Стараясь не растревожить раны, я осторожно сошел на землю. Оглянулся по сторонам и замер от неожиданности. В ста метрах, где заканчивались последние дома, начинался простор. Ничем не ограниченное пространство до самого горизонта, где небо сливается с землей, полное свежего ветра и нежных ароматов луговых трав, я воспринял как зверь, заключенный в клетку. Даль завораживала, манила к себе, обещая свободу. Мое состояние тут же оказалось поводом для шутки одного из охранников:

– Смотрите, Джек Льюис уже себе путь для бегства намечает!

Новый взрыв хохота, после которого охранник-шутник грубо развернул меня к двери, где меня уже ждали. На пороге стоял шериф, а из-за его спины выглядывал его очередной помощник.

Переступив порог офиса, я сразу попал в царство полумрака. Солнечный свет с трудом проникал сквозь грязные стекла обоих окон, явно не мытых со дня постройки этого заведения. Меня подвели к письменному столу, рабочему месту шерифа. Охранник с винтовкой встал за спиной. Сам шериф сел в кресло и стал медленно и осторожно заполнять графы в пухлой, большой тетради, смахивающей на конторскую книгу. Было видно, что эта работа была для него менее привычна, чем скакать на лошади или стрелять из револьвера. Один из помощников шерифа сел на стул, стоящий рядом со столом, и принялся раскуривать сигару, второй законник тем временем уселся боком на край стола, поставив карабин у ноги, после чего уставился на меня немигающим взглядом. Я не стал мериться с ним взглядом, а вместо этого принялся неторопливо осматриваться. Прямо за спиной шерифа я увидел деревянный топчан – кровать с матрацем и наброшенным на него тонким одеялом. Ближе к двери ряд деревянных колышков, вбитых в стену, изображал вешалку, хотя использовалась она явно не по назначению. На двух из них висела конская сбруя. В углу стоял металлический ящик, типа сейфа, с нелепыми украшениями по углам, а также стеллаж для хранения оружия, куда двое добровольцев, сопровождавших меня, только что поставили свои винтовки. Примерно треть большого и просторного помещения была отделена от общего пространства частыми толстыми металлическими прутьями. За ними я увидел двух человек, сразу подошедших к решетке при моем появлении. Как только новизна ощущений пошла на спад, я ощутил и увидел все то, что ускользнуло от меня в первый раз.

Потолок в серо-желтых разводах, грязный, заплеванный пол, вонь немытых тел, грязных лохмотьев и блевотины, очевидно, въевшаяся намертво в пол и стены этого «дворца правосудия». Больше смотреть здесь было нечего. Взгляд вернулся к шерифу. Массивный стол, за которым тот сидел, с резными ножками и некогда полированной поверхностью, был завален различными предметами. Рядом с пачкой бумаги различного формата и чернильницей лежал массивный ключ, затем еще связка из трех ключей меньшего размера, две коробки с патронами, винчестер. Завершали этот натюрморт несколько тоненьких стопок плакатов с физиономиями разыскиваемых преступников, поверх которых лежал хлыст. С видимым облегчением на лице шериф захлопнул книгу записей, затем поднялся, взял со стола большой ключ, обойдя стол, подошел к металлической двери. Щелкнул замок, дверь, проскрежетав, распахнулась. Охранник тем временем подвел меня к ней, после чего легким толчком в спину отправил меня в камеру. Сделав по инерции два шага, я остановился, скривился от боли.

– Что силы девать некуда, морда толстая?! – один из бандитов, здоровенный бугай, тут же выступил в мою защиту. – Человек еле дышит, а вы его в спину пихаете.

– А ему много здоровья не надо, лишь бы хватило до виселицы дойти! – снова проявил свое чувство юмора помощник шерифа, который меня сюда привез.

– Встреться ты мне пораньше, я бы твои слова живо пулей в пасть обратно затолкал! – зло бросил хмурый здоровяк.

– Ты что, Форд, не знаешь эту крысу со звездой по имени Клайд Бартон?! В твоем присутствии он бы посмел раскрыть рот только в одном случае! – встрял в разговор второй бандит, не дав охранникам ответить.

– В каком, Джесси?! – спросил его здоровый бандит.

– Увидев тебя, он сначала затрясся от страха, а потом униженно попросил тебя выпить за его счет! Ха-ха! – выдав местный образчик юмора, бандит-балагур зашелся от смеха. – Ха-ха!

– Ха-ха-ха! – ему во все горло вторил здоровяк.

Парни так тряслись от хохота, что были вынуждены отпустить меня, и я, наконец, смог развернуться. Картина была еще та! Перекошенная от гнева физиономия Бартона, злые морды охранников, только шериф, закрывший камеру, стоял с невозмутимым лицом. Но, похоже, помощник шерифа был не из тех людей, которые останавливаются на половине пути. Держа в руках винчестер, он решительно шагнул к прутьям решетки. Судя по бешеному взгляду, похоже, Бартон был готов действовать, к тому же рядом с ним, плечом к плечу, встали охранники-добровольцы, вместе с другим помощником шерифа.

«Что это с ними?! На солнце, что ли, перегрелись?!» – не успела эта мысль сформироваться у меня в мозгу, как тут же получил на нее ответ бандита-остряка:

– Мы их тут с утра до вечера подначиваем, вот они на стенку и лезут!

Неожиданно клацнул затвор, загоняя патрон в ствол. Клайд Бартон был, похоже, готов, сам вершить правосудие, не дожидаясь суда, зато остальных металлический лязг сразу привел в чувство. Нахмуренные лица людей разгладились, злоба в глазах потухла. Шериф, стоявший сбоку и внимательно наблюдавший за происходящим, неожиданно сделал шаг вперед и встал перед Бартоном.

– Назад! – его голос прозвучал резко, зло и требовательно. – Ты что, телок безмозглый, чтобы идти на поводу у бандитов?! Убери винтовку! Ублюдки свое получат, я тебе это говорю!

Когда дверь за добровольцами и Бартоном закрылась, шериф уселся на свое законное место, после чего закинул ноги на стол и надвинул на глаза шляпу. Его второй помощник некоторое время стоял у окна, потом сел на стул и уставился своим неподвижным взглядом в пространство.

– Жаль, что эти грязные ублюдки не решились ворваться к нам, – сказал бандит, чуть не спровоцировавший самосуд, после того, как мы сели на лавку.

Молодой, не больше двадцати лет, с холодными глазами и жестким выражением лица, на котором алел шрам от ножа, Джесси Бойд являл собой, по моему разумению, истинный образчик бандита Дикого Запада.

– Почему, Джесси? – спросил здоровяк, глядя на своего приятеля по-детски наивно.

Верзила, похоже, был туговат на голову. Природа, отказав ему в мозгах, взамен дала излишек силы. Парень прямо бугрился мышцами.

– Потому что пуля лучше петли! – сказал, как отрезал, Бойд.

– А по мне…

– Я уже знаю, что ты хочешь сказать, Форд! У тебя на лице все написано! – отвернувшись от приятеля, Бойд развернулся ко мне. – Ты как, Джек?

– Нормально, Джесси. Только голова…

– Слышали. Ладно, ты пока полежи, Джек, а то чего-то совсем бледный лицом стал. После поговорим.

Устроившись на самом конце лавки, бандиты освободили мне место, чтобы лечь. Немного поерзав и найдя на жестких досках наиболее удобное положение для тела, я закрыл глаза. Мне надо было разобраться и сделать выводы из того, что сегодня увидел. Во-первых, подтвердились мои самые первые наблюдения. Люди здесь просты, открыты и доверчивы. В этом не было ничего удивительного, ведь их личная жизнь практически выставлена напоказ. Да и куда и ее спрячешь в городке на четыре десятка домишек с магазином в центре городка и двумя салунами, на въезде и выезде. Во-вторых, их законы – это их жизнь. Как мне сказал один из моих охранников, по жизни – ковбой, здесь, на Западе, есть три преступления, за которые кара только одна – смерть. Убийство человека (если это была не самозащита и при свидетелях), изнасилование женщины, конокрадство. Эти законы явно соответствовали библейскому варианту: не убей, не возжелай жену ближнего своего, не укради. Просты и доступны. Так же как и кара для отступников от этих законов – петля и пуля. Судьба человека здесь решалась быстро. Как сказал тот же разговорчивый ковбой, здесь иной раз больше времени затрачивалось на выбор и покупку оружия или стада скота, чем на разбирательство вины человека.

Некоторое время перебирал в памяти картинки сегодняшнего дня. Перед глазами проплывали лица, жесты, слова. Между ними всплывали более мелкие детали. Обломанные и грязные ногти рук охранника, сжимающего винчестер, темные пятна пота под мышками помощника шерифа, пыльные маски лиц с прочерченными дорожками пота двух ковбоев, встреченных по дороге и остановившихся, чтобы поглазеть на меня, затем картинки стали расплываться, куда-то проваливаться, вслед за ними провалился в сон и я.

Проснувшись от резкого грохота, ударившего по ушам, я открыл глаза. Тьма. Свист каменных осколков, выбивающих на стенах неровную дробь на фоне тяжелого грохота от катящихся по полу обломков каменной стены. Только прислушавшись, я разделил общий шум на отдельные звуки. Это были выстрелы и крики людей, идущие снаружи. Глаза, привыкнув к темноте, различили фигуры бандитов, стоявших у дальнего конца решетки. Одна из них обернулась. Голос Джесси спросил меня:

– Ты как, Джек?! Не задело?!

– Все хорошо!

– А наших законников, похоже, уже черти в аду встречают! – с нескрываемым злорадством воскликнул он.

Встав, я подошел к решетке. При неярком свете луны, падавшем из окна, были видны следы разрушения, нанесенные взрывом, который буквально вынес часть глухой стены офиса шерифа. Сила взрыва была такова, что разнесла в щепки оружейную стойку, разбросав ее куски вместе с искореженным оружием по всему помещению. Возле письменного стола, рядом с опрокинутым стулом, ничком лежало тело человека. Кто это был, понять было трудно. Неожиданно раздавшийся протяжный стон где-то в стороне стола привлек мое внимание, и я не сразу заметил, как сквозь дыру в стене проскользнул человек с двумя револьверами в руках. Не обращая на нас никакого внимания, он подбежал сначала к лежащему ничком человеку. Мгновение всматривался в него, затем двинулся дальше, направляясь к стонущему человеку, а уже в следующую секунду огонь полыхнул у дульного среза одного из револьверов, резко оборвав стон раненого. После чего бандит, всматриваясь в полумрак и чертыхаясь вполголоса, стал искать ключи. Найдя, подбежал к решетке. Щелкнул замок. Дверь распахнулась.

– Не надоело вам, парни, жрать казенные харчи?!

Не зная, кто передо мной, я предпочел молчать, зато мои сокамерники, успев разглядеть его, заорали в один голос:

– Майкл Уэйн! Гореть мне в аду, если это не Большой Майкл!

Тот, не обратив никакого внимания на их бурный восторг, просто сунул впереди стоящему Форду в руку револьвер и сказал:

– На коней, парни! Задайте жару этим жирным грязным свиньям!

Следом за Фордом из камеры выскочил Бойд.

– Ну что, Джек, заждался?!

– Есть немного! – я старался говорить коротко, чтобы не выдать себя произношением.

– Руки, ноги целы. Голова на месте, – пробасил здоровяк, оглядев меня. – Давай за мной!

Быстро и ловко для своего массивного тела развернувшись, он скользнул в серый туман, отдающий кислым запахом взрывчатки, стоявший в проломе. Я двинулся следом. Не успел выбраться наружу и сделать пару глотков ночного воздуха, особенно свежего и бодрящего, после затхлой камеры, как раздался нетерпеливый голос Уэйна, откуда-то слева:

– Пошевеливайся, Джек!

Не успел я развернуться на его голос, как неподалеку раздался взрыв, заглушивший все звуки вокруг, но уже через секунду треск выстрелов и крики людей разразились с новой силой.

– Джек! Дьявол тебя побери! Быстрее!

Только я успел подбежать к Майклу, уже сидевшему в седле, как о грудь ударился, отозвавшись в ней вспышкой боли, тяжелый и упругий сверток. Я даже не успел понять, что это, как руки сами развернули его – и через минуту оружейный пояс лег на бедра. Привычным движением сдвинул кобуру ближе к животу. Сунул ногу в стремя – и я в седле. Затем сунул руку в седельную сумку и вытащил обрез. Взвел курки. Все это я проделал автоматически, не осознавая своих действий.

– Как в старые добрые времена, Джек.

– Точно, Майкл.

– Уходи! Встретимся на ранчо Педро. Удачи тебе, Джек!

– Удачи, Майкл!

Развернув коня, я направил его в ночную темноту. Проскочив мимо нескольких деревянных строений, я уже был готов исчезнуть в ночи, как слух, обостренный до предела, уловил топот копыт чужой лошади, тело сразу напряглось, готовое к действию. Попридержав коня, я начал медленно поднимать обрез.

«Кто предупрежден – тот вооружен», – всплыла в моей голове латинская поговорка. В этот момент из-за угла показался всадник. Не раздумывая ни секунды, я выбросил вперед руку с обрезом и выстрелил ему в грудь. Раздался грохот, дробовик резко дернуло вверх. В воздухе поплыло облачко дыма, тут же подхваченное ветерком. Противник тоже был готов стрелять, но потерял секунду, пытаясь определить, кто перед ним: друг или враг. У меня не было подобных сомнений, так как в друзьях я здесь никого не числил. Его лошадь, дернувшись от грохота выстрела, испуганно заржав, встала на дыбы. Тело всадника долю секунды сопротивлялось падению, затем, обмякнув, скользнуло по боку лошади и рухнуло на землю. Лошадь подо мной испуганно рвалась прочь, сдерживаемая только удилами. Отпустив поводья, дал ей волю. Некоторое время за своей спиной я еще слышал крики, беспорядочную стрельбу, лошадиное ржанье, но со временем звуки затихали, пока не пропали совсем, оставив меня наедине с ночью и звездами.


Глава 3

– Я скажу тебе вот что, Джек. Револьвер на твоем поясе заставляет людей думать, что ты можешь им пользоваться. Одних он заставит держаться от тебя подальше, другие же, наоборот, захотят убедиться, насколько ты крут.

– Что же у тебя получается, Лоутон? Надел оружейный пояс, значит, будь готов к разборкам? А если мне по службе револьвер положен?

– Как мне сказал один заезжий умник с Востока: убийство – неотъемлемая часть жизни на Диком Западе. Тебе я скажу проще. Просто наступает момент: или ты убиваешь, или тебя убивают. Середины не бывает.

– Так можно решить дело миром. Извиниться, в конце концов.

– Конечно, можно. Но в глазах остальных это будет выглядеть, будто бы ты униженно просил прощения, вымаливая жизнь на коленях, после чего ты долго не проживешь в городке. Когда люди от тебя отвернутся, ты запряжешь фургон и уедешь далеко-далеко. Туда, где никто не знает о твоей трусости.

* * *

Остановился я только тогда, когда восток начал светлеть. Мышцы тела ныли, но не так чтобы сильно, благодаря телу Джека Льюиса, которое чувствовало себя в седле, как дома, больше давали себя знать не до конца зажившие раны и, конечно, слабость. Именно из-за нее я почти сполз с седла, чтобы тут же растянуться на траве. Какое-то время я просто лежал, не двигаясь, набираясь сил. Степь была полна звуков. В густой траве жужжало, стрекотало, шуршало, а над головой сначала защебетала какая-то птаха, затем ее пение подхватила другая, за ней – третья. Я наслаждался тишиной, спокойствием и… неподвижностью. Лошадь, кося на меня время от времени карим глазом, с удовольствием хрустела сочной травой. Спустя какое-то время я вдруг понял, что зверски хочу пить. С трудом поднявшись, подошел к лошади. При моем приближении она сделала несколько осторожных шагов вбок, но не стала сильно возражать, когда я начал копаться в притороченных к седлу сумках. Неожиданно за спиной раздался шорох. Револьвер словно сам прыгнул мне в руку. Взведя курок, я встревоженно вглядывался и вслушивался в окружающее пространство. Наконец, ближайшие кусты раздвинулись, из них высунулась мордочка любопытного зверька, наподобие сурка.

«Чтоб тебя!» – с облегчением подумал я, но чувство настороженности не сразу оставило меня, заставив оглянуться вокруг себя.

Это было странное, никогда раньше не испытываемое, ощущение. Кругом, насколько хватало человеческого взгляда, раскинулось безбрежное море травы, уходящее за горизонт. И ты совершенно один. Я словно оказался на необитаемом острове, вдали от городов и людей. С трудом освободившись от захлестнувшего меня чувства одиночества, я приступил к исследованию содержимого мешков. В них был запас патронов, две большие фляги с водой и вяленое мясо с лепешками. Помимо продуктов и патронов в одном из мешков я обнаружил тючок с одеждой. В скатке за седлом лежали свернутые одеяло и пончо. В кожаном чехле, притороченном с левой стороны седла, лежал винчестер. Оглядев доставшееся мне имущество, я открутил крышку фляги и с минуту жадно глотал воду. Напившись, вспомнил о лошади. Шаря взглядом в поисках емкости, наткнулся на брошенную в траву шляпу. Вылив в нее полфляги воды, я сунул своеобразным ведром в морду коня. Тот двумя глотками осушил его, потом пару раз ткнулся носом во влажную подкладку, требуя добавки, но я не знал, когда нам в этой бескрайней степи может встретиться источник с водой, поэтому решил попридержать запасы.

Ни есть, ни спать мне не хотелось, и я решил, пока есть время, надо разобраться с оружием. Сняв одеяло, разложил на нем весь арсенал. Винчестер, дробовик со спиленным прикладом и маленький револьвер для скрытого ношения. Обнаружив на дробовике веревочную петлю, перекинул ее через плечо, затем под мышку – и вот дробовик висит на груди. Для стрельбы одной рукой.

«Так мне это о ней говорили! Хм. Для скрытого ношения… – руки сами взяли цветастую накидку мексиканского происхождения. – Как же ее… А, пончо!»

Сунув голову в прорезь, я набросил накидку на плечи. Затем осмотрел себя:

– Несколько ярко, но сидит неплохо. И дробовик почти не видно. Ну-ка попробуем! Пиф-паф! Хм.

«Уловка нехитрая, но ведь сумел же Льюис взять два банка! Правда, если местные банки похожи на здешних людей, то их только ленивый не ограбит».

Немного потренировавшись с дробовиком, перешел к винчестеру. Несколько раз зарядил и разрядил его, а когда разобрался в работе механизма, засунул его обратно в чехол, а затем взял в руки маленький револьвер, предназначенный для скрытого ношения. Он имел довольно большой калибр для своих размеров и прикрепленную к нему петлю. Прикинув конструкцию, я понял, что с помощью этой петли револьвер крепится на руке. Еще немного покрутил его в руках, после чего снова завернул в тряпицу, из которой его достал. Убрав арсенал, скинул тряпье и стал одевать припасенную для меня одежду. С одеждой проблем не было, зато с сапогами я изрядно намучился. Они не имели ни шнуровок, ни застежек, а держались на ногах за счет их плотного облегания. Затем, несмотря на то, что есть не хотелось, заставил себя перекусить, после чего стал собираться в дорогу.


Вечерело. Умолкли голоса птиц. Сизые сумерки опустились на землю, и я уже начал подумывать о ночевке, как неожиданно заметил странное поведение лошади. Она тянула морду в сторону, при этом прядая ушами. Что-то чувствовала, но что? Может, воду? Опустив поводья, дал ей волю, а несколько минут спустя заметил яркий отблеск. Костер.

«Погоня? Но костер горит в той стороне, куда я еду. Да и откуда они могут знать, в какую сторону я поехал? Пусть даже это не погоня, но у костра могут сидеть разные люди. Бандиты, ковбои, конокрады, торговцы. Вдруг кому-нибудь из них понравится моя лошадь или меня узнают, как Льюиса? Объехать костер по дуге? И сколько так ехать, а главное, куда?»

Не успел я прийти к какому-либо выводу, как за меня все решили. Неожиданно со стороны огня раздалось звонкое ржание, и моя лошадь не замедлила откликнуться на зов. А будь, что будет! Единственное, что сделал, перед тем как направиться к людям, то достал из чехла винчестер и положил его перед собой. Уже подъезжая, понял, что это ковбои, перегонщики скота, так как большое темное пятно за их спинами оказалось стадом, которое гонят на продажу.

Въехав в круг света, я встретил внимательные, настороженные взгляды двенадцати человек, расположившихся у костра, и автоматически разделил их на три группы. К первой группе относились семь парней в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, сидевших на расстеленных одеялах, ко второй – отнес трех человек со смуглой кожей и оливковыми глазами. Это были мексиканцы, судя по их сомбреро и пончо. Они сидели отдельно от остальных. В третью группу включил двух человек, возрастная планка которых явно превышала возраст любого из ковбоев, сидевших вокруг костра. По их загорелой, дубленой коже лиц, прорезанных морщинами, я мог только сказать, что им обоим далеко за сорок. Один из этих двоих с кряжистой фигурой и цепким взглядом явно выделялся из ряда обыкновенных людей, от него веяло энергией и властностью.

«Похоже, он здесь босс».

Оказавшись в перекрестье взглядов, я замялся, не зная, что обычно говорят в подобных случаях, а потом решил: чем проще – тем лучше.

– Привет, парни! Кофе угостите?!

Взгляд старшего ковбоя, перед тем как ответить, скользнул по моему винчестеру. Я понял его как намек, сразу убрав винтовку в чехол.

– Слезай с коня, незнакомец. Для хорошего человека ни тепла огня, ни кофе не жалко.

Но стоило мне только слезть с лошади, как из темноты, в круг света, выехали два молодых ковбоя на лошадях. У одного через луку было перекинут винчестер, у второго в руках был дробовик. Задержавшись с минуту, чтобы рассмотреть гостя, они развернули лошадей и ускакали обратно в ночь. Расстелив на траве одеяло, я снял оружейный пояс и кинул рядом с собой, на траву. Мне налили в кружку из стоящего на углях кофейника черную жидкость, после чего перестали обращать на меня внимание. Искусственное безразличие словно отделило меня от этих людей, выведя меня из их круга, хотя при этом как в них, так и в их изредка бросаемых на меня взглядах не было ни малейшей враждебности. Первым пришло облегчение. Меня не узнали. Затем пришло раздражение, смешанное с неловкостью. Словно я оказался в гостях, где все друг друга хорошо знают, общаясь между собой, а тебя, незваного гостя, просто не замечают.

«Никто даже не спросил моего имени. Так принято или я сделал что-то не то?»

Пока я недоумевал, разговоры у костра шли своим чередом.

– Знавал я когда-то одного ковбоя, – начал молодой вихрастый парень, сворачивая самокрутку и хитро поглядывая вокруг. – Исключительно исполнительный был человек. Дай ему только задание сделать то-то и то-то, он и рад стараться. Как-то однажды посылает его босс пригнать на ранчо всю живность, что бродит к югу от горного хребта. До вечера ковбоя никто не видал, а как стало темнеть, глядь – идет и ведет с собой сто двадцать семь голов крупного рогатого скота, тридцать овец, три снежные козы, семь индюков, рыжую рысь и двух медведей… И это еще не все – он заклеймил их всех до единого!

Взрыв хохота был такой силы, что казалось, он достиг самих звезд. Только смех стал стихать, как прорезался голос очередного юмориста.

– А чего?! Все верно! Только насчет овец соврал, – с невинным видом произнес сидящий рядом крепыш с красным платком на шее, сбитым набок. – Коровы и овцы в одном стаде не ходят.

Новый взрыв хохота взорвал тишину. Отхлебнув черной и горькой жидкости, которая только запахом напоминала кофе, я стал прислушиваться к разговору босса с пожилым ковбоем. Там шел степенный разговор о ценах на говядину, торговце Джексоне и даст ли он цену, как в прошлом году. Мексиканцы просто сидели, молча, глядя в огонь. От нечего делать снова прислушался к разговорам молодежи, тем более что те уже перестали травить анекдоты.

– Тим, ты Сэма Сандерса, помнишь?

– Помню. У парня есть только две радости в жизни. Виски и драка. А что с ним приключилось?

– Повесили его.

– Да ну! За что?!

– Через его же дурость! Помните, шайку конокрадов словили, Норта Твидла. Их еще в Форт-Брауне судили. Народ съехался со всех сторон поглядеть, как их вешать будут. Ну и Сандерс, конечно, приехал. И сразу в салун. Кинул в себя несколько стаканчиков виски, после чего решил выяснить отношения с человеком, стоящим рядом с ним у стойки. Начали они махать кулаками, пока Сэм за нож не схватился. Не успел он и глазом моргнуть, как на него народ, сидевший в баре, насел. Скрутили и за решетку кинули.

– А вешать-то за что? Он же…

– Да молчи ты! Дай дослушать! – зашикали на парня, перебившего рассказчика.

– Через час после драки состоялся суд. Собирались вешать четырех конокрадов, а повесили пятерых. Вместе с Сэмми Сандерсом.

– Как так? Его за что? Как такое случилось? – со всех сторон раздались недоуменные голоса.

Ковбой затянулся последний раз, кинул окурок папироски в костер, выдержал паузу, как и положено умелому рассказчику, и только потом продолжил:

– Забыл вам сказать, что судья, который председательствовал, имел здоровенный синяк под левым глазом. И был это не кто иной, как Рони Пайпер.

– Так это он с судьей подрался?! Вот придурок!

– Тогда все поня-ятно-о! – протянул один из ковбоев. – Одна кличка этого судьи сама за себя говорит. «Вешатель».

– Парни, это не тот ли судья, который вешает всех подряд, без разбора?

– Этот. Ни одного приговора не отменил.

– Говорят, он уже сотню человек повесил.

После этих слов наступила тишина. Наступившим молчанием воспользовался старший ковбой:

– Хватит языки чесать, парни! Ложитесь спать!

Ворчание ковбоев было чисто символическим жестом недовольства, потому что, не успели они завернуться в свои одеяла, как мгновенно заснули. Вслед за ними улеглись мексиканцы. Некоторое время я еще смотрел на огонь, а потом и сам последовал их примеру.


Когда я проснулся, вокруг никого не было, зато в отдалении были слышны звуки движущегося стада – глухой рев быков, недовольное мычание коров, звонкое ржание лошадей. Поднял голову. Костер догорал, а синий дым, клубясь, вздымался к начавшему светлеть небу. Пожилой ковбой, беседовавший вчера у костра с боссом, сейчас запрягал в фургон лошадей. Даже не повернув головы в мою сторону, он закричал:

– Завтракать будешь?! Еда на тарелке! Кофейник на углях!

Встал я с трудом. Рана в груди и натруженные мышцы давали о себе знать. Ополоснувшись, сел на свернутое одеяло возле затухающего костра. Закончив грузиться, ковбой подошел ко мне.

– Наливай себе кофе. Ешь. Я тоже с тобой кружечку выпью, – присев рядом, он взялся за кофейник. – Меня зовут Билл Лоутон. «Метатель еды».

Увидев недоумение в моих глазах, пояснил:

– Это такое прозвище. Я повар.

Кивнул ему головой, что понял, а затем впился зубами в жареное, чуть тепловатое, мясо, с такой жадностью, словно голодал, как минимум, неделю. Тарелка опустела в три минуты. Несколько секунд соображал, обо что вытереть жирные пальцы, наконец сорвал несколько пучков травы и вытер руки. Взял кружку с налитым кофе. Повар, наблюдавший за мной, нейтрально заметил:

– Ковбой бы вытер руки о сапоги.

Попытка вывести на разговор. Дескать, если не ковбой, то кто ты? Поговорить хочешь? Пожалуйста. Мне как раз надо узнать про дорогу, так почему не у него?

– Меня зовут Джек Форд. Спасибо за еду. Было очень вкусно.

Ковбой только кивнул головой, соглашаясь с моей оценкой его стряпни. Я подумал, что раз мы познакомились, приличия соблюдены, то можно приступить к расспросам, но Лоутона, похоже, интересовал только сам процесс поглощения утреннего кофе. Пришлось самому продолжить разговор:

– Слушай, Билл. Я тут, похоже, немного заплутал.

Повар повел себя так, словно я говорил не с ним, а сам с собой. Поставив кружку на камень, достал кисет и трубку, затем последовал неторопливый процесс набивки трубки.

– Мне бы хотелось как можно быстрее достичь железной дороги, чтобы добраться… до Нью-Йорка.

Лоутон сделал первую затяжку, затянулся.

– Бежишь?

Я поперхнулся кофе и закашлялся. Вопрос ударил не в бровь, а прямо в глаз.

– Бегу… гм, от себя.

В принципе, я сказал правду. Я бежал от «славы» Джека Льюиса.

– Где-то… я уже это слышал.

Он задумался, потом, словно просветлел лицом.

– Ты с востока. Угадал?

«С востока? Он, очевидно, имеет в виду, что я прибыл с Восточного побережья. А почему бы и нет!»

– Угадал, Билл.

Повар самодовольно усмехнулся и начал мне объяснять, как ему в голову пришла эта светлая мысль:

– Это было год назад, в Додж-Сити. Как-то в баре, за стаканчиком виски, я разговаривал с одним мистером Лаковые Башмаки из Бостона. Набравшись, тот начал рассказывать о себе. Он, типа, газетчик. Вставил, как раз, эти самые слова. Он еще много чего говорил, и все как по-писаному. Вроде хотел «вдохнуть воздуха свободы». И прочий такой бред. Ты тоже в газеты пишешь?

– Не пишу.

– Акцент у тебя странный. Ты немец?

– Нет. Русский.

– Знавал я одного немца. Отто его звали. Неплохой был парень. Застрелили его в Додж-Сити. Хм. Россия? Вроде слышал, но не уверен, что речь шла именно о ней. Много тут вас, приезжих, в голове путается. Давно в Америке?

– Недавно, – подумав, добавил: – С полгода.

– Ну и как тебе?

– Пока трудно сказать.

– На востоке где был?

– Нью-Йорк. Оттуда прямо сюда.

После такого ответа мне осталось только молиться, чтобы повар не оказался родом из Нью-Йорка.

– А я из Кентукки. Там есть такой небольшой городок Битворт. Я там не был с четырнадцати лет. Как уехал, так и мотаюсь по стране. Я так понимаю, ты не был в тех краях?

– Не был, но мне хотелось бы понять, в какую сторону ехать, чтобы попасть к железной дороге.

– Если пойдешь с нами, точно до нее доберешься. Только мне кажется, тебе этот путь не подойдет.

Его слова меня сразу насторожили, но повар не заметил или сделал вид, что не заметил. Сделав очередную затяжку, он медленно выпустил дым в небо.

– Почему? – осторожно спросил его я.

– Все просто, парень. Стадо делает за дневной перегон от силы двадцать пять миль, значит, только недели через четыре, не раньше, мы увидим рельсы. Думаю, для тебя это слишком долго.

– Правильно думаешь, Билл, – с облегчением подтвердил я его слова.

– Странный ты человек, Джек. По твоему виду я бы решил, что ты родом с Запада, а по разговору – только что сошел с восточного экспресса…

Я сделал вид, что не заметил небольшой паузы, тогда Лоутон продолжил:

– Ладно. Мне уже надо ехать. Садись ко мне в фургон, поговорим по дороге.

За время нашего разговора я получил массу нужной и ненужной информации, а повар – возможность всласть почесать языком. Неторопливо и доходчиво он объяснял и рассказывал мне, как живут люди на Диком Западе.

– Наша жизнь далеко не сахар, как бы там, на востоке, ни думали, и все равно они сюда бегут, кто за новой жизнью, кто за свободой. Я вот, что скажу: свободу на хлеб не намажешь и вместо штанов не оденешь. Как и там, приходится на хозяина работать. Но-о, милые!! – некоторое время он кричал на лошадей и щелкал в воздухе кнутом, потом продолжил: – Вот за перегон скота хорошо платят, но за эти деньги парни работают по двенадцать – четырнадцать часов в сутки, день изо дня. К тому же наши деньги еще зависят от цен на мясо, от состояния скота, а также от самих торговцев. К тому же…

Меня заботы ковбоев мало трогали, поэтому я временно отключился, пытаясь систематизировать полученные сведения. Стадо гонят в Канзас, в Абилин. Этот город – скотоводческий центр, где его оценят, купят, погрузят в вагоны и отправят на восток. Город сравнительно большой, насколько это возможно для Запада, если судить по рассказу Лоутона. Уже через пару недель там будет настоящее столпотворение, когда начнут прибывать стада. Билл говорит, что в город вместе со скотом каждую неделю пребывает по четыреста – пятьсот ковбоев, поэтому нетрудно будет затеряться среди такой толпы, а затем незаметно сесть на поезд. Но четыре недели… За это время все что хочешь может случиться. Правда, Лоутон утверждает, что я могу быть в Абилине уже через восемь – десять дней, если поеду сам, но большая часть пути проходит по обжитым местам, а значит, встречи с представителями закона мне никак не избежать. Второй путь – двигаться к океану. Достигнуть порта, а там сесть на пароход – и поминай, как звали! Но этот путь, как я понял из сравнительной географии Лоутона, почти в два раза длиннее, а главное, он находился в том направлении, откуда я бежал.

«Дубль два. Джек Льюис, пройдите, пожалуйста, к эшафоту. Нам необходимо переснять сцену с вашим повешением».

Третий путь был самым простым и в то же время самым сложным. Просто взять и поехать в направлении железнодорожных путей через равнину. Если держаться правильного направления, то, по выражению Лоутона, «морда твоей лошади уткнется в рельсы через четыре-пять дней». Там уж как повезет. Можно встать на пути паровоза, а можно вскочить на тормозную площадку вагона, когда поезд резко снижает скорость, например, при крутом повороте. Лучше, конечно, найти станцию. Но трудность этого пути заключалась не в способе посадки на поезд, а в поисках воды. Места, по которым придется ехать, по большей части, пустынные, неисследованные.

«В этих местах я проскочу незамеченным, но только что делать с водой? Взять запас. А если собьюсь с пути?»

– Чего задумался, парень? Едем с нами! Знаешь, как говорят про Додж-Сити?! «Здесь можно нарушить все двенадцать заповедей и умереть. И всё в один день». Так я тебе вот что скажу, Абилин не хуже. Сначала, как следует, отмокнем в ванне. Потом переоденемся во все новое и в салун. Пропустим несколько рюмочек, пообедаем, а там уже каждому свое. Я – за игорный стол, а ты с парнями – в танцзал. Они большие любители вскапывать пол мотыгой с ситцевой королевой!

Я посмотрел на него вопросительно, пытаясь одновременно понять, что может означать эта странная фраза.

– Слушай, Джек, я все время забываю, что ты не наш. Это чисто ковбойское выражение означает: танцевать с женщиной. Хотя, по правде говоря, топтание на месте, при этом стуча каблуками в пол, вряд ли можно назвать танцем. Уж поверь мне, я успел кое-что повидать в жизни. Как-то я был приглашен на свадьбу дочери мирового судьи. Так вот там…


Все же я решил рискнуть, избрав третий путь. Еще сутки я пропутешествовал с ковбоями, а утром расстался с ними. Честно говоря, трое суток в седле здорово меня вымотали, и если бы не большая часть второго дня, проведенная на кучерском сиденье, рядом с Лоутоном, я бы просто сейчас рухнул на землю и лежал неделю без движения. Болела каждая клеточка тела. Горела грудь. Даже заныло раненое плечо, хотя я уже думал, что больше не придется о нем вспоминать, но, несмотря на боль, настроение у меня было приподнятое. Со слов повара мне стало известно, что если погоня не настигает беглеца в первые сутки, то власти поиски прекращают, переходя к стандартным мерам: расклейке розыскных листков и повышению награды за голову. Если я все правильно понял, мне ничего не угрожает до тех пор, пока буду придерживаться безлюдных мест и объезжать населенные пункты. Правда, и помимо закона на Западе хватало опасностей, но тут все зависит от тебя самого. Кто кого опередит. Напряженность за эти дни постепенно сошла, и я мог позволить себе несколько расслабиться. Прошло не менее двух часов, как я расстался с ковбоями, и, хотя проспал восемь часов, отдохнувшим себя не чувствовал, так как эти трое суток постоянного движения прилично подорвали мои силы. Лошадь, словно почувствовав мое состояние, сама перешла с легкого галопа на шаг. Я пытался бороться со сном, но, видно, в какой-то момент проиграл бой, закрыв на мгновение глаза. Проснулся оттого, что лошадь встала. Судя по положению солнца, спал часа полтора, не меньше. Как только я не грохнулся с лошади и не свернул себе шею? Скорее всего, тут опять было дело в навыках тела настоящего Джека Льюиса. Мозг отключился, предоставив всю власть инстинктам и навыкам бандита, который всю свою сознательную жизнь провел в седле, чего нельзя было сказать обо мне. Мои навыки работы с лошадью ограничивались только полутора месяцами общения с этими животными. Эта командировка стояла особняком от обычных заданий, которыми мне обычно приходилось заниматься.

«Странно. Прожил одну жизнь, теперь живу другой… А ведь в свое время мне часто приходилось жить по чужим паспортам, то есть жить чужой жизнью. Как и сейчас. Но эта жизнь, не как те. Она другая. Интересно, для чего она мне дана? – я в который раз задал себе этот вопрос, но, так же как и раньше, не смог получить ответа. – Все. Хватит забивать голову тем, на что нет и, скорее всего, никогда не будет ответа! Мне дали направление на восход, но при этом надо было забирать чуть левее, тогда я выйду на источник. А я, судя по солнцу, ехал правее».

Только я успел развернуть лошадь в нужном направлении, как раздался еле слышный звук, типа громкого щелчка, при этом он явно не принадлежал к местному животному миру. Вот еще один, и еще. Теперь не трудно было определить, что где-то вдали идет перестрелка. Я привстал в стременах. В той стороне виднелись какие-то постройки. Если не вглядываться в них специально, то в потоках горячего воздуха и на таком расстоянии, они просто казались нечетким коричневатым пятном.

«Похоже, местные ребята развлекаются. Как у них тут принято. Сначала бандиты грабят мирных скотоводов. Потом меняются. Мирные скотоводы, озверев, гонятся за бандитами. Впрочем, это их игры и меня они не касаются».

Тронув поводья, я направил лошадь в нужном мне направлении, подальше от местных разборок, но, как оказалось, зря старался, уйти мне от них не удалось. Спустя два часа с левой стороны, в двухстах метрах, я заметил стоящую без всадника лошадь.

«Засада!» – эта мысль пулей заставила слететь с седла, заодно прихватив из кожаного чехла винчестер. Лежа на земле и высматривая потенциального противника, я одновременно пытался проанализировать ситуацию.

«Местная уловка? Оставил лошадь, как приманку, а сам затаился и ждет, пока кто-нибудь клюнет на нее. Вообще-то глупо. Спит? Ты же заснул, причем сидя на лошади, а ему что нельзя? М-м-м… Хотя, может, там лежит раненый или убитый? В таком случае забрали бы его лошадь. Хм. Хрен поймет этих аборигенов! Что теперь делать? Подобраться к нему или на коня и вскачь? Тьфу!» – Я злился на себя и ничего не мог с этим поделать, так как опять сложилась одна из ситуаций, из-за непонимания которых я чувствовал себя словно на другой планете, настолько все было чужим и незнакомым. С другой стороны, не лежать же здесь мне весь день, решил я, да и натура, привыкшая к риску и постоянной готовности к действию, взяла вверх. Мелкими перебежками, с винчестером наперевес, я быстро пересек открытое пространство, время от времени припадая к траве. Лошадь при виде меня легонько заржала и попыталась отойти, но не смогла, так как ее удерживал повод, зажатый в левой руке лежащего без сознания человека. Быстро осмотрел тело. Итоги были неутешительны. Два ранения в бедро и грудь, к тому же он потерял много крови. Судя по всему, он был ближе к смерти, чем к жизни.

«Хорошо хоть без сознания. Умрет, не мучаясь».

Мои мысли отражали не равнодушие к человеческой жизни, а практичность. Работа приучила меня быть холодным и расчетливым, а в жизни – деловым и практичным. Вот и сейчас перевязка могла помочь этому человеку, как мертвому лекарство. Он был еще жив только потому, что лежал неподвижно. В этой ситуации я ничего не мог для него сделать, кроме как похоронить. Впрочем, даже это было проблематично, так как лопаты у меня с собой не было. Поднявшись с корточек, внимательно осмотрелся, но вокруг, насколько хватало взгляда, никого не было. Тогда я подошел к лошади, собираясь порыться в чужих дорожных сумках, как та, подняв голову, шумно фыркнула.

– Спокойно, лошадка, спокой… – не успел я договорить, как услышал за своей спиной хриплый, полный боли, негромкий голос:

– Ты… Джек… Льюис?

Змея не делает такой быстрый бросок, с какой скоростью я развернул ствол винчестера на голос. Лицо незнакомца кривилось от страданий, но глаза смотрели ясно, словно боль их не коснулась.

– Подойди… ближе… – Тут боль снова заставила его скривиться. Помолчав, он продолжил: – Я умираю?

Подойдя к нему, я еще раз оглядел горизонт, только потом опустился на колени перед раненым.

– Да. Я ничего не могу сделать. Начни я сейчас перевязывать твои раны, то, скорее всего, этим убью тебя. Ты потерял слишком много крови.

Он продолжал смотреть на меня, словно хотел услышать от меня что-то еще. Мне трудно было представить, что может ждать человек в подобной ситуации. Помощи? Молитву? Хотя по его жесткому лицу, пристальному взгляду и мощному телосложению не скажешь, что такой человек может просить и унижаться перед кем-то, все же я решил прояснить этот вопрос, хотя бы для себя.

– Если тебе так будет легче, я могу перевязать тебя.

– Не… надо. Воды.

Снял с его лошади флягу и напоил раненого.

– Лучше… стало…

С минуту мы смотрели друг на друга.

– Ты… здесь… зачем?

– Ехал мимо. Ты откуда меня знаешь?

– Я… Барни… Фергюссон. Агентство… Пинкертона.

Теперь было понятно, откуда он меня знает. Такие, как он, должны были все знать о наиболее «популярных» бандитах. Это их работа. Особенно, если он работает здесь, на Западе.

«Кстати, зачем он здесь? На кого охотится? Может, на меня?»

– Слышал о таком. Так что тебя привело в эти края?

В его взгляде явственно проступило удивление. Видно, я должен был отреагировать на него как-то иначе. Черт! Я же разыскиваемый властями преступник! Мне положено, услышав подобные слова, хищно оскалиться и, достав нож, начать пробовать его остроту пальцем, перед тем как начать нарезать на лоскуты представителя закона.

«Черт! Все время забываю об этом бандите Льюисе!»

– Ты… точно… Льюис?

Этот вопрос неожиданно навел меня на оригинальную идею. В какой-то мере, она могла скрасить последние минуты жизни этому человеку.

– Слушай, Барни. Ты все равно умираешь, поэтому тебе могу признаться. Я не тот Джек Льюис, о котором ты слышал. Мой дух, душа или сознание, назови, как хочешь, переместился из будущего на сто сорок лет назад, оказавшись в теле бандита Льюиса. Звучит, как бред, но это правда.

В глазах агента зажглись искорки интереса. Даже лицо перестало выглядеть восковой маской.

– Значит, душа бессмертна? – его голос дрожал, но фраза прозвучала ровно и четко, словно жизнь нашла в нем новый источник силы.

– Честно говоря, не знаю. Но то, что произошло со мной – свершившийся факт.

– У тебя странный акцент… И говоришь ты… как учитель. Может, в твоих словах… А-а-а!

Стон прервал его слова. Гримаса боли стянула лицо. Мне показалось, что он уже отходит, но агент оказался крепче, чем я думал. Чувство долга этого человека оказалось таким сильным, что сумело в последний момент вырвать его душу из лап смерти.

– Я… приехал сюда… за мальчиком. Отыщи его.

Я несколько опешил от такого необычного заявления, но смолчал. Пусть надеется, если ему так нравится. Тут бы самому ноги унести, а он мне предлагает заняться поисками какого-то мальчишки.

– Выполнишь… получишь деньги… в Нью-Йорке. Кармашек… в моем поясе. Тайник… в седле. Дневник… Там все.

Его голос слабел с каждой секундой. Черты лица, и без того худого, окончательно заострились.

– Кто в тебя стрелял, Барни?

– Грогги… Мексиканец. За голову… награда. Хотел зара… ботать. Их там… осталось… трое. Я убил…

Он с трудом выговаривал слова, гаснущее сознание заставляло его делать перерывы, съедать окончания слов, как вдруг его губы замерли на полуслове. Глаза слепо уставились в бездонную синь небес.

– Покойся с миром, Барни Фергюссон.

Я встал с колен. Минуту молчал, отдавая дань усопшему. Затем посмотрел в ту сторону, где слышал выстрелы и где, по словам Фергюссона, должны находиться бандиты.

«Мне нужны деньги? Мне нужны деньги! Особенно, когда в наличии только двадцать баксов, которые мне подкинули братки-бандиты в одну из сумок. На бедность, что ли, дали? Мне ведь нужно билет на паровоз купить, одеться как человеку, да и в дороге надо чем-то питаться. Требовать премию за голову «Мексиканца» у властей чревато неприятностями, когда ты сам в розыске. Так как быть с деньгами? Дилемма: или банк грабить, или с бандитами разбираться. Но банк еще найти надо, а бандиты рядом, поблизости. Правда, сразу напрашивается вопрос: стоят ли они подобного риска? С другой стороны, раз за голову главаря назначена награда, по мелочам ребята не работали. Отсюда вывод: денежка у них есть!»


Глава 4

Глаза Сида полыхнули волчьей злобой, но в глубине его сердца сидел страх. Он должен, должен убить этого грязного койота, убить сейчас! Рука рванулась к револьверу, и в этот же миг Сид увидел огненный цветок, расцветший на стволе винчестера. Что-то тяжелое ударило его в грудь, и тело моментально онемело до самых кончиков пальцев на ногах. С тупым упорством Сид начал поднимать ставший в одно мгновение таким тяжелым и неподъемным револьвер, глядя поверх его ствола. Он сумеет справиться, он сильный! Сейчас эта крыса кладбищенская свое получит! Палец нажал на спусковой крючок. Тяжелый револьвер в руке Сида дернулся, и он увидел пламя на конце ствола, а уже в следующую секунду улица неожиданно покачнулась, и окружающий мир вдруг стал расплываться перед его глазами, теряя привычные четкие очертания. Он даже не заметил, как оказался на коленях. Странно. Большие красные капли в серой пыли… Кровь. Моя… кровь?

* * *

Убежищем бандитов был город-призрак. Таких городков немало оставалось после очередной волны иммигрантов, прибывающих на Запад в поисках лучшей доли. Они основывали городки, начинали жить, затем бросали, заслышав о золотоносных жилах, где самородки лежат прямо на земле, о тысячных стадах ничейных коров, бродящих по зеленым лугам. Почему именно это место привлекло внимание переселенцев, мне не удалось понять, да я и не сильно хотел это знать. Но в любом случае какой-то существенный фактор, заставивший людей основать на этом месте поселение, мне в глаза не бросился. Ничего похожего на рудник. Земля также казалась нетронутой. Полуразрушенные стены домов из самана, провалившиеся крыши, глядевшие черными дырами окна – все говорило о том, что городок был на пути к полному исчезновению.

Я въехал в город-призрак открыто, не таясь, ведя за собой в поводу лошадь с перекинутым поперек седла трупом Фергюссона. Не зная ни планировки городка, ни точного количества бандитов и места их базирования, я решил действовать открыто. Исходил из того, что мое открытое появление с трупом законника удержит их пальцы от спусковых крючков на какое-то время, а если дело дойдет до переговоров, то мне будет что им предъявить в качестве доказательств, что я свой. А там… как говорится, «ничего личного».

– Эй, ты! Стоять! – голос раздался из пустоты одного из развалившихся домов. – Ты кто?!

– Не узнаешь?! – Я кивком головы указал на свисавший с лошади труп. – Мне пришлось за вас работу доделать!

Из пролома стены ближайшего дома осторожно показалась фигура бандита, державшего в руках винчестер. Некоторое время он вглядывался в труп, затем потребовал:

– Скинь его!

Я подтянул вторую лошадь за повод, после чего сдернул тело на землю. Труп тяжело, с глухим стуком упал на землю. Бандит, крадучись, не спуская с меня глаз и ствола винчестера, подобрался к трупу, затем неожиданно закричал:

– Сид! Возьми его на мушку!

– Взял, Берт!

Я осторожно повел глазами в сторону голоса. Самого бандита я не увидел, зато увидел, как из темного проема окна высунулись стволы дробовика. Берт еще секунду буравил меня злым взглядом, затем нагнулся над трупом. С минуту рассматривал, потом пробормотал, словно бы про себя:

– Вроде он.

Но в его голосе слышалось сомнение. Медленно распрямившись, повернулся ко мне:

– Ты кто?

– Джек Льюис!

– Льюис?! Тот самый?! «Белый Орел»?!

– Где Мексиканец?!

– Ты откуда знаешь, что здесь Мексиканец?! – подозрительность бандита снова подпрыгнула до небес, а ствол винчестера на уровень моей груди.

– От него, придурок! – я кивнул головой в сторону трупа.

Грязный, с длинными волосами, висящими сальными сосульками из-под помятой шляпы, Берт выглядел нищим бродягой, если бы не оружие и злой, подозрительный взгляд, выдававший в нем бандита.

– Чего тебе надо от Грогги?!

– Это я ему скажу!

Бандит замялся, не зная, как ему поступить. С минуту стоял в раздумье, потом крикнул:

– Сид!

– Здесь я, Берт! – отозвался невидимый Сид.

– Я отойду, а ты последи за ним!

– Одно лишнее движение, и он труп! – заверил своего приятеля невидимый мне бандит.

Развернувшись, Берт двинулся к развалинам, в которых до этого прятался. Осторожно, стараясь не раздражать Сида, я стал осматриваться, пытаясь определить, есть ли в засаде кто-нибудь, кроме этого бандита, но больше обнаружить никого и не смог. Не прошло и пяти минут, как появился Берт.

– Слезай с лошади!

Как только я оказался на земле, последовала следующая команда:

– Скинь оружейный пояс!

Я выполнил его приказание четко и без колебаний.

– Повернись спиной! Вроде ничего нет… Теперь пошли! Сид, смотри здесь в оба!

– Смотрю! – раздалось из темноты проема.

Бандитское логово оказалось недалеко. Из всех развалин этот дом, по крайней мере, имел четыре целые стены и большую часть крыши. Первое, что я увидел, переступив через порог, так это лежащего на топчане человека, который лежал на груде одеял, наброшенных на доски, голый по пояс. Торс бандита был неумело забинтован порванными на ленты рубашками. На его левом боку расползлось красное пятно. Из одежды на нем были сейчас только кожаные штаны. Сапоги валялись на земляном полу, рядом с курткой и рубашкой, а на самом верху груды лежало красивое, изукрашенное серебряными галунами, сомбреро. В правой руке он держал большой и громоздкий револьвер, который для удобства положил на ногу. Пока его глаза бесцеремонно ощупывали меня всего, каждую мою складку одежды, я сам с не меньшим любопытством рассматривал бандитского главаря, за чью голову власти были готовы платить деньги. Черные, глубоко посаженные, глаза, на щеках и подбородке жесткая, недельной давности, щетина, кожа грязная, нездорового оттенка, но что особенно отвратительной делало его физиономию, так это его улыбка. Словно приклеенная, не имеющая ничего общего с настоящим весельем, она выставляла напоказ его редкие желтые зубы, придавая ему тем самым сходство с оскалившейся собакой-бродяжкой.

– Ты Льюис? – его голос был низким, хриплым и злым.

– Что, не похож? – я ответил ему нарочито нагло, но в то же время спокойно, стараясь не спровоцировать бандита на конфликт раньше времени.

– Чем докажешь? – с нескрываемым подозрением продолжил бандит свой допрос.

– Татуировки хватит?

– Показывай!

Скинув куртку, я расстегнул ворот рубашки, после чего обнажил плечо. При моих движениях Мексиканец напрягся. Рука с револьвером чуть приподнялась.

– Нравится?

– Подойди поближе. Хотя нет. Стой на месте. Берт, глянь, что у него там.

Я даже не рассчитывал на такую удачу. Бандиты оказались еще более тупыми, чем я их себе представлял. Стоя за моей спиной, он не отставил винтовку в сторону и не взялся за револьвер, что дало бы ему возможность продолжать держать меня на прицеле. Нет же, он стал обходить меня с винтовкой в руках. Как только он приблизился, чтобы рассмотреть рисунок, я чуть развернулся, заставив бандита встать вполоборота к лежащему на топчане главарю, закрыв тому часть радиуса обстрела.

– Ты чего? – настороженно спросил Мексиканец при моем маневре.

– Плечо под свет подставляю. Чтобы было лучше видно.

Свет, в действительности, упал из одной из многочисленных дыр в крыше на плечо, высветив татуировку.

– Ну что там? – недовольно спросил главарь смотревшего на мое плечо бандита.

– Орел! – отрапортовал тот.

– Идиот! Ты мне скажи, он у него как на рисунке или нет?!

Теперь я вспомнил, что розыскные листы, присылаемые шерифам, помимо описания самого бандита иногда были снабжены его особыми приметами, о которых знали власти.

– Да я только раз видел его на той розыскной бумаге! Да и то пьяный! – Берт зло сверкнул глазами в сторону главаря. – Но это орел! А тот или не тот… Сам смотри!!

Лучшего момента и придумать было нельзя. Если до этого бандиты настороженно косились в мою сторону, не забывая держать руки вблизи оружия, то в эту секунду они просто забыли обо мне, бросая друг на друга злобные взгляды. Меня в свое время долго и жестко учили, как использовать подобные промахи противника. Рванув оружие на себя, я вывел бандита из равновесия, затем толкнул его на главаря. Краем глаза успел заметить, как ствол револьвера Мексиканца дернулся в мою сторону. Грохот выстрела сильно ударил по ушам. Берт, получив пулю в спину, дико заорал от боли, перед тем как рухнуть на своего главаря. Выдернув из-за голенища нож, я метнулся к главарю, пытавшемуся стряхнуть с себя стонущего бандита, чтобы высвободить руку с револьвером. Тонкое и длинное лезвие ножа, пробив горло сначала Мексиканца, а затем Берта, оборвало их никчемные жизни.

Нож, которым воспользовался, я нашел в дорожных сумках агента. Он представлял собой своего рода стилет. Позже я узнал, что в народе его называют «арканзасской зубочисткой». У меня был расчет без шума разобраться с главарем, но теперь надо было ждать появления остальных членов банды. В том, что те сбегутся на выстрел, сомнений не было, так как были почти зверями, живущими инстинктами, основанными на страхе, злобе и боли. Схватив винчестер Берта, я метнулся к окну. Осторожно выглянул, прислушался. Никого. Быстро перелез через проем и, обойдя дом, затаился за углом у его дальней стены. Через несколько минут послышались тихие шаги и хриплое, тяжелое дыхание бандита, затем ухо уловило два еле слышных щелчка.

«Взвел курки дробовика. Сид. Один. Идиот!»

Последнее слово относилось к действиям бандита, открыто ворвавшегося в дом. Мне даже не нужно было смотреть: я и так знал, что он делает, как и то, что будет делать дальше.

«Сейчас выскочит обратно, в поисках врага. Не найдя никого, прихватит общественную кассу и ударится в бегство».

Как и предполагал, бандит выскочил наружу, пробежал немного вперед, как вдруг неожиданно резко остановился. Я уже было выглянул из-за угла, чтобы проследить за тем, куда он пойдет, но в следующую секунду пришлось спрятать голову обратно. Снова пришлось полагаться на слух. Никаких сомнений не было – он возвращался обратно. Вот остановился рядом с дверью и сейчас, скорее всего, оглядывается по сторонам.

«Похоже, кроме Сида никого не осталось, а бандитская касса в доме главаря, раз он тут крутится. Начнем, помолясь!»

Подобрав камешек, бросил его так, чтобы бандит, повернувшись на звук, оказался ко мне спиной. Гром двойного выстрела разорвал тишину.

«Нервы у парня ни к черту!»

Выскочив из-за угла, взял на прицел бандита.

– Сид, ты не меня ищешь? Я здесь.

Бандит, начавший перезаряжать дробовик, услышав мой голос, замер на какую-то долю секунды, затем стремительно начал действовать, демонстрируя завидную реакцию. Не успел дробовик упасть на землю, как бандит уже разворачивался ко мне, одновременно выхватывая из кобуры револьвер. Я не стал ждать, пока он его достанет, сделав упреждающий выстрел. Так как должной подготовки в обращении с подобным оружием у меня не было, да и Сид находился в движении: только поэтому, целясь в плечо, я попал ему в живот. Получив пулю, бандит все же сумел достать револьвер и выстрелить в мою сторону, только после этого рухнул на колени. Подскочив к нему, ударом ноги выбил из руки револьвер. Превозмогая боль, бандит поднял голову. Я удивился тому, что прочитал в его глазах. В них не было ни мольбы, ни страха, только дикая звериная злоба.

– Где деньги?

Бандит криво усмехнулся.

– Кажется, я задал тебе вопрос, Сид?

– Шакал вонючий! Убивай – не скажу!

– Не хочешь говорить, тогда кричи!

Каблук с силой опустился на ладонь его правой руки, которой он опирался на землю. Тело бандита скрутила судорога боли, закончившаяся диким воплем. Чуть ослабив нажим, я спросил еще раз:

– Где?

Ответом мне был только хриплый стон, прорывающийся сквозь стиснутые зубы.

– Последний. Раз. Спрашиваю!

Каблук с силой впился в человеческую плоть, в ответ раздался вопль такой силы, что у меня аж зазвенело в ушах.

– Ска-ажу-у!! У-у-у!!

– Слушаю. Внимательно!

– В этом доме! А-а-а!! Ногу убери!

– Ну?!

– Закопаны в углу! Под горшками! А-а-у-у!!

В тайнике оказались две жестяные коробки из-под сигар. В одной лежало около полутора тысяч долларов в серебре и билетах американского казначейства, вторая – на две трети была заполнена кольцами, женскими украшениями, часами, величиной и обликом напоминающими луковицы. Перебрав все, я взял себе только серебряные часы-луковицу. Выгреб деньги из коробки, забрал лопату, которую до этого нашел в доме главаря, и вышел на улицу. Бандит надрывно стонал, лежа в луже крови. Подошел к нему. Как только моя тень упала на Сида, тот медленно, словно нехотя, поднял голову. Выражение его глаз не изменилось. Злоба и вызов.

– Ты прямо как зверь, Сид!

После моих слов на его губах появилось подобие улыбки, словно я его похвалил:

– Убей. Не хочу… долго умирать.

Я выстрелил ему в голову. Пуля, выбив фонтан из костей и крови, распластала по земле мгновенно обмякшее тело.


Перед тем, как закопать тело агента, я тщательно прощупал каждый шов в его одежде, но не нашел ничего достойного внимания, за исключением пятидесяти долларов. Последним был исследован пояс. Действительно, с его внутренней стороны оказался тайный карманчик, в котором лежал документ, удостоверяющий, что Барни Ферргюсон является сотрудником агентства Пинкертона. Далее шли его полномочия, а в конце были указаны его физические данные. Рост. Цвет волос и глаз. Особые приметы. Завершали документ заковыристая подпись и громадная фиолетовая печать. Пару минут раздумывал, что делать с бумагой, но потом решил ее уничтожить. Опасная улика для такого преступника, чью шкуру я сейчас ношу. Разорвав документ на мелкие кусочки, я развеял их по ветру, после чего приступил к исследованию вещей и седла.

В сумке, на самом дне, я нашел две вещи, тщательно завернутые в чистые тряпки. Шкатулка и лежащий внутри нее медальон в форме сердечка. Открыв его, я увидел слегка выцветшую фотографию маленького мальчика лет восьми. Минуту вглядывался в нее, потом попробовал достать ее оттуда, в поисках надписи на обратной стороне, но та оказалась намертво приклеенной. Защелкнув, положил обратно в шкатулку. Ее я осмотрел еще раньше. Черная, лакированная коробочка, инкрустированная серебром и выложенная изнутри синим бархатом. На крышке вензель из двух переплетенных букв «С» и «М». В ней, скорее всего, владелица хранила свои драгоценности. Отложив их в сторону, приступил к поиску тайника в седле. В нем я обнаружил несколько сложенных бумаг. Первые три бумаги относились к делу, ради которого сыщик прибыл в эти края. Копия церковной записи о замужестве Салли Брайен со Стивом Морисом. Затем шла копия церковной записи о рождении их сына Тимоти Мориса. Третья бумага являлась вырезкой из газеты, где говорилось о налете на почтовый дилижанс, где был убит охранник и тяжело ранен кучер. Фамилия убитого была Морис, а звали его Стив. Последним я просмотрел рабочий дневник агента, представлявший собой десять половинок обычного листа бумаги, прошитых крепкой ниткой. Три четверти из них были испещрены записями. По большому счету это был отчет о проделанной работе, где перечислялись фамилии, города, короткие пометки о собранной информации и денежные затраты.

«Судя по отчету, сначала он искал женщину с ребенком, перебирая городки, в которых они жили, один за другим. Шел по их следу через два штата. Стоп! Мне он сказал, что ищет мальчика. Означает ли это, что мать умерла? Или он собрался забрать его у нее?

Впрочем, это меня не касается. Последняя запись: название городка, а напротив него имя мальчика. Значит, мальчишка там? Ехал в… как его… Луссвиль, но не доехал. По пути наткнулся на Мексиканца и решил срубить немного денег. Как итог: жадность фраера сгубила. Городок искать не буду, если только по пути случайно на него не наткнусь. Так, пройдемся еще раз глазами, для памяти. Мальчишку зовут Тим Морис. Ему сейчас двенадцать-тринадцать лет. Луссвиль. Так, с кого требовать деньги за парнишку? Кто у нас заказчик?»

Снова внимательно перебрал бумаги, пытаясь найти какие-либо намеки, но ничего не было. Почти ничего. Исключение составляла пометка в самом начале дневника – отчета агента. «Адвокатская контора Торнтона». Рядом с ней стояла запись: оригинал. Если я правильно расшифровал, то адвокатская контора должна была получить оригиналы всех документов, которые удастся достать агенту по этому делу.

«Значит, Торнтон. Он – заказчик. Зато вот вопрос «зачем?» остается открытым. Может, его ищут родственники? Да и какая, к черту, мне разница? Деньги у меня есть. Остается только сесть на поезд, идущий на восток, и навсегда забыть об имени Джек Льюис. Если получится, то прихвачу с собой мальчишку. Деньги, они ведь лишними не бывают!»

Встав, отряхнул штаны, потянулся и отправился прочесывать развалины в поисках еды и воды. Мне хватило десяти минут, чтобы обнаружить полуразрушенный дом, разделенный на две части перегородкой, грубо сложенной из обломков стен близлежащих домов. Одна его часть была отведена под конюшню, вторая, которая имела крышу, под склад и кухню. Первым делом я отвязал коней и выгнал их наружу, а затем приступил к ревизии бандитского склада. Среди мешков и ящиков мне удалось обнаружить шесть дорожных сумок, принадлежавших членам банды, которые тут же принялся потрошить. Через некоторое время передо мной выросла куча вещей. Здесь была новая и старая одежда и обувь, как мужская, так и женская, часы различной формы и размеров, серебряные ложки и вилки, коробки с сигарами и пачки табака, две захватанные книжки с картинками и еще много всякого хлама, место которому было в лавке старьевщика. Я уже начал считать, что зря потратил время, когда на дне одного из мешков нашел шесть толстых золотых цепочек от часов. Закончив, я взял лопату и выкопал могилу Фергюссону, а затем установил на ней подобие креста с его именем. Уставший до предела, я неспешно занялся приготовлением ужина. Дал себе пару часов на отдых, после чего занялся освоением и пристрелкой оружия. До глубокого вечера, не жалея патронов, упражнялся в стрельбе. Мои навыки и сноровка росли с каждой минутой. Расстреляв большую часть бандитского запаса, решил, что, случись мне снова выйти на поединок с Сидом, пуля на этот раз легла бы туда, куда я хотел. Закончил чистить оружие уже в сумерках. Теперь мне надо было решать: остаться или уехать. Осторожность победила. Уложив в сумки все то, что посчитал нужным забрать, я тронулся в путь.


Я ехал, глядя перед собой, при этом чувствуя на себе любопытные взгляды горожан. Это был второй городок, который мне довелось увидеть, но и этого хватило, чтобы понять: все они здесь, как братья-близнецы, такие же пропыленные, прокаленные солнцем, с одной-единственной центральной улицей. На противоположных концах улицы лепились убогие домишки из саманного кирпича. Центр города представляла пара салунов вместе с отелем, бордель, контора шерифа, несколько магазинов и церковь. Даже не церковь, а церквушка, на которой не было даже колокола.

«Паршивая деревня. Убогая и пыльная».

Мое раздражение было вызвано не усталостью или напряженностью, хотя они также присутствовали, но при этом не являлись главной причиной. Просто, стоило мне увидеть вдали очертания городка, как страшно начало чесаться все тело, от головы до пяток. Шли пятые сутки в седле. Потный, грязный, с щетиной недельной давности, я мало чем отличался от Мексиканца, когда тот еще был жив. К тому же я выдохся. Мои не полностью зажившие раны, предельные физические нагрузки и постоянная напряженность привели меня в разбитое состояние, и чтобы восстановить силы, мне были нужны как минимум сутки полноценного отдыха. Конечно, можно было разбить стоянку в прерии, но отдых на жесткой земле и вяленое мясо, которое мне уже до смерти надоело, были не так привлекательны, как сон в мягкой постели после сытного, горячего ужина. Здесь, правда, риска было больше, но не намного, если хорошо подумать. Шансы, что меня здесь узнают как Джека Льюиса были пятьдесят на пятьдесят, и все же я решил рискнуть.

«Без основательной передышки я просто долго не протяну… – тут мои мысли засбоили при виде пышных прелестей проходящей через улицу женщины. – Черт возьми! Какая… Решено. Ванна. Горячая еда и нормальная постель. Где, что и почем – узнаю в салуне. Как сказал Лоутон: «Если что надо – иди в салун»».

Правда, все оказалось не так уж просто. Первую тревогу в моей душе подняли три молодых ковбоя, стоявших под навесом, рядом с коновязью. До этого они наблюдали за движениями пышных бедер, ходящих под узкой юбкой именно той самой женщины, которая привлекла мое внимание, а сейчас уставились на меня.

«С чего бы это? – сразу насторожился я. – Узнали?»

Сделав вид, словно интересуюсь вывесками, бросил несколько взглядов по сторонам и тут же все понял. Женщина, на которую глазели эти оболтусы, остановившись на пороге магазина, в этот самый момент откровенно и в какой-то мере нагло рассматривала меня. Эта женщина знала себе цену. Ее открытая блузка просто манила обнаженными плечами и скрывающейся под ней высокой грудью. Она относилась к тому типу женщин-самок, которых сразу хотелось завалить в кровать. Зная об этом, она сейчас этим откровенно пользовалась, заставив меня на какое-то время забыть обо всем. Во мне просто росло неуемное желание впиться губами в ее влажные, полные губы, ощутить под руками крутые бедра…

«Провались ты!..»

Усилием воли отогнав несвоевременные мысли, я повернул лошадь к салуну, снова мазнув взглядом по стоявшей тесной группкой троице. Их взгляды не предвещали ничего хорошего, настолько они были напряженные и злые. Быстро отведя взгляд, чтобы не раздражать их, я соскочил с лошади, передав поводья подскочившему ко мне вихрастому мальчишке, и сразу стал подниматься по ступеням.

– Доллар в день, сэр! – крикнул паренек мне уже в спину. Не оборачиваясь, согласно кивнул ему головой, одновременно толкая двухстворчатую дверь салуна. Моим глазам предстала длинная полированная стойка, за которой стоял бармен. За его спиной находился зеркальный буфет с полками, уставленными в несколько рядов бутылками. Пол был посыпан стружкой. В зале стояло полтора десятка столов со стульями. У дальней глухой стены был сколочен помост, на котором стояло обшарпанное пианино и табурет, на котором сейчас восседал маленький всклокоченный человечек, в данный момент разминавший пальцы. Над инструментом на стене висела доска с грубо намалеванными буквами: «Не стреляйте в пианиста. Он играет, как умеет». На крышке пианино стояло два подсвечника и бутылка виски с нехитрой закуской. С потолка на грубой цепи свисало подобие люстры с двумя десятками свечей. Сначала у меня мелькнула мысль о тележном колесе, но приглядевшись, понял, что это не так: «произведение искусства» явно была выковано местным кузнецом, судя по ее «изящной» отделке. Пробежав взглядом по салуну, я перешел к его посетителям. Группа покрытых пылью ковбоев, громко и возбужденно беседовавших до моего прихода, чему явно способствовали две бутылки виски, стоявшие перед ними на столе, сейчас замолкли и разглядывали меня, одновременно пытаясь понять, что собой представляет этот чужак. Благодаря встрече с ковбоями-перегонщиками, я уже мог отличать их по виду от остальных профессий этого века. Четыре картежника, занявшие столик у окна, меня также не заинтересовали, хотя бы потому, что имели большие животы и не имели на груди шерифских звезд, зато три человека, стоящих у стойки, наоборот, привлекли мое особенное внимание. Рядом с двумя мужчинами, с обветренными и опаленными солнцем лицами, стояли винтовки, прислоненные к стойке, а у молодого человека с простецким лицом, разговаривающего с барменом, висела звезда шерифа. Или помощника шерифа. При виде звезды я сразу подобрался, сжавшись, как стальная пружина, в ожидании реакции законника. Мужчины у стойки, бросив на меня по паре любопытных взглядов, вернулись к прерванному разговору, за столом ковбоев вновь возобновился громкий разговор о коровах и ценах на скот, а картежники снова зашлепали карты. Только шериф и бармен продолжали смотреть на меня, но в их взглядах не было даже намека на тревогу и настороженность.

«Не узнал. Или притворяется? Нет. Не узнал».

Я подошел к стойке. Бармен был плотный, крепкого сложения мужчина, с огромным «пивным» брюхом, что, впрочем, не мешало ему шустро перемещаться за стойкой.

– Что будем пить, приятель? Есть хорошее пиво и виски.

– Пива, – секунду я размышлял. – И то, что ты называешь виски. Стаканчик на пробу.

– Не сомневайся. Это то, что надо путнику, – осклабился толстяк за стойкой. – Отлично прочищает кишки после дорожной пыли.

Я кивнул, добавив:

– И чего-нибудь горячего.

Оглянувшись, словно в поисках свободного столика, еще раз обежал глазами зал. Нет, особого интереса ко мне никто не проявил. Успокоившись, сел за ближайший свободный стол, спиною к стене. Теперь я мог наблюдать как за шерифом, так и за входом. Винчестер также не поставил рядом, а положил на стол. Бармен, выйдя из-за стойки, поставив передо мной кружку пива и глубокую миску густого варева, от которого шел пар, стал с интересом разглядывать меня.

– За виски сам подойдешь. Первый стаканчик за счет заведения. Скупаешь скот?

В это время я с жадностью поглощал пиво, тем самым проигнорировав вопрос. Но толстяк никак не хотел отстать от меня:

– Цены на коров растут.

– В самом деле? – равнодушно спросил я, оторвавшись от пива.

– Точно растут. На этом можно заработать большие деньги, – продолжал говорить бармен, пытаясь вызвать меня на разговор.

Я поставил кружку на грубый стол:

– Хорошо прополоскал горло.

– У тебя странный акцент. Ты откуда?

Меня это липкое любопытство постепенно начало доставать:

– Еврей я. Не видишь, что ли? Ищу место для постройки синагоги.

– Ты еврей?! Синагога?!

Это было сказано достаточно громко и с таким удивлением, что лица всех присутствующих снова повернулись ко мне. Я понял, что шутка не удалась, а вернее, ее просто не поняли.

«Черт с вами, раз шуток не понимаете!»

Не успел я так подумать, как входные двери на петлях качнулись несколько раз, пропуская в помещение трех молодых ковбоев, которые так недружелюбно смотрели на меня.

Они вошли, держась неестественно спокойно.

– Я буду за стойкой… если что-то надо будет, – и бармена как ветром сдуло.

Гул в зале притих, люди стали говорить вполголоса. Нетрудно было догадаться, что никто из посетителей не хотел привлекать излишнего внимания этих парней. Не глядя по сторонам, те прошли мимо моего стола к стойке.

– Пива! – скомандовал один из них, потом все трое, как по команде, развернулись в мою сторону. – Слушай, Хэч!

– Чего, Билли? – откликнулся бармен.

– Чего у тебя дерьмом запахло? Раньше вроде как не воняло!

В зале мгновенно воцарилась тишина. Тяжелая, гнетущая тишина. После этих слов двое охотников, это мне стало понятно из их разговора, ни на кого не глядя, забрав свои кружки и винтовки, направились к самому дальнему столику. Помощник шерифа, хоть остался стоять у стойки, но постарался отодвинуться как можно дальше. Послышались звуки отодвигаемых стульев. Картежники, очевидно, решили, что пришло время подышать свежим воздухом. Мне не хотелось никаких проблем, но что делать, когда тебе их навязывают? Мой принцип: разрешать их в короткие сроки и с минимальными потерями. Первым попытку сгладить ситуацию предпринял бармен:

– Билли, не задирайся! Парень поест и уедет!

Но тот его словно и не слышал, глядя на меня в упор злыми глазами. Лицо головореза, в одно мгновение потеряв человеческие черты, превратилось в застывшую маску. Его дружки, не предпринимая никаких действий, только настороженно косили на меня глазами, видно, во всем полагаясь на своего главаря.

– И откуда же тянет? – тут он сделал шаг в мою сторону. Потом второй. – Сейчас определим. Ага, вот откуда.

Его движения были плавными. Он двигался, не расслабляясь и не сводя с меня глаз. Было видно, что ему не в новинку убивать людей.

– Так у нас появился еще один вшивый бродяга с конским навозом на сапогах!

Только сейчас в вязкую тишину врезался голос помощника шерифа:

– Остановись, Билли! Если прольется кровь, ты ответишь по всей строгости закона!

В следующее мгновение один из приятелей бандита, стоявший у стойки, неожиданно выхватил кольт и направил ствол на представителя закона:

– Заткни свою пасть, ты, чучело со звездой.

Билли, тем временем, продолжал наслаждаться ситуацией, чувствуя себя при этом крутым парнем. Еще бы! Мой винчестер лежал на столе. Револьвер в кобуре. Попытайся я их схватить, как в тот же миг получу пулю в лоб, а его оправдают, согласно местному законодательству, которое гласит: кто первым схватился за оружие, тот и виноват. Сейчас его сдерживало только мое молчание и мое спокойствие, но я понимал, этого хватит ненадолго. Отморозок уже перешел грань и был готов пролить кровь. Он просто жаждал крови. Его рука зависла над рукояткой револьвера.

– Ты что, бродяга, оглох?!

– Да слышу я тебя. Слышу. Не напрягайся.

– Наш город не для дерьма! Ты меня понял?! – он заводился все сильнее, посчитав, что я струсил. – Ты понял меня?! Отвечай, когда тебя спрашивают!

Моя рука по-прежнему была далека от оружия, что грело сознание отморозка возможностью безнаказанно убить человека. Все вокруг замерло. Воздух, люди, весь мир в эту секунду замер, затаив дыхание. Его рука еще ближе подползла к рукоятке револьвера:

– Ты дерьмо! Трусливое дерьмо!

– Пшел отсюда, урод безмозглый! – я выговорил это четко и громко.

Эффект не замедлил себя ждать. После этих слов у него, видно, полетели последние предохранители, отвечающие за самосохранение. Его правая рука рванула костяную рукоятку револьвера, а указательный палец привычно лег на спусковой крючок. Кольт уже выскользнул из кобуры, как грохот от выстрела разорвал тишину. Никто сразу и не понял, почему кольт так и не успел выстрелить, бессильно повиснув вместе с рукой. Бандит покачнулся, затем медленно опустил голову, с недоумением глядя на расползающееся на его груди пятно крови, и только потом рухнул ничком на посыпанный опилками пол. Посетители все еще продолжали недоуменно таращить глаза на труп, как у меня в руках оказался винчестер. Не успел отгреметь выстрел из небольшого револьвера, до этого лежавшего в моей левой ладони, как я уже снова нажимал на курок. Первым получил две пули в грудь бандит, державший под прицелом помощника шерифа. Его тело еще только начало оседать, как уже последний головорез с ужасом смотрел на ствол моей винтовки, а спустя секунду он завизжал по-заячьи, получив в живот пулю. С тяжелым стуком упала на пол кружка пива, а вслед за ней рухнул на колени бандит. Несколько секунд он смотрел, как льется кровь из-под его рук, зажавших рану, и только потом упал на бок. Ствол моего винчестера был уже направлен в голову стонущего бандита, как бармен вдруг воскликнул:

– Господи! Не стреляй!

Я словно очнулся. Быстро обежал взглядом зал, начав с лица потрясенного и испуганного бармена. Не лучше него смотрелся представитель власти, хватая воздух открытым ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Остальные посетители салуна, охотники и ковбои, округлив глаза и раскрыв рты, просто смотрели, как смотрят любопытные дети на фокусника, показывающего им свои трюки.

«Похоже, больше проблем не будет», – подумал я и опустил ствол винчестера, после чего обратился к бармену:

– Хэч, как насчет обещанного виски?! И не забудь – первый стаканчик за твой счет!

Бармен вздрогнул, несколько секунд смотрел на меня, словно не веря, что этот человек только что хладнокровно расстрелял трех человек, а теперь просит у него обещанную выпивку, но, вспомнив о своих обязанностях, сказал:

– Нет проблем, парень!

На стойке тут же появилась бутылка и два оловянных стаканчика. Не успев наполнить их, он схватил свой стаканчик и одним махом опрокинул его в рот. Опять налил и снова выпил, но только после третьей дозы его лицо приняло свой естественный цвет. Подойдя к стойке, я взял винчестер в левую руку, затем взял стаканчик, выпил, после чего аккуратно поставил его на стойку. Неторопливо повернул лицо к помощнику шерифа.

– Как ты думаешь, помощник, у меня будут проблемы… из-за стрельбы?

– Э-э… Не знаю. С Билли все ясно. И с Майком Спрэгом. Они были с оружием в руках, но Вильям… Тут ты нарушил закон, стреляя в безоружного человека. Ты должен был…

– В безоружного человека?! – перебил я его. – А что у него было в кобуре? Дамский веер?!

Моя шутка вызвала разрядку среди посетителей салуна, понявших, что я из разряда «хороших» парней. Среди ковбоев послышались смех и заковыристые шуточки. Насколько я уже знал, эти ребята, как и все ковбои, обладали грубым чувством юмора и страстью к каверзным проделкам. Вот и сейчас, не успели они перевести дух, как сразу начали острить:

– Круто завернул про дамский веер! Ха-ха-ха!

– Эй, Барт, забери у Вильяма веер, жену им вооружишь!

– Нет, Барт, ты ей лучше револьвер из дерева сделай! Ты же плотник!

– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Помощник буркнул, хмуро глядя на развеселившихся ковбоев:

– Вы на этих болтунов внимания не обращайте! Им бы только поржать.

– Бармен, еще стаканчик. А ты, Барт, продолжай.

– Что тут продолжать, – с тоской в голосе ответил помощник шерифа. – Мне тебя задержать нужно, до выяснения всех обстоятельств.

Судя по угнетенному виду Барта, тому явно не хотелось предпринимать какие-либо меры против человека, только что на его глазах выступившего против троих наемных стрелков и оставшегося победителем.

– Давай завтра со всем этим разберемся. Ты не против?

– Нет! Совершенно не против! – помощник явно обрадовался тому, что проблема разрешилась сама собой. – Может, к завтрему и шериф приедет, тогда еще проще будет.

– Как понять «проще»? Справиться со мной?

– Нет! Ничего подобного! Просто тогда ему надо будет решать, что с тобой делать.

Не удержавшись, я усмехнулся прямо в лицо мальчишке со звездой шерифа. Тот в ответ на мою усмешку попытался придать себе грозный вид, но вместо этого покраснел и потупил глаза.

«Все что мог, я уже сделал».

Выйдя из салуна, я начал спускаться по лестнице, как неожиданно остановился.

«Куда я прусь на ночь глядя? Ведь даже не спросил, где тут можно переночевать? Чертовы отморозки! Совсем с толку сбили!»

Лиловели сумерки. На подходе была ночь. Дальний конец улицы уже скрылся в полумраке. Фургоны, стоявшие в трех домах от меня, казались белыми расплывчатыми пятнами. Кое-где в окнах уже горели светильники, вырезая из наступающей тьмы светло-желтые квадраты.

«Странное время. Положил троих, а вокруг тишина. Впрочем, если такие мальчишки в помощниках шерифов ходят, тогда, конечно, спокойнее дома сидеть, закрывшись на два засова».

Мимо меня, вниз по ступенькам, грохоча тяжелыми ботинками, промелькнула фигурка мальчишки, чтобы сразу растаять в темноте. Нетрудно было догадаться, куда торопится паренек. Оповестить гробовщика и священника. Может, еще мэра… или местный отряд самообороны?

«Что-то я расслабился, стою здесь, как…» – и в подтверждение моих мыслей вдруг раздался легкий скрип петель за спиной, заставивший меня резко развернуться, держа наготове винчестер. В полосе света, у самых дверей, стоял помощник шерифа, при этом он старательно держал правую руку на виду, как можно дальше от кобуры.

«Интересно, этот мальчишка хоть раз стрелял из своего револьвера?»

– Я отправил мальчишку за врачом.

– Ему больно?

– Наверное… Да, конечно.

Его взгляд стал недоверчиво-недоуменным. Его можно было понять. Не в правилах Дикого Запада, чтобы стрелок проявлял сочувствие к тому, кого подстрелил.

– Может, добить его, чтобы не мучился?

– Нет. Нет! Ты…

– Успокойся! Это шутки у меня такие.

По его лицу было видно, что он уже не рад, затеяв этот разговор, к тому же я видел, что помощник нервничает даже больше, чем прежде. За столь малое время он уже два раза оглянулся в сторону гула голосов, несущихся из залитого огнем свечей салуна.

«В чем дело? Что он хочет от меня?»

– Эти парни не местные?

– Они с ранчо «Три семерки». Там половина таких… отпетых. Хозяин ранчо, Билл Скофилд, никак не может поделить землю вокруг родника «Солнечный луч» со Скотти Пертом… – помолчав, продолжил: – Вот оба и набирают… стрелков. Похоже, скоро у нас война начнется. Ты не… к Перту едешь?

В его голосе был страх. Он боялся меня, боялся готовой вот-вот разразиться войны скотоводов, но больше всего боялся ответственности. Ведь если я наемник Перта, то можно сказать, что война уже началась на его территории, в тот момент, когда он являлся Законом в городе, и теперь он боялся, что именно на него возложат вину за все произошедшее.

– Я у вас проездом.

Лицо молодого парня прямо просветлело от моих слов. Облегченно вздохнув, он заговорил более живым голосом:

– Послушай, я не знаю, кто ты, и, если честно сказать, то и знать не хочу. Если ты здесь проездом, то когда собираешься уезжать?

– Этот городок как называется? – ответил я вопросом на вопрос.

– Луссвиль.

– Ты мальчишку Тима Мориса, знаешь?

Вопрос застал помощника врасплох:

– Тима… Сироту? На конюшне должен быть. А что?

– Его родственники, со стороны отца, попросили отыскать мальчика и привезти к ним. Поэтому я здесь.

– Ух, ты! Здорово! – помощник шерифа сейчас еще больше стал мне напоминать обычного мальчишку. – Берите парнишку и уезжайте. Лучше сегодня.

– К чему такая спешка, Барт? Ведь я еще и с мальчиком не говорил. Да и собрать его в дорогу надо.

– Скофилд схватится своих людей завтра утром, после чего нагрянет сюда. Если они вас здесь застанут… будет беда. Война придет в наш тихий город. Никто этого не хочет. В первую очередь – я. Если ты уедешь, Скофилд ничего не сможет предъявить городу. Ты приехал и уехал. А куда? Ищи ветра в поле!

– Если ты так трясешься за свою шкуру, зачем взялся за эту должность?

– Ты же видел наш городок. Он небольшой. Плотник нужен только время от времени, а помощник шерифа – должность постоянная. Город платит. А у меня семья. Жена и маленький сын.

«Пристрелят тебя, молодого и зеленого! Тогда что делать твоей жене? Впрочем, это не моя печаль».

– …мальчишка поедет. Здесь у него ничего и никого нет. Мать померла полтора года назад. С тех пор он так и болтается от семьи к семье. Кто покормит, кто старую рубаху отдаст. Летом на конюшне конюху помогает. Перегон скота, знаете ли. Ковбои, торговцы, а за ними шулера и всякий прочий сброд тянется. Работы на конюшне хватает. Так что, договорились?

– В общем, да. Если с парнишкой все решится, то мы прямо с утра с ним уедем.

– Значит, договорились! – помощник, довольный переговорами, которые, похоже, уже успел поставить себе в заслугу, резко развернулся на каблуках и уже взялся за створку двери, чтобы войти в салун, как я его окликнул:

– Эй! Где тут можно переночевать?

Тот на секунду замер:

– За конюшней, следующий дом. Хозяйка – Мари Бапьер. У нее вроде отеля. Тим покажет.


Глава 5

Приглушенный вскрик достиг ушей юного Тима, сидевшего в маленькой задней комнате, примыкающей к конюшне. Несмотря на свои двенадцать лет, он знал о делах взрослых лишь не намного меньше, чем они знали о себе. Слишком маленький был этот городишко. Слишком много здесь делалось напоказ, с пьяного куража или дикой злобы, туманившей мозг, не хуже дрянного виски.

Осторожно подойдя к пустому стойлу, он увидел светловолосую женщину, с высоко поднятой юбкой и широко раздвинутыми ногами. Эта была Долли Памперос, местная красавица. Мужчина, лежавший на ней, ритмично двигался. Вот Долли застонала, затем вскрикнула, напряглась и тут же обмякла. Мужчина поднялся и стал невозмутимо приводить в порядок свою одежду. Тим стоял в глубокой тени. Непонятно откуда, но он знал, что его присутствие не осталось незамеченным для чужака, приехавшего чуть больше часа назад. Ноги словно приросли к земле. Не зная, что делать, Тим просто стоял и ждал. Мужчина, больше не обращая внимания на распростертую на соломе женщину, застегнув оружейный пояс, поднял с соломы винчестер.

* * *

Не дойдя десяти метров до конюшни, я услышал шорох. Винчестер, который до этого лежал на плече, в следующий миг оказался у меня в руках, но тревога оказалось ложной. Из темноты появилась женщина, которую я по приезде заприметил на улице.

«Похоже, не только я на нее запал, но и она на меня».

Полные груди, выглядывающие из-под лифа, манили, обещая плотские удовольствия. Остановившись в двух шагах от меня и уперев руки в крутые бедра, она, словно прицениваясь, стала оглядывать меня с ног до головы.

«Вот блин! Наглости у нее, что у вокзальной проститутки».

– Ты мне ничего не хочешь сказать, парень?

– А что ты хочешь от меня услышать?

Мой холодный вопрос – ответ неожиданно подействовал на нее словно красная тряпка на быка. Я мог только догадываться об этом, так как не представлял в полной мере, как много на Западе мужчин и сколь мало женщин, плюс то, что ей так богато выделила матушка-природа. Тут поневоле станешь местной королевой, но я представлял собой особый случай в отличие от местных представителей мужского пола. К тому же двадцать первый век не так просто вытравить из памяти, поэтому я видел перед собой не местную богиню, а красивую шлюху.

– Я думала, что ты настоящий мужчина, а ты никчемный бродяга, такой же, как и все!

– Ты что, видела в жизни настоящих мужчин?

– Ты… ты сын шлюхи! – она уже была в таком состоянии, когда слушают только себя. – Ты грязный, вонючий ублюдок! Ты!.. – Она заводилась все больше и больше, поливая меня отборной руганью, а когда этого ей показалась мало, она словно разъяренная кобра, метнулась ко мне и попыталась ударить меня по лицу. Я был сбит с толка и разозлен столь непонятным для меня поведением этой бесстыдной шлюхи.

– Ты что, дура, совсем озверела!

– Подонок! Ты!..

– Придется тебя поучить, подруга!

Зажав ее руки, я перебросил дергающееся тело через плечо и двинулся к темневшей расплывчатым пятном в полумраке конюшне.


Мальчишка нашелся там же, на конюшне. Он наблюдал за нами. Когда я его позвал, он, правда, не сразу, но все же отозвался. Это был тот парнишка, который встретил меня у салуна. Мне было немного неудобно, но моя неловкость полностью перекрывалась остротой ощущений, только что полученных от близости с женщиной. В другой раз я бы не отказался от продолжения, но сейчас был не в том положении, чтобы потакать своим слабостям.

Тим привел меня в местный отель под названием «Дикая роза». Слишком претензионное название для подобного заведения, где изо всех углов просто выпирала бедность. Открывшая нам дверь женщина, седая и полная, в неопрятном, грязном халате и папильотках, торчащих из-под чепца, представилась, как миссис Бапьер, после чего без перехода потребовала денег. Получив наличные, она сразу категорично заявила: никаких женщин.

– Мадам! – с чувством оскорбленного достоинства воскликнул я. – Я девственник. Своими словами вы просто оскорбляете меня. Я поклялся перед ликом нашего Иисуса, что не нарушу свою клятву…

– Держите ключ, мистер шутник. А имя сына Божьего нельзя упоминать всуе! Это грех! – сейчас ее голос был ехидный, но не злой, каким был в начале нашего знакомства.

Получив ключ от номера и свечу, я поднялся с Тимом по скрипучей лестнице на второй этаж. С порога оглядел гостиничный номер конца девятнадцатого века. Исторический интерес погас уже на второй секунде. Железная кровать с пятнами ржавчины. Тюфяк, набитый соломой и покрытый серой простыней. Сверху лежит лоскутное одеяло, явно не первой свежести. В углу – рукомойник с зеркалом. Снизу – таз. От всей этой обстановки прямо разило ветхостью, поделенной на бедность. Подошел к окну. Оно выходило на улицу. Вернувшись, сел на кровать. Принюхался. Пахло карболкой, хозяйственным мылом и еще чем-то невкусно мерзким.

«Средство от насекомых?» – с этой мыслью я быстро вскочил с кровати.

Парнишка от моего резкого движения прямо-таки вжался в дверь спиной, возле которой стоял с того момента, как мы зашли в номер. Рядом с ним лежали дорожные сумки и оружие.

– Не бойся меня, Тим Морис. Я не сделаю тебе ничего плохого.

– Сэр, а откуда вы меня знаете?

– Всему свое время, а пока скажи мне, как часто меняют белье в этой дыре?

Тот пожал худенькими плечами:

– Не знаю, сэр. Наверное, когда совсем грязным станет.

– Блохи тут есть?

– А как же без них!

– Класс! Номер-люкс!

Осмотрелся еще раз, затем поставил подсвечник со свечой на массивную тумбочку, стоящую у изголовья кровати, а сам сел на стул, стоящий у окна.

– Садись на кровать, парень.

Мальчишка, с определенной долей робости, сел на кровать, оказавшись в кругу неровного, колеблющегося света. Пламя свечи осветило худенькое тельце, в штанах и рубашке, не по размеру больших и грязных. Некоторое время он сидел, опустив глаза, но когда все-таки их поднял, я замер. В них клубилась тоска, страх и много всего прочего, о чем двенадцатилетний пацан не мог и не должен был подозревать. Подобный взгляд мог принадлежать взрослому человеку, много видевшему и много пережившему, но никак не мальчишке его лет. Отодвинув эмоции в сторону, только хотел начать разговор, как заметил, что парень правой рукой поглаживает одеяло, хранившее в себе грязь не одного десятка ковбойских сапог.

– Что не так с одеялом? Блох ищешь?

– Оно… мягкое и красивое.

– Хм! Ты что… давно не спал на кровати?

– Так давно, что даже и не помню, спал ли я на ней вообще.

– Даже так? М-м-м… Считай, кровать твоя на ночь. Если… ты не боишься животных, которые могут там водиться.

– Вы не шутите? Нет? Вот здорово! – на лице паренька появилась улыбка, несмелая и робкая.

Не теряя больше времени, я выдал ему наспех придуманный рассказ об адвокатской конторе и человеке, который попросил его найти. Подробности и доказательства ему не понадобились, он сразу и безоговорочно поверил всему, что я сказал. Единственное, о чем он решился спросить, так это о родственниках, взявшихся за его поиски, но, получив в ответ, что это только мое предположение, решил довольствоваться тем, что услышал. По всему было видно, он безумно рад, что уезжает отсюда, но особенно радовался тому, что едет в Нью-Йорк, о котором так много слышал. Свою радость он проявил так же не по-детски, то есть не стал прыгать по комнате и засыпать меня ворохом вопросов, а остался сидеть, и только на его лице появилась тихая и робкая улыбка. Такая иногда появляется сама собой, непроизвольно отражая внутреннюю радость одинокого человека, которому не с кем ее разделить. Я дал ему время, чтобы осознать услышанное, а затем спросил, что ему может понадобиться в пути, как вдруг получил неожиданный ответ, что сборы в дорогу он берет на себя, как и уход в дороге за лошадьми, чем меня немало удивил, а еще в большей степени порадовал.

– Мистер, я очень неприхотлив в еде, – в первую очередь заверил меня Тим, когда я продолжил разговор о подготовке к путешествию. После чего хозяйственный парень выдал перечень основных продуктов и список кухонной утвари и снаряжения, необходимых для путешествия. После чего начал деловито прикидывать, в каком из двух городских магазинов покупки нам выйдут дешевле.

Я смотрел на этого хозяйственного и делового не по летам паренька и диву давался. Дай ему соответствующее образование и начальный капитал, при его хватке он себе к двадцати годам миллион сколотит. И дети у него такие же будут. Все в папу. Потомственные миллионеры. Сейчас я мог позволить себе усмехаться прежним мыслям – страхам, когда думал, с какими трудностями придется столкнуться, заботясь в пути о ребенке. Когда мы закончили с хозяйственными вопросами, я попробовал узнать у него о пути к железной дороге, но это было вне круга его интересов, поэтому он просто ничего не знал о подобных вещах, зато мне удалось узнать, зачем уехал шериф. Оказалось, что тот уехал в соседний город, который раз в пять больше Луссвиля (оценка ребенка), чтобы попросить выделить городу отделение рейнджеров в связи с надвигающейся войной скотоводов. Еще я узнал, что сам шериф – крутой мужик и у него есть стопка афишек с описанием преступников, среди которых есть Джек Льюис. Время от времени наиболее свежие он вывешивает для всеобщего обозрения, но ветер и некоторые глупые ковбои, срывают их. Ветер просто так, а ковбои – на папироски. Мальчишка знал не только всех известных преступников и премии за их головы, но и подробные описания их «подвигов». Для него они были, что для меня в детстве герои сказок.

Когда Тим уснул на настоящей кровати под настоящим одеялом, я еще раз проверил, заперта ли дверь, задул свечу, потом поставил стул напротив окна. Затем, приоткрыв окно на треть, уселся, закинув ноги на низкий подоконник. Правда, перед этим я с некоторой долей зависти смотрел на уютно сопящего мальчишку, почти с головой накрытого одеялом.

«Красивым и мягким. Это ж надо! Кстати, ему хорошо подходит определение: мальчик – мужчина. Впрочем, оно ко многим тут подходит. Взять же того же Барта или этого отморозка Билли. Что тому, что другому лет по двадцать, а ведут себя как дети. Один трус, пытающийся себя как-то выразить, другой хулиган, задирающий всякого, кто попадется у него на пути. Радует только то, что они предсказуемы. Несложно угадать их мысли, а значит, предугадать их действия, а плохо то, что у этих ребятишек есть оружие и они, как все дети, пытаются доказать всему миру свою крутость. Хм. А взять меня? Я ничем не лучше их. Всю свою жизнь доказывал, какой я крутой. Правда, меня долго и упорно учили, что сила хороша только в том случае, когда над ней стоит разум, умеющий оценивать и контролировать ситуацию. К тому же меня учили на ошибках других людей, здесь же люди познают все на своих ошибках. Револьвер – очень жесткий учитель. Не дает часто ошибаться. Ведь только одна-единственная ошибка может привести тебя прямиком на кладбище».


Несколько раз за ночь я просыпался, чтобы поменять позу, но разбудил меня все-таки мальчишка. За окном уже светало. Свежий, прохладный ветерок холодил лицо и грудь сквозь распахнутую до пупа рубашку. Только я успел спустить ноги с подоконника, как где-то прокукарекал петух, затем невдалеке прогрохотала тяжелогруженая повозка. Криком возничий подстегивал лошадей, сопровождая его хлопаньем хлыста, а из-за соседнего дома раздался рассерженный женский голос:

– Том! Где ты негодный мальчишка?! Том Перкинс, живо!..

Слова резко оборвались, видно, женщина вошла в дом. Несколько раз потянувшись, разминая затекшие члены, я спросил:

– Как спалось, парень?

– Как в раю, Джек.

Когда мы знакомились, я назвал ему это имя, чтобы не было лишней путаницы.

– Как ты думаешь, Тим, сколько сейчас времени? – спросил я паренька, направляясь к умывальнику.

– Петух тетки Молли пропел, значит, полшестого или около того.

Пока я плескался, разбрызгивая воду, он стоял у окна, глядя на улицу. Натянув рубашку и заправив ее в штаны, я подошел к нему. Протянув руку, он показал мне на один из домов, где мужчина во дворе возился с досками.

– Смотри, Джек. Келли Брайт взялся с утра за работу. Интересно на сколько гробов он получил заказ? Я вчера слышал выстрелы, а ты?

– На два.

– Откуда ты знаешь? – на его лице большими буквами было написано наивное детское удивление.

– Как ты насчет петуха и времени знаешь, так я насчет гробов.

Его взгляд снова стал серьезным и внимательным; некоторое время он смотрел на меня, потом его взгляд снова упал на улицу.

– Смотри, смотри! Маргарет идет!

По его голосу можно было судить, что он неравнодушен к этой женщине. Разница была у них лет в тридцать пять, поэтому вариант о любви с первого взгляда можно было сразу отбросить. Невысокая, плотная женщина в оранжевом платье и несуразной шляпке с искусственными цветами шла с корзинкой, висевшей на руке и прикрытой чистой льняной тряпицей. При встрече с мужчиной, спешащим ей навстречу, она поздоровалась легким кивком головы:

– Доброго вам здоровья, мистер Торчетт.

Тот ответил ей плавным кивком головы, одновременно взявшись двумя пальцами за поля шляпы:

– И вам того же, миссис Брайн.

Оторвал меня от сцены деревенской идиллии голос Тима:

– Джек, когда мы пойдем завтракать?

– Ты с ума сошел, парень. Сам же говоришь, что еще шести утра нет. Люди только глаза продрали. Проснулся бы в девять, так сразу же и пошли.

Мальчишка посмотрел на меня так, будто видел первый раз в жизни, а потом спросил:

– А почему в девять? Охотники до восхода солнца уходят, а Хэч их перед этим завтраком кормит.

«Мать твою!» – мысленно ругнулся я на свою тупость и тут же попытался выкрутиться:

– Так я думал позавтракать и в магазин зайти. Ну, чтобы не ходить лишний раз.

– А! – лицо мальчишки просияло. – Да, я слышал, что в больших городах магазины позже открываются, но у нас не так. Нам работать надо с раннего утра до позднего вечера, чтобы выжить в этом несовершенном мире.

При этом лицо мальчика приняло серьезное выражение. Судя по всему, мальчишка позаимствовал эту фразу у кого-то из взрослых. Теперь, когда выяснилось, что нас здесь ничего не держит, мы спустились вниз, отдали ключ хозяйке отеля и отправились завтракать. Не успели пройти и пяти метров по улице, как я заметил, что люди, идущие нам навстречу, словно невзначай, стали переходить на другую сторону улицы или резко сворачивали в первую попавшуюся дверь магазина и только на приличном расстоянии, у порогов своих домов или у входа в магазин, продолжали стоять любопытные горожане. Уже на подходе к салуну Тим не утерпел, заскочил в конюшню. Только после обстоятельного разговора с конюхом, заверившего его, что все хорошо, мы, наконец, смогли добраться до своей цели. Хэч радостно осклабился при виде нас и приветственно замахал рукой. Тим направился к нему обсудить наше меню на завтрак, а я подошел к Барту, сидевшему за столом с кружкой дымящегося кофе. При виде меня он привстал, коснулся полей шляпы в знак приветствия, я ответил ему тем же. Присев к его столу, я коротко обрисовал ситуацию, добавив в конце, что через пару часов мы уедем, чем его несказанно порадовал, и он, тут же сославшись на дела, убежал. Позавтракав, мы пересекли улицу и вошли в магазин Саммерса. За прилавком стоял мужчина, лет сорока, с короткими прилизанными усиками и профессионально любезным выражением на лице. При виде меня у него, как и у двух его посетителей – покупателей – ковбоев, которые до нашего прихода выбирали себе рубашки, в глазах проявилась настороженность. Оживленный торг разом оборвался, и в лавке воцарилась неприятная, щекочущая нервы тишина. Ее оборвал подбежавший к продавцу Тим.

– Мистер Саммерс, я вам покупателя привел! Хорошего покупателя. Надеюсь, мы можем рассчитывать на скидку? – и звонкий голос мальчишки рассеял напряженность.

– Конечно, Тим! – заученно бодро заявил хозяин лавки. – Только клиентов отпущу и сразу займусь вами.

Я тем временем изучал помещение магазина, который, по моему мнению, больше походил на склад. Самый разнообразный товар наполнял полки и грудами был свален в углах. Трудно было бы придумать какую-либо принадлежность для фермы, сарая, хлева, конторы, кухни или гостиной, которой бы здесь не было. Одежда, провизия, седла, сбруя и сельскохозяйственные инструменты, ружья, скобяные товары, веревки, шляпы и бутылки с фруктовой водой представляли странное для моего глаза смешение.

Спустя пару минут, продав рубашки, хозяин подскочил к нам. На его лице плавала угодливая улыбка.

– Что угодно господину? – приторная угодливость хозяина прямо резала слух.

– Мне надо одежду и обувь на него, – я указал на Тима. – Потом парень скажет тебе, что нам надо из продуктов и вещей в дорогу.

Как оказалось, в этом магазине можно было купить все, вот только детской одежды в нем не было. Пришлось покупать Тиму одежду на мужчину. Самыми маленькими по размеру из купленных вещей стали штаны, которые были всего лишь на полтора размера больше. Больше повезло с ботинками, они были ему только немного великоваты. Только я попытался договориться с женой лавочника по поводу перешива одежды, как мальчишка сразу потащил меня на улицу, оборвав на полуслове. Выйдя, я вопросительно уставился на него.

– Мне нужно два доллара, Джек! – он выпалил эту фразу на одном дыхании и замер в ожидании ответа.

Я, молча, смотрел на него, требуя более детальных объяснений. Тим опустил взгляд и тихо сказал:

– Хочу дать заработать… одному хорошему человеку, сэр. Она ко мне очень хорошо относилась. Пожалуйста, сэр.

Не знаю, что он увидел в моем взгляде, но чувствовал себя явно неловко.

– Ну и… – я не стал продолжать, давая ему закончить самому.

– Она, правда, хороший человек. Она стирает. Ей… Она и приезжих обстирывает. Она мне всегда… Вы видели ее, сэр! Это Маргарет!

Судя по тому, что он меня стал называть «сэр», парень сильно разволновался. В его глазах появился блеск, а на щеках – легкий румянец.

– Говоришь, хороший человек?

– Да, сэр. Очень хороший человек. Она чем-то похожа на мою маму.

– Хорошо. На тебе десять долларов, и пусть она хорошенько подгонит твою одежду.

Он даже задохнулся от названной суммы. Глаза стали большие и радостные.

– Я… Сэр! Она… Спасибо, сэр!

Пока он невнятно благодарил меня, я положил ему на ладошку две пятидолларовые монеты.

– Не потеряй на радостях.

Парень сначала сорвался с места, держа деньги в кулаке, но потом остановился, аккуратно вытащил длинную просмоленную бечевку. Она охватывала по горлу старый кожаный мешочек, покрытый какими-то непонятными узорами. Раскрыв его, он осторожно положил туда деньги.

– Это что, твой потайной карман? – пошутил я.

– Карман? Нет… Это… – он видно хотел сказать, но в последний момент передумал, – то, что у меня осталось от мамы.

Тут его голова медленно опустилась. Он смотрел в землю.

«Мне только его слез не хватало для полного счастья».

– Все. Иди. После примерки – в салун. Буду тебя там ждать.

С минуту смотрел ему вслед, после чего направился в местную скупку золота. Эту лавку я приметил буквально пять минут назад. Мне не хотелось светиться с подобным товаром в маленьком городишке, где все на виду, но теперь – какая разница.

Плотного телосложения, коренастый мужчина с мускулистыми руками больше походил на ковбоя или солдата, но никак не на лавочника. При виде меня он как стоял, уперев руки в прилавок, так и остался стоять. Ни в движениях, ни во взгляде не было ни суеты, ни страха, только холодное спокойствие и уверенность в себе. Я бы не удивился, если бы у него под прилавком лежал заряженный дробовик или револьвер. Осмотрелся. Слева от меня на стене висела голова здорового медведя с оскаленной пастью, справа – копье и два скрещенных томагавка.

«Классно смотрится!»

Заметив, что я их внимательно разглядываю, сказал:

– Военные трофеи. Вот этот топорик, висящий слева, чуть было на тот свет меня не отправил. Три пальца правее бы – и все!

Я повернулся к хозяину. Увидев к своим словам интерес, помедлив, он пояснил:

– Пришлось повоевать в свое время. С сиу, с апачами, с команчами, – секунду помолчав, добавил вызывающе. – И с бандитами. На мексиканской границе.

Я почувствовал, как он напрягся в ожидании моей реакции.

– Расслабься. Задам только один вопрос, потом перейдем к делу: как ты здесь оказался, солдат, после всех своих подвигов?

Хозяин лавки нахмурился. Было видно, что своим вопросом я попал ему в больное место, но было уже поздно что-то менять. Я уже не надеялся на ответ, как все же его получил:

– Нога.

Увидев в моих глазах непонимание, зло пояснил:

– Бандиты колено прострелили. Нога не сгибается.

Судя по его суровому виду, хозяин лавки был явно не тем человеком, которому требуются слова утешения, поэтому я решил заняться делом, ради которого пришел. Достав комок из спутанных золотых цепочек, положил его рядом с весами, стоявшими на прилавке. Рядом с ними лежало несколько открытых коробочек со стоявшими в них гирьками – разновесами. Он посмотрел на золото, потом на меня. Если золото он только окинул взглядом, то меня он явно оценивал.

– Ты, правда, мальчишку забираешь в Нью-Йорк, к родственникам?

– Да.

– Не обижай его, он хороший паренек.

«Нормальный мужик. Прямолинейный, бесхитростный, грубоватый, но в общем порядочный, по-моему, человек».

– Я что похож на человека, способного обидеть ребенка?

– Ты воевал?

Я утвердительно кивнул головой.

– Я тебе скажу так. Мы простые люди и живем в свободной стране. Каждый решает сам, кем ему быть. Здесь, на Западе, если человек хочет быть плохим, и при этом это сильный человек, то его мало кто остановит. Здесь, не как на Востоке, где на каждом углу полицейский. С другой стороны, если сердце человека чистое, без червоточин, он живет честной и прямой жизнью, но опять же, только потому, что на то его воля. Ты, похоже, относишься к хорошим парням, солдат. К тому же у меня нюх на крыс помойных, типа тех троих, парочку из которых ты вчера вечером отправил в ад.

Судя по любопытству, проявившемуся в его глазах, он был не прочь обсудить вчерашний поединок. Развивать эту тему мне не хотелось, поэтому я сухо бросил:

– Сами напросились. Перейдем к делу?

– К делу, так к делу, – разочарованно протянул владелец скупки, которому явно хотелось поговорить.

Разделив цепочки, он внимательно осмотрел каждую из них. После чего загрузил их, одну за другой, на чашку маленьких весов. Другую чашку начал заполнять разновесами. Некоторое время выравнивал чашки весов, подбирая гирьки. Выпрямился. Достал из-под прилавка деревянную коробку, а из нее несколько бумажек.

– Держи, – и протянул мне деньги.

Не глядя, я сунул их в карман. Уже собрался попрощаться, как мне в голову пришла одна дельная мысль.

«Грогги Мексиканец. Почему бы и нет? Человек-то неплохой. Пусть пользуется».

– Послушай…

– Бен.

– Послушай, Бен, ты про Мексиканца слышал?

Лицо Бена сразу напряглось:

– Слыхал.

– Я же сказал: не напрягайся. За его голову сколько обещали?

– Шестьсот долларов, – в его взгляде и голосе прорезалась явная заинтересованность. Хозяин лавки был, похоже, не только солдатом, но и деловым человеком.

– Здесь милях в шестидесяти есть заброшенный городок…

Бен согласно кивнул головой, подтверждая мои слова.

– Там лежат трупы Мексиканца и его бандитов. Прошло двое суток, и они, конечно, пованивают, но на цену это вряд ли повлияет. Главаря опознаешь по перевязанному боку. Рядом с ним валяется коробка с женскими побрякушками и часами.

Бывший солдат облизал разом пересохшие губы:

– Ты… А сам чего?

– В благодарность за это ты сделаешь для меня одно дело. Хорошо?

– Честью солдата клянусь! – голос его чуть дрогнул.

– Там, недалеко от колодца, могила. Ее нетрудно найти. Холмик и воткнутый в него простой деревянный крест, обложенный камнями. Хочу, чтобы ты перевез и похоронил тело на местном кладбище, как положено, с отпеванием и священником. Зовут его Барт Фергюссон. Запомни, Барт Фергюссон. Умер два дня назад.

– Сделаю!

– Пока, Бен.

– Всего тебе, друг!


Перед лавкой цирюльника стояла плотная группа из шести мужчин, которые что-то оживленно обсуждали, но стоило им увидеть меня, идущего с мальчиком, как разговор разом оборвался, и они сразу стали прощаться. Сразу стало ясно, что разговор шел о событиях вчерашнего вечера, а значит, обо мне. Тим уже знал, кто вчера дал подзаработать гробовщику и врачу, и теперь купался в лучах славы человека, который был его другом. Мальчишка был горд и даже тщеславен, пусть даже не сознавал этого. Сейчас, идя по улице, он выпрямился, расправил плечи, а тючок со своей новой одеждой уже не прижимал к груди, а нес в одной руке. Глаза его сияли. Я его понимал. После стольких лет унижений он внезапно оказался в центре внимания. Нас прямо ело глазами местное население, позволяя себе перешептываться только у нас за спиной. Это выглядело дико и одновременно смешно, причем только для меня, но не для Тима. При сравнении лица мальчика с любопытно-настороженными взглядами обывателей мои мысли заработали в том же направлении, что и те, посетившие меня прошлой ночью.

«Иду по улице городка. Самый настоящий убийца, застреливший на глазах десятка свидетелей двух человек. Теперь еще весь город об этом знает, и что же? Никто не сидит, закрывшись дома, с оружием в руках. Просто смотрят издали, с испугом и любопытством. В глазах нет ни отвращения, ни ненависти. И этот паренек. Идет рядом с убийцей и сияет. Все в порядке вещей. Мне странно, а им нет. Знали бы они, о чем я сейчас думаю… Ага, вот и вывеска, мимо которой я вчера проезжал».

Вывеска над входом парикмахерской гласила: «Бритье и ванна – 50 центов». Только я хотел переступить порог, как услышал за спиной негромкий людской гомон. Рука метнулась к револьверу одновременно с крутым разворотом тела, но, увидев причину шума, я снова расслабился. Гул толпы касался меня, но только косвенно.

Посередине улицы медленно катился катафалк, запряженный двумя лошадьми. Народ, который только что глазел на нас из окон и проемов дверей, при виде его высыпал на улицу. Стоя на пороге, я быстро скользнул глазами по лицам толпившихся по обеим сторонам улицы людей. Они наслаждались происходящим, ничуть не стесняясь своего любопытства, перешептываясь, а то и высказываясь вслух по поводу похорон и покойников. Гробовщик, оказавшийся в центре внимания, то и дело раскланивался по сторонам, прикладывал пальцы к своему черному высокому цилиндру.

– Мэм! Сэр! – неслось во все стороны с катафалка.

В город пришло Событие. Оторванные от родины, приехавшие сюда со всех сторон света, эти люди ничего не знали, кроме работы. Они ковали свое будущее с утра до вечера. Шесть дней в неделю. А в воскресенье – церковь и пирог с начинкой. Изо дня в день, из недели в неделю, из года в год все повторялось снова и снова, пока не приходит Событие, которое навсегда останется в истории их города, о котором можно будет рассказывать приезжим и друг другу в длинные, зимние вечера.

Только теперь я рассмотрел, что многие из жителей вырядились как на праздник. Их оживленные и довольные лица только что не светились от счастья. Можно было подумать, что на их городок уже пал отсвет славы городов, где совершали свои подвиги известные всему Дикому Западу шерифы, ганфайтеры и бандиты. Решив, что с меня хватит этого зрелища, я втащил Тима в цирюльню, который замер, глядя на проезжающий катафалк. В лавке стоял запах лавровишневой воды и свежего мыла. Местный мастер расчески растерянно бросал взгляды то на меня, то на мальчика, не зная, как к нам относиться.

– Э, мистер… Что будем…

– Ванна. Стрижка. Для него. Потом все то же – для меня. Плюс бритье.

Цирюльник натянуто улыбнулся. Мое выражение лица, видно, не располагало к обычным вольностям, которые он позволял со своими обычными клиентами.

– Да, сэр. Пять минут, сэр. – Тут он обернулся в глубь помещения, отгороженного большой цветастой ширмой, и крикнул: – Сара! Джентльмены желают принять ванну!

Из-за ширмы выглянуло простоватое, на мой взгляд, женское лицо.

– Пять минут, Кент! Пять минут! Она уже наполовину налита! Пусть господа немного подождут!

Я догадывался, что меня ожидает. Подобное счастье я уже испытал перед выпиской из больнички города Данвилля. Дубовое корыто, которое они называли ванной. В нем перемылось, наверное, полгородка, не считая всех приезжих и заезжих. Но другого выхода не было. Быть сравнительно чистым или…

– Тим. Искупаешься – переоденься. Старые тряпки выкинь.

– Хорошо, Джек. Только дожидаться я тебя не буду, зайду на кладбище. С мамой попрощаюсь.

– Хорошо. Я там тебя найду.


В дороге я слушал рассказы Тима о его трудной и безрадостной жизни после смерти матери, о людях – жителях городка, но больше всего мне довелось узнать о лошадях. Он был их фанатом. Даже когда он рассказывал о жителе городка, то нередко сбивался на лошадь этого человека. Какой у нее нрав и что она любит. Парень, похоже, их любил больше, чем людей. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Люди здесь, на Западе, в своем большинстве были грубы и жестоки. Тяжелые условия, неустроенная жизнь, оружие в свободном обращении. Дикие пьянки, драки, поножовщина и стрельба. Надо же как-то выпустить пар после тяжелых трудовых будней, а если подвернется бездомный малыш, он тоже может сгодиться. Его можно обругать, дать пинка или затрещину.

Не успели мы проехать и пятнадцати миль, как увидели впереди катящееся на нас громадное облако пыли, впереди которого неслись во весь опор с десяток ковбоев. Мы тут же свернули в сторону, чтобы не попасть в эту пыльную завесу. Мчащийся впереди здоровенный ковбой с красным лицом и пшеничными усами, скользнув по нам взглядом, крикнул за спину:

– Том! Разберись! Потом догоните!

От группы сразу отделились и поскакали в нашу сторону два ковбоя. Остановившись в пяти метрах, они принялись пристально разглядывать нас, как и я их. Кроме револьверов на поясе обоих, никакого другого оружия я не обнаружил. Правда, с луки каждого седла свисало лассо. Ковбой постарше, худой и жилистый, с жестким лицом, быстро и цепко пробежал глазами по моей фигуре, после чего остановил взгляд на моем лице. Несколько секунд оценивающе вглядывался в меня, затем мельком бросил взгляд на мальчишку и снова принялся разглядывать меня, но при этом его взгляд изменился, стал наглым, давящим, старающимся запугать.

«Наверное, один из наемных стрелков, которых нанял для войны… Скофилд».

Когда наемный стрелок понял, что запугать меня у него так не получится, он резко бросил:

– Ты кто будешь?

– А ты сам кто такой, чтобы меня об этом спрашивать?

Наемнику уже было понятно, что я не простой человек, так как слишком уверен в себе, и он не стал торопиться с ответом, но тут в разговор вмешался второй ковбой, молоденький парнишка, лет восемнадцати:

– Том, я этого щенка знаю! Он на конюшне работает! Наверное, это он украл у меня два доллара в позапрошлую субботу! Точно он, змееныш! Смотри, как хорошо одет! Небось прикупил на уворованные денежки!

– Бак, не суетись, – чуть презрительно бросил стрелок своему напарнику, все так же не сводя с меня настороженного взгляда.

– Я никогда и ни у кого не крал! – голос Тима прямо звенел от обиды. – Ни цента! Никогда!

– Заткнись, щенок! – все больше заводился «зеленый» ковбой. – Не вор, говоришь? Ты на конюшне спал и тряпки носил, а сейчас вон как одет?! А лошадь у тебя откуда, крыса противная?!

Только теперь до меня дошло, что этот молодой ковбой был под хорошим градусом. Похоже, выпил для храбрости, собираясь ехать на разборку в город. До того как к нам подъехала эта парочка, я успел поинтересоваться у Тима, что это за парни. Он сказал, что это ковбои Скофилда. Мне сразу стало ясно, почему они пылят в Луссвиль, а не пасут своих коров на ранчо.

– Джек! – мальчишка, по нему видно было, испугался, что я могу поверить этому болтуну. – Я в жизни не крал! Честно!

– Костюм и лошадь я купил для мальчика.

Я сказал это ровно, без малейших интонаций, рассчитывая на то, что мой мирный тон будет воспринят более взрослым напарником, имеющим, в отличие от расходившегося юнца, более жизненного опыта, а значит, способным правильно оценить обстановку, не прибегая к насилию. Но я ошибался, хотя тут, возможно, свою роль сыграли мои слова. Раз оправдывается, значит, трус.

– Ты мне так и не ответил, кто ты такой? – его голос прозвучал надменно. – Предупреждаю сразу: долго ждать ответа я не намерен.

– Можешь не ждать, а ехать сразу, – теперь уже нагло и зло ответил я ему, так как все эти местные игры «кто быстрее – тот и прав» меня стали утомлять. – Или можем закончить наш разговор прямо тут и сейчас.

Наемник был готов к схватке, был готов стрелять, к тому же он видел, что рукоять моего револьвера торчит из кобуры, но того, что противник выдернет оружие из-под куртки, никак не ожидал. В самом начале нашего пути я достал второй револьвер из седельной сумки и сунул его за пояс, прикрыв полой куртки. Так, на всякий случай. И он настал.

Бак еще только тянулся к кобуре, когда Том рванул револьвер из кобуры, но оба – увы! – безнадежно опоздали. На них смотрел ствол сорок четвертого калибра. Страх, который они тщательно скрывали, мне был виден в полыхнувших ненавистью глазах Тома и в пьяных и злых глазах Бака. Револьвер подпрыгнул, и Том умер, едва успев выхватить из кобуры свой кольт. Только я успел взвести курок, как на стволе револьвера Бака расцвел огненный цветок. Промах. Лошади под нами плясали, рвались бежать. Решив не рисковать, я выстрелил в более крупную мишень, в лошадь Бака, в тот самый миг, когда тот был уже готов снова спустить курок. Его конь, получив пулю, встал на дыбы, и пуля пьяного молокососа ушла куда-то в сторону, а сам он рухнул вместе с конем на землю. В последний момент тот попытался освободить ноги от стремян, но не удачно. Мало того, что конь придавил его ногу к земле, он еще, при ударе о землю, потерял револьвер. Несколько секунд Бак приходил в себя, а потом стал дергаться всем телом, стараясь освободиться, словно зверь, попавший в капкан. Соскочив с коня, я неторопливо достал из чехла винчестер, затем подошел к трупу стрелка. Тот лежал на спине, глядя на солнце открытыми, немигающими глазами. Пуля попала ему прямо в рот, выбив передние зубы.

Медлил я только по одной причине. Из-за Тима. Не будь мальчика, я бы уже скакал дальше, оставив за спиной два трупа, тем более что война скотоводов вот-вот начнется, и их просто спишут вместе с остальными потерями.

– Тим, возьми его лошадь. Хозяину она больше не понадобится. Потом отъедешь в сторону. Мне тут с человеком надо потолковать.

Дождавшись, пока Тим отъехал, только тогда подошел к Баку.

– Гнусный и вонючий хорек! Ты подло убил Тома! Знаешь, кем он был?! Стрелком из Моры! Он бы тебя!..

– Попридержи язык, парень, пока я тебе его не отстрелил, как злому мальчику Билли.

– Ты… убил Койота Билли? И Вильяма… Кто ты? Неужели… Так ты от Перта? Он тебя нанял! Ты стрелок! Как я сразу не догадался! Мальчишка сбил меня с толку! Ты убил… их всех?!

Этого парня настолько переполняли чувства, что он просто захлебывался в них, забыв об угрозе собственной жизни. Воспитанный на рассказах о подвигах известных стрелков, он, похоже, мечтал стать одним из них, а теперь сам стал участником подобной схватки. Все это явственно читалось на лице Бака.

– Он убил их, стоя к ним лицом к лицу! – неожиданно раздался голос Тима. – И два ваших стрелка были с оружием в руках!

Мне неожиданно стало приятно, что мальчик выступил на мою защиту, пусть даже таким образом.

– Тим, не болтай, а лучше смотри по сторонам!

Обойдя труп лошади, я подсунул приклад карабина под седло, затем напрягся, приподнимая тело животного. Бак с трудом вытянул ногу, потом помял ее немного, кривясь от боли, после чего встал. Бросил косой взгляд на револьвер, лежащий в трех метрах.

«Ишь, все неймется ему. Впрочем, может, именно такой боевой и сможет усвоить урок», – подумал я, а вслух сказал:

– Начнем обучение.

Бак, услышав мои слова, удивленно взглянул на меня, но его удивление мгновенно сменилось настороженностью, когда он увидел, что я прислонил винчестер к трупу лошади, а затем подошел к нему на расстояние удара.

– Драться умеешь?

– Не хуже других, – довольно заносчиво заявил «молодой и зеленый».

– Проверим… – И неожиданно, с оттяжкой, хлестнул его по щеке.

В следующую секунду ковбой в ярости бросился на меня, но я отбил его кулак и нанес удар правой в челюсть. Колени Бака подкосились, и он рухнул лицом вперед. Около минуты он приходил в себя, затем, тряся головой, поднялся на четвереньки.

– Отучись от привычки болтать лишнее языком, парень. Это до добра не доводит, а в особенности в ваших краях. Это первое. Теперь второе…

Тут он, окончательно придя в себя, рывком встал на ноги, его рука автоматически опустилась на рукоять револьвера, но кобура была пуста. Пока он тратил впустую драгоценные секунды, я нанес ему мощный удар в живот. Пока он сгибался, судорожно глотая, резко и хлестко с полуразворота ударил ребром ладони по горлу. Парень упал ничком, потом, хрипя, завалился на бок, его рвало.

Я взял свой винчестер. С минуту наблюдал за ним, потом громко сказал, чтобы сказанное мною дошло через боль, скрутившую его тело:

– Насчет второго! Не строй из себя крутого больше, чем ты есть на самом деле! Дольше проживешь!

Закончив воспитание ковбоя, подошел к лошади. Та нервничала, перебирая ногами и тревожно кося взглядом. Ласково похлопал ее по шее, успокаивая, а затем вскочил в седло. Подъехав к Тиму, спросил:

– Ты как?

– Нормально, Джек, – голос мальчишки был чуть хриплым от волнения. – А с ним… что будет?

– Фляга с водой у него есть? – я дождался кивка головы Тима. – Есть. До городка миль двенадцать – пятнадцать будет?

– Наверное, – неуверенно произнес мальчик. – Мы что, ему лошадь не оставим?

– Обойдется. Захочет – дойдет. Не захочет – подберут дружки на обратном пути. Поехали, Тим.

Парень здорово нервничал, но я должен был признать, что держался он неплохо для своего возраста. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, он прошел тяжелую школу жизни.

– Ты запомнил правила, которые я вбивал в голову Баку?

– Да, сэр.

– Хорошо. Теперь запомни еще два. Сильный человек должен знать, как и где применять свою силу. И второе. Оружие – это прежде всего человек, само по себе оно не стреляет.

– Я запомню, сэр.


Глава 6

За время моих путешествий по Америке мне пришлось столкнуться лицом к лицу с шерифами, бандитами и наемными стрелками, то есть с теми, о которых потом будут писать книги и ставить фильмы. Судя по тому, что мне пришлось увидеть, не отменная меткость и быстрота обращения с оружием отличали «героев» Дикого Запада от обычных обывателей, а внутренняя жесткость, хладнокровие и полное безразличие к своей и чужой жизням. Все это помогло мне сделать кое-какие выводы. Оружие было тяжелое, громоздкое и несовершенное в техническом исполнении. Стрелки не целились, а просто наводили ствол на противника, после чего нажимали на спусковой крючок, какая тут уж могла быть точность. Классические сцены дуэлей у салунов тоже оказались вымыслом. Врагов, как правило, убивали из засады, в спину или нападали на одного всей толпой. Основной принцип выживания на Диком Западе гласил: не оставить врагу права на ответный выстрел. Причем не было разницы, на какой стороне стоял человек – закона или беззакония, он все равно оставался убийцей, хотя стоит признать, что в те времена это слово имело менее жесткий оттенок, чем сегодня.

* * *

Спустя двое суток мы с Тимом подъехали к городку, похожему на те, что мне уже довелось видеть, но этот явно приходил в запустение. С правой стороны улицы стояла церковь, на которой наполовину облупилась белая краска. Дома чуть ли не через один были брошены, двери в них заколочены, а дворы заросли бурьяном. Уже почти стемнело, когда мы слезли с лошадей у салуна. У коновязи помимо наших животных было только две лошади. Несмотря на свой маленький опыт, я уже смог убедиться, что салун, центр притяжения местных жителей, является довольно шумным местом. Здесь же не было музыки, не были слышны даже громкие голоса. Это не могло меня не порадовать, так как после целого дня, проведенного в седле, мне не хотелось никаких приключений. Привязав лошадей, мы поднялись по ступеням.

Войдя в салун, быстро осмотрелся. Пахло прокисшим пивом и застоявшимся табачным дымом. Две шлюхи бальзаковского возраста да четыре местных жителя, сидевшие попарно за двумя столами. Из всех посетителей наше появление вызвало оживление только у местных дам. На их лицах сразу появились приклеенные улыбки, затем одна из них картинно засмеялась, а вторая прошептала, но так, чтобы все услышали:

– Ах, какой мужчина!

Двое мужчин, сидевших за ближайшим к нам столом, резко оборвали разговор, как только мы вошли. В их взглядах было поровну любопытства и неприязни. Я их понимал. По народной примете Дикого Запада, появление чужака с оружием означало – быть беде. Хотя примету придумал я сам, но жили здесь явно исходя из нее. Пройдясь по лавочникам внимательным взглядом, я невольно заставил спрятать их взгляды в стаканчики с виски, стоявшие перед ними на столе. Следующую пару представляли собой два старика, сидевших за столом у самого окна. Судя по их злым, недовольным лицам и таким же взглядам, которыми они изредка обменивались друг с другом, те только что ругались. При виде нас местные пенсионеры, в отличие от торговцев, оживились, очевидно, в надежде на подачку, а может, просто хотели услышать последние новости. Уяснив для себя, что прямой опасности здесь никто не представляет, я направился к стойке. За ней стоял худой и длинный бармен с большими бакенбардами, переходящими в пышные усы. Очевидно, он ими гордился, настолько они были у него аккуратные и ухоженные. При мерцающем свете свечей я не мог рассмотреть все помещение, но, когда встал у стойки, мне сразу бросилось в глаза, что салун, как и городок, переживает не лучшие дни. Стойка была старая, местами лак совсем облез, образуя уродливые пятна, похожие на ожоги. Зеркало за спиной бармена было пыльное и тусклое, как он и сам.

– Привет!

– Привет, незнакомец. Что будете?

– Пива и чего-нибудь горячего.

– Есть бобы с мясом. Могу разогреть.

– Давай.

Тишина, возникшая при нашем появлении, снова была нарушена. Старики, заключив временное перемирие, начали, судя по всему, обсуждать вполголоса появление чужаков. Дамочки начали перешептываться и громко хихикать, явно желая, чтобы на них обратили внимание. Двое лавочников, в отличие от шлюх, просто продолжили свой разговор о каком-то старом долге.

– Вот твое пиво, приятель! Садитесь за стол, сейчас принесу вам горячее.

Неожиданно послышался звук отодвигаемого стула. Я чуть повернул голову, хотя в этом уже не было нужды. Цокали женские каблучки. Тим, оглянувшись на звук, нахмурился.

– Мужчина не хочет познакомиться с девушкой? – вслед за этим вопросом меня обдала волна приторно-сладкого запаха.

– Мужчина устал и хочет просто поесть, – взяв кружку и повернувшись к ней спиной, я пошел к столу.

– Что, Лисси, не обломилось?! Ха-ха! – голос, как и смех, старика был тонким и визгливым.

– Засунь свой язык в задницу, старая перечница! – зло рявкнула в ответ возвращающаяся к своему столу Лисси.

Не успел я сесть за стол, как послышались шаркающие шаги пожилого человека, приближающегося к нашему столу. Я поставил кружку на стол, затем повернулся лицом к попрошайке. Это был старый, невзрачный человечек, лет шестидесяти, в засаленной кожаной куртке и таких же штанах. Из-под полей старой и пыльной шляпы с широкими полями выбивались длинные сальные волосы цвета воронова крыла, с частыми вкраплениями седых прядей. У него был красный нос отпетого пьяницы и толстые губы, обрамленные усами и неровно постриженной бородой.

– Здравствуйте, мистер! – поздоровался он со мной тонким и визгливым голосом.

– Привет. Что надо?

– Если вы собираетесь останавливаться в нашем славном городе, то я могу предложить ночлег. У меня большая, широкая кровать.

– Дам тебе доллар за себя и парнишку. Как поедим, пойдем к тебе.

Старик помялся, видно, хотел еще что-то сказать, но не решился. Хмуро кивнув, он отправился к своему столу.

Добрались мы до дома Джима Тернера, так назвал себя старик, за пять минут. Тим уснул сразу, как только его щека коснулась подушки. Я вышел на крыльцо распросить хозяина о кратчайшем пути до железнодорожной станции. Тот сидел в кресле-качалке на маленькой веранде, с бутылкой виски, которую я ему купил. На лице плавала довольная улыбка. Судя по его виду, день у него удался. Мы поговорили немного, потом я уточнил у него дорогу и уже собрался идти спать, когда старик, опрокинув очередной стаканчик, неожиданно, без всякого перехода, сказал:

– Знаешь, Джек, каждый городок должен иметь что-то свое. Личное. Как-то был я проездом в одном городке. Пыльный и грязный. Казалось бы, ничего особенного, но местные жители рассказали мне историю, случившуюся в их городке, а затем показали могилу этого человека. На кресте была табличка с надписью «Бит Батлер, дважды повешенный». Еще дата его смерти. Даты рождения не было, видно, никто не помнил, когда этот парень родился.

– Дважды повешенный? Его что на гнилой веревке вешали?

– Нет, парень. Его повесили за убийство одного парня. Он в спину ему выстрелил. А на следующий день прискакали ковбои с близлежащего ранчо и заявили, что Бит Батлер – конокрад, он украл у них лошадь. Когда им сказали, что он уже в могиле, те заявили, что лишать себя удовольствия они не собираются, зря, что ли, полдня пыль глотали. После чего вырыли труп и повесили его во второй раз. Потом постреляв в воздух и тяпнув по паре стаканчиков виски в салуне, ускакали. Покойник повисел немного, после чего горожане его сняли и снова похоронили. Немудреная история, но они считают ее достопримечательностью их городка. Они ею гордятся.

– А чем славен ваш городок?

– Наш город на полном скаку проскочил свою историю, парень, и теперь медленно умирает, ничем не примечательный. Раньше через него шел перегон скота, но эта проклятая железная дорога прикончила его выстрелом в упор. Еще несколько лет, и он превратится в город-призрак. Знаешь, сколько сейчас в нем живет человек? Тридцать девять. Вот если сделать нечто такое, что останется в людской памяти, тогда город не умрет до тех пор, пока будет жива о нем память.

Тема разговора явно выходила за образ старого пьяницы, но мне так сильно хотелось спать, что вспыхнувший было интерес погас сам собой.

– Все, старик. Я пошел спать.

Не успел я встать и развернуться к двери, как меня настиг голос старика:

– Джек, я теперь все равно не скоро усну. Да и много ли старику надо? Давай почищу вашу одежду и постираю рубахи. А то запашок от вас…

– Хорошо, – оборвал я его.


Встав, я подошел к окну и стал вслушиваться в звуки проснувшегося и начавшего заниматься с самого утра своими делами городка. Вот продребезжала по деревянной мостовой повозка, где-то стучал молоток, а невдалеке послышалось ржание застоявшихся в конюшне лошадей. Я уже собрался пойти узнать у старика по поводу завтрака, как вдруг услышал обрывок разговора идущих по улице двух мужчин и замер на месте. Если судить по их словам, то шериф вдруг неожиданно собрался ехать за помощью на ранчо Рамиреса, у которого работает пара парней, раньше служивших в рейнджерах. Кого он собрался брать вместе с подкреплением, объяснять мне не надо было.

– Тим, поднимайся!

Мальчишка без слов вскочил и стал одеваться. Неожиданно в дверь постучали. В следующую секунду в одних кальсонах, с револьвером в руке, я затаился рядом с дверью, напряженно вслушиваясь. Снова стук. Теперь уже неуверенный, прерывистый, словно стучащий вслушивался.

– Кто там? – я старался говорить лениво, с зевотой, словно только что проснулся.

– Джек, просыпайся, – послышался голос Тернера, – через десять минут будет готов завтрак.

Где-то заголосил припозднившийся петух. Отойдя к кровати, я стал торопливо одеваться. Засунул ноги в сапоги, надел оружейный пояс. Огляделся, не забыл ли чего, затем взял в руки винчестер и шагнул к двери, как тут же остановился. Не ждет ли меня засада из местных добровольцев? Открою дверь, а мне всадят пулю в грудь. Подобное предположение мне не сильно понравилось, но, судя по тишине в доме, похоже, я несколько преувеличил опасность.

– Слушай, Тим. Сейчас я выйду, ты – через минуту после меня. И сразу на конюшню. Чтобы к моему приходу наши лошади были готовы! Ты понял?

Мальчишка бросил на меня тревожный взгляд, но, не сказав ни слова, только кивнул головой в знак согласия. Ему очень хотелось узнать, что происходит, но, как настоящий мужчина, он проявил выдержку. Повернув ключ, я резко толкнул дверь. Сердце отчаянно забилось, разгоняя по телу адреналин. Выскочил. Все было тихо. Никто не гремел оружием, никто не кричал: «Стой! Стрелять будем!» Вместо запаха железа и оружейной смазки в доме аппетитно пахло жареным мясом.

«Может, я что-то напутал? – я уже начал сомневаться в том, что правильно понял разговор на улице. – Но что мне мешает пойти к шерифу и выяснить? Хм. Так и сделаю».

Выйдя из-за угла, своим неожиданным появлением я на какой-то миг заставил шерифа замереть, но как только секундная растерянность прошла, его рука, сбросив защитную петлю, вцепилась в рукоятку револьвера. Это была нормальная защитная реакция представителя закона на неожиданное появление человека с оружием.

– Ты шериф?

При моем вопросе лицо законника закаменело, глаза сузились, словно он уже в меня целился. Тело напряглось, налившись силой. Он был готов ответить мне как словом, так и пулей, в зависимости от моих действий.

– Да. Ты кто и зачем пожаловал в наш город? – его голос был чуть хрипловат от волнения.

– Меня зовут Джек Майер, шериф. В вашем городе проездом. Через час меня уже здесь не будет, поэтому волноваться вам незачем.

Я не собирался пояснять причину своего появления в их городке, да это было и не принято в эти времена. Здесь жили по правилу: захочет – скажет, нет – значит, так надо, но сейчас дело заключалось в другом вопросе: насколько честолюбив служитель закона? За время нашего противостояния его взгляд цепко и настороженно изучал каждую черточку моего лица, и теперь в его глазах мелькнуло узнавание. В какой-то момент мы оба это поняли и застыли в ожидании хода противника.

«Узнал! Что будет делать?!»

Шериф колебался. Я уже начал думать, что мы сможем мирно разойтись, как в лице шерифа что-то изменилось. В следующий момент слух уловил чье-то присутствие за моей спиной, и сразу откуда-то сбоку раздался пронзительный крик Тима:

– Сзади!!

Наработанные долгими тренировками рефлексы, отключив мозг, бросили тело на землю, в сухую, красноватого оттенка, пыль. Не успел тишину разорвать грохот выстрела дробовика, как я, перекатившись, выстрелил в человека, стрелявшего мне в спину. Облако порохового дыма частично скрыло фигуру стрелявшего, но лицо его было видно отчетливо. Моим несостоявшимся убийцей оказался старик Джим Тернер. В следующую секунду я уже искал глазами и стволом винчестера шерифа, но увидел только бьющуюся на земле лошадь. Из-за ее жалобного ржания я не сразу расслышал глухой судорожный кашель, постепенно перешедший в хрипение. Приподнявшись, я только тогда увидел лежащего на земле, за лошадью, шерифа. Поднявшись, обошел по дуге бьющуюся на земле лошадь, подошел к телу. Развороченная картечью грудь, кровавая пена на губах, хриплое, со свистом дыхание. Судя по свистящему хрипу, у него было задето легкое. В руке был зажат револьвер.

«Увидев за моей спиной Тернера, очевидно, решил, что сможет взять меня, но ему и в голову не могло прийти, что старый дурак начнет стрелять без предупреждения. Вот и получил…»

Бросив последний взгляд на шерифа, я развернулся и подошел к старому Джиму. Тот, в отличие от представителя закона, был в сознании. Судя по пятну крови, выступившей на рубашке, пуля прошла где-то под сердцем. Некоторое время я смотрел в его серое от боли лицо. Он не стонал, только время от времени закусывал губу от боли. Я передернул затвор винчестера. Тернер секунду смотрел на ствол, затем в ожидании выстрела закрыл глаза. В глаза он мне так ни разу и не посмотрел. Криво усмехнувшись, я развернулся вполоборота назад, поймал в прицел голову лошади и выстрелил. После чего снова развернулся к старику.

– За что?

Тот медленно открыл глаза. Некоторое время просто смотрел в голубое небо, потом явно неохотно перевел взгляд на меня.

– За что, старик? – повторил я. – Я тебе ничего плохого не сделал.

– Ты… Льюис?

– Как ты узнал?!

– Люблю листки с картинками преступников у шерифа рассматривать. Он мне их описания постоянно читал… – Спазм боли заставил его замолчать. – Тут еще слух прошел, что ты сбежал из-под виселицы. Потом уговорил рубашки… дать для стирки. Точно – на плече белоголовый орлан. Подумал – вот оно! Мой шанс! Знаешь, Джек, я тебе скажу то, что никому никогда не говорил. В молодости я два месяца проработал охранником на дилижансах компании «Уэллс Фарго». Все было хорошо, пока на нас не напали бандиты. Такие, как ты. Думал, столкнусь лицом к лицу с бандитами, покажу себя героем. Но когда увидел, как Стив, кучер, заваливается с развороченной грудью… а из его угла рта течет красный ручеек… Меня всего затрясло… Я потерял голову от страха. Хотел стать героем, а стал… трусом. А мечты о славе остались. Я тебе вчера… про наш город говорил, …а имел в виду себя. Хотел, чтобы память осталась. Правда, и сейчас… трусливо поступил. В спину… А шерифа… я предупредил.

– Славы захотелось, – я покачал головой. – Героем решил стать. Ну и урод же ты, старик!

На звуки выстрелов из ближайшего дома выскочил человек. Повертев головой, он остановил свое внимание на мне. Мне даже не нужно было видеть его глаза, потому что фигура человека всем своим видом выражала настороженность. Чужак с оружием в руках, неизвестно откуда взявшийся, уже сам по себе, возбуждал подозрения. Из-за дальнего угла дома, напротив конторы шерифа, показался еще один мужчина, но уже с винтовкой в руках. Народ прибывал, кто быстрым шагом, кто бегом. Правда, собирались они в отдалении, метрах в двадцати. В толпе из семнадцати мужчин только четверо были с оружием – два ружья и два револьвера. Все они стояли, явно чего-то ожидая. Насколько я мог судить из своего короткого путешествия по Дикому Западу, здесь жили люди прямые и честные, знающие, что без помощи друг другу в этом суровом краю не выжить. Они не одобряли насилия, но вынужденные жить среди него, вполне допускали возможность его применения. Именно поэтому они сейчас собрались вместе, все такие разные, готовые убивать, если понадобится. Конечно, будь на моем месте банда, они бы, скорее всего, закрылись в своих домах, моля бога, чтобы напасть прошла стороной, но я был один. Я их не осуждал, они были тружениками, а не бойцами. Шериф убит, и кому-то надо становиться на защиту своего города. Это был трудный выбор, так как никто из них не хотел умирать, а с другой стороны, не надо забывать, что в каждом из них жил дух первопоселенцев, дух независимости и мужества.

«Сейчас эта толпа начнет действовать. Но как? Где Тим?! Похоже, сегодня явно не мой день!»

Я не знал, что делать. Отступать или оставаться на месте? Был бы здесь Тим с лошадьми, я бы рискнул вскочить на лошадь и ускакать. Самому сейчас бежать за мальчишкой и лошадьми через весь город было бы верхом безумия. Один любитель стрелять в спину здесь нашелся, почему бы не найтись еще одному. Чтобы удержать их на расстоянии, я стал демонстративно перезаряжать винчестер. К тому моменту, как появился Тим, ведя за собой лошадей, примчался молодой парень, на ходу застегивающий оружейный пояс. Почти растолкав столпившихся горожан, он поправил кобуру и решительным шагом направился в мою сторону, держа руку на рукояти револьвера. На груди его синей рубашки сверкала звезда. При его появлении вооруженные горожане сразу проявили активность, взяв меня на прицел. Первым делом помощник подошел к трупу своего начальника. Разжал его пальцы, взял револьвер. Понюхал ствол, затем засунул его себе за пояс, после чего подошел ко мне, не отнимая руки от рукояти револьвера.

– Что тут случилось? – он старался держаться спокойно, но было видно, что очень нервничает.

– Если я тебе расскажу, что случилось, то ты мне вряд ли поверишь, парень.

Законник нахмурился:

– Мистер, давайте обойдемся без загадок.

– Послушай лучше старика Тернера, пока он не умер. Ты ж его знаешь?

– Кто тут не знает этого старого пьяницу? – вопросом на вопрос ответил вконец озадаченный непонятной ситуацией помощник шерифа. Он сделал движение присесть на корточки у тела, но, взглянув на меня, передумал и остался стоять.

– Джим! Джим Тернер!!

Старик открыл глаза.

– Джим, что тут произошло?!! – продолжал надрываться представитель закона.

– Чего орешь, Хочкинс! Может, я старый, но не глухой, – огрызнулся на него раненый. – Я подстрелил нашего шерифа. Я! Стрелял в этого… а попал в Гарри Самнера. Не хотел я убивать Гарри. Честное слово, не хотел. Воды-ы.

– За что ты стрелял в этого человека?

В ответ старик тихо охнул, глаза помутнели. Тернер терял сознание. Помощник обернулся к толпе:

– Где аптекарь?! Слим, тащи бинты и воду! Да жене скажи, пусть травы какие-нибудь возьмет! Ранение в грудь! Эй, вы, все сюда!

Когда в двух метрах от нас полукругом выстроились горожане, у Хочкинса явно прибавилось уверенности.

– Значит, Тернер стрелял в тебя, а убил шерифа. Почему он стрелял в тебя?

– Это его надо спросить, а не меня! Только я начал разговор с шерифом, как раздался крик Тима, вот его, – я кивнул головой в сторону мальчишки, державшего на поводу лошадей. – Упал на землю, а над головой уже картечь летит. Извернувшись, выстрелил. Попал в грудь старику. Вскочил на ноги. С шерифом было все ясно, а лошадь я пристрелил, чтобы не мучилась. Я его спрашиваю, почему стрелял, а он мне все бормочет про славу или память. Короче, бред какой-то.

– Чего ж ты старику помощь не оказал? Не позвал кого? – спросил нескладный мужчина в помятом костюме и потертом котелке.

– Ты бы побежал за помощью человеку, который стрелял тебе в спину?!

– Я? Наверное, – но это было сказано настолько невнятно и неуверенно, после чего котелок стушевался и сконфуженно замолк.

– Значит, не знаешь?! – все никак не мог успокоиться помощник.

– Не знаю, – отрезал я, всем своим видом показывая, что больше говорить попусту не намерен.

После затянувшейся паузы неожиданно раздался голос из толпы. Он принадлежал коротышке в белой рубашке с закатанными рукавами и сером фартуке:

– Хочкинс, Джим Тернер сам признал, что застрелил шерифа?!

– Да! Да! Черт возьми! – похоже, помощника уже самого стала доставать эта непонятная ситуация.

– В принципе, что я хотел сказать. Все вы знали старину Тернера. Как подопьет, так сразу жаловаться на жизнь. Что слава и деньги достаются другим, а ему – кукиш с маслом! Это его любимая тема. Похоже, незнакомец не врет.

– Точно, славы ему не хватало! Верно! Постоянно старикан плакался, что в герои не вышел! – раздались голоса в толпе.

– Теперь скажите мне, кто сегодня видел Джима?! – коротышка, похоже, брал расследование на себя.

– Я видел! И я тоже, – раздались вразнобой несколько голосов.

– А кто с ним разговаривал?! – никак не мог успокоиться коротышка.

– Я с ним разговаривал, – заявил нескладный мужчина в потертом котелке. – Он сказал, что идет к шерифу. Так он и раньше к нему частенько ходил. Любил с ним о бандитах и стрелках поговорить. Сказал и пошел дальше.

– Я с шерифом говорил, когда он лошадь забирал. Так, он сказал, что на ранчо Рамиреса собирается, – взгляд у конюха был простоватый.

После этих слов я насторожился. Теперь должны были высказаться те двое мужчин, чей обрывок разговора я услышал за окном. Наступило молчание. Очевидно, те двое решили промолчать.

«Это хорошо. Даже очень хорошо».

Коротышка вместе с помощником шерифа всем своим видом изображали мыслительный процесс, пока лица остальных излучали простое любопытство. Не было видно ни гневных лиц, ни злых взглядов. Наконец, появился аптекарь с женой и миловидной девушкой, очевидно дочкой. Толпа оживилась, придвинулась поближе. Вместе с ними пришел священник, став несколько в стороне от толпы. Серебряный крест на груди, Библия в порыжевшем переплете, белый воротничок и черная сутана. Именно таким я и представлял себе священника на Диком Западе. Женщина только начала расстегивать рубаху старику, как его тело неожиданно напряглось, пальцы заскребли по земле. Агония продолжалась в течение нескольких секунд, затем тело обмякло, а голова упала набок. Женщина тут же низко склонилась над лицом старика, видно, пыталась уловить дыхание.

– Он мертв, Слим? – помощник шерифа задал вопрос аптекарю, который, стоя на коленях, доставал из раскрытого саквояжа нечто вроде перевязочного материала. Тот поднял голову и глупо захлопал глазами, видимо не поняв сути вопроса, но ему на помощь пришла жена.

– Мертв. – Потом, повернувшись к священнику, добавила: – Душа Джима Тернера покинула грешную землю, святой отец.

Теперь взгляды жителей скрестились на священнике. Тот подошел и, склонив голову, стал у тела покойного, но сразу говорить не начал, дав время аптекарю с женой и дочкой собрать свои вещи и слиться с толпой. После чего священник поднял голову, мужчины как по команде сняли шляпы. Лица принял торжественное выражение, после чего все замерли в благоговейном молчании. Пару секунд подумав, я тоже снял шляпу.

– Господь, прими душу Джима Тернера и прости его грехи!! Не ввергай его в геенну огненную, ибо хоть не был он праведником и грешил, но не по злобе, а потому что сам не ведал, что творил!!

На некоторое время я отвлекся от проповеди, смотря, как к толпе постепенно подтягивается народ, в основном женщины и дети, привлеченные сильным рокочущим голосом священника.

– …но почитал тебя, Царя Небесного!! Аминь!!

– Аминь!! – дружно откликнулось все взрослое население этого чахоточного, умирающего городка.

«Что теперь? – все эти процедуры уже начали меня раздражать. – Собираются они что-то решать или нет?»

Похоже, все же собирались. Из толпы один за другим вышли трое мужчин, один из которых был коротышка. Когда один из вышедших достал трубку и потянулся за кисетом, я заметил на его жилете приколотую звезду.

«Ты смотри, еще один помощник, а по виду так бакалейщик».

Я думал, что будет говорить Хочкинс, как облеченный властью и проводящий расследование, но вместо него неожиданно заговорил коротышка:

– Как вы все, джентльмены, знаете, среди нас нет юристов. Цель нашего выборного суда поддерживать соблюдение закона и порядка в общине. Я, мэр города и по совместительству судья, объявляю заседание суда открытым. В перестрелке участвовали три лица. Джим Тернер, шериф Самнер и…

– Джек Майер, с вашего разрешения, господин судья.

Мои слова, похоже, польстили коротышке. Он приосанился, расправил плечи, глаза заблестели.

– …Джек Майер. По причине, которую мы не могли выяснить, Джим Тернер пытался застрелить Джека Майера, когда тот разговаривал с шерифом. Предупрежденный мальчиком, Джек Майер уклонился, и весь заряд попал в шерифа. Это подтверждается признанием самого Джима Тернера. Джек Майер убил Джима Тернера в порядке самозащиты, после того, как тот выстрелил ему в спину. Это также подтверждено посмертными словами старика Тернера. Исходя из выше изложенных фактов, объявляю решение суда: признать Джека Майера невиновным. Признать Джима Тернера виновным в убийстве шерифа Гарри Самнера. Был бы он жив, его следовало повесить, но он уже наказал себя сам. На этом заседание суда считаю закрытым.

Коротышка, довольный собой, повернулся к толпе. Очевидно, он хотел увидеть впечатление на лицах его сограждан, которое должна была произвести речь. Жиденькие хлопки послышались со стороны группки женщин. Мужчины одобрительно закивали головами. Я бросил последний взгляд на тщедушное тело Джима Тернера.

«Было тридцать девять человек, а осталось тридцать семь. Вот и весь твой «подвиг», старик», – подумал я, после чего обратился к мэру:

– Я могу ехать?

Мэр, развернувшись ко мне, величаво кивнул:

– Да. Вы свободны.

Коснувшись двумя пальцами поля шляпы, я направился к своей лошади. Сунул винчестер в чехол, вскочил на коня. Посмотрел на толпу. Никто не ушел, все они все продолжали стоять и смотреть на меня. Я сидел в седле, смотрел на них и никак не мог расслабиться.

Из головы все никак не выходил дурацкий старик со своей мечтой о славе. Неожиданно в голове сформировалась мысль: «Наверно, если любому из этих потрепанных жизнью горожан дать винтовку и возможность безнаказанно убить Джека Льюиса, он бы поступил как Тернер. При этом стал бы народным героем, но никак не убийцей. Вот уж действительно ДИКИЙ Запад!»


После двух суток пути мы, наконец, увидели вдали нечто вроде маленького поселка. Подъехав ближе, остановились на пригорке и, переглянувшись, радостно заулыбались.

Мы вышли к железной дороге. С горки были хорошо видны постройки, вытянувшиеся вдоль железной дороги, которые в большинстве своем являлись загонами для скота. На одной-единственной улице были видны копошащиеся в пыли пестрые куры. Единственное здание выделялось из общей серой массы бараков своей башенкой, расположенной на середине крыши. Очевидно, это было здание железнодорожной станции. Позже, в ожидании поезда, в разговоре с охранником я выяснил, что это была не станция в полном смысле этого слова, а место, где останавливались поезда со скотом, но, купив у кассира-телеграфиста билет, любой желающий мог сесть в этом месте на поезд. Остановка поезда гарантировалась поднятым на шесте, рядом с железнодорожными рельсами, флагом.

Остановив лошадь у коновязи возле станции, я сразу наткнулся на цепкий и настороженный взгляд охранника с винтовкой в руках, наблюдавшего за нами.

– Хочу на поезде покататься. Ты не против?!

Это было сказано настолько спокойным и миролюбивым тоном, что напрягшийся при виде моего арсенала взгляд охранника снова стал сонным и ленивым.

– Если только покататься, то на здоровье.

– Где кассира можно найти? – поинтересовался я у него.

– Да где ж ему быть? У себя. Ест свой омлет. И как этому старому хрену не опротивит его жрать каждый день?

Охранник сплюнул в пыль. Секунду постояв, зевнул во всю ширь нечищенных со дня рождения зубов и вернулся в тень, к креслу-качалке. Кинув поводья Тиму, я вошел по ступенькам в здание станции. Увидел несколько скамеек и две двери, ведущие в помещения.

«Телеграфист и кассир? Или начальник станции? Где кто?»

Замешательство длилось секунду. Толчок – и ближайшая дверь открылась настежь.

– Чего надо?! – раздался старческий голос. – Не видите, я обедаю!

Я шагнул через порог:

– Не время обедать! Время продавать билеты!

– Обойдетесь! Сейчас девять утра, а поезд пройдет не раньше семи вечера!

При этом старый телеграфист даже не оторвал взгляда от сковороды с аппетитно скворчащим омлетом. Аромат еды заставил меня невольно проглотить слюну.

– Если так, то почему бы нам не позавтракать вместе?!

Теперь я удостоился злого взгляда старика.

– Ладно, уговорил. Заплачу!

– Придешь через полчаса. Сколько яиц?

– Шесть, нет лучше восемь яиц и не жалей ветчины.

– Куда тебе столько? Впрочем, это не мое дело. Двадцать пять центов, – видя, что я начал разворачиваться к выходу. – Деньги вперед!

– Хорошо, – ответил я, кинув монету на стол, где стоял телеграфный аппарат.


Выйдя за вокзальную площадь Нью-Йорка, мы сразу попали в сеть мелких улиц, которые разбегались без всякого порядка, в разные стороны. Ароматы большого города оседали в горле, хотелось прокашляться, да так, чтобы сразу выплюнуть этот вонючий воздух из своего горла. Раз и навсегда! Да и сам город оказался далеко не таким, каким я его себе представлял. Где широкие улицы, полные воздуха и света? Где толпы гуляющих нарядных горожан? Мрачных тупиков и зловонных переулков здесь хватало в избытке, а вот со всем остальным… Решив пока не делать скороспелых выводов и повременить с заключениями, я просто стал наблюдать жизнь города. Улица, по которой мы шли, представляла собой каменную грязную мостовую, цепь газовых фонарей и два ряда обшарпанных домов из красного кирпича. Много мелких лавок. Все грязное и унылое. Люди были под стать городу. Они старались не встречаться со мной глазами, зато я чувствовал, как их взгляды прямо прожигали мои карманы, а затем и спину. Если бы не яркое солнце и теплая погода, только от вида этой одной мрачной и грязной улицы можно было впасть в глубокую депрессию. Тогда я стал рассматривать вывески различных заведений, магазинов и баров, пытаясь понять, чем живет этот город. Например, «Зал атлетов» или «Танцевальный зал «Три розы». Пройдя мимо множества подобных заведений, у меня начало создаваться впечатление, что народ здесь только и делает, что пьет и танцует. Гнетущая атмосфера нищеты и безысходности уже начала давить на меня, пока мы не вышли на одну из центральных улиц города, запруженную празднично одетым народом. При этом вся эта разряженная толпа медленно двигалась в одном направлении. Шум при этом стоял неимоверный. Вся непосредственность и открытость отношений людей выливалась в криках, смехе, шутках, громких спорах и разговорах.

– Дорогая, ты видела его? Не правда ли, что в его лице есть нечто демоническое?

– Да, Мэри! Я, наверно, сегодня не засну. Его бледное лицо… В нем словно ни кровинки не осталось. Б-р-р!

– Какая процессия, а?! Военный оркестр!

– А вы заметили, что все экипажи были черными?! Кучера во всем черном и судебные приставы!

Тим дернул меня за рукав. Я наклонился к нему.

– Джек, это, наверное, Хигса на казнь везут. Я слышал о нем разговор в вагоне.

– Точно, малый! – раздался рядом с нами грубый мужской голос. – Это Хигс, пират и убийца! Два месяца назад он ограбил торговое судно, убив шкипера и трех матросов.

Я повернулся к нему. Это был мужчина с красным от выпивки лицом и трубкой в зубах. Его шляпа была залихватски сдвинута на затылок. Он, очевидно, решил, что я заинтересовался, и, видно, поэтому продолжил:

– Они только недавно проехали. Вы их еще можете догнать. Да-а… Такое не часто увидишь. Уж мне поверьте! Я повидал в своей жизни всякое!

Только я отвернулся от краснорожего типа, как неожиданно рядом раздался звонкий девичий голос:

– Ой! Я так торопилась! Они уже проехали?! Я так торопилась! Вот несчастье!

Миловидное, чуть грязноватое лицо молоденькой девушки даже вытянулось от огорчения.

Мужчина тут же переключился на нее, став давать советы:

– Если ты сейчас свернешь в проулок, пройдешь мимо магазина Коэра…

– Да знаю я, знаю, мистер. Мальчик, если хочешь, пошли со мной! Если поторопимся, мы еще успеем!

Тим бросил на меня умоляющий взгляд. Я бросил взгляд на толпу, медленно рассасывающуюся, делящуюся по дороге впечатлениями. Многие спорили и доказывали друг другу, сколько этот тип убил народа, как он одет и что скажет в своем предсмертном слове, при этом одни перебивали других, начинали ругаться, успокаивались и снова начинали.

«Похоже, мы застряли здесь надолго. Может, действительно, пройти проходными дворами. И мальчишка пусть посмотрит. А не догоним, так и черт с ним, с этим висельником, зато выберемся из этой толпы».

– Уговорили! Пойдем, посмотрим на пирата!

Тим прямо просиял лицом, услышав мои слова. Девчонка, без лишних слов, развернувшись, быстро пошла в проулок. Мы торопливо зашагали вслед за ней, слушая на ходу подробности казни.

– Его повесят на острове Бэдло. Виселица поставлена на таком высоком помосте, что ее можно будет увидеть с лодки. А еще будет несколько специальных пароходов для желающих. Я видела вчера один из них в гавани. Такой красивый! Весь украшен разноцветными флагами и лентами! Сколько народа…

Мы свернули в один переулок, затем в другой. Чем дальше мы углублялись, тем грязнее и теснее становились улочки. Сами дома грязные и обрюзгшие, как и их хозяева, стоящие у подъездов. Обшарпанные стены, дырявые крыши, окна с выбитыми или составленными из кусочков стеклами, глядят на мир хмурым и мутным взглядом, точно взгляд запойного пьяницы, знающего, что у него дома нет ни капли выпивки, но все равно шарящего по полкам в пустой надежде. Шум толпы уже давно не был слышен. Обогнув очередную кучу мусора и перепрыгнув через зловонную лужу, мы уткнулись в черный провал подъезда. Рядом старая полуразвалившаяся бочка. Из него разило вонью… и опасностью. Я остановился.

– Он проходной! Быстрее! Еще сто метров, и мы обгоним процессию!

– Нет. Мы разворачиваемся. Тим…

– Никуда ты не пойдешь, мистер, – произнес жесткий голос за моей спиной. – Кричать не советую.

Быстрый взгляд назад. Метрах в пяти стояли двое с короткими дубинками в руках. Полностью перекрывшие пути отхода. Увидев, что их заметили, они стали медленно приближаться.

«А кто у нас в подъезде?»

Словно в ответ на мой вопрос из полумрака выступили еще две личности бандитской наружности. Кастет и нож.

«Револьверов нет. Это хорошо. Свой не успеваю достать. Буду работать руками».

Тут мое чутье забило тревогу. Больно спокойны бандиты, словно чего-то ждут. Подходят медленно, не торопясь. Крыша? Только тут я поднял глаза. На меня бесшумно падало черное облако. Зола! Я определил опасность, но потерял время в отличие от бандитов. Двое налетчиков, до этого неподвижно стоящие у подъезда, начали приближаться ко мне, одновременно расходясь в разные стороны. Я не стал дожидаться облака золы, и первый бросился на них в атаку. Первым ударом я смял гортань бандита с кастетом и уже брал на прием руку с ножом второго налетчика, как в голове, словно, что-то взорвалось. Свет померк перед глазами.

«Не успел…»


Часть вторая. Нью-Йорк


Глава 1

Подтолкнув тяжелую тележку с дровами к деревянной колоде, потемневшей от времени, Джон отпустил ручки. Некоторое время мужчина стоял, тяжело переводя дух и вытирая пот со лба рукавом грязной рубахи. Две глубокие колеи на мягкой земле свидетельствовали о тяжести груза. Глаза слепо смотрели в окружающее пространство. Мозг, давно уже находившийся в прострации, привычно спал. Окружающий мир был пустым звуком для Джона. Мысли, чувства, ощущения – все то, что собой являет человек, были заперты в его голове настолько крепко, что ничего не могло пробиться к ним снаружи. Даже боль, которую он время от времени ощущал, например, поранив палец, являлась для него отвлеченным понятием. Ощущение, приходящее откуда-то, а затем уходящее в никуда. Единственным существом в окружающей его пустоте была маленькая девочка. Скорее всего, это произошло потому, что, когда он открыл глаза, она была первой, кого он увидел после своего пробуждения. Джон никогда не задумывался над этим, просто потому, что не умел думать. Ему было все равно, все безразлично. Все, кроме девочки. Хотя его отношение к ней и тут отличалось от ощущений нормального человека. Он просто выделял ее из окружающего мира, как глаз выделяет черное пятно на белом фоне, автоматически отмечая, что она есть, она рядом. Она была для него единственной постоянной величиной среди серой пустоты. К тому же она постоянно не давала забыть ему о своем существовании, постоянно разговаривая с ним, втягивая в свои игры, или просто говорила, что нужно сделать. Работа, которую он выполнял, была несложна и требовала в основном физической силы. Заготовка дров, починка забора, уборка двора и еще десятки работ по хозяйству, к которым требовалось приложить сильные руки. Инстинкты и привычки прочно заменили в его голове разум и чувства. И вот сейчас одна из привычек была нарушена. Девочка не выбежала из дому и не стала бегать вокруг него, дергая за рубаху и весело крича: «Джон, Джон, проснись! Сколько можно спать стоя!»

Некоторое время он складывал дрова в поленницу под навесом, потому что знал, что так было нужно, но когда работа закончилась, он застыл. Когда его не звали, он мог так стоять или сидеть часами, но сейчас было время еды. Рот наполнился слюной, рефлексы отдали приказ двигаться. Развернувшись, он зашагал к двери. Толкнув тяжелую деревянную дверь, сбитую из досок и снабженную грубым засовом, он остановился на пороге, так как обычно входил в дом только с разрешения хозяина или его дочки. Поесть, поспать или когда девочка поручала ему какую-нибудь простую домашнюю работу, а все остальное время он должен был находиться во дворе, работать или сидеть на чурбачке под навесом у сарая, где было его место отдыха.

Глаза быстро привыкли к легкому полумраку, царившему в комнате из-за плотной цветастой занавески на окне, гордости Луизы, сшитой ее маленькими ручками. Сейчас привычная картина комнаты была грубо нарушена. У массивного резного шкафа были распахнуты дверцы, посуда, сброшенная с полок, усеяла пол множеством осколков. Один из трех табуретов лежал опрокинутый. Около топчана, рядом с большой печью, на котором обычно спал Джон, лежала неестественно выгнутая фигура стонущего хозяина. Над ним склонились двое мужчин, один из которых придавил руки пытаемого к полу, а второй, сидя на нем верхом, собирался воткнуть ему в глаз раскаленный гвоздь.

Третий бандит в это самое время что-то искал в сундуке, где хранилась одежда. Все трое резко и одновременно повернули головы в сторону возникшей на пороге фигуры.

– Ты же, сука, сказал, что он в дом без приказа не заходит, – злобно прорычал главарь другому бандиту в лицо.

– Мне эта паршивая крыса так сказала, – тот мотнул головой в сторону стонущего и корчащегося от боли хозяина дома, но взгляд главаря продолжал гореть дикой злобой. Бандит хорошо знал этот взгляд. Он часто был равносилен смертельному приговору.

– Не знаю… почему так произошло. Матерью клянусь! – уже испуганно и растерянно промямлил тот.

– Он может нас запомнить?!

– Нет. Он ничего не помнит и не может говорить, босс, – голос бандита был испуганный и заискивающий.

– Почему я должен тебе верить, паршивый урод?!

Бандит опустил голову, молясь про себя, чтобы главарь сменил гнев на милость. Тот секунду жег его взглядом, потом повернул голову в сторону жилой половины дома:

– Кастет, хватит шарить по ящикам! Лучше разберись с этим болваном, который стоит в дверях! Да поживее! Нам пора заканчивать!

Джон, не понимая, что происходит, сделал два шага вперед и остановился у изрезанной столешницы тяжелого стола, стоявшего посредине комнаты. Он стоял и ждал, когда ему скажут: «Садись за стол, Джон», – и не видел, как справа к нему метнулась темная фигура. Резкий взмах руки за его спиной, и мир перед глазами Джона померк.

Пробуждение было вдвойне неприятным. Во-первых, жутко болела голова, а во-вторых, он мог стоять, только опираясь двумя руками на стол, иначе его начинало шатать из стороны в сторону. Перед глазами все плыло. Все эти ощущения были странными и незнакомыми, но в то же время он их знал. И это также было странным для него – что-то чувствовать. Сколько так стоял, он не помнил, но наступил момент, когда зрение восстановилось и голова почти перестала кружиться. Дом продолжал все так же странно выглядеть. К определению «странно», если бы Джон мог нормально мыслить, мог бы прибавить выражение «новым взглядом», но подобные выражения и сравнения ему были пока недоступны. Сначала его взгляд остановился на теле хозяина, лежащего на полу, у печи. Одна рука мужчины была неестественно вывернута, застыв под неестественным углом. Левого глаза не было. Лицо и грудь были зверски изрезаны. Мухи, жужжа, кружились над залитым кровью телом. Ни убийство, ни следы жестоких пыток ничего не затронули в душе Джона. Он стоял и смотрел на труп, пока за спиной не раздался странный звук, похожий на сдавленный стон. Мужчина развернулся. Теперь в поле его зрения была жилая часть комнаты, отделенная от остальной ее части занавеской, задергиваемой, когда хозяева готовились ко сну. Сейчас занавеска была сорвана, открывая низкий пузатый комод в углу и большую, широкую, застеленную цветастым лоскутным одеялом, кровать. На ней спали хозяин и его десятилетняя дочь. Глаза привычно искали Луизу на кровати, но нашли ее рядом с ней, лежащей на боку, на тряпичном коврике. Детское тельце напоминало сломанную куклу, выброшенную за ненадобностью. В тишине снова раздался слабый и хриплый стон. Джон, даже не понимая, что делает, сделал несколько шагов и присел перед лежащей девочкой. Вся правая часть ее милого личика, грудь и правое плечо длинного платья, давно потерявшего свой первоначальный цвет от частых стирок, были залиты кровью. Образ девочки, до этого только слегка выделявшийся на фоне серого полотна окружающего мира, стал неожиданно наливаться красками. Страх и тревога за жизнь девочки неожиданно всплыли из черных глубин сознания мужчины, заставив подхватить ее тело и выйти во двор, залитый ярким солнцем. Вспышка чувств, управляющая мужчиной, оказалась короткой, после чего его мозг снова начал цепенеть, но в этот самый миг тельце девочки дернулось от боли. Судорога боли вместе с жалобным стоном, сорвавшимся с губ девочки, сдвинула что-то в его сознании, не дав до конца задернуть шторку, закрывавшую его мозг от окружающего мира. Мозг еще не проснулся, чтобы подсказать, что надо делать в подобных ситуациях, и тогда в дело вступили инстинкты, унаследованные человеком от своих далеких предков. Джон заревел, зовя на помощь, во всю мощь своих легких. Первыми услышали этот дикий крик ближайшие соседи, семья Грегсонов, которые сейчас копались на своем огороде. Глава семьи недолго соображал, откуда может идти страшный вопль. Дом Доббинса, единственный, который находился в том направлении, стоявший в отдалении от остальных домов, почти на самом берегу реки. Крикнув жене, чтобы звала на помощь соседей, Стив Грегсон, вооружившись топором, вместе со своим старшим сыном кинулся бежать к дому соседа.


Из рапорта детектива – сержанта:

«По прибытии мы обнаружили в доме труп Майкла Доббинса, со следами пыток на теле. Сам Доббинс работал в порту ночным сторожем. Согласно свидетельствам соседей он был человеком нелюдимым и скрытным. Судя по характеру пыток, Доббинса пытали долго, хладнокровно и жестоко. Выколот глаз. Ожоги лица и груди. Сломаны пальцы на обеих руках. Умер от четырех ножевых ранений, нанесенных в грудь и живот. При обыске дома и двора под полом сарая был найден пустой тайник. Определить, что там хранилось, на данный момент не предоставляется возможным. Могу сделать предположение, что хозяин был как-то связан с какой-то шайкой. Хранил и сбывал награбленное. Во дворе был обнаружен неподвижно стоящим хозяйский работник Джон, с тяжело раненной дочкой хозяина Луизой Доббинс на руках. Своим поведением он походил на помешанного, так как стоял неподвижно и глядя в пространство невидящим взглядом. У самого Джона сзади разбита голова. По определению судебного медика травма была нанесена тяжелым и тупым предметом. Травма лица Луизы Доббинс также могла быть получена, по определению врача, вследствие удара кастетом. Девочка была доставлена в больницу в тяжелом состоянии. Работник Джон, по показаниям соседей, появился у них около шести месяцев назад. По словам Майкла Доббинса его дочь Луиза нашла Джона на Роут-стрит, в сточной канаве с проломленной головой, она же придумала ему это имя. После месяца, проведенного Джоном в больнице, Доббинсы забрали его к себе. Девочка ухаживала за ним, как за ребенком. Джон, по свидетельствам соседей, являлся тихим сумасшедшим. Мог часами стоять неподвижно. Врач, который осматривал его, сказал, что на его теле имелись следы огнестрельных и ножевых ран. Могу предположить, что он мог получить травму головы во время выяснения отношений между бандами. Кто он и откуда – выясняется. Сейчас он находится в камере следственной тюрьмы, хотя судебный медик настаивал на содержании и обследовании его в психиатрической клинике профессора Джозефа Мортимера».

* * *

Он стоит на коленях перед этим дьяволом, который разрушил все, что он сумел создать. Все рухнуло в мгновение ока. Его власть… Он больше не будет испытывать наслаждение, издеваясь над человеческим дерьмом, которое целых два месяца было в его власти. Он был почти богом в этой камере… Как это могло случиться?! Вист пытался понять, что же все-таки произошло: их было четверо против него одного. Он убил их всех, одного за другим. Теперь пришла его очередь. Случись подобное с ним на свободе, он бы попытался бежать или вымолить себе жизнь. Но только не здесь, не в тюремной камере. Он знал, что не проживет и часа, даже если этот дьявол оставит ему жизнь. Заключенные не простят ему тех унижений и издевательств, которым он их подвергал. А ведь еще час назад!.. Только по одному его слову!.. Все это жгло и рвало мозг на части, затмевая боль. Злоба, ненависть, недоумение, взвихрившись в голове бандита черным облаком, затянули пеленой мозг и глаза. Исчез человек, остался зверь, загнанный в угол. Словно отпущенная пружина, он рванулся на ненавистного врага. Добраться до горла. Рвать…

– А-а-а-а!!

* * *

Камера напоминала преддверие ада, где томятся несчастные души, перед тем как определить им наказание. Вонючие испарения поднимались вверх, конденсировались на потолке, каплями срывались вниз и ручейками стекались по стенам. Стены, покрытые серой от влажности штукатуркой, были изрезаны похабными надписями. Три окна под потолком, сделанные наподобие бойниц, были забраны толстыми металлическими прутьями. Половину камеры занимали топчаны, в три яруса. Воздух был душным и влажным, пропитанным вонью немытых тел, дерьма и карболки.

За спиной новичка хлопнула, обитая железом, обшарпанная дверь с кривой цифрой «27», грубо намалеванной серой краской. Противно лязгнул засов. Чужак после грубого тычка надзирателя в спину сделал несколько шагов по инерции, после чего остановился и замер. Сэм Морган, вор, в числе остальных сорока семи обитателей камеры, с интересом наблюдал за новичком. Тот стоял уже десять минут неподвижно, бессмысленно смотря в одну точку, когда один из шакалов Виста, некоронованного короля камеры, подошел к нему. Сначала он обошел его вокруг, потом стал напротив и спросил:

– Ты кто?

Слишком мало развлечений томившимся в неволе людям предоставляла тюремная жизнь. Дни и ночи здесь тянулись медленно и уныло, поэтому появление каждого нового заключенного превращалось в маленький праздник, отвлекая хоть на какое-то время от монотонной серости тюремной жизни. Не получив ответа, шакал помахал рукой перед его глазами, но новичок никак не отреагировал, продолжая пялиться в пространство. До этого момента подручный вел себя осторожно, держась настороже, но теперь, видя, что перед ним стоит обычный человек, очевидно, попавший в тюрьму впервые, к тому же ненормальный, из разряда «тихих», осмелел до такой степени, что, презрев общепринятые правила, толкнул новичка в грудь. Правда, несильно, при этом воскликнул, как бы в свое оправдание:

– Эй, парень, ты чего с обществом не здороваешься!

Увидев, что тот никак не отреагировал ни на его слова, ни на толчок, он уже безбоязненно повернулся к новичку спиной и крикнул:

– Люди, нам сунули в камеру самого настоящего психа!

Толпа откликнулась смехом и грубыми шутками. Подручный Виста, почувствовав себя в центре внимания, разошелся уже во всю, начав кривляться и делать неприличные жесты в отношении вновь прибывшего. Он просто млел от мысли, что может безбоязненно помыкать им, издеваться и выставлять того на посмешище. Снова повернувшись к новичку, громко сказал:

– Теперь, псих, мы будем называть тебя… Психом!

Заключенные грохнули смехом. Посыпались грубые шутки, одна из них, брошенная кем-то из заключенных, вызвала новый взрыв смеха:

– Постучи ему по его голове! А мы послушаем, есть в ней что-нибудь или нет! Только стучи громче!

– Точно! Стучи! Послушаем! – обрадованно подхватили остальные заключенные.

Шакал, видя полную беззащитность тихого сумасшедшего, размахнувшись, с силой опустил кулак на голову новичка. Удар был такой силы, что у того подогнулись ноги и он зашатался. Сэм, вор-карманник, наделенный цепким и внимательным взглядом, способным замечать мельчайшие детали, ускользавшие от взгляда других, неожиданно заметил, что в лице новичка что-то изменилось, секундой позже он понял: выражение глаз. А шакал, которому нравилось играть главную роль в этом незатейливом и грубом представлении, а главное находиться в центре внимания всей камеры, уже потерял всякую осторожность. Он снова повернулся лицом к толпе, по-шутовски раскланялся, после чего сказал:

– Объявляю всему народу, что голова у Психа совершенно пустая!

После чего снова раскланялся. Толпа орала, смеялась, свистела. Представление получилось на редкость удачное. Только Сэмми не смеялся, с тревогой наблюдая, как напряглось тело новичка.

«Что-то будет. Носом чую. Клянусь святой девой!..»

Не успел шакал выпрямиться, как руки новичка быстрыми, четкими, до автоматизма заученными движениями сломали ему шею. Это произошло настолько быстро, что в толпе еще слышались смешки, когда тело подручного Виста начало валиться на пол. Мало кто мог понять, как безобидный сумасшедший в одну секунду превратился в опасного убийцу, зато зэки – кто интуитивно, кто разумом – сразу сделали для себя один и тот же вывод: раз он псих и опасен, то он опасен для любого заключенного, так как этому ненормальному, скорее всего, безразлично кого убивать. Поняв это, население камеры мгновенно отхлынуло к стенам и замерло в тревожном ожидании. Все они – громилы, воры, налетчики – были по своей сути звери, живущие рефлексами и инстинктами, поэтому кому как не им чуять такого же зверя в других. По камере распространился запах матерого хищника. Почуял его и Вист, некоронованный король камеры.


Кодла действовала слаженно, чувствовалось, что у нее изрядный опыт в таких делах, а на счету не одна победа. Вист, как стоял, так и остался стоять, сверля взглядом чужака, и в то время его костлявая, перевитая венами кисть, словно сама по себе, нырнула в карман и с опасной ловкостью выскользнула обратно. В руке тускло блеснул остро заточенный клинок. Напряжение тугой петлей сжало горло обитателям камеры, знавшим, что сейчас прольется кровь, за исключением двух шакалов, ходивших в шестерках при Висте, которые чуть ли не скандировали:

– Режь его, гада! Режь, Вист! Его уже в аду заждались!

Чужак слепо прошелся по их лицам взглядом. Сейчас его взгляд был несколько иным – запоминающим и холодным, но что им было до него, когда этому ненормальному осталось жить от силы несколько минут, после чего его душа предстанет перед господом богом. Толпа зэков замерла в ожидании реакции чужака на угрозу. Ожидали вопля ярости, исказившегося страхом лица или грязных жестов, но почему-то никто не обратил внимания на напрягшееся тело, готовое к бою. Рефлексы бойца в теле человека с потухшими глазами после долгой дремы проснулись и теперь были готовы к отражению любой атаки.

Как только подручные Виста стали окружать чужака, большая часть заключенных забралась на верхние нары, преследуя сразу две цели: сверху лучше видно и подальше от кровавой схватки, которая сейчас развернется в камере.

Щербатый, скалясь гнилыми черными корешками передних зубов, шумно сглотнув слюну, стал обходить новичка слева, в то время как Рябой, верзила с избитым оспинами лицом, двинулся прямо на него. Их маневр должен был скрыть действия третьего бандита с вытянутым лицом, смахивающим на лошадиную морду, который, стараясь не привлекать внимания, зажав в руке осколок заточенного бутылочного стекла, стал осторожно заходить психу за спину. Вист, на правах вожака, остался на месте. Злобно скалясь, он с интересом наблюдал за разворачивающимися событиями, ни секунды не сомневаясь в победе своих подручных. Три против одного – что тут еще можно сказать? Аминь! Напряжение в камере сгустилось до предела, когда сзади за спиной ничего не подозревавшего чужака сверкнул осколок заточенного стекла.

Казалось, исход был предрешен, но в следующую секунду каблук тяжелого ботинка левой ноги психа врезался в пах «лошадиной морды». Удар оказался настолько стремительным, а дикий, почти звериный вопль, полный боли, оказался настолько неожиданным, что не только заключенные замерли от подобной сцены, но и нападавшие бандиты, чем не замедлил воспользоваться «псих». Молниеносный удар ребра ладони сокрушил гортань Рябого. Хрипение заваливающегося подручного словно разбудило главаря, который неожиданно осознал, что если в эту секунду он ничего не предпримет, потом будет поздно. Почему эта мысль пришла к нему, здоровому мужику с ножом в руке, не раз выходившему победителем в подобных схватках, он не знал. Животные инстинкты подсказали ему, что сейчас он нарвался на крупного, матерого зверя, не чета ему, но поверить, что для него все кончено, это в голове у него не укладывалось. Он не может проиграть! Отчаянно рванувшись вперед, главарь выбросил руку с ножом. Сейчас он увидит, какого цвета кровь этого… Клинок со всего маху вошел в плоть, но это была не печень чужака, а спина его подельника Щербатого, за долю секунды до этого сбитого с ног тяжелым ударом кулака. В следующую секунду два тела с треском столкнулись и полетели на пол. Пока Вист, хрипло ругаясь, пытался выбраться из-под агонизирующего тела Щербатого, смерть продолжала собирать жатву. Мягкое, почти кошачье движение в сторону, и в следующий миг нога чужака мощным ударом смяла грудную клетку «шакала», который настолько был оглушен происходящим, что не сумел оценить опасности, оказавшись поблизости от зверя. Стоявшие рядом заключенные сразу кинулись в разные стороны, стараясь убраться как можно дальше от страшного убийцы с пустыми глазами. Кто-то, не выдержав напряжения уже начал подвывать от страха, а один из зэков, упав на колени, почти в истерике, срывающимся голосом начал призывать господа унять слугу нечестивого. Тем временем последний «шакал», после бесплодных попыток спрятаться за спинами сокамерников, которые отбрасывали его каждый раз назад, залез под дальний лежак и там замер неподвижно. Вист, получив, таким образом, несколько секунд передышки, сумел спихнуть с себя труп и сейчас, сидя на корточках, судорожными движениями пытался вытащить нож, но клинок на всю длину вошел в тело, а короткая рукоять, залитая кровью, просто скользила в его руке. Во время очередной судорожной попытки он вдруг понял, что время, отведенное для жизни, кончилось. В двух метрах от него стоял этот ненормальный убийца. Его неподвижность должна была успокоить Виста, но вышло наоборот, как все непонятное, она напугала его так, что он был уже готов пасть на колени, унижаться, вымаливая жизнь. Сейчас чужак представлялся в этом грубом, тупом уме громилы чем-то вроде ангела смерти. Неужели никто не видит этого? С трудом, оторвав глаза от пустого взгляда убийцы, он посмотрел по сторонам. Может, кто-то придет к нему на помощь? Но взгляды заключенных, еще полчаса назад подобострастных и трусливых, сейчас светились злорадством и ненавистью. К нему. Это было равносильно смертному приговору. Выхода не было. Сознание перемкнуло. Уже не осознавая, что делает, словно подброшенный пружиной, он прыгнул на чужака.

– А-а-а-а!

В следующее мгновение удар ноги протаранил грудную клетку бандита. Уже мертвое тело отлетело к стене и там мягкой грудой скользнуло на пол. На какое-то время в камере восстановилась идеальная тишина, люди боялись даже дышать. Что этот безумец предпримет? Остановится или будет убивать дальше? Более умные из них, такие, как Сэм, не настолько оцепенели от страха, чтобы не попытаться оценить возможную расстановку сил. Пока сознание грубых и ошарашенных людей пыталось переварить смерть пятерых человек в считаные минуты, тишину разрезал вопль боли очнувшегося «Лошадиной морды». До этого бандит находился в шоке и не воспринимал окружающего, но теперь его прорвало:

– Вист, не убивай его совсем! Дай его мне! Дай гада!

Зэки, все как один, перевели взгляд с корчившегося от боли «Морды» на труп Виста. Сумасшедший убийца, до этого стоящий неподвижно, быстрыми, мягкими движениями приблизился к «Лошадиной морде». Тот, почувствовав движение около себя, приподнял голову, затем попытался привстать, но стоило ему увидеть, кто перед ним, глаза бандита округлились от страха, а горло выдало вместо слов невнятное хрипение. В следующую секунду резкий удар тяжелого ботинка с хрустом подцепил челюсть бандита, рванул вверх. Тело дернулось вслед рванувшейся вверх голове, а затем, опав на пол, замерло в мертвой неподвижности. Чужак некоторое время стоял истуканом, после чего четким, словно заученным, движением сел на койку, находящуюся за его спиной. Заключенные некоторое время смотрели на замершую неподвижно фигуру, после чего стали медленно и осторожно, с оглядкой, по одному, расходиться по своим местам, при этом стараясь обходить койку с сумасшедшим убийцей как можно дальше. Некоторое время чужак привлекал всеобщие взгляды, но потом стало скучно смотреть на неподвижную фигуру и внимание заключенных переключилось на вылезшего из-под лежака и забившегося в угол последнего из оставшихся «шакалов». Было забавно смотреть, как тот трясется мелкой дрожью, выставив перед собой руку с осколком стекла, бывшим оружием «Лошадиной морды».

Осознание самого себя как личности пришло рано утром. Мрак камеры стал только рассеиваться под напором пробившихся сквозь строй толстых металлических прутьев на окнах, еще бледных, не налившихся силой, утренних лучей восходящего солнца.

Приподняв голову, я огляделся по сторонам. Увидев окна с решетками, ровные ряды нар с раскинувшимися на них людьми, услышал их храп и сонное бормотание и понял, что нахожусь в тюремной камере. Проснувшаяся память услужливо нарисовала нападение на нас грабителей в первый день приезда в Нью-Йорк, но потом шли невнятные, никак не связанные между собой, воспоминания, словно принадлежавшие другому человеку. Они были похожи на фотографии, сделанные другим человеком, который дал мне их посмотреть, при этом никак не комментируя. Там был дом, находившийся у воды. Маленькая девочка Луиза. Хмурый мужчина со щетиной недельной давности – ее отец. И работа, которой я занимался. Рубка дров, кормление свиней, починка крыши. Вдруг в памяти всплыла совсем другая картина, отличная от остальных. Двое мужчин пытают третьего, этого со щетиной, хозяина дома, затем они резко поднимают головы и смотрят на меня. Один из них, палач, имел бледное, четко очерченное и решительное лицо. О злобе и насилии говорил его взгляд, полный дикой злобы, а также глубоко залегающие морщины возле рта и глаз. Другой был маленького роста, с мелкими чертами, глазами пуговками и безгубым ртом. Его лицо было последним моим воспоминанием, и как я ни старался вспомнить что-либо еще, мне это не удалось. Я сел и тут же уловил взгляд человека. Осторожно повернул голову. На соседнем топчане лежал мужчина, лет сорока, с худым, узким лицом, вот только взгляд у него был цепкий и хитрый. Какое-то время он смотрел на меня, словно не знал, говорить ему или нет, но потом все же тихо и осторожно спросил:

– Выспался?

– Как я здесь оказался?

– Так ты ничего не помнишь, Джон Непомнящий Родства. И то, что…

– Кто ты и почему так меня называешь? – перебил я его.

Тот сел на кровати, подобрав под себя ноги, затем потер переносицу пальцем, наверно, он так всегда делал, когда ему требовалось подумать.

– Тебя так прозвали люди, потому что ты ничего не помнишь и никого не узнаешь, а меня зовут Сэм Морган, – после чего, с еле заметной запинкой, добавил: – Я вор.

– За что я здесь?

– Как я слышал, ты находишься под следствием, так как тебя задержали непосредственно на месте преступления. Статья у тебя тяжелая, Джон. Убийство при отягчающих обстоятельствах. Пока ты был… не в себе, тебе не предъявляли никаких обвинений, но теперь… – и вор сделал многозначительную паузу. – Труп со следами пыток есть, а убийц не могут найти, поэтому для следователя ты тот самый человек, на которого можно будет повесить дело. Он обязательно попытается выбить из тебя признание. Так что все теперь зависит от тебя.

Я задумался над своим положением, при этом мысленно перебирая свои отрывочные воспоминания раз за разом, в поисках каких-то особых деталей, но их было настолько мало, что я снова обратился за помощью к Моргану.

– Расскажи, что знаешь о моем деле. Все, что слышал.

Тот отрицательно покачал головой и сказал:

– Извини, парень. Все, что знал, я тебе уже рассказал.

Тогда я обрисовал ему лица двух бандитов, которые остались у меня в памяти. Морган некоторое время думал, а потом тихо сказал:

– Знаешь, Джон, никому другому я бы и полсловечка не сказал, но ты избавил нас от такой большой кучи дерьма, что… Самого Доббинса я немного знал. Он занимался продажей краденого. Вот через это дело я на него и вышел. Ну и понятное дело, поинтересовался у своих, что он за человек, и мне осторожно намекнули, что лучше с ним не связываться. Оказалось, что он еще был наводчиком в одной шайке. Верховодит в ней Кокни Уорд. Как мне сказали, ему что палку настругать, что человека – все едино. Того маленького, про которого ты мне сказал, с глазами-пуговками и безгубым ртом зовут Том Маисовая Лепешка. Он их любит до безумия. Третий из их шайки – Кастет Генри. Говорят, у него не все хорошо с головой, а если еще нюхнет чего-либо, крышу полностью сносит. Еще говорят, что свой кастет он практически никогда не снимает с руки, даже когда со шлюхами балуется.


Неожиданное возвращение памяти и речи очень обрадовало моего следователя, который вел дело об убийстве Доббинса. Он даже не стал скрывать, что подозревает меня в сговоре с убийцами и что моя временная потеря памяти – не что иное, как хитрая уловка, чтобы запутать следствие. За две с половиной недели я трижды побывал на допросе, где он с превеликим усердием пытался выбить из меня признание. В основе методики его допросов лежали удары дубинкой. В четвертый раз было все по-другому, и вместо обычных выражений типа «ты мне все, подлец и подонок, расскажешь, а иначе я тебя…» и злобы в глазах он недовольно и устало посмотрел на меня, а потом ткнул пальцем в бумагу, лежащую перед ним на столе. Это было постановление о моем освобождении.

– Тебе повезло, висельник! Считай, заново родился! Эта девчонка Луиза Доббинс очнулась и дала показания в твою пользу. Рассказала, что ее отец сам впустил бандитов в дом. Войдя, они накинулись на него и сбили с ног, а ее один из бандитов ударил в лицо. Я беседовал с ней дважды, и оба раза она рассказывала мне одно и то же. Про трех бандитов, напавших на ее отца. При этом категорически отрицала, что ты с ними в сговоре. На этот раз ты вывернулся, но при этом запомни: я буду следить за тобой! Как только ты допустишь хоть малейшую ошибку, я подведу тебя под виселицу! Клянусь! На этом все. Если грамотный, читай постановление, а затем подписывай! Если нет…

– Грамотный.

Следователь только зло усмехнулся, а после, молча, наблюдал, как я ставил свою подпись.

– Я могу идти?

– Пошел вон отсюда, грязный ублюдок!


Глава 2

Бригадир даже не понял, когда с обычным по виду грузчиком произошла такая странная перемена. Его глаза вдруг стали пустыми и холодными, как у змеи. Даже хуже, ведь от змеи можно убежать, а этот взгляд примораживал к земле, не давая возможности ни вздохнуть, ни пошевелиться. Единственное, что он сейчас чувствовал, так это капли холодного пота, стекающие по его спине. Обрывки мыслей, метавшиеся в его голове, были многократно повторяемы эхом страха, который заполнил его всего целиком. Он видел, как губы этого страшного человека шевелились, но понять смысла слов не мог, так как его как личности в этот миг не было, в его голове, заполнивший ее целиком, клубился один только страх. Всепоглощающий, холодный и липкий страх.

* * *

Вновь рожденный, я шел по улице, видя и подмечая то, что в обычной жизни проходит мимо твоего взгляда и сознания. Такое бывает у людей, чудом спасшихся от смерти или выздоровевших после тяжелой и продолжительной болезни. Проходит немного времени, и человек перестает обращать на них внимание, войдя в привычный ритм жизни. Вот и сейчас, выйдя из тюрьмы, я видел молодую листву, нежащуюся под лучами весеннего солнца, чувствовал дуновения легкого ветерка, холодком пробегающего по лицу, слушал щебет и трели птиц. Все то, чего был лишен в тюрьме, сейчас я впитывал в себя, со всей силой души и сердца наслаждаясь жизнью, свободой и солнцем. Эта идиллия продолжалась до тех пор, пока у меня неожиданно под ногами не раздалось сердитое хрюканье. Резко остановившись, я обнаружил под ногами, посреди улицы, в луже подсохшей грязи, самую настоящую свинью. Минуту рассматривал ее, пытаясь понять, как она сюда попала, но стоило мне оглянуться по сторонам, как уже пришлось удивляться тому, что ее собратья не попались мне раньше. Судя по тому, то, что меня окружало, больше напоминало деревню, чем район такого большого города, как Нью-Йорк. Низкие деревянные дома, с потемневшими от времени стенами, окруженные сараями и огородами, лужи с дурными запахами, кучи навоза. Вся эта картина дополнялась хрюканьем свиней, квохтанием куриц, лаем собак.

Мимо меня шли люди, больше похожие на фермеров, которых я видел на Западе, чем на горожан. Мужчина, шедший мне навстречу, с грубым лицом и в широкополой обтерханной шляпе, тяжело толкал перед собой тележку с дровами, две женщины среднего возраста, в чепцах и длинных по щиколотки платьях, обошли меня, бросив при этом на меня удивленные взгляды. Дескать, что этот бродяга стоит посреди улицы? Но уже в следующее мгновенье забыли обо мне, продолжив свой разговор о какой-то Мэри и ее новом платье. Из калитки соседнего дома вышел мальчишка, одетый в рубашку и штаны, явно доставшиеся ему по наследству от старшего брата. Чтобы они не сваливались, он перекинул подтяжки крест-накрест. Тяжелые, разбитые башмаки были ему также явно велики. Скользнув по мне взглядом, он пошел вдоль улицы. Парнишка напомнил мне Тима. Жив ли он? Мотнул головой, отгоняя грустные мысли.

«И чего я стою? Тем более тут так воняет…» – только тут до меня дошло, что этот мерзкий запах идет от животного. Брезгливо сморщившись, я обогнул свинью и пошел дальше. До этого момента я шел вне окружающего меня мира, наслаждаясь свободой и ярким майским утром, но сейчас стал его частью.

Бедность района, в который я забрел, просто резала глаза. Кривые, покосившиеся заборы, мутные, подслеповатые окна, стены домов, изъеденные плесенью, словно проказой. Во всем этом было что-то гнилое, изъеденное болезнью изнутри, умирающее. Это ощущение было настолько ярким, что меня даже передернуло при подобной мысли. Некоторое время я плутал грязными и узкими улочками, пока не вышел на широкую и шумную улицу и словно попал в другую жизнь, где много яркого солнца, свежего морского воздуха, ярко и красиво одетых людей. Разница «там» и «здесь» оказалась настолько разительна, что я автоматически сделал пару шагов назад, отступив в тень здания, чтобы не нарушать великолепия этой красочной картины. Солнце отражалось в каменных плитах тротуаров, отполированных до блеска бесчисленным множеством ног, и в стеклянных витринах магазинов. Его блики лежали на золотых и серебряных часовых цепочках мужчин или переливались в гранях драгоценных камней на прелестных женских шейках. Но солнце было только фоном в этой яркой и сочной картине, так как основой композиции являлись люди, которые не просто шли, а преподносили себя обществу, демонстрируя свое богатство и тем самым теша свое тщеславие.

«Хватит философствовать, – одернул я себя. – Лучше смотри, как тут состоявшиеся люди живут».

И я смотрел, правда, больше на женщин. На данный момент они привлекали мой взгляд не столько красотой и обаянием, сколько пестротой нарядов. Иной раз сочетание цветов прямо резало глаз. Платье одного цвета, накидка с пестрым капюшоном другого цвета, к тому же на яркой подкладке другой расцветки. Вдобавок на всем этом висят разноцветные ленты, бантики, шелковые кисти! И этого еще мало! В руках каждой дамы еще и зонтик яркой расцветки. За этой радугой, состоящей из женской красоты и ярких нарядов, не сразу можно было заметить мужчин, так как те на столь пестром фоне смотрелись в основном серо-синими пятнами, основными цветами сюртуков и брюк. Если к ним добавить белый отложной воротничок, часовую цепь и трость, а к лицу приклеить бакенбарды и ухоженную бородку, то получите полное представление о мужчине второй половины девятнадцатого века, как молодом, так и в годах. Проследив глазами за хорошо одетым молодым джентльменом в сером шелковом цилиндре, изящно, даже с налетом артистизма, играющим со своей тросточкой, я неожиданно наткнулся на его случайный взгляд, брошенный на меня. В нем легко читалась брезгливость и отвращение, и точно так же я недавно смотрел на свинью, лежащую у меня под ногами.

Этот взгляд заставил меня посмотреть на себя со стороны. Рубаха грязная и мятая, пропитанная едкими тюремными запахами, такие же брюки. Стоптанные, разбитые, давно потерявшие свой первоначальный цвет, башмаки. Взгляд уязвил меня, заставил почувствовать себя тем, не кем я был, а тем, как сейчас выглядел. Нищим, бродягой, отбросом. Никогда мне раньше не приходилось испытывать подобного ощущения, и, надо сказать, оно мне сильно не понравилось. Ощущение праздника в душе окончательно сошло на «нет». Мне оставалось только не обращать внимания на подобные взгляды и отстраненно наблюдать дальше за жизнью большого города, но как это сделать, когда каждый взгляд обливал тебя новой порцией брезгливого отвращения.

«Уйти? Ну, нет!» – И гордость заставила меня остаться на месте, но при этом я вступил с ней в компромисс: перестал разглядывать людей и перевел свой взгляд на дорогу. Громадное количество колесного транспорта самых разных конфигураций, двигающегося в обе стороны дороги, было способно поразить любое воображение в первую минуту. Чего здесь только не было! Наемные кэбы и коляски: двуколки, фаэтоны, тильбюри на огромных колесах и собственные выезды. Правили лошадьми, восседая на козлах, как негры, так и белые, одетые по большей части пестро и нелепо. Черные и белые шляпы в сочетании с одеждой черного, желтого, зеленого и синего цвета. Над мостовой стоял грохот обитых железом колес карет и телег, цоканье копыт, ржание лошадей, гиканье и крики кучеров, свист кнутов. Только теперь я обратил внимание на кучи лошадиного навоза на обочинах дороги, а мой нос уловил их «аромат», но уже в следующее мгновение мое внимание привлек остановившийся на противоположной стороне дороги омнибус – городской транспорт девятнадцатого века. Не успел я полюбоваться галантностью кондуктора, помогавшего женщинам сойти с последней высокой ступеньки, как взгляд уловил новую диковинку. Это была карета с неграми на запятках, одетыми в ливреи с золотыми позументами. Проследив ее взглядом, я также заметил злые взгляды и презрительные жесты группки мужчин, которыми они обменялись при виде этой кареты, а, судя по брошенной из толпы грубой и презрительной фразе, брошенной вдогонку экипажу, это был какой-то плантатор с юга. Судя по этому моменту, было, похоже, что даже четыре года, прошедших после окончания войны, не смогли примирить враждующие стороны.

Не успел мой взгляд упасть на экипаж, привлекший мое внимание ярко-желтым цветом, как краем глаза я заметил фигуру полисмена, решительно направляющегося в мою сторону. Нетрудно было предугадать по его строгой физиономии и тяжелой дубинке, которую он мастерски крутил в руке, его дальнейшие действия. Решив не нарываться на неприятности, я развернулся и пошел обратно. Пройдя метров пятьдесят, оглянулся. Полицейский, который прогнал меня, как… бродячую собаку, стоял на моем месте. Это сравнение, пришедшее на ум, окончательно испортило мне настроение. Я выругался по-русски от души, громко и с чувством. Проходившие мимо меня в этот момент люди не поняли ни слова из сказанного, зато, сразу почувствовав агрессию в моем голосе, старались держаться от меня как можно дальше, бросая при этом настороженные взгляды. Заметив их, я криво усмехнулся, после чего двинулся дальше. Еще час тому назад я радовался жизни, а теперь снова был недоволен.

Усмехнувшись несовершенству человеческой души, я несколько успокоился и принялся размышлять: «Ни друзей, ни дома, ни денег. И есть хочется! Может, кого-нибудь ограбить?»

С минуту я прокручивал в голове эту мысль. Вопрос, как у принца датского, у меня не стоял: быть или не быть? В моем положении выбирать не приходилось. Конечно, грабить нехорошо, но, как я понимаю, бог сначала создал человека с его желудком, а уже потом общество, законы и мораль. Да и мои колебания базировались только на том, что подобную работу я считал позором для себя как для личности и как для профессионала. Когда я уже почти уговорил себя, как вдруг неожиданно вспомнил о бывшем доме Доббинсов. Правда, не столько о самом доме, сколько о погребе, в котором хранились продукты.

«Может, там что-то осталось из еды. Да и крыша над головой… Он сейчас должен пустовать. Адрес я знаю. Устроюсь там на первое время. А вот насчет работы… Тут придется подумать. Короче, надо посмотреть, как они тут живут и зарабатывают на хлеб с маслом. Тогда и будем смотреть, к чему руки прикладывать, а пока пойду к дому Доббинсов».

По дороге я продолжал размышлять о возможном будущем. К роли бандита я был более всего подготовлен, к тому же мои тюремные «подвиги» наверняка создали мне определенный авторитет. Когда громилы и убийцы узнали, что я вернул себе память и личность, меня просто завалили предложениями «работы», иметь в тот момент что-то общее с подобными образчиками криминального мира мне не хотелось. Тупые и злобные громилы, которые с детским удовольствием, чуть ли не захлебываясь от восторга, рассказывали, как добивали раненых и упавших на землю врагов, прыгая на них всем весом, и с наслаждением слушали, как трещат их кости. Естественно, что помимо них в криминальном обществе были толковые и сообразительные люди, те же самые главари крупных бандитских группировок, но до них еще нужно добраться. Причем не просто добраться, а заслужить их уважение. Можно, конечно, броситься в другую крайность и попробовать пойти служить в полицию, но, как я слышал, кандидаты там проходят скрупулезные проверки, а значит, есть немалый шанс, что всплывет наружу личность Джека Льюиса.

«Интересно, а есть ли у них бои без правил? Скорее всего, есть! Тоже возможность срубить копейку! Как промежуточный этап. А дальше присматриваться, глядишь и что-нибудь приличное появится. Город большой – значит, и возможностей больше. Не получится здесь, завербуемся на пароход и двинем в Россию-матушку. Дома, как говорят, и стены помогают…» Перебирая возможные варианты своей будущей жизни, я не заметил, как добрался до цели.


Только я подошел к забору, как понял, что лишился крова, на который так рассчитывал. Здесь уже поселилась семья. Женщина, сидевшая на ступеньках крыльца с вязанием в руках, напряженно замерла при виде меня. Мужчина, стоя ко мне спиной, не видел меня, так как в это время выбирал дрова из поленицы. Вот он повернулся лицом к жене, видимо, хотел что-то сказать ей, но, увидев выражение ее лица, резко развернулся в мою сторону. Брови его нахмурились, на скулах вздулись желваки. Единственным, кто не обратил на меня внимания, был малыш, лет четырех от роду. Не замечая ничего на свете, он все так же увлеченно продолжал гоняться за громко раскудахтавшимися курицами.

«Куда мне теперь идти? Может, обратно в тюрьму попроситься? Ни дома, ни денег, ни работы – неплохое начало для новой жизни! Может, опять податься на Дикий Запад, банки грабить?» – пока я иронизировал над собой, мужчина медленно, с опаской, подходил ко мне. Молодой, лет тридцати, с простым лицом, на котором большими печатными буквами было написано: мне страшно. Чувство разочарования сменилось интересом к его непонятному и странному поведению, тем более что торопиться мне было некуда. Мужчина, остановившись в двух метрах от забора, вдруг неожиданно начал жестикулировать руками, показывая, чтобы я уходил. Я смотрел на него, ничего не понимая.

«Он что, глухонемой?»

Но в следующую секунду тот неожиданно заговорил.

– Ты, Джон?! Да?! Джон?! – его голос был напряжен. – Уходи!! Уходи, Джон!!

Только теперь до меня дошло, что он меня знает как сумасшедшего, а также знает, что я здесь жил. Так почему он меня боится? Стоп! Наверное, он слышал, что меня посадили в тюрьму. Теперь все стало на свои места: бывший зэк, к тому же еще и ненормальный.

«Но чего он так глотку рвет?! Как у него самого в ушах не звенит? А в желудке как бурчит. Есть хочу! Стоп! Есть идея!»

– Пожрать дашь? Тогда уйду.

Если бы в этот момент разверзлась земля и из трещины, окруженный огнем, появился дьявол, на мужика бы, наверно, не так подействовало, как мои слова. Его глаза расширились до предела, челюсть отвисла. Похоже, он даже не понял, что я сказал. Ухмыльнувшись, я настроился на представление, как из-за спины мужа раздался звонкий женский голос:

– Мистер… Джон, если вы не сильно торопитесь, мы могли бы пообедать вместе. Правда, без особых разносолов, но как говорится, что есть, то и будем есть.

Тут у ее мужа кончился столбняк. Челюсть стала на место, после чего он почти умоляюще простонал:

– Мэри, ты что не понимаешь, он…

– Это ты не понимаешь, Дикки. Ведь он же здесь жил. Мы не можем его просто так прогнать. Это нехорошо, не по-христиански. К тому же ты сам слышал, как соседка Милли Купер сказала, что Джона забрали в тюрьму ни за что. Когда маленькая Луиза очнулась, она все рассказала полицейским. Милли наш констебль так сказал: он не виновен. Как ты думаешь, почему Джон здесь стоит, Дикки?! Потому что его освободили!

– Мэри, ну что ты такое говоришь?! Ничего я такого не думал! Просто думал, что он сумас… а он… – он бросил на меня новый испуганный взгляд. – Я хотел сказать… Нет, я не то хотел сказать… – Тут он окончательно запутался и замолчал, медленно наливаясь краской. Мне пришлось прийти к нему на помощь.

– Все нормально, Дикки. У меня действительно было не все в порядке с головой, но сейчас все в норме. Хотя не совсем. Наверно, я все-таки болен, – Дикки только что начавший расслабляться, снова насторожился, а я продолжил: – У меня в животе сильно бурчит. Как ты думаешь, это не очень опасно?!

Дикки попытался сохранить серьезный вид, но Мэри за его спиной уже смеялась во весь голос. Муж не выдержал и засмеялся вслед за ней. К ним подбежал малыш, привлеченный смехом родителей, и решил не отставать от них. Чтобы не выбиваться из общей картины, я тоже немного посмеялся.

– Ха-ха-ха! Заболел! В животе бурчит! Заходи, Джон!

После двух мисок мясной похлебки со свежим хлебом я почувствовал себя намного лучше. Мэри стала укладывать ребенка спать, а мы с Дикки вышли во двор и сели на лавочку.

– Что ты теперь будешь делать, Джон?

– У меня такое ощущение, словно я заново на свет появился. Может, ты мне что подскажешь, Дикки?

Тот замялся. Я уже понял характер этого человека. Честный, откровенный, доверчивый. Таких обычно зовут простаками именно те люди, которые обманывают и манипулируют ими. Нетрудно было понять, в каком направлении сейчас думает Дикки. Он боялся того, что Джон захочет остаться у них, и сейчас думал, в каких словах ему отказать.

– Послушай, Дикки, я не собираюсь претендовать на ваш дом. Даже в мыслях не было. Просто я в растерянности. Я как бы снова начал жить… – тут я сделал паузу, давая домыслить ему остальное.

Дикки просиял. У него не требуют, его – просят, а значит, он должен проявить свое великодушие.

– Джон, Джон. Подожди. Тебе ведь некуда идти. Ты мог бы несколько дней, даже неделю, поспать в сарае, пока не найдешь себе место. У нас есть лишний матрац и одеяло. Как тебе?

– Спасибо тебе большое.

– Отлично. Я думаю, что Мэри будет со мной согласна. А вот насчет работы… Тут сложней. Город переполнен. Много приезжих. Каждый день пароходы привозят все новых и новых людей. Я работаю в порту грузчиком, поэтому часто вижу, как цепочки людей сходят по трапам пароходов на землю. Иногда думаю, что это все люди с того конца света решили переселиться в Америку. Неужели они не могут найти работу у себя дома? Вот и ты приехал… Ладно, забудь. Я вот что подумал: когда приходит много судов в один день, бригадир берет двух-трех дополнительных человек на несколько дней, а то и на неделю. Так что, пойдем завтра вместе, может, тебе повезет. Если же нет, попробуешь найти что-то сам.

– Отлично! Ты настоящий друг, Дикки!

Тот снова покраснел, но уже от удовольствия.

– Джон, расскажи мне о России. Я слышал, что у вас большую часть года очень холодно и медведи по улицам ходят.

Еще за обедом меня спросили, откуда я родом и чем занимался. Я сказал, что родом из России, решил посмотреть мир, а по приезде в Америку сразу подался на Запад. Был ковбоем, немного шерифом, короче все понемножку. Заработал денег и решил вернуться в Нью-Йорк, а тут меня заманили в ловушку нехорошие люди. Разбили голову и ограбили. Супруги расчувствовались чуть ли не слез. В итоге: хорошее отношение, на неделю крыша над головой и возможность получения работы. Только я начал рассказывать, как пришла Мэри, чтобы тоже послушать. После того как я закончил свой рассказ, хозяйка решила, что мужчины достаточно побездельничали и определила нам фронт работ. Я колол дрова, а Дикки чинил калитку. Мне понравились эти люди. Простые и честные. Рубя дрова, я слушал, как перешучиваются Мэри и Дикки, и мне стало завидно их простому бесхитростному счастью.

«Сколько я потерял в жизни… Хотя почему потерял? Ты еще ничего и не находил, парень! Тебе сейчас не больше двадцати четырех лет. Значит, вся твоя жизнь еще впереди!»


Утром солнце еще только взошло, а мы уже были на полпути к порту, а впереди, в утреннем тумане, уже был виден самый настоящий лес из корабельных мачт. Только на некоторых судах весело хлопали на ветру паруса, а еще на двух кораблях, когда мы подошли поближе, стали видны фигурки матросов, убиравших паруса. Среди мачт торчали грубые и закопченные трубы пароходов, смотревшихся неуклюже на фоне изящных обводов парусных судов. Чем ближе мы подходили к территории порта, тем больше рос шум и движение на улицах. Целые колонны повозок и фур шли в обе стороны, грохоча колесами по каменной мостовой. В самом порту к ним прибавился лязг лебедок, ржание лошадей, крики и ругань докеров и матросов. Через минуту мне уже было не до любопытных взглядов по сторонам, все мое внимание уходило на то, чтобы не отстать от Дикки в лабиринте штабелей досок, сложенных в горы ящиков, корзин и кулей.

С работой мне повезло сразу. Бригадир посмотрел на мои плечи и руки и согласно кивнул головой. Я получил то, что хотел, но когда к обеду начало ломить спину и задрожали руки, я уже не считал, что мне так уж здорово повезло, как утверждал Дикки. Правда, мне хватило двух дней, чтобы втянуться, а вот с людьми из бригады у меня контакта не получилось. Большинство из них смотрело на меня, как на пустое место. Сегодня он есть, а завтра – нет, но кое-кто бросал на меня злые взгляды: дескать, понаехали, сволочи! Хорошего человека куска хлеба лишаете! В какой-то мере они были правы, Нью-Йорк был перегружен людьми, которые прибывали со всех концов света, и естественно, что работы на всех не хватало. Только половина из них уезжала в глубь страны, а вот другая половина пыталась устроиться в самом городе. Не найдя ничего, проев последние деньги, люди начинали метаться, хватались за любую работу, лишь бы хоть как-то прокормиться.

– Тут своим не хватает работы, а еще эти прутся, – пожаловался мне Дикки в первый же день, когда мы возвращались с работы.

Его слова подтверждали ежедневно десятки людей, приходившие с просьбой о работе. Видя такое дело, я решил поговорить с бригадиром насчет постоянной работы, как вдруг на пятый день, прямо с утра, мне и еще двоим временно нанятым рабочим, было объявлено, что мы сегодня работаем последний день. Настроение упало. Я снова стал перед проблемой, как жить дальше.

«Похоже, осталась одна дорога – в бандиты».

Отработав около трех часов, я остановился, чтобы вытереть пот, градом катившийся с меня, как за спиной послышались шаги. Только я начал оборачиваться, как в следующий момент получил сильный тычок в плечо. С трудом удержавшись на ногах, резко развернулся. Передо мной стоял бригадир, а за его спиной высился верзила с красной пьяной рожей. От обоих пахло виски и табаком. Верзилу я видел уже второй раз. Его мне показал Дикки, он же и рассказал мне, что он тот, кто своего рода является надзирателем за работой в порту от банды Мясника Томаса Пила, которая контролировала эту часть порта.

– В чем дело, бригадир?

– Он еще спрашивает?! – оскалился тот. – Тебе за что, крыса ты вшивая, деньги платят?! Ты, мать твою…

Мне бы сказать: «Извините, сэр», – и быстро приняться за работу, но не тот у меня характер. Не приучен он к смирению и покорности.

– Пасть заткни, урод, и иди куда шел!

– Что?! Что ты сказал?! Уволен!! – возмущение бригадира было неподдельным. – Ты не получишь ни цента, даже если на коленях ко мне приползешь!

– Так это совсем другое дело! – своеобразно прокомментировав заявление своего бывшего начальника, я резко и сильно ударил его в челюсть. Не успел бригадир рухнуть на землю, как на меня кинулся бандит. Я посчитал его за обычного громилу, за что и поплатился, пропустив резкий удар по ребрам. Пьяница на удивление легко двигался и довольно профессионально умел наносить удары. Несколько минут я только и делал, что уходил от его атак. У меня болели ребра, ныла скула и в кровь были разбиты губы. Дрался бандит хорошо, но очень быстро выдохся, да и виски сыграло свою роль. Пары точных ударов в корпус вполне хватило, чтобы сломать его защиту, ну, а точку в нашей схватке поставил мощный удар в челюсть. Отлетев на пару шагов, верзила с глухим стуком рухнул на утоптанную землю. Бригадир, уже поднявшийся на ноги и напряженно следивший за нашей схваткой, побледнел, явно не зная, что ему теперь делать. На его лице явственно читался страх за свою дальнейшую судьбу.

– Ну что, козел, мать твою… берешь меня обратно на работу?

Я был возбужден и поэтому особо не следил за своими словами. Бригадир только тупо смотрел на меня, никак не реагируя на мои слова.

– Не слышу ответа! – рявкнул я, демонстративно сжимая пальцы в кулак и делая шаг к нему.

– Что?! Да. Да! Конечно, беру, – испуганно забормотал тот, отступая от меня и оглядываясь по сторонам, словно в поисках пути для бегства.

– О-ох! – нокаутированный бандит приподнялся на подламывающихся руках, тяжело помотал головой. Было видно, что мир еще плывет перед его глазами. Я знал подобное состояние, поэтому мне не трудно было представить, как тот себя чувствует.

– Ну что, бригадир, я принимаюсь за работу, как ты просишь. Да не стой ты столбом, лучше приятелю помоги подняться.

Тот, с излишней суетливостью, стал поднимать с земли плохо соображающего бандита. Собравшиеся зеваки, в основном матросы с кораблей, до этого комментирующие особо острые моменты поединка, тут же переключились на истекающего потом бригадира, пытающегося удержать на подгибающихся ногах бандита. Смех, презрительные клички, грубые насмешки полетели в него со всех сторон.

«Блин! Что я наделал?! – только сейчас я понял, что, забывшись на какое-то время и дав волю кулакам, все испортил. – Я лишился работы! Не получу денег! И меня бандиты за своего подельника под пресс пустят! Бежать?! А что еще тут придумаешь?!»

Оглянулся по сторонам. Толпа потихоньку рассасывалась. Ни полиции, ни бандитов пока видно не было. Я уже был готов бежать, как вдруг увидел Дикки, стоявшего в стороне от бригады, с глазами побитой собаки, и мне стало плохо. Привыкший отвечать только за самого себя, я совсем забыл о человеке, которого считал случайным знакомым.

«Мать!.. Как я про него забыл! Не себя, я его подставил! Эта жирная сволочь, бригадир, отыграется на нем за все. Выгонит с работы! А ведь бандиты могут и на нож поставить! С этих уродов станется!»

Пока я пытался найти выход из ловушки, в которую сам себя загнал, народ разошелся. Грузчики, до этого стоявшие и наблюдавшие за происходящим, торопливо пошли к грузовому трапу парохода, за ними с несчастным лицом потянулся Дикки. Я снова огляделся. Бригадира, вместе с так и не пришедшим в себя бандитом, уже не было видно. Уходить или остаться? Я остался. Далеко не любитель играть в благородство, но в подлецах себя я никогда не числил. Принялся за работу, как будто ничего не случилось, но если раньше в бригаде слышались соленые шутки, насмешки и ругань, то теперь люди работали молча, сосредоточенно, с угрюмым видом. На лицах не появлялось обычной гримасы облегчения, даже тогда, когда они сбрасывали груз с плеч. Их можно было понять. Избили члена банды. Сейчас приедут его дружки и начнут разбираться. Но только ли с ним? А если их посчитают заодно вместе с ним? Изобьют и вышвырнут с работы! Как тогда жить? Все это легко читалось на напряженных лицах. Не легче было и мне. Ожидание бандитской расправы висело надо мной дамокловым мечом.


Наступило время обеда. Мы с Дикки расположились на штабеле досок, постелив вместо скатерти кусок беленого полотна. Четыре ломтя серого хлеба, четыре яйца, по паре репок и лук. Я ел не спеша, тщательно прожевывая пищу, изредка бросая взгляды по сторонам. Дикки, взвинченный до предела, ужом крутился на месте и не ел, а просто давился, пытаясь запихнуть еду в себя. Еще во время работы парень пытался шутить, пару раз заговаривал с докерами, но, наткнувшись на явное нежелание общаться, замолк окончательно. Хотя мы сидели вместе с бригадой, но в то же время нас отделяла от них невидимая стена. Нас старались не замечать, уже не говоря о том, чтобы переброситься словом. Дикки, не зная, как себя вести со мной, старался молчать, а когда я его спрашивал, несложно отвечал, причем старался смотреть в сторону. Старался подражать поведению остальных, но у него это плохо получалось. Так мы и сидели, пока из-за штабеля досок неожиданно не вынырнул бригадир. Увидев нас, он злорадно оскалился и закричал:

– Тут они!

Дикки при его виде совсем перестал есть. Опустив руки, он обреченно смотрел на медленно подходящих к нам трех человек. Вернее сказать, трех бандитов. Одежда темных тонов. Брюки, заправленные в сапоги. Длиннополые сюртуки. Шляпы. Остановившись в двух метрах от нас, троица замерла, разглядывая нас с Дикки. Я встал и в свою очередь стал разглядывать пришедших. Бандит, стоящий впереди, видно главный из них, имел лицо ожившего скелета. Образ подчеркивали глубоко посаженные глаза, впалые щеки, большие залысины и маленький, почти безгубый рот. Правда, при всей своей резко отталкивающей внешности имел жилистую и мускулистую фигуру бойца. Один из двух бандитов, стоящих за его спиной, был типичным образчиком телохранителя. Большой рост, широкие плечи и грудь, а бицепсы просто распирали рукава сюртука. По всему было видно, что он большой любитель помахать кулаками, зато на другого бандита, худого и длинного, я бы и цента не поставил, как на кулачного бойца. Если верзила рядом с ним стоял неподвижно, как вросшая в землю скала, то этот переминался с ноги на ногу, а его взгляд, как и руки, постоянно находился в движении. Грязные пальцы ни секунды не оставались на месте, то без надобности трогая большие роговые пуговицы, то сминая лацканы сюртука. Мерзкая, противная личность. Такого, как увидишь, сразу бить хочется. С минуту мы мерили друг друга со «скелетом» взглядами, пока тот, скривив губы в усмешке, не спросил меня:

– Так это ты нашего парня и бригадира обидел?

«С подходцем, сволочь. Решил в справедливого дядю поиграть. Ну что ж, мы тоже не лыком шиты. Кое-что умеем».

– Так я чего, сэр? – начал я валять дурачка. – Я ему говорю, минутку передохну! А он мне: убирайся! Ты уволен! Вот я и погорячился, сэр. Не хотел! Честное слово, не хотел! Оно само как-то получилось!

– Мне почему-то кажется, что ты сейчас надо мной смеешься. Так мне кажется, или ты все же смеешься?

– Кажется! Ей-богу, кажется! Чтобы я… Да ни в жисть!

Бандит, похожий на скелет, некоторое время пристально смотрел на меня, потом вдруг неожиданно спросил:

– У тебя какой-то странный акцент. Откуда ты?

– Из России.

– Это где Франция?

– Почти рядом.

– Ненавижу лягушатников.

Я неопределенно пожал плечами.

– Ты какой-то не такой, как все. Непуганый. Но ведь из-за чего-то ты бежал из своей России. Значит, страх в тебе должен быть. Хм! Ты недавно приехал?

Бандит оказался какой-то странный, внимательный и к тому же имеющий задатки логического мышления. Я задумался, не зная, что сказать.

– Давно уже. Точно не скажу.

– А до Нью-Йорка, где был?

– На Западе.

Теперь он задумался.

– Что мне теперь с тобой делать?

– Ничего не надо делать. Вы меня лучше к себе возьмите.

Еще до этой беседы, больше похожей на допрос, я решил, что это будет наилучший выход из положения. Сыграть под дурачка, тем самым отвлечь все внимание на себя, отодвинув на задний план Дикки, а уж там действовать по обстоятельствам, но бандитский босс оказался далеко не дурак, что настораживало и интриговало. Он явно приехал разобраться со мной, потому что оставлять все в таком виде – плохой пример для подражания, а вместо этого почему-то затеял этот допрос. К чему все это? Может, я ему интересен? Некоторое время мы прощупывали друг друга взглядами, пока не раздался голос нервного типа:

– Сержант, это же просто наглый бродяга. Может, пощупать его ножичком. Думаю, тогда он по-другому запоет.

«Кличка странная. Сержант. Наверное, служил в армии».

Тот сделал вид, что не обратил внимания на слова своего подручного, но по выражению лица было видно, что он пришел к определенному решению:

– К нам, говоришь, хочешь?

– Ага.

При этом я постарался придать себе простецкий вид.

– Ну, что ж. Можно, но, как при приеме на любую работу, надо пройти испытание. Хочешь?

– Почему бы нет? Сила у меня есть.

– Сила, говоришь? А Быка уложишь?

Тут пришло время мне чесать в затылке.

– Быка? Ну, не знаю. Вот этого быка, – тут я ткнул пальцем в здоровяка, – положу. А вот насчет настоящего…

После моих слов бандиты заржали в голос. Особенно старался Нож. Он сгибался почти пополам от хохота. Отсмеявшись, Сержант сказал:

– Его я и имел в виду. Мы его Быком кличем.

Громила, не говоря ни слова, выдвинулся вперед, демонстративно засучивая рукава. Встав передо мной, он расправил плечи, готовый к схватке. Я уже ожидал сигнала к началу схватки, как Сержант дал отбой:

– Бык, отставить! Нож, ты хотел его пощекотать? Давай!

Видно, Сержант сумел каким-то образом отметить, что я настроен на схватку с верзилой. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Если он воевал и тем более, раз дослужился до звания сержанта, он должен был видеть бойца «изнутри» в момент опасности. Бык, ни слова не говоря, вернулся на свое место. Дерганый бандит, скривив презрительно губы, вышел вперед, встал на его место. Скосив глаза на главаря, спросил:

– Как?

– Как получится.

Нож кивнул, затем бросил на меня оценивающий взгляд, после чего, сплюнув мне под ноги, процедил сквозь зубы:

– Давай деревенщина, нападай.

В следующую секунду в его руке сверкнул нож. Кто-то из грузчиков, толпившихся поодаль, не выдержал:

– Господи! Он же его…

Послышался звук оплеухи, и взволнованный голос замолк на середине фразы. Я посмотрел в сторону Сержанта. Встретившись глазами, наткнулся на холодно-изучающий взгляд.

«Все еще изучаешь? Ну-ну, изучай. Дальше, еще не то будет».

Глядя в глаза главарю, я спросил его:

– Как?

Тот криво усмехнулся, повторившись:

– Как получится.

Ножу наш короткий диалог не понравился, что выразилось в следующих словах, обращенных ко мне:

– Ты сам, гад, напросился.

– Жалко, а мне думалось, что мы с тобой подружимся, Ножик.

Коротко хохотнул здоровяк. Скривил губы то ли в презрительной, то ли в глумливой усмешке Сержант. Нож зло ощерился, выставив на обозрение желтые зубы, чередующиеся с черными гнилыми пеньками. Правую щеку передернуло судорогой.

«Нервный. Очень хорошо. Будем работать».

Тело привычно приняло боевую стойку. Бандит, разъяренный не на шутку, не стал тратить время на уловки, а просто кинулся на меня. Его действия были не движениями бойца, а обычного уличного хулигана. В следующую секунду я взял на излом его кисть, резко вывернув ее. Взвыв, он выпустил нож. Оттолкнув бандита, нанес ему прямой и резкий удар ногой в живот. Ножа согнуло пополам. Теперь он был мой полностью. Удар снизу в челюсть распрямил его, но последовавший удар в печень свернул его обратно до позы человеческого зародыша, после чего он рухнул на землю, утробно воя. В другой ситуации я бы прикончил его, но сейчас этого было делать нельзя. Выражение необузданной ярости, которое надел на себя специально для окружающих, согласно роли заводного, но отходчивого парня, начало сползать. Некоторое время делал вид, что прихожу в себя. Тяжело дыша, я словно бы с недоумением смотрел на корчащееся на земле тело. Потом обвел глазами окружающих. Потом постарался припустить растерянности в голос, сказал:

– Он сам напросился.

Сержант некоторое время смотрел на тело Ножа, потом развернулся ко мне:

– Тебя как зовут?

После некоторой заминки, я сказал:

– Джон.

– Просто Джон, и все?

Я вспомнил, как меня прозвали зэки в тюрьме:

– Джон Непомнящий Родства.

После моих слов Сержант только что на месте не подпрыгнул от возбуждения:

– Так это ты замочил Виста?!

Я допустил ошибку, но, к сожалению, понял это слишком поздно. Отрицать было бесполезно.

«Если что не так, придется делать ноги».

– Я, – ответил ему я и напрягся, готовый к любому исходу, но, к моему вящему удивлению, мои сомнения развеял не Сержант, а громила по кличке Бык:

– Этот шакал уже давно напрашивался на перо в бок. Так что…

– Бык, – резко перебил его Сержант, – забирай этого дохляка и вези к тетке Молли. Пусть ставит его на ноги.

Громила без особого напряжения вскинул себе на плечо тело Ножа, после чего двинулся в проход между штабелями досок.

– А ты, – Сержант повернулся ко мне, – пойдешь со мной. У меня к тебе разговор есть.

– Хорошо. Эй, Дикки! Я буду вечером. Да не забудь у бригадира забрать мои деньги!

Это было сказано не столько для Дикки, сколько для бригадира, понуро стоявшего у штабеля с досками. Вид у него был как у только что наложившего в штаны человека, впрочем, может, так оно и было.

Некоторое время мы шли молча. Я смотрел по сторонам, все еще играя под простачка. Нетрудно было заметить, что скелетообразного человека, идущего рядом со мной, знают почти все, кто встречался нам по дороге. Если на меня бросали любопытные взгляды, то с ним здоровались с подчеркнутым уважением, а он отвечал только некоторым, да и то, небрежным кивком головы. Из его поведения нетрудно было сделать вывод, что Сержант – одна из шишек в банде Мясника. Не успели мы выйти за ворота порта, как он неожиданно спросил:

– Ты выступал в своей России на ринге?

Вопрос меня озадачил, некоторое время я обдумывал ответ, затем сказал:

– Можно сказать и так.

Мой ответ Сержанту не понравился. Рот скривился в злой ухмылке:

– Не крути, парень. Отвечай, как есть.

– Выступал.

Я занимался боксом до армии, потом еще какое-то время, когда служил. Выступал за округ, получал призовые места, но дальше не пошел, хотя мне пророчили неплохое будущее в этом виде спорта.

– Хм. Видно, неплохо, раз сумел отделать Боксера Джима. Тот в свое время даже пробовал выступать в классе профессионалов. Правда, далеко не пошел. Слабоват в коленках оказался, да и пил много. Я тебе, что хотел сказать, парень. Нам нужен боец для выступлений на арене. До этого у нас выступал Джимми, которого ты сегодня хорошо отделал, но он так часто прикладывается к бутылке, что его пора уже менять. Да и сказать честно, приелся он публике. Мы иногда приглашаем бойцов со стороны, но наемники частенько влетают нам в копейку. Ты нам подойдешь. Возражений не принимаю. При другом раскладе ты бы сейчас рыб кормил. Надеюсь, это тебе понятно?!

– Еще бы не понять!

– Мне вот другое интересно. Ты чего не удрал? Время ведь у тебя было.

Я замялся. Незачем было цеплять к себе Дикки. Похоже на то, что наши пути с ним разошлись.

– Ладно. Не хочешь, не говори. Я и так узнаю.


Глава 3

Город в те годы полностью отвечал словам преподобного Тэлмеджа, известного проповедника, который назвал его «современной Гоморрой». Еще он так сказал о Нью-Йорке в своем выступлении в Бруклинской церкви: «Город, став прибежищем для убийц, проституток и аферистов, умирает на наших глазах, корчась в развалинах и вывалявшись в мусорных свалках, помоях и конском навозе».

Крысиные бега, игорные притоны, китайские опиумные курильни, кварталы красных фонарей, салуны и бары, где продавали суррогат виски по десять центов за порцию. Все это было неотъемлемой частью Нью-Йорка второй половины девятнадцатого века. Завсегдатаями подобных заведений в основном были карманники, бандиты, убийцы и аферисты, наводнившие город. Десятки банд держали в страхе целые районы. В ночное время суток в некоторых районах города человеческая жизнь стоила ровно столько, сколько находили у трупа в карманах, и, чтобы выжить на улицах Нью-Йорка, нужно было иметь жесткость, хладнокровие и полное безразличие к своей и чужой жизням, так как здесь жили, придерживаясь только одного правила: «Каждый сам за себя».

* * *

Мне сняли комнату в квартале от клуба Мясника, где предстояло выступать. Темная комнатушка с грязным, мутным окном. Койка, шкаф и умывальник – это все, что составляло меблировку этой дыры, впрочем, ничего другого в нее бы и не поместилось. Единственное, что меня хоть немного радовало, так это то, что за эту дыру мне не приходилось платить. Три раза в неделю я тренировался, а по субботам и воскресеньям выступал на арене. Сначала была заранее объявленная схватка с кем-нибудь из боксеров или борцов, уже заработавших себе имя выступлениями на арене, потом минут через двадцать приглашали всех желающих помериться силами с победителем. Приз победителю – пятьдесят долларов. К моему удивлению, среди зрителей находилось немало любителей помериться силами с профессионалами. К последним, в своем большинстве, относились матросы с кораблей. Дрались они зло и жестко, применяя весь набор запрещенных приемов, которые только мог придумать человек в ущерб своему ближнему.

За каждый такой вечер я получал пятнадцать долларов. В дни, свободные от тренировок и выступлений, работал в заведении, принадлежавшем Мяснику, охранником и вышибалой. Кабак представлял собой смесь бара и танцевальной площадки. Столиков как таковых здесь не было. Вдоль двух стен стояли длинные скамьи, а захотелось выпить – иди к стойке. Внутри заведение Мясника представляло собой, если можно так выразиться, дешевую пышность. Бумазейные занавеси, грубая лепнина и вперемешку развешанные по стенам картины и литографии на фривольные и морские темы. Назывался кабак «Путеводная звезда», а ниже названия на огромных железных крюках перед входом болталась вывеска «Большие вечерние танцы». Женщин в него пускали бесплатно, а вот мужчинам приходилось платить за право потанцевать и выпить – двадцать пять центов.

Днем в заведении было относительно тихо и спокойно, но ближе к ночи посетители, напиваясь, становились все более дерзкими и неуправляемыми. Танцы под музыку писклявой скрипки, бухающего контрабаса и дребезжащего пианино были такими же буйными, как и сами танцоры. К началу ночи веселье становилось таким диким, что кабак временами мне начинал напоминать сумасшедший дом. Тут и начиналась работа вышибалы. Хотя нас было трое, все здоровые мужики, крепкие на кулак и вооруженные тяжелыми дубинками, но работы хватало на всех, даже с излишком. Наши клиенты, львиную долю которых представляли мастеровые, матросы, иммигранты, воры, сутенеры и их шлюхи, не задумываясь, пускали в ход как кулаки, так кастеты и ножи. Женщины мало в чем уступали мужчинам в своих проявлениях злобы и неистовства. Ударить коленом в причинное место мужчине или ткнуть пальцем в глаз сопернице, а потом, схватив за волосы, бить ее лицом о стену – этого сколько хочешь! Хотя, что говорить про шлюх, когда в двух кварталах от нашего кабака было точно такое же заведение, где одной из двух вышибал была женщина. Звали ее Подтяжка Мэгги, из-за того что она носила юбку на подтяжках. Здоровенная, под метр девяносто, англичанка, а злая, как клубок разъяренных змей. После того как хорошенько изобьет нарушителя дубинкой, она хватала его за ухо зубами и таким образом волокла гуляку до дверей, под неистовый хохот и улюлюканье клиентов. Как мне говорили, иногда, когда жертва пыталась вырваться или оказать сопротивление, ухо оставалось в ее зубах.

К трем часам утра, когда заведение закрывалось, начиналась завершающая часть нашей работы, заключавшаяся в выкидывании на улицу последних гуляк, затем мы вытаскивали пьяных, предварительно очистив их карманы. Закончив, становились у стойки и делили добычу, после чего кто-нибудь из барменов доставал бутылку и пускал ее по кругу. Как только бутылка пустела, мы начинали расходиться по домам. Выходя на улицу, я всегда стоял несколько минут на свежем воздухе, наслаждаясь ночной тишиной и покоем после сцен дикого разгула и буйного веселья. Мне нравились эти минуты, приносившие в душу спокойствие и умиротворенность. Они стали для меня своеобразным ритуалом, даже в те дни, когда было холодно и сыро или шел проливной дождь. Идя домой, я привычно оглядывался по сторонам, держа наготове револьвер, лежащий в кармане сюртука. Шансы быть ограбленным и убитым были достаточно реальны, особенно в районах, где проживали бедняки. Где жил я. Этот суррогат жизни был не для меня, причем это был не гонор человека с высокими запросами, а простое понимание ситуации: подобная жизнь могла удовлетворить только громилу со здоровыми кулаками и куриными мозгами. Приглядываясь к местной жизни и людям, я искал любую возможность подняться наверх, но пока даже не смог стать равноправным членом банды, так как был для них «человеком со стороны», не имевшим ни серьезных связей, ни поддержки среди главарей банд. Просто кулачный боец, выступавший на потеху публике. Конечно, можно было скопить денег и уехать из Нью-Йорка, только что бы это мне дало? Везде все то же самое. Но решать надо было быстро, и толкала меня к этому специфика моей работы. Выступления на арене и работа вышибалы. Но если на арене противник у меня был перед глазами, то в кабаке, пьяный или одурманенный клиент мог запросто ударить ножом в спину или проломить голову кистенем, как моему предшественнику, чье место я занял.

В этом мире никому были не нужны мои исчерпывающие знания о марках и тактических данных оружия будущего, так же как мастерское вождение техники, от мотоцикла до вертолета. Единственное, что осталось при мне и не только не потеряло своей ценности, а еще больше набрало вес, это искусство убивать человека.

Попытки вытащить из своей памяти исторические факты, знание которых сделало бы меня ценным для науки и техники этого времени, натыкались на общие знания, имевшие довольно расплывчатый характер. Я знал, что был Генри Форд, изобретатель автомобиля, но это было все, что я знал об этом человеке. Мне также было известно, что на Аляске, которую два года тому назад купила Америка, нашли золото и алмазы, но где их искать, не имел ни малейшего понятия. То же самое касалось моих знаний о различных событиях и находках в России. Они были отрывочными и бессистемными, почерпнутыми не из академических изданий с четким перечислением дат, событий и имен, а по большей части из художественной литературы, поэтому даже то, что знал, представлялось мне весьма сомнительным знанием. Пока мне оставалось терпеливо ждать в ожидании счастливого случая. И он пришел, правда, в несколько странном виде, в образе одноногого попрошайки. Все началось со случайно подслушанного обрывка разговора одноногого нищего с уличным проповедником.

– …нельзя жить во грехе, предаваясь блуду и пьянству, сын мой.

На эту отповедь нищий, с отрезанной по колено левой ногой и в наброшенной на плечи голубой шинели северян, со смешком ответил:

– На фига мне такая жизнь, где нет баб и виски! Оставь ее себе, божий угодник!

Услышанный ответ мне понравился, и я решил, что, когда буду возвращаться после выступления на арене, обязательно дам безногому полдоллара. Уже отдаляясь, я успел услышать продолжение разговора.

– Гореть тебе в аду!..

– Думаешь испугать меня адом?! Не надейся! Я и так уже живу в аду, кочерыжка чертова!! – Эти его слова говорили о силе духа и неукротимом характере.

«Настоящий боец!»

Возвращаясь обратно, я остановился рядом с ним. Некоторое время мы мерили друг друга взглядами, пока тот не разозлился:

– Эй, ты! Я за показ деньги беру! Кидай монету и смотри, нет – проваливай!

Я кинул в кепи военного образца монету, все так же продолжая стоять. Он посмотрел на меня уже более внимательно:

– Ты от меня что-то хочешь?

Ничего конкретного от него мне не нужно было, может быть, только выговориться. Или просто поговорить с человеком, в котором чувствовалась внутренняя сила, несмотря на его незавидное положение.

– Воевал? – я кивнул на шинель.

– Прошел всю Гражданскую и только один раз был легко ранен, зато на мексиканской границе получил с лихвой, – он похлопал ладонью по обрубку ноги. – Теперь приходится сидеть здесь и клянчить милостыню.

– А что, пенсии по инвалидности не получаешь?

– Ты как-то странно говоришь, парень. Слова какие-то ученые. Впрочем, какая разница! Государство за потерю ноги заплатило мне сто девяносто восемь долларов и выкинуло на помойку. Вот такая мне благодарность за восемь лет службы!

– А что на мексиканской границе делал?

– Бандитов ловил. С индейцами воевал. Почти три года. Мне есть что вспомнить!

При этих словах его глаза загорелись, лицо преобразилось, помолодело, и я вдруг понял, что этому обросшему щетиной с опухшим лицом мужчине никак не больше тридцати пяти лет. Рассказ о войне на мексиканской границе был для меня не интересен, а вот рейнджеры как род войск меня очень сильно заинтересовали. Из рассказа Джеймса Богарта, так назвал себя ветеран, я понял, что рейнджеры – это люди, не теряющие головы в опасных ситуациях, умеющие обращаться с оружием, а главное, знающие, что такое дисциплина.

«Собрать из таких бы парней команду…» – не успел я так подумать, как Джеймс возьми и скажи:

– Знаешь, парень, ты мне понравился. Хочешь, я тебя познакомлю с моими парнями. Мы воевали вместе в одной роте на мексиканской границе. Нас тут двенадцать человек. Своего рода братство по оружию. Ты, я вижу, чужой в этом городе, как и мы. Может быть, если найдем общий язык, мы сможем держаться вместе.

– Согласен.

Через несколько дней встреча состоялась. Пришло шестеро мужчин. Крепкие, сильные, неудовлетворенные своим нынешним положением, эти парни были готовы, а главное, способны на многое, лишь бы нашелся человек, сумевший повести их за собой. Наш разговор стал своего рода разведкой боем. Беседуя, мы одновременно прощупывали друг друга, пытаясь понять, кто чего стоит. Судя по тому, что мы договорились о новой встрече, я не разочаровал их, впрочем, как и они меня.


Банды, делившие город, представляли собой дикую, своенравную и жестокую вольницу, а границы их владений были расплывчатыми и неопределенными. Стоило только в пределах подобной границы появиться новому заведению, вроде лавки или бара, как тут же появлялись сборщики дани от соперничающих банд, после чего следовали выяснения отношений, начиная от мелких стычек, а иной раз доходя до настоящих войн, длящихся неделями, с баррикадами на улицах и перестрелками. На время подобных военных действий организовывались так называемые штабы, где заседали главари со своими подручными. Обычно штабы располагались в задних комнатах лавок или магазинов, владельцами которых часто являлись сами главари. Обычные проблемы главари банд, так делал и Мясник, разрешались в облюбованном кабаке, в кругу ближайших подручных. Было удивительно смотреть на простоту и безалаберность подобных сборищ, но потом я понял, что банда – просто сборище головорезов, управляемое сильной личностью. Точь-в-точь, как волчья стая под управлением вожака. Во время таких собраний Мясник не забывал поддерживать боевой дух бандитов, бросая в толпу воинственные лозунги, типа: «Пора бы дать по паре хороших пинков Ирландцу и Дикому Джиму Мортону!» – на что толпа бандитов в ответ ревела в пьяном азарте: «Мы их в бараний рог скрутим! Только скажи!»

Но это были только слова. Уже почти полтора года между бандой Мясника и его ближайшими соседями Ирландцем и Диким Джимом Мортоном не было серьезных конфликтов. Из подслушанных разговоров мне стало известно, что некоторые приближенные Мясника винят его в трусости, дескать, разжирел, сидя на одном месте, и теперь боится потерять то, что имеет, но мне казалось, что он не так прост, как кажется, и наверняка просто выжидает подходящего момента для удара. Обдумав все это, я решил создать ему этот момент, который затем должен был стать моей ступенькой наверх. Мой план был простым – убийство главаря одной из группировок, чтобы затем, когда начнутся схватки внутри банды за место главаря, можно будет оттягать кусок их территории, а чтобы их освоить и удержать, понадобятся новые люди. Мне подумалось, что в этом случае Мясник меня не должен забыть. Главари банд в то время еще не научились прятаться от всего мира в личных апартаментах, отделенные от всего мира пуленепробиваемыми стеклами и армиями телохранителей, поэтому вычислить их не представлялось сложной задачей. Единственный вопрос, который я сразу не мог решить: ставить Мясника в известность или нет о своем плане, но потом решил: не стоит. Как говорится, победителей не судят. Не откладывая, я начал собирать информацию об Ирландце Патрике Салливане. Главарь не сильно отличался от своих подчиненных. Не боялся крови, не чурался предательства и громко смеялся, забивая до смерти поверженного врага ногами. У Ирландца, как мне удалось узнать, был телохранитель – большой двухметровый жирный верзила по имени Кабан Донни. Насколько я мог судить по его манерам, из Кабана был такой же телохранитель, как из обычной свиньи.

«И визжать они будут одинаково, когда их будут резать», – подвел я итог профессионализму телохранителя главаря.

Как ни легко было наблюдать за передвижениями Ирландца, все это потребовало намного больше времени, если бы у меня к этому моменту не появился помощник. Джек Крыса. Он появился в моей жизни совершенно случайно, по непонятной прихоти судьбы. Большинство из посетителей кабака, где я работал вышибалой, пили, снимали шлюх, а затем исчезали в ночи, чтобы больше никогда не появиться, и лишь небольшая часть из них являлись своего рода завсегдатаями. Появлялись, если не каждый день, то пару раз в неделю обязательно. Одним из таких посетителей был Джек Крыса, невысокий тщедушный человечек с худым и бледным лицом, развлекавший посетителей тем, что за десять центов откусывал голову живой мыши, а за двадцать пять – крысе. Его представления, как и он сам, вызывали у меня только отвращение и брезгливость. Мне и в голову не приходило, что нас что-либо может связать вместе, не случись в один из вечеров происшествие, которое переплело наши судьбы самым странным образом. Трое загулявших мастеровых стали требовать от Джека, чтобы тот съел мышь, которой только что откусил голову, предлагая ему за это доллар. Когда тот наотрез отказался, двое из них схватили его за руки, а третий стал пихать трупик мыши ему в рот. Пьяным посетителям кабака представление понравилось, а мне – нет. Несколькими ударами деревянной дубинки я вбил свое неудовольствие в головы разошедшихся мастеровых. Толпа, лишенная спектакля, недовольно зашумела. Я думал, что Крыса, улучив момент, сбежит, но вместо этого тот стал пинать сапогами одного из сбитых с ног мастеровых.

Народ снова оживился, принявшись подбадривать его криками, но Крысе не пришлось долго торжествовать. Он был схвачен за шиворот одним из моих коллег и выброшен на улицу. Вслед за ним в темноту вылетела и троица пьяных мастеровых. Крысы потом долго не было, я уже подумал, что после этого случая его ноги здесь не будет, но через неделю он появился снова. Правда, теперь у него из-за голенища сапога торчала рукоять ножа, а в глазах появился странный блеск. Как оказалось, появившиеся в нем перемены этим не ограничились. Этой же ночью, возвращаясь с работы, я услышал чьи-то негромкие шаги за своей спиной и резко обернулся. За мной шел Крыса. После короткого и странного разговора с ним я понял, что он считает себя должником по отношению ко мне. После пары попыток объяснить ему, что он мне ничего не должен, я решил оставить все как есть. Единственное, что я для себя уяснил после пары разговоров с ним, так это то, что с головой у Джека далеко не все в порядке. Впрочем, решил я, это не мое дело: пусть живет, как считает нужным, но когда мне понадобилась помощь, первым делом он пришел мне на ум. Ведь доверить такое дело можно было не каждому. За исключением Крысы.

Этот маленький невзрачный человечек, к моему удивлению, оказался отличным агентом по наружной слежке. Правда, ему не хватало воображения, но зато он обладал цепкой памятью и был отличным исполнителем, выполняя мои инструкции четко и неукоснительно, вплоть до мельчайших деталей. Именно благодаря Крысе, я знал распорядок дня Ирландца и выбрал место нападения. Местом покушения должен был стать отдельный кабинет ресторана под названием «Последний приют», который главарь ирландской группировки регулярно посещал раз в неделю. Если судить по итогам наблюдений за две недели, Ирландец в течение двух-трех часов будет ужинать, в компании с кем-нибудь из ближайших подручных, а затем, ближе к полуночи закажет девочек. За ужином главарь обычно здорово надирался со своим собутыльником, что давало мне шанс убрать их быстро и без помех. Наконец, этот день настал. Проследив Ирландца, я с радостью узнал, что его собутыльником на этот раз будет Зуб Майкл, первый претендент на «трон» после смерти Ирландца. Отсюда можно было сделать приятный вывод: разборок в ирландской банде будет на порядок выше, а значит, войны банд может и не быть. Просто из-за внутренних разборок ирландцы могут и не собрать все силы воедино, чтобы дать отпор захватчикам.

Жирная свинья по имени Кабан Донни даже не смогла взвизгнуть, когда широкое лезвие ножа перерезало ему горло. Укладывать эту тушу на пол помог мне Джек Крыса, который увязался со мной. После двух попыток его отослать я решил, что дальше с ним спорить – только время терять, но при этом предупредил, что в кабинет к Ирландцу я пойду один.

– Остаешься здесь – сам разберусь, – тихо приказал я ему и, только дождавшись его кивка головой, откинул плотную штору и вошел в кабинет. Не знаю, за кого они меня приняли, но ни один, ни другой не выказали ни малейшей тревоги до того момента, пока нож не ушел почти по самую рукоятку в горло Зуба, только тогда стул Ирландца отлетел в сторону, а сам он кинулся на меня, схватив со стола нож. Но он понятия не имел, что такое ножевой бой, и поэтому результат схватки был предрешен заранее. Не успел я шагнуть к выходу, как в проеме двери появилась фигура Крысы. Тот молча оглядел кабинет, после шагнул к трупу Ирландца.

– Куда ты лезешь, урод! – зашипел я на него. – Нам уходить надо!

– Уходи, Джон.

Был субботний вечер, и ресторан был полон, поэтому в любой момент могли появиться люди, и тогда… Мне нужно было прямо сейчас принимать решение. Убить Крысу или…

Несколько секунд колебался, а потом решил: будь, что будет.

– Жду тебя у черного хода.

Он появился с объемистой сумкой в руках. Где он ее взял, я не стал спрашивать, только бросил злой и недовольный взгляд на Крысу, после чего развернулся и шагнул в темноту узкой и грязной улочки.

Когда наемный экипаж скрылся за углом, мы обошли дом, где на втором этаже жил Мясник, и зашли с черного хода. Дверь никогда не запиралась, но за ней незваного гостя ждал сюрприз в виде парочки головорезов, но мы были как бы свои, поэтому нас пустили без лишних вопросов. Не успели мы подняться до середины лестницы, как Джек Крыса схватил меня за руку и остановил. Я вопросительно посмотрел на него, и он, без всякого предисловия, вдруг сказал, что лежит у него в кофре. Будничным, спокойным тоном. Я замер, глядя ему в глаза. Они были пусты и холодны. Его сумасшествие явно прогрессировало. Если до этого я был просто напряжен, то сейчас мои нервы натянулись до предела. Теперь я просто не мог себе позволить идти ему за мной.

– Иди вперед, Крыса. Я за тобой.


Кабинет Мясника отражал суть своего хозяина. Набор тяжеловесной, украшенной грубою резьбою мебели: письменный стол, массивное бюро, буфет и два стула. Не успел я перешагнуть порог, как меня встретили два взгляда. Мясника – настороженно-любопытный и Быка Сэма, стоявшего у кресла хозяина, – цепко-внимательный.

– Чего надо? – грубо поинтересовался хозяин кабинета.

Откинувшись на спинку стула и положив руки на край стола, он неожиданно напомнил мне гориллу, своей широкой грудью и длинными мускулистыми руками, поросшими черным жестким волосом. Отвечать на его вопрос я не стал, а вместо этого сказал:

– Крыса, достань.

Тот, шагнув вперед, поставил свой кофр на стол, затем его открыл и достал из него человеческую голову. Он сделал это так же равнодушно, как доставал изо рта откусанные мышиные или крысиные головы, без малейшего намека на отвращение или брезгливость. Что Бык, что Мясник, не веря своим глазам, ошарашенно уставились на голову Ирландца, которую держал за волосы Джек. Это длилось несколько секунд, пока не прошел шок при виде страшного подарка. Первым нарушил тишину Бык Сэм:

– Кто еще в кофре, кроме Ирландца?

Я бросил взгляд на Крысу. Тот понял мой взгляд правильно и, аккуратно опустив голову в кофр, ответил:

– Зуб Майкл. Голова Кабана Донни не влезла.

Я в очередной раз поразился холодному равнодушию в его голосе. Сэм тоже особого волнения по поводу отрезанных голов не показывал, зато у Мясника был такой вид, словно его сейчас удар хватит. Он еще какое-то время переводил взгляд с кофра на нас, а затем резко вскочил, да так, что тяжелый стул отлетел к стене.

– Вы… зачем это сделали, потроха вонючие?! – взревел он. Его лицо побагровело, налившись кровью.

– Мясник, ты же сам говорил неоднократно, что будь у тебя возможность, забрал бы у Ирландца или Дикого Джима кусок территории. Теперь у тебя…

– Ты кусок дерьма! – Мясник изменился в лице. – Висельник чертов! Ты что, урод, не понимаешь, это война! Мы не готовы!

И только тут я понял, что это в нем говорит страх. Он был страшно напуган.

«Похоже, я просчитался в отношении Мясника».

Но отступать было уже поздно, и я сделал еще одну попытку вразумить главаря:

– Слушай, Мясник, пока ирландцы сообразят, что к чему, пока будут выяснять между собой отношения, пройдет пару дней, не меньше. За это время можно спокойно собрать людей…

– Кто ты такой, чтобы давать мне советы?! Ты, крыса вонючая!! Да тебя убить мало за то, что ты сделал!! Я сам тебе голову отрежу, тварь!!

«Опять не на ту дорогу свернул. Надо убирать этих двоих и мотать из города».

Мои пальцы уже сомкнулись на рукояти револьвера, как краем глаза я ухватил молниеносное движение руки Быка. Мы выхватили оружие одновременно, но что произошло дальше, заставило меня широко раскрыть глаза и замереть с револьвером в руках. Нож в руке Быка тускло сверкнул при свете свечей и почти весь погрузился в грудь Мясника. Дернувшись, тело главаря, заваливаясь на бок, замерло на секунду, затем, скользнув вниз, тяжело плюхнулось на пол. Бык осторожно, не делая лишних движений, развернулся ко мне своим массивным телом.

– Как это понимать? – я махнул стволом револьвера в сторону трупа.

– Не тот стал наш Мясник. Раньше боец был, а теперь… – Бык скривил губы в брезгливой усмешке. – Душою сгнил.

Я уже был удивлен подобным поворотом, но сказанные слова, так не подходящие к образу тупого громилы, меня добили окончательно. Я с трудом верил тому, что видел своими глазами.

– Не понимаю. Объясни.

Бандит почесал в затылке.

– Мясник только делал вид, что он рвется в бой, но это не так. Разжирел он. Барахлом оброс. Две мясные лавки. Свой кабак. Ему и так было хорошо, а для дел у него Сержант есть. Разобраться с ирлашками или итальяшками. Сержант. Выбить долги. Опять Сержант. Тот за него все делает, а Мясник не доволен. Дескать, я главный. Почему Сержанту парни уважение больше показывают, а не ему? Так дело до подозрений дошло. Решил, что Сержант под него копает. Тот тоже не дурак, понимает, что к чему. Сорваться, что тот, что другой, могли в любой момент. А что получится? Резня будет! Тут нам и амба! Или Ирландец, или Джим Мортон навалятся и добьют тех, кто останется, – он снова почесал в затылке. – Теперь тебе понятно?

– Так ты за Сержанта?

– Вроде того, – немного подумал, добавил: – За ним парни пойдут. Из него хороший главарь выйдет.

– Хорошо, придет Сержант, – начал рассуждать я, – посмотрит на труп и скажет: спасибо, ребята, а завтра соберет парней, покажет на нас пальцем и скажет: вот эти гады убили нашего славного Мясника. Кончайте их!

– Может. Сержант, он такой, через любого переступит. Надо будет, по нашим трупам пройдет, но у тебя есть то, что может его заинтересовать. Эти головы. Он уже давно подбивал Мясника к войне с Ирландцем, а тут такой подарок. Думаю, он своего не упустит!

Я задумался. Мир, в который я попал, до этого казавшийся простым и понятным, в одно мгновение стал непостижимым и запутанным, и все потому, что люди оказались совсем не такими простыми, какими они мне представлялись. Взять хотя бы Быка. Думал – тупой громила, а тот вдруг берет и начинает мыслить и логически рассуждать! А Крыса? Думал – человек с сумасшедшинкой в голове, а он оказывается маньяком – любителем отрезанных голов. Интересно, что преподнесет мне Сержант?

– Хорошо. Ты знаешь, где сейчас можно найти Сержанта?

– Знаю. Сейчас человека пошлю.


У Сержанта, так же как и у Мясника, вытянулось лицо при виде содержимого кофра, но его изумление, по крайней мере, не перешло в дикий страх пополам с яростью, как у бывшего главаря. Некоторое время он вглядывался в голову Ирландца, а потом посыпались вопросы. По мере того как он уяснил для себя, что произошло, Сержант сел на стул и стал напряженно думать, но, в какой-то момент вынырнув из мыслей, обежал нас взглядом и зло рявкнул:

– Чего уставились?! Мне, что ли, одному за всех думать?! Давайте, шевелите мозгами, как нам вылезти из этого дерьма!

Какое-то время мы все вместе перебирали всевозможные варианты, пока Крыса, сидевший на корточках у двери, неожиданно не спросил:

– Можно я Мяснику голову отрежу?

Только я повернул голову в его сторону, как Сержант неожиданно ударил кулаком по столу, привлекая наше внимание:

– Он дело говорит! Когда все увидят, что у Мясника, как и у Ирландца, отрезана голова, то что сразу подумают?! Это сделал кто-то со стороны! А кто он? Тут даже самый тупой громила ткнет пальцем в сторону Дикого Джима Мортона! Завтра начнется такая заваруха, что, если и возникнут у кого подозрения, то высказывать он их вряд ли станет. Решено! Крыса, режь! Сэм! Головы утопить! Сейчас же!

Не успела за Быком закрыться дверь, как тут же последовал вопрос, уже адресованный мне:

– Как ты думаешь, Джонни, что будет делать Дикий Джим, узнав про все это?

– Объявит военное положение. Затем поставит всех под ружье и будет ждать объявления войны.

– Точно! Вот пусть Джим Мортон сидит и ждет, а мы ждать не будем! Теперь ирландцы… У них из претендентов осталось только двое: Билли Сломанный Нос и Лом Мак-Грегори. К сожалению, я только слышал о них, а вот так по делам – не сталкивался. На кого ставить? Ничего не хочешь сказать? – он, как бы в задумчивости, кинул взгляд на меня.

В ответ я постучал по крышке серебряных часов Сержанта, которые тот достал, как только мы сели за решение проблемы. Он понятливо кивнул, щелкнул крышкой, а затем встал:

– До рассвета – полтора часа. Бык, как мы и решили, спустя несколько часов найдет обезглавленное тело Мясника и оповестит всех о его смерти. Соберем общий сход, а уж там посмотрим, как пойдут наши дела.

Выйдя вместе, мы расстались у входа, разойдясь в разные стороны. За мной тут же затопал Джек Крыса.

«Что с этим уродом делать? Вот же навязался на мою голову… – но уже в следующую секунду мысли резко сменили направление. – Да-а… Насчет простоты местных аборигенов я несколько погорячился. Это нравы у них простые, а вот они сами…»


Глава 4

Джек Латур с малых лет болтался по морям и океанам. Начав с юнги, дорос до первого помощника капитана, правда, продержался на этой должности только один рейс. Во время плавания забил до смерти юнгу и покалечил матроса, чем едва не подтолкнул команду к бунту. Дело получило широкую огласку. Его отдали под суд, который приговорил его к шести годам каторги. Если раньше он был просто жестоким человеком, подверженным вспышкам слепой ярости в состоянии сильного опьянения, то после заключения вышел уже законченным убийцей. Вот и сейчас, когда он снова в двух шагах от «капитанской фуражки», какой-то Сержант встал на его пути. Многие становились на пути у Капитана Джека. И где они теперь?! Сейчас он разделается с этим выродком Джоном и займется поганцем Сержантом, которого черти давно заждались в аду. Все произойдет именно так и прямо сейчас! Сомнений, что он зарежет чужака, не было. Он безоружен, он отступает, скоро его спина коснется стены, а там его ножу всласть найдется работы. Вот только почему глаза этого Джона не бегают, почему в них нет страха, а только одно… холодное спокойствие?!

* * *

В городе поползли слухи один страшнее другого. Многие толком ничего не знали и только пересказывали друг другу страшные небылицы. Одни говорили о маньяке, собирающем коллекцию из голов, другие – о своеобразном почерке банды наемных убийц, третьи – что это месть полицейских. Все эти слухи получили продолжение в газетных статьях, которые стали выходить с аршинными заголовками, типа: «Маньяк против банд Нью-Йорка!», «Кто вышел на тропу войны против главарей преступного мира?!», «Необъявленная война преступникам!». Полицейский департамент, как только до него дошли подобные слухи, тут же направил детективов для расследования, но ни тел, ни свидетелей преступлений они так и не смогли найти. На все вопросы детективов был только один ответ – угрюмое молчание, зато полицейские осведомители в один голос утверждали – скоро грянет война банд. Обстановка накалялась не по дням, а по часам. Облавы следовали одна за другой. Полиция, пытаясь показать, что она работает, трясла всех без исключения, хватая и сажая тех, на кого падало хоть малейшее подозрение. Районы Мясника и Ирландца теперь патрулировали не только полицейские, но и солдаты, марширующие целыми отделениями по улицам города. Несколько облав прокатилось также по территории Дикого Джима Мортона. Время шло, а следствие так и продолжало крутиться на одном месте, что дало прессе возможность всласть поиздеваться над беспомощностью полиции, но вскоре газеты переключились на крупную аферу, связанную с облигациями, а следом с улиц исчезли армейские патрули и усиленные наряды полиции. Жизнь города вернулась в прежнее русло.


Выбор Сержанта пал на Лома Мак-Грегори, который, к сожалению, стал нашей большой неудачей. Согласившись вести с нами переговоры, претендент на «трон», как оказалось, решил, таким образом, просто выиграть время, и пока мы ждали его представителей, он неожиданно напал на штаб-квартиру своего конкурента. Хотя победа досталась Лому, Носу удалось ускользнуть живым, и теперь он собирал людей для ответного удара. Хуже всего было то, что теперь ирландцы догадывались о нападении, а значит, о неожиданном нападении и речи не могло быть. Ирландцы были отличными бойцами, поэтому крови должно было пролиться немало, и все же Сержант решил не менять свои планы и нанести два удара ирландцам: в районе рынка и порта. Неразбериха и разборки в банде покойного Ирландца давали нам определенное преимущество, правда, был еще Дикий Джим Мортон, который мог ударить нам в спину, но мы исходили из того, что тому сейчас не до нас.

Мне не приходилось участвовать в бандитских войнах, но наслышан о них от людей я был в достаточной степени. Человеческая жизнь в этот период истории, а это я уже знал не понаслышке, не представляла собой особой ценности, поэтому войны между бандами были предельно жестокими и кровопролитными. Люди шли стенка на стенку, убивая и калеча друг друга. В ход шли кирпичи, железные прутья, кастеты, ножи, револьверы. Баррикадировались улицы, горели дома. Возможность получить во время подобного побоища по голове куском кирпича или кусок заточенного металлического прута в живот, прямо скажем, меня не вдохновляла. Наверное, поэтому у меня в голове созрел план, который соответствовал моим профессиональным навыкам и пониманию, как надо воевать, а главное, в случае удачи, резко повышал наши шансы на победу.

Все это время я находился неотлучно при Сержанте, входя в состав его штаба. На меня косились, за спиной обсуждали мое непонятное возвышение, но никто не возражал против моего присутствия на совещаниях, по крайней мере, прямо. После очередного сборища, на котором было утверждено время нападения, я дождался, когда все уйдут и Сержант останется один, после чего предложил свой план. Тот выслушал меня, покрутил у виска пальцем, а затем сказал:

– Умирают только один раз!

Вместе со своеобразным напутствием я получил под свое командование трех крепких парней. Отведя их в сторону, я изложил им свой план, после чего стал ожидать реакции. Головорезы молчали, опустив глаза. Их можно было понять, умирать никому не хочется, будь ты хоть самый крутой бандит. Прошло пару минут в молчании, и я уже не знал, что думать, пока бандит по кличке Сиплый не сказал:

– Нас в аду так и так ждут, парни!

Его слова, как ни странно, вдохновили бандитов.

– Точно! Чем быстрее туда попадем – тем меньше грехов за нами запишут!

– Ха-ха-ха! Если попадешь первым, Сиплый, то найди мне там местечко похолоднее!

– Все, парни! – подбил я итог короткого совещания. – Идите, готовьтесь. Никому ни слова. Встретимся через час у бара Мельника.

Выйдя вслед за ними на улицу, я на минуту задержался. Поднял голову. Посмотрел на звезды.

«Странно, почему они не такие яркие и большие, как на Западе? Может, из-за того, что смотришь на них, как со дна колодца, – я с неприязнью окинул мрачные, сырые стены из красного кирпича, нависавшие с двух сторон на узкую улочку. – Ладно, лирику отложим на потом, если жив останусь. Сначала дело».

– Крыса, ты здесь?

Тень из подворотни неслышно скользнула в моем направлении. Мне до сих пор было не понятно, почему мозг этого ненормального зациклился на мне, но после убийства Ирландца он практически стал следовать за мной по пятам. Единственный способ отделаться от него – дать какое-нибудь задание. Вчера я дал ему поручение и сегодня рассчитывал получить результат.

– Что скажешь, Джек?

– Лом сейчас у себя в штабе. С ним три или четыре человека. Возле дома, где расположен штаб, засада. Человек пять, наверное. Сидят за кустами у соседнего дома, – его голос был сух и бесцветен.

– Молодец, Джек. А Сломанный Нос? Его ты нашел?

– У китайцев, в опиумокурильне. Китаец сказал, что Нос не очнется еще часов восемь.

– Молодец, Джек. Держи пятьдесят долларов. Заплатишь китайцу, если за Носом есть долг. Потом заберешь его и отвезешь ко мне домой и побудешь с ним, пока не приду. Иди.

Крыса скользнул обратно в темноту, а я снова поднялся наверх, чтобы забрать любимое орудие производства киллера. Правда, не снайперскую винтовку, а только винчестер.

Собираясь стрелять с расстояния сорока метров, я сделал ставку не на армейскую винтовку с повышенной точностью стрельбы, а на винчестер с его скорострельностью и емким магазином. Мой план был насквозь авантюрен – поймать бандитского главаря на приманку. Просто, грубо, нагло – в духе этого времени.

Мне было известно со слов Крысы, что последнее время Лом практически не покидал своего штаба, который находился на втором этаже двухэтажного дома, в его собственной квартире. Внизу находилась бакалейная лавка. Его собственность. Когда Джек показал мне дом, в котором, как в крепости, отсиживался бандит, мне пришла в голову неплохая мысль. Сесть в засаду на крыше дома напротив и, выманив главаря ирландцев к окну, прострелить ему голову. Слабым местом в моем плане была приманка. Она должна быть естественной, чтобы не вызвать раньше времени подозрений и одновременно иметь притягательную силу, чтобы заставить осторожного и подозрительного бандита выглянуть в окно. Решение нашлось, когда, проходя мимо одного питейного заведения под названием «Зеленый дракон», я увидел, как пьяная компания с криками, смехом и веселым женским визгом принялась усаживаться в экипаж. Все на них сразу начали обращать внимание.

«Вот и приманка», – сразу подумалось мне.

Когда я подошел к месту встречи, экипаж с людьми уже ждал меня. На козлах сидел Сиплый, одетый кучером.

– Что делать, парни, знаете, но все-таки напомню. Выедете на начало пятьдесят второй авеню, там, где бар «Старый боцман». Посидите полчаса. Можете кинуть в себя по паре стаканчиков для бодрости. Затем покупаете бутылку, берете шлюх. И едете. К половине одиннадцатого вы должны быть на Честер-стрит, напротив бакалейной лавки, где разыграете пьяный скандал. Вот вам на все – пятьдесят долларов. С богом, парни!

За полчаса до начала операции я забрался на крышу. Одетый во все темное, в темной маске, изготовленной мною для этого случая, практически я был невидим. Внимательно осмотрел кровлю, затем крыши близлежащих домов, пробежался взглядом по окнам дома-цели. Пару раз в проемах окон появлялись мужские фигуры, но они так быстро исчезали из поля зрения, что я даже не успевал взять их на прицел. Плюнув с досады, положил винчестер за печной трубой, а сам осторожно подобрался к краю крыши. Рядом с домом Лома горел газовый фонарь, который не столько освещал, сколько сгущал тьму за блеклым кругом света, лежащим под фонарем. Замерев, стал наблюдать, одновременно прислушиваясь к окружающим звукам, за происходящим на улице. Вокруг все было тихо, даже слишком, на мой взгляд. Где-то вдалеке была слышна музыка, иногда перекрываемая пьяными криками. Вдруг послышался стук копыт и скрип колес. Вглядевшись, я увидел, что это проехал наемный кэб, а через какое-то время – чей-то экипаж. Насколько мог, проследил взглядом их движение. Никто на всем участке пути их не остановил и не проверил.

«Дорога не перекрыта. Значит, мои парни спокойно проедут. Это уже хорошо. А где же засада, о которой говорил Крыса? Вон кусты. Черт! Там темно, как у негра в зад… Ладно, начнется заваруха – вылезут».

Подобрав винчестер, принялся искать позицию для стрельбы. Перебрав пару мест, наконец нашел место, дававшее неплохой обзор обоих окон квартиры Лома. В них была видна часть стола и стулья, расставленные вокруг него. На одном из них сидел бандит и набивал патронами барабан револьвера. Закончив, встал, засунул оружие за пояс и подошел к окну, затем поднял раму и принялся раскуривать трубку. Я прицелился в него, затем опустил ствол.

«Как на ладони. Был бы Лом – и делу конец, – с сожалением подумал я. – А может, его вообще там нет? Сменил хату! Тогда будет полный…»

Неопределенность сведений, полученных от Джека, заставляли меня все больше беспокоиться по поводу моего авантюрного плана. Мои попытки отогнать тревожные мысли вдруг перебили пьяные крики. Прислушался. Шум пьяной компании звучал все громче, вместе с нарастающим цокотом лошадиных копыт. Приготовиться!

Представление началось с пронзительного женского вопля:

– Ты куда под юбку лезешь, пьяная рожа?!! А деньги показал?! – вслед за этим криком раздался звон разбитого стекла и новый крик, на этот раз мужской: – Козел, ты зачем бутылку выбросил, там еще виски оставалось! Кучер, останови! Я ему сейчас морду начищу!

Стараясь не вслушиваться в разгоравшийся скандал, я отдал все свое внимание освещенным окнам. К окну подошел бандит, которого я уже видел и определил как телохранителя Лома. Высунувшись, он стал всматриваться в полумрак, пытаясь разобрать, что происходит на улице. Спустя несколько секунд ко второму окну подошел еще один бандит, держа в руках винчестер. Подняв раму, он с интересом стал наблюдать за происходящим. Вдруг неожиданно отпрянул в сторону, освобождая место. Я напрягся. К окну подошли двое мужчин.

«Лом. Точно Лом. А вот второй… Сросшиеся густые брови. Волосы аккуратно расчесаны и блестят. Крыса сказал, что он их каждый день какой-то дрянью смазывает. Вроде медвежьим жиром. Значит, по всему выходит это Цирюльник, его правая рука. Хорошо стоят. Как мишени в тире. Ну, с богом!»

Прицелившись, я послал пулю в голову Лому. Тот, отшатнувшись, с залитым кровью лицом, начал заваливаться, слепо цепляясь руками за подоконник, а Цирюльник, вместо того чтобы спрятаться за стену, попытался его поддержать. Фигура бандита, четко очерченная светом, сейчас выглядела точь-в-точь как мишень в тире. Я снова нажал на курок. Не успел я перезарядить винчестер, как в моем поле зрения оказались еще два человека. Один из них кинулся к телам, а другой, с винтовкой в руках, опустился на колено и стал водить стволом в попытке вычислить стрелка, но уже в следующий миг, выронив винтовку, заваливался на пол с простреленной головой. Последний оставшийся в живых телохранитель, до этого склонившийся над телом босса, испугавшись, сорвался с места и кинулся в глубь комнаты. В следующую секунду, с предельной скоростью, насколько позволял мне скат крыши, я сменил место дислокации, после чего осторожно выглянул. Пока руки автоматически перезаряжали винчестер, глаза оценивали урон, нанесенный противнику. Три неподвижных тела, залитые кровью с ног до головы, лежавшие в комнате, явно принадлежали мертвецам.

«Основная часть работы сделана. Теперь надо помочь парням».

Опустил взгляд вниз, на улицу, там шла стрельба. Охрана Лома, до этого отсиживавшаяся в кустах, выскочив, перекрыла улицу. Судя по двум бандитам, лежавшим посредине мостовой, определив меня по вспышкам, ирландцы сначала кинулись к дому, но, неожиданно наткнувшись на огонь Сиплого с парнями, откатились обратно в кусты. Стена серого дыма мешала обеим сторонам прицельно стрелять, но, несмотря на это, стрельба не затихала ни на минуту. Лошади дико ржали и били от страха копытами. Испуганные женские вопли и истерический визг временами перекрывал грохот выстрелов. Охранники были, как говорится, у меня как на ладони, и я не замедлил этим воспользоваться, посылая пулю за пулей с такой скоростью, какую только позволял затвор ружья. И минуты не прошло, как ирландцы кинулись бежать. Дорога была расчищена. Поняв это, Сиплый ударил кнутом по рвущимся прочь лошадям:

– Пошли, залетные!!

Как только экипаж сорвался с места, я отложил винчестер, затем осторожно перебрался на другую половину крыши, где у меня лежала свернутая веревка, один конец которой был закреплен на трубе. Скинув свободный конец вниз, быстро скользнул по ней, а затем так же быстро пересек улицу. За спиной некоторое время были слышны звуки полицейских трещоток, крики, отдельные выстрелы. Когда я пришел, в штабе Сержанта уже знали о покушении на главаря ирландцев. Эту новость принес Сиплый, который сумел выжить в перестрелке и добраться до штаб-квартиры. Увидев меня, все, кто был в комнате, радостно заорали. Вместе с Сержантом за столом сидели три человека, которые ходили в «лейтенантах» у Мясника, пока тот был жив, контролируя отдельные районы криминальной империи. Малыш Израэл, Капитан Джек и Меняла Дик. Пятеро других «лейтенантов» сейчас формировали ударные отряды для нападения на ирландские территории. Меня усадили за стол, налили виски, но только я успел опрокинуть стаканчик, как посыпались вопросы.

– Ну, как, Джон? Получилось? Завалил Лома?

– Вроде получилось.

– Ты рассказывай, рассказывай. Капитан, плесни ему еще, да и про нас не забудь.

Все дружно выпили. Глухим перестуком отозвались донышки оловянных стаканчиков о деревянную поверхность стола. Это был последний громкий звук, после которого наступила тишина. Рассказ слушали, затаив дыхание, а когда закончил, снова разразились восторженным ревом. Наконец, успокоившись, перешли к вопросам. Некоторое время я отвечал, потом вспомнил, что Крыса нашел Сломанного Носа и решил порадовать еще одной вестью своих соратников.

– Зачем он тебе сдался? – первым из всех спросил Сержант, после того как они узнали новость. – Надо прикончить его, пока есть возможность!

Временами Сержант проявлял все свойства умного и опытного лидера, умел воздействовать на людей, как кулаком, так и словом, но бывали моменты, как этот, когда он демонстрировал поразительную тупость и ограниченность. Я подозревал, что иногда он просто не может охватить картину целиком, видя в ней только то, что хотел увидеть. Именно поэтому он не мог понять, что после окончания войны нам еще не раз придется столкнуться с ирландцами, так пусть банду возглавит тот, кого мы сможем держать на коротком поводке. Судя по некоторым высказываниям «лейтенантов», бандиты от великой радости были уже готовы захватить целиком все земли ирландцев. Жадность явно затмила им разум, но, к сожалению для подавляющего большинства бандитов, я продолжал оставаться пришлым чужаком, не имеющим право голоса. К тому же сделав ставку на Сержанта, мне никак нельзя было портить с ним отношения, да и с другими «лейтенантами» тоже. Особенно сейчас, когда в связи с предстоящей войной банд страсти были накалены до предела и атмосфера была насквозь пропитана подозрительностью, злобой и страхом.

Дело в том, что в более спокойное время на место главаря банды, сейчас самовольно занятое Сержантом, могло претендовать несколько кандидатов, но основных было двое: Капитан Джек и Гризли Кэссиди. В пользу Сержанта сыграл фактор неожиданности. Пока «лейтенанты» в суматохе решали, кто с кем будет объединяться для захвата «трона», Сержант взял на себя бразды правления и быстренько объявил войну ирландской банде. Те, кто открыто заявлял о своих правах на место главаря, сразу замолчали, так как знали, что проигравший эту войну ненадолго переживет свое поражение. Именно поэтому Сержанта оставили у власти, так как прекрасно понимали опасность его положения, только вот сейчас все изменилось, и у него появились реальные шансы на победу в этой войне, что автоматически делало его одним из основных претендентов на бандитскую «корону».

«Поспешил я с вестью о Носе. Дурак. Ляпнул, не подумав».

Но отступать было поздно.

– После захвата территорий нам проще будет договориться с ним, чем с кем-либо другим.

– Зачем он нам?! Мы просто перебьем их всех! Хватит его слушать! – заорали наперебой сидевшие за столом вожаки банд. – Сержант, что он такое болтает?! И вообще, кто он такой, чтобы давать советы?!

Последняя фраза принадлежала Капитану Джеку. Лицо у Сержанта напряглось и окаменело, еще больше сделав его похожим на оживший скелет. Сейчас для меня наступил момент истины. Сержант одним разом мог отделаться от меня, приписав все заслуги себе и тем самым отделаться от обязательств, которые, как я надеялся, он передо мной имел. Если бы он так сделал, то это было бы вполне в духе этого времени. Я напрягся, готовый действовать или бежать в зависимости от обстоятельств. Рука сама по себе скользнула к поясу, за которым был заткнут револьвер.

– Капитан, это ты убил Лома?! – голос Сержанта был резок.

– При чем здесь это?! Надо было, убил бы, не задумываясь! Я смотрю, ты доверяешь этому чужаку больше чем нам!

– Тогда бери своих парней и убей его помощника, Цирюльника Келли. Он остался сейчас единственным, способным собрать ирландцев в кулак! Убьешь, территория порта, которую мы захватим, будет за тобой!

Наступило тяжелое молчание. По лицам вожаков было видно, что никто из них не ожидал от него подобных слов, ведь прямо сейчас Сержант открыто заявил о себе с позиций главаря банды, хотя до этого старался обходить подобные острые моменты в разговорах. Все это поняли, и в первую очередь Капитан Джек. Ему кинули вызов, но для него, как и для остальных, это стало неожиданностью, к тому же бандит не знал, кто его поддержит, если он прямо сейчас выступит против Сержанта, но и промолчать он не мог, не потеряв лица.

– Ты что же, равняешь эту свинью с Запада со мной?! А сам ты кто?! Где ты был, когда мы с Мясником дрались с ирлашками, итальяшками и прочим дерьмом на баррикадах, отстаивая нашу территорию?! Ты пришел на все готовое, Сержант! Разве не так?!

Этот вопрос был задан другим вожакам не просто так, а с особым смыслом: вы со мной или против меня?!

Сейчас решалась судьба Сержанта, и я это понял, как и другие «лейтенанты», только среагировал на них раньше всех.

– Эй, Джек! – мой голос прозвучал неожиданно для всех, а тем более для самого Капитана. Судя по его реакции, он явно не ожидал, что кто-то в здравом уме полезет в их разборку. – Ты что вскочил?! Собрался за Цирюльником?! Не торопись, парень, он уже мертвый! Я его убил! Я!! Пока ты здесь жрал виски!!

Моя взвинченность была наигранной. Сейчас я просто изображал неистовство бандита, у которого переклинило мозги от ярости. Дикие вспышки злобы здесь не были редкостью, так как бандиты, частенько получавшие травмы головы, в большинстве своем были самыми настоящими психопатами. К тому же мое поведение можно было принять как заявку «чужака» на место в обществе. Лезь вперед, круши тех, кто попадется под руку, в этом случае у тебя есть шанс, что тебя заметят.

В сторону резко отлетел массивный стул, отброшенный сильной рукой. В этом движении чувствовалась переполнявшая Капитана, бившая через край, злобная агрессия. Хотя его глаза прямо излучали дикую ярость, но движение, которым он достал нож, было точным, четким и выверенным до миллиметра. Да и стойка, которую он принял, говорила о нем, как об опытном и хладнокровном бойце. Я медленно встал вслед за вскочившим бандитом, предварительно пробежав глазами по лицам всех сидевших за столом. Все трое, за исключением Сержанта, были раздражены и растеряны из-за моей выходки. Тот, в отличие от них, был собран и решителен, готовый померятся силами с Капитаном, если мне вдруг не повезет. Капитан Джек бросил на Сэма короткий взгляд, сопровождаемый усмешкой, как бы говоря: «Струсил? Ну, ничего, сейчас я прирежу эту грязную свинью и за тебя возьмусь!», по крайней мере, мне так подсказало воображение и кривая усмешка на его губах, затем он перевел взгляд на меня, демонстративно перебросил нож из руки в руку, а потом обратно, после чего неспешно двинулся в обход стола. Судя по тому, как он двигался, мне стало понятно, что у бандита богатый опыт в подобных схватках. Я знал, что мне не дадут использовать револьвер, поэтому решил его использовать в качестве отвлекающего маневра. Выждав, когда Капитан приблизится ко мне на расстояние двух шагов, я схватился за рукоять револьвера, но сразу раздался голос:

– Эй, парень, без глупостей!

Скосил глаза. В руке Малыша Израэла был револьвер, направленный на меня:

– Так у тебя есть шанс. Попробуешь применить – не будет! А чтобы не было соблазна, отбрось его в сторону.

– Ладно. Как скажешь. Лови! – последнее слово было предназначено Капитану.

Насколько тот был опытен, но все же не удержался, сместив взгляд на летящий в него предмет, и пропустил начало атаки. Моя левая рука стремительно упала на запястье Капитана, тогда как правая прижала другую его руку к талии. Это остановило бандита на какое-то мгновение, но и его оказалось достаточно. Моя голова метнулась вперед, с силой ударив бандита в лицо, и я явственно услышал, как хрустнули кости носа. Жгучая боль придала Капитану Джеку силы. Вырвав правую руку, он замахнулся ножом, но это был не четко выверенный удар, наносимый опытной рукой, а, скорее всего, отчаянное движение ослепленного острой болью человека. Уйдя от ножа и нырнув Капитану под руку, я нанес два сильных удара по корпусу слева и справа. От них у вожака перехватило дыхание. Он согнулся, судорожно хватая воздух ртом. Воспользовавшись этим, я ударил его кулаком по затылку, толкнув его голову вниз, и в то же время резко выбросил навстречу колено, превращая его лицо в бесформенную кровавую массу. Бандит захрипел и зашатался. В следующую секунду я вырвал из его руки нож и с силой вогнал клинок ему в грудь по самую рукоятку. Капитан, залитый кровью, со стоном отшатнулся, но не удержался на ногах и рухнул на пол.

Я подобрал с пола револьвер. Держа его в руке, медленно оглядел трех вожаков вызывающим взглядом, остановив его на Малыше Израэле. Тот правильно понял меня, засунув свой револьвер себе за пояс, после чего я сделал то же самое. «Лейтенанты» молчали, стараясь не встречаться глазами друг с другом. Только один Сержант с кривой улыбкой на губах посматривал то на них, то на труп Капитана Джека, пока те старательно делали вид, что не замечают его глумливой усмешки.

– Джон, сделай еще одно доброе дело, – тут он сделал паузу, подчеркнув тем самым свое отношение к смерти Капитана, – позови людей, пусть займутся трупом, – затем подождал, пока я не вернусь, продолжил: – Теперь о деле. Если Джон, как он утверждает, убил Цирюльника, то ирлашки сейчас превратились в стадо баранов. Бери любого – и режь горло. – Он щелкнул крышкой часов, лежащих перед ним на столе: – Так что не будем дожидаться назначенного времени. Пойдем прямо сейчас и надерем им задницы!

Все сразу, не говоря ни слова, встали и двинулись к дверям, старательно обходя лужу крови на полу.


Войны, как таковой, не было. Несмотря на то, что ирландцы ожидали нашего нападения, но лишенные главарей, способных их сплотить и повести на бой, они смогли оказать только частичное сопротивление на местах, а затем, не выдержав напора, начали отходить до тех пор, пока отступление не превратилось в бегство. К полудню рынок и порт были очищены от ирландцев, после чего Сержант, решив все-таки прислушаться к моему совету, сел за стол переговоров с Ломаным Носом. Некоторые вожаки, такие как Малыш Израэл и Гризли Кэссиди, открыто изъявляли свое недовольство и желание вести войну до победного конца, но пример Капитана Джека заставил их ограничиться невнятными угрозами. Ломаный Нос, не совсем отойдя от наркотического дурмана, долго не мог понять, где он оказался и что от него хотят, а когда понял, принялся сыпать угрозами и ругательствами. Правда, это продолжалось до тех пор, пока он не получил по голове стволом револьвера от Сержанта, после чего ему снова объяснили, что его жизнь сейчас напрямую зависит от двух кусков земли, которые уже захвачены. На этот раз он все правильно понял и дал свое согласие, после чего послали за его доверенными людьми, имена которых он назвал. Чуть позже, в их присутствии, скрипя зубами, Ломаный Нос дал согласие на отторжение территории части порта и района рынка. Еще с неделю мы стояли «под ружьем», пока продолжались мелкие стычки и разборки на границах новых территорий, но скоро ирландцам стало не до нас, так как внутренние разборки внутри банды перешли в настоящую войну.

На большой сходке, по случаю победы, произошла раздача наград. В числе других Сержант озвучил и мое имя, отдав мне территорию порта. Я ожидал недовольства со стороны «лейтенантов», но, к моему удивлению, бандиты приняли мое неожиданное возвышение сравнительно спокойно. Это озадачило и встревожило не только меня, но и Сержанта. Подтверждение мы получили во время застолья в узком кругу, где тосты и здравицы звучали сухо и натянуто, а взгляды некоторых вожаков выражали такую неприязнь, что сразу стало ясно: наслаждаться победой нам придется не долго. Когда все ушли, мы некоторое время сидели, молча, только изредка переглядываясь. Мне интересно было знать, как Сержант представляет себе наше дальнейшее сотрудничество, но при этом мне хотелось, чтобы тот сам начал этот разговор, но, к моему удивлению, разговор пошел совершенно не о том, о чем мне хотелось поговорить.

– Ты знаешь, почему меня кличут Сержантом? – вдруг неожиданно спросил он меня.

– Потому что в армии служил. Я прав?

– Четыре года. Я, Сэмуэль Лански, прошел в огне и дыму почти всю Гражданскую войну! Звание сержанта я заслужил кровью, воюя на передовой. Меня тяжело ранили, после чего четыре месяца я провалялся в госпитале, а когда вышел, понял, что дело южан, на чьей стороне воевал, проиграно. Некоторое время не знал, куда податься, а потом взял и махнул в Нью-Йорк. Год искал работу. После чего плюнул на все и пошел в бандиты. Так я оказался у Мясника.

Черты его лица еще больше заострились и посуровели. Кулаки сжались так, что побелели костяшки пальцев.

«Слишком коротко для исповеди. Что-то за всем этим стоит. Совершил ошибку, а теперь раскаиваешься? Хм. Непонятно».

– К чему ты мне это говоришь, Сэм?

Он смотрел на меня, но не слышал, полностью погрузившись в свои мысли. Затем, в какой-то момент очнувшись, спросил:

– У тебя так бывало, Джон, хочешь забыть, а не можешь? Выбрасываешь из головы, а оно опять в голову лезет.

– И было, и есть.

– Значит, и ты… Ладно. Я вот о чем хотел тебя спросить, Джон. Ты слишком много знаешь и умеешь для простого головореза, которым хочешь казаться. В тебе мало подлости и много душевной силы. У меня командир такой был, капитан. Хороший человек, сильный. Повел людей в атаку… и все. Пуля в грудь. В тебе есть военная косточка, вот только, в каких войсках ты воевал, хоть убей, не пойму! Хладнокровен и безжалостен. К тому же ты умный, осторожный и хитрый, как лис. И еще одна странность: ты очень брезглив для бандита. Случаем, ты не граф, а то еще хуже, особа королевской крови? Так кто ты, Джон?!

– Тебе это надо, Сэм?

Сержанту ответ не понравился, что было видно по его лицу.

– Это не ответ, Джон. Мне надо все знать о человеке, которому я могу доверять.

Я ожидал подобный вопрос:

– Бежал из России… скажем так… из-за убийства одной высокопоставленной особы. Мое русское имя тебе ничего не скажет. На Западе жил под именем Джека Льюиса. Думаю, этого тебе должно хватить, чтобы понять, с кем ты имеешь дело.

На его лице стало медленно проступать недоумение:

– Как понять твои слова?

– Возьми подшивку «Нью-Йорк таймс» за последние два года. Там несколько раз писали о банде братьев Уэйнов.

Я сам читал эти статьи, а из последней, полугодовой давности, узнал об окончательном разгроме банды братьев. При очередном ограблении поезда бандиты наткнулась на жесткий отпор. Трое были убиты в перестрелке, а младшего Уэйна и еще одного налетчика, тяжелораненых, захватили в плен. Через две недели их повесили. Старший брат Майкл Уэйн бесследно исчез.

– Подожди… Ты тот самый Льюис… из банды Уэйнов? Три тысячи долларов за голову?!

– Тот самый.

Некоторое время он внимательно смотрел на меня, а потом неожиданно спросил:

– Почему я должен тебе верить?

– Есть один способ… – тут я сделал нарочитую паузу.

Не выдержав, Сержант выпалил:

– Ну! Не тяни!

– Поеду на Запад и сдамся властям. Меня опознают, повесят, а ты об этом прочитаешь в газетах. Как тебе?

– Не смешно, – отрезал Сержант.

– Хорошо. Есть еще один способ, – с этими словами я скинул сюртук, затем, расстегнув рубашку, оголил предплечье. – Что видишь?

– Орел, – но сразу поправился. – Вернее, голову орла.

– Как банда Уэйнов называлась?

– «Белый Орел», – он помолчал, вспоминая. – Было такое. Я читал об этих наколках. Гм, будем считать, что ты меня убедил.

Застегнув последнюю пуговицу, я сказал:

– Вопрос с доверием мы решили?

– Все, Джон. Твою тайну буду знать только я. Не волнуйся.

– Хорошо. По крайней мере, когда меня назовут Джеком Льюисом и станут надевать наручники, я буду знать, кто меня предал.

Сержант натянуто рассмеялся в ответ, после чего спросил:

– Как мне теперь тебя называть?

– Даже не знаю. Для наших парней, наверно, останусь Джоном Непомнящим Родства. Для себя… Наверное, Джеком. Я привык к этому имени. Насчет полного имени… Джек Дилэни! Как тебе, Сэм?

– Нормально, Джек. Просто мне хотелось убедиться в тебе, понять, что ты пойдешь со мной до конца. Хорошо. С этим мы покончили, а теперь давай перейдем к нашим делам, – слово «нашим» прозвучало для моих ушей многообещающе. – У меня есть сведения о тайной встрече трех вожаков: Гризли Кэссиди, Малыша Израэля и Щеголя. О чем они говорили, мой осведомитель не знает. Но об этом не так трудно догадаться, не правда ли, Джек?

– Нетрудно, Сэм. Что ты собираешься предпринять?

– Не знаю. Хочу услышать совет от тебя. Даже самый сумасшедший.

– Их надо убрать. Чем быстрее, тем лучше, пока они не навербовали себе еще больше единомышленников.

– Убрать! Как ты себе это представляешь? Прилюдно предъявить каждому обвинения? А в чем?! Да еще неизвестно кому наши парни больше поверят! К тому же у них свои, проверенные временем, люди, а я даже не знаю толком, кто мне друг среди моего окружения, а кто враг! На словах все хороши, а вот на деле…

Я внутренне ликовал. Сержант созрел до ситуации, к которой я готовил свой ударный отряд. После первой нашей встречи с бывшими рейнджерами мы теперь виделись почти каждую неделю, а спустя пару месяцев я осторожно подвел их к своей идее создания отряда под моим руководством. Мои мысли были им понятны и близки по духу, потому что как были они солдатами, так ими и остались, несмотря на время, проведенное на гражданке. Они согласны были встать под моим началом, если я только докажу свое превосходство над ними на деле. Чтобы убедить их в этом, вполне хватило моего военного опыта, умения владеть оружием, а также знания приемов рукопашного боя. Для людей, уважающих грубую силу, победа человека над двумя признанными бойцами для них поставила окончательную точку в выборе.

Двенадцать человек я разбил на две группы. Мы решили, что одна из них займется разведкой, слежкой и поиском информации, тогда как на другую будут возложены силовые акции. Из-за нехватки времени я поручил подборку людей в команды выбранным мною командирам, на должности которых утвердил двух офицеров – рейнджеров. Я ожидал бурю возмущения, так как уже успел убедиться, что бывшие рейнджеры, люди волевые и самостоятельные, с собственным мнением по каждому вопросу, но, к моему удивлению, ничего подобного не произошло. Даже больше того, узнав о назначениях, на лицах многих из них появились хитрые улыбки. На мой вопрос, чем они вызваны, мне рассказали историю обоих офицеров.

Встретились и подружились они при странных обстоятельствах. Тома Уилкса, тогда еще скромного лейтенанта в армии северян, послали в южные штаты с секретным заданием. Выбор пал на него потому, что он родился в Вирджинии, говорил с акцентом, характерным для южанина, и хорошо знал те края. Все шло отлично, пока Том не наткнулся на капитана Джима Харда и не взял его в плен. По дороге противники прониклись уважением друг к другу и подружились, хотя Джим всячески пытался перехитрить Тома и сбежать, что, в конце концов, ему удалось. За то время, какое они скакали бок о бок, помимо рассказов о своей жизни, они дали друг другу клятву, что обязательно встретятся вновь, если уцелеют в этой войне. Через год после окончания войны они встретились вновь на мексиканской границе. Два года, проведенные в схватках с бандитами и индейцами, еще больше отшлифовали их воинское мастерство и усилили их дружбу. Оба теперь были в звании капитана и майора, но при том положении вещей, которое сложилось в армии после окончания войны, они не могли больше рассчитывать на продвижение по службе. В худшем случае их ожидала стрела индейца или пуля бандита, в лучшем – служба в заштатном гарнизоне где-нибудь на границе заселенных земель. Под началом Тома Уилкса служил сержант, родом из Нью-Йорка. Наслушавшись его рассказов, друзья решили попытать счастья на востоке. Некоторые из младших офицеров и сержантов, узнав, что их командиры решили уйти из армии, изъявили желание отправиться вместе с ними на восток. Так сложилось их боевое братство.

Том Уилкс возглавил группу разведки, а Джим Хард – боевое подразделение.


Глава 5

В игровой зал, где любил проводить время Гризли Кэссиди, зашли трое молодых людей, своим видом и манерами, напоминающих парней с Запада. Отмачивая соленые шутки, сели за один из игорных столов, но не прошло и полчаса, как разгорелся скандал. Не успели телохранители Гризли приблизиться к ним, как загремели выстрелы. Четверо бандитов, в том числе Гризли Кэссиди, были расстреляны почти в упор.

Малыш Израэл был единственным из «лейтенантов» покойного Мясника, кто каждую ночь проводил дома, в семейной постели. Он считал себя примерным семьянином. У него была жена и трое детей, которых он воспитывал в строгости, нередко прибегая к розгам. Около часа ночи он вышел из бара, сопровождаемый своим телохранителем-гигантом – голландцем Большим Вилли. Больше их никто не видел.

Щеголя Джима, всегда одетого по последней моде, любителя молоденьких девушек и хороших сигар, никогда не выходившего из дому без двух малогабаритных револьверов в карманах, выловили в канале, раздетого догола, с перерезанным горлом.

* * *

Я заканчивал ужинать, когда в зале итальянского ресторанчика появился Бык Сэм. Быстро оглядевшись и увидев меня, он сразу направился к моему столику. Я тут же подал сигнал человеку из группы разведки, сидевшему через столик. Сейчас работала система, разработанная мною на случай явной опасности. Люди, сменяясь, сопровождали меня в течение дня, что давало мне надежную связь с группами, а также являлось нечто вроде страховки в случае покушения на меня. Сейчас в связи с заговором против Сержанта сложилась как раз такая ситуация, а то, что явился не просто посыльной, а сам Бык, являвшийся вроде старшего телохранителя при Сержанте, говорило о том, что случилось нечто чрезвычайно серьезное. Это нашло подтверждение в словах Быка:

– Кончай жрать и поехали! У Сержанта есть новости!

– Лови кэб. Я сейчас выйду.

– Я приехал с Сиплым. Он за кучера, – сказав, он развернулся и пошел к выходу.

Проходя мимо столика, за которым сидел Дик Баткинс, бывший сержант роты рейнджеров, я замедлил шаг:

– Кабинет Сержанта. Сигнал – двойная вспышка спички.


Сэм только что закончил мне рассказывать о второй встрече трех бандитских предводителей, состоявшейся сегодня утром, правда, на этот раз шпиону удалось узнать каким-то образом, о чем велся разговор. Особой веры этим сведениям у меня не было. Слишком много кругом было лжи. Даже официальные новости с континента иной раз опаздывали на полгода. Мы нередко узнавали о них раньше, но в таком искаженном виде, что я диву давался, до чего может дойти человеческая фантазия, и что удивительно – подобным слухам верили! Каждое судно, приходя с товарами в нью-йоркский порт, привозило с собой свежие новости с континента. Они сразу перехватывались газетчиками и на следующий день выходили в виде аршинных заголовков на первых листах газет, при этом частенько обрастая придуманными подробностями, не соответствующими реальным фактам. Впервые с этим столкнувшись, я даже не знал, что и думать о местной прессе, пока не наткнулся на один интересный образчик в одной из газет, объяснивший мне, что представляет собой нью-йоркский журналист того времени.

«Вчера, в семь часов вечера, в меблированных комнатах мадам Жаклин произошел очередной безобразный скандал. Заезжий торговец плюшем из Коннектикута (по слухам – приличная сволочь) отказался заплатить по счету, проведя с одной из девушек, 38-летней миссис Джекки Ноланд, два с половиной часа у нее в комнате, в обстановке интимной близости. Джекки свидетельствует, что обслужила клиента как всегда, на самом высоком уровне, «…но эта образина посчитала, что у него есть шанс сэкономить!». Двумя ударами табуретки Джекки уложила скупердяя на пол, а затем разбила на его голове восемь тарелок. На крик пострадавшего о помощи сбежались все клиенты, а также милашки мадам Жаклин. Они отбили торговца из рук разъяренной девушки. Среди сбежавшихся на шум находился и ваш корреспондент, который обнаружил в толпе спустившихся мужчин со второго этажа одного из чиновников мэрии. Очень уважаемый человек, к тому же женат и имеет детей. Мы не считаем нужным называть здесь его имя, но если кто-то заинтересован в том, чтобы выяснить для себя этот вопрос, обращайтесь ко мне, Стиву Пайперу, в любое время. О цене со мной всегда можно легко договориться».

Но это то, что касалось общих новостей. Помимо этого люди сами лгали о себе, врали о других. Одни пытались таким образом спрятать свое прошлое, другие – получить от этого выгоду, третьи – в силу болтливого языка и алкоголя. Стоило мне это понять, как тут же вывел для себя правило: доверяй только трети того, что слышишь и половине того, что видишь, и тогда у тебя будет правильное представление о действительности. Вот и сейчас донесение осведомителя, пересказанное Сержантом, выглядело, мягко говоря, несколько неправдоподобно. Если верить ему, то в Нью-Йорк из Чикаго прибыла или вот-вот прибудет банда убийц, чтобы покончить с Сержантом и его людьми. Неправдоподобность этой версии заключалась в том, что у одного Гризли Кэссиди было под рукой около двадцати громил и убийц, не говоря уже о людях Малыша и Щеголя. Им только скажи: «Фас!» – порвут любого на части. Тогда откуда этот слух? Хотят отвлечь наше внимание и дать им время набрать себе сторонников? Или убийц действительно наняли? Ответа мы не знали, как и не знали, к чему готовиться, но вывод был очевиден: заговорщики были готовы начать действовать. Почему так быстро? Ответ на этот вопрос лежал на поверхности. Ни Гризли, ни Малыш Израэл, ни Щеголь Джимми не были дураками и понимали, что слухи об их заговоре уже дошли до наших ушей.

Я понимал растерянность Сэма. На сегодня у него не было ни достаточного количества верных ему людей, ни союзников. Попытки договориться с другими мелкими главарями, как Меняла Дик или Чак Коннорс, ничего не дали, те просто заняли позицию наблюдателей, выжидая, чем все закончится. Гризли с компаньонами, видя бездействие остальных, поняли, что получили «добро» на любые свои действия.

– Если бы у меня была хотя бы пара недель. Я уже кое с кем переговорил. Проклятье! Гореть этим предателям в геенне огненной!

Это было уже не первое проклятие Сержанта за сегодняшний вечер. Я большей частью молчал, медленно потягивая виски. Мне нужно было подвести его к состоянию, когда в человеке начинают говорить эмоции наравне с разумом.

– С детства помню одно выражение: подчас язык у дурака бывает таким длинным, что может перерезать ему глотку. Их языки как раз нужной длины, да и я не стану стоять в стороне. Но как это сделать, ума не приложу! У одного Гризли Кэссиди столько же парней, сколько у меня! А их семь, жирных, зажравшихся свиней! Пусть даже не все! Пусть пока трое! Но даже их для меня слишком много! – тут он сделал паузу, а затем продолжил: – Знаешь, Джек, мне тут доложили, что некоторые из них стали распространять слухи о том, будто именно они выиграли войну с ирландцами! Как тебе! Не я! Не ты! А они!

«Похоже, дошел до кондиции. Начнем».

– Послушай, Сэм, нам нужны хорошо обученные, не боящиеся крови, подчиняющиеся приказу, солдаты.

– А я такой тупой! Не думал об этом! Таких солдат здесь на дивизию хватит! У нас треть банды таких! Зайди в любой бар и скажи: набираю парней для опасной работы! Столько сбежится, что девать будет некуда. И мгновенно поползут слухи: Джон, близкий человек к Сержанту, набирает людей. А это почти прямое объявление войны! После чего тебя зарежут сразу, а меня чуть погодя! Ты этого хочешь?!

– Тебе вообще такая идея нравится?

– Дело не в том, нравится она мне или нет! Не об этом надо думать, а о том, как выжить! Выжить, Джон! У меня шестнадцать человек! Еще ты и Бык Сэм. Это – вся моя сила! Шестнадцать бойцов против пятидесяти! Как тебе такой расклад, Джон?! В армии при таком перевесе сил противника сдаются! Но здесь не та война – здесь не берут пленных!

– Ты говоришь, у тебя шестнадцать человек? С этой секунды прибавь к ним еще двенадцать парней! Они прошли всю Гражданскую войну, затем служили рейнджерами на мексиканской границе. Из них два офицера, три сержанта. Все они крепкие и надежные парни.

– Ты дьявол, Джон! Почему ты мне о них раньше не сказал? Впрочем, сейчас это не важно! Ты уверен в них?! Все продается и покупается, а люди в первую очередь!

– В этом мире все возможно, но я уверен, что среди них нет предателей.

– Хм, если так обстоит дело… Давно они у тебя?

– Знаком с ними около трех месяцев, но работать на меня начали три недели назад.

Теперь во взгляде Сержанта читалась подозрительность.

– Ты опасный человек, Джон. Я никогда не смогу тебе полностью доверять. Никогда! Поэтому постарайся вести свои дела так, чтобы не заронить во мне ни капли подозрения. Так будет лучше для нас обоих. Теперь выкладывай, что задумал?

– Сейчас я подам сигнал из окна. Дважды зажгу спичку. После чего мои люди, разделившись на три группы, найдут и убьют Кэссиди, Щеголя и Малыша Израэла.

– Ты с ума сошел!! – Сержант резко и с такой силой вскочил с места, что отброшенное им кресло с грохотом отлетело к стене, только чудом не опрокинувшись. – А ты подумал об остальных главарях?! О парнях, которые узнают о смерти своих вожаков?! Нас на ножи поставят в мгновение ока!

– Кто будет ставить, если их уберут?! Кто, я тебя спрашиваю?! – постепенно я сам стал заводиться, глядя на возбужденного Сержанта. – Те главари, которые сейчас со стороны наблюдают, кто победит, увидев, что произошло, десять раз подумают, прежде чем выступить против тебя!

Честно говоря, я сам не верил тому, что сейчас говорил. Нам, скорее всего, придется драться насмерть, и выживем ли мы, одному Богу известно! Но другого пути у нас не было. Или мы – или они. Так должен думать и Сержант. Как бы то ни было, но мои слова на него подействовали успокаивающе. Перестав метаться по кабинету, он снова придвинул кресло к столу, правда, садиться не стал. Некоторое время молчал, смотря на черную лаковую поверхность стола, потом спросил:

– Как они их найдут?!

– За всеми троими уже давно следят.

– Черт. Черт! Джек, ты понимаешь, что если что-то пойдет не так, начнется резня! И ирландцы, и Дикий Джим Мортон не замедлят этим воспользоваться. Тогда нам конец! Нам всем конец! Начнется такое… я даже не могу передать словами!

– Подожди. Не торопись. Лучше скажи, почему Чак Коннерс на ножах с Малышом Израэлом?

– Из-за устричного бара на перекрёстке улиц Парк Плэйс и Бродвея… Стоп! Я понял тебя. Если Малыша не будет в живых, а Чаку пообещать… Тут есть о чем подумать! Если мы получим поддержку на ближайшей сходке хотя бы двоих вожаков, то можно считать… Но об этом еще рано думать! Том Меррик в хороших отношениях с Чаком. Так. Что я могу предложить Тому?

Сержант намного лучше меня знал о взаимоотношениях «лейтенантов» между собой. Знал, кто с кем в приятельских отношениях, а кто кого ненавидит. Перестав нервничать, он с головой ушел в работу, пытаясь создать ситуацию, которая помогла бы перетянуть бандитских вожаков на нашу сторону. Прошло минут десять, пока он поднял на меня глаза. Попытка прочитать в его лице хоть что-то ничего не дала, оно было непроницаемым. Я замер в ожидании того, что сейчас он скажет. До этого были эмоции, разговоры и мысли, а сейчас надо было принимать решение. Некоторое время мы смотрели друг на друга, затем он развернулся к окну и смотрел на быстро темнеющий небосвод, потом придвинул кресло к столу. Сел. Налил виски в стаканчик. Взялся за него, потом отставил. Поднял на меня глаза, с минуту испытующе смотрел на меня и только потом, даже не сказал, а громко прошептал:

– С богом, Джек.

Я встал, уменьшил до предела свечение керосиновых ламп, после чего зажег перед окном, одну за другой, две спички. Сержант внимательно смотрел за моими действиями. Я вгляделся в темноту за окном. В условленном месте зажженная свеча прочертила огненный крест, после чего потухла. Пересек комнату, сел в кресло. Наши глаза встретились.

– Ночь нам предстоит длинная, Сэмми. Есть время подумать, что нам делать дальше.

Ночь для нас была длинной и напряженной, а на утро Сержант вызвал к себе остатки «старой гвардии» Мясника. Вместо четверых приехало три вожака. Чак Коннорс. Меняла Дик. Билл Тонтон. Том Меррик не приехал и не прислал вместо себя человека. Все трое уже знали, что случилось, именно поэтому явились во главе всех своих людей, как бы говоря, что не верят Сержанту. Ввалившись толпой в кабинет, вместе со своей охраной, главари расселись в приготовленные для них кресла и, молча, уставились на хозяина кабинета. Лица как камень, глаза злые. Некоторые из сопровождающих их бандитов держали руки на оружии, торчащем из-за их поясов. Больше всего меня беспокоил Меняла Дик. Судя по злобному и наглому взгляду, шарящему по нам, он искал хоть малейший повод для драки. Этот тип, похоже, не был склонен задумываться, прежде чем нанести удар. Чак Коннорс, бандит лет тридцати пяти, пытался выглядеть вызывающе, но если присмотреться, в его глазах легко читалась растерянность, а за нею прятался страх.

«Этот, похоже, будет выжидать до последней секунды, лишь бы не прогадать».

А вот Билл Тонтон был для меня большей загадкой. Насколько мне было известно, он всегда стоял особняком среди остальных главарей. Все вопросы старался решать сам, не прибегая к чужой помощи. Его девизом вполне могли стать слова: «Хочешь хорошо сделать дело, сделай его сам». Лицо, словно высеченное из камня, украшенное несколькими шрамами и сломанным в двух местах носом, дышало хищной силой. Я слышал, что за все пять лет, с того самого дня, как появился в банде, он не пропустил ни одной солидной драки в составе банды.

Пока все устраивались на своих местах, напряжение не было так заметно, но прошло несколько минут, и оно стало тяжелым, нависнув над всеми нами черной грозовой тучей. Напряженность была видна в каждом движении находившихся в комнате людей, в их взглядах, в легком дрожании пальцев, когда они закуривали или отрезали ножом кусок от пачки спрессованного жевательного табака. Наступил тот момент, когда не нужно было хвататься оружие, чтобы превратить кабинет в поле боя, для этого вполне могло хватить одного неправильно истолкованного слова. Если подобное случится, шанса уцелеть в этой перестрелке у нас не было, а ведь все шло к этому, хотя никто еще не сказал ни слова.

«Чего ждешь, Сэм?! Пока нас…» – но только я успел так подумать, как тот поднялся, приковав к себе взгляды всех присутствующих. Бандиты были готовы к оскорблениям, угрозам, наглым требованиям, но абсолютно не были готовы к той речи, которую преподнес им Сержант. Ее основу приготовил я, а обработал текст, снабдив оборотами речи девятнадцатого века, сам Сержант. Когда я зачитал ему набросок речи в первый раз, он пожал плечами и сказал, что подобного бреда еще никогда в жизни не слышал. Потом он начал говорить то, о чем не трудно было догадался по началу его вступления:

– Если ты думаешь, что это я буду говорить перед ублюдками, которые придут решать, жить мне или умереть, то ты еще больший дурак, чем я думал!

Мне долго пришлось уговаривать его оставить речь такой, какая есть. Сейчас я наблюдал и радовался, глядя, как у вожаков широко открываются глаза и раскрываются рты от изумления. Основу этого бреда составляли выжимки из речей политиков двадцать первого века.

– …У нас что, мало врагов! Смотрите, с какой завистью смотрят они на наши победы! Не думайте, что они дремлют! Нет! Вы в этом убедились этой ночью! Их подлый удар вырвал из наших рядов самых стойких и крепких бойцов! Именно они смертью наших товарищей решили внести разлад в наше единство! Судя по вашим суровым, жаждущим мести лицам, им это частично удалось! Враги ждут, когда мы начнем рвать друг другу глотки, а затем, улучив момент, ударят нам в спину! Так не дадим им этого шанса! Сплотим свои ряды, джентльмены! Станем плечом к плечу единой стеной!

Он говорил громко, четко и проникновенно, точно проповедник с амвона. Слова о вере друг в друга, о сплочении рядов, об опасности внешних врагов, выжидающих момент, чтобы ударить нам в спину, слетали с его губ легко и непринужденно, благодаря трехчасовому заучиванию.

– Сержант, ты что несешь! – первым опомнился Меняла Дик. – Какие такие внешние враги?! Или ты хочешь сказать, что наших парней грохнул кто-то со стороны, типа Дикого Джима?! Так говори, если знаешь! А то какое-то там… единство и хрен знает еще что!

– Послушайте! Я собрал вас для того, чтобы узнать ваше мнение по поводу случившегося!

– Наше?! А почему ты думаешь, что мы что-то знаем?! – продолжал надрываться Меняла. – Мы сами пришли для того, чтобы узнать о том, что произошло!

– Ты хочешь сказать, что это я их убил?!

После этих слов тишина установилась как перед грозой. Давящая. Тяжелая. Главари и их ближайшие помощники напряглись, подобрались, одни руки сжались в тяжелые кулаки, другие легли на рукояти револьверов. Секунды тянулись настолько медленно, что казалось, время остановилось. Я уже начал прикидывать, в кого первого мне стрелять. Казалось еще секунда, и все взорвется громом выстрелов и криков ярости и боли, но Меняла чуть промедлил с ответом, зато Сержант не стал мешкать:

– Если кто из вас знает, почему могли убить их троих – пусть выскажется, но только без этих «я думаю, может быть» и прочих намеков! Только то, что сам знает! Давай, Меняла, начнем с тебя!

Его маленькая речь была построена очень хитро. Она разделила вожаков, теперь каждый, если хотел бросить обвинение в лицо Сэму, отвечал за себя сам. Меняла бросил быстрый взгляд на Билли Тонтона, потом на Чака Коннорса, но те никак не отреагировали на них.

Меняла, понял, что упустил момент, когда на Сержанта можно было давить с позиции силы, а его соратники, похоже, встали на позицию «каждый сам за себя», но даже в этом случае он не утратил своего гонора:

– Пока не имею, что сказать! Но не дай бог, Сержант, если узнаем, что ты к этому делу причастен! Ты тогда не позавидуешь своей судьбе!

Он до сих пор не назвал Сэма боссом, а Сержантом, подчеркивая тем самым, что считает его равным себе, но никак не главарем банды. Сержант сделал вид, что не заметил дерзости:

– Что скажет Коннорс?

– Каждый из нас много чего знает и видит, но ни о чем подобном я не слыхал, босс. За своих людей я также ручаюсь, – низким, идущим, словно из нутра, голосом заявил Чак Коннорс.

Его слова оказались неожиданными даже для меня. Я не ожидал столь резкого и быстрого раскола среди вожаков, но больше всего он сказался на Меняле, который явно не ожидал такого подвоха от своего собрата. На злобный взгляд Менялы Коннорс ответил кривой усмешкой. Сейчас, определившись с выбором стороны, Чак Коннорс стал спокойнее и увереннее себя держать. Следующим был Тонтон. Он мог поставить точку в этом деле или начать междоусобную войну. Снова начала сгущаться тяжелая тишина, но до пика ей не дал дорасти сам вожак:

– Я могу повторить то же, что и Коннорс, босс.

Это была своего рода клятва в верности. Я облегченно вздохнул: похоже, пронесло! Посмотрел на Менялу, который только сейчас начал осознавать, что в ловушку, которую готовил для Сэма, попался он сам. Судя по всему, он думал, что наступил подходящий момент для свержения, а в результате проиграл схватку за власть, тем самым подписав себе смертный приговор, и чем больше он это осознавал, тем больше кровь отливала от щек. Сержант уже некоторое время смотрел на Менялу, в ожидании, может, тот что-то скажет напоследок, но тот старательно отводил глаза и из последних сил делал вид, что ему на все наплевать.

– Ну что, так никто ничего не слышал? Как такое могло произойти, парни?! Ведь следующим может оказаться любой из нас!

Тут Меняла как-то нехорошо оживился, заерзал на кресле, тем самым привлек внимание Сержанта:

– Ты что-то хочешь сказать, Меняла?!

– Хочу! Если я правильно понял тебя, Сержант, убийцы могут продолжить свое черное дело?

Тот, не понимая, что за мысли зашевелились в голове у Менялы, осторожно сказал:

– Может и такое случиться.

– Вот-вот! Где трое, там и четверо, – он слегка развернулся в своем кресле к стоящим у стен людям. – Не правда ли, парни?!

– А что?! Вполне! Может, эти убийцы всех приговорили! – вразнобой и довольно вяло ответило ему несколько голосов, и те в основном принадлежали его людям.

После чего Меняла снова повернулся к Сержанту и изрек с глубокомысленным видом:

– Нужна осторожность!

Все молча ждали продолжения, но тот, высказавшись, замолчал. Причем вид у него был… я бы определил его, как довольный, хотя с чего ему быть таким? Пока я пытался сообразить, что может крыться за резкой переменой настроения, Сержант понял, что Меняла больше говорить не будет, снова встал, тем самым подчеркивая важность того, что собирался сказать.

– Теперь мы поговорим о территориях, оставшихся без хозяев. Они не могут долго оставаться без крепкой руки, поэтому ты, Коннорс, будешь пока присматривать за землей Гризли. Тонтон, на тебе хозяйство Щеголя. Землей Малыша займусь я. Но сразу предупреждаю, парни, это все временно, пока не найдем достойную замену.

Обойдя Менялу, Сержант подчеркнул этим, что больше не доверяет ему. Это поняли все, даже тупоголовые громилы-телохранители. Меняла ничего не сказал в ответ, но по нему было видно, что он вне себя от ярости. По лицу Тонтона ничего нельзя было прочитать, зато Коннорс не скрывал своей радости:

– Все будет сделано как надо, босс!

– Теперь мне хотелось бы знать, почему не приехал Том Меррик?

Голос Сержанта был громким и требовательным. Это уже спрашивал признанный всеми главарь банды у своих подчиненных. Ответить должен был Коннорс, так как они с Томом были в приятельских отношениях. Я угадал.

– Меррик пьян как сапожник, – ответил Коннорс. – Хорошо, если к обеду протрезвеет.

– Ладно. С ним я сам разберусь. На этом закончим. С богом, парни!

Когда все ушли, оставив после себя стойкий запах табака и пота, я сразу рухнул в одно из освободившихся кресел, выжатый до предела. Несколько минут так сидел, почти физически ощущая, как из меня выходит напряжение, словно освобождая виток за витком сжатую во мне пружину и только почувствовав себя в норме, встал, поправил револьверы во внутренних карманах сюртука, а затем посмотрел на Сержанта. Тот сидел, поставив локти на стол и прикрыв глаза руками. Почувствовав мой взгляд, поднял голову. Лицо бледное, осунувшееся, усталое.

– Ну, как ты, Джек?

– Как и ты, – я слабо усмехнулся. – Постепенно привыкаю к мысли, что мы все же вышли из этой переделки живыми.

– Ха! Хорошо сказано! Что ты скажешь насчет Менялы?

– Знаешь, Сэм, до меня только сейчас дошло, что хотел сказать Меняла, говоря про убийц. Ты здесь говорил, что следующий может быть любой из нас, вот он и хочет, под видом их, убрать меня и тебя. Ему сейчас терять нечего. Убить нас – это его последний шанс выжить.

– Хм. Может, и так. Так что будь осторожней, Джек. Мы не так крепко стоим на ногах, что бы ты там себе ни думал, – я бросил на него вопросительный взгляд. – Помимо Менялы остались помощники и доверенные люди Гризли, Щеголя и Малыша, каждый из которых имел свою, причем неплохую, долю в доходах. Сейчас им придется расстаться со своими кормушками, а среди них есть парни, которые за лишний доллар готовы своей мамашей торговать. Так что соображай…

Живя в среде, где человек редко доживал до положенного ему срока, я старался быть всегда готовым к опасности. Слишком много было кругом недовольных и врагов, а особенно сейчас, когда шла смена власти, и все же я никак не ожидал, что предупреждение Сержанта получит подтверждение уже сегодня, среди бела дня, на глазах нескольких десятков людей.

После обеда я приехал в порт, чтобы дальше вникать в свою работу. По большому счету она пока заключалась в разговорах с людьми, через которых я пытался понять, что собой представляет теневая экономика порта и пути переброски контрабанды. Одновременно пытался разобраться в специфике работы самого порта: кто и чем занимается? Начиная от портового начальства и кончая охраной. От полученных знаний, щедро пересыпанных специфическими и морскими терминами, у меня временами начинала пухнуть голова, после чего я нередко задавался вопросом: а оно мне надо? Но потакать собственным слабостям было не в моих привычках, поэтому я снова принимался за дело. Вот и сейчас, идя вдоль причалов в свой офис, я пытался думать о делах, но люди вокруг меня суетились, шумели, ругались, никак не давая мне сосредоточиться на своих мыслях. Именно поэтому я обратил внимание на грузовую фуру, стоящую рядом с горой мешков. Извозчик дремал, сидя на козлах. Ее неподвижность резко выделялись на фоне всеобщей суеты, словно черное пятно на белом фоне.

«Странно, я-то думал, что девиз американцев «время – деньги», а эти чуть ли не спят на ходу. И куда хозяин смотрит?» – но только начал отводить взгляд от повозки, как край глаза зацепил резкое, а от этого неестественное, пробуждение до сих пор спавшего возчика. Вместо того чтобы потягиваться и зевать во весь рот, возница вдруг резко хлопнул ладонью по деревянному борту, после чего зашарил руками под сиденьем. Пока я пытался понять, что это все значит, на меня уже смотрели три ствола. Два выглядывали из-под полотняного борта фуры, а из третьего ружья в меня целился извозчик. Они все правильно рассчитали. Днем, в месте, где кругом народ, я никак не мог ожидать нападения. Вот только они немного… поспешили.

Стволы винтовок расцвели вспышками. Сначала что-то тупое ударило в области живота, словно кулак двинул под ребра, потом обожгло бок. Боль избавила меня от столбняка и придала прыти. Прыгнул, пытаясь в перекате достичь двух сломанных ящиков, лежащих в пяти шагах от меня, но резкая вспышка боли в боку сломала мою комбинацию, заставив распластаться на земле, корчась от боли. Отгородив свое сознание от боли, я кое-как дополз до обломков. Они меня скрыли, но не настолько, чтобы стать настоящим укрытием. Убийцы, поняв, что их выстрелы оказались не смертельными, открыли по мне бешеную стрельбу. Пули роем свистели у головы, дробя в щепки дерево ящиков. Единственное что меня спасало, это была пороховая дымка, закрывавшая им обзор.

«Суки! Достали! – вжимаясь в землю, я одновременно судорожно пытался вытащить из внутреннего кармана сюртука зацепившийся за что-то револьвер. – Меняла, гад! Найду – живым в землю зарою!»

Осторожно приподняв голову, я вдруг увидел, как под прикрытием выстрелов ко мне сбоку подкрадывался возница.

«Неужели конец?» – мелькнула мысль, и я из последних сил рванул из кармана револьвер, как вдруг откуда-то из-за моей спины ударил револьверный выстрел. Пуля просвистела у головы готовящегося выстрелить в меня бандита, заставив того невольно пригнуться и тем самым подарить мне несколько секунд, которыми я не преминул воспользоваться. Выбросив руку с револьвером в направлении убийцы, я выстрелил. Пуля ударила бандита в грудь. Наемник отшатнулся назад, хрипло крикнул: «Уходим!» – развернулся, сделал шаг, за ним другой, пошатнулся, сделал взмах руками, словно пытался удержать равновесие, после чего рухнул ничком на землю. Бандиты, сидевшие в фуре, перемахнув через борт, в одно мгновение исчезли среди нагромождений из ящиков, кулей и штабелей из досок.

Схватившись за ящик, я приподнялся, затем сел. Вокруг меня осторожно, с опаской, стала собираться толпа, при этом люди, видя в моей руке револьвер, держались на расстоянии. При попытке встать земля неожиданно подо мной качнулась, и мне пришлось сесть снова. На брусчатке с проросшей травой, где я только что лежал, остались размазанные кровавые потеки. Нащупав, зажал рану, после чего поднял глаза на толпу, окружившую меня. Докеры, матросы, портовые чиновники, рабочие из доков, несколько конторских служащих.

– Эй, мистер, что случилось? Вы ранены? – этот вопрос мне задал седоусый мужчина, похожий на рабочего из корабельных доков.

– А что не видно? – огрызнулся я. – Может, кто-нибудь поможет мне?

– Сейчас, мистер, сейчас! Обопритесь на меня. Осторожно, вот сюда! Присядьте здесь. И уберите, пожалуйста, револьвер.

Я присел на тюк, сморщившись от боли. В этот момент рабочий, помогавший мне, придержал меня рукой за грудь. Меня словно током ударило, даже ойкнул от неожиданности.

– Вы что, в грудь ранены? – удивился мастеровой. – А крови вроде нет.

Осторожно коснувшись места удара, нащупал лежащие в жилетном кармане серебряные часы – луковицу. Они были разбиты вдребезги. Я криво усмехнулся:

– Вот уж действительно… повезло, так повезло.

Поднял голову. Толпа стала плотнее и гуще.

– Врача хоть догадались позвать? – этот вопрос я задал не кому-то лично, а всем. – Или вы тут собрались пари заключать, сколько времени я продержусь, пока не протяну ноги.

В толпе раздался смех. В следующий миг народ подался в разные стороны, пропустив трех человек. Один из троих был врач, который занялся моей раной. Двое других были моими работниками. Один из них конторский служащий, которого я нанял два дня назад для работы с бумагами в офисе, а второй был бандитом, исполняющим обязанности моего телохранителя и охранника в офисе. Его мне порекомендовал Сержант. Как видно не зря. Ведь это он, поддержав огнем, спас мне жизнь.

– Спасибо, Карл! А теперь займись типом, которого я подстрелил. Ты меня понял?

В ответ он только покачал головой:

– Мертв. Врач его осмотрел первым.

Я сделал все что мог. Откинувшись, закрыл глаза и сразу провалился во тьму беспамятства. Через восемь часов, после того как из меня вынули пулю, меня навестил Сержант.

– Ну, как ты?

– Пока живой. Спасибо за Карла. Он неплохо показал себя.

– У меня плохих парней нет.

– Кто на меня напал?

– Пока не знаю. Но, похоже, с подачи Менялы. Сам он исчез. Его нет ни дома, ни у любовницы, ни в одном из мест, где он обычно бывает. За ним должны были следить, но от моего человека пока нет вестей.

– Вот даже как.

– Ладно, я пошел. Новости будут, сообщу.


Спустя неделю после выхода из больницы меня вызвал к себе Сержант. Не успел я войти к нему, как он без всяких предисловий сообщил новость:

– Меняла в «Креморне».

– Где это? – не менее лаконично спросил его я.

– Этот гадюшник находится на Тридцать второй улице, чуть западнее Шестой авеню.

– Кто с ним?

– Из тех, кого узнали, Длинный Ричард и Зеленщик Джим. Помимо них за столом еще пара человек, но кто они, неизвестно. В баре, напротив кабака, сидят четыре моих человека во главе с Быком.

– Еду.

Войдя с улицы в «Креморн», мы сразу наткнулись на барную стойку, покрытую красивой резьбой, за которой стоял огромный, несколько напыщенный человек с огромными, как у моржа, усами и роскошной бородой. Ему хватило одного взгляда, чтобы сообразить, что эти парни пришли сюда не за виски и девочками, после чего он отвел глаза в сторону и сделал вид, что его вообще не существует. Обойдя стойку, мы вошли в большой зал, ярко украшенный картинами и статуями, привлекавшими внимание не столько своей художественной ценностью, сколько обнаженностью моделей; в нем за столами сидели и пили под музыку мужчины и женщины. Пробежав глазами по сидевшим за столиками людям, я почти сразу заметил Менялу, сидевшего в глубине зала в компании своих дружков. Посетители, при виде решительно шагающей группы людей с руками, засунутыми в оттопыренные карманы, сразу прятали взгляды в стаканах с виски. Пьяный шум в зале постепенно стал стихать. Когда до столика оставалось три шага, Меняла наконец заметил нас. Он был прилично пьян, но не до такой степени, чтобы не понять, что сейчас должно произойти. Кровь отлила от его лица, глаза забегали. Он явно был не готов к подобной встрече, зато один из собутыльников, коренастый парень с жестким лицом, сидевший по правую руку от Менялы, продемонстрировал нам свою реакцию, резко вскочив на ноги. Я даже не понял, что он хотел сделать: убежать или схватиться за оружие, как из-за моей спины прогремели два выстрела. Вместе с серым облачком в воздухе поплыл резкий запах пороха. Бандит, схватившись за грудь, где на белом фоне его рубашки быстро расплывалось кровавое пятно, отпрянул назад, но, наткнувшись на стул, зацепился и упал вместе с ним на пол. Меняла Дик, до этого тупо пялящий на меня глаза, вздрогнул и словно очнулся.

– Джон, тебе чего?!

«Похоже, он еще и обкуренный. Все никак в себя не придет».

Вместо ответа я вытащил из-за пояса револьвер, взвел курок и стал медленно поднимать оружие, в ожидании его ответной реакции. Некоторое время он продолжал сидеть и смотреть на меня мутными и красными глазами, пока ствол не стал на уровень его лба. Только тут его прорвало:

– Это не я! Мне надо поговорить с Сержантом! Я все ему объясню!

– Если это все, что ты хотел сказать…

Последняя надежда, искоркой тлевшая в подлой и грязной душе Менялы, затухла. В глазах вспыхнула ненависть, а рука метнулась под полу сюртука.

– Гореть тебе в аду, сучий выкормыш!!

– Только после тебя! – и чтобы не прослыть человеком, дающим пустые обещания, выстрелил ему в голову.

Конечно, убить отступника мог Бык или Сиплый, но, вступив в банду, я должен подчиняться обычаям уголовного мира. Один из них гласил: «Кровь за кровь». Меняла покушался на мою жизнь, значит, в свою очередь, я должен был сам его убить.


Глава 6

Никогда не думал, что существует столько разновидностей портовых воров. В самом низу воровской иерархии стояли «бродяги» и «грузчики». «Бродяги», по ночам бесшумно шныряли между рядами судов в порту, после чего забирались на нос и прислушивались к храпу капитана или его помощника. Услышав храп, «бродяга» спускался в капитанскую каюту, хватал одежду вместе с часами, деньгами, подтяжками, сапогами и всем прочим, а затем потихоньку убирался прочь. «Грузчики» имеют просторные брезентовые куртки с широким рубцом внизу, вроде большого кругового кармана, куда прячут украденный товар. Выше их стоят «перевозчики». Это не мелкое жулье, как грузчики; их дело переправлять на сушу более громоздкие кипы товара. Они продают матросам бакалею и прочие товары, для прикрытия своего истинного ремесла, а также для того, чтобы попадать на корабль беспрепятственно. На самом верху стоит особая порода воров. Закидывая на борт крюк, они забираются на корабль, глушат, а случается, что и убивают, вахтенных матросов, после чего грабят содержимое трюмов, перекидывая товар в лодки.

* * *

В первое же воскресенье, после того, как меня выписали из больницы св. Агнессы, я отправился в приют, где жила Луиза Доббинс, а чтобы не терять впустую время в поисках этого заведения, нанял наемный кэб. Минут двадцать мы колесили по городу, пока не попали в лабиринт узких и грязных улиц, одна из которых вскоре привела нас к цели. Двухэтажный дом с фальшивыми колоннами, стоявшими по бокам от парадного входа, стоял в окружении таких же, как и он, унылых старых зданий. Открыв тяжелую дверь с большим бронзовым кольцом, я вошел в фойе. Несмотря на теплый летний день, здесь был сумрачно и прохладно. Не успел осмотреться, как ко мне подошла молоденькая девушка в сером платье. Ее волосы были убраны под косынку такого же мышиного цвета. Судя по ее дежурной улыбке, именно она занималась приемом посетителей.

«Совсем молоденькая. Наверно, воспитанница старших классов. Только почему она такая холодная и отстраненная?»

– Что вам угодно, сэр?

Когда я объяснил ей, кого ищу, она позвонила в маленький бронзовый колокольчик, стоявший на тумбочке, рядом с Библией. Несколько минут спустя к нам подошла еще одна девушка-девочка в таком же мышином наряде. Услышав имя и фамилию, она, не сказав ни слова, ушла. В ожидании я стал рассматривать литографии на божественные темы, развешанные на стенах. Между ними висели надписи – лозунги, подобные этим: «Любите друг друга», «Бог помнит и о самом малом из своих созданий». Прошло минут двадцать, пока из-за угла коридора не появилась худенькая фигурка девочки, которую вела за руку служительница. Я невольно напрягся при появлении ребенка. По дороге сюда я попытался напрячь свою память, но так ничего и не нашел, но стоило мне только бросить на нее взгляд, как сразу ее узнал. Увидев перед собой хорошо одетого мужчину, она испуганно застыла, еще не понимая, кто к ней пришел, но только стоило меня узнать, она рванулась ко мне, словно маленькая птичка, выпущенная на свободу. Служительница ничего не стала у меня уточнять, а просто развернулась и ушла. Девочка, со всего размаха уткнувшись лицом мне в сюртук, горько заплакала. Неожиданное проявление столь резких эмоций от ребенка, который до этой секунды был в моем сознании абстрактной фигурой, заставило меня замереть в напряжении. Не имея опыта, не зная, что говорить и делать в таких делах, я только осмелился положить одну руку ей на плечо, а другой осторожно погладить ее по голове. Постепенно всхлипы становились реже, среди них уже можно было различать слова:

– Пришел… папочка умер… Джон… ты один у меня… Как мне было плохо…

Выбрав момент, когда она, всхлипнув очередной раз, замолчала, сказал заранее заготовленную фразу:

– Очень рад тебя видеть, маленькая леди.

По инерции она еще пару раз всхлипнула, потом замерла на секунду, вдруг резко оторвавшись от меня, отступила на шаг и, резко вскинув головку, стала вглядываться в мое лицо.

– Ты… ты… говоришь, Джон? Ты одет… так хорошо, – в ее голосе сквозили испуг и неуверенность. – И все-таки… это ты.

Только тут я рассмотрел ее личико. Жестокий удар кастета с острыми шипами не только сломал нос девочке, он нанес глубокую рану, которую местные костоправы, даже не удосужились хорошо зашить. Кривой и безобразный шрам шел от переносицы до верхней губы, разом перечеркивая миловидность и детское очарование. Хотя я постарался скрыть свое внимание к этому страшному украшению, но не успел отвести взгляд, как ее большие карие глаза снова заполнились слезами. С трудом, сдерживая слезы, она тихо спросила:

– Я уродина, Джон? На всю жизнь? Да? – В голосе было столько недетской боли, что у меня перехватило дыхание, словно неожиданно получил удар в солнечное сплетение.

Пока я собирался с духом, девочка по-детски закрыла шрам ладошками, готовая снова зарыдать. Этого я допустить не мог.

– Нет, маленькая. Нет. Для меня ты всегда будешь красивой маленькой леди, – поспешил я ее успокоить.

– Джон, ты так говоришь, потому что любишь меня, а девочки не хотят со мной дружить, только дразнятся и обзываются. У меня ни одной подружки нет.

– Послушай, малышка, я же приехал…

– Джон, Джон, а как ты стал говорить? И ты какой-то не такой… Ой, Джон, как ты красиво одет! Какие у тебя красивые пуговицы! – с детской непосредственностью она перескакивала с одной темы к другой. – Цепочка на самом деле золотая? А как ты меня нашел?!

Еще минуту назад ее глаза были полны горя, теперь снова стали живыми и любопытными, а голосок звенел веселым колокольчиком.

– Послушай, маленькая, ты меня совсем засыпала вопросами. Я тебе на все отвечу, только сначала задам один вопрос тебе.

– Только один?! – при этом она лукаво улыбнулась. – Неужели тебе неинтересно, как я тут живу?

В этот момент мне показалось, что сквозь черты маленькой девочки проступили черты юной женщины. Я улыбнулся ей в ответ.

– Ой, Джон, какой ты хороший! – она радостно всплеснула ладошками. – Я так рада, что ты приехал! Так какой вопрос? Джон, говори быстрее!

– Маленькая, тебе тут нравится?

На ее лицо словно тень набежала. Взгляд опустился в пол, маленькие губки плотно сжались. Нетрудно было догадаться, что ее предупредили, как отвечать, когда зададут подобный вопрос.

– Тебе по-честному, Джон? – голос ее стал опять тихим и глухим.

– Мы с тобой друзья, Луиза, не правда ли? Если это так, то мы ничего не должны скрывать друг от друга, – я говорил это спокойно, но нехорошие предчувствия уже охватили меня.

– Мне здесь плохо, Джон. Очень плохо, – это было сказано так тихо, что я едва расслышал.

Я испугался, что она снова расплачется и попросит, чтобы я забрал ее отсюда. Подобный вариант мне приходил в голову, но только как исключительный, когда не будет другого выхода. Но она молчала. Я почувствовал облегчение и одновременно злость. На нее. Она только что, сама не сознавая этого, переложила на мои плечи принятие решения. С одной стороны, я был наслышан о жестоких нравах подобных приютов и не сомневался в ее словах, а с другой стороны – в мой образ жизни никак не вписывалась маленькая девочка.

«Мать твою! Да я понятия не имею, как обращаться с детьми! Ее же, наверное, надо кормить по распорядку, спать укладывать вовремя, а я… – Мысли заметались, как стая испуганных птиц, но моя растерянность продолжалась недолго, с минуту. – Черт возьми! Чем я только думаю! Да она несколько дней побудет со мной, пока не удастся устроить ее в нормальное место. Ты же не забыл, парень, что именно эта девочка спасла тебе жизнь». – Подобным доводом я пытался оправдать решение, к которому уже подошел, но все еще никак не мог окончательно решиться.

– Все плохое уже позади, малышка. Я забираю тебя отсюда.

– Ой! Я не верю! – ее личико осветилось таким счастьем, что на какое-то мгновение стало прекрасным, несмотря на уродливый шрам. – Это правда, Джон?! Правда?!

– Правда. Иди, собирайся, малышка.

– Джон, я быстро, – она, крутнувшись на месте, уже сорвалась на бег, как неожиданно резко затормозила и снова развернулась в мою сторону. – Джон, ты же не уйдешь? Не бросишь меня здесь, правда?

– Клянусь тебе в этом, маленькая леди! – я говорил бодро и весело, а самого душила злость на подонков, которые могли плохо обращаться с этой милой девочкой. – Кстати, кого тут надо поблагодарить за заботу о тебе?

Она замялась, не зная, что сказать. Врать ей не хотелось.

– Может, твою воспитательницу?

– Нет. Она… плохая! – при этом она прикрыла ладошкой рот и чисто рефлексивно оглянулась по сторонам. – И ее муж. Мистер Твин. Он наказывает нас.

– Наказывает? За что?

– За плохое поведение. Мы ничего плохого не делаем, а он все равно нас бьет розгами. Говорит, что делает так исключительно в воспитательных целях.

– Хорошо, маленькая. Теперь еще один вопрос: наверное, мне надо подписать какие-нибудь бумаги, чтобы тебя забрать?

– Управляет нашим приютом миссис Агнесса Фридман.

– Будешь ждать меня у кабинета миссис Фридман. Договорились?

– Обязательно, Джон! – это она выкрикнула уже на бегу.

Выждав минуту, я отправился за ней следом. Мимо меня прошла группа девочек, одетых во все серое, а оттого смахивающих на маленьких мышек, во главе с сухопарой особой в лиловом платье. Лицо у воспитательницы было довольно приятным, но все портили брезгливо поджатые губы и надменно вздернутый подбородок. Весь ее вид говорил миру о том, какую тяжелую ношу она взвалила на свои хрупкие плечи, пока другие словно мотыльки порхают по жизни. Похоже, она была из тех людей, чей девиз звучит так: «Я страдаю за вас, люди!» Не люблю таких людей и не обратился бы к ней, но никого другого просто не было. Остановившись, я вежливо кивнул, прикоснувшись рукой к полям шляпы, после чего спросил:

– Извините меня, мисс, но вы не могли бы мне подсказать, где можно найти мистера Твина.

Она обежала меня строгим взглядом, после чего, решив, что я все-таки достоин ее внимания, сказала:

– В конце коридора. Дверь с медной ручкой, в форме головы льва.

Я ожидал увидеть дюжего мужика со злобной физиономией, а в кабинете оказался полный мужчина в хорошо сшитом сюртуке, что-то увлеченно пишущий. Не успел я перешагнуть порог, как он резко поднял голову. Если бы не нос в красных прожилках, играть бы ему роль отца благородного семейства в дешевых спектаклях. Грива седых волос, правильные черты лица, четко очерченный подбородок, вот только глаза были под стать носу – мутные и невыразительные.

– Что вам угодно?!. – он успел сказать членораздельно только начало фразы, как в следующую секунду его лицо с противным хрустом врезалось в столешницу. – А-а-у-у!!

Пока он жалобно выл, размазывая по лицу кровь и чернила, я обошел массивный стол и остановился в двух шагах. При моем приближении тот лихорадочными движениями попытался отодвинуть массивное кресло и вскочить, но резкий удар ноги опрокинул кресло вместе с его хозяином, отправив воспитателя в дальний угол. Новый вопль не успел набрать обороты, как сразу стих, стоило мне подойти к нему. Он вжался в угол, закрыл голову руками, шмыгая носом и тихонько подвывая. Размахнувшись, я расчетливо ударил его ногой по ребрам. Тот охнул, содрогнувшись всем телом, и неожиданно для меня заплакал:

– У-у-у! Не надо… больше. Я боюсь… боли. У-у-у! Пожалуйста, сэр!

Следующий удар ногой пришелся по рукам Твина, прижатым к лицу. Хозяин кабинета взвыл от вспышки острый боли в сломанном носу, после чего попытался отвернуться от меня к стенке, но вместо этого сполз на пол, сжавшись в комок и трясясь всем телом.

– Ты знаешь, почему я тебя бью?

– Не-е-т, сэ-эр, – гнусавил Твин, растягивая слова.

– В воспитательных целях. Согласно твоей исключительной методике.

– Спа-сибо, сэ-э-эр.

– Будем считать, что ты урок усвоил. Я здесь буду еще некоторое время. Если ты попадешься мне на глаза – добавлю еще. Все понял?

– Да-да, сэр. Все-все понял, сэр, – в его голосе чувствовалась такая угодливость и раболепие, что мне стало противно, будто я только что вступил ботинком в кучу дерьма. – Спасибо за урок, сэр!

Не успел я выйти, как из-за угла вылетела Луиза. Не глядя на меня, она хотела обогнуть меня словно препятствие, но я успел схватить ее за руку. Она выглядела расстроенной, испуганной и злой одновременно.

– Ой! Отпусти… Джон! А я… – она не договорила, как послышался тяжелый топот ног и из-за угла быстрым шагом вышла служительница с лицом, более подходящим суровому фельдфебелю, чем женщине. Глаза ее зло сверкали.

– Вот ты где, негодница! Как ты посмела!

– В чем дело, миссис? – холодно спросил я ее.

Она обожгла меня злым взглядом, потом медленно процедила:

– Кто вы такой, мистер? И что…

– Луиза, кто это? – я бесцеремонно перебил служительницу.

– Джон, это миссис Твин. Джон, я ничего не делала, только сказала, что ухожу и хочу забрать свои вещи. А она как закричит, как затопает ногами…

– Молчать, мерзавка! Она еще смеет врать тут!

Я заметил, что во время нашего разговора то дети, то взрослые, привлеченные громкими голосами, появлялись, кто из-за угла, кто выглядывал из дверей, но, увидев крепко сбитую фигуру миссис Твин, сразу прятались обратно.

– Луиза, иди, собирай свои вещи, а я пока поговорю с этой… миссис Твин. Встретимся у кабинета миссис Фридман, минут через… десять. Все, беги, маленькая!

– Стоять, Луиза Доббинс!! Ты не смеешь идти без разрешения своей воспитательницы! Сейчас же иди к мистеру Твину!

Девочка вздрогнула, будто ее кнутом хлестнули. Плечи поникли, а в глазах застыли слезы и страдание. Тут я уже не выдержал:

– Луиза, иди, собирай вещи, а вместо тебя к мистеру Твину пойдет эта женщина!

– Вы что себе…

Не успела мадам фельдфебель договорить, как ее физиономия оказалась впечатана в дверь кабинета своего мужа, затем я повернул ручку и с силой втолкнул ее внутрь. Сделав шаг вслед за ней, остановился на пороге и оглянулся на замершую девочку. У нее были такие большие изумленные глаза и широко открытый рот, что я не смог сдержать улыбку, несмотря на ситуацию.

– Иди! – повторил я еще раз.

Затем перешагнул через порог и захлопнул за собой дверь. У стены стояла бледная, как смерть, миссис Твин с отвисшей челюстью. Одной рукой она зажимала свой разбитый нос, а другая была протянута в сторону мужа. Я усмехнулся при виде этой картины.

– Что, дуреха, мужа своего не узнаешь?

Если говорить честно, то сидевшего в кресле мужчину я тоже не сразу узнал. Твин вставил в нос бумажные фитили, и перемазанная кровью и чернилами физиономия, начавшая опухать, окончательно превратила его лицо в страшную морду чудовища.

– Он… он…

– Он это. Он, – подтвердил я ее догадку. – Это я приложил руку… к его воспитанию. А теперь, мегера, пришла твоя очередь.

Хозяин кабинета, до этого пребывавший в шоке от неожиданного появления своей супруги с разбитым носом, как только услышал мои слова, попытался спрятаться под столом, но получалось это у него плохо, так как, в страхе и спешке, он забыл отодвинуть тяжелое кресло. Пока я с интересом наблюдал за телодвижениями Твина, его супруга пришла в себя и бросилась на меня. Легко уйдя от ее широкого замаха, я ударил ее кулаком в солнечное сплетение с такой силой, что удар не только согнул ее пополам, но и отбросил к стене. Быстрый шаг вперед и новый удар, в печень. Она, как подрубленная, рухнула на пол и теперь лежала в позе человеческого зародыша с широко раскрытым ртом и белыми от съедающей ее боли глазами. Я повернулся к ее мужу. Тот сумел спрятаться только наполовину и теперь остановившимся взглядом смотрел на свою супругу, лежавшую на полу.

– Эй, Твин!

Он с трудом, плохо понимая, что от него хотят, повернул ко мне свое изуродованное лицо.

– Передай своей жене, что когда я приду сюда в следующий раз и услышу хоть одну жалобу, то больше жалеть вас не буду. Ты все хорошо понял?

Некоторое время он тупо пялился на меня, пока до него дошел смысл слов.

– Не будете… жалеть? Вы хотите сказать, что сейчас… не сильно били?

– Дурак дураком, а соображаешь! – с этими словами я толкнул дверь и вышел.

Директор приюта являла собой крайне худосочную особу, напоминая своей фигурой стиральную доску. Ее умные и злые глаза некоторое время внимательно изучали меня после изложения моей просьбы, после чего последовал отказ, и только после того как я начал во второй раз повторять свои доводы, меня вдруг неожиданно осенило. Достал бумажку в двадцать долларов и положил на стол перед ней. Она посмотрела на банкноту, потом на меня, после чего замерла, выжидающе глядя на меня, но мне уже ясно, какой здесь разыгрывается спектакль, поэтому подыграть было несложно.

– Думаю, приют не откажется взять эти деньги на нужды бедных сироток.

Улыбка тронула ее маленький, почти безгубый рот:

– Приют весьма нуждается в благотворительности. Если бы вы знали, сколько всего нашим маленьким девочкам не хватает.

Я достал еще одну двадцатидолларовую банкноту и положил рядом с первой, после чего пристально посмотрел ей в глаза.

«Больше не получишь, старая вешалка!»

Она, похоже, правильно поняла мой взгляд:

– Хорошо, мистер Дилэни. Вы пошли навстречу нашим нуждам, поэтому мы пойдем навстречу вам. Пройдите к моему секретарю, мисс Дункан, она оформит вам все необходимые документы.

Выйдя на улицу, я с силой хлопнул тяжелой дверью, вкладывая в удар всю свою злость и отвращение к серому и убогому мирку, который явно по ошибке именовался детским приютом. Взглянул на Луизу. Та, похоже, ощущала нечто вроде неземной радости, судя по ее блаженной улыбке и сияющим глазам. Некоторое время мы шли пешком, пока не нашли кэб. Усевшись и сказав куда ехать, я принялся за решение проблемы под названием «ребенок». У меня никогда не было детей, а значит, и не малейшего понятия об их воспитании. Единственный ребенок, с которым мне пришлось некоторое время общаться, был Тим, но с ним ситуация была совершенно иной. Итак, что делать? Чтобы получить время на раздумье, я приказал кучеру остановиться около кафе-кондитерской, а затем, прихлебывая чай, я пытался вспомнить то, чего никогда не знал. Как воспитывают детей? Луиза тем временем ела второе пирожное, запивая чаем, крутила во все стороны головой, при этом не забывая задавать мне самые разнообразные вопросы. Как мог, я отвечал на ее вопросы, одновременно пытаясь понять, что же мне все-таки делать. Дело в том, что по пути я предложить заехать в магазин и купить ей на первое время пару платьев, белье, туфельки. Не успел я это сказать, как девочка потупилась и тихим, виноватым голосом сказала, что так не принято. На мой удивленный взгляд она еще более тихим голосом сказала, что такие вещи ей надлежит покупать с женщиной, но никак не с мужчиной.

– Луиза, сколько тебе лет?

– Скоро будет десять. Через… четыре месяца. Четвертого ноября. Ты мне купишь подарок? Хочу куклу. Я как-то видела в витрине магазина одну такую красивую… прямо глаз не отвести! Джон…

– Знаешь, Луиза, я забыл тебе сказать. Я вспомнил свое настоящее имя. Меня зовут Джек Дилэни.

– Ой, как здорово, Джон! Э… Джек! Так ты вспомнил, откуда ты? А кто твои папа и мама?!

– Не все сразу, маленькая. Если я сейчас тебе все расскажу, то о чем мы будем говорить завтра?

Она весело засмеялась, показывая ровные белые зубки.

– Джек, а мы сегодня пойдем смотреть кукольное представление? – при этом она снова протянула руку к вазе с пирожными, на что я сделал ответный ход: резко отодвинул ее на противоположный край стола.

– Нет. Хорошего понемножку, а оставшиеся пирожные мы заберем с собой. После ужина ты сможешь съесть еще парочку. Сейчас пей чай. Он уже, наверно, остыл.

– Джо-он, – умоляющее протянула она, – ну еще одно. Они такие вкусные. Только одно!

– Нет. Сначала я должен решить, как быть с тобою. Потом ты должна пообедать и… – тут я сделал паузу, не зная, что говорить дальше.

Вслед за мной она смешно нахмурила бровки, изображая раздумье, потом неожиданно спросила:

– А где ты живешь?

– Снимаю комнату. У миссис Браун. Хорошая женщина.

– У нее дети есть?

– Да. Есть. Девушка-подросток. Убирает в комнатах. И сын… Впрочем, это неважно. Твою мысль я понял.

Облегченно вздохнув, я придвинул ей вазу с пирожными:

– Бери. Заслужила. Но только одно. И обязательно с чаем. Потом мы едем к миссис Браун.


Уже два месяца как я крутился, наподобие белки в колесе, налаживая и раскручивая «криминальный бизнес». Было невероятно трудно начинать на пустом месте. До этого мне ничего не было известно ни о контрабандистах, ни о самой специфике работы порта, а также о способах, с помощью которых ввозились и вывозились из страны нелегальные товары. Насколько я смог выяснить, бандиты из группировки покойного Ирландца тупо получали небольшую мзду с порта и больше никуда не лезли. Кроме этого, у ирландцев была договоренность с некоторыми капитанами кораблей, чей нелегальный товар через бандитов уходил в магазины и лавки, но все это было мелочью по сравнению с тем, какие дела проворачивались через портовых чиновников, работавших в одной связке с таможней и охраной. Правда, та информация, которую удалось узнать, была настолько расплывчатой, что прижать к ногтю этих воров не представлялось возможным, а без конкретных фактов у меня не было возможности заставить их делиться своими доходами. Как говорится: не пойман – не вор. Но если не я, то кто? Нужен был специалист. Вот я и отправился к Сержанту за помощью. Тот думал не долго:

– Сиплый Мак, Джек.

Свою кличку этот бандит получил из-за того, что в одной из драк ему повредили голосовые связки, после чего стал хрипеть и сипеть, как старый пароходный гудок. За свои сорок лет он дважды сидел в британских тюрьмах, а также успел отметиться на австралийской каторге. Этот безжалостный и хладнокровный убийца с холодной и пустой душой имел только одну страсть. Всей душой он любил море. На мой вопрос, почему сидит на берегу, раз так любит океан, не задумываясь, ответил, что в свое время в Англии и Франции его объявили пиратом и беглым каторжником, а за его голову назначили награду, которую до сих пор никто не отменил.

На мое предложение поработать в одной команде ответил согласием. Обладая буйным и неукротимым нравом, бывший пират первое время доставлял мне достаточно хлопот, пока не получил от меня хорошую взбучку и только после этого признал меня своим боссом. Впрочем, наши временные разногласия не помешали ему работать. Ему хватило две недели, чтобы выйти на след контрабандистов. Переговоры ничего не дали, те наотрез отказались идти под нашу руку, после чего мы открыли на них охоту.

Спустя неделю после неудачных переговоров портовый люд, придя рано утром на работу, обнаружил у одного из причалов четырехвесельную гичку с пятью трупами. Прибывшая на место происшествия полиция опознала тела, как уже год находящуюся в розыске шайку контрабандистов. Все решили, что начались очередные бандитские разборки, но при этом они все дружно ошибались – это был финал моей войны с контрабандистами. До этого были еще две лодки, которые вместе с трупами их владельцев сейчас покоились на дне, а гичка, выставленная на всеобщее обозрение, стала своеобразным предостережением для всех контрабандистов, желающих работать на моей территории. Я им все дал этим понять: или вы работаете с нами, или кормите рыб.

Несколько дней спустя после моего предупреждения в офис ввалился Сиплый в компании двух суровых мужчин с продубленной морской водой и ветрами кожей. Это были главари шаек контрабандистов, которые, наконец, поняли, что я представляю реальную силу, которой не стоит пренебрегать. В предварительной беседе выяснилось, что они представляют не только самих себя, но и еще четыре группы контрабандистов. После бурного обсуждения, которое больше смахивало на торговлю на базаре, мы, наконец, пришли к соглашению. Они были согласны платить нам пятнадцать процентов от каждой партии контрабанды, также отдавать треть товара на реализацию через наши руки, за это мы им предоставим склады для временного хранения в порту и охрану, а также помощь в переброске и доставке их товаров на берег. После короткого совещания с Сиплым я дал свое согласие.

Решив вопрос с контрабандистами, пришло время снова присмотреться к шайке воров – чиновников из управления порта. К этому времени я уже имел несколько осведомителей, дававших мне временами довольно интересную информацию. Наиболее ценным из них был мелкий чиновник, сидевший в канцелярии порта. Именно от него мне стало известно, что шайку возглавляет первый заместитель начальника порта, а в его помощниках ходит начальник охраны. Работали они с крупными торговцами – оптовиками. Отстегивая хорошие деньги своим покровителям в городском совете и в полиции, они являлись, говоря современным языком, «ворами в законе». Для них, считавших себя хозяевами порта, я был никем, так как не имел ни серьезных связей, ни больших денег, но при этом являлся толстой занозой в их жирной заднице, так как имел власть над докерами, работавшими на моей территории порта, подрядчиками, занимающимися извозом, и мелкими скупщиками – торговцами. Помимо этого я держал в узде всех тех, кто кормился с порта. Воров, нищих, мелких рэкетиров, хулиганов. Благодаря моим людям перестали потрошить грузовые фуры, везущие груз из порта, а после того, как Сиплый, развлекаясь, самолично распял на деревянной стене портового склада главаря одной из шаек, промышляющих грабежом складов, число желающих легкой наживы резко уменьшилось. На вопрос, зачем он это сделал, получил ответ, по которому вполне можно было составить мнение об этом человеке:

– В море мы и не такие шутки отмачивали.

Благодаря таким «шуткам» я стал пользоваться своеобразным уважением в порту. Меня боялись, передо мной трепетали и заискивали, но с портовыми властями я по-прежнему придерживался нейтралитета. Мне время от времени передавали деньги, а я делал вид, что всем доволен, при этом постепенно набирал силу, укрепляя свою власть, и одновременно собирал всевозможную информацию, которая могла бы мне помочь, когда придет время для схватки. Именно поэтому я поручил Тому Уилксу найти мне человека, который смог бы разобраться в махинациях воров из портового управления.


Дождь кончился, но облака висели низко, по-прежнему готовые разверзнуться хлябями небесными. На причале блестели лужи. Хлопнув входной дверью офиса, я оставил за порогом соленый и влажный воздух, но только успел сесть за стол, как дверь открылась и в кабинет вошли двое моих парней, волоча за шиворот какого-то затрапезного типа в мешковатой одежке. Тот слабо дергался, пытаясь вырваться из их крепких рук. Подтолкнув его к моему столу, они встали по бокам. Я посмотрел на них, потом стал рассматривать того, кого они притащили. Бог ты мой! Этот тщедушный человек был стопроцентным евреем. Тощая, нескладная фигура, иссиня-черные с проседью волосы, крючковатый нос с оседлавшим его пенсне, все это говорило о его происхождении от сынов Иеговы. Если ко всему добавить мешковатый пиджак, непонятного цвета рубашку, мятые штаны и грязные ботинки, картину моего утреннего гостя можно было считать законченной.

– Томми, может, ты мне объяснишь, на какой свалке откопал это чудо? И почему не оставил там, а притащил сюда? Если ты не приведешь достаточно вескую причину для этого визита, то сильно пожалеешь об этом!

Парень знал, о чем я говорил. Время от времени я устраивал для своей команды тренировки, обучая их рукопашному бою, а в качестве манекенов для отработки приемов использовались провинившиеся бойцы. Ничего серьезного, но и приятного в этом парни также не находили, особенно когда я был в плохом настроении. Я и сейчас был не в духе. Причина лежала сейчас у меня на столе. Куча бумаг и книг по делопроизводству, таможенному кодексу, юриспруденции, а также морские реестры, образцы сертификатов, договоров, накладных. Будучи человеком, который сам решает свои проблемы, больше всего я ненавидел ситуации, в которых проявлялась моя беспомощность. Как сейчас.

– Босс, у меня и в мыслях не было… – но, увидев, что я начал хмуриться на его оправдания, сразу начал излагать по существу: – Я думал, ты знаешь, Джон. Этого типа нашел Уилкс и приказал доставить к тебе. Сказал, что это тот, кто тебе нужен.

Томми Паркер был из группы подчиненных мне парней, которых я использовал для угроз, шантажа и физической расправы, помимо этого они занимались охраной складов с контрабандой и работали грузчиками при тайных перебросках товара. Паркер единственный, кто из всей бригады имел небольшую толику мозгов, и именно поэтому был поставлен старшим. К тому же он являлся моим связным с Уилксом. Как только он произнес его имя, я сразу понял, кто стоит передо мной. Только вот насколько тип в ермолке и мятых штанах является мастером своего дела?

«Главное, чтобы он был профи. Но еврей прямо как… настоящий. Сколько ему? Лет пятьдесят пять – шестьдесят».

– Если в кране нет воды, значит, выпили жиды, – неожиданно для себя я продекламировал кусок глупой частушки, вдруг всплывший откуда-то из глубин памяти.

– Э-э… милостивый сударь, а вы из каких краев будете? – вопрос был задан немного картавым, но вполне понятным русским языком.

Я оторопел.

«А он еще, оказывается, и из России».

– Из Питера, сударь. Еще вопросы будут? – я постарался вложить в голос как можно больше сарказма и холода.

– Вы меня неправильно поняли, милостивый сударь. Вопрос был задан, так сказать, только для поддержания знакомства. Сам я из-под Одессы. Ну, раз вы из Петербурга, то я так понимаю, мы с вами не встречались. Два города – это не две соседние улицы. Впрочем, все зависит от человека. Есть такие люди, которых знать не хочешь и в упор не видишь. Взять хотя бы наших бывших соседей по площадке Пшесинских. Берет деньги на неделю, отдает через год. Ворюги, которых свет не видел! Мое счастье, что я не одалживал им денег, иначе бы приехал сюда в одном исподнем. Извиняйте, что отвлекаю пустыми подробностями, сэр, но я другое хотел сказать. В свое время я знал нескольких господ из Петербурга. Может, вы знали господина статского советника…

– Стоп, старик! Болтать будешь на кухне со своей Сарой, а у меня к тебе дело. Хотя, подожди. Ты когда приехал в Америку?

– Ох, сэр, извините меня! Я до сих пор не представился. Лазарь Моисеевич Кац. Мещанин. Сошел с грязного корыта, которое в газетах почему-то называют современным кораблем, три месяца назад. Мы рассчитывали, что попадем в великую страну свободы, равенства и братства. И что? Вы меня извините, но что это за братья такие, которые прямо на ходу с тебя штаны норовят снять?! А взять это хваленое равенство! Я вам так скажу…

– Хватит! Чем занимался дома? Языки знаешь?

– Английский. В меньшей степени немецкий и французский языки. А насчет… того, чем занимался… Как вам попроще, господин хороший, сказать… Жена, дети. Кушать хотят. И даже три раза в день.

– Говори, как есть. И коротко.

– Бухгалтером в порту. И это… Короче, обнаружили хищения в особо крупных размерах. Завели дело на этих воров, а те видят: бедный, старый еврей – есть на кого свалить! Я, конечно, еврей, но не дурак! Поэтому они там – дают показания, а я здесь – на свободе!

Даже сейчас, когда вроде как хвастался своей изворотливостью, он смотрел на меня печальным и кротким взглядом, сложив на животе руки. Его поза прямо излучала покорность и смирение, как бы говоря: я бедный, старый еврей, не делал никому ничего плохого. Пожалейте меня, несчастного!

«Ловкач и пройдоха. Глаза чуть ли не ангельское смирение и вселенскую скорбь изображают, а ведь сам настороже. Рассказал сказку о гонениях на бедного еврея и смотрит, как отреагирую. Актерская игра, между прочим, так себе. Теперь посчитаем. Бухгалтер. Работал в порту. Знает языки. Три плюса против одного минуса. А что вор, так мы тоже не святые. Да и земляк, как-никак. Будет как-нибудь интересно поговорить с ним об этой России».

До Каца я имел пару бесед с выходцами из Российской империи, но это были простые матросы, отставшие от своих судов. У них были свои чисто собственнические понятия о жизни. Основными предметами, входящими в этот потребительский набор, были: деньги, семья, вера в Бога и царя-батюшку. Впрочем, вполне возможно, мне попались не те люди.

– Лазарь, если через две недели я получу толковые и ясные объяснения, как воруют портовые чиновники, можешь считать, что у тебя есть работа.

– Извините, сэр, но вы меня явно с кем-то путаете! Я вам только что пытался объяснить, что являюсь невинной жертвой заговора…

– Ага! Ты еще про мировой заговор против евреев вспомни!

– Вот видите! Вы сами все прекрасно знаете!

– Хватит дурака валять! Или тебе еще не объяснили, кто я?

– Нет, сэр! – в его глазах мелькнул страх. – Ваши мальчики схватили меня за шиворот и привезли сюда, совсем ничего не объяснив. Честно говоря, сэр, мне не хотелось бы думать, что я совершил ошибку, приехав в Америку, после того как узнаю, кто вы. Хотя дело, похоже, идет к этому.

Последнюю фразу он произнес тихо, почти прошептал, но я услышал.

– Меня здесь знают под именем Джон Непомнящий Родства. Для меня не играет роли, ни что ты вор, ни что ты еврей. Для меня главное, чтобы ты хорошо работал. Поможешь – будешь работать у меня бухгалтером. Нет – вали прямо сейчас домой.

Сейчас маска болтливого еврея с Привоза исчезла, и на меня смотрел человек, который очень хотел жить. Ему было страшно, но он старался держать себя в руках.

– Наслышан о вас, сэр. Говорят, что вы… страшный человек, но в то же время человек слова. Так, у меня действительно есть выбор?

– Да.

– Зато, как ни горько это признавать, у меня нет выбора. Я согласен.

– А почему я страшный?

– Люди разное болтают, сэр.

– Давай выкладывай!

– Сэр, это нечестно, я в Америке только три месяца. Ваши люди должны больше знать, – и он слабым кивком головы показал на Томми.

Я перевел взгляд на своего бригадира.

– Томми, ну-ка скажи, что про меня в порту говорят.

Тот бросил злой взгляд на Лазаря:

– Босс, я не понял ни слова из вашего разговора, но что бы не говорил этот вонючий…

– Том!

Тот опустил глаза в землю, выдержал паузу и только потом начал:

– Да это только слухи, босс. Ты же знаешь, Джон, чего только народ не говорит. Вот недавно слышал про ведьму… Понял, босс! Болтают про кладбище, на котором ты живьем хоронишь своих врагов. В общем… это все, босс.

– Да-а-а, – протянул я, даже не зная, что на подобные слова можно сказать, но зато мне теперь стала понятна подоплека косых взглядов и отчужденность работающих в порту людей, с которыми меня изредка сталкивали дела. До этого я воспринимал это как обычный страх по отношению к бандиту, с которым лучше не связываться, а теперь оказывается, что дело не только в этом. Ощущать себя злодеем из ужастика было бы смешно, если бы я не жил во второй половине девятнадцатого века, где люди с большим удовольствием верили в небылицы, чем в реальные вещи. Слепая вера в бога и дьявола, простота взглядов на жизнь и смерть, незнание сути вещей и законов природы делало умы людей незащищенными, а значит, восприимчивыми к любым проявлениям непонятного. Они легко верили в ведьм, оборотней и прочую чертовщину, так почему им не поверить в сумасшедшего убийцу, имеющего собственное кладбище!

«Личное кладбище! Придумают же! Вот кого бы я точно закопал на нем, так это автора этой выдумки».

– Послушай, Кац, ты вроде умный человек, так почему можешь верить в такие глупости?! А! Хватит об этом. Даю тебе две недели, Лазарь. Теперь держи пятьдесят долларов. Мне нужно, чтобы ты о деле думал, а не о хлебе насущном.

Бумажка в пятьдесят долларов взбодрила старого еврея лучше моих слов. Выпрямился, глаза заблестели, даже где-то помолодел.

– Приложу все свои усилия, милостивый сударь. Но мне может понадобиться помощь, как тут быть?

– По денежным вопросам – ко мне. Набить морду – к Тому! – тут я перешел на английский язык. – Том, скажешь своим парням, чтобы… Бухгалтеру всемерно оказывали помощь. Да-да, не смотри на меня так, Лазарь! Будешь зваться с этого момента Бухгалтером!

Но сразу предупреждаю – попробуешь ловчить со мной… закопаю живым в землю! На своем кладбище! А Том с Кеном мне помогут! Правда, парни?!

– Конечно, босс! Сделаем!

Я-то шутил, но шутили ли они сейчас? Судя по их лицам, похоже, нет. У меня мурашки поползли по коже.

«Неужели поняли буквально? Может, Том и понял шутку, но не Кен. Простой как валенок».

– Молодцы, парни! Ха-ха-ха! Шутки понимаете! Ха-ха-ха!

Тут же в унисон раскатисто рассмеялись парни, вслед им задребезжал тоненьким тенорком Бухгалтер:

– Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

– Все! Посмеялись и будет! Парни, вы идите. А ты, Лазарь, садись! Наш разговор еще только начинается.

Через три недели после разговора с Кацем у меня в кабинете состоялся военный совет, который дал начало войне между мной и «ворами в законе». Состоялся он под утро, в обстановке строжайшей секретности. Присутствовало на нем только три человека. Я, Кац и Джим Хард, командир боевой группы. Общую схему по переброске контрабандного товара портовыми чиновниками я узнал от Каца еще неделю назад. Бухгалтер действительно оказался большим специалистом в делах подобного рода.

– Через час-полтора из транспортной проходной порта выедут три грузовые повозки. На передней, вместе с извозчиком, едет один из портовых охранников, – только начал рассказывать я, как меня перебил Хард:

– Только один?

– Я так понимаю, это делается для того, чтобы не привлекать излишнего внимания. В повозках китайский шелк. Куда повезут, не знаю. Так же, как не знаю маршрута их следования.

– Китайский шелк?! На трех фурах?! Ого! Нехило ребята работают, – прокомментировав мое сообщение, он спросил: – Как нам работать?

– Возьмешь их сразу, чуть только они отъедут от порта. Изобразишь разбойный налет. Пару раз так сработаем, а там видно будет. Если не догадаются, сами выйдем с ними на переговоры. Гм. Слушай, Бухгалтер, а если они просто испугаются и перестроят схему переброски контрабанды?

– Могут. Перейдут на пересортицу. Поставят товар сортом ниже или часть товара оформят браком. Подобные вещи очень трудно отследить, но мне кажется до этого не дойдет. Во-первых, чтобы перестроиться, потребуется время. Месяца три, а то и четыре. Во-вторых, их партнерам вряд ли понравится такой сбой в поставках и те могут начать искать кого-нибудь другого. В-третьих, при пересортице их доходы сократятся больше чем наполовину, и это самая веская причина, которая заставит пойти нам навстречу.

– Джим, бери ребят. Куда отвезти товар, ты знаешь. С возчиками и охранником грубо, но не до смерти. В общем, ведете себя, как обычные налетчики. Все понял? – дождавшись его кивка, скомандовал: – Вперед!


Спустя месяц после начала необъявленной войны я принимал людей, к встрече с которыми так долго готовился. Наш план оказался настолько эффективным и действенным, что на переговоры пришли не доверенные люди, а сами главари. По-другому я никак не мог назвать этих людей, хотя они и занимали в табеле о рангах немалые чины и являлись в глазах других людей благонамеренными и достойными членами общества. Первый помощник начальника порта и начальник охраны.

– Мы пришли, чтобы разрешить наши разногласия раз и навсегда, – сразу же взял быка за рога начальник охраны.

Как я знал, он закончил войну шестьдесят первого года в звании майора, после чего благодаря влиятельным родственникам оказался на этой хлебной должности. Его широко развернутые плечи, прямая осанка, гордо вскинутая голова, прямой и твердый взгляд – все это могло бы говорить о кристально честном человеке, которого несправедливо обвинили, и сейчас он пришел требовать сатисфакции. Все было бы так, если бы мне не было известно, что майор Барни Фрайри всю войну провел в тылу, занимаясь поставками продовольствия. Величественным кивком головы господин Роберт Стаксель, первый помощник начальника порта, подтвердил только что сказанное майором. Широкая золотая цепь при этом движении шевельнулось на упитанном животике господина. Его холеное лицо являлось олицетворением основных черт, присущих подобного рода чиновникам, – спесивости, циничности и собственной значимости.

– Я слушаю вас, майор. Продолжайте, – подбодрил я начальника охраны.

– Если хотите рассчитывать на наше сотрудничество, то должны вернуть нам наш товар или компенсировать его стоимость деньгами. Только при выполнении этого условия мы намерены продолжить нашу беседу.

– Если это все, что вы хотели мне сказать, то мой телохранитель проводит вас до двери. Карл!

Майор бросил взгляд на Стакселя. До этого момента тот сидел с отсутствующим выражением, но, услышав мои слова, сразу развернулся к своему компаньону. После быстрого обмена взглядами майор продолжил разговор:

– С вами трудно вести дела. Ну, хорошо, это мы пока отложим. Теперь мы хотели бы знать, почему об этих грабежах знает весь город? К чему вы сделали их предметом всеобщего достояния?

Это, кстати, было идеей Каца. Это он предложил привлечь внимание полиции к нападениям на грузы, ведь в таком случае следы обязательно приведут к порту, а там какой-нибудь ретивый полицейский мог выйти на след воров-чиновников, чего им очень не хотелось. В ответ на его вопросы я только пожал плечами. Дескать, так вышло. Майор Барни Фрайри, получив такой невнятный ответ, нахмурился, помолчал некоторое время, бросил очередной взгляд на Стакселя, после чего решил продолжить разговор сам:

– Мы предлагаем тебе два процента от каждой партии в обмен на охрану и доставку товара к месту назначения. В эту цену входит и ваше молчание.

– Десять процентов – и по рукам!

Замешательство от такой наглости на лицах обоих господ длилось не долго, но сейчас Стаксель опередил майора:

– Что ты о себе возомнил? Кто ты такой, дьявол тебя возьми? Ты всего лишь грязный бандит! Да мы тебя одним ногтем раздавим, вошь! У нас связи, деньги, полиция! Что у тебя есть, кроме десятка грязных подонков?! Ничего! Ты грязь под ногами! Падаль!!

Я сидел и слушал, как разоряется этот господин, который до этого демонстрировал всем своим видом принадлежность к высшим слоям общества, а тут вдруг выясняется, что он ничем не лучше уличной торговки. Наглой и злобной бабы, с грязным языком. Сравнение, пришедшее на ум, показалось мне смешным и точным. Представив Стакселя в этой роли, я невольно рассмеялся. Майор, до этого безуспешно пытавший успокоить своего разошедшегося партнера по «бизнесу», услышав мой смех, недоуменно посмотрел на меня, пытаясь угадать, чему тот предшествует.

– Карл! – обратился я к своему телохранителю, все еще стоявшему у двери. – Свистни ребят. Пусть заткнут этому уроду пасть.

Сунув два пальца в рот, Карл пронзительно, по-разбойничьи, свистнул. Стаксель не успел еще уловить смысл сказанного мною, как в кабинет влетело трое головорезов. Карл указал пальцем на Стакселя. Пока чиновник, не сопротивляясь, глупо хлопая глазами, смотрел, как ему заламывают руки, майор, опомнившись от неожиданности, громко закричал:

– Подождите! Стойте! Вы делаете большую ошибку!

Когда чиновник, по моему мнению, получил хороший урок, я остановил экзекуцию, а затем выразительно посмотрел на майора, придав взгляду оценивающее выражение, типа «Теперь, вроде, наступила твоя очередь. Готов получить по морде?». Тот еще толком не отошел от произошедшей на его глазах сцены избиения, а тут еще этот многообещающий взгляд. Судорожно вцепившись в подлокотники кресла, да так что пальцы побелели, майор, с истерической ноткой в голосе, выкрикнул:

– Не… не смейте!!

Усмехнувшись, я выдержал паузу, заставив майора занервничать еще больше, и только потом сказал своим людям:

– Киньте этого крикуна в кресло, а сами идите.

Дождавшись пока за последним из моих людей закрылась дверь, продолжил:

– Будем дальше говорить или?..

– После подобного произвола – никаких переговоров!

– Хорошо, но тогда запомните, что я вам скажу. Все ваши махинации на протяжении двух месяцев описаны день за днем. Там есть наименование товара, копии сопроводительных документов, имена поставщиков и тех, кому вы поставляете товар, торговцев-оптовиков. И, конечно, там же присутствуют все имена, а ваши так прямо стоят в начале списка. Если у меня будут проблемы, то эти документы окажутся как в городском совете, так и в полиции! Теперь валите отсюда!

Майор с большим трудом поставил на ноги скорчившегося и мычащего от боли помощника начальника порта, после чего медленно поволок его к зданию управления. Как мне потом сказали, на это зрелище сбежалась полюбоваться половина работников порта. Я прекрасно понимал, что избиение Стакселя не останется для меня безнаказанным, но в любом случае чаши весов, на которых измерялось равновесие наших сил, почти сравнялись. Если раньше за содеянное я уже на следующее утро мог проснуться в тюрьме, то теперь они десять раз подумают, чтобы осмелиться на подобный шаг. Но отомстить – отомстят обязательно. Только вопрос: как? Так как на кону стояли хорошие деньги, в ход могло пойти все, что угодно, вплоть до наемных убийц, хотя в то же время Стаксель должен был понимать, что моя смерть может привести к широкой огласке их махинаций с контрабандным товаром. В этом случае их ожидала отставка от должностей, общественное порицание и в итоге – тюрьма или каторга. К тому же я знал благодаря своей разведке, а частично Лазарю, что собой представляет эта воровская шайка. Помимо главарей в нее входила группа чиновников, занимающихся приемкой и хранением контрабандного товара, в то время как люди начальника охраны отвечали за вывоз и сопровождение товара. Работала группа обособленно, сама по себе, поэтому никаких связей в криминальном мире у них не было, за исключением нескольких скупщиков краденого. И то, к их услугам прибегали в отдельных случаях и мелкими партиями, а основной товар шел по давно отработанной схеме, по своим каналам. Просчитав варианты их возможных действий, я решил, что на убийство они пойдут только в самом крайнем случае, а вот наезд со стороны полиции на меня вполне реален.


Глава 7

Наступающий девятнадцатый век принес такое могущество нью-йоркскому порту, что никакой другой порт не мог с ним сравниться. Из Англии в Нью-Йорк поступала шерсть, из США в Англию – американский хлопок. Помимо этого основного направления импорта-экспорта, вывозили пшеницу, мясо, сыр, керосин, табак, сигары и хлопчатобумажные ткани. Ввозили сахар, кожу, шелк, кофе, аптекарские товары и многое другое. Кроме того, что огромные сделки способствовали развитию самого порта (годовой доход – примерно четыре миллиона долларов, что по тем временам были сумасшедшие деньги); на каждый вложенный доллар приходилось от сорока и выше центов прибыли. Многокилометровые причалы с десятками кораблей и пароходов, доки для их ремонта, гигантские элеваторы для погрузки хлеба; обширные склады с варрантами, целый флот судов, служащий для береговой торговли, – все это временами мне казалось громадной машиной для печатания денег.

* * *

Уже издалека, на подходе к своему офису, я увидел стоящий рядом с ним черный полицейский экипаж. Окошки на дверцах были задернуты черными шторками. Входную дверь в здание закрывал широкой спиной рослый констебль, заложивший руки за спину и выпятивший мощный подбородок. Не успел я подойти поближе, как двое полицейских вывели Карла. Его лицо было разбито в кровь. При виде меня он попытался остановиться, но жесткий тычок полицейской дубинки в спину, заставил его продолжить движение.

– Эй! Что вы себе позволяете! Это произвол!

Обратив на мои крики столько внимания, сколько на тявканье бродячей собачонки, полицейские затолкали моего телохранителя в кэб.

– Констебль! Ты что глухой?! Вы не можете так обращаться с человеком!

– Хватит орать! Они выполняют мой приказ! – неожиданно раздалось за моей спиной.

Я медленно развернулся. На пороге здания стояла фигура во всем черном. Начиная от шляпы и кончая носками ботинок. Круглая физиономия с курносым носом и пухлыми губами могла бы принадлежать милому пятилетнему малышу, если бы не усы, переходящие в небольшую аккуратную бородку. И все же в его лице было что-то злое и порочное. Пригляделся. Глаза. Злые и холодные, словно у змеи.

– Ты Джек Дилэни?

– Я. А кто вы, позвольте узнать?

– Это твоя контора? Ну, так заходи! Поговорим, заодно познакомимся, – при этом ударил тростью по открытой ладони левой руки, затянутой в перчатку.

Полицейский, стоявший навытяжку, рядом с дверью, при его словах чуть усмехнулся. Его ухмылка только подтвердила мне то, о чем даже думать не хотелось.

– Ну что же ты? Входи, не стесняйся! Ты же у нас здесь хозяин! – в словах господина в черном сквозила явная издевка.

Я увидел, как губы констебля снова дрогнули в усмешке.

«Ответ от Стакселя. Что ж придется пройти через это. Мать твою!» – с этой мыслью я перешагнул порог своего кабинета.

Полиция Нью-Йорка того времени представляла собой цепного пса городских властей, а значит, богатейших людей города, которого легко науськивали на неугодных или непокорных, будь то человек или торговая компания. Им было без разницы. Только дай ему команду «Фас!» и покажи, кому рвать глотку. Как и в моем случае.

Старший инспектор Бут и его помощник с констеблем, уже ждавшие нас в кабинете, оказались практичными людьми, не ставшими терять время на какие-либо объяснения. Сильный удар по почкам, нанесенный шедшим сзади меня инспектором Бутом и кинувший меня на кулаки его помощника, положил начало нашей встрече. Отбив удар помощника, я ударил в ответ, нарочно размашисто и неловко, дав возможность уйти от моего кулака. Вся трудность заключалась в том, чтобы не сорваться, удержать себя в руках, иначе в этой комнате будет на три трупа больше, а в Нью-Йорке на трех полицейских меньше. Какое-то время удавалось смягчать их удары легкими, незаметными уходами корпуса и блоками, но когда на помощь пришел констебль, мое избиение началось по-настоящему. Удары посыпались на меня со всех сторон. Последнее, что я увидел, это был тусклый блеск кастета, а затем что-то словно взорвалось у меня в голове и сознание погасло. Очнулся я уже на полу, дрожащий и мокрый. Открыл глаза. Сфокусировавшись, выделил из мутного и дрожащего мира наклонившуюся надо мной фигуру констебля с кувшином в руках.

– Очухался, – констатировал полицейский, после чего убрался из моего поля зрения.

Глаза были полны слез от нарастающей во всем теле боли, губы распухли как оладьи, в правую почку словно вогнали пригоршню иголок. Осторожно приподнял голову, но даже этого движения хватило, чтобы в глазах снова потемнело, но спустя какое-то время волна боли схлынула, и я снова прозрел. Первое что я увидел, это сидящего, в шаге от меня, старшего инспектора с веселой улыбкой на пухлых губах. За его спиной стоял помощник, верзила с грубым лошадиным лицом. На его лице, как и у его босса, блуждала удовлетворенная улыбка.

«Ну, суки… Ох!»

– О! Наш хозяин, наконец, очнулся! Иди, Генри! – приказал он полицейскому в форме, затем, выждав десяток секунд, пока за тем закроется дверь, продолжил: – Ну, что понравилось?! Если «да», то только попроси. Мы всегда готовы помочь ближнему! Не так ли, Стив?! Ха-ха! – при этих словах оскал помощника явил мне два ряда неровных желтых лошадиных зубов. – Теперь слушай. Меня просили передать тебе, вонючему отродью, чтобы ты залез обратно в ту грязную лужу, откуда вылез! Если ты… О, черт!

В это мгновение меня вырвало. Позыв вызвал дикую боль в области желудка, заставив тело содрогнуться от дикой боли. Мир снова поплыл перед глазами. Старший инспектор резко вскочил со стула:

– Вот дерьмо! Слушай, Стив, а мы с тобой не перестарались? Вид у него уж больно…

Дальше уже ничего не слышал, так как в очередной раз потерял сознание, а пришел я в себя уже в больничной палате. Рядом с кроватью стояли доктор и медсестра в белом халате. Прислушался к себе. Тело болело, но уже терпимо.

– Как вы себя чувствуете, больной?

– Ничего. Пить, – губы и челюсть дико болели и двигались с трудом.

– Сестра сейчас принесет.

– Как? – с трудом выдавил я сквозь одеревеневшие губы.

Я думал, врач не поймет вопроса, но тот оказался не только сообразительным, но и с юмором.

– В зеркало лучше не смотреть, а то ночью кошмары замучают. Разбитая голова. Сломан нос. Сильное сотрясение мозга. Сломаны три ребра. Ушибы и гематомы по всему телу. Возможно, есть повреждения внутренних органов, но вам, мне кажется, и этого должно пока хватить.

Ровно через неделю я вышел из больницы, хотя лечивший меня доктор настаивал, чтобы я задержался еще на время. Врач был прав, я неважно себя чувствовал, но вторая часть нашего плана, разработанная на случай неудачных переговоров, уже начала действовать, так что залеживаться мне было никак нельзя. Разработка второй части плана принадлежала мне и Кацу. Наш бухгалтер, как оказалось, не только хорошо разбирался в цифрах и бумагах, но и в людях. За считаные недели он сумел подобрать ключики к людям самых разнообразных профессий, работающим в порту и ставшим его глазами и ушами. На основе собранной информации я разработал и определил последовательность наших дальнейших действий. Определенная роль в этом плане была отведена Сержанту. Он должен был связаться с парой прикормленных политиков, которые достались ему в наследство вместе с криминальной империей Мясника. При этом я попросил Сэма не торговаться и не жадничать, «давая на лапу», так как успех нашей операции во многом зависел от скорости ее проведения. Политики, стоило им услышать о сумме, предложенной им Сержантом, с ходу принялись за дело. Со своей стороны, парни Томми Паркера нашли несколько десятков людей, работающих в порту, и любезно, как это умеют делать бандиты, попросили написать их письма – обвинения о плохой работе порта, о воровстве и взяточничестве среди портовой администрации. Конечно, не бесплатно. Дело закрутилось уже на следующий день после провала переговоров и, когда на очередном заседании департамента, занимающегося жалобами и исками, были зачитаны слезные письма портовых рабочих, то благодаря купленным политикам, сразу, без обычных проволочек, была назначена ревизионная комиссия. Даже больше того – она прибыла в порт буквально на следующий день. При обычных чиновничьих проволочках эта комиссия должна была появиться в порту в лучшем случае через пару недель. Портовое начальство, не ожидавшее подобной оперативности от городских властей, только глазами захлопало от удивления, когда члены комиссии, отказавшись от банкета в их честь, сразу приступили к работе. Пока руководство порта, находясь в полном изумлении, пыталось понять, что происходит, Стаксель и майор, быстро сообразив, что к чему, кинулись за защитой к своим покровителям, но их хозяева были людьми, а не богами, а значит, им были нужны причины и время, а вот его мы им и не дали. А на следующий день к главе комиссии подошел человек и сказал, что совесть больше ему не позволяет молчать при виде столь наглого воровства, происходящего с попустительства портового начальства. Роль «честного» человека сыграл, как это было ни удивительно, один из охранников порта по имени Хью Кеннеди. Сумма, которую он потребовал за свою «честность», была по тем временам довольно внушительной. Триста долларов. Особенно, если учесть, что средняя недельная зарплата рабочего на заводе составляла от пятнадцати до двадцати долларов при одиннадцатичасовом рабочем дне. «Честный» охранник, рассказал о злодейских махинациях портовых чиновников, а в качестве доказательства указал на два склада. Они были вскрыты, и специалисты, приехавшие с комиссией, принялись проводить сверку накладных с находившимся там товаром. Но это было еще не все! В ту же ночь заполыхал один из двух складов. Охрана порта, а затем прибывший по вызову наряд полиции обнаружили связанного охранника и полыхавшие стены склада. Пожарные команды сумели потушить огонь только к утру. Срочно вызванные члены комиссии некоторое время осматривали кучу обгорелых досок и углей, после чего затребовали детективов из Главного управления. Не успели появиться в порту полицейские, как пронеслась новая весть: исчез майор, начальник охраны порта. Жена утверждала, что рано утром он уехал на работу. Департамент полиции, по просьбе властей, бросил на его поиски лучших детективов.

Газеты радостно затрубили о воровстве в порту, о таинственном бегстве начальника охраны, а некоторые прямо намекали, что за всем этим стоят городские власти. Отцам города все это очень не нравилось, поэтому они в свою очередь стали давить на полицию, чтобы та нашла настоящих преступников и предала их суду. Наша операция приближалась к своему завершению.

Майор, которого усердно искала вся полиция города, сейчас валялся в трюме одного из кораблей, плывущего к берегам Европы. Предварительно накачанный виски и опиумом он был продан в качестве матроса капитану одного из судов вербовщиком, который с удовольствием оказал такую любезность моим парням. После проверки ряда документов, а также недели допросов детективы пришли к выводу, что в порту орудовала крупная шайка воров, вследствие чего был арестован помощник начальника охраны, несколько его подчиненных и два таможенных чиновника.

«Следующим будет на очереди Стаксель. Если он, конечно, не полный кретин и сумеет воспользоваться шансом, который я ему предоставил, – думая так, я имел в виду начальника охраны, на которого можно было все свалить. – А он далеко не дурак, к тому же у него сильные покровители. Им ведь не хочется, чтобы он сел. Во-первых, потеря источника постоянного дохода, а во-вторых, он может начать трепать языком…»

Стук в дверь перебил мои мысли.

– Кто там?! – недовольно крикнул я. – Сказал же, меня не беспокоить!

– Босс! – в дверную щель просунулась голова Карла. – Тут Стаксель пришел. Плачет. Умоляет его принять.

– Даже так? Зови!

Вид Стакселя оставлял желать лучшего. Куда делся его напыщенный и холеный вид? Сейчас передо мной сидел не хозяин порта, а напуганный до полусмерти, весь в слезах и соплях, простой мужик. Несколько минут длилось молчание, во время которого я наслаждался униженным видом Стакселя, а тот сидел и униженно ждал моего решения.

– Не хочешь в тюрьму?

Стаксель отрицательно замотал головой, не имея возможности говорить из-за душивших его слез.

– Хочешь остаться в прежней должности? – теперь он закивал в знак согласия. – Хорошо. Останешься. Только теперь будешь работать на меня.

Поняв, что прощен, он оживился, на лицо вернулся румянец, глаза заблестели. Осмелившись на робкую улыбку, осторожно спросил:

– Господин Дилэни, не хочу выглядеть чрезмерно наглым, но на каких условиях мы будем работать?

– Тебя, считай, только что из тюрьмы вытащили, и ты сразу о деньгах! Некрасиво!

– Поймите меня правильно, господин Дилэни…

– Значит так, Стаксель, деловой ты наш, вся организация работы по-прежнему висит на тебе. За это ты будешь получать… пятьдесят процентов, – я пристально посмотрел на него, стараясь подметить хоть малейшее неудовольствие на его лице, но, к великому сожалению, так ничего и не обнаружил, а мне так хотелось врезать ему по роже. После повисшей паузы я продолжил: – Видишь, я не такой жадный, как некоторые из здесь присутствующих типов.

После двухчасовых переговоров, в которых были обговорены детали, Стаксель ушел.

Мне бы радоваться, а я чувствовал себя злым и разочарованным. Ведь я так жаждал мести.

«Вот гад! Снова выкрутился! Не дал ни малейшего повода! Уж какие я ему условия кабальные выставил! Хоть бы слово!.. Сука! Как бы я его отделал! Ох, как бы я его!..»

Теперь каждая партия нелегального товара, проходящего через порт, приносила нам прибыль в размере пятидесяти процентов от чистых продаж, и это не считая доли от партий контрабандного товара, доставляемого капитанами судов. Когда я приехал к Сержанту и рассказал о доходах, которые мы теперь будем иметь с порта, у того надолго отвисла челюсть от удивления.

– Столько?! – ошеломленно спросил он. – Матерь божья! Ну, воры, мать их! Это же…! Такие деньги!

Комиссия, выполнив поставленную перед ними задачу, свернула расследование. Полиция, со своей стороны, объявила во всеуслышание, что преступные действия шайки воров во главе с начальником охраны и его помощником пресечены. Все остались довольны. Городские власти показали, что благодаря четко поставленной работе комиссии была обнаружена крупная шайка воров. Полиция тоже была довольна, что сумела, наконец, продемонстрировать свое умение быстро раскрывать преступления. Газеты тоже получили свой кусок пирога, а мы, благодаря их статьям, получили своего человека на должность помощника начальника охраны порта. Газетчики, раструбив на всех углах о «честном поступке маленького человека, не побоявшегося сказать правду о сильных мира сего», дали нам возможность протолкнуть на это место Хью Кеннеди.

Так как портовая охрана подорвала к себе доверие в свете последних событий, я использовал момент и предложил торговцам и капитанам новый вид услуг – охрану наиболее ценных грузов своими людьми, чем нажил врага в лице нового начальника охраны. Но он был человек новый, не имевший ни влияния, ни поддержки, которой пользовался прежний начальник, а главное, теперь в порту все знали, «кто в доме хозяин». Так у меня появился новый источник дохода.


На улице дождь лил как из ведра, а в моем кабинете было тепло и уютно. За все время, проведенное мною в прошлом, только сейчас я мог сказать, что в какой-то мере доволен своим положением.

«Неплохо сработали. Да и противник…» – тут мои плавно текущие мысли были неожиданно прерваны стуком в дверь. Я знал, кто пришел, поэтому сразу крикнул:

– Заходи!

Вошел Карл в мокром плаще. Этот парень со временем стал для меня незаменимым помощником. На его плечах лежали все вопросы, связанные с работами в порту, находящимися под нашим контролем, если только те не касались экономических и финансовых вопросов, также он отвечал за мою охрану и прием посетителей. Он знал в порту всех, и все знали его. Он умел, когда надо, расположить к себе человека словом и кружкой пива, а когда надо – пустить в ход кулак.

– Я их устроил в старом пакгаузе, за двенадцатым доком. Там две печки и запас угля. Похоже, дождь надолго зарядил. Им будет лучше под нормальной крышей, чем в этом дырявом корпусе баркаса.

– Добро. Скинь дождевик и садись. Виски хочешь?

– Не откажусь, босс. У меня такое ощущение, что я отсырел до самых костей.

Этому разговору предшествовала история, которая началась с первых дней моего вступления в должность смотрящего за портом. Осматривая свои новые владения, мы наткнулись за территорией порта на старую пристань, где когда-то швартовались рыбачьи баркасы. Пакгаузы, где временно хранилась рыба, были давно растащены местными жителями, а сама пристань со временем сгнила и обвалилась. Очевидно, с тех же времен остался остов рыбацкого баркаса. Он лежал, наполовину вытащенный на берег, зияя черными провалами полусгнившей палубы. Рядом с баркасом валялось два десятка бочек. Увидев их в первый раз, я удивился: как это их не прибрал к рукам местный хозяйственный люд, но потом забыл о них, а вскоре и вовсе перестал обращать внимание до того дня, когда мне пришлось задержаться в порту до глубокой ночи. Садясь у ворот порта в наемный кэб, случайно бросил взгляд в сторону бывшей пристани и увидел там с десяток костров. Показал на них Карлу и сразу получил несколько неожиданный ответ: в обломках шхуны и в бочках живут малолетние беспризорники. Иногда их количество достигает нескольких десятков. Помявшись, добавил, что там видели даже детей пяти-шести лет.

– Пяти лет?! Мой бог! Это сейчас лето – тепло, а как зимой?

– Хорошо, если половина из них ее переживут. Обычно большая часть детей на зиму перебирается в город. Подвалы, котельные, канализация. Те, что остаются, не жильцы на белом свете.

Мне приходилось видеть много дикого и страшного в жизни, но картинка замерзающих на снегу маленьких детей заставила натурально передернуться, словно меня уже сейчас настиг порыв холодного зимнего ветра.

– Дьявол! Как же так?! А где их родители?!

– В основном это дети иммигрантов, прозябающих в нищете и живущих в трущобах. Родители просто не в состоянии их прокормить.

– Мать вашу! А эти… как их… приюты?!

– Что ты знаешь про приюты, Джон?! Ты жил там?! Они еще в сто раз хуже тюрьмы!

– Ты чего кипятишься?

– Я сам прожил в этом проклятом богом месте два года, пока не сбежал, – уже тоном ниже, сказал Карл. – Как только над нами там не измывались, даже вспоминать страшно.

Беды детей-беспризорников тронули меня, поэтому при следующей встрече с Сержантом я затронул эту тему. Я думал этот холодный и жестокий человек, которого мало трогали беды людей, просто пропустит мои слова мимо ушей, но тот неожиданно проявил интерес. Ободренный вниманием, я изложил ему свой план. Тот, немного подумав, дал добро. Идея состояла в наложении на некоторых лавочников и владельцев магазинов небольшой дополнительной дани в виде продуктов, а вот торговцам моя идея совсем не понравилась, но деваться было некуда. Теперь каждый вечер к старой пристани приходила подвода с несколькими ящиками. В них были мясо, хлеб, овощи. Правда, мясо по большей части представляли мясные обрезки и требуха, то же самое и с овощами, большая часть которых была изрядно подпорчена, но для живущих впроголодь детей это было вроде манны небесной. Со своей стороны, я организовал им дрова. Пару раз навещал их на старой пристани, а потом, закрутившись в вихре дел, переложил это дело на Карла, но если мне приходилось встречаться с кем-нибудь из маленьких оборвышей в районе порта, я обязательно давал тому пару мелких монет. При этом нередко мне приходил в голову Тим. Жив ли он? Несколько раз я спрашивал у беспризорников о нем, но никто из них так и не мог вспомнить похожего на него мальчика.

«Странно, что в этой жизни меня судьба постоянно сводит с детьми. Сначала Тим, теперь вот Луиза».

Мысли плавно перетекли на девочку. Сейчас она наслаждалась каникулами за городом, но завтра ее должны были привезти обратно в город. Когда стал вопрос о ее временном устройстве, моя квартирная хозяйка предложила девочке временно пожить у своей старшей сестры, имевшей собственную ферму. Дети фермерши выросли и разъехались, поэтому та будет только рада маленькой девочке. Единственной, кто остался недоволен подобным решением, была сама Луиза, но когда мы приехали на место и она увидела теленка с большими глупыми глазами, то по ее счастливому лицу я понял, что больших слез при нашем расставании не будет. За время ее отсутствия я нашел ей приличное заведение с полным пансионом, которое называлось «Универсальная школа для леди миссис Кролинг».

– Босс! Эй!

Я поднял недоумевающие глаза на Карла.

– Очнулся наконец. Я тебе говорю-говорю, а ты будто не слышишь.

– Теперь слышу. Говори.

– Ты знаешь, что на завтра назначена забастовка докеров?

– Знаю, – равнодушно ответил я.

– Наши докеры, похоже, решили присоединиться к ним.

– Их дело. Пусть не работают.

– Я бы не стал тебя по этому поводу беспокоить, босс, но дело в том, что наши работяги уже сегодня собираются передать тебе бумажку со своими требованиями. Тут еще у них, похоже, какая-то рабочая ячейка сформировалась.

Если бы подконтрольные нам бригады докеров решили завтра участвовать во всеобщей забастовке, я бы и слова не сказал. Это головная боль властей и полиции, но не моя, но то, что среди моих грузчиков появились социалисты… Да еще ячейка! К чертям! Я не собирался делить с кем-то влияние на грузчиков!

– А ты куда смотрел?! – я кинул злой взгляд на Карла.

Тот опустил глаза. Приподнятое настроение начало опускаться стремительными темпами.

«Не было печали, так черти накачали. О чем мне с ними говорить? Черт! Никогда не сталкивался с подобной проблемой!»

– Когда?!

– В обед.

Толпа – около пятидесяти здоровенных мужиков – портовых докеров стояла напротив меня, обжигая злобными взглядами, а у меня за плечами стояло только четверо моих людей во главе с Карлом, которым было не по себе, впрочем, как и мне. Нетрудно было представить, что с нами будет, если толпа решит на нас броситься. Чуть поодаль от грузчиков стояло четверо бригадиров с вытянутыми от испуга физиономиями. Я скользнул по ним свирепым взглядом.

«Я вам припомню этот бунт, уроды!»

– Говорите, что вам надо?!

Я знал, что им надо, но просто так стоять и молчать под злыми взглядами полусотни человек было довольно неуютно. Толпа всколыхнулась, расступилась, пропустив в первый ряд троих человек. Стоявший посредине крупный, широкий в кости, парень, с копной пшеничных волос, согласно информации Карла являлся организатором рабочей ячейки. По иронии судьбы, он оказался моим соотечественником. Павел был единственным русским среди интернационального состава грузчиков. Без семьи. Иммигрировал в Америку из России около полутора лет назад. Грамотный, довольно быстро овладел английским. Имея хорошо подвешенный язык, быстро стал неформальным лидером среди докеров. Карл, в свое время, предложил ему место бригадира, но тот отказался. Был народовольцем, за пропаганду и сопротивление жандармам при аресте его сослали в Сибирь, под надзор полиции. Бежал, долго скитался, пока не оказался на пароходе, идущем в Америку. Здесь примкнул к местному рабочему движению.

– На завтра назначена всеобщая забастовка докеров! Мы собираемся показать всем силу рабочего класса! Я не сомневаюсь, что настанет день!..

– Хватит болтать языком, Павлик Морозов, – я перешел на русский язык. – Подобного дерьма я наслышался в своей жизни столько, что тебе и не снилось! Так что не трать мое время попусту!

– Ты меня с кем-то путаешь. Я не Морозов, – удивленный и сбитый с толку неожиданно раздавшейся родной речью, социалист неожиданно сам для себя перешел на русский язык.

– Пусть не Морозов, а Сидоров, какая мне разница! Не сбивай людей с толку! Им детей кормить надо, а ты своим равенством и братством!..

– Ты не собьешь меня с пути борьбы!! Меня не запугали царские жандармы…!! – теперь он снова кричал на английском языке. – Тебе, наемнику капитала!!.

От его речей попахивало партийными съездами, пятилетками и пионерами, салютующими перед мавзолеем на Красной площади. Всем тем, что делало из людей марионеток, тупо шагающих под красным знаменем в «светлое» будущее. Неожиданно возникшее чувство отвращения к этому оракулу человеческого счастья заставило меня на какой-то миг выйти из себя:

– Хорош глотку рвать, дерьмократ!! Хватит, наслушался!! Пошли все на работу!! Или хотите работать вахтовым методом?!

Народ опешил от непонятных слов, замерев в недоумении и тревоге. Основная масса находившихся здесь грузчиков были людьми, стоявшими далеко от политики. Все они в основном пришли сюда из чувства мужской солидарности, простого любопытства и из-за того, что все идут, типа «все пошли – пошел и я». Только сейчас, видя, как разворачиваются события, эти люди начали понимать, в какое дело они ввязались. Уже сейчас на их лицах можно было прочитать выражение: «Какой я был дурак, что поддался уговорам прийти сюда».

– Вижу, не понимаете?! Ха! Сейчас поймете!! Месяц работаете, а потом вместо вас набираю других!! Новых!! Устраивает?!!

После моих слов на лицах грузчиков появился страх, а в глазах смятение, зато у апологета новой веры глаза запылали огнем фанатизма. Оглянувшись на понурую толпу, он крикнул:

– Не бойтесь, друзья!!! Он один, а нас много!! Встаньте плечом к плечу, товарищи!! Мы несокрушимы, когда едины!!

Но, получив в ответ вместо ожидаемого одобрительного рева толпы пару нерешительных выкриков из задних рядов, понял, что если сейчас ничего не предпринять, то эти люди отступятся от него, оставив одного. Ведь он столько времени боролся за их сознание! И чтобы вот так, в одно мгновение… Отбросив растерянность и колебания, расправив плечи, он решительно зашагал ко мне. Подойдя, сначала начал давить на меня взглядом, когда не вышло, крикнул громко и четко, явно работая на публику:

– Дилэни!! Ты должен выслушать требования рабочего класса!! – После чего, достав из-за пазухи сложенный вчетверо листок бумаги, он начал его разворачивать, но, не успев это сделать, как в следующую секунду его рука с зажатой в ней бумажкой с требованиями оказалась в тисках болевого приема. Вывернув руку до предела, я заставил стать его на колени и уже был готов ткнуть его лицом в землю, как он, хрипя и задыхаясь, заорал:

– Будущее за нами!! Мы выкосим вас, кровососов, как сорную траву!! Борьба только…

Лучше бы он этого не говорил. Я собирался его только унизить, но, услышав пророческие слова, у меня внутри словно все перевернулось. Хруст сломанной кости заглушил вопль боли. Толпа, до этого стоявшая неподвижно, вздрогнула и подалась назад. Только теперь я понял, что сломал народовольцу руку. Со мной уже давно не случалось, чтобы чувства брали вверх над разумом в критической ситуации. А тут… Я был ошеломлен случившимся, наверно, не менее чем народоволец. Все вокруг замерли. Вдруг от толпы оторвался человек, сделал шаг и прыгнул. Солнце сверкнуло на лезвии ножа. Мгновенно сработали боевые рефлексы. Блок. Захват. Новый крик боли. Как только тот оказался на земле, я с силой опустил каблук на руку с зажатым в ней ножом. Не балуй! Под хруст костей и дикий вопль шагнул вперед.

– У кого еще есть желание поговорить?!! – для выразительности своих слов я ударил несколько раз кулаком правой руки в открытую ладонь левой. – Как, в мою бытность, говорили некоторые ораторы: открыт для прямого и конструктивного диалога!! Ну!! Есть желающие?!!

Толпа подалась назад, хотя я стоял на месте. Я их понимал, потому что знал: нахожусь на гране срыва и был готов любого порвать на части, и люди это почувствовали. Прошла секунда, две… минута.

– Нет желающих! Очень хорошо! Значит, будем работать?!

– Да. Будем. Это все Павел. Мы что… – после секундного затишья вразнобой ответили тихие и тусклые голоса из толпы.

– С вами все ясно! Исправились! Теперь вы, господа хорошие!! – я резко обернулся в сторону бригадиров. – Как вы допустили такое?!!

Взгляды всех четверых опустились в землю.

– Смотреть в глаза, твари!! По правде говоря, гнать мне вас надо в шею, всех четверых! Уроды! Бездельники! Но я человек справедливый и даю вам шанс. Каждый из вас сейчас подойдет к толпе, ткнет пальцем и выберет одного человека, который, по его мнению, является одним из зачинщиков бунта. Это ваш шанс остаться в бригадирах. Начали! Сивый!

Коренастый мужик по кличке Сивый явно когда-то сидел в тюрьме. Вечно полупьяный, большой любитель подраться и выпить, в то же время он умел заставить людей работать. Не раздумывая, сделал несколько шагов к толпе и ткнул грязным пальцем в грудь грузчика по имени Барт, который входил в троицу социалистов. Тот вскинулся, сжав кулаки, но когда до него дошло, что случилось, сразу сник. Сивый оглянулся на меня для утверждения приговора, а после моего кивка вернулся на свое место. С двумя другими бригадирами тоже все решилось просто. Они без колебаний решились на предательство, лишь бы не потерять теплое местечко. Меня беспокоил только Дикки. Тот парень, который приютил меня, а потом привел сюда, в порт. Я не забыл этого и, как только стал боссом, назначил его бригадиром. О чем впоследствии не раз жалел. При его мягком и уступчивом характере грузчики просто вили из него веревки, выторговывая для себя всякие поблажки. Я разговаривал с ним на эту тему пару раз, он обещал, но все шло по-прежнему. Это испытание было явно не для его характера, и он прекрасно понимал это, поэтому шел, словно на казнь. Подойдя, минуту стоял, вглядываясь в лица людей, словно видел впервые. Медленно поднял руку, но сразу резко опустил. Я уже знал, что сейчас произойдет. Так оно и случилось. Неожиданно для толпы, но не для меня, он развернулся ко мне.

– Слагаю с себя обязанности бригадира, – он сказал это тихо, но твердо, глядя при этом мне в глаза.

В толпе тут же побежали шепотки. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, затем я сказал:

– Свой выбор ты сделал сам. Выбирай бригаду, в которой будешь работать. Свободен!

После чего, повернувшись к толпе, сказал:

– Говорю один раз! Еще раз подобное повторится – вышибу вон! Не одного! Всю бригаду, в которой работал зачинщик!

– Теперь вы! – я бросил косой взгляд на троицу бригадиров. Эти, единственные из всех, выглядели в какой-то мере счастливыми. – Сегодня будете работать наравне со всеми! В поте лица! Костыль, гони эту толпу бездельников на работу! Карл! Убери этих революционеров с глаз долой! Но не ломать! Хватит с них!

Толпа, дружно развернувшись, торопливо зашагала к причалам. Некоторые из них оглядывались, но осторожно, украдкой, а заметив, что я смотрю им вслед, отворачивались и прибавляли шаг. Угрызений совести по поводу того, что сделал, я не чувствовал, как и особой радости по случаю победы. Наверное, потому, что ее не было. Просто сработал один из основных законов этого времени «кто сильный – тот и прав», и толпа подчинилась силе. Зато с бригадирами получилось как нельзя лучше. Я повязал их, пусть не кровью, так подлостью, сделал из них псов, верных хозяину, которые не дадут сбиться стаду с пути.


Я пришел в пансионат к одиннадцати часам, так как утро воскресенья воспитанницы «Универсальной школы» проводили в церкви, где слушали проповедь, ставили свечи и превозносили свои детские молитвы к Богу, потом становясь в пары, чинно возвращались, переодевались, после чего их отпускали домой, в семью. Прозвенели удары гонга. Один, второй, третий – и большой дом наполнился звонким смехом, визгом, веселыми детскими криками. Луиза выбежала ко мне в толпе торопящихся воспитанниц, старавшихся не упустить ни одной минуты из их короткого отпуска, и как всегда бросилась мне на грудь, но сегодня в детском порыве было нечто, отличающее от обычного проявления детской радости при моем появлении. Я умел отличать подобные отклонения, как золото от бронзы, но мой опыт касался перепадов настроения взрослых женщин, но не маленьких девочек. Тут она не раз и не два ставила меня в тупик. Нет, не капризами, а своеобразными взглядами на мир, на людей, на меня. Вот и сейчас я чувствовал, что она расстроена, правда, пыталась скрыть это, но неловко, по-детски. Хотя она жила в пансионе уже почти два месяца, каждый раз мы уходили под градом любопытных взглядов и перешептывания за нашей спиной. Мужчина-опекун и девочка со шрамом на лице – кто эта странная парочка? Чтобы не давать еще больше поводов для досужих домыслов, я не стал ее расспрашивать, что случилось, прямо сейчас. Как только мы вышли, я по привычке посмотрел на небо, так как расписание наших воскресных прогулок во многом зависело от погоды. При хорошей погоде, как сегодня, мы старались проводить время на свежем воздухе, а где это лучше сделать, как не в центральном парке, изобилующем аллеями, фонтанами, статуями и возможностью для ребенка всласть побегать. Покосился на Луизу, но солнышко и свобода ее, похоже, сегодня не радовали. Подойдя к краю дороги, подозвал кэб, затем спросил ее:

– В кафе-кондитерскую?

Это было у нас своего рода традицией. Не поднимая глаз, она кивнула головой. Усевшись в экипаж, только я открыл рот, как глаза Луизы стали наполняться слезами. Она пыталась их сдержать, но это у нее плохо получалось, поэтому она просто закрыла лицо ладошками.

– Мы же друзья, Луиза. Ведь так?

Она быстро кивнула, не отрывая рук от лица.

– Расскажи, что у тебя случилось. Ты же знаешь, я сделаю для тебя все, что в моих силах.

С трудом сдерживая слезы, она сказала дрожащим голосом:

– Джек, почему люди бывают такими плохими?

– Гм… Ну, наверное, оттого, что их плохо воспитывали… родители. Не привили им… любовь к ближнему.

– Ты прав, но, как говорит мисс Картрайт, это касается бедных людей. Им нужно все дни напролет трудиться и времени на воспитание детей не хватает, поэтому их дети постоянно на улице, где перенимают плохие привычки взрослых.

Сейчас ее голосок не дрожал. Она четко и звонко произносила фразы, как хорошо заученный урок.

– Скажи мисс Картрайт, что она умная и хорошо тебя учит.

– Ты знаешь, Джек, она очень красивая. Она только вторую неделю у нас работает, а все девочки уже успели в нее влюбиться. У нее такая милая шляпка с букетиком синеньких незабудок! Прямо прелесть! А какая лента!..

Я слушал ее вполуха и тихо радовался мгновенно высохшим слезам, но, как оказалось, моя радость оказалась преждевременной.

– …но почему богатые девочки бывают такими злыми?

– Э-э… что за девочки?

– Сестры Моррисон. Агата и Паула. Они со вторника у нас появились и сразу начали меня дразнить, а теперь и другие девочки меня дразнят.

Ее глаза снова наполнились слезами. Я глубоко вздохнул. Ну, как тут можно помочь?

– Послушай, малышка, я обязательно поговорю с миссис Кролинг. Если не сегодня, то завтра обязательно.

– А это не будет выглядеть так, будто я жалуюсь на девочек?

«Черт! Конечно! Но что я еще могу сделать? Хотя нет, могу. Поговорить с их отцом».

– Слушай, а давай, я поговорю с их отцом? Как идея?

– Тебя даже на порог не пустят. Он очень богатый. Сестры хвастались, что них два выезда, а слуг не сосчитать. Еще у него много магазинов и… что-то еще. Уже и не помню.

После прогулки, проводив Луизу до парадной двери и поцеловав на прощание, я некоторое время стоял, задумавшись. Фамилию Моррисона я прекрасно знал, как и сеть «Универсальных магазинов Моррисона». Знал также, что он подвизается в политике и очень богатый человек, чье состояние превышает полмиллиона долларов. Девочка права, к такому человеку просто так не попадешь, а если и получится, то когда узнают, с чем пришел, просто укажут на дверь, и никакой моей крутости не хватит, чтобы сладить с таким богатым и влиятельным человеком. Это не Стаксель, «вор в законе», с которым можно было схватиться на равных, но что-то надо было делать, поэтому прямо с утра я поехал в «Универсальную школу» для разговора с миссис Кролинг. Как только она услышала, с чем я приехал, то пообещала, что поговорит с девочками, но при этом дала понять, что если ей придется выбирать между мной и Моррисоном, она предпочтет богача. Откланявшись, я вышел в коридор. С минуту стоял, думая о том, что мне следует предпринять дальше, затем пришла мысль повидаться с Луизой, но сразу исчезла, так как я вовремя вспомнил, что все утро до самого обеда отводится под занятия. Только я начал спускаться по широкой лестнице, как неожиданно услышал невнятный разговор, но, судя по резким голосам, он больше напоминал ссору мужчины и женщины. Неожиданно он резко оборвался, после чего послышался звонкий цокот женских каблучков.

Не успел я спуститься на несколько ступенек, как впереди затопали тяжелые мужские шаги. Сходя с последнего лестничного пролета, я еще успел зацепить краем глаза мужскую фигуру в проеме открытой двери. Это был высокий, подтянутый мужчина в отлично сшитом костюме. Я уже направился вслед за ним к выходу, как неожиданно обратил внимание, что на месте Анабель, женщины – швейцара, сидит другая женщина в обычной униформе служительниц школы – темно-синее платье и белый фартук с оборками. Густые темные волосы с проседью и морщинистое лицо говорили о том, что ей далеко за шестьдесят. Проходя мимо столика, я вежливо кивнул ей, а в ответ раздалось нечто невнятное. Думая, что она обращается ко мне, остановился, но уже в следующую секунду понял, что ошибся, женщина настолько глубоко погрузилась в себя, что, забывшись, произносила некоторые из своих мыслей вслух.

– Грязный мормон… Исчадие ада… Почему Господь так несправедлив? Моя бедная сестра… Славная девочка…

Поставив мысленно диагноз: «Старушка не дружит с головой», – я собрался уже уходить, как неожиданно наверху зашумели детские голоса. Служительница, очнувшись, неожиданно для себя вдруг обнаружила стоящего перед столиком мужчину. Ее лицо приняло виноватое выражение:

– Ради бога, сэр, извините меня. Я… я задумалась и не заметила вас. Вы что-то хотели спросить?

Теперь мне, в свою очередь, стало неловко, и я спросил первое, что пришло в голову:

– Кто этот мужчина, который недавно вышел?

По ее лицу скользнула гримаса гадливости:

– Моррисон, сэр. Это все, что вы хотели узнать, сэр?

«Моррисон. Это его она мормоном обозвала? Уже интересно. А если напрямую спросить?»

Только я открыл рот, как за моей спиной раздался быстрый топот женских каблуков и звонкий голос:

– Это мистер Дилэни, Марта. Он приходил к миссис Кролинг. Спасибо, что заменила меня.

Марта встала и, ни слова не говоря, скрылась в глубине коридора, а на ее место села дородная миссис Анабель. Пару раз, когда мне приходилось ждать Луизу, я разговаривал с ней, но после того как обнаружил, что она еще та болтушка, старался общаться с ней исключительно только двумя словами: «Здравствуй и прощай», но сейчас ее болтливость была мне на руку. Хватило одного вопроса, после чего ее длинный язык не нужно было подгонять.

Трагедия этой женщины была обычной для этой Америки, но для меня она показалась дикой. Семья Марты жила на Западе в районе Большого Соленого озера, пока там не появились мормоны. Размеренная жизнь фермеров была сломана в одно мгновение, после того, как они отказались присоединиться к секте. Сначала им было приказано убираться с родных мест, а когда отец Марты отказался это сделать, «ангелы-разрушители», так назывались военизированные отряды мормонов, напали на их дом. Ее отец, мать и брат погибли, а ее вместе с сестрой забрали, после чего насильно выдали замуж. Она прожила среди них два года, но после того, как ее первенец умер, решилась на побег со своей младшей сестрой. Когда погоня стала их настигать, они в страхе разбежались в разные стороны. Марте удалось убежать, но что произошло с сестрой, она не знает. Долго бродяжничала, работала прачкой, посудомойкой, кухаркой, пока не попала в Нью-Йорк и не устроилась на работу в школе. Узнав все это, я вежливо попрощался с женщиной.

«Моррисон – мормон. Что из этого? Даже если он убил отца или брата Марты, никакой суд не возьмется его осудить из-за давности лет. А жаль. Судя по всему, та еще сволочь. Даже если суд состоится, он наймет свору адвокатов и выкрутится, а затем смешает меня с дерьмом. Наверное, мне будет проще перевести Луизу в другой пансион, чем связываться с этим ублюдком».

Жизнь, несмотря на досадные мелочи, постепенно налаживалась. Случилась пара стычек с ирландцами, которые никак не могли успокоиться, но после того как мои рейнджеры устроили на них самую настоящую охоту по всем правилам партизанской войны, до них дошло, что связываться со мною лучше не стоит. Потом была кровавая разборка с шайкой приезжих воров, которые с ходу принялись за дело, не поинтересовавшись моей репутацией. Когда они поняли, в чем состояла их ошибка, было уже поздно. Две группы под руководством Тома Уилкса и Джима Харда, а также портовая команда Томми Паркера были отлично вышколены и хорошо делали свою работу. Все незаконные операции, имевшие место в порту, теперь находились под моим полным контролем. Это были большие деньги, но их нужно было делить с кучей народа, начиная от начальника порта и капитана полиции, в чьем ведении находился наш район, кончая долей, которая шла на банду и лично в карман Сержанту, но так как я контролировал все финансовые потоки лично, то себя тоже не забывал.

Я переселился в хороший район и жил теперь в трехкомнатной квартире с ванной. Обедал в лучших ресторанах города. Да, я достиг многого с того момента, когда вышел из тюремных ворот без цента в кармане, но до сих пор не считал, что это мой предел, к тому же меня не прельщала роль бандитского лейтенанта. Даже теперь, когда мы упрочили свое положение среди бандитских группировок и сами стали представлять реальную угрозу для своих соседей, я полагал, что не время почивать на лаврах, надо сливать криминал с бизнесом, наподобие будущей итальянской мафии. Несколько раз пытался заговорить с Сэмом на эту тему, но тот даже слышать не хотел ни о каких новшествах. Мне же подобное примитивное существование, основанное на тупом вышибании денег, уже стояло поперек горла.

Вместе с легендами о покорителях Запада в народе ходили чудесные истории о том, как простой человек из низов может стать невероятно богатым. Вся Америка того времени знала такие фамилии, как Астор, Вандербильт, Ротшильд. Как они начинали с нескольких долларов и благодаря своему уму, практичности и сметливости стали мультимиллионерами. Мне не приходилось знать их лично, так как не знал, сколько правды в этих историях, но зато хорошо видел, как растут состояния торговцев, имеющих конторы и офисы в кварталах, примыкающих к Южной улице, лежащей недалеко от порта. Мои попытки наладить с некоторыми из них партнерские отношения натыкались каждый раз на завуалированный отказ, как только они узнавали, кто я на самом деле, а навязывать себя силой мне было самому противно. Несмотря на подобные неудачи, я не прекращал попыток наладить свой бизнес, одновременно приглядываясь и изучая методы ведения торговли местных коммерсантов. Часть из них работала с постоянными партнерами и товаром, другие же работали на так называемом «перехвате», который состоял из следующих действий. К кораблю, только что пришедшему и ставшему на рейд, тут же неслись лодки с торговцами. Последующий разговор – торговлю на борту корабля – можно приблизительно изложить в таком диалоге.

– Сколько у вас стоит этот мешок с дерьмом? – интересовался торговец, едва перебравшись с лодки на борт судна.

– Какое же это дерьмо! – возмущался капитан торгового судна, пунцовея на глазах. – Это же английская шерсть самой пикантной выделки.

– Какой – такой выделки дерьмо? – кривясь в ухмылке, спрашивал торговец.

– А ну, иди отсюда! – начинал ему угрожать моряк, уже лиловый от злости.

– Возьму за… – предлагал сухопутный торговец. – Лучшей цены не найдешь, а то тут такие крутые бандиты в порту появились, что – ого-го!

Моряк старался не прислушиваться, но, будучи опытным человеком, знал, что доля правды в словах сухопутного торгаша есть.

– Да, еще и пошлину платить, – продолжал уговаривать торговец. – А тут – раз, два и дело в шляпе.

Такие случаи были не редкость, когда товар моряки продавали, не заходя в нью-йоркский порт.

Но в один прекрасный день все изменилось, когда ко мне в офис ввалился Сиплый в компании с одним из капитанов торгового судна. Оба были навеселе, а значит, довольны собой и жизнью, но как оказалось, спустя некоторое время, в отношении капитана, я поспешил с выводами.

– Джек, позволь тебе представить моего старинного друга, Генри Джеймса! Моряк, таких еще поискать надо! Только вчера стал на рейде. Работает на одну английскую торговую компанию.

Я уже собирался гнать их в шею, но как только услышал про торговую компанию, сразу передумал.

– Как насчет того, чтобы продолжить веселье?! – с этими словами я выставил на стол бутылку хорошего виски.

После короткого знакомства и изложения последних новостей капитан, в достаточной степени подогретый виски, стал сетовать на жадность местных торговцев. Держат цену, не дают купцам из других городов торговать наравне с ними. Ведь торговцу из Чикаго или Филадельфии товар можно было продать чуть дороже, а закупить у них – чуть дешевле. От этих «чуть» в речи капитана меня стал разбирать смех, потому что кому как не мне знать, что местные торговцы на каждом долларе имеют от сорока до шестидесяти центов прибыли. А капитан все продолжал жаловаться:

– У меня двоюродный брат живет в Чикаго. Очень богатый торговец. Имеет несколько магазинов и складов. Торгует оптом и в розницу. Он был бы рад работать с торговыми компаниями за океаном, но нью-йоркские крысы – торговцы заявили ему, что торговать он будет только через них и никак иначе. И по их расценкам. Ты скажи мне, Джек, где справедливость?!

– Почему бы твоему брату и тебе не начать работать со мной?

– А ты какую компанию представляешь, Джек?!

Я глянул на Сиплого, тот отрицательно качнул головой, дескать, не говорил, кто ты. Я посмотрел на пунцового от выпитого виски капитана и выдал ему напрямик:

– Я местный босс. Джон Непомнящий Родства.

До этого вольготно развалившийся в кресле капитан сразу подобрался и попытался сообразить, что может стоять за подобным предложением. В глазах торговцев и капитанов я был главарем портовой банды, вымогателем и убийцей, что никак не соответствовало имиджу честного торговца. Правда, делая предложение, я исходил из того, что этот капитан дружок Сиплого, а значит, нашего поля ягода.

– Э-э… Тут надо… подумать. Посоветоваться. Точно. Посоветоваться!

Реакция капитана меня не удивила. Я уже был готов приплюсовать эту попытку к своим остальным неудачам, как взревел обиженный Сиплый, видя недоверие старинного приятеля к своему боссу.

– Генри, морской бродяга, ты нам не веришь?!! Мне, который тебе жизнь спас!! Если так, ты мне не друг!!

Капитан несколько секунд смотрел на своего возмущенного товарища, после чего залихватски махнул рукой:

– Рискну, парни! Будь, что будет!

Торговый союз мы скрепили второй бутылкой виски. Как ни странно, с двоюродным братом капитана и двумя его партнерами по бизнесу, которые в это время находились в Нью-Йорке, мне удалось быстро найти общий язык, а когда они узнали об условиях, на которых предлагалось сотрудничество, то тут же были отброшены последние сомнения. При виде оживившихся и начавших уже подсчитывать свои барыши торговцев, я усмехнулся про себя, переиначив широко известный в будущем слоган: «Человеческая жадность – двигатель торговли».

Около четверти товара поставил я, остальной товар нашелся на складе его двоюродного братца, находившегося в Нью-Йорке, а еще через четыре дня корабль капитана Джеймса был загружен и отправлен в обратный путь. Эту сделку сочли удачной все, но больше всех радовался я: «Начало положено! А там посмотрим».


Глава 8

Мормоны – это члены секты под названием «Церковь Иисуса Христа святых наших дней», основанной Джозефом Смитом 6 апреля 1830 года в Ла-Фейетте (штат Нью-Йорк). Их вера основана на том, что после смерти Христа нечестивые люди преследовали апостолов и убили многих из них, после чего истинное учение по прошествии времени исказилось. После смерти основателя в 1844 году секта утвердила в качестве временно руководящего органа церковный Совет двенадцати апостолов, возглавлявшийся Брайямом Янгом. Согласно историческим документам, вследствие гонений на них, мормоны были изгнаны из штатов Среднего Запада (Миссури, а затем Иллинойса) и в 1846–1848 годах переселились в пустынные земли, ныне территория современного штата Юта, где основали город Солт-Лейк-Сити. Отличительными чертами секты от ряда других подобных организаций являлось многоженство и создание вооруженных формирований под названием «Ангелы-разрушители».

* * *

В толпе, среди торопящихся по своим делам людей, сновали юркие мальчишки с пачками газет, крича во все горло. Торговцы и торговки с тележками-лотками криками зазывали покупателей, расхваливая товар. Цокот копыт и стук колес, грохотавшие по булыжной мостовой, дополняли звуковую гамму большого города, а яркие краски, такие, как желтый шарабан или светло-зеленое пальто молодой женщины, в какой-то мере скрашивали сизый оттенок ползующих по небу осенних туч. Жизнь большого города шумела и бурлила по другую сторону стекла витрины итальянского ресторанчика, в котором я частенько завтракал. Мне нравилось следить за суматошной городской жизнью, не думая ни о чем. Уже позже, когда я сам выйду на улицу и начну думать о множестве дел, которые мне будет нужно переделать, мне будет не до пустого любопытства. Я неспешно ел, когда очередной раз прозвенел колокольчик у входной двери, оповещая о повом посетителе. Повернув на звук голову, я встретился глазами с вошедшим мужчиной, и настроение сразу испортилось. Увидев меня, тот сразу направился в мою сторону, но не успел остановиться у моего стола, как Карл, сидевший у двери, начал вставать. Жестом усадил телохранителя обратно, после чего кивком головы предложил сесть незваному гостю. Мы не стали здороваться, потому что оба презирали друг друга. В его глазах я был бандитом и рэкетиром, в моих – он был таким же, только одетым в полицейский мундир, впрочем, это не мешало нам оказывать друг другу услуги. Я вернулся к еде, а сержант крикнул, чуть повернув голову в сторону стойки:

– Кофе!

Пока ему несли кофе, я быстро доел свой завтрак и стал осторожно прихлебывать горячий чай. Одетый в темно-коричневый костюм из твида, с холеными усами и бакенбардами, сержант сейчас выглядел зажиточным торговцем или старшим клерком какой-нибудь юридической конторы, но никак не полицейским. Сержант Генри Маклин имел холодный ум и жестокое сердце, знал все темные закоулки человеческой души и все подлые уловки уголовного мира. Он считал, что стоит на страже закона, но при этом брать взятки не считал для себя позором. Очистить у пьяного мастерового карманы он не позволил бы себе никогда в жизни, зато выследить и прижать в темном переулке воришку после дела, а после заставить поделиться с ним добычей – это всегда пожалуйста.

Допив чай, я достал деньги, чтобы расплатиться, и только тут сержант соизволил открыть рот:

– Кофе здесь хорош, но я приехал не ради него, Джек. У меня к тебе разговор…

Я, молча, посмотрел на него.

– Почему ты не удивлен, парень? Сам Генри Маклин приехал к тебе через полгорода, потратившись на извозчика, а ты смотришь на меня…

– Доллара тебе хватит покрыть издержки, Маклин? – перебил я его. – А лучше, давай я тебе пятерку дам, чтобы ты от меня сразу отстал. Пойдет?

– Ты же знаешь, Джек, я меньше двадцатки зараз не беру, – некоторое время он пристально смотрел на меня, в ожидании, как я прореагирую на его слова, и только после затянувшейся паузы хитро усмехнулся. – Я всегда знал, что ты жмот, Дилэни. Знаешь, как трудно в наше время прожить на зарплату полицейского?

– Мне известно, что помимо своей зарплаты ты в месяц имеешь триста – четыреста долларов навара. А теперь переходи к делу!

– Ты что-то слишком много знаешь, Дилэни. У умников вроде тебя…

– Излагай дело, сержант, – резко перебил я Маклина.

– Ишь ты как! Излагай! Слова у тебя какие-то слишком правильные, Джек Дилэни. И фразы правильно строишь, словно университет закончил. Надеюсь, ты не на адвоката учился. Не люблю их. Для меня они, что коты помойные. Так же как и вы все, уголовный сброд! Всех вас давить!.. Гм! К делу, так к делу. Ты ведь знаешь, что от нашего двенадцатого округа собирается баллотироваться один тип по фамилии Ван Дайм. Кортленд Ван Дайм. В свое время он женился на Агнессе Баронталь, вдове крупного виноторговца. Оба подошли к браку, как деловые люди. Он дал ей имя, ввел в высший свет, она ему – деньги. За пять лет брака они обзавелись двумя детьми. Кажется, живите и радуйтесь, а Ван Дайму все неймется. Полез в политику. Дальше – больше. К политическому капиталу решил денежный прибавить и стал помощником олдермена. Работал в комиссии по недвижимости, при этом неплохо нагрел руки, торгуя городской землей и выдавая лицензии на строительство. – По его лицу скользнула презрительная усмешка, которую обычно Маклин приберегал для меня, а теперь он удостоил ею городского советника. Вообще-то, меня мало интересовали высокая политика и работа городских властей, хотя я знал, как и любой житель Нью-Йорка, что это была одна большая банда, жирующая на государственных деньгах.

«Олдермены? Интересно, чем они занимаются?»

– Чем занимаются олдермены?

– Гм. Чем занимается Палата Олдерменов? Выдает и отзывает лицензии на различные виды деятельности. Может разрешить или запретить строительство. С ними согласовывается прокладка транспортных линий. Короче, всем. Несмотря на то, что олдермены не получают ни цента жалованья, через их руки проходят очень большие деньги, немалая часть которых оседает в их карманах, вот почему членами палаты становятся люди, обладающие хорошими связями в верхах. Такие как Ван Дайм. Вернемся к нему.

– Минуточку. Это ведь он возглавил комиссию, расследовавшую воровство в порту?

– Он. Он! Ему это так понравилось, что он пошел еще дальше. Требует от Главного полицейского управления создания комиссии, которая будет расследовать коррупцию и противоправную деятельность в рядах полиции. Причем не такую, которая собирается от случая к случаю, а на постоянной основе, а нам это очень не нравится. Очевидно, он забыл основной жизненный принцип: «Хорошо живешь сам, так, не мешай жить другому».

«Кому это нам? – мне очень хотелось спросить его об этом, но не стал, потому что видел, что сержант и так сильно нервничает, причем не из-за моих подначек. – Впрочем, он может не знать. Его вполне могли в «слепую» использовать».

– Этого типа надо скомпрометировать, – продолжил Маклин. – Да так, чтобы его в ближайшие десять лет не в одну комиссию не взяли.

– Гм… Почему я?

– У тебя, в отличие от большинства уголовников, есть немного мозгов.

Никак не отреагировав на сомнительный комплимент, я спросил:

– Как ты представляешь это себе, Маклин?

– Джек, мне нужен результат, а какой ты способ выберешь, решать тебе. Срок – месяц. Но хочу сразу предупредить: хоть малейший слушок пройдет о нашем разговоре – сильно пожалеешь. Ты меня знаешь, Джек, я свои слова на ветер не бросаю!

– Насчет угроз понял, а что я получу в качестве награды?

– Наше хорошее отношение, – это было сказано с наглой усмешкой и такой уверенностью в своем всесилии, что меня внутри всего передернуло.

«Отделать бы тебя урод, да так, чтобы ты на карачках полз до своего участка!»

– Вот даже как. Хорошо, Маклин, посмотрю, что тут можно сделать, – сказав, я встал и пошел к выходу.

Удивление, написанное на лице полицейского, было настолько явным, что не трудно было догадаться, не так он рассчитывал закончить этот разговор.


Из ресторана я поехал к Сержанту, а Карла послал за Бухгалтером. Пронырливый ум старого еврея частенько подмечал то, что ускользало от моего внимания. Сэм не любил слушать советов от посторонних лиц, кроме нескольких человек, которых числил в ближайших помощниках, но для Каца делал исключение, правда, только в редких случаях. Дождавшись Бухгалтера, я изложил им обоим суть задания, которое возложил на меня Маклин. Озадачив обоих, я подумал, что политик типа Ван Дайма очень даже пригодился бы в нашем хозяйстве. Ведь то, что политические партии тесно связаны с уголовным миром Нью-Йорка, ни для кого не было секретом. Бандиты обеспечивали политиков избирателями, громили избирательные пункты конкурентов, выполняли специальные заказы по запугиванию и устранению неугодных лиц. В свою очередь главари через политиков имели возможность влиять на приговоры, натравливать полицию или городские власти на конкурентов, поэтому я был не прочь обзавестись своим карманным политиком и не столько для решения насущных вопросов, сколько для поднятия и развития своего бизнеса. Найдя для себя в хитросплетениях людей и больших денег определенный интерес, я временами даже стал думать, что крупный бизнес чем-то напоминает мне мою прежнюю работу. По крайней мере, адреналина в крови мне и здесь хватало. К тому же бизнес в этом веке не требовал высшего экономического образования, сложных банковских операций, консультантов и экспертов по экономике, маркетингу и рекламе, валютных и сырьевых бирж. Правда, все это существовало, но еще в таком зачаточном состоянии, что мне самому нетрудно было вести дела торговой компании, имея пару специалистов, определенный капитал и поддержку городских властей. Хотя ни необходимого капитала, ни хорошей поддержки у меня пока не было, зато была идея. Она сформировалась у меня в голове, когда я случайно зашел в один из низкопробных баров, которых было множество в районе порта. Там продавали такую сивуху, что становилось дурно только от одного ее запаха. Если народ пьет даже такое, подумал я, то почему не наладить производство дешевого виски, тем более что мы контролировали большой кусок города, где с избытком хватало баров и ресторанов.

– Джек, я не знаю, что за человек Ван Дайм. Слышал только, что язык у него хорошо подвешен и связи есть, но я наведу о нем справки, – только я открыл рот, чтобы предупредить его об осторожности, как Сержант предупреждающе закивал головой. – Да знаю я, знаю. Очень осторожно. Бухгалтер, а ты что скажешь?

– Что тут скажешь? Политика – дело тонкое. И политики – тоже. Ван Дайма я видел в порту. Одет по последней парижской моде! Чтоб я так жил! Так нет же, как еврей, так обязательно бедный! К тому же от него пахнет, как от двух дамских парикмахерских вместе! Неспроста это! Не сомневаюсь, что девочки к нему так и льнут.

Поняв, к чему он клонит, сказал:

– Хорошо. Проверим его любовные связи. Больше ни у кого предложений нет?

– Джек, посади на хвост Дайму пару своих проныр, а там видно будет, – подвел итог Сержант. – С этим все или еще что?

– Не все, – сердито буркнул я, недовольный торопливостью Сержанта. – Непонятно, почему начальник двенадцатого участка, капитан полиции Майкл Баррет так заинтересован в этом деле?

– Почему? Интересный вопрос, – Кац почесал свой крючковатый нос, затем поглубже задвинул пенсне на переносицу. – Могу только предположить, что здесь замешана политика. Вы смотрите на меня и думаете: почему старый еврей вспомнил о политике? Так я вам скажу! От нашего округа помимо Ван Дайма собирается баллотироваться Томас Моррисон! Ему тоже хочется запустить руки по локоть в государственную казну, набить карманы золотом от продажи лицензий, дотаций и привилегий! Как я их понимаю! Почему одним все, а другим ничего! Каждый день спрашиваю Господа, а почему не я?! За что, Господи, мне на старости лет приходится унижаться каждый день из-за нескольких долларов?! Почему я всего лишь старый, больной еврей, а не…

– Хватит! Десять раз на день одно и то же! – прервал я его затянувшийся монолог. – Ты мне лучше скажи: Моррисон – это «Универсальные магазины Моррисона»?

Кац, нахмурившись, молчал, всем своим видом демонстрируя, что обиделся. И очень сильно.

– Ну! – подтолкнул его Сержант.

Кац недовольно пожевал губами и только потом недовольно буркнул:

– Он.

– Значит, Моррисон при помощи капитана решил убрать конкурента. Правильно, зачем тратить деньги на предвыборную борьбу, если можно убрать его таким способом! Умно, ничего не скажешь! – искренне восхитился Сержант.

Я уже переставал удивляться наглым аферам и махинациям, являвшимся естественными для этого века, но то, что этими жуликами восхищаются и ставят их в пример, как умных и изворотливых людей, никак не мог понять.

– Если это тот Моррисон, то, возможно, у меня кое-что на него есть, – сказал я, после чего рассказал о Марте и ее пока непонятной связи с Моррисоном.

– Мормон, да еще убийца, – с довольным видом заявил Кац, потирая сухонькие ладошки. – Это же какой процесс может быть! Бедная женщина против богатого мормона-убийцы! Обыватели Нью-Йорка будут в восторге! Под это дело нам еще будут нужны журналисты и хороший обвинитель с длинным языком. Процесс Моррисон, конечно, выиграет, а вот выборы проиграет!

Сержант опрокинул в себя стаканчик виски, сморщился, после чего сказал:

– Это же какая куча денег будет выброшена на ветер. И ради чего, Бухгалтер?

– Ой! Не могу поверить! Вы это меня спрашиваете? То мне рот затыкают… – но наткнувшись на мой взгляд, поспешил сменить тему. – Хоть я и не царь Соломон, но скажу вам умную мысль! Когда Моррисон станет пустым местом, капитану Баррету не будет смысла давить на мистера Дилэни. Это одно. Второе. Мы можем поставить это себе в заслугу перед Ван Даймом, а если при этом поймаем его на каком-нибудь неблаговидном деле, то я так думаю, он нам будем весьма благодарен. Это я вам говорю, Лазарь Кац!

– Держи карман шире! – сразу вступил с ним в спор Сержант. – Эти господа, как я сумел убедиться, работают с кем-то, только когда им выгодно, а начнешь на них давить, на тебя сразу обрушатся полиция, газеты, различные комиссии. Вы уж мне поверьте! Хотя мы представляем определенную силу в городе…

– Подожди, Сэм. А если не просто шантажировать его, а предложить ему сотрудничество, которое будет сулить ему большие барыши. Думаю, не устоит, станет с нами работать!

– Хм. Сотрудничество. Что ты под ним имеешь в виду?

– Подумать надо.

– Подумать надо, – передразнил меня Сержант. – Что ты можешь придумать?! У них уже все схвачено! И железные дороги, и биржа, и недвижимость – все давно уже в кармане!

– Не все, Сэм! Не все! – хотя еще рано было говорить о моей идее, но так или иначе этого разговора с Сержантом мне было не избежать. – Как ты посмотришь на то, чтобы производить виски самим. Пара винокуренных заводиков – и мы поставляем виски и джин в бары и рестораны района, который контролируем.

– Хм. Насчет виски – хорошая идея. Народ пил, пьет и будет пить. Так почему бы нам не стать у этого крана? Джек, ты голова! Что ты скажешь насчет идеи, Кац?

– Хорошая мысль. Это большие деньги, мистер Лански, а мое отношение к ним вам известно: чем их больше – тем лучше.

Через две недели после нашего совещания у Сержанта состоялся процесс, где Марта Дуган публично обвинила мормона Моррисона в убийстве своей семьи и похищении своей младшей сестры. Газетчики набросились на это дело, словно стервятники на труп. В течение трех дней заголовки будоражили умы обывателей, но только шум начал затихать, как вдруг его фамилия снова прозвучала, но теперь уже на одном из заседаний городского совета. При выступлении одного из членов комиссии по выявлению нарушений правил торговли, а также злостных неплательщиков налогов, неожиданно для многих была произнесена фамилия Моррисона, причем вместе с внушительной цифрой, указывающей, сколько тот недоплатил в городскую казну. Не успел владелец универсальных магазинов опомниться от неожиданного удара, как на его склады нагрянула комиссия в поисках нарушений и тут же не замедлила грянуть новая сенсация. На складах нашли большие партии контрабандного товара. Если до этого дня его адвокаты действовали довольно успешно, то сейчас они оказались бессильны, в результате чего их клиент был взят под стражу прямо в зале суда, правда, не проведя за решеткой и двенадцати часов, он вышел под залог в сумму пять тысяч долларов. Для газетчиков этот процесс стал подобно манне, падающей с неба. Некоторые газеты, пользуясь моментом и стараясь привлечь к себе больше внимания, приписали Моррисону такие «подвиги», наградили рядом таких гнусных привычек, что даже видавший виды Нью-Йорк содрогнулся, узнав, что за монстр скрывался под личиной уважаемого человека. Газеты буквально растоптали его, смешав с грязью. Высший свет и общество закрыли перед ним свои двери. Приемы, визиты, балы – теперь все для него и его семьи осталось в прошлом.


В воскресенье я прогуливался по фойе «Универсальной школы» в ожидании Луизы. Неделя выдалась нервная и тяжелая, и сейчас я предвкушал незатейливое, живое общение с девочкой. Именно поэтому по воскресеньям со мной никогда не было Карла. Основная масса воспитанниц в окружении родителей уже успела исчезнуть за парадной дверью, когда я увидел ее, медленно спускающуюся по лестнице. Вид у нее был, мягко скажем, расстроенный.

– Что, опять эти несносные сестры Моррисон? – я подскочил к ней, встревоженный.

– Нет, их еще позавчера мама забрала. Совсем, – уныло ответила она, глядя в пол, выложенный мозаичной плиткой.

– Ты себя плохо вела и тебя наказали?

– Джек, ты громила?

От ее вопроса у меня перехватило дыхание. К тому же ее детский, наивный взгляд, ожидавший ответа, сейчас, в данный момент, был для меня страшнее любой людской или божьей кары. Мысли заметались, как вспугнутая стая птиц.

«Она знает?! Откуда?! Кто ей мог сказать?!»

– Луиза, кто тебе это сказал? – спросил я ее, пытаясь выгадать время для придумывания подходящего ответа.

– Нет, Джек, ты мне сначала скажи, это правда или ложь?!

– Правда то, что я не громила. Клянусь!

– Ой, Джек! Я так рада! Извини, что подумала о тебе плохо! Вернее, я так не думала, просто девочкам как-то рассказала, что ты начальник над грузчиками в порту, а эти противные сестры Моррисон, чтобы мне досадить, всем рассказали, что в порту одни бандиты и громилы! Еще там есть Ходячая Смерть. Она ловит людей и хоронит их живыми в могилы! – меня после этих слов словно ведром холодной воды обдало. – Что ты на меня так смотришь, Джек? Я знаю, что нехорошо слушать страшные рассказы! Мне самой потом так страшно бывает! Так страшно! Эти сестры сами плохие девочки! Их отец вон какой плохой оказался! Джек, я так рада, что ты не громила!

Переведя дух, я посмотрел на Луизу. Она уже улыбалась, потому что все беды одним махом рассеял ее любимый Джек. Я выдавил из себя улыбку, при этом не испытывая никакой радости, а только облегчение, затем взял ее за руку, и мы пошли к двери. На улице было прохладно, но не было ветра и сияло солнце, поэтому мы решили поехать в парк. Прогуливаясь по пожухлой траве, покрытой ковром опавшей листвы, я слушал вполуха милую детскую болтовню, а сам думал о том, что я делаю и зачем. То, чем мне приходилось заниматься сейчас, как и в прежней жизни, было основано на силе, страхе и крови, но в то же время отличалось, как боевой нож спецназовца от заточки уголовника. Но ведь что главное у человека на жизненном пути? Какая-то определенная цель. Это могут быть дети, собственный дом… А у меня, как и прежде, дорога вела в никуда. Выжить на определенном этапе, а дальше уже и не заглядываешь. Да и к чему может привести такой путь? Только к очередному подвалу, в котором закончилась та моя жизнь. Нет, мне не хотелось такого конца, но при этом все последующие попытки понять, чего именно я хочу, постоянно заходили в тупик.

«Можно уйти в бизнес или уехать в Россию. Как-никак историческая родина. А что там? Начинать все с начала? А Луиза? Как она? – тут я с удивлением понял, что всем этим мыслям в немалой степени я обязан маленькой девочке, чья теплая ладошка сейчас лежала в моей руке. Прежняя работа и та жизнь, которую я вел, приучила заботиться только о себе, что стало моим кредо, но, забросив меня в прошлое, судьба решила исправить эту оплошность, заставляя меня постоянно о ком-то заботиться.

– Джек, я продрогла. Пойдем в наш ресторанчик?

– Идем, малышка. Согреемся, покушаем. Ты какой сок будешь пить сегодня?

Обсуждая и перебирая вслух вкусные блюда, мы отправились в небольшой ресторан, расположенный по соседству с парком. За веселым и непринужденным разговором, отдавая все внимание девочке, я не сильно смотрел на то, что делается вокруг меня, но вдруг неожиданно маленькая ладошка в моей руке дрогнула. Даже такой мелочи хватило, чтобы зазвучать внутреннему сигналу тревоги. Глаза тут же обежали пространство вокруг нас, а правая рука, тем временем, расстегнула верхнюю пуговицу пальто, чтобы облегчить доступ к потайному карману, где лежал маленький револьвер.

Впереди нас шли три молодых клерка или приказчика, в плохо скроенных, но с претензией на шик, легких пальто, залихватски поигрывая тросточками. Сзади чинно вышагивающую пожилую семейную пару обгоняла стайка хохочущих молоденьких девушек. По мостовой неслись кэбы, тащились омнибусы и грузовые фуры. Явной опасности, какой она должна быть в моем представлении, нигде не наблюдалось, и только теперь я проследил за взглядом Луизы. Она смотрела, не отрывая взгляда, на женщину и мужчину, стоявших на парковой аллее, рядом со скамейкой. Это было совсем недалеко от того места, где мы только что гуляли. Мужчина стоял ко мне спиной, держа женщину за руку. Мой взгляд уже пробегал по этой паре, когда я осматривался в поисках опасности.

«Что ее могло в них так заинтересовать?» – только я успел так подумать, как неожиданно получил ответ на свой вопрос:

– Джек, это мисс Картрайт.

– Ничего девоч… – начал я, но сразу вспомнил, что рядом Луиза. – Э-э… Я хотел сказать, она красивая, эта твоя учительница.

В следующую секунду на наших глазах разговор, до этого спокойный, начал перерастать в ссору. Женщина стала вырывать руку, а мужчина, не отпуская ее, схватил второй рукой за талию и притянул к себе, пытаясь поцеловать.

– Джек, миленький, пожалуйста… – Луизу просто трясло при виде надругательства над ее любимой учительницей. Она, по ее виду, очевидно, так понимала происходящее. Мне, честно говоря, не хотелось лезть в это дело, так как я считал, что подобные сцены не требуют вмешательства со стороны. Бой-френд пытается сорвать поцелуй у своей возлюбленной, а та решила пококетничать, изображая из себя недотрогу.

«Может, им так нравится проявлять свои чувства. Если бы захотела, то позвала на помощь».

Но молящий взгляд Луизы заставил меня пойти против своего нежелания вмешиваться. Недовольный тем, что иду на поводу у девочки, я строго сказал ей:

– Стой. Молчи. Не сходи с места.

Я был в трех шагах от них, когда молодая женщина обратилась ко мне за помощью:

– Сэр, пожалуйста! Я прошу вас помочь мне!

Большие серые глаза в сочетании с правильными и тонкими чертами превращали ее лицо в настоящее произведение искусства. Мне тоже захотелось подержать ее за талию.

«Почему она раньше не позвала на помощь? Ведь кругом полно народа».

Не успели прозвучать ее слова, как мужчина резко обернулся, продолжая держать молодую женщину в своих объятиях, и, увидев его лицо, я несколько опешил. Передо мной стоял Моррисон. Я его знал, так как присутствовал на одном из заседаний суда, а он, похоже, меня не знал. По крайней мере, в лицо.

«Кстати, насчет лица. По-моему он слишком сильно возбужден. А вот она… нет. Очевидно, я ошибся. Любовью здесь не пахнет. Тогда, в таком случае, что здесь происходит?»

– Что вам здесь нужно?!

– Для начала отпусти девушку, мистер, а потом можем и поговорить.

Его прямо передернуло от моих слов. Похоже, с нервами дела у него обстояли не важно, видно в связи с последними событиями, иначе никак нельзя было объяснить скоропалительность его дальнейших действий.

– Мерзавец! Я тебя сейчас проучу!!

Оттолкнув девушку, он перехватил трость, как дубинку, обеими руками, потом резко взмахнул ею, собираясь ударить меня ею сбоку. При этом он совершил самую распространенную ошибку, занеся ее слишком далеко назад и слишком низко. Когда трость пошла вперед, я находился на расстоянии шага от нее и, проследив движение по дуге, просто поймал ее обеими руками. Пройдя небольшое расстояние, трость просто не успела набрать скорость, и вместо мощного удара получился безобидный шлепок по ладоням. После чего вся сила, которую Моррисон пытался вложить в удар, обратилась против него. Развернувшись вместе с ним, я вывел его из равновесия, затем ударил его ногой по щиколотке, после чего, вырвав трость из рук, с силой нанес удар сбоку по его голове. Шляпа и Моррисон полетели в разные стороны.

«Черт! Тебе крупно повезло, петух гамбургский. Если бы не Луиза, ты бы у меня всю оставшуюся жизнь на лекарства работал».

Я бросил взгляд на девушку, ожидая ее объяснений.

– Мистер… – Так как я не спешил представиться, она продолжила: – Я вам очень благодарна. Ваш отважный поступок…

Тут ее речь оборвалась, а удивленный взгляд устремился через мое плечо. Оглядываться мне не было необходимости, так как быстрый топот маленьких ног мне был хорошо знаком. Девочка остановилась между мной и своей учительницей.

– Луиза! Как ты сюда попала?! Ты одна?! А где твой опекун?! – воскликнула девушка.

– Я не одна… А вы… – девочка еще не пришла в себя от произошедших на ее глазах событий. – Джек, ты такой…

– Все хорошо, моя маленькая. Разрешите представиться. Джек Дилэни. Опекун Луизы.

В это время Моррисон завозился на земле, потом с трудом сел, держась левой рукой за голову.

– Ох! Что… за черт!

Судя по его бледному и разом осунувшемуся лицу, ему было очень плохо.

– А что будет с ним?! Ему, похоже, плохо. Мы разве не должны помочь ему? – почти одновременно раздались голоса Луизы и мисс Картрайт.

– Почему бы и нет? Желание дамы – закон. Разве не так говорят рыцари своим дамам? – При этих словах я выразительно посмотрел в глаза мисс Картрайт. Ее глаза ответили мне вызовом, несмотря на то, что щеки начали пунцоветь:

– Вы не похожи на человека, читающего на ночь рыцарские романы, мистер Дилэни.

– Тут вы не правы, мисс, изящная литература мне не чужда, но давайте отложим этот разговор на потом, пока я не разберусь с вашим негодяем.

– Он не мой! – сейчас в ее голосе было полно возмущения.

– Хорошо. Спорить не буду. Не ваш, – говоря это, я подхватил Моррисона под мышки и поставил на ноги. После чего легонько подтолкнул по направлению к скамейке. Тот неуверенно, пошатываясь, сделал два шага и с трудом на нее сел. – Но то, что он негодяй, вы же не собираетесь отрицать, мисс Картрайт?

Ее глаза потемнели от гнева:

– Вы не можете так говорить о незнакомом вам человеке!

– Стоп! Как я не понял! Моррисон – ваш близкий друг! А это просто была милая размолвка любящих сердец!

– Я… Вы… Как вы смеете?!

Ее переполняли смущение и гнев. Я смотрел на ее горящие глаза, на бурно вздымающуюся высокую грудь, на маленькие кулачки, с силой сжимающие ремешок ридикюля, и любовался ею, и в этот самый миг раздавшийся тоненький голосок прервал наш бурный диалог:

– Джек, это папа Агаты и Паулы?

– Точно так, малышка. Мы сделали хорошее дело, теперь можем идти. Вон, у тебя даже носик посинел от холода. Все, нам надо в тепло. Вы с нами мисс Картрайт?

– Неужели вы думаете, что я брошу человека в беспомощном состоянии? – Ее голос должен был негодовать по поводу моей бесчувственности, но почему-то именно этого чувства в нем не ощущалось. Только растерянность. Похоже, она никак не могла решить, как себя вести по отношению ко мне.

– Взгляд мутный. Лицо бледное. Диагноз: сотрясение мозга, – я изложил вывод с безапелляционным видом знающего свое дело доктора. – Хорошо, мы пришлем кэб. Кэбмен отвезет его домой, где любимая женушка уложит его в кроватку. А его милые дочки…

– Вы… вы… – она хотела сказать мне что-то резкое, но сдержалась, после чего продолжила более спокойным, но весьма холодным тоном: – Надеюсь, мистер Дилэни вашего благородства хватит на то, чтобы сдержать обещание и прислать кэб?

Только я открыл рот для достойного ответа на столь язвительное замечание, как звонкий детский голосок ответил за меня:

– Конечно, мисс Картрайт. Вы не думайте плохо о Джеке. Он очень хороший.

После чего мне только и осталось, что откланяться. Выйдя из парка и подойдя к краю мостовой, я подозвал кэб, после чего объяснил кучеру ситуацию и показал направление, а затем взял Луизу за руку, и мы начали идти в направлении ресторана, но очень медленно, так как девочка не отрывала глаз от парка. Вдруг она резко остановилась, и мне поневоле пришлось притормозить и повернуть голову в том же направлении.

– Вон, смотри, они уже выходят. Кэбмен положил его руку себе на плечо и поддерживает мистера Моррисона. Джек, ты не слишком сильно его ударил? – При этом она посмотрела на меня. Я виновато ей улыбнулся в ответ. Несколько секунд она с укоризной смотрела на меня, затем снова повернулась к медленно бредущей парочке. – А миссис Картрайт несет за ним шляпу и трость. Джек, почему ты не помог ему?

– Он плохой, – я сделал попытку подладиться к ее детским понятиям.

– Плохие люди, так учит Господь, тоже нуждаются в человеческой доброте. Только познав добро, они могут исправиться. К тому же если бы ты ему помог, миссис Картрайт пошла бы с нами. А почему вы как-то странно разговаривали?

– Странно? Хм. Может быть, – я усмехнулся наивности ребенка.

Все же слова Луизы как-то царапнули меня по душе. Странно разговаривали! Ну, конечно! Вдруг я понял, почему так с ней разговаривал. Она мне понравилась, и я, чтобы привлечь к себе внимание, заговорил с ней на языке двадцать первого века, более свободно и раскованно, чем принято, совершенно забыв о разнице между нами в сто сорок лет. Забыл, что она по-другому воспитана, что смотрит на мир другими глазами, совсем иначе, чем я.

Мы проследили за ними вплоть до того момента, пока кэбмен не без труда загрузил Моррисона в экипаж. Луиза, дождавшись брошенного в нашу сторону взгляда миссис Картрайт, помахала ей рукой. Та, махнув ей в ответ, резко повернулась и пошла в противоположную от нас сторону.

«В свое время умный человек мне сказал так: наши представления о людях исходят из нас самих. Из наших страхов, надежд, мечтаний и только на тридцать процентов из реальности. Интересно, насколько может быть это выражение справедливым к пониманию мужчины женщины… красивой и… изящной?»

Последнее соображение было вызвано точеной фигуркой удаляющейся девушки, которую не могло скрыть даже осеннее пальто.


Глава 9

Вся власть города, как политическая, так и городская, была насквозь продажна. Чиновники всех рангов крали из федеральной казны и бюджета штата и города. Брали огромные взятки за подряды на строительство, выделение земли, запуск новых транспортных линий, уборку улиц. Не было такой статьи в городском бюджете, которая не приносила бы дохода тем, кто управлял Нью-Йорком. Во главе всех крупных махинаций и сделок стоял Уильям Марси Твид, сенатор и лидер Демократической партии в Нью-Йорке. Переполнившим чашу терпения делом, на котором Твид «погорел», стало финансируемое из казначейства штата строительство суда округа Нью-Йорк на Чамберс-стрит, 52. Возведение здания суда обошлось налогоплательщикам в двенадцать миллионов долларов. Чтобы представить себе масштаб воровства во время строительства, нужно вспомнить, что как раз в это время, в 1867 году, Российская империя продала Аляску всего за 7 миллионов долларов, то есть почти в два раза дешевле, чем стоило казначейству штата одно трёхэтажное здание.

* * *

Около семи часов вечера я медленно шел по сорок шестой авеню. Моей целью был бордель мадам Рошан. Про это заведение под названием «Дом благородных дев» в газетах писалось так: «Обслуживание на высшем уровне и только для истинных джентльменов». Пройдя мимо ярко освещенного парадного входа, я завернул за угол и, пройдя мимо черного хода борделя, дошел до следующего здания, где на первом этаже дома, над входом, висела старая вывеска, которая гласила «Бакалейные и колониальные товары. Моцарт и сыновья», но ни того, ни другого здесь давно не было, зато был тайный вход в заведение мадам Рошан для избранных клиентов. Для таких, как Кортленд Ван Дайм. Этот филиал борделя для очень богатых посетителей состоял из двух роскошно обставленных спален. На первом этаже находился охранник, пускавший только проверенных клиентов, и комната для обслуживающего персонала, где и находился буфет. Виски. Вино. Фрукты. Легкие закуски. Остановившись у двери, я постучал условленным стуком. Сначала открылось маленькое зарешеченное окошечко в двери, после чего лязгнул засов, и дверь отворилась. За ней меня встретили два бойца из группы Джима Харда и лежащий без сознания охранник мадам Рошан. Кивнув парням, я поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где меня ждали Сэм Бык и фотограф со своей камерой, который явно нервничал. Некоторое время я осматривал здоровый деревянный ящик с объективом-гармошкой на треноге, потом перевел взгляд на Быка. Тот все понял без слов.

– Все нормально. Дверные петли смазаны, войдем бесшумно, а с камерой я ему помогу.

– И чего мы ждем? Пошли.

Я вошел первым, за мной остальные. Картина, что предстала моим глазам, выглядела как кадры из порнофильма. Помощник олдермена, пристроившись сзади к стоявшей на четвереньках блондинке, работал в поте лица. Другая проститутка, черноволосая, стояла на коленях, прикрыв томно глаза и сексуально изогнувшись, оглаживала свои прелести для еще большего возбуждения клиента. Стоны и крики не прерывались ни на секунду. Мне пришлось толкнуть в плечо фотографа, застывшего при виде открывшейся его глазам картины. Очнувшись, он быстро установил камеру и засунул голову под черную ткань. Не успел он это сделать, как брюнетка решила поменять позу и открыла глаза. Увидев нас, застыла как изваяние на какие-то мгновения, тем самым подарив еще несколько секунд для подготовки фотографу, после чего в воздух ввинтился тонкий, визгливый крик. Ван Дайм на мгновение замер, после чего резко повернул голову в нашу сторону. В этот момент раздался щелчок, и будуар осветила магниевая вспышка. Крик мгновенно прервался, после чего неподвижно замершая при виде нас группа голых фигур пришла в движение. Дамы с пронзительным писком нырнули с головой под одеяло, оставив голого клиента разбираться с непрошеными гостями, который несколько секунд недоуменно смотрел на нас, пока не сообразил, что сидит на кровати совершенно голый. Метнувшись к стулу с одеждой, он судорожными движениями стал натягивать на себя нижнее белье, и только после того как его мужское достоинство оказалось прикрыто, он подал голос:

– Что за дерзость?! Кто вы такие?! Что вы себе позволяете?!

Я кивнул Сэму на фотографа. Бандит взял его за плечо и поволок за собой. Как только они ушли, я подошел к политику и сказал:

– Сэр, извините нас за вторжение, но у меня к вам есть разговор. Крайне важный, – я старался говорить спокойно, но внутри меня разбирал смех. Уж больно забавная обстановка была для серьезного разговора. Особенно пикантно смотрелись детали женского белья, разбросанные по всей спальне. Да и сам полуодетый господин Ван Дайм никак не придавал ей серьезности.

– А фотограф зачем?

– Извините, но наш разговор не для лишних ушей, – при этом я выразительно покосился на кровать.

– Мари, Аннет, на сегодня все.

Головы девушек дружно показались из-под одеяла.

– Все? – недоверчиво спросила беленькая проститутка. – А деньги?

– Вы получите их сполна. Мой человек, за дверью, заплатит вам все, до последнего цента, – ответил я ей.

Как только за ними закрылась дверь, я сел в легкое кресло напротив уже полностью одетого Ван Дайма. Олдермен полностью взял себя в руки, и теперь в его взгляде читалось не только негодование, но и любопытство.

– Может, теперь вы мне объясните, что означает ваше наглое вторжение?

– Нам хотелось бы видеть вас в качестве партнера в наших некоторых коммерческих операциях.

– Партнера?! Ничего не понимаю! Кто вы?! Представьтесь!

– Давайте пока на этом этапе разговора обойдемся без имен. Итак, я продолжу. Эта фотография никогда не увидит света, если мы найдем с вами общий язык. Да, это неджентльменский поступок, но в таком уж мире мы живем, господин Ван Дайм. И поверьте моему честному слову, мы пошли на это не ради вульгарного шантажа, а ради того, чтобы получить возможность сделать наше партнерство по-настоящему равноправным, – увидев, что он хочет меня перебить, жестом остановил его, после чего продолжил: – Кстати, мы уже сделали первый шаг в нашем сотрудничестве и ничего не попросили у вас взамен. Разве это не говорит о нашей доброжелательности по отношению к вам? Так что вы хотели мне сказать?

– Что за первый шаг?! Какое сотрудничество?!

– Благодаря нам у вас не стало политического противника.

– Вы о Моррисоне? Так это были вы?! Но почему… Хм. Впрочем, мне это неинтересно. Важен лишь результат. Только с фотографией, – тут он сделал паузу, затем укоризненно покачал головой, – вы пересолили. Почему вам просто не переговорить со мной?

– Дважды записывался на прием у вашего секретаря. И что?

Ван Дайм раскурил сигару, затем медленно и со вкусом затянулся. Пустил дым изо рта.

– Что тут скажешь? Издержки нашей бюрократии. Хорошо, закроем этот вопрос. Так что за коммерческие операции вы собираетесь мне предложить?

Прошло буквально десять минут с начала нашего разговора, а его умение взять себя в руки, хорошие манеры, отточенные фразы – все это, в сочетании, невольно заставляло меня заострять внимание именно на нем, а не на окружающей нас обстановке.

«Вот, жук! Сумел-таки создать такое впечатление, словно я нахожусь не в борделе, а на приеме в его кабинете».

– Производство виски.

– Занимайтесь. Зачем вам нужно мое благословление на это дело?

– Благословление нам не нужно, а вот от лицензии на производство виски мы бы не отказались.

– Хм, – он на некоторое время задумался. – Очень интересно. Как раз по этому вопросу я буквально позавчера разговаривал с одним моим коллегой. Вот уж действительно не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Судя по вашим решительным действиям, вы имеете отношение к криминальному миру Нью-Йорка?

– Вы правильно понимаете, сэр.

– Может, все же скажете ваше имя, мистер?

– Джек Дилэни.

– Как же, как же. Наслышан. Вы большой человек в порту. Впрочем, неважно. Вы в курсе, что с полгода тому назад власти в несколько раз увеличили ставки налогов на алкогольную продукцию. Это было сделано, прежде всего, для того чтобы сбалансировать государственный бюджет, который все никак не может прийти в себя после войны шестьдесят первого года. Естественно, что владельцы винокуренных заводов оказались недовольны подобными нововведениями. Часть из них собралась в группу, представители которой недавно прибыли в Нью-Йорк, чтобы найти человека, который бы понял их бедственное положение и помог им. Таким человеком является мой коллега, к тому же он мой очень хороший знакомый. Он, может быть, и пошел бы на некоторое отступление от правил ради помощи хорошим людям, но не может заниматься этим лично. Ему нужен человек, который бы стал связующим звеном между ним и группой владельцев винокуренных заводов. Работа посредника будет оплачена. Оказавшись вовлеченным в это дело, вы получите не только материальную выгоду, но и тесные связи с производителями алкогольной продукции, а это значит, что у вас появятся возможности для дальнейшего сотрудничества, как с поставщиками алкоголя, так и с моим хорошим знакомым. Дерзайте! Ваши успехи на данном поприще, мистер Дилэни, будут хорошим поводом для продолжения нашего разговора.

– Мы рады будем помочь вашему хорошему знакомому, сэр.


Дело винокуров, первоначально казавшееся простым, на самом деле оказалось довольно щекотливым и суетливым. Прибывшие в Нью-Йорк два представителя от группы владельцев винокуренных заводов оказались как по внешности, так и по характеру обычными фермерами. Наглыми, жадными и трусливыми. В принципе, они такими и были в прошлом, когда растили лук и разводили свиней, только в отличие от большинства других фермеров бог им дал чуточку больше мозгов. Взять хотя бы одного из двоих, Дика Макнилла. Агрессивный, наглый, не верящий на слово и во всем ищущий подвох. Правда, они ерепенились только до того момента, пока не поняли, с кем имеют дело, но после того как были озвучены условия и возможности нашей совместной работы, угрюмо-тоскливое выражение начало сходить с их физиономий, сменяясь живым интересом. Хотя их сомнения так до конца и не рассеялись, но теперь они видели во мне уже не только бандита, но и коммерсанта. На следующий день вечером, после суток, которые я им дал на обдумывание, они дали свое согласие на сотрудничество как от себя лично, так и от группы владельцев заводов, которых представляли. Когда я приехал к Сержанту рассказать о результатах проведенных переговоров, то был встречен скептической усмешкой и такими же словами:

– Ну, как тебе фермеры?! Получил удовольствие?! Наверное, затряслись от страха, стоило им узнать, кто ты такой, а потом быстро дали согласие и умотались, благодаря бога, что остались живые! Ведь так и было?! Ну, давай рассказывай! Не томи!

По мере моего рассказа ехидная усмешка на его губах стала затухать, а вместо этого стало проступать удивление на лице, а закончил я словами:

– Теперь, Сэм, мы будем получать пятнадцать центов с бутылки виски, проданного в нашем районе. Еще я договорился с капитанами, закупающими небольшие партии виски для буфетов своих кают-компаний. И еще кое-что. Есть компания, которая поставляет вина и крепкие напитки для буфетов кораблей речного и прибрежного плавания. Знаешь, сколько кораблей составляет этот каботажный флот?! Четыреста! Заполучив такую компанию и имея пару собственных винокуренных заводов, мы… Не хочешь за меня закончить эту фразу, Сэм!

– …будем иметь кучу денег!! А что за компания?! С кем они… Черт! Об этом потом! Ну, Джек Дилэни! У меня слов нет! Благодаря тебе мы скоро будем купаться в деньгах! К черту! Кидаем все прямо сейчас и едем в ресторан! Виски и девочки! Сегодня плачу я!

На следующее утро я с трудом оторвал голову от подушки, а затем, помогая себе руками, сел на кровати. Голова раскалывалась. Во рту было сухо и противно. Даже холодный душ не сильно помог. Я твердо решил отлежаться сегодня дома, но отдохнуть мне так и не дали. Сначала приехал Карл. Только я закончил перечислять ему дела, которыми он должен будет заняться, как дверь распахнулась и в комнату вошел Кац в сопровождении Томми Паркера. У нашего бухгалтера было такое скорбное лицо, что я мог предположить только два варианта постигшего нас несчастья: или наступил мировой экономический кризис, или он потерял доллар, но, судя по виду Томми, который скромно замер у порога, нетрудно было догадаться, что есть еще и третий вариант.

– Что случилось? Выкладывайте!

Кац, несколько помедлив, подошел к столу, снял шляпу с головы, прижал ее к груди обеими руками, после чего произнес трагическим тоном:

– Нас ограбили, мистер Дилэни.

– А если поконкретней?

– Куда уж конкретнее, сэр. Склад, куда позавчера был сложен полученный от контрабандистов товар, ограблен. Там были сигары, кофе, чай, ткани и шестнадцать ящиков испанского вина. Сегодня я собирался большую часть товара отвезти Давиду Геллеру. Пришел, а там… Содом и Гоморра! Часть ящиков разбита, товар лежит на полу. Очевидно, воры не знали, где что лежит, и взламывали подряд все ящики. Больше всего было украдено рулонов ткани, а также сигары и кофе. Еще украли три ящика вина.

– Сколько это получается в деньгах?

– Не меньше двух с половиной тысяч долларов.

– Сколько?! – я вскочил с кресла. – Это же две четырехвесельные лодки!! И что, их никто не видел?! Том, ты отвечаешь за охрану! Куда смотрели твои уроды?!!

– Длинный Джексон уверяет, что проходил около склада где-то в час ночи. Все было тихо. К тому же все знают, попадись они на краже, конец один – в мешок и в воду!

– Мне плевать, что тебе говорил Длинный! Тряхани его, как следует!! Я должен быть уверен, что он непричастен! Иначе… я отдам его Крысе! И еще. Бери всех парней и прочеши порт! Спрашивай у всех! Мне надо знать, как так получилось!! Две большие груженые лодки!! Их не могли не заметить! Свободен!! Карл, ты тоже идешь с ним!

Нетрудно было заметить, когда я упомянул о Крысе, лица у всех троих напряглись и застыли, хотя все они только слышали о нем. Слухи о Крысе, как мастере пыток и палаче, распространял я сам, запугивая его именем своих громил. Это было сделано в отместку о распущенных в свое время обо мне слухах. Сам же Крыса понятия не имел, что его именем теперь пугают людей, продолжая жить своей непонятной для меня жизнью, иногда пропадая неделями неизвестно где, а затем, возвращаясь, ходил за мной следом. Пару раз пробовал заговорить с ним, но поняв, что это бесполезно, просто подзывал его и давал деньги. Он их брал и снова исчезал в тени ближайшей подворотни. Правда, первое время его исчезновения меня беспокоили. Боялся, что открою в один прекрасный день утреннюю газету, а там пишут про маньяка, который отрезает головы своим жертвам, но время шло и ничего подобного не происходило. Он не доставлял мне проблем, зато навел на мысль, и вот сейчас я пожинал ее плоды в виде страха на лицах людей, хотя они только слышали о Крысе.

– Кац, теперь тебе. Соберешь, что осталось, и отвезешь Геллеру.

– Чтоб у этих паршивых воров руки отсохли! Давид будет недоволен. Скажет, чем торговать?

– Пусть свое недовольство засунет себе в задницу! Так ему и передай! И еще. Мне надо в нашем районе найти контору, которая бы занялась разливом виски в бутылки и наклейкой на них этикеток. Иди! В порту буду к обеду!


Я шел по территории порта, раздраженный и злой. Похмельный синдром еще не полностью прошел, а тут еще и товар украли. Две лодки, груженные товаром! И у кого?! У меня! Вдруг мои мысли перебил раздавшийся, рядом со мной, детский голосок:

– Мистер! Эй, мистер!

Остановившись, повернул голову в сторону голоса. Рядом с грудой ящиков стоял мальчишка-беспризорник, лет девяти-десяти, по кличке Цилиндр. Свое прозвище он заработал, найдя на свалке старый, помятый цилиндр. Натолкав в него старых газет, он долгое время носил его, пока тот куда-то не пропал. Худенькое тельце, в буквальном смысле этого слова, было закручено в некогда бывшее пальто. Из-за треснувших швов воротника и под мышками торчала подкладка, а из подвернутых рукавов торчали грязные рукава мужской рубашки. Все это висело на его худеньких плечах, как на пугале. На его ногах было некое подобие обуви, сделанное из рогожных кулей и держащееся при помощи веревок, завязанных вокруг щиколоток. Картину дополняла всклокоченная, грязная шевелюра, синие с хитринкой глаза и окурок сигары, торчащий в углу рта. Судя по его довольно поблескивающим глазкам, ему уже что-то удалось украсть. Я оббежал глазами его наряд, который местный фермер постеснялся бы надеть на пугало, и заметил, что под мышкой у того что-то выпирало.

– Ну что тебе, Цилиндр?

– Прикурить не найдется, мистер?

– Курить вредно.

Цилиндр знал, что я не курю. Это был только повод, чтобы заговорить со мной.

– Мистер, а как насчет монетки для голодного мальчика?

– Будет тебе монетка, если скажешь, что у тебя под мышкой.

Лицо мальчишки сразу потеряло человечность, превратившись в морду зверька, захваченного врасплох. Он напрягся, готовый к бегству.

– Ничего у меня нет, – сказал, как отрезал.

Даже голос изменился, став глухим и злым.

– Нет, так нет. Держи монетку.

Я протянул ему ладонь. Он осторожно, словно звереныш, готовый в любой момент убежать, приблизился, затем, схватив четвертак, быстро отскочил на безопасное расстояние. Честно говоря, я был только рад этому. Пахло от мальчишки отвратительно, и я с трудом сдержал брезгливую гримасу.

– Слушай, парень, когда ты мылся в последний раз?

– Последний? – мой вопрос его явно озадачил. – Точно, не помню. А что?

– Запах от тебя… – я неодобрительно покачал головой.

– А ты не нюхай!

Мне только и осталось, что снова покачать головой на его нахальное заявление. Только я хотел идти дальше, как Цилиндр снова заговорил:

– Джон, ты бы сказал этим крысам, портовым охранникам, чтобы руки не распускали. Два дня тому назад эта старая сволочь Маккартни меня дубинкой по спине перетянул. Я ему: за что? А он смеется и говорит: ты радоваться должен. Я тебя учу. Ум через задницу вгоняю. А Тихоню сегодня ночью чуть совсем не убили.

– Его-то за что? Он совсем тихий паренек. Лишний раз рта не раскроет.

– Сам толком не знаю. Молчит. Забился в угол и трясется.

– На. Возьми для Тихони, – я протянул ему еще одну монету в двадцать пять центов.

Забрав ее, он зажал ее крепко в кулаке.

– Доброго дня тебе, Джон, – мальчишка уже развернулся, готовый уходить, как я неожиданно его окликнул:

– Цилиндр!

Он резко развернулся. Глаза настороженные.

– Слушай, а ты ничего не заметил нынешней ночью?

– Нет. Ничего. Ну, я пошел.

– Не знаешь, так не знаешь. Кроме Маккартни, кто еще из охранников к вам пристает?

– Его напарник. Длинный такой. Белобрысый. Шведом кличут. Я его только что… – тут мальчишка резко замолчал, после чего ткнул пальцем куда-то вбок. – Вон он идет, гад. Чтоб ему в ад провалиться!

Я повернул голову. Этого охранника я знал, он был из нового пополнения. Конечно, я мог бы и сам с ним разобраться, но теперь это не соответствовало моему статусу большого босса. Я уже собирался отвернуться от него, как тот заметил мой взгляд, и вдруг что-то изменилось в его лице, после чего он быстро отвел глаза и торопливо зашагал дальше. Я смотрел на его напряженную спину и пытался понять, что только сейчас произошло. Их что-то связывало. Охранника и беспризорника. Поведение Шведа говорило о его явном замешательстве, но при виде кого? Меня, Цилиндра или того, что мы вместе стояли и разговаривали. Посмотрел на мальчишку, но тот никак особенно не отреагировал на странности в поведении охранника, только взгляд стал злым. Мальчишка отпадает. У меня тоже тропки не пересекались со Шведом. Слишком мелкая рыбка для меня. Тогда что?

– Эй, Джон! Так я пойду? А то Тихоня там голодный сидит.

«Тихоня… прибежал ночью. Охранники его чуть не убили. Значит… он был в порту. Ночью… – Цепочка фактов в голове выстраивалась сама по себе: – Он что-то видел. Швед занервничал, увидев меня с беспризорником. Он тоже был ночью в порту. Неужели это он, сучонок?! Стоп! Не будем пороть горячку! Этот сучий потрох видел какого-то беспризорника, когда воровал мой товар, но возможно… в лицо его не знает. А тут он встречает меня, стоящим рядом с таким же бездомным мальчишкой, и тот мне что-то рассказывает. Мне. Хозяину товара. Естественно, он делает вывод, что говорят про него, про его воровство».

– Джон, ты чего?! Смотришь на меня, а как будто не видишь! – в голосе мальчишки слышались испуганные нотки.

– Тихоня… точно был этой ночью в порту?

– Так я же вроде тебе сказал, Джон, – удивленно сказал мальчишка. – Его чуть там не убили эти ироды. Еле убежал.

«Все сходится».

– Цилиндр, хочешь пять долларов?

– Еще бы не хотеть! Что надо делать?

– Часик посидишь с Карлом. Чай попьешь. В картишки сыграете.

– За час пять долларов?! Джон, если хочешь, я могу с ним до вечера сидеть! Только деньги вперед!

– Пошли, вымогатель. На месте разберемся.


Шведа и Маккарти мои парни взяли быстро и тихо, после того как те закончили дежурство и шли домой. После этого их перевезли на один склад, находившийся на берегу реки. Рядом с ним на берегу была сколочена маленькая пристань для одной лодки. Пристань и лодка были хорошо укрыты густыми зарослями тростника и осоки и не видны со стороны реки. Своего рода черный ход. Сам склад представлял собой сырое и угрюмое помещение из красного кирпича, с сырыми потеками, как внутри, так и снаружи, наверное, поэтому внутри помещения размещались две печи. Одна большая – на самом складе, другая маленькая – в небольшой комнате, отделенной от общего помещения двумя кирпичными перегородками, в одной из которых была пробита дверь. Осматривая помещение в первый раз, я еще тогда подумал, что этот склад, находящийся сравнительно недалеко от порта в заброшенном месте, редко посещаемом людьми, вполне может пригодиться для доверительных бесед со всякими нехорошими людьми. Сторожем на складе я назначил Джеймса Богарта, одноногого ветерана, бывшего попрошайку. Причем не из-за благодарности за то, что он свел меня со своими товарищами – рейнджерами, а из-за его навыков по развязыванию языков, которые он в свое время перенял у мексиканских бандитов и индейцев. За последние полгода Богарт не раз сумел доказать, что он мастер своего дела. Даже самые упорные, попав в его руки, долго не выдерживали, а охранники совсем не походили на крутых парней, поэтому я ожидал сведений уже в течение часа. Так оно и получилось. Как я уже догадывался, грабители сговорились с охранниками, Шведом и Маккарти. Около трех часов ночи гичка пристала напротив склада, где хранилась контрабанда. В свое время я специально выбрал этот склад, наиболее близкий к воде, для хранения нелегального товара, а теперь это удобство сыграло на руку ворам. Со слов охранников, шайка грабителей состояла из пяти человек, а главарем у них был Шкипер Мак. Охранники встретили их, после чего помогли взломать склад. Определенный риск был, но только не так уж сильный, как могло показаться, так как за четыре склада, в том числе и этот, они не несли ответственности. За них отвечали головой парни Тома Паркера. Чтобы скрыть то обстоятельство, что воры действовали по наводке, был специально взломан рядом стоявший склад с бочками со смолой, канатами и парусной тканью. Малую часть награбленного воры загрузили в лодку, а большую часть перенесли на склад, от замка которого у охранников имелись копии ключей. В дальнейшем товар из порта они собирались вывозить мелкими партиями, после того как стихнет шум вокруг ограбления. Скорее всего, так бы все и случилось, если бы не Тихоня, который по чистой случайности наткнулся на них ночью.

– Лица не трогали? – спросил я Джима Харда, сидящего в кресле напротив меня.

– Нет. Только по почкам немного дали, да в живот по паре горящих щепок загнали, – хищно усмехнулся бывший капитан рейнджеров.

– Когда, ты говоришь, они должны встретиться со Шкипером Маком?

– Сегодня вечером, в восемь, в баре «Сухая ветка».

– Ты думаешь, придет?

– Сначала пришлет шестерку. Тот осмотрится и, если опасности не почует, даст знать главарю. Они же для него, что золотая жила для старателя. Будет разрабатывать, сколько сил хватит.

– Где охранники?

– Как ты велел. Дома. Парни Уилкса за ними приглядывают. Кто захочет наведаться – милости просим!

– Дело полностью на тебе, Джим. Мне нужен Шкипер с его висельниками.

– Сделаем, босс.


Холодный сырой ветерок, налетающий порывами, не только пронизывал насквозь, но и нес от воды противные до тошноты запахи, о происхождении которых даже думать не хотелось. Уже около полутора часов мы поджидали шайку Шкипера в засаде, члены которой должны были приплыть еще час тому назад, но до сих пор почему-то не прибыли. На этот раз я решил сам участвовать в операции, так как давно хотел посмотреть на работу своих бойцов в сложной обстановке. Джим Хард и пятеро его людей рассредоточились между складами, взяв в кольцо место, где была назначена встреча грабителям. Швед и Маккартни сначала терпеливо стояли в ожидании лодки, но после того как время прошло, они занервничали, завертели головами по сторонам, вглядываясь в темноту, висевшую над водой. Уже несколько раз поднимали заслонку тайного фонаря, подавая сигнал, затем опускали ее и слушали, не раздастся ли плеск воды или тихий шлепок весла о воду. Мне уже начало казаться, что кроме холодного сырого мрака в мире ничего не осталось, как вдруг явственно послышались тихие шлепки весел о воду, а затем глухой удар, означающий состыковку носа лодки с причалом.

– Что вы так долго? – ломаным голосом от страха громко прошептал Маккарти.

– Показалось, что за нами следят. Выжидали. Как тут?

– Все тихо.

– Что-то вы сами на себя не похожи? Вас трясет как в лихорадке.

– Постой здесь столько времени на холодном ветру, тебя не так еще затрясет.

– Ладно тебе. Давай руку, приятель.

Выбравшись на берег и привязав лодку, грабители успели пройти полдороги на пути к складу, как попали в засаду. Неожиданность и внезапность нападения позволили парням Харда получить ощутимое преимущество – двое из шайки Шкипера были сбиты с ног сильными ударами, но остальные грабители, несмотря на растерянность и страх, оказали жесткое сопротивление, так как прекрасно знали, что их ждет. Казалось, учтено было все, но на деле получилось несколько иначе, так как я и предположить не мог, что тайные фонари могут быть использованы в качестве оружия. На моих глазах крепкий мужик, в теплой драповой куртке, сумел уйти от захвата бывшего рейнджера, а затем вдруг неожиданно обрушил на его голову массивный фонарь. Билл Сайдерс рухнул на землю как подкошенный. Не успел я прийти к нему на помощь, как грабитель метнул свой фонарь в Смита Митчелла, дравшегося в этот момент со Шкипером. От неожиданного удара в спину Смит на какие-то секунды отвлекся, за что и получил ножом в бок, а тем временем, грабитель в куртке, протаранив плечом еще одного моего бойца, кинувшегося ему на перехват, бросился к лодке. Шкипер рванулся вслед за ним, но не успел пробежать и двух шагов, как на его плечах повис Джим Хард, сбив его с ног, а здоровяк в драповой куртке, распираемый яростью и страхом, раскинув руки, пер прямо на меня. В самый последний момент отскочив, я перехватил противника за руку, дернул вниз, выворачивая руку и заставляя его упасть на колени, затем резко дернул, выворачивая руку из сустава. Вопль только начал зарождаться, как я, отпустив руку, нанес сокрушительный удар каблуком по шее дергающегося от боли тела. Под ногой что-то противно хрустнуло.

«Готов».

Быстро оббежал глазами место схватки. Оглушенных и избитых грабителей, лежащих на земле, сторожили два бойца Харда, а раненым парням уже начали оказывать помощь. Бросил взгляд на лежащее передо мной тело.

«Похоже, мертв. Проверим. Шея. Пульса нет. Труп», – я распрямился, после чего подошел к командиру группы.

– Плохо, Джим. Вас было шестеро, их – пятеро, и неожиданность была на вашей стороне. И каков результат? Двое раненых. Чему я вас учил?!

Тот вскинул на меня неостывшие от схватки, полные дикой злобы глаза:

– Ты же сам сказал, что их надо брать живьем и сам видел, как они сопротивлялись!

– Это была уличная драка, а не захват противника. Ты со мной не согласен?

Джим Хард пытался выдержать мой взгляд, но не смог, опустил глаза:

– Согласен, командир.

Я был раздражен и зол, как на себя, так и на своих учеников – бойцов Харда. Злость кипела во мне, требуя выхода. Сгреб за шиворот главаря, рывком оторвал его от земли и прислонил к стене склада.

– Где товар?

Тот, молча, ухмыльнулся мне в лицо, чем еще больше разозлил меня.

«Играть в молчанку? Со мной?»

Быстрое «потрошение» являлось одним из предметов специальной подготовки бойца моего профиля. Пальцы сжали болевые точки у основания шеи. Шкипер вскрикнул, закатив глаза, потерял сознание. Потерев уши, привел в чувство.

– Товар?! Быстро! Следующими будут твои яйца!

Глаза главаря злобно сверкнули.

– Твой выбор. – Башмак опустился на самую уязвимую точку тела. Грабитель задергался. Я нажал сильнее.

– А-а-а!! Все! Все скажу!

Несколько минут спустя я уже знал, где находится тайник с товаром. Отойдя в сторону, щелкнул крышкой часов. Около четырех часов утра. Порыв холодного ветра заставил меня поежиться. Адреналиновый заряд кончился, я снова чувствовал сырость и холод. Оглянулся на Харда, взглядом подзывая его к себе.

– Что делать с ними, знаешь. Товар из тайника сразу отвезешь Геллеру на склад.

– Не волнуйся, Джек. Все будет сделано, как надо.

Кивнув на прощанье головой парням, я двинулся по направлению к своему офису, думая только о том, что чашка кофе и стаканчик бренди будут мне сейчас очень кстати. Дождавшись приезда Карла, дал ему указания на сегодняшний день и уже совсем собрался ехать домой, как в дверях появился Кац, с довольной ухмылкой на лице. Оказалось, что после долгих поисков, наконец, он нашел компанию, занимающуюся разливом и наклейкой этикеток на бутылки, которая находилась в старом здании на берегу реки, в ста пятидесяти метрах от бывшего жилища Доббинсов, а нынче дома Дикки и Марты. Пару раз, еще до стачки докеров, я навещал их дом, каждый раз находя теплый прием и доброе слово, но после того, что случилось… Не знаю. Вряд ли Марта сейчас примет меня с распростертыми объятиями, может, потом, когда пройдет некоторое время и эта история позабудется.

Компания под громким названием «Громби и сын» обитала в ветхом строении в конце узкой извилистой улочки в нескольких метрах от воды. Комнаты с обшитыми панелью стенами, потерявшими цвет под воздействием сырости и копоти, подгнившие полы и лестницы, писк и возня крыс – все это произвело на меня довольно отвратительное впечатление. С трудом найдя комнату с тусклой табличкой «Управляющий», я толкнул дверь и вошел. Следом за мной проскользнул Кац. Карл остался в дверях. Нашим глазам предстала грязная комната, где все убранство составляли две табуретки, колченогий стол, вешалка для шляпы, старый календарь, чернильница да стоявшие на камине часы без минутной стрелки. За столом сидел благообразный господин с седыми волосами, падавшими на плечи, и длинными баками.

От Мика Уокера, так он нам представился, мы узнали, что основной работой компании была разливка и доставка вин и крепких напитков в бары и рестораны. После того как мы договорились о цене, управляющий изъявил желание лично показать, как ведутся работы. Зайдя в первую из комнат, мы стали наблюдать, как полдюжины подростков проверяют бутылки, держа их против света, откладывают треснутые в сторону, а целые полощут и моют. Затем управляющий провел нас через ряд комнат, где шел сам процесс разлива. Мокрые шланги, лужицы алкоголя, мутные глаза детей и стоявший над всем этим запах сивухи, который, казалось, пропитал здесь все насквозь. Наконец, мы добрались до последней комнаты, где шла закупорка полных бутылок и наклейка на них этикеток. Здесь было только четверо мальчиков. Трое уставились на нас, как только мы вошли, четвертый в это время ставил последнюю бутылку в ящик. Вот он распрямился, а затем повернулся в нашу сторону. Увидев его, я вздрогнул, не веря своим глазам. Передо мной стоял некто, очень похожий на мальчика, которого я потерял больше года назад. На Тима. Парнишка, похоже, тоже не сразу верил своим глазам, увидев меня.

– Джек, ты… жив?! – в его голосе была надежда и страх. – Ты же…

– Тим!! Парень! Я все-таки нашел тебя!


Пообедав, мы перешли в мой кабинет. Мальчишка, чистый, накормленный и одетый во все новое, пил чай со сладким печеньем. Такой же стакан стоял передо мной, но я к нему так и не притронулся, слушая рассказ Тима о его жизни в Нью-Йорке. После разбойного нападения, когда меня и труп налетчика куда-то утащили бандиты, главарь шайки и девчонка, наводчица, прихватив вещи и растерявшегося Тима, двинулись грязными задворками в глубь трущоб. Он даже не пытался сопротивляться, настолько был удручен моей гибелью. Минут через двадцать его приволокли в грязный, вонючий пустой дом, где было их логово. Заведя в одну из комнат, открыли крышку люка и столкнули в подпол. До этого момента он воспринимал все происходящее с ним, как в кошмарном сне, но сейчас, оказавшись в темноте, среди шуршащих в углах крыс, он понял весь ужас своего положения. Несколько раз Тим проваливался в тревожный, не дающий отдыха сон, потом просыпался, когда от холода, когда из-за писка дерущихся крыс. Время тянулось невыносимо долго, пока вдруг неожиданно не открылась крышка люка, и тусклый квадрат света не упал на земляной пол. К этому моменту он был готов выть от голода и жажды, но все тот же страх не дал ему сразу кинуться к спущенной лестнице, наоборот, заставил его забиться в самый темный угол. По лестнице спустилась пьяная девчонка – наводчица. У нее в руке был нож. Не успела она встать обеими ногами на пол, как Тим, неожиданно сам для себя, бросился на нее, оттолкнул и буквально взлетел по лестнице наверх, затем стрелой промчался сквозь комнаты и выскочил наружу, заметив только краем глаза костер в одной из комнат, а на его фоне темные человеческие фигуры.

Дальше он просто бежал, не разбирая дороги, из последних сил, пока не упал от усталости на грязной улочке. Она привела его к воде. Наступил поздний вечер. Не зная, куда идти, он просто сидел и смотрел на воду, которая медленно текла, огибая сваи и образовывая за ними маленькие водовороты. Голодный, уставший, но довольный, что оказался на свободе и его жизни больше ничего не угрожает, Тим свернулся клубком и заснул, а на