Чарльз Брандт - «Я слышал, ты красишь дома». Исповедь киллера мафии «Ирландца»

«Я слышал, ты красишь дома». Исповедь киллера мафии «Ирландца» [«I Heard You Paint Houses». Frank «The Irishman» Sheeran and Closing the Case on Jimmy Hoffa ru] 1740K, 363 с. (пер. Уткин, ...)   (скачать) - Чарльз Брандт

Чарльз Брандт
«Я слышал, ты красишь дома». Исповедь киллера мафии «Ирландца»

Charles Brandt

«I Heard You Paint Houses». Frank «The Irishman» Sheeran and Closing the Case on Jimmy Hoffa


© 2016 by Charles Brandt

© Уткин А., Мордашев Е., перевод на русский язык, 2018

© Издание, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается моей жене Нэнси Пул Брандт, нашим детям и их супругам – Триппу и Эллисон, Мими и Джону, Дженни Роуз и Алексу, и нашим внукам – Мэгги, Джексону, Либби и Александру.

В память о наших родителях – Каролине ДиМарко Брандт, Чарльзе П. Брандте, а также Мэгги и капитане Эрле Т. Пуле.

В память о моих бабушке и дедушке по матери – Розе и Луиджи ДиМарко из итальянской области Марке, которым я обязан всем.



Признательность автора

Хочу поблагодарить мою восхитительную, талантливую, замечательную жену Нэнси, которая подвергла перед отправкой издателю все главы и корректуры тщательной, добросовестной и вдумчивой проверке. Пока я работал над книгой в Нью-Йорке и Филадельфии, Нэнси занималась всем, до чего у меня не доходили руки, оказывала мне поддержку, подбадривала и вдохновляла. Во время наших с ней визитов к Фрэнку Ширану тот молодел на глазах. Также я благодарен нашим детям, всегда готовым помочь – Триппу Виру, Мими Вир и Дженни Роуз Брандт.

Благодарю мою замечательную мать, которая в свои 89 лет готовила мне блюда итальянской кухни, терпела мои выходки и вселяла в меня энтузиазм на протяжении недель бдений перед ноутбуком в ее манхэттенской квартире.

Я признателен Уильяму Дж. Томпсону, моему доброму другу и знаковой фигуре в издательском мире (в свое время он первым издал Стивена Кинга и Джона Гришема), который не жалел времени на консультации со мной в ходе реализации этого проекта.

Мне несказанно повезло, когда Фрэнк Уаймэн из «Группы литераторов» дал согласие стать моим агентом. Фрэнк проявил искренний интерес к сюжету, который многие без долгих раздумий положили бы под сукно; именно ему книга обязана своим названием, именно он помог Фрэнку Ширану избрать верное направление в ходе последнего интервью.

Стоило ныне покойному Нейлу Решену предложить моему агенту связаться с издательством «Стирфорт пресс», как книга неожиданно для нас обрела толкового и деятельного издателя, с которым мы подружились. Спасибо тебе, Нэйл, за то, что направил нас к непревзойденному Чипу Флейшеру и его помощнице Хельге Шмидт.

Спасибо и писателям, таким, как Дэн Молдеа, Стивен Брилл, Виктор Ризель и Джонатан Квитны, чьи профессиональные и смелые расследования проливают свет на очень многое из истории Джимми Хоффа, в том числе на эпоху, в которую он жил, и на обстоятельства его исчезновения.

Выражаю благодарность отставному специальному агенту ФБР Роберту Э. Гэррити за его деятельность в ходе расследования обстоятельств исчезновения Хоффа. Если бы не он и его коллеги, я не мог бы и мечтать о написании этой книги.

Спасибо всем агентам, следователям и прокурорам, а также их помощникам, благодаря чьим усилиям создавались новости и репортажи, из которых я черпал информацию.

Спасибо моему изобретательному двоюродному брату Кармине Зоззора за то, что он поддерживал меня в рабочем состоянии, когда мне приходилось туго; в особенности когда я ныл, он повторял: «Просто напиши книжку, остальное само сложится».

Воистину, сам Господь наградил меня такой отзывчивой сестрой Барбарой и ее мужем Гарри – четой Голдсмит и их семейством – Денисом, Лаурой-Роуз, Паскалем, Лукасом и Рози.

Огромнейшее спасибо всем моим чудесным друзьям и всей моей семье за поддержку при написании книги и за новое послесловие к ней. Кроме того, я благодарен всем тем, к кому обращался за советами и поддержкой – в частности, Марти Шафрану, Питеру Бошу, Стиву Симмонсу, Джеффу Вайнеру, Трэйси Бэй, Тео Гунду, Джо Пистоне, Лину ДеВеккьо, Элу Мартино, Лесли Литлу, Роланду Делонгу, Колину Дженсену, Эду Гарднеру, Черил Томас, Кэтлин и Джерри Чамейлс. Также я в неоплатном долгу перед Робом Сатклиффом.

Благодарю Линн Шафран за ее советы и в особенности за то, что познакомила меня и Нэнси с Тэдом Фьюри. Огромное спасибо тебе, Тэд.

Спасибо моему другу Ури Шулевитцу, титулованному иллюстратору, писателю и художнику, который еще два десятка лет тому назад сподвиг меня стать профессиональным писателем.

Подниму бокал с лимонадом за моего покойного дядю из Сассано, профессора Фрэнка Зоззора, пестовавшему меня не только во время учебы в университете Делавера, но и после его окончания.

И в заключение огромная благодарность моему учителю английского языка в 11-м классе в школе «Стайвисент хай скул» (выпуск 1957 года) Эдвину Хербсту.


Пролог. «Расс и Фрэнк»

В летнем коттедже у озера, в комнате, заполненной плачущими и встревоженными членами семейства Джимми Хоффа, агенты ФБР обнаружили желтый блокнот. Блокнот этот лежал у телефона. На блокноте рукой Хоффа было написано карандашом: «Расс и Фрэнк».

Упомянутые «Расс и Фрэнк» были закадычными друзьями и верными соратниками Хоффа. Высоченный мускулистый здоровяк Фрэнк проявил себя вернейшим союзником и другом Джимми в пору конфликтов того с законом и с Бобби Кеннеди, и Хоффа считал его членом своей семьи.

В тот день собравшиеся у озера члены семьи в глубине души считали, что вечно опасавшийся врагов и посему недоверчивый и осторожный Джимми мог допустить к себе лишь самых преданных, то есть тех, кто в конечном итоге с ним и расправился. Именно тогда «Расс и Фрэнк», то есть инфорсер[1] Фрэнк Ширан (он же Ирландец) и его крестный отец Рассел Буфалино (он же Макги), открыли список главных подозреваемых в деле самого сенсационного исчезновения в истории Америки.

Нет такой книги или исследования на тему исчезновения Хоффа, где бы не утверждалось, что именно Фрэнк Ширан (Ирландец), всегда и во всем поддерживавший Джимми в профсоюзе «Тимстеров»[2], выступил против своего ментора и друга. Утверждается, что именно Ширан был главным заговорщиком и преступником, на глазах которого и расправились с Хоффа, и что убийство было задумано и осуществлено Расселом Буфалино (Макги). В списке книг на эту тему есть и кропотливые исследования, такие, как «Войны, которые вел Хоффа» Дэна Молдеа, «Тимстеры» Стивена Брилла, основателя телекомпании «Court TV», «Хоффа» профессора Артура Слоуна.

7 сентября 2001 года, то есть спустя 26 с лишним лет после загадочного исчезновения, член семьи Хоффа, находившийся в тот страшный и тяжелый день в коттедже у озера вместе с сестрой и матерью, созвал пресс-конференцию. Это был сын Джимми Хоффа, Джеймс П. Хоффа, президент профсоюза дальнобойщиков «Тимстеры». Он решил проинформировать о новом повороте в деле исчезновения его отца. ФБР объявило о том, что подвергнутый анализу ДНК волос, обнаруженный агентами в автомобиле, который давно считался использовавшимся при преступлении, действительно принадлежал Джимми Хоффа. Корреспондент «Фокс Ньюс» Эрик Шон спросил Джеймса, могли ли главные подозреваемые обманным путем вынудить его отца сесть в этот автомобиль. Просмотрев список подозреваемых, Джеймс Хоффа отрицательно покачал головой: «Нет, отец никого из этих людей не знал». На вопрос Эрика Шона о том, мог ли Фрэнк Ширан заманить его отца в упомянутый автомобиль, Джеймс кивнул в знак согласия: «Вот с ним он сел бы в эту машину».

В заключение пресс-конференции Джеймс высказал пожелание о том, чтобы попытаться поставить точку в расследовании этого дела на основе «признания умирающего». На момент пресс-конференции Фрэнк Ширан оставался единственным живым из всех первоначально проходивших по делу в качестве подозреваемых и в том возрасте, который уже давал основания для «признания умирающего». Пресс-конференция состоялась всего за 4 дня до трагических событий 11 сентября 2001 года, после чего запланированное участие Джеймса П. Хоффа в шоу Ларри Кинга было отменено.

Месяц спустя, когда история Хоффа была потеснена с первых страниц газет, единственная дочь Джимми Хоффа, судья Барбара Крэнсер, позвонила Фрэнку Ширану из своего офиса в Сент-Луисе. Судья Крэнсер вполне в духе своего легендарного отца немедля перешла к делу и попросила Ширана без утайки поведать ее семье обо всем, что ему известно об исчезновении отца. «Решитесь, наконец», – попросила она. Но Ширан, следуя советам своего адвоката, так ни на что не решился, лишь учтиво посоветовав ей обратиться опять же к его адвокату.

Это был уже не первый раз, когда судья как устно, так и письменно взывала к чувствам Ирландца в попытке выудить из него секреты. 6 марта 1995 года Барбара писала Фрэнку: «Я твердо верю в то, что есть люди, и немало, до сих пор считающие себя верными друзьями Джеймса Р. Хоффа, и все они знают, что тогда произошло с ним, как и о том, кто стоял за всем этим и почему с ним так обошлись. И мне больно, что до сих пор никто из них так и не признался нашей семье – пусть даже взяв с нас обещание хранить все в тайне, – как же все-таки все было на самом деле. Полагаю, что и вы относитесь к этим людям».

25 октября 2001 года, неделю спустя после телефонного звонка Барбары, Ширан, которому было уже за 80 и который мог передвигаться лишь на ходунках, услышал стук в дверь квартиры на первом этаже, где он проживал. Пожаловали двое молодых агентов ФБР. Оба держались дружелюбно, непринужденно и весьма уважительно с человеком, находившимся на закате жизни. Они надеялись на то, что прожитые годы смягчили его, а возможно, и заставили раскаяться в содеянном. А пришли они по поводу вышеупомянутого «признания умирающего». Они сказали, что, дескать, слишком молоды, чтобы помнить об этом событии, зато прочли больше тысячи страниц дела. Визитеры не скрывали, что они в курсе его телефонного разговора с Барбарой; более того, заявили, что даже обсуждали это с ней. Но, как это уже повелось с 30 июля 1975 года, Ширан печальным голосом посоветовал им обратиться к его адвокату, бывшему окружному прокурору Филадельфии Эммету Фицпатрику, эсквайру.

Так и не сумев склонить Ширана к «признанию умирающего» и сотрудничеству, ФБР 2 апреля 2002 года заявило о том, что дело, насчитывавшее 16 000 страниц, было передано окружному прокурору Мичигана, а 1300 страниц из него – в СМИ и двум детям Джимми Хоффа. Выдвижение обвинений на федеральном уровне не предполагается. В конце концов, даже ФБР по прошествии без малого 27 лет оставило все попытки докопаться до истины.

3 сентября 2002 года, то есть год спустя после пресс-конференции Джеймса Хоффа, прокуратура округа Мичиган также решила закрыть дело, выразив «самые искренние соболезнования» детям Хоффа.

Заявив об этом решении СМИ, окружной прокурор Мичигана Дэвид Горсика, в частности, сказал: «Увы, но все это очень походит на детективный роман без заключительной главы».


Мне приходилось слышать такое и в адрес моей книги «Я слышал, ты красишь дома», что, мол, и она – «детективный роман». Это детектив, но никак не роман. Это история, рассказанная в форме личных бесед с Фрэнком Шираном, большинство из которых было записано на пленку. Первое такое интервью состоялось в 1991 году на квартире Ширана вскоре после того, как нам с моим коллегой удалось выхлопотать для Ирландца досрочное освобождение из тюрьмы по причине ухудшившегося здоровья. Вскоре после самого первого интервью в 1991 году Ширан, догадавшись, что беседа с ним очень уж походит на допрос, наотрез отказался сотрудничать с нами. И выразил мне явное недовольство. Я попросил Ширана связаться со мной, если он все же изменит свое отношение.

В 1999 году дочери Ширана организовали встречу их престарелого и к тому времени немощного отца с монсеньором[3] Эльдусором из церкви Святой Доротеи в Филадельфии. Встреча эта состоялась, монсеньор даровал Ширану отпущение грехов и, как следствие, возможность захоронения на католическом кладбище. Фрэнк Ширан признался мне: «Верю в то, что смертью все не заканчивается. И если все так, не хотелось бы упустить свой шанс. Так что лучше попытаться».

Вскоре после аудиенции у монсеньора Ширан встретился со мной. По его желанию я пришел в контору его адвоката. На той встрече он заявил о готовности ответить на все мои вопросы. Наши встречи продолжались в течение пяти лет. В ходе этих интервью мне пришлось вспомнить о навыках, приобретенных в бытность мою обвинителем по делам об убийствах, выносившим смертные приговоры, преподавателем, читавшим студентам курс по перекрестным допросам, и автором нескольких статей на тему правила Верховного суда США о непринятии доказательств, полученных незаконным путем, затрагивавшим вопросы признаний.

«Ты – самый въедливый из всех копов, с которыми мне приходилось иметь дело» – так однажды заявил мне Ширан.

Я потратил бессчетное количество часов на общение с этим Ирландцем, на встречи с предполагаемыми гангстерами, побывал в Детройте на месте исчезновения Хоффа, съездил в Балтимор и побывал в двух местах, где Ширан обстряпывал свои тайные делишки, встречался с адвокатом Ширана, его семьей и друзьями – и все ради того, чтобы поближе узнать того, кого я интервьюировал. А сколько я провисел на телефоне, сколько времени ушло на личные встречи, в ходе которых я тщательно отбирал материал для будущей книги!

Зачастую мне приходилось вновь и вновь убеждаться в верности золотого правила любого расследования: преступник стремится к признанию, даже если он все отрицает. Это как нельзя лучше подходило и к Фрэнку Ширану. Второе правило – дай допрашиваемому выговориться. И это никогда не было проблемой в ходе моих интервью с Ирландцем. Пусть говорит, правда рано или поздно выплывет.

Какая-то часть натуры Фрэнка Ширана страстно желала признания во всем, и достаточно давно. В 1978 году возникла ситуация, когда Ширан, будучи в состоянии опьянения, признался во всем Бриллу, автору книги «Тимстеры». Во всяком случае, в ФБР считали именно так и настаивали на выдаче Бриллом магнитофонных записей. Дэн Молдеа, автор книги «Войны, которые вел Хоффа», написал в одной из статей, что однажды во время завтрака в отеле Брилл рассказал ему о том, что, дескать, располагает записью признания Ширана. Однако Брилл, видимо, из опасений угодить в свидетели, нуждающиеся в защите, решил публично опровергнуть это в «Нью-Йорк таймс».

В соответствии с этим в ходе этих изнурительных интервью автор все же предпринял попытку сохранить за Шираном право оспорить сказанное им и не позволить суду истолковать его слова как официальное признание в содеянном.

После того как книга была закончена, Фрэнк Ширан поглавно прочел и одобрил ее. Потом перечитал ее вновь и одобрил всю рукопись в целом.

14 декабря 2003 года Фрэнк Ширан умер. За полтора месяца до смерти на последней стадии болезни он дал мне последнее интервью уже на больничной койке. Он сообщил мне, что исповедовался у пастора и получил от него отпущение грехов. Намеренно избегая обтекаемых юридических терминов, Фрэнк Ширан в этот «момент истины» смотрел прямо в объектив камеры. Держа в руке экземпляр этой книги, он подтвердил все, что в ней написано, и свою роль в произошедшем 30 июля 1975 года с Джимми Хоффа.

На следующий день, может, чуть позже, но до того, как Фрэнк Ширан окончательно впал в беспамятство, он попросил меня вместе с ним обратиться с молитвой к Господу.

Все сказанное Фрэнком Шираном автор отдает на суд общественного мнения читателя, которому в контексте истории минувшего века и предстоит вынести свой вердикт.

Стержень повествования – неповторимая и захватывающая биография Фрэнка Ширана. Этот умный ирландец, воспитанный в строгом католическом духе, был трудным ребенком Великой депрессии, закаленным в боях героем Второй мировой войны, высокопоставленным функционером «Международного братства дальнобойщиков», тем, кого в контексте «Закона об инвестировании полученных от рэкета капиталов» Руди Джулиани назвал «сообщником» главарей «Коза Ностры» (одним из всего двух не итальянцев в списке 26 боссов и андербоссов Боннано, Дженовезе, Коломбо, Луккезе, а также преступных семей Чикаго и Милуоки). Его называли и опасным уголовником, и инфорсером, он был известен и как верный друг и любящий отец четырех дочерей и дед.

Именно потому, что, кроме всего дурного, в жизни Фрэнка Ширана были и светлые моменты, я решил присоединиться к тем, кто нес зеленый ирландский гроб, обернутый американским флагом.


Это финальная часть трагедии Хоффа, преступления, затронувшего всех и каждого, кто был с ним связан, включая и тех, кто совершил его. Преступления, которое сильнее всех ранило его семью, изо всех сил пытавшуюся добиться ясности в вопросе обстоятельств его гибели.


Примечание автора. Отдельные фрагменты интервью в этой книге помечены кавычками – это расшифровка интервью Ширана. Часть текста и некоторые главы книги вышли из-под пера автора и содержат ряд критических замечаний и пояснений.


Глава 1. «Они не осмелятся»

«Я спросил у моего босса Рассела Макги (Буфалино): может, мне стоит позвонить Джимми в его дом в Лейк Орионе? Цели мои были самые мирные. Я лишь пытался тогда отвратить Джимми от того, что произошло с ним.

Я дозвонился до Джимми в воскресенье днем 27 июля 1975 года. А исчез Джимми во вторник, 30 июля. Так сказать, отправился в Австралию. Печально все это, потому что мне будет не хватать моего друга до тех пор, пока я не последую за ним.

Звонил я в его домик в Лейк Орион под Детройтом по междугородному телефону из своей квартиры в Филли. Будь я в курсе дела в то воскресенье, я воспользовался бы телефоном-автоматом, а не своим домашним. Я бы не протянул столько лет, если бы обсуждал серьезные вещи по домашнему телефону. А меня не пальцем делали – папаша мой обрюхатил маму, чем и как полагается.

Пока я стоял на кухне у моего дискового настенного аппарата, готовясь набрать номер, который знал наизусть, я раздумывал, с чего начать разговор с Джимми. По опыту переговоров, когда я был в профсоюзе, я знал, что сначала не худо бы прокрутить в голове то, что ты собрался сказать, а уж потом и рот раскрывать. К тому же разговор предстоял нелегкий.

Когда Джимми, выйдя в 1971 году из тюрьмы по президентскому помилованию Никсона, стал оспаривать запрет на свое президентство в профсоюзе, с ним стало сложно разговаривать. Такое иногда случается с теми, кто выходит на волю. Джимми в ту пору удержу на язык не знал – и по радио, и по телевидению, и в газетах. Стоило ему рот раскрыть, как он тут же принимался рассуждать, как он еще покажет мафии и выставит всех этих тварей из профсоюза. Договорился даже до того, что, мол, не позволит мафии запускать руки в пенсионный фонд. Кому понравится, если кто-то там собрался прирезать курицу, которая золотые яйца несет, да еще в твой карман? Сказать, что Джимми слишком уж налегал на критику, значит, ничего не сказать, в особенности принимая во внимание, что это сам Джимми и никто другой протащил этот сброд в профсоюз и, самое главное, допустил до пенсионного фонда. И в профсоюз Джимми пристроил меня через Рассела. И меня здорово расстроило, что Джимми подкапывается под моего друга.

Я давно начал тревожиться, еще за девять месяцев до этого телефонного звонка, сделанного по разрешению Рассела. Джимми тогда вылетел в Филли выступить главным оратором в «Казино Латин» на вечере в честь Фрэнка Ширана. Там было 3000 приглашенных – близкие друзья, родственники, сам мэр, окружной прокурор, ребята, с которыми я вместе воевал, певец Джерри Вэйл, танцовщицы «Голддиггер Дэнсерс» с ногами от ушей, да и полно других гостей, которых ФБР записало бы в «Коза Ностру». Джимми преподнес мне золотые часы, инкрустированные бриллиантами. Потом, обведя взглядом публику с возвышения в зале, заявил: «Вот уж не думал, что ты так силен». Из его уст это прозвучало странновато, ибо Джимми Хоффа был одним из двух величайших людей, с которыми мне довелось встретиться в жизни.

Еще не успели подать стейки, мы еще только фотографировались, как вдруг одно из ничтожеств, с которым Джимми отбывал срок, возьми да попроси у него десять кусков на бизнес. Джимми сунул руку в карман и выдал ему две с половиной штуки. Таков был Джимми – добрая душа.

Разумеется, присутствовал и Рассел Буфалино. Он – второй величайший человек, которого я знал. Джерри Вэйл спел любимую песенку Расса «Spanish Eyes» лично для него. Рассел был боссом семьи Буфалино с севера Пенсильвании, большей части штатов Нью-Йорк, Нью-Джерси и Флориды. Резиденция у него была не в самом Нью-Йорке, поэтому он не входил в пятерку главных нью-йоркских семейств. Но все равно все эти семейства обращались к нему за советом. Если подворачивалось важное дельце, которое непременно надо было провернуть, его поручали Расселу. Его уважала вся страна. Когда в нью-йоркской парикмахерской застрелили Альберта Анастасиа, семья поручила Расселу присматривать за делами до тех пор, пока они не утрясли все вопросы. Трудно представить себе того, кого уважали бы больше, чем Рассела. Он был очень влиятельным. Широкой общественности он был неизвестен, но все семьи и федералы[4] знали, насколько он влиятелен.

Рассел преподнес мне золотой перстень, изготовленный по его спецзаказу всего для троих – для себя, для своего заместителя и для меня. Сверху на нем была помещена монета в 3 доллара[5] в окружении бриллиантов. Расса очень ценили в кругах скупщиков драгоценностей и домушников. Он был пассивным компаньоном[6] в нескольких ювелирных магазинах Нью-Йорка.

Золотые часы, подаренные мне Джимми, я ношу и сегодня, как и подаренный Расселом перстень. А на другой руке у меня перстень с камнями по месяцам рождения дочерей.

Джимми и Рассел были похожи. Мускулов обоим было не занимать, и оба были низкорослыми даже для тех времен. Росс был ростом 174 см, а Джимми примерно 166 см. В те времена я был где-то 192 см, и мне всегда приходилось наклоняться, когда мы разговаривали. Оба были умницы. Они были сильны как физически, так и умственно. В одном они разнились – и это важно: Расс был тихоней и неразговорчивым, никогда не орал, даже если его взбесить. А Джимми, тот с полоборота заводился, так что ему часто приходилось сдерживаться. И еще он обожал известность.

Вечером до банкета в мою честь мы с Рассом переговорили с Джимми. Мы сидели за столиком в ресторане «Бродвей Эдди», и Рассел Буфалино напрямик заявил Джимми Хоффа, чтобы тот прекратил попытки стать президентом профсоюза. Сказал ему, что, мол, кое-кто ничего не имеет против Фрэнка Фицсиммонса, который замещал Джимми, пока тот сидел. Кто именно, сказано не было, но все поняли, что речь шла о людях, которые были рады без проблем получать большие кредиты из пенсионного фонда дальнобойщиков, поскольку уломать этого Фицсиммонса ничего не стоило. Они получали денежки и при Джимми, когда он был при делах, да и Джимми кое-что имел с этого, но все кредиты предоставлялись на условиях Джимми. А Фитца эти ребята нагнули. Впрочем, Фитца ничего, кроме выпивки и гольфа, не интересовало. Думаю, нет смысла растолковывать, сколько денег можно отжать из миллиардного пенсионного фонда.

Рассел тогда сказал:

– Ради чего ты на это нацелился? Деньги тебе вроде как не нужны.

А Джимми ему ответил:

– Дело не в деньгах. Я не позволю Фитцу подмять проф-союз.

После этих посиделок я уже собрался отвезти Джимми обратно в отель «Уорик», когда Расс отвел меня в сторонку и шепнул:

– Поговори со своим другом. Объясни ему, что это такое.

На нашем языке это означало не что иное, как смертельную угрозу.

Уже в «Уорике» я сказал Джимми, что, если он не передумает возвращаться в профсоюз, в таком случае ему неплохо было бы обзавестись телохранителями.

– Если я пойду на это, они достанут мою семью.

– Хотя бы не ходи по пустынным улицам.

– Хоффа никому не запугать. Я намерен сместить Фитца и выиграть эти выборы.

– Ты же понимаешь, что это значит, – сказал я. – Сам Расс велел мне все тебе растолковать.

– Они не посмеют, – рявкнул в ответ Джимми Хоффа, сверля меня взглядом.

Остаток вечера и за завтраком на следующее утро Джимми говорил и говорил, переворачивая все с ног на голову. Если задним числом вспомнить об этом, нервишки у него сдавали, но я не припомню случая, чтобы Джимми показал, что боится. Хотя то, что он услышал от Рассела за столиком «Бродвей Эдди» в вечер перед банкетом, повергло бы в ужас любого храбреца.

А теперь я застыл у телефона у себя на кухне в Филадельфии. Прошло уже девять месяцев с того самого банкета в мою честь. И я собирался позвонить Джимми Хоффа в его домик в Лейк Орион, в душе надеясь, что он за это время все же передумал возвращаться в профсоюз.

– Мы с моим другом отправляемся на свадьбу, – сказал я.

– Я понял, что вы с другом будете на свадьбе, – ответил Джимми.

Джимми понял, что «мой друг» – Рассел; по телефону имена не в ходу. А под свадьбой имелась в виду свадьба дочери Билла Буфалино в Детройте. Билл и Рассел не были родственниками, но Рассел позволил ему называть себя его двоюродным братом. Это помогло Биллу подняться. Он был адвокатом у Тимстеров в Детройте.

У Билла Буфалино был особняк в Гросс-Пойнте с водопадом и бассейном. А через бассейн был перекинут мостик – на одной стороне бассейна женщины, на другой мужчины. Так что можно было обо всем без проблем поговорить. Да и женщинам было не до чьих-то там разговоров, они во все уши слушали популярную песенку – «I Am Woman, Hear Me Roar» – в исполнении Хелен Редди.

– Тебя, как мне кажется, на свадьбе не будет? – спросил я.

– Джозефин не любит, когда люди начинают пялиться, – ответил он.

Джимми не нужно было объяснять. Речь шла о фэбээровской записи телефонного разговора, каким-то образом ставшей известной. На ней кто-то обсуждал якобы имевшую место давнюю внебрачную связь его жены Джозефин со служившим в Детройте солдатом Тони Чимини.

– Да брось ты! Никто в эту ерунду не верит, Джимми. Думаю, не из-за этого ты не хочешь пойти.

– Черт возьми! Они думают, что запугают Джимми Хоффа.

– Все беспокоятся о том, что, мол, ситуация выходит из-под контроля.

– У меня есть способ защитить себя. Есть кое-какие записи.

– Джимми, даже мой друг и тот обеспокоен.

– Кстати, как там дела у твоего друга? – со смехом поинтересовался Джимми. – Рад, что он решил эту проблемку на прошлой неделе.

Джимми имел в виду выигранный Рассом в Буффало процесс по делу о рэкете.

– Все у моего друга путем, – ответил я. – Это он надоумил меня позвонить тебе.

Оба этих уважаемых человека были моими друзьями, да и сами они дружили. Рассел познакомил меня с Джимми еще в 50-е годы. В то время мне приходилось думать о своих трех дочерях».


«Я лишился места шофера мясного рефрижератора в компании «Фуд Фэйр», когда они меня застукали – я, так сказать, попытался стать партнером в их бизнесе: воровал говядину и курятину, а потом сбывал в их же рестораны. Работа осталась только временная и уже за рамками проф-союза – замещать заболевших водителей. И кроме того, я давал уроки бальных танцев, а вечерами в пятницу и субботу еще подрабатывал вышибалой в черном клубе «Никсон боллрум».

Иногда выполнял заказы для Расса – не за деньги, просто из уважения. Я никогда не был наемным киллером. Просто ковбоем. Выполнял небольшие поручения. Помогал. Ты помогаешь, и тебе в случае нужды помогут.

Посмотрев фильм «В порту», я подумал, что ничем не хуже этого Марлона Брандо. И сказал Рассу, что, мол, неплохо бы мне влезть в профсоюз. Мы тогда еще сидели в баре в Саут-Филли. Он созвонился с Джимми, который был в Детройте и дал мне трубку. Первое, что я услышал от Джимми: «Я слышал, ты красишь дома». Под этим подразумевалось, что ты приканчиваешь, кого попросят, забрызгивая кровью стены и пол. Я ответил: «Я и по плотницкому делу могу». То есть намек на изготовление гробов, на то, что в случае чего я и от трупа избавлюсь.

После этого разговора Джимми пристроил меня в «Международное братство», где мне платили столько, сколько я еще никогда в жизни не получал, даже с подворованным. И доплачивали на покрытие расходов. Я выполнял поручения и для Джимми, и для Рассела».

– -

«– Значит, это он надоумил тебя позвонить. Ты мог бы звонить почаще. – Джимми пытался сделать вид, что ему все равно. Собирался заставить меня сказать, почему Рассел дал мне разрешение ему позвонить. – Раньше ты звонил все время.

– Об этом я и толкую. Позвоню я тебе, а что мне потом говорить старику? Что ты его не слушаешь? Он привык, чтобы к нему прислушивались.

– Старик будет жить вечно.

– Никто не спорит – он еще спляшет на наших похоронах, – сказал я. – Он очень разборчив в еде. Сам готовит. Мне не позволяет даже поджарить ему яичницу с колбасой, потому что однажды я поджарил ее на сливочном, а не на оливковом масле.

– На сливочном? Я бы тоже тебе не позволил.

– И знаешь, Джимми, старик ест очень умеренно. Всегда предлагает разделить трапезу. Говорит, съешь все, и заболит живот.

– Ничего, кроме уважения, я к твоему другу не питаю, – сказал Джимми. – Никогда его и пальцем не тронул бы. Есть вещи, на которые Хоффа способен из мести за то, что его выставили из профсоюза, но Хоффа и пальцем не тронет твоего друга.

– Я знаю, Джимми, и он тоже тебя уважает. За то, что ты начал с нуля и так поднялся. За все то хорошее, что ты сделал для простых ребят, рядовых членов профсоюза. Он всегда готов подсобить тем, кому в жизни не повезло. И ты это знаешь.

– Так поговори с ним насчет меня. Хочу убедиться, что он ничего не забывает. А Макги я от души уважаю.

Лишь считаные люди называли Рассела Макги. Его настоящее имя было Розарио, но все звали его Расселом. Кто знал его поближе, звали его Расс. Ну а те, кто знал его совсем уж близко, называли его Макги.

– Как я уже сказал, Джимми, уважение взаимно.

– Говорят, свадьба будет еще та, – сказал Джимми. – Итальянцы съезжаются со всей страны.

– Точно. Это хорошо для нас. Джимми, я должен обсудить с моим другом то, как уладить эту ситуацию. Время подходящее. Все на свадьбе. Он настроен очень положительно насчет этого вопроса.

– Это сам старик предложил все уладить или ты? – быстро спросил Джимми.

– Я поднял вопрос, но наш друг очень открыт в этом плане.

– Что он сказал по этому поводу?

– Он очень открыт в этом плане. Сказал, давайте после свадьбы сядем с Джимми у озера. И все, как полагается, утрясем.

– Хороший он человек. Такой вот он, Макги. Вырваться к озеру, а? – Джимми произнес это так, как будто сдержанность вот-вот ему изменит, но сдержался.

– Хоффа всегда стремился утрясти всю эту херню с самого начала.

Джимми тогда все чаще и чаще величал себя Хоффа.

– Лучшего момента не будет, чтобы все утрясти, – весь город соберется на эту свадьбу, все заинтересованные лица, – напомнил я. – Так что уладь все.

– Хоффа с самого начала только и думал о том, как все эту херню уладить! – проорал он в трубку, видимо, на тот случай, если кто-то в Лейк Орион еще его не услышал.

– Джимми, я понимаю, что ты понимаешь, что это необходимо уладить, – продолжал я, – нельзя все так оставить. Знаю, что ты пыжишься, пытаешься что-то там разоблачить. Но думаю, ты все это не всерьез затеял. Джимми Хоффа – не крыса и никогда ею не был, однако… все кругом озабочены. Люди ведь не в курсе, они не понимают, почему ты так сильно расшумелся.

– Черта с два Хоффа не всерьез затеял это все. Погодите, вот Хоффа вернется, просмотрит бумажки профсоюзные, и тогда вы поймете, отчего он так расшумелся.

Я все-таки кое-чему научился от моего старика – не первый день возле него крутился. И по голосу могу понять, что человек затевает. И тогда мне показалось, что Джимми вот-вот сорвется и тогда его уже не удержать. Что я уже не смогу его взнуздать. Джимми был прирожденным профсоюзным переговорщиком и в тот момент был убежден, что силен и что ему есть что предъявить из документов.

– Джимми, вспомни о том деле прошлого месяца. О том джентльмене из Чикаго. Нисколько не сомневаюсь, что все кругом считали его неприкасаемым, и он сам тоже так считал. Его проблема состояла в том, что он позволял себе необдуманные высказывания в адрес наших друзей.

Джимми понимал, о каком «джентльмене» идет речь. Я имел в виду его приятеля Сэма Джанкана (Момо), чикагского босса, которого недавно убрали. Иногда я выступал посланником между Джимми и Момо, всегда передавая все только на словах, никаких записок.

До того как его убрали, Джанкана имел огромный вес в определенных кругах и его имя не сходило с заголовков газет. Момо решил перебраться из Чикаго в Даллас. В его братве был и Джек Руби[7]. Момо владел казино и в Гаване, потом вместе с Фрэнком Синатрой они открыли казино на озере Тахо. Он встречался с одной из сестер-певиц Макгуайр. С Джоном Кеннеди у них была одна на двоих любовница – Джудит Кэмпбелл. Это было в период президентства Джона, когда они вместе с его братом Робертом использовали Белый дом как номер мотеля для интимных встреч. Момо помогал Джону Кеннеди во время избирательной кампании. Только потом Кеннеди всадил ему нож в спину. Ну а Момо решил отыграться на Роберте.

То, кем был Джанкана и в чем он был замешан, нагляднее всего свидетельствует статья в журнале «Тайм», опубликованная за неделю до расправы. В ней говорится о том, что Рассел Буфалино вместе с Сэмом Джанканой по заданию ЦРУ в 1961 году участвовал в подготовке вторжения на Кубу в заливе Свиней, а в 1962 году – в подготовке покушения на Кастро. Если и было что-то, способное свести Буфалино с ума, так это увидеть свою фамилию в газете.

Сенат США официально вызвал Джанкану для дачи показаний под присягой о том, нанимал ли он мафиози для совершения покушения на Кастро. За четыре дня до слушаний в сенате Джанкана был убит в собственной кухне выстрелом в затылок. Убийца еще 6 раз выстрелил ниже подбородка – сицилийский обычай, – чтобы всем было понятно, что убрали его за длинный язык. Все выглядело так, будто прикончил его кто-то из своих ближайших друзей – допущенный поджаривать ему колбаски на оливковом масле. Рассел не раз говорил мне: «Если сомневаешься, не сомневайся».

– Наш чикагский приятель мог навредить очень многим людям, даже нам с тобой! – выкрикнул Джимми.

Я вынужден был держать трубку подальше от уха, но все равно было достаточно громко.

– Ему следовало все записывать. Кастро. Даллас. Джентльмен из Чикаго не любил ничего записывать. А эти знают, что Хоффа все записывает. Если со мной что-то случится, записи всплывут.

– Джимми, я не из тех, кто всегда и всем поддакивает. Так что ты уж не говори мне, что, дескать, «они не осмелятся». После того, что произошло с нашим чикагским другом, ты-то уж должен понять, что к чему.

– Знаешь что, ты бы о себе лучше позаботился, мой дорогой ирландец. Ты ведь ближе некуда ко мне, как многие считают. И запомни, что я тебе сказал. Свою задницу прикрой. Себе мордоворотов найми.

– Джимми, ты ведь понимаешь, что пришло время сесть и все обсудить. Старик протягивает руку помощи.

– Вот с этим я согласен.

Джимми, будучи опытным переговорщиком, знал, когда следует отступить на шажок.

– Вот и прекрасно, – вздохнул я с облегчением. – Мы съездим к озеру в субботу около половины первого. И Джозефин не тревожь, пусть женщины спокойно себе обедают.

– Я буду к половине первого, – пообещал Джимми.

Я не сомневался, что он появится именно к половине первого. Что Расс, что Джимми, оба были людьми пунктуальными. И дело было не в минутах и секундах, дело было в уважении. Джимми всегда оставлял за тобой 15 минут. Если ты и после этого не приходил, встреча считалась несостоявшейся. Каким бы крутым ты ни был. Или ни считал себя.

– Тебя будет ждать ирландский банкет, – пообещал он. – Бутылка «Гиннеса» и сэндвич с болонской копченой колбасой.

И Джимми вот еще что сказал:

– Только вы двое, – он не спрашивал, а утверждал, – без малыша.

– По этому пункту нет возражений. Малыша ты не желаешь.

Не желал? Насколько я знал, в последнее время Джимми желал видеть малыша в гробу. Малышом был Тони Про или Тони Провенцано, мафиозо, капо[8] семьи Дженовезе в Бруклине. Некогда Про был человеком Хоффа, но потом возглавил ту фракцию профсоюза, которая была против его возвращения на пост президента.

Нелады у них с Джимми начались в тюрьме – они даже чуть ли не сцепились в столовой. Джимми отказался помочь Про обойти федеральный закон и получить пенсию в миллион двести тысяч долларов, когда тот оказался за решеткой. А Джимми, невзирая на тюрьму, свой миллион семьсот получил.

Несколько лет спустя, когда оба были уже на воле, они встретились на съезде профсоюза в Майами и попытались уладить разборку, договориться. Но в итоге Тони Про погрозил голыми руками выдрать Джимми кишки и прикончить его внучат. Тогда Джимми уже собрался просить разрешения у Рассела, чтобы тот позволил мне позаботиться о малыше. Поскольку Про был мафиозо, и не просто мафиозо, а капо, на это требовалась санкция Рассела. Но тогда мне никто и словом не обмолвился. Ну, я посчитал это просто очередной затеей Джимми, от которой он потом решил отказаться. Будь все всерьез, я бы узнал обо всем в тот же день. Так это обычно делается. Тебе в тот же день сообщают, что ты должен решить вопрос.

Тони Про сидел в профсоюзном отделении в Северном Джерси, там, где место действия сериала «Клан Сопрано». Мне нравились оба его брата, Нанц и Сэмми, хорошие ребята. А Про я никогда не любил. Он ни за что ни про что мог отправить на тот свет. Однажды он так и поступил с одним парнем только за то, что тот набрал больше голосов, чем Тони. Их фамилии были рядом в бюллетене. Про вверху – он рвался в председатели своего отделения, а тот парень стоял ниже, он претендовал на какую-то менее важную должность, уж не помню какую. И когда Тони Про увидел, что тот куда популярнее его, он приказал Салли Багсу и Конигсбергу по прозвищу Нокаут, бывшему боксеру из еврейской братвы, удавить этого парня нейлоновым шнурком. Скверное убийство. Когда федералы пошли на сделку с дьяволом, стремясь по любому обвинению посадить нашу горстку подозреваемых в исчезновении Хоффа, они нашли крысу, давшую показания против Про. За это скверное убийство Про сел пожизненно. И умер в тюряге.

– Видеть не хочу этого малыша, – заявил Джимми. – Имел я его!

– Ну и работку ты мне подкинул, Джимми. Знаешь, я ведь на Нобелевскую премию мира не претендую.

– Помоги Хоффа уладить эту разборку, и я лично вручу тебе премию мира. И помни – только мы втроем. Не забудь.

Я должен был радоваться, что хоть трое из нас соберутся у озера в субботу. Джимми так и пометил в своем желтом блокноте, который всегда держал рядом с телефоном: «Расс и Фрэнк».


На следующий день был понедельник, 28-е. Моя вторая жена, Айрин, мать Конни, самой младшей из четырех моих дочерей, разговаривала по своему номеру с подружкой. Они решали, что Айрин надеть на свадьбу. И тут раздался звонок по моему номеру.

– Это Джимми, – сообщила Айрин.

ФБР записывало все эти междугородние разговоры. Однако Джимми об этом мало задумывался, когда в открытую грозился все рассказать. Подобные угрозы мафии трудно пропускать мимо ушей. Разве что какое-то время. Не говоря даже о них самих, это неправильно истолкуют нижние чины. Сильна ли верхушка, терпящая людей, ведущих разговоры о стукачестве?

– Когда вы с другом будете? – осведомился Джимми.

– Во вторник.

– То есть завтра?

– Именно. Завтра к вечеру.

– Ладно. Позвони, когда приедете.

– Конечно! Как только будем в Детройте, я тут же позвоню тебе из уважения.

– У меня встреча в среду во второй половине дня, – сказал Джимми. И после короткой паузы добавил: – С малышом.

– С каким это малышом?

– С тем самым малышом.

– Ты не против, если я попрошу тебя пояснить, что так резко изменило твои намерения не встречаться с этим типом?

У меня аж голова закружилась.

– А что мне терять? – спросил Джимми. – Макги поймет, если Хоффа сначала сам попытается уладить свою разборку. Я не против предпринять еще одну попытку до того, как вы заявитесь ко мне в субботу.

– Очень советую тебе прихватить маленького братишку.

Он понял, о чем я: я имел в виду пистолет. Миротворца.

– Так, на всякий пожарный.

– Ты за Хоффа не беспокойся. Не понадобится Хоффа братишка. Мы будем в ресторане, на людях. Тони Джек организовал встречу. В «Ред Фокс» на Телеграф, ты знаешь, где это. Пока.

Энтони Джакалоне, или Тони Джек, был из детройтской братвы. Они близко знались с Джимми. Джимми хорошо знал и жену, и детей Энтони. Но Тони близко знался не только с Джимми, а с очень и очень многими. Жена Тони Джека была двоюродной сестрой малыша Тони Про. А для итальянцев это не пустяк.

Я могу понять, отчего Джимми доверился Тони Джеку. Тони Джек был отличным парнем. Умер в тюрьме в феврале 2001 года. Газеты на первой полосе писали: «Известный гангстер унес тайну Хоффа в могилу». А ему было о чем рассказать.

Уже давно поговаривали, что после фиаско в Майами Тони Джек пытался организовать еще одну встречу Джимми с Тони Про, однако Джимми эту затею похерил – «большой палец вниз», как у Сискела с Эбертом[9]. А теперь вдруг он ни с того ни с сего соглашается встретиться с Про, с тем самым Про, который некогда грозился голыми руками выпустить ему кишки.

Задним числом мне кажется, что Джимми собрался тогда организовать Про «путешествие в Австралию». Возможно, Джимми рассчитывал, что Про поведет себя как Про. Тони Джек сидел бы в этом ресторане и убеждался бы, какой, мол, Джимми умница и все такое и какой Про говнюк. Может, на встрече у озера в субботу Джимми хотел убедить Рассела в том, что, дескать, он в отношении Про все перепробовал, но без толку. Потому Про необходимо убирать.

– То, что в ресторане и на людях, это, конечно, хорошо. Может, благодаря этой свадьбе и все вправду договорятся, – сказал я. – Выкурят трубку мира и зароют в землю топор войны. Только мне бы очень хотелось поприсутствовать для поддержки.

– Ладно, Ирландец, – согласился он, будто пытаясь меня успокоить, хотя сам у меня спрашивал, когда я буду в Детройте. Едва он меня спросил, когда я приеду, я сразу сообразил, что ему нужно.

– Может, ты все-таки проедешься и встретишься со мной часика в два? Потому что они прибудут к половине третьего.

– Хорошо, на всякий пожарный. И не сомневайся, своего братишку я прихвачу. Он на самом деле недурной переговорщик.

После этого я тут же позвонил Рассу и поведал ему новость о предстоящей встрече Джимми и Про и что я тоже отправлюсь туда прикрыть Джимми.

С тех пор я много раз прокручивал в голове свой звонок, но не помню, чтобы Расс что-нибудь сказал».


Глава 2. Что это такое

«Вечером в тот понедельник мы с моей второй женой Айрин приехали в Кингстон на севере Пенсильвании, что рядом с Уилкс-Барре, отужинать с Рассом, его женой Кэрри и ее овдовевшей старшей сестрой Мэри. Переночевать мы с Айрин думали в отеле «Говард Джонсон», одним из совладельцев которого был Расс. А рано утром во вторник впятером намеревались отправиться в Детройт на моем новеньком «Линкольн Континентале». (Утверждали, что эту машину я приобрел нелегально. Когда нас, восьмерых подозреваемых в исчезновении Хоффа, пытались посадить по любому делу, воспользовались именно этим автомобилем, чтобы в 1981 году упрятать меня за профсоюзный рэкет.)

Поездка должна была занять часов двенадцать – в машине Рассел курить не позволял. Курить Расс бросил на спор с Голубоглазым Джимми[10], еще когда они вместе с Мейером Лански на катере бежали с Кубы, когда в 1960 году Кастро прикрыл их казино, а их самих отправил куда подальше. Тогда по милости Кастро они потеряли по миллиону баксов. И всей душой возненавидели Кастро, в особенности Рассел и двое его ближайших дружков: Карлос Марчелло, босс Нью-Орлеана, и Санто Траффиканте, босс Флориды. Кастро не побоялся посадить Траффиканте в тюрьму. Я слышал, что Сэм Момо Джанкана посылал Джека Руби на Кубу и тот там с помощью денежек пытался вытащить Траффиканте из тюряги и с Кубы.

Тогда, на катере, Расс был взбешен и коптил одну сигарету за другой, кляня Кастро во все тяжкие. А Голубоглазый Джимми углядел возможность отжать для себя бабки – поспорил с Рассом на 25 кусков на то, что Расс год не притронется к табаку. Расс выбросил недокуренную сигарету за борт и с тех пор больше вообще не курил, даже по прошествии года. Так что Голубоглазому Джимми пришлось отстегнуть ему 25 кусков.

Но дамы в автомобиле предпочитали не заключать друг с другом подобных пари. Нам все время приходилось останавливаться, чтобы дать им возможность для перекуров, что здорово замедлило поездку. Курение – один из грешков, в которых мне не было нужды исповедоваться в детстве. Никогда не начинал курить, даже в войну, даже в Анцио не пристрастился к табаку, где только и оставалось, что резаться в карты четыре месяца кряду да курить.

Еще мы останавливались потому, что Расселу нужно было время от времени давать инструкции по телефону – так было испокон веку, если нам случалось с ним куда-нибудь ехать.

Вечером в понедельник мы с Айрин ужинали с Расселом, Кэрри и ее сестрой Мэри в ресторане «Брутико» в Олд Фордж, Пенсильвания. Расс посещал только те рестораны, которые отвечали его запросам. А так он почти не ел ничего, чего не приготовил бы своими руками.

Если не седина в волосах, никто бы даже не подумал, что Рассу за семьдесят. Такой живчик. Родился он на Сицилии, но прекрасно говорил по-английски. Детей у них с Кэрри не было. Расс, бывало, меня за щеку ущипнет и скажет: «Тебе следовало бы родиться итальянцем». Это он прозвал меня Ирландцем. До этого за мной закрепилось прозвище Чич, то есть Франческо.

Расправившись с главным блюдом – по-моему, нам подали телятину с красным перцем и спагетти маринара, брокколи и салат, – Рассел предложил мне сесть в сторонке и выпить кофе с самбукой[11].

Тут появился владелец заведения и что-то шепнул на ухо Рассу. Тогда еще переносных телефонов не было, и Расс вынужден был подняться из-за столика и пойти ответить по телефону. Вернулся он с деловым видом. На его круглом, изрытом складками лице застыла улыбка вроде той, когда, прищурясь, пытаешься взглянуть на солнце. У тех, кто видел его впервые, создавалось впечатление, что у него не в порядке один глаз. Так и было – одна из лицевых мышц была повреждена. И вот он уставился на меня сквозь линзы очков здоровым глазом.

Сначала Рассел помолчал, будто обдумывая, что сказать, и продолжая смотреть мне прямо в глаза. Голос у Рассела был довольно скрипучий, и то, что он считал очень важным, он проговаривал тихо-тихо. В тот вечер он чуть ли не шептал – чтобы разобрать, что он говорит, мне приходилось наклонять свою огромную башку чуть ли не вплотную к нему.

– Планы слегка изменились. Завтра мы никуда не едем. Отправимся только в среду утром.

Для меня эта новость была громом среди ясного неба – меня не хотели видеть в том детройтском ресторанчике в среду после обеда. Джимми был им нужен без сопровождающих лиц.

Я так и замер, склонившись к Расселу. Может, еще что-нибудь добавит? Я слушал. Вопросов не задавал. Это продолжалось довольно долго. Может, даже слишком долго, как мне тогда показалось. Наконец Расс заговорил:

– Припоздал твой друг. Теперь уже незачем ни мне, ни тебе встречаться с ним на озере в субботу.

И Рассел Буфалино сверлил меня взором единственного здорового глаза. Я откинулся на спинку кресла. Я не мог ничем выдать своего состояния. Я не мог и слова вымолвить. Не та это была ситуация. Чуть что не так – и тогда стены уже моего дома будут в крови.

Джимми предупредил меня, чтобы я был начеку, тогда, в октябре месяце, в отеле «Уорик» в Филли. Он тогда сказал мне: «Свою задницу побереги… А не то сам станешь легкой добычей…» И вчера по телефону он еще раз меня предостерег, что, мол, «кое-кто считает, что я слишком к нему близок…». Взяв чашку, я поднес ее к носу. Принюхался. Маловато самбуки. Я долил немного.

Рассу не было нужды напоминать мне, чтобы я и не помышлял названивать сейчас Джимми из отеля «Говард Джонсон», куда мы с Айрин отправились переночевать. С этого момента мне следовало считать, что за мной приглядывают. Причем независимо от того, приглядывали за мной или нет. Рассел был одним из совладельцев этого мотеля. Стоило мне оттуда позвонить, и утром нам с Айрин даже выехать не дали бы. Я бы получил положенное в таких случаях, ну а бедняжке Айрин просто не повезло бы – оказалась бы не в то время и не в том месте рядом с непутевым Ирландцем.

Да и у Джимми не было ни малейшей возможности вызвонить меня. Если ты на прослушке у ФБР, ты никогда не скажешь в трубку, где ты и куда собрался. Не было в ту пору сотовых, не было, и все! Я просто не позвоню Джимми в Детройт вечером во вторник, только и всего. И ему уже не узнать, почему я не позвонил. И он в одиночку отправится на эту стрелку в среду. Без меня и моего маленького братишки – некому будет его поддержать.

Я молча сидел; обе наших дамы о чем-то там рассуждали. Как если бы они сейчас уселись на другой стороне бассейна с водопадом у Билла Буфалино.

Я быстро прогнал в мыслях недавние события. Сразу же после моего звонка Расселу сегодня утром, когда я сообщил ему о звонке Джимми, Рассел связался по телефону с кем-то из серьезных людей. И сообщил им, что я, мол, встречаюсь с Джимми в ресторане и собираюсь прихватить своего маленького братца. Так это было или нет, не могу сказать, но тогда я не сомневался, что теперь эти люди вызвонили Расса и порекомендовали ему, что, дескать, лучше будет, если мы на денек где-нибудь задержимся, чтобы они могли застать Джимми одного.

Только вот перед тем, как звонить Расселу, они сами непременно все прогнали в мыслях. Весь день очень серьезные люди в Нью-Йорке, в Чикаго и в Детройте решали, дать мне встретиться Джимми в среду или нет. И один из самых надежных союзников Хоффа отправился бы вместе с Джимми «в Австралию». Какие бы тайны ни доверил Джимми после встречи в ресторане «Бродвей Эдди» в тот же вечер в отеле «Уорик» (и вообще за все эти годы), им было бы суждено вместе со мной уйти в могилу. Однако в конце концов они из уважения к Расселу все же решили вывести меня из игры. И не впервые Рассел вызволял меня из серьезной передряги.

Не важно, каким бы ты ни был крутым или каким бы крутым ни считал себя, если ты перешел им дорожку, нечего и рыпаться – тебя достанут. Придет к тебе, скажем, твой лучший друг заключить пари на выигрыш футбольной команды, и, считай, тебя нет. Как Джанкана, который поджаривал яичницу с колбасками на оливковом масле, повернувшись спиной к лучшему другу.

Не время было сокрушаться насчет Джимми. Но все же я не мог удержаться. Стараясь не показать Расселу, что я собрался выступить в роли спасителя Джимми, я прошептал ему в ухо:

– Федералы взбесятся так, что мало не покажется.

Я старался не заикаться, но не смог преодолеть себя. Расс принял это как должное, в конце концов, я с детства был заикой. Меня не волновало, что он мог заметить, что меня очень уж впечатлила эта ситуация из-за моей близости к Джимми и верности ему и его семье. Наклонившись к Рассу, я, покачивая головой, как китайский болванчик, добавил:

– И это многих заденет. Ты же знаешь, что Джимми подготовил кое-какие бумаги на тот случай, если с ним что-то стрясется.

– Твой друг слегка переборщил с угрозами, – пожал плечами Рассел.

– Просто хочу напомнить, что не поздоровится очень многим, если тело все же найдут.

– Никакого тела не будет.

Рассел провел по столу большим пальцем правой руки. Большой и указательный пальцы левой он потерял в молодости. И вот уцелевшим большим пальцем он провел по белой скатерти так, будто желая что-то впечатать в нее.

– Все произошло из праха, и все возвратится в прах.

Откинувшись на спинку, я отхлебнул самбуку с кофе.

– Так, значит, – заключил я.

И, сделав еще глоток, продолжил:

– Стало быть, в среду вечером все и произойдет.

Старина Расс протянул руку и ущипнул меня за щеку, будто поняв, о чем я думал в тот момент.

– Ирландец ты мой! Мы сделали для него все, что могли. Ему никто не смог бы объяснить, что это такое. Мы едем в Детройт в среду вечером.

Я поставил чашку на блюдце, а Рассел, положив свою большую теплую ладонь мне на шею, прошептал:

– Так что поехали. Остановимся в одном месте высадить женщин. А сами свалим – надо одно дельце провернуть.

Ясно, подумал я и кивнул. У Расса всегда находились дела от Кингстона до Детройта. Высадим наших дам где-нибудь у придорожного заведения и отправимся провернуть дельце, а те пока перекурят и кофейку выпьют.

Рассел склонился ко мне, а я к нему.

– Там будет ждать пилот. Ты быстренько пролетишь над озером и выполнишь маленькое порученьице в Детройте. Потом прилетишь обратно. Заберешь дам. Они и не заметят нашей отлучки. А потом можно не спешить. Спокойненько доберемся до Детройта. Красивые места – куда спешить? Вот что это такое».


Глава 3. Найди себе другого мальчика для битья

«Какими же извилистыми путями судьбы я угодил тогда в итальянский ресторанчик в одном шахтерском городке, где выслушал отданные мне шепотом распоряжения? Распоряжения, которые обязан был выполнить в соответствии с отведенной мне в заговоре против Джимми Хоффа ролью.

Я не был прирожденным мафиозо, как все эти итальянцы родом из Бруклина, Детройта и Чикаго. Я появился на свет в семье католиков-ирландцев из Филадельфии и до демобилизации из армии не совершил ни одного по-настоящему дурного поступка, даже не поднял руку ни на кого из своих обидчиков.

Родился я в непростое время, и не только для ирландцев, а для всех. Утверждают, что Великая депрессия началась, когда мне было 9 лет – в 1929 году. Но насколько я помню, в нашей семье не было денег никогда. И в других семьях тоже.

Первыми, кто по мне стрелял, были фермеры из Нью-Джерси. Я тогда был мальчишкой. Филадельфия отделена от Кадмена, штат Нью-Джерси, рекой Делавэр. Оба города родились как океанские порты и соединены мостом Уолта Уитмена. Сегодня, если ехать из Кадмена, не видно ни кусочка незаселенной территории, разве что крошечный парк Виктория, и потому трудно поверить, что в «Бурные двадцатые» тут лежали огороженные участки фермерских земель. Нью-Джерси в сравнении с Филадельфией был просто деревней, тихой деревенькой.

Отец мой, Тони Ширан, брал напрокат старый уродливый автомобиль с подножкой. Он вывозил меня на поля за Кадменом, еще когда я был совсем мал, и высаживал. Сейчас на этом месте располагается аэропорт Кадмена. А тогда я на полях воровал чужой урожай.

Обычно мы выезжали под вечер, пока было еще светло – в это время фермеры возвращались домой к ужину. Я перелезал через ограду и кидал отцу то, что росло на поле – кукурузные початки, или помидоры, или что-нибудь еще созревшее. Набрав достаточное количество этих сельхозпродуктов, мы отвозили их домой.

Фермеры были явно не в восторге от наших рейдов, они не собирались ни с кем делить урожай. Иногда по вечерам они подкарауливали нас с ружьями в руках. Если меня заставали, то приходилось давать деру, перепрыгивать через ограждение. Иногда в заднице застревала дробь.

Одно из детских воспоминаний: моя мать, Мэри Ширан, вытаскивает засевшие в ягодицах мелкие дробинки и причитает: «Ну почему мне постоянно приходится вытаскивать эту дрянь у Фрэнсиса из задницы?». На что мой отец, который называл свою жену Мэйм, всегда отвечал: «Потому что твоему сыну, Мэйм, нужно бегать побыстрее».

Ростом я пошел в нашу шведскую родню по материнской линии. Ее отец был шахтером и железнодорожным рабочим в Швеции. А брат – врачом в Филадельфии, доктор Хансен его звали. Мать моя была ростом метр семьдесят девять при весе в 90 кг. В день она съедала, наверное, литровую банку мороженого. И я каждый вечер бегал к мороженщику. А у него был такой порядок – приходишь со своей посудой, и он накладывает тебе сколько пожелаешь. Я был постоянным покупателем. А вообще, мать очень любила готовить, даже хлеб сама выпекала. До сих пор помню запах поджаренной свинины, тушеной капусты, вареной картошки. Мать была очень спокойная женщина. Мне кажется, приготовить вкусную еду означало для нее выражение любви к нам.

Родители мои поженились очень поздно – матери было 42 года, а отцу 43, когда я родился. Я был первым ребенком в семье. Мы появлялись на свет с интервалом примерно в год: мой брат был на год и месяц младше меня, а сестра – на год и месяц младше его. Нас даже окрестили «близнецами по-ирландски» – в католических ирландских семьях детей, как правило, строгали ежегодно.

Несмотря на то что мать моя была шведкой, отец воспитывал нас в ирландском духе. Его родственники были откуда-то из-под Дублина, я никогда не видел ни бабушки, ни дедушки, причем не только по отцовской, но и по материнской линии. В те времена люди вообще были куда сдержаннее со своими детьми, не то что нынче. Я до сих пор и не знаю толком, как с нежностью относиться к своим внучатам. Не припомню, чтобы мать даже в щеку кого-нибудь из нас чмокнула – ни меня, ни моего братца, ни сестренку Маргарет. У нас в семье любимчиков не было, однако отец все же больше любил Тома, а мать – Пегги. Мне кажется, так было потому, что я был самым старшим. Даже школьные учителя и те видели во мне старшего в семье и мне это внушали.

Мои родители из кожи вон лезли, чтобы мы выглядели не хуже других детей. Каждый раз на Пасху Тому и Пегги покупали новую одежду, а вот на меня у них, видимо, денежек не хватало. Справить детям новый костюм или платье к Пасхе считалось в нашей ирландско-католической общине делом чести. Однажды, когда я стал плакаться отцу, что, мол, мне к Пасхе никогда ничего не достается, он посоветовал мне: «Напяль новую шляпу Тома, а потом высунься в ней в окно, и все подумают, что это твоя».

Не припомню, чтобы у кого-нибудь из нас была своя игрушка. Однажды к Рождеству нам подарили роликовые коньки. Одну пару на всех. Коньки эти можно было подогнать под любую ногу. Так что каким-то образом мы все же приноровились. А если уж нам загорелось заиметь какую-нибудь вещицу, тут уж следовало самому на нее заработать. В семь лет я впервые устроился подрабатывать – помогал одному соседу выгребать золу из подвала. А если отец узнавал, что я у кого-то там подрабатывать взялся, ну, там косить траву или что-то еще делать, он в день оплаты подкарауливал меня, отбирал монеты покрупнее, а мне оставлял в лучшем случае десятицентовик.

Мы жили в разных католических общинах, но, как правило, в границах одного и того же прихода. Месяц-другой мы жили на одном месте, а когда у отца не было денег заплатить за жилье, мы втихомолку сбегали и устраивались на другом месте. И какое-то время спустя все повторялось. Если отец находил работу, то почти всегда он трудился монтажником на строительстве небоскребов, расхаживал на самой верхотуре по железным стропилам и балкам. Это была опасная работа. Нередко люди срывались вниз и гибли. Он работал и на строительстве моста Бенджамина Франклина в Филадельфии, и на небоскребах, которые иногда строили даже во времена Великой депрессии. Отец был сантиметров на пять ниже матери и весил около 65 килограммов. Долгое время отец не мог никуда устроиться, кроме как церковным сторожем в церкви Девы Марии или дворником в школе в Дерби, Пенсильвания.

Католическая вера всегда была неотъемлемой частью нашей жизни. Без нее никуда. Если спросить, какое хобби было у матери, я скажу – религия. Она была очень религиозной. И я много времени проводил в церквях. Мой отец пять лет проучился в семинарии, пока не бросил это дело. Две его родных сестры были монахинями. Я понимал, что исповедь – способ получить отпущение грехов. Если ты, к примеру, внезапно умрешь по пути на исповедь, ты точно загремишь в ад, где вечно будешь поджариваться на огне. А вот если это случится уже после исповеди, когда святой отец отпустил тебе твои грехи после того, как ты ему о них поведал, тебе уготован рай.

Я был алтарным служкой в церкви Скорбящей Божьей Матери, пока меня не выставили за то, что я решил испробовать на вкус церковное вино. Не хочу ни в чем обвинять другого мальчишку – тоже служку, который донес на меня. На самом деле он никаким предателем не был. Просто его запугали. Отец Мэлли был типом святого отца, которых всегда играл Бинг Кросби[12]. Он, заметив, что вино исчезло, сказал тому мальчишке, что, дескать, вору в рай дорога заказана. Вот он и подумал, что если заложит меня, то непременно окажется в раю после смерти. Но самое скверное во всей этой истории – на вкус церковное вино показалось мне отвратительным.

Что до моего отца, он всему предпочитал пиво. И еще обожал спорить на деньги в лавках, незаконно торговавших спиртным, – предметом спора был я. Он спорил с теми, кто плохо знал нас в каком-нибудь квартале Филадельфии, что, мол, его 10-летний сын легко одолеет любого 14-летнего, а то и 15-летнего мальчишку. И кое-кто из отцов мог на такое повестись – спорил с моим отцом на четвертак (25 центов). И если я побеждал, а такое случалось почти всегда, он был в выигрыше. Ну и мне кое-какие деньжонки доставались. Ну а если на обе лопатки клали меня, то меня ждал крепкий подзатыльник.

Какое-то время мы жили в окружении итальянцев, и мне по пути домой из школы каждый день приходилось драться. Еще в детстве я выучил довольно много итальянских слов, и я кое-что понимал по-итальянски, что здорово помогло мне в период кампаний на Сицилии и в Италии во время войны. А после демобилизации я уже вовсю болтал по-итальянски. Язык этот я учил в основном в общении с итальянками. Тогда я не понимал, как их впечатляло мое знание их родного языка. Они считали это проявлением к ним особого уважения с моей стороны. И впоследствии мне это здорово помогло в общении с моими итальянскими друзьями, позволило заручиться их доверием и получить их уважение.

Мой отец Томас Ширан был жестким боксером в полусреднем весе и посещал католический клуб «Шэнахэн». Он был во втором полусреднем весе. Много лет спустя уже после войны я тоже записался в этот клуб, но в качестве футбольного игрока. В мои детские годы церковь занималась и нашим досугом. Это было задолго до появления телевидения. Да и радио было у немногих, а в кино из-за нехватки денег тоже бегали не каждый день. Вот люди и приходили в церковь, присутствовали на всех организованных церковью мероприятиях или же участвовали в них. Отец мой очень много сражался на ринге.

Дома он тоже занимался боксом. Если ему казалось, что я в чем-то виноват, он без слов швырял мне боксерские перчатки, но с одним условием – я не мог отвечать на его удары. Отец был лицом неприкосновенным. Ему же дозволялось все – и хуки, и удары в челюсть, одним словом, все. Мне только и оставалось, что уворачиваться от его ударов, пытаться блокировать их. О том, чтобы нанести ответный удар, и думать было нечего – я тут же оказался бы на полу. Только мне и никому больше из нашей семьи он не кидал в наказание за провинность боксерские перчатки. Наш Томас-младший (его назвали в честь отца) никогда не удостаивался такой чести, что бы ни натворил.

C другой стороны, Том особенно и не проказничал. Как, впрочем, и я. Но у меня всегда были бунтарские замашки. Когда я ходил в школу Девы Марии, я был тогда в седьмом классе, то как-то раз положил на радиатор отопления прихваченный с собой из дому лимбурский сыр. Нагреваясь, сыр таял, распространяя весьма характерный запах. Учителя сообщили об этом моему отцу, работавшему в этой же школе дворником. Он нашел сыр, к тому же меня вновь заложил один из учеников. Ну, мой старик пообещал разобраться со мной дома.

Придя домой, я стал дожидаться отца. Когда он пришел, я уже знал, что он бросит мне боксерские перчатки. Первым его вопросом был: «Ну, как ты предпочтешь? Сначала поешь, а потом выволочка? Или наоборот?» – «Сначала поем», – ответил я, понимая, что после выволочки мне будет уже не до еды. Так и вышло.

Я всегда заикался, да и сейчас заикаюсь, в свои 83 года. Если ты заика, у тебя куда больше конфликтов со сверстниками и, разумеется, драк. Те, кто не знал меня, всегда меня передразнивали, но тут же за это и расплачивались.

Но мы тогда дрались не только по поводу, но и без – просто забавы ради. По пятницам устраивали боксерские поединки. Но били с опаской, не перебарщивая. Собственно, и в настоящем боксе всегда так – хочешь научиться боксировать, рассчитывай и на синяки и шишки. Я подумывал, не податься ли мне в боксеры, но я-то хорошо понимал, что из меня Джо Луиса[13] не получится, а если не суждено стать чемпионом, на кой дьявол вообще связываться с боксом. Теперь дети гоняют в футбол, есть даже детская футбольная лига. А нам тогда приходилось самим развлекать себя, по-видимому, кроме футбола, у нас никаких развлечений и не было. Тем лучше для нас – приходилось рассчитывать только на себя, и когда стране потребовались солдаты, они из нас получились. Психологически мы были закалены.

Я окончил 8 классов школы Девы Марии, той самой, где, как я уже говорил, мой родитель перебивался дворником и где мне поэтому приходилось держать ушки на макушке. После этой школы последовала другая, где жилось куда вольготнее. В школе «Дерби хай скул» я попал в 9-й класс. Но надолго там не задержался. Однажды на утренней линейке мы хором пели «Дорогу на Мандалай», а наш директор подпевал и дирижировал. И надо сказать, выламывался как самый настоящий эстрадный кривляка. Ну, я и решил спародировать его. Поскольку я был самым высоким, это было нетрудно заметить.

По окончании линейки он вызвал меня к себе в кабинет. Войдя, я тут же уселся на стул перед ним. Директор был довольно высоким, хотя и весил явно меньше меня. Зайдя мне за спину, он отвесил мне крепенький подзатыльник. Это вышло у него ничуть не хуже, чем у моего отца. «Ах ты, жирный хер!» – вырвалось у меня. Я вскочил и въехал ему кулаком в челюсть. Разумеется, меня тут же выперли из этой школы.

Что ждет меня дома, я знал и понимал. У меня хватило времени на раздумья по этому поводу, но больше всего меня поразило то, что я, мальчишка, одним ударом сломал челюсть взрослому мужику.

Отец, кипя от возмущения, с размаху швырнул мне боксерские перчатки. Я успел поймать их, но тут же швырнул их ему.

– Знаешь что, – сказал тогда ему я. – Пора это все кончать.

Мне уже шел семнадцатый год.

– Я ведь тебе ответить не могу, – добавил я. – Ты мой отец. Но лучше найди-ка себе другого мальчика для битья».


Глава 4. Университет «Маленький Египет»

«А потом я отправился на карнавал. Начало весны в Филадельфии всегда отмечалось прибытием в город карнавальной группы «Риджент». Прибывшие разбивали палатки на 72-й улице ближе к Айлэнд-авеню. В те времена это был пустырь – поля и поля, поросшие травой. С тех пор как индейцы ушли оттуда, ничего не изменилось. А сейчас там вплотную друг к другу здания представительств автомобильных фирм.

Каким бы крупным городом ни считалась Филадельфия, из-за ее близости к Нью-Йорку она терялась. В штате Пенсильвания принят закон о том, чтобы по воскресеньям бары были закрыты. Воскресенье считалось днем, когда люди должны были идти в церковь, а не торчать в барах. И даже позже, если речь заходила о бейсбольных матчах, команды «Филадельфия филлис» и «Филадельфия атлетикс» встречались по воскресеньям в парке Шайб, и играть им позволялось, только пока было светло. Даже свет на стадионах включать не разрешалось. Много игр из-за сумерек отменялось. И в местных газетах ни слова о том, что происходило в Нью-Йорке – ни о сухом законе, ни о перестрелках гангстеров, ничего. Нетрудно понять, чем для жителей нашего города был карнавал.

После того как меня выставили из школы Дерби, я сменил множество работ – засыпал в мешки крупу и всякую всячину в компании «Пенн фрут» или же, в зависимости от погоды, автостопом добирался в Пэксон, где в местном гольфклубе подавал игрокам клюшки. Жил я по-прежнему с родителями. Но чтобы наскрести на квартплату, приходилось вертеться. Наверное, вся эта беготня и определила мой неугомонный характер.

В то время мы были неразлучны с Фрэнсисом Куинном, Янком. Он был на год старше и уже окончил школу. Несколькими годами позже он поступил в колледж, а потом пошел в армию, где получил чин второго лейтенанта[14]. Войну он повидал – участвовал не в одном сражении во время войны в Европе. Но там мы ни разу с ним не встретились. Потом, уже после войны, мы играли в футбольной команде католического клуба «Шэнахэн». Янк был квотербеком[15].

В один погожий вечерок мы с Янком и долларом на двоих, но без постоянной работы отправились в город поглазеть на ярмарку. Нам повезло – мы нашли работу: организаторы ярмарки взяли нас в турне по Новой Англии. Все молодые годы я мечтал вырваться из Филадельфии и поглядеть на мир, а теперь мне представилась такая возможность, да еще и за деньги.

Работал я зазывалой на шоу девушек. В карнавальной группе было две танцовщицы, они исполняли танцевальные номера вроде тех, которые обычно исполнялись в ночных заведениях в 70-е годы. Только вот одежонки на них было побольше – все-таки карнавал, а не заведение. Так что зрителям оставалась масса возможностей для воображения. Этот танцевальный дуэт носил название «Маленький Египет». Та, которая брюнетка, выглядела так, будто только что возникла из волшебной лампы Аладдина, а вторая, блондинка, изображала вышедшую из вод Нила красавицу и была упакована в синие шелка под цвет воды. Танцевали они по очереди, исполняя экзотические танцы в отведенной для шоу палатке. Зазывале приходилось орать во всю глотку, да вдобавок складно, затаскивая желающих, кроме того, за 50 центов я вручал каждому входной билет.

Карнавальное шоу «Риджент» было чистейшей развлекаловкой, как доброе старое шоу Эда Салливана на телевидении. В нем участвовали и акробаты, и жонглеры, были разные соревнования на меткость, в которых можно было выиграть кукол и другие сувениры. Был и оркестр, и исполнители песенок. Но вот азартных игр не было – у большинства гостей гроша лишнего за душой не имелось. Это был пик Великой депрессии. Кто бы там что ни говорил, а окончательно этот спад закончился только с началом войны. А тогда у работяг не было денег на азартные игры. И взять их было не у кого – большинство пробивались временными и разъездными работами, куда семью за собой не потащишь. Так что жили скромненько, но и не хулиганили.

Мы с Янком помогали ставить палатки и расставлять сиденья для публики, а после выступлений снимать палатки и убирать стулья. Если между зрителями вспыхивала драка, нам согласно местным порядкам полагалось убраться подальше, да поскорее. Если дела шли хорошо, если публика нас принимала, если зрителей было много, то мы оставались на одном месте дней на десять. Если нет, то мы снимались с места довольно скоро и уезжали в другое. Мы выступали во многих городках в близлежащих штатах – в Коннектикуте, Вермонте, Нью-Гэмпшире и под Бостоном.

Для переездов использовались видавшие виды грузовики и фургоны, спать приходилось под открытым небом. Это вам не такой известный цирк, как «Ринглинг бразерс», а просто заурядная карнавальная труппа, каких не один десяток. Без претензий. Надо сказать, что и мои вечные скитальцы родители приучили меня не бояться странствий и связанных с ними неудобств.

Платили нам не так много, зато кормили задаром, к тому же еда была сытной, вкусной и обильной. Жаренной на угольях говядины сколько угодно, да еще на свежем воздухе! Конечно, не так вкусно, как мать готовила, но перещеголять ее никому было не под силу. Если случался дождь, спать приходилось под грузовиками. Именно тогда я впервые попробовал самогон. А вообще-то по части выпивки я никогда особо не перебарщивал. До самой войны я был к ней равнодушен. Впервые я по-настоящему напился только в Катанье, на Сицилии. Именно тогда я впервые выпил красного вина, и оно на всю жизнь осталось моим любимым из всего остального спиртного.

Однажды по дороге в Брэттлборо зарядил дождь, а потом он перешел в ливень. Целый день лило как из ведра. Дороги превратились в грязищу. Зрителей – ни одного. Некому было сбывать пятидесятицентовые билеты. Одна из танцовщиц, брюнетка, заметив, как я стою, мерзну и дышу на ладони, пытаясь их согреть, подошла ко мне и прошептала на ухо. Напрямик спросила, не пожелаю ли я провести ночку в их с партнершей по танцам палатке. Я уже понял, что нравлюсь обеим, и, конечно же, я согласился. Пусть Янк дрыхнет под каким-нибудь грузовиком, зато я отлежусь на сухой постели.

После того как шоу закончилось, я пошел к ним в гримерную, где разило духами. Гримерная помещалась в одной из палаток, она же служила и спальней. «Египтянка» возлежала на кровати на подушках. Едва завидев меня, тут же спросила:

– Может, ты все же разденешься? Ты замерз и промок насквозь.

Мне тогда стукнуло семнадцать. Я продолжал молчать, прикидывая, не прикалывается ли она надо мной. Девушка спросила:

– Ты когда-нибудь был с женщиной?

– Нет, – ответил я, и это было чистейшей правдой.

– Ну вот, сегодня ночью ты с ней побудешь, – ответила брюнетка и рассмеялась.

Поднявшись с кровати, она задрала мне рубашку и сняла ее через голову. Теперь я стоял перед ней голый до пояса.

– Даже с двумя сразу, – добавила ее партнерша-блондинка, присвистнув. Видимо, я покраснел до ушей, потому что обе вновь рассмеялись.

В ту ночь я расстался со своей невинностью. До этого раза ничего подобного со мной не было. Мастурбацию я так и не освоил – и не потому, что церковь запрещала, я и сам ее не одобрял. Мне это занятие всегда казалось дурно пахнувшим.

После первого захода с брюнеткой меня к себе позвала и блондинка. Та пожелала, чтобы я отлизал ей киску.

– Вот это мне точно слабо будет, – ответил я, помолчав.

В те времена, хотите верьте, хотите нет, оральный секс с женщиной считался смертным грехом. Во всяком случае, в Филадельфии.

Когда я вошел в эту «Русалку Нила», она смотрела мне прямо в глаза, ожидая реакции. Заметив, что глаза мои округлились, она пояснила:

– Доберись до конца, если получится. Тогда точно можешь считать себя настоящим мужиком. У меня дырочка что надо. Такую не каждый день встретишь.

Пресвятая Богоматерь, и она ведь не врала! А я-то думал, что мое хозяйство и кобыле не заправишь!

В ту ночь я, перескакивая с одной постели на другую, наверстал упущенное за многие годы, ублажая двух этих весьма искушенных дам. Обе словно взбесились. Но я выдержал – молод был и здоров. На следующее утро я подумал: сколько же я в жизни упустил! Эти две танцовщицы в одну ночь не хуже университета просветили меня по части удовлетворения женщины. В те времена книжек об этом не писали и все половое воспитание ограничивалось обменом мнениями с друзьями, которые знали обо всем этом еще меньше меня.

В этой палатке я провел не одну ночь, большей частью с брюнеткой, засыпая укрытый ее роскошной, благоухавшей духами гривой. Бедняга Янк – тому приходилось спать на холоде и на сырой земле. По-моему, он так и не простил мне этого. (Янк был человеком порядочным и прожил хорошую жизнь. Никогда не совершал дурных поступков. Умер далеко не старым, я тогда еще сидел. Меня, разумеется, не отпустили на его похороны. Как и на похороны брата и сестры. Янк рулил ресторанчиком «Мэлли» на Уэст-Честер Пайк, он писал мне в тюрьму, что, мол, задумал устроить прием в мою честь, когда я выйду. Вот только не дождался он меня – у бедняги Янка случился инфаркт, который и свел его в могилу.)

Когда мы добрались до штата Мэн, лето уже подходило к концу. Наступил сентябрь, а с наступлением холодов карнавал «Риджент» всегда отправлялся на юг, во Флориду, где оставался всю зиму. Мы были в Кадмене, там состоялось последнее в том сезоне представление. Милях в сорока находилось одно лесозаготовительное предприятие, поговаривали, что там нужны работники. И мы вместе с Янком на своих двоих по раскисшей от дождей лесной дороге направились туда. Я понимал, как мне будет не хватать моей «египтяночки», но, как только мы сняли палатки и погрузили их скарб на грузовик, наша работа кончилась.

На работу нас приняло лесозаготовительное предприятие. Янка определили на кухню помощником. Ну а меня по причине моих габаритов тут же направили на распилку деревьев. На валку леса я не годился – слишком молод, – а вот срубать ветки, то есть превращать стволы поваленных деревьев в бревна, это пожалуйста. Потом бревна бульдозером подтаскивали к реке и спускали на воду. По воде они доплывали то того места, где их вытаскивали и грузили на машины. Работа была тяжелой. Ростом я был 185 сантиметров и весил 79 килограммов – после 9 месяцев работы на мне не было уже ни грамма жира.

Спали мы в хибарах, где стояли и железные печурки, мы питались «жарким» или тем, что таковым называлось. Одно жаркое по три раза на дню. Но когда ты вдоволь намахаешься топориком, тут уже не до вкусовых качеств еды.

Тратить деньги там было не на что, и нам с Янком удалось кое-что прикопить. Мы с Янком в карты играть и не садились, а не то нас вмиг обчистили бы.

По воскресеньям здесь играли в совершенно дикую разновидность регби. Вот в этом я участвовал. И никогда не придерживался правил, при условии, если они вообще существовали. Главное – сбить противника с ног.

Почти каждый вечер, если не шел снег, мы боксировали на огороженном канатами импровизированном ринге. Никаких перчаток, разумеется, не было, приходилось обматывать кулаки бинтами. Всем хотелось поглядеть на мальчишку, сражавшегося против 20–30-летних мужиков, и я, уступая многочисленным просьбам, выходил на ринг. Все это очень напоминало воспитательные акции отца. Мне уже казалось, мне на роду написано биться с теми, кто старше меня. Только эти ребятки колотили посильнее моего папаши. Я не раз проигрывал, но и мои удары тоже кое-кому даром не проходили, к тому же я овладел и разными хитрыми приемами.

Думаю, мощный удар – это врожденное. Рокки Марчиано пришел в бокс уже после войны, в 26 лет, но вот у него сила удара была врожденной. Конечно, чем рука длиннее, тем сильней удар, однако главная сила идет из предплечья в кисть. Сила как бы перескакивает из предплечья в кулак, которым ты нокаутируешь соперника. Если этот прием доведен у тебя до совершенства, ты даже слышишь, как эта сила перескакивает в твой кулак – будто щелчок раздается. Взять хотя бы Джо Луиса с его шестидюймовым нокаутирующим ударом. Ему хватало двинуть кулаком всего-то с 6 дюймов, и раз – соперник в нокауте. Вся сила – в резкости удара. Это как заехать кому по заднице полотенцем – сила больше в полотенце, а не в твоей руке.

А если подучиться еще парочке приемчиков, ты, считай, вооружен. Говорят, Джек Демпси нахватался всех этих трюков в 13 лет в шахтерских поселках в Колорадо. Готов в это поверить после своих 9 месяцев в лесах Мэна.

Летом мы на попутках добрались до Филадельфии и внезапно поняли, что у нас появился новый интерес, кроме бокса – девчонки. Я работал на двух или трех работах, искал подработки, где только мог, пока в конце концов не поступил учеником в «Перлстейн глэсс компани» на 5-й улице и Ломбард-стрит. Тогда деловой квартал начинался сразу же за Скотч-стрит, теперь туда бегают за покупками детишки. А я учился на стекольщика. Учился тому, как вставлять стекла в окна всех этих огромных городских зданий. Иногда работал в мастерской по декоративной обработке стекла. Многому я там научился, да и работа эта не шла ни в какое сравнение с лесоповалом. Бывало, день заканчивается, а я как жеребчик – энергии хоть отбавляй, только по девчонкам и бегать наперегонки с Янком.

Моим секретным оружием в борьбе с Янком были танцы. Большинство детин вроде меня – неуклюжие и косолапые. Я был исключением. У меня было хорошее чувство ритма, и я прекрасно владел телом, имел подвижные ловкие руки и отличную координацию. Вся страна помешалась тогда на свинге, все вокруг под него только и отплясывали. Я бегал на танцы шесть раз в неделю (по воскресеньям никогда). И все время в разные места. Вот так и научился танцевать. Чтобы научиться танцевать, надо постоянно бегать по танцулькам. Тогда еще придерживались каких-то движений, не то что сейчас. После войны я даже какое-то время работал учителем танцев.

В 1939 году, когда мне было 19 лет, мы с моей партнершей по танцам Розанной Де Анджелис заняли второе место в «Харвест Мун Болл» – конкурсе танцевальных пар в Мэдисон-сквер-гарден (участвовало около 5000 пар). Розанна была очень грациозной танцовщицей и отличной партнершей. Мы познакомились с ней уже в Мэдисон-сквер-гарден – нас свел случай: ее партнер серьезно повредил ногу во время репетиции. А моя партнерша что-то занемогла: то ли устала, то ли еще что-то. Ну, мы и станцевали с Розанной. Этот фестиваль танцев был крупнейшим в стране. Проводился он ежегодно, а спонсором была газета «Нью-Йорк дейли ньюс». Много лет спустя я научил свою дочь всем танцам – румбе, танго и так далее.

В фирме «Перлстейн глэсс компани» я зарабатывал неплохие деньги – без малого 45 долларов в неделю. Это было намного больше, чем зарабатывал мой отец. Из этих денег я оплачивал пансион, поэтому теперь нам незачем было бегать с места на место. Моя сестра Пегги еще ходила в школу, а после школы подрабатывала в большом магазине «Эй Энд Пи», расставляя товары по полкам. Мой брат Том с нами уже не жил – он бросил школу и вступил в Гражданский корпус охраны окружающей среды[16].

Ну а остальные денежки за вычетом квартплаты и еды уходили на танцы. Конечно, на девушек всегда требовались деньги, но мы с Янком нашли способ веселиться и без денег. Однажды я пригласил одну симпатичную веснушчатую ирландку искупаться в речке у Дерби Роуд, там, где сейчас располагается больница «Мерси Фитцджеральд Хоспитал». Речка эта лежала метрах в ста от дороги. Янк незаметно подкрался к нам и стащил нашу одежду. А потом, поднявшись на холмик, крикнул моей девушке выйти из воды, одеться и пойти с ним, а не то он убежит вместе с ее одеждой. Ну, она выбралась из воды, оделась и ушла с ним, а Янк дал какому-то мальчишке 25 центов, чтобы тот приглядел за одеждой, пока они не скроются из вида. Они ушли достаточно далеко, мальчишка стремглав унесся прочь, ну а я остался несолоно хлебавши.

Я перед ним в долгу не остался – вот только не помню точно, как именно я его разыграл. То ли стал распускать слухи, что, мол, его девчонка забеременела, а он, дескать, толком и не знал от кого. Может, и так. А может, еще каким-то образом подставил? Вполне допускаю. Но не более того – дальше шуток дело не заходило. Нас теперь уже не интересовали уличные стычки, мы теперь подвизались на новом поприще – кавалеров танцев и бабников. Мне из принципа не хотелось, чтобы полученные мною от циркачек постельные навыки пропали даром.

Я вел беззаботную, полную маленьких радостей жизнь молодого повесы – никакой ответственности, никаких размышлений, куча славных друзей, толпы девчонок: одним словом, полным ходом накапливал впечатления и события для будущих воспоминаний. Вот только на месте мне не сиделось. Я все время стремился сняться с насиженного места. И довольно скоро убедился, что судьба занесла меня далеко-далеко, но к тому времени я уже не мог позволить себе роскошь быть нетерпеливым. Я был вынужден жить по армейским законам, а именно – поторапливайся и жди».


Глава 5. 411 дней

«Впервые эту песню – «Tuxedo Junction» – я услышал в 1941 году. Я служил в военной полиции в Колорадо, мы выполняли функции охраны в Лоури Филд в составе воздушного корпуса. Большинство считает, что известностью эта песня обязана Гленну Миллеру, но на самом деле простому руководителю ансамбля Эрскину Хоукинсу. Это он написал эту песню и впервые ее исполнил. И она всю войну не покидала меня. А после войны мое первое свидание с будущей женой Мэри тоже прошло под аккомпанемент ансамбля Эрскина Хоукинса, на концерт которого мы решили пойти в Филадельфии.

Однажды в холодный декабрьский вечер 1941 года я занял первое место в состязании танцоров, исполняя танец именно под «Tuxedo Junction» в танцевальном зале «Денвер дэнс холл». Утром мне предстояла переброска в Калифорнию. Японцы к тому времени уже разбомбили Перл-Харбор. Мне только что стукнул 21 год, ростом я был под 190. Четыре года спустя, когда война кончилась, меня демобилизовали за день до моего 25-летия. За войну я подрос еще сантиметров на пять. Люди забывают, как мы были молоды. Некоторые из нас такими остались навсегда.

Войну я провел пехотинцем в Европе в составе 45-й пехотной дивизии. Считается, что в среднем ветеран войны около 80 дней проводит в боях. Ко дню окончания войны мне сказали, что у меня на счету 411 боевых дней, что позволяло мне получать доплату в размере 20 долларов к ежемесячному солдатскому жалованью. Я был одним из тех, кому повезло. Есть много настоящих героев, для которых вся война ограничилась одним днем – первым и последним. Невзирая ни на рост, ни на количество боев и просто стычек с врагом, я ни разу и царапины не получил. Мне не раз приходилось, сидя в окопах, взывать к Господу, в особенности под Анцио. Что бы там ни говорили о моем детстве, именно в детстве я освоил науку выживания».


Вытащить из Фрэнка Ширана эпизоды его военной биографии оказалось делом нелегким, пожалуй, самым трудным в ходе всего интервью. Потребовалось целых два года, чтобы убедить его в том, что все, что касалось войны, вообще стоит обсуждать. И обсуждение это было очень обременительным и для интервьюируемого, и для автора – первый не желал на эту тему распространяться, а второму требовалось проявлять такт, задавая вопросы.

Ради облегчения моей задачи Ширан раздобыл 202-страничный талмуд – официальный журнал боевых действий 45-й пехотной дивизии за последние месяцы войны. Чем больше я узнавал из этого отчета и из рассказов Фрэнка, тем сильнее убеждался в том, что именно тогда в ходе боев этот ирландец и освоил ремесло хладнокровного убийцы.

В журнале боевых действий сказано: «45-я дивизия заплатила высокую цену за утверждение наших американских идеалов: 21 899 человек убитыми и ранеными». Если считать численность полностью укомплектованной дивизии в 15 000 человек, то ее личный состав полностью обновился. В журнале боевых действий говорится о 511 боевых днях дивизии в целом – то есть 511 дней, проведенных под пулями противника и в ведении огня по противнику. 45-я дивизия героически сражалась с самого первого дня войны в Европе и до последнего.

Не считая дней отдыха, на счету рядового Фрэнка Ширана 411 боевых дней – то есть таких дней у него свыше 80 %. День за днем Ширан убивал неприятельских солдат, задаваясь сакраментальным вопросом: а когда же очередь дойдет и до него? Не всем выпала участь Фрэнка Ширана – другие ветераны войны, с которыми мне приходилось беседовать, буквально лишались дара речи, если я произносил цифру в 411 боевых дней.


«– Врезать бы тебе как следует, – сказал Чарли (Диггси) Майерс. Я был на пару лет старше его и две головы выше. Мы были приятелями еще со школьных лет.

– А что не так, Чарли? За что ты хочешь мне врезать? – с улыбкой спросил я его.

– У тебя была халявная работа в тылу в военной полиции. Ты мог спокойно просидеть всю долбаную войну в Штатах. Ты просто придурок, что оказался здесь. Знаешь, мне всегда казалось, что у тебя не все дома, но до такого додуматься? Ты что же, считал, мы здесь развлекаемся?

– Мне хотелось почувствовать себя в настоящем бою, – попытался объяснить я и тут же почувствовал себя идиотом.

– Ладно, почувствуешь.

Где-то в небе вдруг засвистело, и тут же раздался оглушительный взрыв.

– Что это было?

– Это и есть твой «настоящий бой».

Ткнув мне саперную лопатку, Чарли добавил:

– На, возьми!

– На кой черт мне она?

– Окопы рыть. Давай, приступай. Добро пожаловать на Сицилию!

Когда я покончил с рытьем окопа, Чарли объяснил, что при разрывах осколки летят вверх. Поэтому во время взрыва надо залечь и как можно сильнее прижаться к земле. Тогда тебя не заденет. Не успеешь – значит, тебя просто-напросто перережет пополам. – В детстве я всегда смотрел на Диггси свысока, теперь же роли поменялись.

Как же случилось так, что я в 1943 году оказался на этой Сицилии с саперной лопаткой в руках?

В августе 1941 года я добровольцем пошел в армию. Почти весь мир воевал друг с другом, но Америка еще хранила нейтралитет.

Начальную подготовку я проходил в Билокси (штат Миссисипи). Однажды один сержант родом с Юга, выстроив нас, заявил, что, мол, сделает с нами что захочет, а если кто-то думает по-другому, пусть выйдет из строя. Я шагнул чуть ли не на метр, и сержант отправил меня на пять дней чистить отхожие места. Это у него был такой метод вызвать у нас уважение к себе, к его должности и званию. Нас готовили к войне.

По завершении начальной подготовки меня осмотрели на комиссии и, подивившись моим габаритам, тут же решили, что я буду незаменим для военной полиции. Моего мнения об этом назначении не спросили, и я еще до официального вступления США в войну оказался в рядах военной полиции.

Но после Перл-Харбора мы стали воевать по-настоящему, и все, кто пожелал сменить службу в военной полиции на участие в боевых действиях, могли написать рапорт о переводе в действующую армию. Меня привлекала перспектива, свалившись с небес, прямиком оказаться в бою, и я записался в десантники, после чего меня перевели в Форт Беннинг (штат Джорджия), где мне предстояло пройти обучение. Поскольку я был в прекрасной физической форме, подготовка меня не сильно напрягала. И вообще, я буквально рвался в бой. Дело в том, что, когда ты приземлишься, в первые минуты очень многое зависит только от тебя. Но после первого же прыжка с учебной парашютной вышки, когда я вывихнул плечо, я уже так не думал. Я неправильно приземлился – в результате меня выставили из десантников и загнали в пехотинцы.

И еще: ни наказания, ни необходимость соблюдения воинской дисциплины так и не смогли уберечь меня от всякого рода неприятностей. Я постоянно влипал в них на протяжении всей своей военной карьеры. Я начинал службу в звании рядового, и 4 года и 2 месяца спустя я закончил ее в том же звании. Время от времени меня повышали, но потом командованию приходилось вновь понижать меня за проступки. В общей сложности я 50 суток провел в самоволках – в основном попивая винцо в обществе итальянок, немок или француженок. Но все это в тылу. На передовой я ничего подобного себе не позволял. Просто, если твое подразделение на передовой, а тебе вдруг припрет идти в самоволку, любой офицер вправе пристрелить тебя, а потом сказать, что ты погиб от вражеской пули. Потому что на передовой самоволка приравнивается к дезертирству.

Дожидаться отправки в Европу мне пришлось в лагере Кэмп Патрик Генри в Вирджинии, и там я попытался сбить спесь с одного из этих южан-сержантов, за что меня отправили в кухонный наряд чистить картошку. При первой же возможности я достал слабительного и высыпал его в огромный электрический кофейник. В результате все, включая офицерский состав, страдали поносом. Но – увы – я оказался единственным, кто был избавлен от этого недуга и не явился в санчасть. Короче говоря, моя проделка была раскрыта, и нетрудно представить, что вскоре я снова драил нужники.

14 июля 1943 года нас отправили на север Африки, в Касабланку. Я попал в 45-ю пехотную дивизию рядовым. Дивизию ты не выбирал, зато имел возможность выбрать роту, при условии, если там еще оставались вакансии. Рота насчитывала 120 человек. Наша церковь в Филадельфии опубликовала список местных ребят с указанием места службы. Поэтому я был в курсе, что Диггси тоже попал в 45-ю дивизию. Я обратился с просьбой о зачислении меня в роту, где он служил, и просьба была удовлетворена. Я не рассчитывал, что попаду в тот же взвод, что и Диггси (32 человека), тем более в то же отделение (8 человек), но, вопреки ожиданиям, попал, и мы служили вместе».


Осенью 1942 года, когда наши войска еще только готовились к высадке в Европу, генерал Джордж Паттон выступил перед личным составом 45-й дивизии в Форт Девенсе (штат Массачусетс). Генерал Паттон обратился к мальчишкам, впервые оказавшимся вдали от дома и дожидавшимся отправки за океан сражаться и погибать, и заявил, что этой дивизии отведена особая роль.

Вот что пишет полковник Джордж Мартин, начальник штаба дивизии, командному составу 45-й пехотной дивизии:


«[17] говорил долго, не особо стесняясь в выражениях… Он рассказывал о том, как британские пехотинцы, идя в атаку, не заметили засевших по флангам немцев и в результате получили мощный удар в спину. Потом, когда англичане приступили к зачистке от противника захваченной территории, немцы, вдруг бросив оружие на землю, задрали руки вверх, решив сдаться. Если подобное случится с нами, предупредил генерал Паттон, мы пленных брать не собираемся, а прикончим этих ублюдков всех до единого.

Потом нам было сказано, что нашей дивизии предстоит сражаться больше, чем какой-либо другой из американских дивизий, и что немцы должны запомнить ее как «дивизию убийц».


В следующей речи, 27 июня в Алжире (Северная Африка), как вспоминал один из присутствовавших на ней офицеров, Паттон заявил бойцам своей «дивизии убийц» следующее:


«…убивайте, убивайте и еще раз убивайте – чем больше их вы прикончите сейчас, тем меньше придется их прикончить в будущем… Генерал сказал, что чем больше немцев мы возьмем в плен, тем больше их придется кормить, так что со сдающимися в плен немцами не миндальничать. Еще он сказал, что лучший немец – это мертвый немец».


Другой офицер вспоминает сказанное Паттоном об отношении к гражданскому населению:


«Генерал заявил, что, мол, те, кто окажется в зоне боевых действий, также должны считаться врагами и что с ними надлежит обращаться столь же безжалостно, как и с немецкими военными».


«Когда я отрыл для себя окопчик, Диггси поведал мне две скандальные истории. Обе стороны ненавидят снайперов, и если ты захватишь в плен снайпера, лучше прикончить его сразу. Снайперы действовали в районе аэродрома Бискари и застрелили очень многих американских солдат и офицеров. Когда около 40 человек итальянцев сдались в плен, не стали разбираться, кто из них именно снайпер, а просто выстроили и расстреляли на месте. Второй случай: один сержант привел к нам в тыл три десятка или около того сдавшихся в плен, а потом из автомата расстрелял всех до единого. Рассказ Диггси произвел на меня эффект разорвавшейся бомбы. Я всерьез задумался о том, стоит ли мне сдаваться в плен врагу, если дело дойдет до этого».

В своей последней речи к служащим 45-й дивизии в августе 1943 года, сразу же по завершении успешного сражения на Сицилии, Паттон заявил: «Ваша дивизия – одна из лучших, если не самая лучшая за всю историю Америки». И тем самым подтвердил веру в свою «дивизию убийц». Ее солдаты и офицеры действовали в полном соответствии с его распоряжениями, изложенными ранее.

Правда, в эти же дни двое служащих 45-й дивизии предстали перед военным трибуналом по обвинению в убийстве. Капитан Джон Комптон приказал расстрельной команде казнить около 40 безоружных военнопленных, причем двоих гражданских лиц. Это произошло после боя 14 июля 1943 года, в результате которого был взят аэродром Бискари. На другом участке в тот же день сержант Хорэйс Уэст лично из автомата расстрелял 36 безоружных пленных.


Вот что по этому поводу пишет генерал Паттон в своем дневнике 15 июля 1943 года:


«[18] Брэдли – преданнейший солдат – явился ко мне в 9.00, потрясенный рапортом 18-й полковой боевой группы [19] 45-й дивизии, личный состав которой всерьез воспринял мой приказ убивать всех, кто продолжал стрелять после нашего приближения на 200 ярдов, и хуже того, выстроив в ряд, хладнокровно расстрелял пятьдесят пленных. Я сказал ему, что это, вероятно, преувеличение, но приказал передать офицеру, что он должен подтвердить, что убитые были снайперами или пытались бежать, или что-то в этом роде, поскольку в противном случае разразится скандал в прессе и поднимется сильное недовольство среди гражданских. Так или иначе, они мертвы, поэтому ничего уже поделать нельзя».


Однако генерал Омар Брэдли не внял советам Паттона, инициировав расследование незаконных действий капитана Джона Комптона и сержанта Хорэйса Уэста.

Капитан Комптон заявил на суде, что исполнял приказ Паттона. На соответствующий приказ генерала Паттона сослался в свою защиту и сержант Уэст. Кроме того, один из лейтенантов заявил под присягой, что вечером накануне вторжения на Сицилию подполковник Уильям Шефер обратился по громкоговорящей связи к личному составу, напомнив солдатам о приказе Паттона «пленных не брать».

Но сержанта Уэста все же приговорили к пожизненному тюремному заключению. Однако бурные отклики на этот приговор привели к тому, что упомянутый сержант вскоре был оправдан, возвращен в действующую часть, в которой прослужил рядовым вплоть до окончания войны. Капитан Комптон 4 месяца спустя погиб – его застрелили немецкие солдаты, выбросившие белый флаг, а потом, когда американский офицер стал подходить к ним, открывшие огонь.

Сообщалось и о других случаях расправ с пленными на Сицилии. В своей книге «Генерал Паттон. Жизнь солдата» Стэнли Хиршзон ссылается на одного известного британского журналиста, который однажды был свидетелем того, как Паттон приказал расстрелять 60 человек пленных, но решил не предавать этот инцидент огласке, после того как Паттон дал ему слово чести не допускать впредь актов подобной жестокости. Однако журналист проговорился об этом одному из своих знакомых, а тот, в свою очередь, подготовил памятную записку, в которой описывался этот эпизод. В ней, в частности, говорится: «Кровожадные высказывания и распоряжения Паттона незадолго до высадки на Сицилии слишком буквально были восприняты личным составом, в особенности личным составом американской 45-й пехотной дивизии».


«В тот же день Диггси спросил меня насчет слухов, которые он слышал от одного жившего с ним по соседству парня – дескать, я пошел на войну добровольцем, потому что Янк обрюхатил какую-то там девчонку и обвинил в этом меня. Можете себе вообразить подобное? Слухи настигли меня даже за океаном. Янк тогда учился в колледже и не оставил свои шуточки».


Глава 6. Делал то, что должен

«Самым простым и легким периодом войны для меня стала Сицилия. Итальянцы – вояки никудышные. Просто немцы были для них стержнем. Случалось и такое: мы наступаем и натыкаемся на итальянцев, которые стоят по стойке «смирно» с вещмешками наготове. Как раз во время нашей высадки на Сицилии Муссолини решил выйти из войны, и вместо итальянцев воевали немцы. Сицилийцы были настроены очень дружелюбно. Как только мы выгнали немцев, я побывал в Катании, где повсюду на скатертях сушились домашние спагетти. После войны Рассела Буфалино привело в восторг то, что я побывал тогда именно в этом городе.

Моим первым новым приятелем в нашем отделении стал Алекс Сигел – уроженец еврейской части Бруклина. Мы с ним снялись на фото на Сицилии, но вот только он месяц спустя погиб во время обстрела на побережье под Салерно.

Салерно – городок южнее Неаполя на западном побережье Италии. В сентябре 1943 года мы высадились вблизи него на побережье под разрывами немецких снарядов. Салерно была самая тяжелая и опасная десантная операция, в которой мне довелось участвовать. Тем из нас, кто высадился на берег, предстояло миновать около километра простреливаемой противником территории, чтобы закрепиться на побережье. У каждого солдата была лопатка, и мы все стали окапываться. Если ты под обстрелом, тут уж окапываешься из последних сил, лишь бы в землю зарыться поглубже и поскорее.

Наши позиции обстреливали немецкая артиллерия и авиация. Как только заметишь немца, тут же открываешь огонь из винтовки. Мне тоже пришлось пострелять. Вот только не помню, когда и где я впервые выстрелил во врага. Вроде это было под Салерно. Я много раз спрашивал себя: на кой черт я добровольцем ввязался во все это?

Немцы едва не сбросили нас в море. Но я отчетливо помню, что мы стояли насмерть. Все боялись до чертиков, некоторые даже себе не хотели в этом признаться. Но признавай не признавай, а боялись все до единого».


В журнале боевых действий сохранилась запись одного из генералов, командующего другой дивизией:

«45-я пехотная не позволила немцам сбросить десант союзников в море».

«Когда наша береговая артиллерия открыла по немцам огонь, они были вынуждены отступить на участок вне досягаемости снарядов наших орудий. Это дало нам возможность для наступления, и мы вместе с другими дивизиями двинулись в северном направлении.

Пехотинец обязан исполнять приказ. Если он не исполнит приказ, то подлежит расстрелу на месте. Джимми Хоффа в армии не был. Отвертелся от службы с большим трудом. А в бою тебя мигом научат тому, что приказ есть приказ и правила есть правила, которые надлежит беспрекословно выполнять, причем всем без исключения. До участия в боях я не особенно рвался исполнять распоряжения и приказы, а вот в бою научился».


Именно исполняя приказы командиров, Ширан оказался в числе тех, кого в журнале боевых действий характеризовали как «измотанных в ожесточенных боях на суровой местности», кто, «преодолевая упорное сопротивление противника», с боями продвигался от Салерно до Венафро. Затем последовала «зимняя кампания, разыгрывавшаяся в суровых Апеннинах» под пулеметным огнем удерживаемого немцами монастыря Монте-Кассино.


«Мы продвигались на север Италии из Неаполя к Риму и к ноябрю 1943 года были уже у Монте-Кассино. А там мы застряли на целых два месяца. На вершине горы Монте-Кассино возвышался монастырь, который немцы использовали в качестве наблюдательного пункта. Таким образом, они имели возможность контролировать наши передвижения. Монастырь этот возник еще в древности, памятник архитектуры и все такое. В общем, сначала его ни бомбить, ни обстреливать не позволялось. А когда его все же пришлось разбомбить, это ухудшило положение еще сильнее – немцы теперь могли укрываться в древних руинах. В январе 1944 года мы предприняли попытку наступления, но немцы не позволили нам взобраться на эту горку. Иногда по ночам мы отправлялись за «языком». А чаще всего мы ночами думали, как укрыться от постоянных дождей и не получить немецкую пулю в лоб.

Тогда я научился не сближаться со всеми подряд. Только сдружишься, а человек гибнет. Какой-нибудь 19-летний мальчишка прибывает с пополнением, и, глядишь, его уже нет. Это очень действует на психику. Мы с Диггси дружили, и вот он погиб. И что же теперь? Завести еще одного друга, чтобы тут же его потерять?

Потом произошло наихудшее. Кое-кого из нас решили направить на отдых в тыл в Кассерту под Неаполем. Разместили в бывшем королевском дворце. Дней десять все было лучше некуда, а потом нас перебросили под Анцио. Это небольшой городок севернее линии фронта немцев у Монте-Кассино, но южнее Рима. Замысел состоял в том, чтобы ударить немцам во фланг и позволить нашим основным силам совершить прорыв к Монте-Кассино».


Силы 45-й дивизии после многократных безуспешных и кровопролитных попыток взять штурмом монастырь Монте-Кассино были переброшены на другой участок для обеспечения вторжения в Анцио с моря. В ходе марша 45-й дивизии из Монте-Кассино генерал Марк Кларк писал: «Все 72 дня 45-я дивизия постоянно вела бои со значительными силами противника и в тяжелейших условиях». Генерал Кларк вспоминал о «холодах, дождях и постоянных обстрелах неприятельской артиллерии и минометов», которым у Монте-Кассино подверглась 45-я дивизия и, в частности, один из ее бойцов, рядовой Фрэнк Ширан. Чего не мог знать генерал, так это того, что соединению суждено было попасть из ада Монте-Кассино в другой ад – под Анцио.


«Перед боем или высадкой ты весь на нервах. Но стоит только увидеть сигнальную ракету, как мандраж исчезает. Тут уж не до раздумий. Ты просто действуешь, выполняешь положенное. Но осознаешь это лишь по окончании операции.

На побережье под Анцио мы захватили немцев врасплох и взяли несколько сотен пленных. Сутки спустя, когда мы стали продвигаться с побережья, все было вроде бы тихо, но ответственному за операцию генералу в этом спокойствии почудилась ловушка. Он решил дождаться поддержки танков и авиации. Задержка дала возможность немцам подтянуть свои танки и артиллерию и припечатать нас сверху к земле, не позволив нашим танкам и артиллерии подойти на выручку».


Как выразился сэр Уинстон Черчилль, «и случилась катастрофа… Силы обороны берегового плацдарма росли, а возможности для проведения крупной операции уже не было». Гитлер подтянул подкрепление, лишившее союзников маневренности, и приказал уничтожить, как он выразился, этот «гнойник» в Анцио.


«Потом на нас обрушились их тяжелая артиллерия и авиация. Нам пришлось окапываться как следует, окопчики уже не спасали. Вгрызались в землю мы на несколько метров. Из траншей приходилось выбираться на сколоченных деревянных лестницах, а поверх траншей укладывать доски и бревна, чтобы защититься от проливных дождей и шрапнели противника.

Четыре месяца мы терпели эту беспрерывную атаку. Днем выйти из траншей не было никакой возможности – ты тут же схлопотал бы пулю. Да и куда было выходить и зачем? По ночам мы выбирались наружу справить нужду или опорожнить каски, в которые мы облегчались днем. Питались сухим пайком. Ни о какой горячей пище и думать не приходилось. Немцы в упор расстреливали наши суда войскового подвоза. Мы резались в карты и рассуждали о том, чем будем заниматься после войны. А в основном молились. Молились все независимо от убеждений и религиозности. Я со счета сбился, сколько раз воздавал хвалу Деве Марии и Иисусу. Обещал им не грешить, если они вытащат нас из этого пекла живыми. Клялся позабыть о женщинах, о вине, о сквернословии, обо всех мыслимых пороках, лишь бы выбраться оттуда.

Самый жуткий обстрел был ночью, и мы его прозвали «Экспресс на Анцио». Немцы сосредоточили огромное количество артиллерийских орудий и надежно замаскировали их, поэтому наша авиация не различила их днем. С наступлением темноты немцы по железной дороге подогнали орудия, вывели их на огневые позиции и подвергли нас интенсивному обстрелу. Грохот стоял неимоверный, такой, от которого и свихнуться недолго. От многих наших солдатиков в ту ночь даже мокрого места не осталось – нечего было отправлять родным в гробах. И ты понимал, что в любую минуту следующим мог быть ты.

По ночам обычно мы по периметру участка выставляли посты боевого охранения, чтобы ребята могли урвать пару часиков на сон. Но в эти 4 месяца нам было, честно говоря, не до сна. Лично я терпеть не мог лежать в боевом охранении – ночью всегда страшнее, чем днем. Пусть даже не каждую ночь тебя молотит немецкая артиллерия, как при прибытии «экспресса на Анцио», но днем нам тоже доставалось. Арт-подготовка рвет нервы, тебя просто трясет под разрывами, и в конце концов ты превращаешься в отупелого идиота. Немцы дважды пытались сбросить нас в море, но мы выстояли».


В журнале боевых действий сообщается, что 45-я дивизия «наголову разбила немцев», сокрушила все их попытки «уничтожить плацдарм». Период ожесточенных немецких атак под Анцио сменился месяцами «выжидания» и «удерживания позиций». В ходе постоянных бомбардировок и артобстрелов погибло свыше 6000 военнослужащих союзнических сил. В мае основные силы сумели все же прорваться через линию обороны немцев в районе Монте-Кассино. К концу мая 150 000 измотанных в боях, но не потерявших присутствия духа солдат покинули траншеи в Анцио и соединились с силами, наступавшими на Рим с юга. А 6 июня 1944 года силы союзников высадились в Нормандии – второй фронт был открыт.

«В Рим мы вошли маршем, без боев. Рим был объявлен «открытым городом», то есть ни одна из сторон не собиралась открывать огонь, но немцы все же постреливали. Именно в Риме я впервые увидел уличные кафе. Мы присели за столик отдохнуть, поесть и выпить вина. Там же я впервые увидел светловолосую итальянку, проходившую мимо кафе. Разумеется, не обошлось и без приключений. Благо это было нетрудно. Нам выдавали шоколад, сыр и яичный порошок в банках – этого вполне хватало. Итальянцы голодали, кто вправе упрекнуть их в падении нравов? Интимные контакты с местным населением не поощрялись, но что командование могло с нами сделать? Отправить на передовую?

Какое-то время мы сражались с немцами в Италии, затем нас перебросили на соединение с силами, осуществлявшими высадку на южном побережье Франции. Операция носила название «Дракон». Это было 14 августа 1944 года. Высадившись, мы натолкнулись на сопротивление противника. Но огонь они открыли, скорее, для проформы. Что, правда, не уменьшало опасности попасть под пулю. Пары выстрелов и то хватит с лихвой.

Я пробирался перебежками по берегу под Сен-Тропе, и мне вдруг показалось, что меня подстрелили – вся форма была забрызгана кровью. Тут же ко мне подбежал наш санитар, лейтенант Кавота из Пенсильвании:

– Ах ты, сукин сын! Кровь, говоришь? Это не кровь, а вино! Вставай, и вперед! Фляжку твою прострелили!

Хороший он был парень, этот лейтенант.

Оттеснив немцев, мы вошли в Эльзас-Лотарингию – часть области принадлежала немцам, часть французам. Был у меня один приятель из Кентукки по кличке Поуп. Отличный был солдат. Нельзя так сразу говорить о людях – вот этот трус, а этот смельчак. Там, в Эльзас-Лотарингии, этот Поуп однажды выставил свою ногу из-за дерева в надежде схлопотать пулю и отправиться в госпиталь, а потом и домой. И схлопотал. Только не пулю, а здоровенный осколок, которым ногу как ножом срезало. Сам он выжил и домой попал. Только одноногим.

Приходилось видеть и как наши ребята сильно расходились во мнениях, как поступить с пленными. Немцы вокруг только и норовят пристрелить и тебя, и твоих товарищей, а тут представляется возможность отомстить им – когда они решают сдаться в плен. Находились такие, кто мстил. Всегда можно сослаться, что не знаешь немецкого и не понял, что они от тебя хотят. Или можно еще и сочинить байку о том, что, дескать, ты их пленил и стал конвоировать к себе в тыл, а они давай бежать. Ну, ты их при попытке к бегству… сами понимаете. Я не имею в виду массовую резню. Если тебе поручено отконвоировать в тыл большую группу, ты исправно это выполняешь, но если их горстка, то ты делаешь то, что должен делать, и то, что от тебя ожидают другие. Лейтенант приказал мне отконвоировать большую группу пленных, и я сделал то, что должен был.

Во время перестрелки в Эльзасе Диггси ранило в спину. Санитары потащили его вниз по холму. К тому времени я уже изрядно очерствел душой, но, поверьте, видеть, как Диггси на твоих глазах ранило – это на меня подействовало. Я заметил валявшуюся на земле винтовку Диггси. Не любит начальство, если оружие на земле валяется. Ну, я и попросил ребят прикрыть меня, а сам пополз за винтовкой и притащил ее.

– Да ты точно ненормальный! – только и сказал тогда Диггси. – Тебя ведь прикончить могли из-за этой гребаной «М-1».

– Да брось ты – немцы и не догадываются, что их больше, – ответил я.

Тогда Диггси уже второй раз ранили у меня на глазах.

Там, в Эльзас-Лотарингии, мы узнали, что немцы перешли в контрнаступление в Арденнах в Бельгии. Хотели сломать наше продвижение из Нормандии. Это называлось Арденнская операция. Немцы наступали в выступе, и срочно потребовались части для усиления северного участка фронта. Нашу роту оставили прикрывать весь южный участок – 120 человек должны были обеспечить прикрытие полосы целой дивизии (10 000—15 000 человек).

Нам только и оставалось, что отступить. В канун нового, 1945 года мы шли всю ночь. Мы своими глазами видели, как французы срочно снимали американские флаги и вместо них снова вывешивали немецкие. Но вскоре подоспело подкрепление, и мы опять отбили позиции у немцев.

Оттуда мы с боями стали продвигаться к Гарцу. Немцы удерживали позиции высоко в горах. Однажды вечером мы перехватили транспорт, доставлявший немцам горячую еду. Наевшись до отвала, мы вылили похлебку на землю. Немок мы не тронули. Они были, по сути, штатскими – служащими вспомогательных частей. Поварихи. Пальцем их не тронули. Но транспорт сопровождала небольшая группа солдат. Взять их с собой мы не могли – наступали. Поэтому раздали им лопаты, и они стали копать для себя могилы. Вы спросите, а на кой черт кому-то париться из-за собственной могилы. Верно, вроде бы незачем. Но у человека всегда ведь теплится надежда: а может, эти вояки-американцы передумают и смилостивятся, а может, не ровен час, и свои подоспеют, а может, нас и расстреляют, но в награду за нашу ретивость прикончат сразу, без лишних мучений. Мне, во всяком случае, тогда расстреливать их не хотелось.

После Гарца мы повернули строго на юг Германии, овладели Бамбергом, а потом и Нюрнбергом. Наши бомбардировщики практически сровняли этот город с землей. Именно там Гитлер и проводил свои партийные съезды. И теперь уничтожалось все, что хотя бы отдаленно напоминало о нацистских временах.

Целью наступления был Мюнхен в Баварии – город, откуда Гитлер и начинал в своей знаменитой пивной. Но по пути мы освободили концентрационный лагерь Дахау».


В журнале боевых действий сказано, что в лагере было обнаружено «…около 1000 трупов… Рядом расположены газовая камера и крематорий. Одежда и обувь аккуратными стопками складирована тут же, рядом с аккуратно сложенными телами».

«Мы были наслышаны о зверствах, творимых нацистами в концентрационных лагерях, но мы были не готовы столкнуться с их последствиями – горами трупов и страшным смрадом. Подобные картины впечатываются в сознание навечно. Тебе уже никогда не избавиться от них. Молодого белокурого заместителя коменданта немецкого лагеря и нескольких офицеров посадили в джипы и увезли неизвестно куда. Позже издали послышались выстрелы. Без долгих разбирательств остальные охранники лагеря Дахау – а их было около 500 человек – тоже получили свое. Среди бывших узников лагеря нашлись такие, кто с радостью одолжил у нас винтовки. И на лицах вершивших возмездие не было ни следа раскаяния.

Вскоре после этого мы направились на юг и овладели Мюнхеном, а еще две недели спустя война в Европе закончилась – Германия безоговорочно капитулировала.

Долгие годы я периодически вижу во сне былые бои, но в этих снах они всегда перемешиваются с заказами, которые я после войны выполнял для определенных людей.

Демобилизовали меня 24 октября 1945 года, за день до 25-летия, но только по календарю».


Глава 7. Пробуждение в Америке

«По стечению обстоятельств я в октябре 1945 года во французском Гавре случайно встретил своего младшего брата Тома. Война кончилась, и нас обоих, правда, на разных кораблях, отправляли в Филадельфию. Том какое-то время участвовал в боях.

– Привет, Том! – сказал я.

– Привет, Фрэнк, – ответил он. – Как ты изменился! Ты уже не тот мой брат, который был до войны.

Я понял, что Том имел в виду. И все дело в этих 411 днях сражений – они отпечатались не только на лице, но засели в глазах.

Слова братца крепко запали мне в душу, и я задал себе вопрос: а не попытался ли он заглянуть в нее? Я и сам понимал, что теперь уже не тот, что прежде. Меня теперь уже многое не трогало. Я прошел почти всю войну – чего и кого мне бояться? В Европе я ушел в себя и после этого уже больше не вышел. К смерти привыкаешь. Как и к тому, что приходится убивать других. Разумеется, не каждый день тебе приходится кого-нибудь убивать – выдаются и веселые денечки, но они мимолетны. Я имею в виду не ранения, этого «счастья» мне, слава богу, не выпало. Однако, не пойди я добровольцем на войну, я бы ничего этого не видел и не совершил бы поступков, которые пришлось совершить. Я бы просто остался в Штатах и продолжал бы отплясывать в свободные от службы в военной полиции часы под «Tuxedo Junction».

Стоит только ступить с корабля на сушу, как ты видишь вокруг американцев, причем не в военной форме, которые лопочут на твоем родном английском, и тебя все это здорово бодрит.

В армии тебе полагалось по 100 долларов в месяц плюс дембельские – еще 300 баксов. Не у всех до армии была пристойная работенка, и все возвращались туда, откуда ушли. Я вернулся к своим родителям в Филадельфию и в фирму «Перлстейн глэсс компани», откуда я уходил на войну учеником. Но не мог я больше находиться на этой работе после той военной вольницы. Все в этой фирме было нормально, ко мне там хорошо относились, но не мог я больше ходить в поднадзорных и пару месяцев спустя решил оттуда отвалить.

Не раз, просыпаясь по утрам, я с удивлением понимал, что я в Америке и сплю на нормальной кровати. Ночами напролет меня мучили кошмары, иногда я даже не мог понять, где я. Привыкал я долго, в особенности к тому, что просыпался в кровати. Какая кровать? Что я здесь делаю? После войны я спал не более 3–4 часов.

В такие периоды ты не склонен рассусоливать на подобные темы. Естественно, что о таких понятиях, как «боевой посттравматический синдром», ты и знать не знал, хотя и понимал, что с тобой что-то не так. Ты отчаянно пытаешься прогнать все воспоминания, но они тебя не отпускают. Говорить нечего, делов ты в этой Европе наделал больше некуда – от хладнокровных убийств и воровства до безудержной пьянки и разврата. Тебя ни на минуту не покидал страх смерти или увечий. Не раз тебе в считаные секунды приходилось выступать в роли и судьи, и исполнителя приговора. А подчиняться ты был обязан всего-то двум правилам – встать вовремя в строй во всей экипировке и быть готовым исполнить любой приказ вышестоящего начальства. Стоит тебе не выполнить хотя бы одно из перечисленных, ты сам преступник и тебя расстреляют на месте. Все то, чему тебя учили в прежней жизни на гражданке, на фронте не срабатывало, поэтому приходилось переучиваться на месте. Ты освоил навыки маскировки, тебе приходилось испытывать страх, как никогда за все прежние годы жизни. Иногда тебе приходилось действовать вопреки твоим принципам, и ты действовал вопреки им, а со временем даже не задумываясь, чисто автоматически.

Тебе пришлось увидеть массу ужасных вещей. Сложенные рядком и в стопку трупы в концлагерях, гибнущих в боях безусых мальчишек, лежащих в грязи погибших товарищей. Каково видеть тела своих товарищей на брезенте, и не одного, а многих?

Оказавшись дома, я все чаще и чаще задумывался о смерти. Все задумываются о ней. А потом вдруг спросил себя: а что ты, собственно, паришься? Ты не в силах повлиять на это. И все мы ходим по земле между двумя датами – предначертанными свыше датами рождения и смерти. И ни на одну из них ты повлиять не в силах. Так какого черта мучить себя? Будь что будет. С некоторых пор эти нехитрые истины и стали для меня девизом. Я войну прошел – что худшего может со мной приключиться? И постепенно перестал задумываться об этом. Будь что будет.

Там, в Европе, я пристрастился к вину. Лакал, как те джипы бензин. А вернувшись домой, и не подумал завязывать. Обе моих жены всегда сетовали на мое пьянство. Я всегда говорю: когда ФБР в 1981 году упрятало меня за решетку, оно, само того не желая, сберегло мне жизнь. Ибо в ту пору я пил восемь дней в неделю.

В тот первый после демобилизации год каких только работ я не перепробовал. Я работал на фирме «Беннет Коул энд айс» – временно, не постоянно. Развозил летом лед – в те послевоенные годы еще не у каждого был в доме холодильник. Зимой я развозил уголь по домам. Парадоксально, но факт – на своей первой в жизни работе, когда я был 7-летним мальчишкой, я выгребал золу. Теперь же я доставлял уголь. С месяц я работал в одной компании, где днями складывал в стопку мешки с цементом. Работал я и на стройке. Хватался за любую работу. Разве что банки не грабил. Работал и вышибалой, а по вторникам, пятницам и субботам натаскивал желающих по части танцев в дансинге у Вагнера. Десять лет я этим занимался.

Много я работ сменил, всего и не упомнишь. Из тех, что помню: как укладывал вышедшую из печи горячую смесь для пирога с черникой на холодный как лед алюминиевый конвейер. Чем больше я разравнивал ягоды, тем холоднее они становились перед тем, как пойти в пирог. Старший настаивал, чтобы я разравнивал усерднее. Он сказал:

– Ты немного ленишься.

Я пытался его игнорировать, а он продолжал:

– Пацан, ты слышал, что я сказал?

Я спросил, с кем он, по его мнению, разговаривает.

Он сказал:

– Пацан, я с тобой разговариваю.

Он сказал, что, если я не буду трудиться усерднее, он воткнет лопатку для разравнивания мне в задницу. Я ответил, что у меня идея получше – я воткну ему лопатку в глотку. Это был большой черный парень, и он пошел на меня. Я срубил его и положил на конвейер в бессознательном состоянии. Напихал ему ягод черники в рот. Этого было достаточно. В результате меня из цеха вывели с полицией.

После этого мать встретилась с сенатором законодательного собрания штата Джимми Джаджем. Один из его братьев имел врачебную практику в Филадельфии. Другой – был важной шишкой в профсоюзе стекольщиков и вдобавок еще свободным землевладельцем и членом городского совета Кадмена. Это он в свое время пропихнул меня в компанию «Перлстейн глэсс компани». В общем, однажды утром мать сказала мне, что сенатор пообещал зачислить меня в полицию штата Пенсильвания. От меня требовалось лишь пройти медосмотр. Полагалось бы поблагодарить сенатора, но вот этого мне как раз хотелось в последнюю очередь. И я не стал к нему заходить, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Годы спустя я рассказал своему адвокату Ф. Эммету Фицпатрику об этом, и он сказал:

– Каким копом ты мог бы стать!

– Да, – ответил я, – богатым копом.

Изнасилование, насилие над детьми – за это я мог бы арестовать. А за все остальное отпускал бы по внесудебному соглашению.

Я пытался вновь стать тем добродушным парнем, которым был до войны, но у меня никак не получалось. Меня ничего не стоило довести до белого каления. В особенности если я был выпивши. Мы постоянно тусовались со старой компанией. Да и футбол помогал. Я играл блокирующим полузащитником за «Шэнахен». Мой старый кореш Янк Куинн был там квотербеком. Тогда играли в кожаных шлемах, но из-за слишком большой головы я не надевал его и играл в вязаной шапочке. Не подумайте, что это был кураж, нет, просто ничего не мог отыскать подходящего для своей репы. Не сомневаюсь, что, появись я на свет в другое время, я бы связал жизнь с американским футболом. Я не был великаном. Я был проворен, ловок и силен, к тому же неплохо соображал в игре. Всех, с кем я играл, кроме одного, уже нет на свете. Как я уже говорил – все мы гости в этом мире, просто не знаем, когда уйдем из него. Как все молодые, я считал, что молодость не закончится никогда.

Однажды наша компашка в полном составе отправилась сдавать кровь (10 баксов за пинту), чтобы таким образом разжиться деньгами на пиво. По пути назад мы увидели рекламную вывеску, сообщавшую о карнавале. И там объявлялось, что, дескать, тому, кто побьет в боксерском поединке (3 раунда) специально дрессированного кенгуру, полагается приз в 100 долларов. Мы решили завернуть на этот карнавал.

На ринг выпустили кенгуру в боксерских перчатках. Ребята уговорили меня сразиться с ним. Передние лапы у кенгуру короткие, и я рассчитывал быстренько отправить его в нокаут. Мне на руки надели перчатки, и я стал наносить ему удары. Чего я не мог знать, так это что у кенгуру челюсть не такая чувствительная, как у людей, и ударом в челюсть этого зверя в нокаут не отправишь. И потом, ну кому охота издеваться над животным, поэтому ограничивался легкими ударами в корпус. Но я не учел того, что у кенгуру хорошо развиты задние лапы – и в результате он заехал мне по шее. Ничуть не хуже моего родителя в детстве. Кроме того, это животное активно пользуется хвостом при обороне. И чем сильнее становились мои удары по корпусу, тем крепче он бил меня хвостом длиной под два метра. Причем кто-то додумался нацепить боксерскую перчатку и на хвост.

Если уж быть до конца честным, я больше пялился на одну симпатичную ирландку, чем следил за поединком. Звали ее Мэри Ледди, и я не раз видел ее неподалеку от нашего дома. Но мы с ней никогда и словом не перекинулись. Вскоре она сменит фамилию на Ширан, но тогда, во время этого горе-поединка, ни она, ни я об этом и подумать не могли. Она сидела в третьем ряду и покатывалась со смеху, глядя на нас.

В перерыве между раундами мои приятели просто умирали со смеху. Но постепенно по мере схватки я стал уставать – сказалось и то, что я сдал кровь, и то, что потом мы пили. У меня кружилась голова. И к тому же я представал в неприглядном виде перед девушкой в третьем ряду. И еще: я регулярно получал удары в голову, хотя пару раз сам довольно солидно заехал моему сопернику.

В перерыве между вторым и третьим раундами я спросил своих друзей:

– Кто это по башке мне бьет все время?

Мне было сказано, что судья. Он, мол, терпеть не может ирландцев. Поднявшись, я подошел к рефери и предупредил его, что, мол, если он еще раз позволит себе такое, я точно вышибу ему мозги.

– Ладно, иди и дерись, салажонок.

Теперь мне на ринге приходилось следить и за кенгуру, и за рефери. Разозлился я тогда не на шутку и сначала заехал как следует кенгуру, за что тот наградил меня ударом хвоста, а потом досталось и судье. У меня дня три голова гудела от удара хвостом. Тут друзья судьи стали выскакивать на ринг, а потом и мои друзья. Полиции пришлось попотеть, прежде чем порядок был восстановлен.

Меня притащили в Моко – так называлась городская тюрьма. В те времена полиция вела себя не столь официально, они вполне могли отдубасить тебя и тут же отпустить на все четыре стороны, в особенности если речь шла не о преступлении, а о заурядном хулиганстве. И полицейские, посчитав, что с меня хватит, отпустили меня.

Я направился прямиком к дому Мэри Ледди и постучал в дверь. В тот день мы договорились о свидании и собрались сходить на концерт джаза Эрскина Хоукинса. Мы отлично провели тогда время. Мэри была воспитана в строгом католическом духе, и я это уважал. Девушка была темноволосой, и ее ирландская мордашка была самой прелестной из всех мною виденных. А как она танцевала! Я в тот же вечер решил, что женюсь на ней. Я твердо решил жениться. Хватит с меня этих метаний – намерения мои были самыми серьезными.

Есть поговорка – мол, хорошие девочки часто влюбляются в непутевых парней. Как известно, противоположности всегда притягиваются. Мэри любила меня, а вот ее семейка терпеть меня не могла. Они считали меня, как они выражались, беспутным ирландцем, а вот себя они считали «порядочными» ирландцами. Вероятно, они видели во мне нечто такое, что, по их мнению, навредило бы их дочери, какую-то мою непредсказуемость.

Каждое воскресенье Мэри отправлялась в церковь, и я вместе с ней. Я терпел изо всех сил. В 1947 году мы обвенчались в церкви Скорбящей Божьей Матери. В той самой, где я когда-то был алтарным служкой и откуда меня выставили за распитие церковного вина. Постоянной работы у меня еще не было, перебивался временной, работая у «Вагнера».

Я обошел несколько банков и взял кредит в четырех общей суммой в 100 долларов. Этого хватило на свадьбу. Потом появились коллекторы, но я убедил их, что искать меня бесполезно. Один из них добился того, что его начальство отрядило человека на поиски меня – Фрэнка Ширана – на фирму «Вагнер», где я работал. Так вышло, что первым ему попался именно я, но в лицо он меня не знал. Я предложил ему следовать за мной, дескать, сейчас я его приведу к мистеру Ширану. Я под каким-то предлогом заманил его в туалет, а там врезал в челюсть и еще куда-то. Избивать я его не стал, моей целью было убедить его, что у мистера Ширана просто нет времени встречаться с ним и с типами вроде него. Он все понял.

У Мэри была приличная работа в фармацевтическом колледже Филадельфии – она служила там секретаршей. На первых порах мы не могли позволить себе снять квартиру, поэтому, как и многие другие молодые пары, вынуждены были жить с родителями – мы поселились в доме родителей Мэри. Никому не советую идти на подобный шаг. Вечером в день свадьбы в доме родителей Мэри собрались гости – знакомые и родственники. Я был в легком подпитии и заявил во всеуслышание, что, дескать, хочу вернуть все свадебные подарки, врученные нам родственниками и знакомыми семьи Мэри. Рассуждал я так: не желаете меня, в таком случае мне не нужны ваши подарки. Так я тоже не советую никому поступать. Я все еще толком не оправился от войны.

Если верить моему досье, впервые я имел дело с судом 4 февраля 1947 года. Двое каких-то амбалов в троллейбусе то ли что-то не так сказали, то ли просто не так посмотрели на меня. В ту пору я заводился с полоборота. В общем, мы слезли, и завязалась драка. Я мигом уложил их обоих, но тут явилась полиция, и нас троих арестовали. Двое этих парней были без ума от радости, что их отпустили. Я же заявил полицейскому, что никуда не пойду, пока с ними не разделаюсь. В результате я дрался аж с тремя копами сразу. На этот раз мне приписали нарушение общественного порядка и сопротивление властям. В кармане у меня обнаружили при обыске перочинный нож. Полиция и его пустила в дело – утаивание холодного оружия. Если уж я и собрался бы обзавестись оружием, то, поверьте, уж точно не перочинным ножиком. Я заплатил штраф и был выпущен по пробации[20].

Собрав денежки, мы с Мэри вскоре ушли от ее родителей, и я стал всерьез заниматься поисками постоянной работы. Я работал на фирме «Бадд мэньюфекчуринг», где изготавливались детали корпусов автомобилей. Условия там были адскими, воистину мясорубка. На технику безопасности вообще не обращали внимания. Время от времени кому-нибудь отрывало палец, а то и руку. Сегодня успели забыть, сколько сделали профсоюзы для улучшения условий работы на предприятиях. Мне абсолютно не хотелось жертвовать одну из своих конечностей «Бадд мэньюфекчуринг», посему я оттуда убрался. Однако нельзя сказать, что работа там прошла для меня впустую – впоследствии, уже когда я попал в профсоюз, мне было куда легче оценить обстановку на других предприятиях.

В поисках работы я как-то шел по Гард-авеню, где расположено много мясоперерабатывающих предприятий. И увидел, как один чернокожий приволок заднюю часть туши к грузовику фирмы «Свифт мит» и погрузил ее на него. Я поинтересовался у него насчет условий работы, и он направил меня к другому парню. Тот спросил у меня, смогу ли я заниматься погрузкой мясных туш. Я три раза в неделю ходил в спортзал, где избивал огромный боксерский мешок, кроме того, поднимал штангу и играл в гандбол. Не следует забывать, что еще я учил танцам, так что закидывать туши в кузов было для меня пустяком. Так я получил работу.

Этого чернокожего звали Бадди Хоукинс. Мы с ним быстро сошлись. Каждое утро Бадди раздобывал тройную порцию виски «Олд Грэнд Дэд» и двойную порцию яблочного пирога на закуску. Бадди познакомил меня с Дасти Уилкинсоном, чернокожим боксером-тяжеловесом, который в свое время сражался на ринге против чемпиона Джерси Джо Уолкотта. Задавал он тогда перцу этому Уолкотту! Дасти был неплохим парнем, и мы с ним сдружились. И боксером он был тоже хорошим, но терпеть не мог регулярных тренировок. Работал он вышибалой в дансинге для черных «Никсон боллрум» и еще в одном баре – в баре «Ред роадстер», что на углу 10-й улицы и Уоллес-авеню. Иногда я забегал туда поболтать с Дасти и выпить на дармовщинку.

Теперь я имел постоянную работу с еженедельным расчетом, Мэри забеременела и подала заявление об уходе – мы смогли позволить себе нормальное жилье. И сняли домик в Аппер Дерби. Платили мы вполовину меньше за наем этого домика, потому что Мэри весь день присматривала за дочерью хозяйки.

Потом на свет появилась девочка – наша первая дочь, Мэри Энн. Мэри родила ее как раз в день своего рождения. Для меня это стало настоящим счастьем. И я поклялся отдавать в семью все деньги, которые заработаю. Мы с Мэри были католики и решили, что она будет рожать столько, сколько Богу угодно. Мы славно отпраздновали крестины Мэри Энн. Даже Дасти пришел, хотя в 1948 году это было в диковинку в Филадельфии. И вообще, филадельфийцы были последними, кто стал брать чернокожих игроков в футбольные команды лиги.

Какое-то время я грузил мясо на грузовики, но позже получил постоянную работу водителя грузовика в фирме «Фуд Фэйр» и вступил в профсоюз. Десять лет я там проработал. В основном перевозил курятину и мясные туши. Дасти поднатаскал меня по части того, как чуточку облапошить компанию. Цыплят я забирал себе, а вместо них клал лед – вес поддонов таким образом не уменьшался. Потом мы возле бара продавали свежую курятину по доллару за тушку прямо на улице, а прибыль делили пополам.

Чуть больше года спустя родилась вторая дочь – Пегги. Я имел постоянную работу в «Фуд Фэйр» плюс еще прикарманивал там немножко, кроме того, подрабатывал и у «Вагнера», так что перспективы семьи Ширанов были благоприятные. К тому же моя теща помогала Мэри управляться с двумя детьми.

Позже я на пару вечеров ходил в «Никсон боллрум», где мы с Дасти были за вышибал. Чернокожие девчонки так и липли ко мне, чтобы заставить своих парней приревновать ко мне. Мне приходилось улаживать всякие связанные с этим недоразумения. Однажды Дасти подал мне идею. Он рассказал, что, дескать, пошли слухи, что якобы я побаиваюсь связываться с этими парнями. Поэтому и предпочитаю улаживать все мирным путем. И мы с Дасти заключили пари, что, мол, я буду уступать и уступать, а Дасти тем временем заключит как можно больше пари на то, что я любого из них одной левой положу. Как только пари будут заключены, Дасти подаст мне знак и я приступлю к делу. Не знаю, приходилось ли вам вырубать кого-нибудь, но лучшее место куда бить – там, где челюсть переходит в ухо. Если попасть в эту точку, то противник тут же валится вперед. И они всегда хватали меня за рубашку и рвали ее. Поэтому я даже вынужден был договориться с владельцем «Никсона», что они будут снабжать меня новыми рубашками в счет оплаты услуг. Мы с Дасти, разумеется, делили навар поровну. Только вот жаль, что долго это не продлилось – иссякло число желающих со мной сразиться.

Наша третья дочь – Долорес – родилась в 1955 году. Мы с Мэри каждое воскресенье ходили в церковь, и у детей была своя собственная месса. Она ходила и на новены[21] в дни таинств. Мэри была очень заботливой, чудесной матерью. Она была тихой, спокойной женщиной, совсем как моя мать, но всю душу вкладывала в детей. Мне подобное обхождение было в диковинку – ничего подобного я в детстве не испытывал. И проявлять нежность к детям я так и не научился. Только уже к внукам. Наших детей вырастила Мэри. И надо сказать, я со своими дочерями хлопот не имел. Причем не потому, что так уж пестовал их, а потому, что именно Мэри о них заботилась.

Иногда я брал с собой в клуб «Джонни Монка» нашу среднюю дочь, Пегги. Мэри Энн любила оставаться дома с матерью и малышкой Долорес. В клубе Джонни Монка еда всегда была отменной. Мы ходили туда встречать Новый год, хотя Мэри была равнодушна к спиртному. Она обожала организовывать пикники с детьми, и мы часто ходили в парк развлечений «Уиллоу гроу». Я не ходил с ними. Еще когда дети были поменьше, ходил, а потом нет. Пегги была мне ближе остальных, но с тех пор, как исчез Джимми, она со мной не разговаривает.

Все разом изменилось, когда я повадился в центр города. Среди водителей «Фуд Фэйр» было много итальянцев, вот с ними я похаживал в бары и рестораны в центре Филадельфии. У меня появилась другая компания – из представителей другой культуры.

Теперь я во всем этом горько раскаиваюсь. Я никогда не был тираном в семье, но семья для меня была делом второстепенным. А Мэри… Мэри была слишком добра ко мне. И в какой-то момент я понял, что и дома-то не бываю, как и мои новые приятели. Нет, деньги я приносил в семью каждую неделю. Если мне было хорошо, то и Мэри была довольна. Вот каким эгоистичным ублюдком я был. Мне казалось, вот я приношу в семью бабки и этим все должно ограничиваться. Детям я не уделял должного внимания – деньги да, их они получали, а вот внимания моего – нет. И жене я не уделял достаточно внимания. Все изменилось в 60-е годы, когда я женился во второй раз, на Айрин, с которой у нас был ребенок – моя четвертая дочь Конни. Но тогда я уже был с Хоффа и с профсоюзниками, деньги текли рекой, я был старше и поэтому больше бывал дома. Мне было ни к чему вертеться, как вошь на гребешке, я прочно сидел на своем месте.

Когда-то, в 50-е годы, мы с Мэри посмотрели фильм «В порту». Я тогда еще подумал, что ничем не хуже персонажа Марлона Брандо и что когда-нибудь я все же добьюсь своего и буду работать как член профсоюза. Профсоюз водителей мне здорово помог, когда я работал на «Фуд Фэйр». Я чувствовал себя увереннее – меня могли уволить, только если бы шеф узнал о том, что я подворовываю, и все. Ну, разумеется, если бы они точно знали, что я подворовываю, например, поймали бы меня с поличным и заимели бы доказательства».


Глава 8. Рассел Буфалино

В 1957 году тайное внезапно стало явным. Все произошло случайно, однако произошло. До 1957 года компетентные органы знали о существовании в Америке организованной сети гангстеров. Годами директор ФБР Эдгар Гувер убеждал Америку, что, дескать, ничего подобного нет, направляя все ресурсы ФБР на выявление коммунистических агентов. Но в конце концов под давлением общественности даже Гувер в 1957 году не мог больше молчать. Организация эта носила название «Коза Ностра» («Наше дело»). И название это было взято не с потолка, а мелькало в записях прослушиваемых телефонных разговоров.

По иронии судьбы, всегда чуравшийся шумихи Рассел Буфалино внес свою лепту в нежелательную огласку факта существования организованной преступности в стране. Рассел Буфалино помогал организовать знаменитую встречу «крестных отцов» со всей Америки в городке Апалачин (штат Нью-Йорк) в 1957 году. Созвать эту встречу вынудила необходимость достигнуть договоренности и урегулировать все проблемы, грозившие еще большими осложнениями после октября 1957 года, когда в парикмахерской отеля «Шератон» с горячим компрессом на лице был застрелен «крестный отец» Альберт Анастасиа.

Однако встреча в Апалачине принесла больше вреда, чем пользы. Полиция города, настороженная внезапной активностью гангстеров, ворвалась в дом, где проходила эта встреча. Это случилось еще до изменения Верховным судом США законов об обысках и арестах. Арестовано было 58 самых могущественных и влиятельных главарей банд в Америке. Примерно пятидесяти остальным удалось скрыться в близлежащих лесах.

В 1957 году американцы, припав к экранам телевизоров, ежедневно получали порцию информации о бандитах, наблюдая за ходом слушаний Комиссии Макклеллана в сенате США. В прямом эфире страна своими глазами, а не через газеты, лицезрела главарей банд с пальцами, унизанными перстнями с бриллиантами, в сопровождении продажных адвокатов, видела, как беспокойно они ерзают в креслах перед сенаторами и главным юридическим консультантом Робертом Кеннеди и в один голос ссылаются на Пятую поправку. Большинство из заданных им вопросов содержали обвинения в убийстве, пытках и других тяжких преступлениях. Стала расхожей фраза: «Сенатор, по совету моего адвоката я уклоняюсь от ответа на данный вопрос по причине того, что в нем содержится обвинение против меня». Разумеется, все до единого считали подобный отказ косвенным признанием вины.

Ни одно решение в «Коза Ностре» не принималось без одобрения Рассела Буфалино. Однако до пресловутого схода в Апалачине никто об этом человеке и слыхом не слыхивал. В отличие от Аль Капоне и ему подобных, которые при любом удобном случае выставляли напоказ свою репутацию, тихого и незаметного Буфалино легко было принять за обычного итальянского иммигранта.

Розарио Буфалино родился на Сицилии в 1903 году. После сходки в Апалачине и слушаний Комиссии Макклеллана Министерство юстиции США едва не добилось депортации Буфалино и его ближайшего подельника Карлоса Марчелло, криминального босса Нового Орлеана. Уже имея на руках билеты на самолет и подготовив деньги к отъезду, Буфалино все же сумел оспорить в суде решение о депортации.

Не желая сражаться с Карлосом Марчелло в суде, ФБР в буквальном смысле похитило его на одной из улиц Нового Орлеана и усадило в самолет, следовавший рейсом в Гватемалу. Свидетельство о рождении Карлоса было выдано в Гватемале, таким образом, как считали в ФБР, он не обладал правами гражданина США. Кипя от негодования, Марчелло прилетел обратно в США и также сумел оспорить решение ФБР в суде.

Невзирая на давление со стороны властей, Буфалино продолжал вести дела и процветать. Отчет Комиссии по организованной преступности Пенсильвании за 1980 год под названием «Десятилетие организованной преступности» признавал: «Не существует больше ни семьи Магаддино… ни семьи Дженовезе – членов перечисленных семей ныне контролирует Рассел Буфалино».

Комиссия по организованной преступности Пенсильвании назвала Буфалино негласным партнером компании «Медико индастриз» – крупнейшего поставщика боеприпасов по правительственным заказам. Рассел Буфалино имел интерес и в казино Лас-Вегаса, в целом он не особо скрывал и свои связи с кубинским диктатором Фульхенсио Батистой, свергнутым Фиделем Кастро в 1959 году. С благословения Батисты Буфалино владел ипподромом и крупнейшим казино под Гаваной. Когда Кастро изгнал гангстеров с острова, Буфалино потерял значительные средства.

В июне 1975 года, за неделю до покушения на Сэма Джанкану (Момо) в Чикаго и за месяц до исчезновения Джимми Хоффа в Детройте, во время сенатских слушаний по вопросу связей ЦРУ с организованной преступностью журнал «Тайм» писал, что ЦРУ не гнушалось услугами Рассела Буфалино при разработке секретного плана по устранению Фиделя Кастро. Комиссия сенатора Фрэнка Черча пришла к заключению, что Буфалино был частью обширного заговора с целью отравления кубинского лидера в апреле 1961 года, незадолго до высадки в заливе Свиней.

В 70-е годы Буфалино трижды освобождался от ответственности по обвинению в причастности к организованной преступности. Последнее освобождение от федерального обвинения в вымогательстве вступило в силу за неделю до исчезновения Джимми Хоффа. 25 июля 1975 года газета «Буффало ивнинг ньюс» писала: «Все произошло, как я и ожидал», – заявил Буфалино, которого обвиняют в причастности к разработанному ЦРУ плану высадки в заливе Свиней». В тот же день рочестерские газеты «Демократ» и «Кроникл» писали: «На вопрос, когда же он собирается уйти на покой, Буфалино ответил: «Я бы не прочь, да вот не получается. Мне теперь нужно расплатиться со своими адвокатами».

Подконтрольная Расселу Буфалино территория включала Пенсильванию, кроме Филадельфии, северную часть штата Нью-Йорк, в том числе Буффало, некоторые объекты в штате Флорида и в Канаде, часть Нью-Йорка и часть Нью-Джерси. Однако самое главное – у Рассела был авторитет и уважение всех до единой преступных семей в США. Кроме того, его жена Шиандра, известная как Кэрри, была родственницей мафиозной семьи Шиандра. И хотя никто из клана Шиандра не поднялся до статуса «крестного отца», члены семьи восходят к истокам возникновения американской мафии.

Считается, что главарь преступного мира Филадельфии Анжело Бруно был ближайшим другом Буфалино. Правоохранительные органы США называют Буфалино «безмолвным доном Розарио», Бруно известен как «дочиле дон» – «мягкий дон», то есть не выставлявший напоказ свою ведущую роль в криминальном мире. Как и семейство Буфалино, семейство Бруно не занималось сбытом наркотиков. Из-за своей подчеркнутой «старомодности» Бруно в 1980 году пал жертвой своих ненасытных прислужников. Падение Бруно привело к затянувшейся анархии в семье, главой которой он был. Его преемник Филип Теста погиб в результате взрыва год спустя после гибели Бруно. Сменивший Тесту Малыш Ники (Никодемо Скарфо) ныне отбывает сразу несколько пожизненных заключений за убийство. Он оказался жертвой обмана своего племянника, заместителя и нового босса Джона Станфа, сегодня тоже отбывающего долгий тюремный срок. Фрэнк Ширан каждый год получал от Джона Станфа поздравительную открытку на Рождество. Преемником Джона Станфа был Ральф Натале – первый босс, ставший правительственным осведомителем и давший под присягой признательные показания против своих сообщников. Фрэнк Ширан именует Филадельфию «крысятником». С другой стороны, Рассел Буфалино прожил долгую жизнь. Скончался он в глубокой старости в 1994 году в доме престарелых в возрасте 90 лет. До последнего дня жизни он контролировал свою семью, и в отличие от филадельфийской семьи Анжело Бруно в его адрес не прозвучало ни одного упрека даже после смерти.

По словам Фрэнка Ширана, из всех криминальных авторитетов, с которыми ему приходилось общаться, лишь Рассел Буфалино больше всего походит на образ, созданный Марлоном Брандо в «Крестном отце».

В своем отчете Комиссия Макклеллана назвала Рассела Буфалино «одним из самых безжалостных и могущественных лидеров мафии в Соединенных Штатах».

Летом 1999 года на федеральной трассе в Пенсильвании я подвез семью – мужчину, его супругу и сына – до ближайшей стоянки и заправки. Их машина остановилась на дороге в результате поломки. Мужчина этот оказался отставным начальником полиции города, где проживал Рассел Буфалино и где до сих пор живет его вдова Кэрри. Я представился бывшим прокурором и поинтересовался, не мог ли он что-нибудь рассказать о Расселе Буфалино. Ушедший на покой начальник полиции улыбнулся и сказал, «что за Расселом Буфалино если и водились делишки, то вне моей юрисдикции. Он был человеком старомодной учтивости, настоящим джентльменом. Скромненький домик, скромненький автомобиль».


Глава 9. Сыровяленая ветчина с хлебом и домашнее вино

«День, когда я познакомился с Расселом Буфалино, изменил мою жизнь. И впоследствии, когда определенные люди видели меня в его обществе, это спасало мне жизнь, иногда буквально висевшую на волоске. К лучшему или к худшему, но встреча с Расселом Буфалино обеспечила мне в сообществе центра города место, которое мне никогда бы не занять, действуй я в одиночку. В послевоенные годы знакомство с Расселом было одним из главнейших событий моей жизни наряду с женитьбой и рождением дочерей.

Я возил мясо на фирме «Фуд Фэйр» в грузовике-холодильнике. Это было в середине 50-х годов, наверное, году в 1955-м. Я ехал в Сиракьюз, и по пути, в Эндикотте, штат Нью-Йорк, у меня забарахлил движок. Я заехал на стоянку грузовиков, поднял капот, и тогда подошел этот низкорослый пожилой итальянец. Он спросил:

– Тебе помочь, паренек?

Я ответил, мол, да, конечно, и он стал копаться в двигателе. По-моему, все дело было в карбюраторе. У него были свои инструменты. Я кое-как изъяснялся по-итальянски, попытался с ним говорить, пока он копался в моторе. Короче, машину он мне выправил. Когда двигатель заурчал, я вылез из кабины и пожал ему руку. Рукопожатие, надо сказать, у него было крепкое, и вышло это у него как-то душевно – мы тогда сразу друг другу понравились.

Уже потом, когда мы познакомились поближе, этот итальянец признался мне, что ему очень понравилась моя осанка и вообще манера поведения. Я признался ему, что, мол, и он мне показался человеком заметным – я подумал, что он владелец грузовой автостоянки или чего-нибудь в этом роде, а может, и куска дороги. Но дело было даже не в этом. В Расселе было что-то от победителя, нечто заставлявшее проникнуться к нему невольным уважением. К примеру, если ты регулярно ходишь в церковь на исповедь, ты уже знаешь, чего ждать от патера. Тебе всегда хочется попасть к самому справедливому из них, кто не станет просто мотать тебе душу. Так вот в Расселе было что-то от справедливого патера. Когда мы с ним впервые обменялись рукопожатиями, я думать не мог, что этот человек сыграет такую роль в моей жизни. Но он сыграл.

Как раз тогда я вместе с друзьями-итальянцами стал захаживать в центр, в клуб «Бочче» на пересечении 5-й авеню и Вашингтон-стрит. Ребята эти работали вместе со мной в «Фуд Фэйр» и большей частью жили в южных районах Филадельфии. Они и были моей новой компанией. Оттуда мы шли в ресторанчик «Френдли лаундж», владельцем которого был парень по имени Джон, а кличка у него была Тощая Бритва. Сначала я ничего не знал об этом Джоне, но кто-то из моих товарищей по работе забирал во время рейсов деньги для него. Ну, скажем, какая-нибудь официантка берет взаймы 100 баксов, а потом должна отдавать по 12 баксов в неделю в течение 10 недель. Если она, скажем, не могла в одну из недель отдать 12 баксов, то отдавала 2 бакса. Но за ней за эту неделю так и остаются 12 баксов. И так далее – короче, проценты нарастали. И вот эти 2 бакса считались «наваром» – в этом и состояла суть.

Вот таким манером мои товарищи по работе из «Фуд Фэйр» и отжимали бабки. Однажды меня познакомили с Тощей Бритвой, и я тоже стал этим заниматься. Это были легкие денежки, вкалывать за них не было нужды, просто нужно было только внимательно следить за теми, кто вышел из доверия. Это было задолго до появления кредитных карт, когда людям негде было перехватить денег до зарплаты. Но, строго говоря, такое отжимание бабок было незаконным – это считалось ростовщичеством, то есть деянием уголовно наказуемым.

Для меня ростовщичество было делом вполне естественным – я уже сбывал билеты футбольной лотереи в пунктах быстрого питания «Уайт Тауэр» по пути к одному здоровяку и бывшему боксеру по имени Макгрил, организатору профсоюза дальнобойщиков из моего 107-го отделения. И мои приятели-итальянцы из «Фуд Фэйр» покупали у меня лотерейные билеты. Лотерею финансировал не я, потому что вмиг прогорел бы, сорви кто-нибудь жирный куш. Макгрил этим занимался, а я получал свою долю комиссионных. Билеты я и сам покупал. А скоро начал продавать их людям в баре. Настоящих букмекеров, таких, как Тощая Бритва, не волновало, продаю ли я что-то у них в баре, – они в футбольные лотереи не вмешивались. Да и потом, все это были мелкие делишки. Тем не менее противозаконные в те времена, да и сейчас, думаю, тоже.

Как вы понимаете, Тощая Бритва вполне прибыльно занимался букмекерством и ростовщичеством. Все потому, что он умно выстроил свой бизнес, но еще и потому, что к нему на разговор заходили серьезные люди. Он производил впечатление человека солидного, и большинство держалось с ним очень почтительно. Но никому из моих приятелей-итальянцев и в голову не приходило считать его гангстером, тем более видным. Да кто бы из видных взял бы себе такую кличку?

А история клички такова: Джонни продавал живых кур, и домохозяйки, придя к нему, имели возможность выбрать курочку по вкусу прямо из клетки – клетки стояли рядком прямо в лавчонке. Когда курица была выбрана, Джонни брал опасную бритву и тут же перерезал горло курице. Итальянки забирали ее домой, там ощипывали и готовили из нее ужин.

Тощая Бритва был всеобщим любимцем и человеком с потрясающим чувством юмора. Он ко всем обращался «хрен», но у него это выходило как-то искренне и тактично, не так, как это слово используют сегодня. Он был худым как палка и ростом под 190 – все в центре считали его дылдой. Он сам чем-то походил на раскрытую опасную бритву. И вдобавок был тощим. Для преступника быть тощим – сущее благо. Если попадешься, всегда остается возможность взять на жалость, если, конечно, «дело не слишком серьезное». Если речь шла о какой-то мелочи – простят, хоть и не возлюбят, как единственного сына.

Хоть в это трудно поверить, но в те времена люди и не подозревали о какой-то там организованной преступности. Конечно, мы были наслышаны об отдельных гангстерах, например, об Аль Капоне и его банде, но о мафии в общенациональном масштабе, которая запустила руки повсюду, – об этом если и знали, то очень и очень немногие. Даже я, кто знал достаточно много, и подозревать не мог о таком. Я не знал, что соседский букмекер был повязан с вором-форточником, промышлявшим кражей бижутерии, или с угонщиком автомобилей, или с профсоюзным боссом, или с политиком. Тогда я не знал, что, вливаясь в итальянскую общину, я мало-помалу вхожу в эту грандиозную систему. Совсем как тот строительный рабочий, имеющий дело с асбестом – не подозревая, насколько этот материал опасен, каждый день годами вдыхает его пары, и ничего, но зато потом… Никто не был заинтересован в том, чтобы эти факты становились общеизвестными.

Мои итальянцы из «Фуд Фэйр» и не подозревали, насколько важной шишкой был этот Тощая Бритва.

Беседуя о том о сем за бутылочкой домашнего вина, я хвастал своим друзьям-итальянцам, как мы с Дасти наваривали на курятине. И друзья мои подсказали, как получить денежек побольше. Когда твой грузовик загружен тушами, складской управляющий опломбирует замок на холодильнике, и ты можешь отваливать. По прибытии в магазин с грузом управляющий магазином срывает пломбу, и ты перегружаешь мясо в холодильник. Если пломба сорвана, ее уже не восстановишь – то есть ты по пути в магазин к ней не прикасаешься. Срывать пломбу может только управляющий магазином. Но если день выдался ненастный или складской управляющий большой лентяй, он сам вручает тебе пломбу – мол, сам опломбируешь, ничего тебе не сделается. И ты спокойно доставляешь какому-нибудь парню, с которым договорился, скажем, пять туш. Он развозит их по ресторанам, а вырученные за них деньги вы делите между собой. Когда ты выдал этому парню его пять туш, ты можешь навесить пломбу. Ты приезжаешь в магазин, пломба в целости и сохранности, и ее вскрывает управляющий магазином, и все лучше некуда. И ты разыгрываешь из себя отличного парня, говоришь мяснику, что, мол, сам закинешь мясцо в холодильник. Входишь туда, а там на крюках висят туши в правом ряду. Ты снимаешь пять и перевешиваешь в левый ряд. А потом вместо полагающихся двадцати пяти туш ты к тем пяти, что слева, вешаешь оставшиеся у тебя двадцать. Управляющий пересчитывает – все в порядке, двадцать пять туш. И расписывается в их получении. Разумеется, случись учет, все вылезет наружу, но им никогда не узнать, кто виноват. Складской управляющий никогда не признается, что выдал тебе пломбу из-за того, что ему было, видите ли, лень выходить на холод.

Теоретически все должно было быть именно так, но в действительности в этом были замешаны почти все, и каждый имел свой куш, хоть и небольшой.

В войну я привык брать все, что плохо лежало, что мог утащить. Хоть брать было особо и нечего. И после войны для меня было вполне в порядке вещей урвать что-то для себя. А продать? Что я мог продать? Разве только свою собственную кровь по 10 баксов за пол-литра.

Один раз я просто утратил над собой контроль и сбыл весь груз, который вез в Атлантик-Сити. И навесил пломбу на замок, отдав все туши покупателю. Когда я прибыл в Атлантик-Сити, управляющий, сорвав пломбу, убедился, что никакого мяса там нет. Я разыграл величайшее изумление – мол, а может, ребята впопыхах просто забыли загрузить. Управляющий спросил, неужели я не почувствовал, что еду порожняком. Я ответил, что, мол, у меня такой коняшка, что и не замечаешь, то ли груженым идешь, то ли пустым. После этого инцидента руководство фирмой «Фуд Фэйр» приказало смотреть за мной в оба. Но, как я уже говорил, слишком многие менеджеры были в деле.

Но все это меня не остановило. Руководство фирмы понимало, что во время моих рейсов часть груза исчезает, но доказательств против меня не было. Они знали, что это моих рук дело, но как именно я действую, понять не могли. А уволить меня они не имели права – член профсоюза подлежит увольнению лишь в случае наличия серьезных доказательств. Доказательств не было. Да и работником я считался неплохим.

Но 5 ноября 1956 года они все же решили выступить против меня. Мне было предъявлено обвинение в хищениях груза при перевозках между штатами. Мой адвокат хотел, чтобы я признался и выдал сообщников. Однако я прекрасно знал, что моими сообщниками были все те люди, которых обвинение собиралось выставить свидетелями против меня. Пожелай они посадить в тюрьму меня, им пришлось бы подогнать к суду машину и увезти следом всех своих свидетелей. Засади они меня, им надо было бы сажать всех. И единственное, чего они от меня хотели, чтобы я назвал имена сообщников и меня бы отпустили. Я на это не согласился. Я не хотел выдавать людей. А всем свидетелям обвинения передал, чтобы держали рот на замке. Кроме того, я нашел способ пробраться в офис фирмы и соответствующим образом подчистить бухгалтерскую документацию.

Свидетели обвинения, один за другим, ничего против меня не показали. Я обратился к адвокату, чтобы тот проверил бумаги фирмы. Обвинение было против – они утверждали, что я их подчистил. Я заявил, что это не я, другой парень, который потом сунул мне их в почтовый ящик. Судья закрыл дело и заявил, что, будь у него акции компании «Фуд Фэйр», он бы немедленно их продал. После чего уже фирма через моего адвоката предложила мне написать заявление об уходе, предлагая 25 000 долларов. Я сказал, что не могу пойти на сокращение зарплаты.

Мы решили это событие спрыснуть, и я видел, что и Тощая Бритва, да и остальные очень довольны, что я никого не заложил. Куда важнее было не выиграть дело, а никого не выдать.

Как-то в тот же период, когда я повадился в центр Филадельфии, мы иногда захаживали поужинать в ресторанчик под названием «Вилла ди Рома» на 9-й улице. Однажды я увидел там того самого пожилого незнакомца, который помог мне починить грузовик на автостоянке. Поднявшись, я подошел к нему и засвидетельствовал свое почтение. Он пригласил меня за свой столик – он сидел вместе с его приятелем. Выяснилось, что этого приятеля звали Анжело Бруно, а впоследствии я узнал, что этот Анжело Бруно – босс нашего Тощей Бритвы и вообще босс всей Филадельфии и что он – негласный партнер чуть ли не везде в центре города, включая и ресторан «Вилла ди Рома».

Мы выпили с ними по бокалу вина, и Рассел сказал, что, мол, приехал в Филадельфию за хлебом с ветчиной. Этот хлеб с ветчиной и сыром моцарелла выпекается по особому рецепту. Потом просто нарезаешь его и ешь как сэндвич. Это почти сэндвич, но только «почти». Я тогда всерьез по-думал, что он именно поэтому и приезжает в Филадельфию, и в следующий раз я прихватил для него с десяток батонов этого хлеба. (Еще одно доказательство моей информированности о мафии.) Он был очень мне благодарен.

Я встречал Рассела в самых разных местах даунтауна, он неизменно появлялся в обществе своего друга Анжело Бруно. Куда бы я ни ездил, я всегда захватывал для него колбаски Розелли – он всегда говорил, что наведывался в Филадельфию за ними. И чем чаще я их привозил, тем чаще встречался с Расселом. Он всегда приглашал меня посидеть с ним и выпить красного вина и закусить пшеничным хлебом. Ему очень нравилось то, что я в войну побывал на Сицилии. Я рассказывал ему, что по воскресеньям в Катании макароны сушили на веревках, как белье. Иногда Рассел даже приглашал меня отобедать с ним, и тогда мы с ним даже говорили по-итальянски. Он покупал у меня за два доллара билет футбольной лотереи – просто чисто по-дружески.

Потом мои планы стать постоянным партнером в цепочке «Фуд Фэйр» внезапно рухнули. Они наняли человека из детективного агентства «Глоуб», который следил за рестораном, находившимся у них под подозрением. В конце концов они поймали парня, доставлявшего мясо. На «Фуд Фэйр» он не работал. Он просто был из тех, кто околачивается в центре города в заведении Тощей Бритвы. У него был небольшой пикапчик, груженный мясом из «Фуд Фэйр», которое я ему подогнал. И снова они ничего не смогли доказать – ну, мясо и мясо, а кто его давал и откуда оно – неизвестно. А что касалось моей причастности к этому делу – это всего лишь домыслы. Но они-то не дураки и понимали, что здесь приложил руку я. Явились однажды ко мне и сказали: пиши заявление об уходе, а мы того малого отпустим. Я запросил за увольнение 25 000 долларов, но они в ответ лишь расхохотались. Они знали, что я не захочу, чтобы парень сел, и не ошиблись. Я уволился.

А потом как-то встретились мы с Расселом в «Вилла ди Рома», и тут выяснилось, что он в курсе всего, и он мне тогда сказал, что я поступил правильно. Рассказал мне, что у этого парня жена и дети и что я правильно сделал, что не довел его до тюрьмы. Вообще-то у меня тоже были жена и дети, и я остался без работы.


Я тогда начал выполнять временные работы уже вне профсоюза. Например, кто-то из водил заболевал, а ты его подменяешь. Точь-в-точь как те докеры в фильме «В порту». Несколько дней работаешь, потом несколько дней свободен и вечно в поисках постоянной работы. Но теперь рейсов «Фуд Фэйр» не было, а если ты не на колесах, как возить денежки для Тощей Бритвы или толкать лотерейные билеты для Макгрила?

При такой работе хватало времени торчать в центре города и искать, как подзаработать. Мои приятели-итальянцы из «Фуд Фэйр» вовсю хвастали, что я лежа выжимаю штангу в 180 кг, а стоя толкаю штангу в 124 кг строго по технике, и не один раз за подход. Однажды один тип, Эдди Рис, который промышлял подпольной лотереей, подошел ко мне и спросил, не хочу ли я подзаработать. Ему нужно было, чтоб я обстряпал для него одно дельце. Короче, дал мне пару баксов, и я должен был съездить в Джерси и последить за одним парнем, который, по словам Риса, встречался с девчонкой, родственницей Риса. Он вручил мне и ствол, чтобы я, мол, припугнул этого парня, но предупредил, чтобы я ни в коем случае не вздумал из него палить. Просто показать, и все. Вот так дела в те дни делались. Приходишь и суешь под нос ствол. Сейчас стволы не суют, а сразу используют по назначению. В те дни все хотели получить денежки здесь и сейчас. Сегодня все кругом хотят получить с тебя денежки вчера. Кое-кто сегодня сидит на игле, оттого они такие нервные. Крыша у них от наркоты едет. У половины это точно. И у их боссов тоже.

Ну, отправился я в Джерси, поговорил с тем парнем. Посоветовал ему не лезть куда не надо, а подыскать себе кого поближе. Объяснил ему, что к чему. Подробно так объяснил, доходчиво. И сразу же понял, что этот Ромео явно не расположен попусту злить меня, поэтому и пушку совать ему под нос не пришлось. Он сразу понял, что к чему.

Короче, это поручение для Эдди Риса прошло лучше некуда, и мне стали поручать подобные миссии. К примеру, сходить кое-куда и напомнить кое-кому, что, дескать, долги надо отдавать вовремя, и заодно забрать долг. Один раз Тощая Бритва поручил мне смотаться в Атлантик-Сити и доставить оттуда одного малого, который задерживал выплату процентов по долгу. Привез я ему этого малого. На этот раз пришлось и пушку вытащить, без этого он никак не хотел сесть в машину. Он чуть не обоссался, когда я подвез его к заведению Тощей Бритвы. А Бритва просто посмотрел на него и сказал привезти денежки. Парень спросил, а как ему добираться до Атлантик-Сити, ну а Бритва посоветовал сесть на автобус.

Каждый видел, что я вполне со всем этим справлялся, и за мной закрепилась репутация человека, которому можно доверять. То, что я ушел из «Фуд Фэйр», чтоб уберечь того бедолагу от тюряги, очень многих убедило, что я не размазня. За мной закрепилось прозвище Чич – сокращенное от Франческо, как меня, Фрэнка, величали итальянцы. Меня стали приглашать в клуб «Мессина» на углу 10-й улицы и Тэскер-стрит, закрытого заведения только для своих, где тебе подавали лучшую в мире колбасу с перцем. И в картишки там можно было перекинуться. Спокойное, тихое местечко, да вдобавок лучшая колбаса с перцем во всей Южной Филадельфии.

Пару раз, если я случайно встречал Рассела в среду, он отправлял меня домой за моей женой. Он приводил свою жену Кэрри, и мы вчетвером засиживались за ужином в «Вилла ди Рома». Среда была днем, когда ты по вечерам выходил в свет со своей женой, для твоих cumare, или любовниц, тот день был табу. Никто не мог себе позволить в среду вечером показаться на люди со своей cumare. Это было неписаным законом. Мы с Мэри провели немало приятных вечеров по средам вместе с Рассом и Кэрри.

Если никакой работы в профсоюзе не было, ноги вели меня в центр города. Там было приятно, мне нравилось. Я всегда мог посидеть со стаканчиком красного вина. Постепенно время моих отлучек из дома затягивалось, случалось, я не возвращался домой до утра. Воскресные вечера я проводил в «Лэтин Казино», очень веселом ночном клубе в Черри-Хилл, штат Нью-Джерси, где собирались все те, с кем я проводил вечера в будние дни. Там выступал и Фрэнк Синатра, и другие знаменитости. Иногда я брал с собой Мэри, но тамошняя публика была не по ней, да и нанять няню посидеть с детьми – подобную роскошь мы тогда еще просто не могли себе позволить. Мэри не раз ставила свечи в церкви, чтобы я получил постоянную работу. А я… после веселых вечеров в «Никсон боллрум» с Дасти стал залеживаться в постели до полудня, а Мэри с детьми отправлялась к мессе без меня.

Иногда и Расс звонил мне с севера штата и просил подбросить его куда-нибудь. Дела у него были повсюду – от Эндикотта до Буффало в штате Нью-Йорк, от Скрантона до Питсбурга в Пенсильвании, и в Нью-Джерси, и в самом Нью-Йорке. Мне иногда казалось, что он знал, где я, и находил меня. Мне с ним всегда нравилось, и я никогда даже десятицентовика у него не попросил. Я-то понимал, что появление в его компании шло мне только на пользу. И даже не понимал насколько, до одного дня в ноябре 1957 года. Тогда он попросил меня отвезти его в какой-то городишко у самой границы северной части штата Нью-Йорк. Городишко этот назывался Апалачин. Расс сказал мне, что, мол, когда покончит с делами в этом Апалачине, ему надо будет ехать в Эри, штат Пенсильвания, а потом в Буффало, а уже оттуда к себе домой в Кингстон. Я довез его до дома в Апалачине. И посчитал это в порядке вещей.

На следующий день в Апалачине и состоялось это грандиозное событие – всеамериканский сход гангстеров-итальянцев. Вышло так, что полиция арестовала человек пятьдесят гангстеров со всех концов США, и одним из них оказался мой приятель Рассел Буфалино. Эта новость много дней не сходила с первых полос газет. Кричало об этом и телевидение. Оказывается, существовала мафия и ее сети опутывали всю страну. Каждый гангстер контролировал свой участок территории. Теперь до меня дошло, почему Рассел просил меня возить его по разным городам и дожидаться его в машине, пока он решал свои дела в каком-нибудь баре, ресторане или доме. Все сделки заключались с глазу на глаз, и расчет велся наличными, ничего по телефону не обсуждалось, банками тоже никто не пользовался. Рассел Буфалино был фигурой, равной Аль Капоне, а может, и покрупнее. У меня все это никак не укладывалось в голове.

Я прочел все газетные статьи. Кое-кто из этих ребят щеголял в шелковых костюмах, другие были одеты просто, как сам Рассел. Но это были люди, наделенные невиданной властью, и с такими досье, что и представить трудно. И в их досье была не мелочовка вроде оказания сопротивления полиции после рукоприкладства в троллейбусе и не кража мяса в каком-нибудь «Фуд Фэйр». Рассел Буфалино и Анжело Бруно и их партнеры занимались всеми видами преступной деятельности – от убийств, проституции и торговли наркотиками до похищения людей. Им вменялось в вину ростовщичество, подпольные казино и профсоюзный рэкет. И Рассел приезжал в Филадельфию вовсе не ради хлеба с ветчиной и не за вкусными колбасками под острым соусом от Розелли. У него были дела с Анжело Бруно, очень специфические дела.

И Рассел Буфалино был одним из главных боссов мафии, а я – его другом. Меня с ним не раз видели. Я распивал с ним вино. Был знаком с его женой. А он был знаком с моей. Он всегда спрашивал у меня, как мои дети. Мы с ним болтали по-итальянски. Я привозил для него хлеб с ветчиной и колбаски. Он галлонами дарил мне домашнее вино. Я был его шофером. И на ту встречу в Апалачине привез его тоже я.

Но после всей этой газетной шумихи я уже его в центре Филадельфии не встречал и никуда не возил. Как я понял, он избегал появляться на людях. Потом я где-то прочитал о том, что его вроде бы собрались депортировать, поскольку, когда он прибыл с Сицилии в Америку, ему было всего 40 дней от роду. Вся эта юридическая тягомотина по вопросу о депортации Расса Буфалино тянулась аж 15 лет, и все эти годы он оставался под колпаком. В конце концов, когда он проиграл последнюю апелляцию, уже купил билеты и упаковал чемоданы, я порекомендовал ему одного адвоката, который вышел на правительство Италии, сунул кому надо лиры, и Италия отказалась Рассела Буфалино принять. Ничего не поделаешь. Разбираться с ним предстояло Америке. Рассел был очень благодарен мне за эту услугу, но когда я впервые прочел об этом в газете, то и глазам не поверил: неужели это я помог Расселу Буфалино избежать депортации?

В центре Филадельфии похаживали слухи и о том, что именно Расселу принадлежала инициатива созыва этого схода в Апалачине, во избежание гангстерских войн после произошедшего месяцем раньше убийства в Нью-Йорке босса Альберта Анастасиа, контролировавшего порт. Рассел Буфалино, тот самый человек, который починил мой забарахливший грузовик на стоянке в Эндикотте, с каждым днем невероятно разрастался в моих глазах. Очень все походило на то, что ты вдруг совершенно неожиданно свел знакомство с кем-то навроде кинозвезды. И как бы Рассел ни ненавидел всю эту шумиху вокруг своего имени, он был самой настоящей знаменитостью, и на всякого, кто появлялся в его обществе, автоматически падал отблеск его славы.

Потом в один прекрасный день к моему столику подсел тот самый Шептун Ди Тульо и угостил стаканчиком вина. Раньше мне приходилось его видеть, но знаком я с ним не был. С Тощей Бритвой он был однофамильцем, а не родственником. Я знал, что он выбивает для Тощей Бритвы бабки, но покрупнее, чем я со своими друзьями-итальянцами. Он работал на большие рестораны и легальный бизнес, не связывался с мелкотой вроде официанток придорожных закусочных. Шептун предложил мне встретиться в «Мелроуз динер». Туда я и отправился. Людей из центра Филадельфии в «Мелроуз динер» не встретишь, это заведение для публики попроще, забегаловка. Тебе подают добрый кусок яблочного пирога с ванильным сиропом. Усевшись, Шептун спросил меня, не нужно ли мне 10 штук. Я сказал – продолжай».


Глава 10. Окончательно в центре города

«Шептун был одним из низкорослых итальянцев чуть за тридцать, коими в Южной Филадельфии хоть пруд пруди и которые пускаются во все тяжкие. Не тот Шептун, которого примерно тогда же взорвали в машине. Другой Шептун. Того, которого взорвали, я не знал, просто слышал.

В те времена я еще и слыхом не слыхивал о людях чести. Человеком чести можно стать, только пройдя специальный обряд посвящения, после чего ты переходишь в разряд неприкосновенных. Без разрешения свыше тебя никто не замочит. И все вокруг, где бы ты ни появился, выказывают тебе уважение. Ты – часть почетной организации, ее внутреннего круга. Все это распространяется только на итальянцев. Позже я настолько сблизился с Расселом, что стал выше рядового человека чести. Рассел даже сказал мне об этом. Он сказал тогда: «Никто тебя не тронет, потому что ты со мной». До сих пор помню, как он тогда ущипнул меня за щеку, добавив: «Тебе следовало бы родиться итальянцем».

Знай я в ту пору о существовании людей чести, я бы понял, что Шептун и рядом с ними не стоял. Просто ошивался в центре города как мальчик на побегушках. Он всех знал, и опыта жизни в даунтауне у него было побольше, чем у меня. Вечером по воскресеньям он посиживал с Тощей Бритвой и его женушкой в «Лэтин Казино». Теперь после Апалачина я уже знал, что Тощая Бритва был помощником Анжело. То есть номером вторым в Филадельфии.

Из-за совпадения фамилий Шептуну явно хотелось, чтобы его принимали за родственника другого Ди Тульо – Тощей Бритвы. Из кожи вон лез, чтобы повысить свой статус и сойти за человека чести.

Вот только изо рта у него воняло, как из помойки. Он страдал дурным запахом изо рта, могло показаться, что в желудке у него чесночные грядки. И ничто его от этого не избавляло – ни бессчетное количество пластин мятной жвачки, ничто. Так что ему дозволялось общаться с людьми лишь шепотом – никому не хотелось вдыхать этот смрад. Сам Шептун отлично понимал свой изъян и, сидя за столиком с Тощей Бритвой и его женой, редко раскрывал рот.

Слегка закусив, мы все же ушли из «Мелроуз динер» – сидеть с ним чуть ли не вплотную за маленьким столиком было неприятно. Поэтому мы решили пройтись. Шептун объяснил мне, что вложил приличные деньги в бизнес по поставке скатертей в рестораны и отели. Очень много денег, пояснил он, намного больше, чем он брал взаймы раньше. Он поставил все на одну карту, и теперь это могло обернуться провалом.

Поставка скатертей, в принципе, была надежным бизнесом. Фирмы, этим занимавшиеся, поставляли ресторанам и отелям свежие скатерти. Нечто вроде большой прачечной. Они забирали использованные скатерти и возвращали их выстиранными и выглаженными. Дело надежное, как лицензия на печатание денег.

Однако та фирма, в которую Шептун всадил свои деньги, переживала тогда не лучшие времена – ее конкуренты «Кадиллак лайнен сервис» в штате Делавэр из-под носа уводили почти все заказы. Если дело бы пошло так и дальше, Шептуну до гробовой доски не отбить своих денежек. Единственным более-менее надежным источником было мелкое ростовщичество, но и там прибыль запаздывала. И, вполне естественно, Шептун очень тревожился за свой заемный капитал.

Я не понимал, какое место в этой схеме отводилось мне, но терпеливо слушал. Может, он надумал отправить меня в Делавэр и показать там кое-кому пушку? Да, но за подобные услуги по десять тысяч баксов не отваливают. До Делавэра от Филадельфии всего-то чуть больше тридцати миль на юг. А в те времена десять тысяч было как пятьдесят сегодня, если не больше.

И тут он отваливает мне с ходу две тысячи.

– За что деньги? – осведомился я.

– Хочу, чтобы ты взорвал, сжег дотла, короче, сделал бы все, что тебе в голову придет, но этот «Кадиллак лайнен сервис» должен быть вне игры. Вышиби этих ублюдков из седла. И мои люди снова будут иметь заказы, и я смогу вернуть мои денежки. Я хочу, чтобы этот гребаный «Кадиллак лайнен сервис» заткнулся навеки. А не просто умолк на время. Канул бы в Лету. Чтоб о нем вообще забыли. Пусть себе отхватят свою страховку, если у них она есть, наверняка есть – они ведь евреи. И больше ни о чем таком не помышляют.

– Десять кусков, говоришь?

– Не парься. Ты еще получишь восемь, если сумеешь прикрыть их навсегда. Не хочу я, чтобы они месяца через два-три опомнились и по новой встали мне поперек дороги. Плюс потеря десяти кусков.

– А когда я смогу получить остальные восемь?

– А вот это уже от тебя зависит, Чич. Чем серьезнее им навредишь, так навредишь, чтобы они могли забыть о своем бизнесе. Навеки забыть. И чтобы я это точно знал. Хочу, чтобы ты спалил эту их прачечную. Дотла. Ты ведь был на войне и знаешь, как это делается.

– Все это звучит красиво. И по деньгам у меня нет вопросов. Я должен сперва осмотреть это место. И тогда посмотрю, что можно будет сделать.

– Чич, ты ведь был на войне. И я затащил тебя сюда в это гребаное стойло под названием «Мелроуз динер», чтобы не светиться без нужды. Потому что об этом будут знать только ты и я. И больше никто. Понимаешь, о чем я тебе толкую?

– Еще бы.

– И еще – я не хочу, чтобы ты еще кого-нибудь себе в помощники нанимал. Я слышал, что ты умеешь держать язык за зубами. Слышал, что предпочитаешь действовать в одиночку. Много хорошего о твоих делах слышал. Вот поэтому и плачу тебе серьезные бабки. Поверь, я смог бы обтяпать все за пару кусков. Так что ни слова ни Тощей Бритве, и вообще никому ни слова. До конца жизни. Понял меня? Стоит тебе рот раскрыть, и это очень плохо для тебя кончится. Понял?

– Что-то ты разнервничался, Шептун. Не доверяешь мне, так поищи кого-нибудь еще.

– Нет, нет, Чич. Просто у нас с тобой раньше дел не было. Если понадобится что-то обсудить, то только здесь. А в центре города только «привет» и «пока».


В тот вечер я сразу же отправился домой. И отдал Мэри полторы тысячи на детей. Сказал ей, что выиграл в лотерею. Один к шестистам. Она была страшно довольна и знала, что пятихатку я зажал. Мэри этим было не удивить – она привыкла получать от меня деньги, чаще всего неожиданно.

На следующее утро я поехал на «Кадиллак лайнен сервис» осмотреться. Несколько раз объехал вокруг здания, где они располагались. Потом поставил машину на другой стороне улицы, зашел внутрь и осмотрелся. Проблем с проникновением внутрь, судя по всему, не было. В те времена подобные фирмы не обзаводились сигнализацией, да и об охране тогда никто и слыхом не слыхал. Красть там было особенно нечего, так что опасаться было просто некого. Воры на такие фирмы не клюют. Фирма показалась мне довольно крупной, но и деньги мне светили тоже крупные. А не какая-то жалкая пара сотен за то, чтобы смотаться куда-нибудь поблизости и кого-нибудь припугнуть.

Потом я вернулся туда вечером – взглянуть, как все выглядит в темноте. По пути домой я обдумывал детали, а потом стал разрабатывать план, на следующий день я смотался туда еще разок и несколько раз объехал квартал. Я рассчитывал обстряпать все так, чтобы здание сгорело дотла. В этом случае я гарантированно заберу свои восемь тысяч. И сгореть все должно было очень быстро, до приезда пожарных, так что предстояло не поскупиться на керосин.

На следующий день я заглянул во «Френдли лаундж», и Тощая Бритва сказал мне, что некто желает меня видеть в задней комнате. Мы с Бритвой прошли туда – он шел сзади. Я вошел в комнату, а там ни души. Я уже повернулся, собираясь выйти, но Тощая Бритва преградил мне дорогу. Скрестив руки на груди, уставился на меня:

– Какого черта тебя понесло на этот «Кадиллак»?

– Есть возможность срубить капусты, только и всего.

– За что?

– Провернуть одно дельце для одного парня.

– Что за парень?

– А в чем дело?

– Чич, ты мне нравишься. И Анжело ты тоже нравишься, но должен тебе кое-что объяснить. Заметили синий «Форд» – такой, как у тебя – с пенсильванскими номерами. Заметили и верзилу, который из этого «Форда» вышел. И это был ты. Все очень просто. Вот что я хотел тебе сказать. И ты правильно поступил, что не стал отпираться. Анжело хочет видеть тебя прямо сейчас.

Я шел и размышлял: что, черт возьми, все это означает? И в какое дерьмо затащил меня этот чертов Шептун.

Я вошел в «Вилла ди Рома». Анжело сидел там за своим столиком в углу. И кто, вы думаете, сидел рядом с ним? Рассел! Собственной персоной! Тут я понял, что дело очень серьезное. Во что я ввязался? И как из этого выпутаться? Это же те самые могущественные люди, о которых вопили все газеты после инцидента в Апалачине. И теперь они уже не мои друзья! Я понял, что дело нешуточное, а очень и очень серьезное. Все очень походило на заседание военного трибунала. Но трибунал этот разбирает не пустяковые самоволки ради баб, а дела посерьезнее. О дезертирстве, к примеру.

Когда я только начинал похаживать с моими итальянскими приятелями по «Фуд Фэйр» в центр города, я еще ничего не знал. Но после того, что произошло в Апалачине, и после сенатских слушаний, которые транслировали по телевидению на всю Америку, я хорошо понимал, что этих людей мне никак нельзя разочаровывать.

И тут до меня стало доходить, что в ресторане не было ни души, за исключением бармена в первом зале, и мне послышалось, как бармен стал выходить из-за стойки. Каждый звук воспринимался со странной отчетливостью – так бывает при тайной высадке десанта на пустынный берег. Все чувства обострены до предела. С пронзительной ясностью я слышал эти шаги: вот он вышел из-за стойки, потом направился к входным дверям, запер их и вывесил табличку «ЗАКРЫТО». Щелчок замка раздался эхом.

Анжело велел мне сесть.

Я сел в указанное мне кресло.

– Хорошо, так в чем дело? – начал он.

– Я должен был вывести из строя «Кадиллак».

– Для кого?

– Для Шептуна. Того, другого.

– Для Шептуна. Так он же, мать твою, в курсе всего.

– Я просто решил подзаработать.

Я посмотрел на Рассела, тот сидел с непроницаемым лицом.

– Ты знаешь, кому принадлежит «Кадиллак»?

– Да. Каким-то евреям, специализирующимся по прачечным.

– Знаешь, кому принадлежит часть этого «Кадиллака»?

– Нет.

– А я знаю.

– Знаете кому?

– Знаю. Очень хорошо знаю. Она принадлежит мне.

Меня прошиб пот.

– Я этого не знал, мистер Бруно. Вот этого я точно не знал.

– И не удосужился проверить, прежде чем отправляться на дело?

– Я подумал, что Шептун все проверил.

– Он тебе не говорил, что это за евреи?

– Ни слова. Просто сказал, что евреи. Только и всего. Ну, я подумал, что, дескать, это евреи, которые держат прачечные.

– Что еще он тебе говорил?

– Он сказал, чтобы я никому и ничего об этом не говорил. Чтобы я действовал в одиночку. И все.

– На что угодно могу поспорить, что он тебе так и сказал. Чтобы ты был единственным, когда тебя вычислят в Делавэре. Чтобы никого с тобой больше не было.

– Так мне вернуть ему деньги?

– Не беспокойся – ему они больше не понадобятся.

– Я виноват, что не проверил. Больше такого не будет.

– Ты совершил ошибку. Не соверши ее в будущем. И скажи спасибо своему другу. Потому что, если бы не Расс, я бы тянуть с этим не стал. Выдал бы тебя этим евреям. Думаешь, они полные идиоты? Думаешь, не заметили, как ты вертелся вокруг прачечной? И не проверили?

– Я прошу меня простить. Спасибо тебе, Рассел, больше ничего подобного не повторится.

Тогда я колебался – как мне обратиться к Расселу: то ли «мистер Буфалино», то ли как обычно – «Рассел». Я уже и так назвал Анжело «мистер Бруно». А назови я Рассела «мистер Буфалино» – это уж был бы явный перебор.

Кивнув, Рассел негромко произнес:

– Ни о чем не беспокойся. Этот Шептун все время норовит вылезти вперед. Знаю я таких – сплошные амбиции. Хотят все слопать сами, ни с кем не поделиться. Их коробит, если кто-то хоть чуть-чуть приподнялся. Он видел, что ты сидишь со мной в ресторане, пьешь со мной, ешь со мной. Со мной и моей женой. Ему это не нравилось. До жути не нравилось. Ну а теперь разберись с этим как полагается. И не затягивай. И слушайся Анжело – он знает, что делать в таких случаях.

Тут Рассел встал из-за стола, и я услышал, как бармен открыл ему двери и Рассел вышел из ресторана.

Анжело обратился ко мне:

– Кто еще знает об этом, кроме тебя и Шептуна?

– Ни одна живая душа.

– Отлично. Это отлично. Этот гребаный Шептун подставил тебя хуже некуда, мой юный приятель. И теперь твой долг разобраться с ним как положено.

Я кивнул в ответ:

– Что я должен делать?

Наклонившись ко мне, Анжело прошептал:

– Ты должен разобраться с этим до утра. Это твой шанс. Capish[22]?

– Capish, – еще раз кивнув, ответил я.

– Сделай то, что нужно сделать.

Незачем было бежать и записываться в слушатели Пенсильванского университета, чтобы понять, что он имел в виду. Это как офицер приказывает тебе взять парочку немцев в плен и отвести их в наш тыл, а потом «не мешкать» с ними. И ты поступаешь с ними, как тебе велено.

Я связался с Шептуном и назначил ему вечером встречу якобы для того, чтобы обсудить предстоящее дело.

На следующее утро он стал героем первых полос газет. Его обнаружили лежащим на тротуаре. Он был застрелен в упор из пушки 32-го калибра, которую полиция обычно называет дамским пистолетом – он удобнее в обращении, легче, с меньшей, чем даже у 38-го, убойной силой, но если надо, разит наповал. Крохотная дырочка, но в нужном месте. А самое главное – куда меньше шума, чем, скажем, от 45-го. Иногда шум необходим – к примеру, днем, чтобы распугать прохожих, но бывает, что шум совершенно ни к чему – если дело ночью. К чему тревожить мирный сон горожан?

Как утверждали газеты, он пал жертвой неизвестного убийцы. Свидетелей, разумеется, никаких. И теперь, когда он лежал, растянувшись поперек тротуара, деньги ему точно были уже ни к чему. После этого я никак не мог найти «дамский пистолет», тот самый, что Эдди Райс однажды дал мне припугнуть джерсийского Ромео. Видимо, где-то потерялся.

То утро я так и просидел, уставившись в газету. Наверное, долго сидел, точно больше часа. И все думал: «А ведь это мог быть я».

Если бы не Рассел, на месте Шептуна был бы я. Шептун отлично понимал, на что шел. Я ведь ни о каких гангстерах-евреях, владельцах «Кадиллака», не знал. Я считал их просто евреями. А Шептун хотел меня подставить. Мне было уготовано стать тем самым единственным подозрительным типом, кого гангстеры-евреи засекли и немедленно прикончили, выполни я заказ. В итоге Шептун избавился бы от конкурентов, причем почти бесплатно, а гангстеры-евреи – от меня.

А вообще, выгори это дельце или нет, мне в любом случае была уготована печальная участь. И если бы не Рассел, меня просто давным-давно отправили бы в преисподнюю, и некому было бы сейчас сидеть здесь и обсуждать былое. Этому человеку я был обязан жизнью. И отнюдь не в последний раз.

Правила игры Шептун знал назубок. И нарушил их – только и всего.

Когда я в конце концов оторвал задницу от стула и отправился в «Френдли», то сразу заметил, как уважительно отнеслись ко мне сидевшие с Тощей Бритвой. Тощая Бритва поставил мне выпивку. Я пошел в «Вилла ди Рома» доложить Анжело. Он был доволен. Заказал для меня обед и предупредил, чтобы в следующий раз был осмотрительнее. И еще сказал, что Шептун знал, на что шел, и был ненасытным жадюгой.

К нам подсели еще двое. Анжело представил меня Кэппи Хофману и Вуди Вайсману. Это и были те двое евреев, с которыми Анжело держал «Кадиллак». Они были само дружелюбие, оба очень воспитанные и симпатичные. Когда Анжело ушел вместе с ними, я остался посидеть в баре в первом зале. Тот самый бармен, который вчера запирал за мной дверь, не взял с меня ни цента за выпитое мною вино. Даже официантки поняли, что все здесь меня вдруг зауважали, и стали ко мне клеиться. Всем им я отстегнул вполне приличные чаевые.

Вышло так, что за те сутки, пока я встречался с Анжело и Расселом, потом снова с Анжело, потом с Шептуном, я едва не забыл о том, что у меня есть дом, куда не мешало бы захаживать. Иными словами, теперь меня как-то не тянуло домой, не то что прежде.

Стоило мне переступить черту, шагнуть в новое окружение, как время субботних исповедей кончилось. Как и воскресных богослужений, на которые мы ходили с Мэри. Все вдруг одним махом изменилось. Я все глубже и глубже погружался в жизнь даунтауна – центра Филадельфии. Я плохо поступил, что бросил тогда своих дочерей. Это было самой большой ошибкой в жизни. Но, как говорится, бросать жену и детей всегда некстати.

Я снял комнатку неподалеку от заведения Тощей Бритвы и перевез туда свой скарб. Я ходил на работу в местное отделение профсоюза, по-прежнему давал уроки танцев, но все чаще и чаще стал выполнять заказы итальянцев из центра города. Я был в деле. Я стал частью нового окружения».


Глава 11. Джимми

Вне сомнения, кое-кому нынче нелегко оценить и осмыслить взлет и падение Джимми Хоффа, считая от пика его славы и до самой его гибели – эти два десятилетия с середины 50-х по середину 70-х.

Если на пике славы он по праву считался самым выдающимся профсоюзным лидером страны, то как это воспринимается сегодня, когда большинство толком и не знает своих профсоюзных лидеров? Все эти профсоюзные дрязги? Эти бесчестные профсоюзные войны? По части популярности место профсоюзных войн ныне заняли решающие удары мастеров бейсбольного мяча и вопрос о том, сократят ли очередной бейсбольный сезон и кто станет чемпионом США по бейсболу в текущем году. Между тем за два первых послевоенных года, когда Фрэнк Ширан пребывал в поисках постоянной работы и обзавелся семьей, в стране произошло в общей сложности 8000 забастовок, охвативших 48 штатов. То есть в среднем по 160 забастовок в год на один штат США, а кроме того, были и общенациональные забастовки.

Сегодня Джимми Хоффа знают в основном потому, что он стал жертвой дерзкого похищения, самого позорного в истории Америки. И все же за двадцатилетний период не найдется американца, который не знал бы, кто такой Джимми Хоффа, как и того, кто не знал бы, кто такой Тони Сопрано. Подавляющее большинство американцев узнали бы его даже по голосу. С 1955 по 1965 год Джимми Хоффа ничуть не уступал Элвису Пресли по популярности, а с 1965 по 1975 год вполне мог потягаться по этой части с «Битлз».

Скандальную известность Джимми Хоффа обеспечило руководство победной забастовкой «Клубничных мальчиков». Его имя неотделимо от этого акта борьбы за права рабочих. В 1932 году 19-летний Хоффа работал грузчиком – за 32 цента в час разгружал фрукты и овощи на эстакадах фирмы «Крогер фуд компани» в Детройте. По 20 центов из этой суммы разрешалось тратить в кредит в магазинах фирмы «Крогер». Но и эти 32 цента рабочие получали непосредственно за погрузку или разгрузку. Ежедневно к 16.30 они должны были отчитаться о 12-часовой смене, но уходить с эстакады не разрешалось. Если грузовиков под разгрузку или нагрузку не было, грузчикам пребывание на рабочем месте не оплачивалось. Карьера самого известного лидера профсоюзов началась так. В один из нестерпимо жарких дней прибыл груз свежей клубники из Флориды. Хоффа подал сигнал, и его товарищи, которым вскоре дадут прозвище «Клубничные мальчики», отказались перегружать клубнику из Флориды в рефрижераторы. Их требование: признать их профсоюз и выполнить их требования по улучшению условий труда. Требования их включали и гарантированную почасовую оплату четырех часов в день при 12-часовой смене погрузочно-разгрузочных работ на платформе. Из страха потерять груз – день был жаркий – фирма «Крогер» пошла на уступки и приняла требования молодого рабочего Джимми Хоффа по признанию их проф-союза сроком на один год.

Джимми Хоффа, родившийся в День святого Валентина в 1913 году, был на 7 лет старше Фрэнка Ширана. Но детство и молодость обоих пришлись на годы Великой депрессии, то есть период, когда руководство фирм принимало единоличные решения, когда люди в буквальном смысле боролись за выживание, за то, чтобы не умереть с голода. Отец Джимми Хоффа, шахтер по профессии, умер, когда Джимми было 7 лет. Матери пришлось пойти работать на автозавод, чтобы прокормить детей. В возрасте 14 лет Джимми бросил школу и тоже стал работать, чтобы помочь матери.

В тот период (1932 год) победа Джимми Хоффа была событием едва ли не беспрецедентным. В том же 1932 году группа ветеранов Первой мировой войны и их тогдашний статус символизировали бессилие рабочего человека в годы мирового экономического кризиса. В 1932 году тысячи ветеранов войны, уставших от бесконечных обещаний, маршем отправились в Вашингтон и отказались покинуть Эспланаду[20] до тех пор, пока не будут исполнены обещания администрации США и одобренные конгрессом льготы. Президент Эдгар Гувер приказал генералу Дугласу Макартуру разогнать протестовавших, и Макартур, восседая на белом коне, обрушил на ветеранов войны войска, танки и слезоточивый газ, даже не дав им возможность спокойно разойтись. Американские солдаты открыли огонь по бывшим солдатам своей же армии, в результате чего двое ветеранов погибли, а еще несколько получили ранения. И это всего лишь 14 лет спустя после победного завершения кровопролитной «Войны за спасение демократии»!

На следующий год фирма «Крогер» отказалась от переговоров по продлению полномочий профсоюзов. Таким образом, победа Хоффа оказалась краткосрочной. Но благодаря стойкости своих соратников по борьбе – той самой группы грузчиков, прозванных «Клубничными мальчиками», – Хоффа пригласили на работу в детройтское отделение профсоюзов водителей грузовиков. Функции Хоффа заключались в том, чтобы привлекать в профсоюз новых членов, обеспечивая таким образом рост его численности и, соответственно, расширяя возможности влиять на политику хозяев. Детройт был столицей американского автопрома. По мнению же «короля автомобилестроения» Генри Форда, «профсоюзы были наихудшим порождением цивилизации».

Надо сказать, что компании в борьбе с монстром, которым считались профсоюзы, не гнушались ничем. И большой, и малый бизнес нанимал мафию для внесения раскола в ряды профсоюзного движения, финансировал хулиганов и штрейкбрехеров, стремясь сломить волю профсоюзных лидеров.

С момента основания единственным оружием профсоюзов в переговорах с владельцами предприятий стала угроза забастовки. Забастовки же возможны там и тогда, когда достаточно большое число рабочих отказывается выйти на работу. Поскольку в период становления Хоффа как профсоюзного организатора число рабочих мест было невелико, владельцам фирм не составляло труда в любой момент выгнать недовольных за ворота и нанять вместо них куда более покладистых из числа безработных, не состоявших ни в каких профсоюзах. А когда профсоюзы выставляли пикетчиков, стремясь защититься от штрейкбрехеров, владельцы предприятий натравливали на них хулиганье, разгонявшее пикетчиков с помощью грубой силы. Нанятый владельцами сицилийский гангстер Санто Перроне в Детройте поигрывал мускулами. Перроне боролся с забастовщиками с помощью полицейских дубинок – сами же полицейские смотрели на это сквозь пальцы либо в открытую помогали штрейкбрехерам.

Как впоследствии вспоминал Хоффа, «невозможно описать сидячие забастовки, бунты, побоища, происходившие тогда в штате Мичиган, в особенности здесь, в Детройте, если ты, конечно, сам в этом не участвовал». Хоффа признавался, что «в первый год работы в отделении 299 мой череп был постоянной мишенью для ударов – мне минимум шесть раз накладывали швы. Мне в тот год раз десять крепко досталось и от штрейкбрехеров, и от полицейских».

Но, с другой стороны, и сами профсоюзы водителей грузовиков не сидели сложа руки, прибегая, если требовалось, к террористическим методам – взрывам, поджогам, избиениям и даже убийствам. Война шла не только между рабочими и предпринимателями. Нередко она вспыхивала и между соперничавшими профсоюзами, а зачастую даже внутри самого профсоюза. Печально, но преследовались рядовые члены профсоюза, призывавшие к демократизации его структуры.

Альянсы, которые заключал Хоффа с гангстерами по всей стране в годы становления и укрепления его самого и руководимого им профсоюза, ныне представляют собой предмет изучения историков. Однако в 50-е годы его нечистоплотные связи только начинали вылезать наружу.

В мае 1956 года Виктор Ризель, журналист «Нью-Йорк джорнэл американ», специализировавшийся на расследованиях, пригласил на свое радиошоу членов профсоюза «Тимстеры», настроенных против Хоффа. Ризель ополчился против засевших в профсоюзах криминальных элементов. Вскоре после завершения вечерней радиопередачи Ризель вышел из знаменитого манхэттенского ресторана «Линди», расположенного на Бродвее неподалеку от Таймс-сквер. Внезапно к нему приблизился какой-то субъект и плеснул в лицо серной кислотой. В результате журналист ослеп на оба глаза. Вскоре стало очевидным, что за этим нападением стоял один из союзников Джимми Хоффа, рэкетир Джон Диогварди, или Джонни Дио. Дио было предъявлено обвинение в соучастии в тяжком преступлении, но когда непосредственного исполнителя обнаружили убитым, а другие свидетели отказались от сотрудничества с органами следствия, все обвинения с Дио сняли.

Когда ослепший Виктор Ризель появился на телеэкранах и стал призывать к реформированию профсоюзов, страна была настолько возмущена, что сенат потребовал проведения слушаний по вопросу влияния рэкетиров на профсоюзное движение в прямом эфире. Эти слушания вошли в историю как слушания Комиссии Макклеллана, во главе которой стоял сенатор от штата Арканзас Джон Макклеллан. Членами упомянутой Комиссии были будущий кандидат в президенты, сенатор США от штата Аризона Барри Голдуотер и сенатор от штата Массачусетс и будущий президент США Джон Кеннеди. Главным юридическим консультантом Комиссии Макклеллана стал младший брат Джона Кеннеди – Роберт (Бобби). В результате демонстративно непримиримой позиции, которую занял в ходе расследования Роберт Кеннеди, он стал главным врагом Джимми Хоффа.

Джонни Дио воспользовался Пятой поправкой при ответах на все вопросы, включая и вопрос о том, встречался ли он когда-либо с Джимми Хоффа. Работая в профсоюзе, Джимми Хоффа Пятой поправкой воспользоваться не мог, в противном случае ему пришлось бы расстаться с занимаемой должностью. Когда дело дошло до прослушивания записей его телефонных разговоров с Джонни Дио, Хоффа не мог припомнить, чтобы тот оказывал ему какие-то услуги. И вообще он отвечал на все вопросы уклончиво, то ссылаясь на забывчивость, то валяя дурака. Так, на очередной вопрос Бобби Кеннеди о магнитофонных записях он дал такой ответ: «Я мог бы вспомнить то, о чем вы меня спрашиваете, если бы вы помогли мне освежить мои воспоминания, потому что я не жалуюсь на память, однако, к сожалению, именно этого момента припомнить не могу».

Страна была бы возмущена куда больше, услышь она высказывание Джимми Хоффа в узком кругу по поводу нападения на Виктора Ризеля: «Этого сукина сына Ризеля ошпарили кислотой. Жалко, руки ему не ошпарили – нечем было бы строчить на машинке».

Когда Бобби Кеннеди спросил Хоффа, от кого он получил 20 000 долларов наличными для вложения в какое-то предприятие, тот ответил: «От физических лиц». Когда его попросили назвать их, Хоффа заявил: «Я одолжил данную сумму и вот так с ходу не скажу у кого – сейчас не помню, но я затребовал записи моих долгов, они у меня, и все деньги, которые одолжил за этот период времени, пошли на это предприятие».

Вот вам и объяснение.

Бобби Кеннеди назвал Джимми Хоффа «самым могущественным после президента человеком в стране».

Хоффа стал знаменитостью в 50-х годах отчасти благодаря имиджу эдакого «крутого» парня, охотно тиражировавшемуся телевидением. Он был визуальным воплощением антиистеблишмента, причем еще задолго до появления этого понятия. Если мыслить современными категориями, ближе всего к образу Хоффа подбирается лидер группы хеви-металлистов. А вообще ныне просто нет в наличии фигур, способных, бросив вызов и предпринимательской элите, и правительству, с такой гордостью отстаивать права рабочего класса, как Джимми Хоффа.

Когда в октябре 1957 года, то есть за месяц до встречи в Апалачине, Джимми Хоффа стал президентом «Международного братства водителей», телевидение пребывало еще в полудетском возрасте. Тем не менее он был частым гостем на ток-шоу, в частности на «Встрече с прессой». Где бы он ни появлялся, в лицо ему сразу же тыкали десятками микрофонов, ну а если Джимми Хоффа созывал пресс-конференцию, на нее рвались корреспонденты всех ведущих мировых СМИ.

Две основные доктрины определяли его действия, и он постоянно подтверждал их словом и делом. Первой доктриной были «цели», второй – «средства». Его «целями» было его отношение к рабочему классу. Хоффа не раз повторял, что его философия проста: «рабочего человека в Америке постоянно обирают». «Средства», его доктрину номер два, можно выразить в одной реплике, адресованной Бобби Кеннеди на какой-то вечеринке в узком кругу, где оба оказались случайно: «Я поступаю с другими так же, как и они со мной. Только похуже». Если в двух словах, то Джимми Хоффа был убежден, что «средства» для облегчения участи рабочего человека Америки (чем и занимался его профсоюз) могут быть любыми, если они обеспечивают достижение цели или способствуют ей.

Его популярность на посту главы профсоюзов отражала готовность простых рабочих пожинать вполне материальные результаты – увеличение заработной платы, предоставление отпусков, домов отдыха, охрану здоровья. Как Хоффа заявил Джонни Дио в ходе одного из записанных на магнитофон телефонных разговоров, о которых он «не помнил», «…обращайтесь с ними как подобает, и у вас не будет проблем».

Многие разделяли подходы Джимми Хоффа, касавшиеся улучшения жизни американских рабочих и их семей, но отнюдь не все обладали необходимыми на то ресурсами. Хоффа этими ресурсами обладал. Его ярый сторонник Фрэнк Ширан говорил, что «Джимми Хоффа опережал время, если это касалось рабочих». Два момента определяли его жизнь и деятельность: профсоюз и семья. Трудно поверить, но его жена, дочь и сын стояли на первом месте, а профсоюз лишь на втором. По мнению Джимми, профсоюзы должны были помогать не только своим членам, но и их семьям. Сейчас все вокруг рассуждают о семейных ценностях. А Джимми говорил о них уже тогда. Вот из этих двух моментов и складывалась его жизнь».

В приливе энтузиазма Джимми Хоффа однажды заявил Фрэнку Ширану: «Если у тебя что-то появилось, так это потому, что какой-нибудь шоферюга доставил тебе это на своем грузовике. И никогда об этом не забывай. Вот и весь секрет». Под тем, что «появилось», подразумевались еда, одежда, лекарства, стройматериалы, мазут для домашнего обогревателя, короче, все на свете. И любая общенациональная забастовка дальнобойщиков способна была в одночасье парализовать целую страну, обречь ее на голод. Именно поэтому Бобби Кеннеди охарактеризовал возглавляемый Хоффа профсоюз дальнобойщиков «самым мощным и могущественным государственным институтом страны, не считая правительства… и то, как мистер Хоффа руководил им, означало заговор сил зла». Сенатор Джон Макклеллан зашел еще дальше – окрестил «руководимый Хоффа профсоюз дальнобойщиков» «сверхдержавой внутри Америки – властью, не подконтрольной ни народу, ни правительству».

Начиная с 1957 года, когда его предшественник и наставник Дэйв Бек отправился за решетку по обвинению в присвоении 370 000 долларов – профсоюзных средств – в целях финансирования, в том числе строительства дома для своего сына, вся полнота власти перешла к Джимми Хоффа. Вероятно, справедливо утверждение о том, что безграничная власть разлагает. Если так, то Джимми Хоффа не очень-то совестился по поводу криминального прошлого лиц, с помощью которых он добивался поставленных целей.

Во время одного из телеинтервью Хоффа заявил следующее: «Если уж говорить о бандитах и гангстерах, первые, кто их использует, – работодатели. Работодатель не прочь воспользоваться услугами тех, кто не в ладу с законом, кто не погнушается применить силу, если потребуется. А если ты занялся тем, что пытаешься организовать неорганизованных, выстроить профсоюз, ты вынужден быть невосприимчивым ко многому».

«Невосприимчивость» Хоффа состояла в заключении альянсов с самыми могущественными мафиози, имена которых обрели известность лишь незадолго до описываемых событий после знаменательной встречи в Апалачине, теми, кто раскроил Америку на 24 подконтрольных «семьям» территории. Состав семей: боссы (крестные отцы) – эквивалент генералитета; андербоссы и консильери (советники) – высшее командование; капо – капитаны и солдаты, получавшие приказы сверху. Были и так называемые «соучастники» вроде Фрэнка Ширана, хоть и обладавшие определенным мафиозным статусом, но все же не допускавшиеся в семьи.

Не приходится сомневаться, и тому есть не одно документальное подтверждение, что Хоффа в полной мере осознавал, что подавляющее большинство тех, к кому он был «невосприимчив», действовали явно вразрез с проповедуемыми им идеалами. Джонни Дио, к примеру, владел и управлял магазином рабочей одежды, сотрудники которого не входили ни в один профсоюз. Многие из этих темных фигур расценивали профсоюз как одно из средств, позволявших совершать еще больше преступлений, как инструмент личного обогащения и обретения еще большего могущества.

А Хоффа тем временем неустанно повторял в своих речах перед своими братьями по классу: «Все эти рассуждения о рэкетирах не больше, чем прикрытие стремления вновь отбросить вас в те времена, когда любого можно было вышвырнуть за ненадобностью на свалку, как отслуживший свой век грузовик».

С другой стороны, в своей книге «Внутренний враг» Бобби Кеннеди описывал свои наблюдения того периода, когда он исполнял обязанности главного юридического консультанта Комиссии Макклеллана по расследованию деятельности профсоюзов и организованной преступности. Он писал: «Мы допросили самых известных и могущественных гангстеров и рэкетиров. Но не было группировки, которая лучше бы подходила под прототип Аль Капоне и его преступного синдиката, чем Джимми Хоффа и кое-кто из его высокопоставленных заместителей в профсоюзе и вне его».

Киностудия «XX век Фокс» заказала по книге Бобби Кеннеди сценарий. Бад Шулберг, сценарист известного фильма «В порту», даже написал его, но киностудия отказалась снимать фильм. Потом интерес проявила другая киностудия – «Коламбия пикчерс», – но и она в конце концов на экранизацию не решилась. Бад Шулберг в предисловии к опубликованной в 1972 году книге о Хоффа, написанной Уолтером Шериданом, главным заместителем Бобби Кеннеди, объяснил, почему обе студии ответили отказом: «К новому главе «XX век Фокс» прямо в кабинет ввалился громила от профсоюза и предупредил, что если, мол, фильм будет снят, то ни один водитель не станет развозить ленты по кинотеатрам. А если им все же удастся как-то решить этот вопрос, то зрители все равно разбегутся – кинозалы закидают бомбочками со зловонным газом».

Угроза в адрес «XX век Фокс» была продублирована и предупреждением студии «Коламбия пикчерс», переданном от профсоюза дальнобойщиков адвокатом Биллом Буфалино. Вот что об этом писал Бад Шулберг: «Будничным тоном говорилось, что студия «XX век Фокс» благоразумно отказалась от создания фильма, когда ее предупредили о возможных последствиях, и он [24] не сомневается, что и «Коламбия пикчерс» мудро последует ее примеру».


Глава 12. «Я слышал, ты красишь дома»

«Моя беспокойная полоса не кончилась. И, кажется, всю жизнь, пока я еще мог хорошо ходить на своих двоих, во мне не умирала цыганщина.

Работа в помещении профсоюза не требовала ежедневного присутствия и в любой день давала мне свободу быть там, где нужно. В те дни, когда у меня была подработка в центре города, я просто не ехал в профсоюз за грузовиком. Понемногу, по мере того как моя репутация упрочилась, я все чаще выполнял случайные поручения в центре города. Мне хватало на себя, и я заезжал и оставлял деньги Мэри и девочкам, в зависимости от того, сколько у меня было на этой неделе. За все дела в центре я получал наличными – даже в танцевальных залах мне платили наличными.

Однако, если я брал грузовик на день, никаких наличных не было. Невозможно воровать, если грузовик у тебя всего на один день. Нужно больше дня, чтобы создать систему, например, как с «Фуд Фэйр». Таким образом, я отправлялся в центр города и болтался в баре как бы ради подработки.

Я постигал азы у Тощей Бритвы и многих его людей. Вроде как они – ветераны, закаленные в боях на передовой, а я – рекрут, только что получивший форму. В глазах людей я оказался ближе к Анжело и его людям, чем к Расселу. Но предан я был Расселу. Просто видели меня больше с Анжело и его людьми, потому что они были в центре города, а Рассел в основном на севере штата. Анжело говорил, что одалживал меня Расселу, но на самом деле все было наоборот. Это Рассел одалживал меня Анжело. Рассел считал, что мне будет полезно пройти обучение и заслужить репутацию в центре города с людьми Анжело. Как-то раз Рассел назвал меня «своим ирландцем», и все в центре стали звать меня Ирландец, а не Чич.

После дела Шептуна я все время имел при себе ствол. Если я ехал в машине, он всегда лежал в бардачке. Однажды ночью, около двух часов, возвращаясь домой из «Никсон боллрум», я остановился на красный на темном углу Спринг-Гарден-стрит; уличный фонарь там был разбит. Я был один, и стекло у меня было опущено. Подошел молодой чернокожий и сунул мне под нос ствол. Я подумал, что, скорей всего, он и сломал уличный фонарь на углу, разбив лампочку. Это был его угол. И у него явно был сообщник, прятавшийся неподалеку и готовый ему помочь, и без оружия при себе. Тот, со стволом, потребовал у меня кошелек. Я ему сказал: «Конечно, но он в бардачке». Я сказал ему «успокойся» и «не делай ничего опрометчивого, молодой человек». Я потянулся к бардачку и взял свой курносый 38-й, который бандит никак не мог видеть, потому что мои широкие плечи закрывали обзор. И затем, когда я к нему повернулся, он ничего не мог видеть из-за моей большой руки и потому, что я двигался стремительно, как хвост того кенгуру. Он протянул пустую ладонь, как он думал, за кошельком. Я выстрелил ему в коленную чашечку, а поскольку он не отставал, я выстрелил ему в другую коленную чашечку. Когда я оторвался, то увидел в зеркале заднего вида, как он катался по улице, а его приятель бежал прямо по Спринг-Гарден-стрит. Что-то мне подсказывало, что его приятель бежал не за подмогой и не за подкреплением. И что-то мне подсказывало, что тот, катавшийся по земле, не побежит больше никогда. С этого момента каждый раз, делая шаг, он будет ощущать то, что осталось от его коленных чашечек, и вспоминать обо мне.

Но потом я от греха подальше избавился от этого 38-го. Если держать ствол в автомобиле или дома, то лучше совершенно новый, из которого ни разу не стреляли. Так он за собой ничего не потянет. Со старым никогда не известно, не был ли он когда-нибудь в деле, о котором ты даже не подозреваешь. Поэтому я всегда рекомендую покупать совершенно новый ствол, из коробки.

Я потихоньку набирался опыта в ростовщичестве, давая все большие суммы. Люди знали, где меня найти, и приходили сами. Мне больше не требовался грузовик, чтобы объезжать клиентов. Подошли к концу дни десятидолларовых ссуд официанткам из закусочных «Уайт Тауэр».

У меня был один парень, которому я дал денег и который от меня бегал. Я нигде не мог его найти. Не то что навара, вообще ничего. Однажды вечером во «Френдли» один из ребят сказал мне, что парня, которого я искал, видели в баре Гарри «Горбуна» Риккобене. Когда я нашел его в баре Гарри за игрой в карты, он сказал мне, что у него умерла мать и что на похороны ушли все деньги, которые он копил, чтобы отдать мне. Я посочувствовал парню, вернулся во «Френдли» и сказал Тощей Бритве, что нашел парня у Гарри. Тощая Бритва спросил: «Ты получил хоть часть своих денег?» Я сказал: «Пока нет». Тут Тощая Бритва говорит: «Молчи. Дай догадаюсь. У него умерла мать». Я говорю: «Да, бедный парень. Думаю, ты слышал». Тощая Бритва говорит: «За десять лет его чертова мать умирала не меньше десятка раз».

Я почувствовал, что меня надурили из-за того, что я был новичком. Представьте парня, прикрывающегося смертью матери. Поэтому я вернулся к Гарри и сказал этому паразиту встать из-за карточного стола. Он был с меня ростом, но поздоровей меня. Он с готовностью встал и ударил меня, я ответил. Я уложил его, и он опрокинул карточный стол и стулья. Он встал со стулом в руке, я вырвал его и запустил в него, избил в кровавое месиво и оставил лежать на полу в бессознательном состоянии.

Внезапно вошел Гарри, огляделся и взбеленился. Он был горбуном, но помимо этого, крутым мужиком и человеком чести, занимавшим при Анжело высокое положение. Он стал орать, что я разворотил его бар, загадил кровью парня танцпол. Я сказал ему, что заплачу за ущерб. Он сказал, что не в этом дело, а в том, что я посмел выказать ему неуважение, разгромив его бар. Мне следовало вывести парня на улицу и разобраться с ним там. А не в баре. Я не слишком хорошо знал Гарри, но сказал ему, что парень меня надул. Я сказал, что парень взял у меня в долг и не платил даже проценты. Гарри сказал: «У этой задницы не хватило ума выйти на улицу и занять еще денег?» – «Он уже должен всем», – сказал я. «Я этого не знал, когда ему одалживал». После чего Гарри Горбун подошел к лежащему на полу парню, схватил его за волосы и начал бить по лицу уже за себя.

Меж тем, когда я зашел в его бар, Тощая Бритва начал втирать мне, что хватит мне просто ездить на грузовике. Бритва сказал: «Хрен, почему ты ничего не делаешь? Ты должен что-то делать». Он сказал, что они должны найти мне занятие. Я не должен просто ездить. Я должен начать карабкаться вверх. Я должен быть с большими шишками. Он повторил это несколько раз. Однажды я сказал ему, что мне нравится фильм «В порту». Я сказал, что не против начать работу в каком-нибудь профсоюзе. Мне нравились организаторы, такие, как Джоуи Макгрил и переговорщики, работающие с жалобами ради улучшения положения водителей в моем профсоюзе – «Братстве». Тощая Бритва, должно быть, поговорил с Анжело, а Анжело, должно быть, поговорил с Расселом. Вскоре Рассел, когда мы сели и окунули хлеб в вино, тоже стал мне намекать. Рассел начал говорить нечто вроде: «Дорогой мой Ирландец, не вечно же тебе кататься на грузовике».

Потом другой парень получил украденные украшения и не отдал деньги. Идя на такое, знают, что добром не кончится. Но многие из этих людей просто не способны не врать или быть честными и жить достойно. Кидать для них вроде привычки, как жевательная резинка. У кого-то из них проблемы с алкоголем или азартными играми, мутящие им разум. Не знаю, почему он так поступил, не знаю, в чем была его проблема. Знаю только, что проблема у него была.

Мне велели его предупредить. Знаю, что некоторые другие люди тоже пытались ему сказать, что это такое. Но он рассказывал всем другую историю. Центровые попросили меня держаться к нему поближе. И я стал с ним тусить. Однажды вечером мы посидели в «Хаверфорд дайнер» на углу 63-й и Харрисон. В 8.30 я ушел, а он остался ждать другого своего знакомого.

Позже той ночью этого раздолбая застрелили в его собственном подвале из «Магнума». Я жил тогда на Сити Лейн авеню; приехали полицейские, вломились и увезли меня на допрос. В то время они имели на это право, до того как Верховный суд изменил закон. Теперь они берут всех этих ненормальных, которые убили своих жен или подруг, и даже не вправе спросить, как их зовут. Нас они хватали при первом подозрении. Сажали и засыпали вопросами из всех углов допросного кабинета. Устраивали настоящий допрос с пристрастием.

Они нашли у меня в квартире такой же «Магнум», но из него ни разу не стреляли, о чем я им сказал. У них был свидетель из «Хаверфорда», и он показал, что, сидя с тем парнем, которого убили, я несколько раз громко спрашивал официантку, который час. Они сказали, что я спросил ее еще раз незадолго до ухода в 8.30.

По их словам, так я пытался с помощью официантки устроить себе алиби, чтобы никто не сказал, что я был с тем парнем позже, когда его замочили. Они стали говорить мне, что обнаружили отпечатки моих пальцев на перилах лестницы, ведущей в тот подвал. Я сказал им, что накануне заходил к нему взять детскую кроватку, которую он мне одолжил, и мои отпечатки могут быть по всему подвалу, поскольку кроватка стояла в подвале. Хорошо, что я с ним дружил, в противном случае эти отпечатки стали бы уликой против меня. Они спросили меня, не желаю ли я им ничего рассказать, снять камень с души, я сказал им: «На моей душе нет камня, потому что я ничего не делал». Они попросили меня пройти проверку на детекторе лжи, а я напомнил им, что не пальцем деланный, и очень почтительно сказал, что они могут сами пройти проверку на детекторе лжи, которая поможет им вернуть украденные ценности, нередко исчезавшие в те дни прямо в полиции.

Постигнув азы, я понял, почему у боссов и капо немало веских причин подослать тебя замочить твоего хорошего друга. Главное – стрелок сможет к тебе подойти, когда ты один. Кроме того, если обнаружат улики против стрелка, а он твой друг, можно легко объяснить, как они оказались в твоем доме, в машине или на твоем теле.

Взять, к примеру, волосы Джимми Хоффа, которые нашли в машине. Джимми дружил с Тони Джакалоне и его семьей. Волосы Джимми легко могли попасть на одежду одного из Джакалоне. Потом с одежды одного из Джакалоне волосы могли попасть в автомобиль малыша Джакалоне. Или сам Джимми мог сидеть в машине раньше. Или они могли попасть в машину с одежды Чаки О’Брайена. Возможен миллион объяснений помимо того, что Джимми Хоффа куда-то везли в этом автомобиле именно в тот день.

Так или иначе, накануне я был в доме того парня, чтобы забрать кроватку. Копы решили, что я приезжал специально, чтобы, так сказать, заранее осмотреться в том самом подвале, где обнаружили тело, возможно, оставить в том подвале открытыми окно или дверь. Но обвинения они так никому и не предъявили, хотя и страшно хотели повесить это дело на меня.

Если спустить парню обман с украденными ювелирными украшениями, никто не скажет, на что он еще способен. И неизвестно, что он расскажет, если на него надавят. Он уже наполовину крыса. Если вы хотите жить в порядочном обществе, это смахивает на измену. За измену казнит даже государство. Это серьезная ошибка, особенно если у вас, как у того парня, куча возможностей сделать все как надо. Есть определенные правила, которые надо соблюдать, вот что это такое.

К этому времени я стал важной частью нового окружения и как друг Рассела и Анжело пользовался большим уважением. Знаю, это кружило мне голову. Поскольку мы были католиками, мы с Мэри не разводились, но разъехались, и я жил как хотел.

Через улицу от «Никсон боллрум» был ресторан «Голден Лантерн». Работали там 44 официантки, и за лето со Дня поминовения[25] до Дня труда[26] я переспал с 39 из них. «Египтяночка» и «Русалка Нила» были хорошими наставницами, и я пользовался большим успехом у женщин. Должно быть, среди них распространилась слава о моих подвигах, и каждая из них хотела со мной переспать. Женщины находили меня привлекательным, и это чувство мне нравилось. Я был один. Но все почему? Эгоизм, и ничего больше. Любви никакой не было. Просто много выпивки и много эгоизма. И то и другое тебя убьет.

Они дали мне работу в ночном клубе под названием «Данте Инферно». Принадлежал он парню по имени Джек Лопинсон, но Лопинсон был должен за него много денег акуле по имени Джозеф Малито, который там ошивался. Моя работа заключалась в том, чтобы следить за деньгами Лопинсона и Малито (фактически владельца), чтобы убедиться, что деньги шли в кассу, а не в карманы барменов, и приструнивать клиентов, если кто-то из них перейдет грань дозволенного.

Горластый организатор из 107-го отделения «Братства» Джей Фален, один из людей Джоуи Макгрила, приходил и накачивался, и мне пришлось сказать барменам, чтобы не обслуживали его, когда он напьется. В один из вечеров Фален вытащил пистолет и наставил на другого клиента, а я подошел и вырубил его. Подняв с пола, я вышвырнул его на улицу и сказал, чтобы он больше не возвращался. Вход ему был закрыт навсегда, и так продолжалось до тех пор, пока я работал в «Данте Инферно».

Всякий раз при мысли о словах Тощей Бритвы, что они что-то для меня делают, меня все больше и больше тяготили такие люди, как Фален, и такие обязанности, как в «Данте Инферно». Вроде и хорошо, что я избавлен от ежедневной рутины, но все это сильно смахивало на армию, с ее вечной спешкой и ожиданием, томительной скукой между боями. Я все чаще думал о работе в профсоюзе со стабильной зарплатой и продвижением по службе. Там я, несомненно, смог бы каждую неделю давать Мэри больше денег или хотя бы четко определенную сумму, а не то густо, то пусто, не торчал бы все время в барах и пил бы, может, поменьше.

Когда Рассел заговорил, что не вечно же мне водить грузовик, я начал откровенно говорить ему, что хотел бы работать в профсоюзе. Он сказал: «Тогда почему ты туда не устроишься?»

Я сказал: «Я уже справлялся у Джоуи Макгрила, для которого продаю футбольную лотерею. Он – организатор «Братства дальнобойщиков» из 107-го. Макгрил ответил мне, что у них вакансий нет. Я сказал ему, что есть организатор, которого я выгнал из «Данте», – от него можно избавиться, Макгрил сказал мне, что это не имеет значения. У них другие ребята на очереди. Он сказал, ты должен знать кого-то из шишек. Ребе, который бы поддержал и ручался за тебя. Единственный, кого я знал, кроме Макгрила, мой собственный профсоюзный уполномоченный, и у него нет никакого авторитета, чтобы пробить мне дорогу. Он сам еще должен расти. Стать организатором».

Рассел привел какую-то сицилийскую пословицу о буре, которую можно перевести примерно так: «Никто не знает, как все сложится. Погода в руках Господа».

Однажды днем перед работой в «Данте» я зашел во «Френдли». Тощая Бритва сказал мне: «Сегодня вечером придет Рассел, и он хочет, чтобы ты был здесь к 8.00. Ему позвонит парень. Он хочет, чтобы ты кое с кем поговорил». Я не знал, чего хотел Рассел или с кем он хотел, чтобы я поговорил, но я понял подсказку.

Я вернулся в бар к 7.30, и Рассел был на улице, разговаривал с людьми. Он сказал мне заходить и выйти за ним, когда ему позвонят. Ровно в 8.00 в баре зазвонил телефон, и Тощая Бритва поднял трубку. Я встал из-за стола и пошел за Рассом, но Расс уже входил, он услышал звонок с улицы. Я сел за столик у телефона. Тощая Бритва сказал человеку на том конце провода: «Как вы поживаете? Хорошо. А семья? Да, у нас все хорошо. Постучим по дереву. О да, Анжело отлично. На прошлой неделе он ходил к врачу. Он в полном здравии. Снова постучим по дереву. Позвольте, я передам трубку Макги. Вы должны беречь себя, слышите». Бритва передал трубку Рассу.

Расс взял трубку, но ничего не сказал. Он взял телефон и сел за мой стол. Он положил на стол конверт.

– У меня есть друг, о котором я тебе рассказывал. Он сидит рядом со мной. Он хороший член профсоюза. Я хочу, чтобы он встретился с его президентом. Скажи, что ты о нем думаешь. – Рассел повернул голову и сказал мне: – Поздоровайся с Джимми Хоффа.

И Расс протянул мне трубку.

Я взял трубку и подумал: «Представляешь? Сам Джимми Хоффа звонит поговорить со мной».

– Здравствуйте, – сказал я. – Рад с вами познакомиться.

Джимми Хоффа даже не поздоровался. Сразу перешел к делу. И первое, что сказал мне Джимми Хоффа, было:

– Я слышал, ты красишь дома.

– Д-д-да, я и по плотницкому делу могу.

Я смутился из-за своего заикания.

– Это я хотел услышать. Я понимаю, ты – мой брат.

– Верно.

Я старался говорить коротко, предложениями из пары слов.

– Местное отделение 107. С 1947 года.

– Наш друг очень хорошо о тебе отзывался.

– Спасибо.

– А ему непросто угодить.

– Я стараюсь, – сказал я.

– Самое лучшее и самое главное в рабочем движении, без чего оно не сможет обойтись, не сможет вести борьбу и вообще перестанет существовать, – это солидарность. Крупный бизнес атакует и наступает: финансирует раскольнические группы, цель которых – развалить профсоюз. Прямо сейчас, пока мы говорим, большой бизнес стоит за агрессивной тактикой некоторых профсоюзов АФТ-КПП[27], которые пытаются увести у нас наши местные отделения прямо здесь, у меня дома, в Детройте и в других местах. Большой бизнес сейчас действует заодно с правительством, на каждом шагу чиня нам препятствия, обливая грязью перед народом и нашими членами, чтобы посеять семена инакомыслия в то самое время, когда нам необходима солидарность. Солидарность необходима нам как никогда в истории, и не только в истории нашего профсоюза, но и в истории всей борьбы рабочего человека в Америке. Ты хочешь участвовать в этой борьбе?

– Да, хочу.

– Хочешь быть частью этой истории?

– Да, хочу.

– Сможешь приступить прямо завтра в Детройте?

– Смогу.

– Приезжай в 299-е отделение и доложи Биллу Изабелу и Сэму Портвайну. Они в «Братстве» отвечают за связи с общественностью.

Он повесил трубку, и я подумал: боже, да он оратор. На минуту мне показалось, что я слышал Паттона.

– Расс, – сказал я, – это было неожиданно. Не думал, что так скоро Рождество, и точно знаю, что сегодня не мой день рождения.

– Не беспокойся: ты нужен ему не меньше, чем он тебе. Мне не хочется тебя терять. Надеюсь, он не задержит тебя в Детройте надолго.

– Да, верно. Я сказал ему, что завтра буду в Детройте. Лучше мне выезжать прямо сейчас.

– Не спеши, – сказал Расс и вручил мне конверт, который положил на стол, когда сел. – Давай открывай.

В нем был билет на самолет до Детройта и пачка стодолларовых банкнот.

Внезапно я рассмеялся. Я просто сидел и смеялся.

– Что сказать, – произнес я. – Для меня в жизни никто ничего подобного не делал. Я этого никогда не забуду.

– Ирландец, ты это заслужил. Никто тебе ничего не дает. Ты это заработал. Иди поешь и встреться с Анжело.

– А как с «Данте»? – спросил я. – Сегодня я должен работать.

– Бритва об этом уже позаботился. Тебе найдут подмену, пока ты не вернешься из Детройта. И не вздумай заказывать такси до аэропорта. Утром Анжело пошлет кого-то тебя отвезти. К Джимми Хоффа лучше не опаздывать. Он ненавидит непунктуальность еще больше, чем я.

Я рассмеялся снова. Боюсь, Расс подумал, что я спятил. Но мне было очень смешно. Не знаю почему. Наверное, меня смущало то, насколько старик обо мне заботился».


Глава 13. У них не найдется такого большого парашюта

Когда Фрэнк Ширан нанимался на работу по междугороднему телефону, для Джимми Хоффа начался период свершений и дурной славы. В середине и конце 50-х Джимми Хоффа силой и хитростью продрался сквозь слушания в Комитете Макклеллана. Стал президентом «Международного братства». Против него выдвинули несколько уголовных обвинений.

И что еще важнее для будущего Хоффа и рядовых членов профсоюза, в 1955 году Джимми создал пенсионный фонд, в который работодатели регулярно отчисляли пенсионные взносы за своих сотрудников – членов «Братства». До создания Пенсионного фонда Центральных штатов многие дальнобойщики, уходя на пенсию, просто лишались соцобеспечения.

«Джимми умел пользоваться своим темпераментом. В ту пору, когда он учреждал этот пенсионный фонд, меня с ним рядом не было, но Билл Изабел рассказал, как он взрывался на встречах с автотранспортными кампаниями. Он угрожал им всем. Он хотел фонд, он хотел учредить фонд по-своему и хотел контролировать фонд. Он хотел, чтобы после учреждения деньги из фонда могли занимать люди, чьи кандидатуры он бы одобрил. Не поймите неправильно, управляющие фондом, скажем, начисляли по кредитам проценты, и кредиты были вложением денег фонда. Кредиты давались под залог и все такое. Но Джимми делал это так, как хотел он. Мог давать деньги определенным людям. На первых порах фонд все время рос, потому что страхуемые еще не уходили на пенсию, а компании постоянно вносили в фонд деньги за каждый отработанный водителем час. К тому времени, когда я пришел, в фонде было около 200 миллионов долларов. К моменту моего ухода на пенсию – миллиард. Нет нужды говорить, сколько навара дают такие деньги».

Организованный Хоффа пенсионный фонд «Братства» почти сразу же стал источником займов для общенационального преступного синдиката, известного широкой публике как «Коза Ностра». Благодаря собственному частному банку эта преступная монополия росла и процветала.

Финансируемые «Братством» предприятия, в особенности строительство казино в Гаване и Лас-Вегасе, стали воплощением мечты крестных отцов-предпринимателей. Пределов не было, а будущее сулило еще больше. В момент исчезновения Джимми Хоффа в 1975 году азартные игры собирались легализовать в Атлантик-Сити.

«Джимми получал на руки деньги за посредничество в предоставлении займа. Брал из-под полы за одобрение кредита. Джимми помогал некоторым друзьям, таким, как Рассел Буфалино, или босс Нового Орлеана Карлос Марчелло, или босс Флориды Санто Траффиканте, или Сэм Момо Джанкана из Чикаго, или Тони Провенцано из Нью-Джерси, или своему старому другу Джонни Дио из Нью-Йорка. Они приводили клиентов. Боссы брали с клиентов по 10 процентов за кредит и делили этот процент с Джимми. Джимми заключал много сделок с нашими друзьями, но всегда на своих условиях. Этот пенсионный фонд был курицей, несшей золотые яйца. Джимми дружил с Редом Дорфманом из чикагской братвы. В 1939 году Ред возглавил профсоюз чикагских мусорщиков, когда замочили его президента. Говорят, помощником Реда в профсоюзе был Джек Руби. Тот самый Джек Руби, который замочил Ли Харви Освальда. Ред был связан с боссом Руби Сэмом Момо Джанканой и Джоуи Глимко и прочими чикагскими итальянцами. Плюс Ред был большой фигурой на Восточном побережье наряду с такими людьми, как Джонни Дио.

У Реда был пасынок Аллен Дорфман. Джимми назначил Реда и Аллена отвечать за профсоюзные страховые полисы, а потом поставил Аллена следить за кредитами пенсионного фонда. Аллен был героем войны на Тихом океане. Он был крутым евреем, морским пехотинцем. И он был стойким. В ходе тех слушаний в конгрессе Аллен и Ред воспользовались Пятой поправкой в общей сложности 135 раз. Аллен Дорфман сам был очень уважаемым человеком. Аллен собирал и делил с Джимми проценты – небольшие, мизер. Джимми всегда жил не бедно, но скромно. В сравнении с Беком и теми, кто пришел после Джимми, можно сказать, Джимми унес домой разве что печати компании».

Все же у Джимми Хоффа было как минимум два небольших деловых секрета, которые стали для него источником волнений. В обоих этих тайных предприятиях деловым партнером Хоффа был его близкий союзник Оуэн Берт Бреннан. Бреннан был председателем местного детройтского отделения «Братства», а его досье украшали аресты за насильственные преступления, среди которых было четыре случая подрыва грузовиков и зданий компании. Бреннан называл Джимми «своими мозгами».

Хоффа и Бреннан учредили компанию по перевозке автомобилей под названием «Тест Флит». «Мозги» и партнер зарегистрировали компанию на девичьи фамилии своих жен. У предприятия «Тест Флит» был всего один контракт. Заключен он был с перевозчиком автомобилей «Кадиллак», у которого возникли профсоюзные проблемы с независимыми частниками – водителями автовозов, входящими в «Братство». Эта группа дальнобойщиков «Братства» устроила несанкционированную стихийную забастовку. Возмущенный подобным нарушением профсоюзного единства, Джимми Хоффа приказал им вернуться к работе. Затем с благословения Хоффа автоперевозчик «Кадиллаков» разорвал контракт с независимыми членами «Братства», работавшими на частных автовозах, лишив многих из них работы, и передал подряд компании «Тест Флит». Эта афера помогла Джозефин Пошивак, она же – миссис Хоффа, и Элис Джонсон, она же – миссис Бреннан, не проработав в компании «Тест Флит» ни минуты, получить за 10 лет 155 000 долларов дивидендов.

Также Хоффа и Бреннан инвестировали в инженерное обустройство участка во Флориде под названием Сан-Валли и положили 400 000 долларов профсоюзных средств на беспроцентный депозит в качестве залога дальнейших инвестиций. Заключая эту сделку, Джимми Хоффа едва ли мог предполагать, что скоро станет всемирно известен, подвергнется строгой общественной проверке и вынужден будет отвечать за грехи прошлого, сколь бы ничтожными они ему ни казались.

Не без оснований обеспокоенный тем, что комитет Макклеллана вскоре обнаружит многие из его маленьких тайн, в том числе курицу пенсионного фонда, несущую золотые яйца, Джимми Хоффа принялся всеми силами отвлекать внимание комитета от себя.

Когда в начале 1957 года комитет был сформирован, его целью был тогдашний президент «Братства» Дейв Бек. По словам Уолтера Шеридана, правой руки Бобби Кеннеди, Хоффа тайно предоставил Кеннеди информацию о прегрешениях Бека. В своей книге 1972 года «Падение и взлет Джимми Хоффа» Шеридан написал: «Подговорив одного из адвокатов Бека, он устроил передачу Кеннеди информации о Беке».

Это простое предложение – смелый шаг Шеридана. Хотя при выходе книги Хоффа был еще жив и буквально только что вышел из тюрьмы, Бобби Кеннеди был уже четыре года как мертв. Будь Кеннеди жив и подними кто-нибудь вопрос о последствиях этого предложения, абсолютно законным стало бы этическое расследование. По его результатам Кеннеди мог лишиться звания адвоката за позволение адвокату Бека нарушить этический долг перед своим клиентом и тайный донос на Бека по поручению Хоффа.

Шеридан писал, что Хоффа «через того же самого адвоката организовал свою встречу с Кеннеди, где предложил сотрудничать с комитетом».

Могут ли быть какие-либо сомнения в том, что, когда в 1972 году вышла книга Шеридана, друзья Хоффа, крестные отцы, обратили внимание на эти два предложения? Для таких безжалостных и могущественных людей, как Буфалино, Траффиканте, Марчелло, Провенцано и Джакалоне, доносительство – серьезный недостаток характера, а донос на своего союзника – серьезная ошибка. Подобному человеку больше нельзя доверять, и преступление это, мягко говоря, непростительное. Хоффа вышел из тюрьмы и появился на улицах Детройта почти одновременно с началом продажи книги Шеридана в книжных магазинах. В книге Хоффа назван «крысой». Хоффа подтвердил прозвище, когда в погоне за президентством «Братства» принялся публично угрожать разоблачить влияние мафии в пенсионном фонде «Братства» при Фицсиммонсе. Но все это произошло много лет спустя. А в конце 50-х годов макиавеллиевская стратегия Хоффа по отданию своего профсоюзного брата Дейва Бека на съедение волкам принесла ему двойной выигрыш. Сосредоточив основное внимание на Беке, комитет отодвинул хоффовские «Тест Флит» и «Сан-Валли» на второй план и убрал Бека с дороги Хоффа.

«Джимми любил командовать окружающими. Он не пил, поэтому в его присутствии никто не пил. Он не курил, поэтому при нем никто не закуривал. Иногда впадал в ярость. Делался беспокоен, словно ребенок, расчесывающий волдыри ветряной оспы. Ему нельзя было сказать, чтобы он прекратил чесаться. Сказать нельзя было ни слова. Надо было просто слушать».

Джимми Хоффа загорелся и пожелал узнать как можно больше о внутренней работе комитета Макклеллана.

В феврале 1957 года Хоффа связался с нью-йоркским адвокатом по имени Джон Сай Чисти. Чисти отслужил на флоте и в секретной службе. В своей юридической практике специализировался на проведении расследований. Хоффа сказал Чисти, что комитет нанимает следователей. Если Чисти пойдет в комитет и будет сообщать о своей деятельности Хоффа, то сумма вознаграждения Чисти составит 24 000 долларов наличными, которые будут выплачены частями по 2000 долларов в месяц в течение года. Хоффа передал Чисти первый взнос в размере 1000 долларов на расходы по получению работы. Тем не менее в своем нетерпении Хоффа недостаточно проверил Чисти. Это был честный нью-йоркский следователь и патриот. Чисти сразу же сообщил о схеме подкупа.

Бобби Кеннеди предоставил Чисти работу в комитете с годовой зарплатой 5000 долларов. ФБР установило микрофоны и камеры. Чисти уведомил Хоффа, что у него есть конверт с секретными документами комитета и в обмен на конверт он хочет получить еще один платеж. Встреча произошла в районе Дюпон Серкл в Вашингтоне, округ Колумбия. Чисти передал Джимми Хоффа конверт. Хоффа вручил Чисти 2000 долларов наличными. Обмен был сфотографирован. ФБР арестовало Джимми Хоффа на месте с поличным.

Когда репортер спросил Бобби Кеннеди, что тот сделает, если Хоффа будет оправдан, Бобби сказал, что в таком «безупречно ясном деле» он «даже не рассматривает подобную возможность», и добавил: «Я спрыгну с Капитолия».

В июне 1957 года Хоффа предстал перед судом в Вашингтоне, округ Колумбия, по обвинению в даче взятки следователю Комитета Макклеллана за предоставление конфиденциальной информации о деятельности Комитета.

Жюри состояло из восьми чернокожих и четырех белых. Хоффа и его адвокат, легендарный Эдуард Беннетт Уильямс, в процессе отбора отклоняли только белых присяжных. У Хоффа была черная женщина-юрист, прилетевшая из Калифорнии, чтобы заседать за столом защиты. Он организовал в газете «Афро-Американ» рекламную кампанию, восхваляющую Хоффа как вождя «негритянской расы». В кампании фигурировала черно-белая юридическая команда Хоффа. Хоффа распорядился, чтобы газету доставили в дом каждого черного присяжного. Наконец, приятель Хоффа из чикагского преступного мира Ред Дорфман уговорил прилететь из своего дома в Детройте легендарного чемпиона по боксу Джо Луиса. Джимми Хоффа и Джо Луис обнялись перед присяжными, словно старые друзья. Джо Луис остался на пару дней процесса в зале суда.

Когда Сай Чисти начал давать свидетельские показания, Эдуард Беннетт Уильямс спросил его, вел ли тот когда-либо официальное расследование против «Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения», Чисти ответил отрицательно, однако семена сомнения были посеяны.

Хоффа оправдали.

Эдуард Беннетт Уильямс отправил Бобби Кеннеди перевязанную ленточкой коробку с игрушечным парашютом. Чтобы Кеннеди прыгнул с купола Капитолия.

«До процесса Джимми с Джо Луисом никогда не встречались, только жюри этого не знало. Но Джимми был сильный борец за гражданские права. Тут все верно. Вот только выиграв процесс, он думал, что никогда не проиграет. И не сомневаюсь: он страстно ненавидел Бобби. Я слышал, как он в лифте назвал Бобби испорченным мальчишкой и кинулся на него. Я оттащил Джимми. Много раз Джимми говорил мне, что они порешили не того брата. Но он ненавидел и Джека. Джимми сказал, что они молодые миллионеры, которым никогда не приходилось горбатиться за кусок хлеба».

В своей книге «Внутренний враг» Бобби Кеннеди утверждал, что сразу после суда безработный и погрязший в долгах Джо Луис устроился на хорошо оплачиваемую работу в звукозаписывающей компании, получившей ссуду в 2 миллиона долларов из пенсионного фонда «Братства». Вдобавок Джо Луис женился на чернокожей женщине-юристе из Калифорнии, с которой познакомился на суде. Когда правая рука и главный следователь Бобби Кеннеди, будущий писатель Уолтер Шеридан попытался допросить Джо Луиса о работе в звукозаписывающей компании для Комитета Макклеллана, экс-чемпион отказался сотрудничать и велел передать Бобби Кеннеди: «Скажите ему спрыгнуть с Эмпайр-стейт-билдинг».

Тем не менее Бобби Кеннеди ожидал, что к концу 1957 года посмеется последним.

Стремление контролировать окружающих привело к федеральному обвинению Хоффа в найме своего приятеля Джонни Дио для незаконной прослушки сотрудников «Братства», чтобы убедиться, что никто из них не сливал на него компромат Комитету Макклеллана, как он на Бека. Соучастником Хоффа в организации преступной прослушки был Оуэн Берт Бреннан, его партнер по «Тест Флиту» и «Сан-Валли», человек, который из-за двух этих предприятий мог опасаться потенциальных юридических проблем.

В дополнение к обвинению в незаконном прослушивании, ожидающему рассмотрения, Бобби Кеннеди выдвинул в Вашингтоне отдельное обвинение в лжесвидетельстве, поскольку в своих показаниях перед Комитетом Макклеллана Хоффа солгал об инцидентах с прослушкой.

В то время, когда Хоффа ждал процессов по двум этим обвинениям, «Братство» уже много лет входило в крупнейшее в мире профсоюзное объединение АФТ-КПП. В сентябре 1957 года комитет по этике АФТ-КПП заявил, что Дейв Бек и Джимми Хоффа использовали «свои официальные профсоюзные посты для личной наживы». Далее в резолюции АФТ-КПП говорилось, что Хоффа «представлял, спонсировал и продвигал интересы печально известных профсоюзных рэкетиров».

Ответом «Международного братства» стало избрание Джимми Хоффа, ожидающего двух федеральных процессов, своим президентом на первый срок.

В те напряженные дни президент «Международного братства» избирался не рядовыми членами, а специально выбранными делегатами съезда, проходившего раз в пять лет. Тайного голосования, на всякий пожарный, не было. Джимми Хоффа в своей приветственной речи сказал: «Давайте похороним все наши разногласия».

Скольких несогласных Джимми Хоффа и его рэкетиры уже похоронили? Сколько домов еще предстояло покрасить?

Известно, что, став президентом, Джимми Хоффа смог продвинуть своих союзников из мафии. Хотя в 70-е Энтони Провенцано изменился, в 1957 году Тони Про был верен Хоффа и возглавлял 560-е отделение в Юнион-Сити, Нью-Джерси, – одно из крупнейших местных отделений в стране. Хоффа сразу же дал Провенцано вторую зарплату, назначив его председателем 73-го Смешанного комитета Нью-Джерси, объединившего 100 000 членов. В 1959 году для надзора за «Братством» власти учредили Наблюдательный совет. Наблюдательный совет приказал Хоффа вычистить Провенцано из профсоюза. Вместо этого Хоффа в 1961 году добавил своему союзнику третий оклад и огромные полномочия, сделав его вице-президентом «Международного братства». В том же году Провенцано «похоронил свои разногласия» с популярным реформатором из 560-го отделения Энтони «Три пальца» Кастеллито, приказав Нокауту Конигсбергу, Сальваторе Синно и Сальваторе «Салли Багзу» Бригульо задушить его и похоронить на ферме на севере штата Нью-Йорк.

В 1957 году, через десять дней после принесения Хоффа присяги, АФТ-КПП изгнали «Братство» из своих рядов, заявив, что профсоюз сможет вернуться только в том случае, если избавится от «этого коррумпированного руководителя» Джимми Хоффа и его профсоюзных рэкетиров.

15 ноября 1957 года общественность узнала о сходке в Апалачине. Несмотря на отрицание Дж. Эдгаром Гувером, выяснилось наличие общенационального преступного синдиката, как государства в государстве – со столицей в Нью-Йорке.

Десять дней спустя в Нью-Йорке началось заседание федерального жюри в процессе по обвинению Хоффа и Бреннана в подслушивании. Голоса присяжных разделились 11 к 1. Сразу же созвали новое жюри. В ходе второго процесса присяжный заявил о попытке дачи взятки. Его освободили и заменили запасной кандидатурой. Это жюри признало Джимми Хоффа невиновным.

У проигравшего Бобби Кеннеди все еще оставалось обвинение Хоффа в лжесвидетельстве. Но недолго. Обвинение строилось на прослушивании разговоров между Джонни Дио и Джимми Хоффа. Прослушивание производилось в полном соответствии с законами штата Нью-Йорк и принималось как доказательство в судах Нью-Йорка. К несчастью для Бобби, дело совпало с началом усиления контроля «Суда Уоррена»[28] за действиями местной полиции и полиции штатов. Верховный суд США постановил, что подобные санкционированные штатом прослушивания неконституционны, а доказательства, полученные при помощи или в результате такого прослушивания, являются «плодом ядовитого дерева». Доказательства, способные похоронить Джимми Хоффа, признавались незаконными, и обвинение за дачу ложных показаний пришлось снять.

«Я пришел на работу в профсоюз примерно в то время, когда это все происходило, сразу после того, как Джимми стал президентом. После процесса о прослушке все говорили, что у них не найдется такого большого парашюта, чтобы спасти задницу Бобби Кеннеди, когда он прыгнет с Капитолия».


Глава 14. У стрелка маски не было

«Я прилетел в Детройт и доложился в 299-м местном отделении на Трамбал-авеню. Это было родное отделение Джимми. На той улице, где стадион «Тайгерс». 299-е местное отделение организовало кампанию по объединению в профсоюз детройтских таксистов. Прямо напротив здания отделения был большой гараж таксомоторов, и, когда мое такси подъезжало к 299-му местному отделению, я увидел на другой стороне улицы пикетчиков «Братства». Там буду и я. Я знал, что там мое место. Я был очень рад стать организатором в 299-м отделении, а если справлюсь, меня вернут в Филадельфию организатором в 107-м отделение, даже если придется создать для меня дополнительную должность. У меня был шанс сделать главного ребе своим ребе.

Когда-то я даже мечтал стать организатором «Международного братства». Это должность на самом верху. Работа в главном офисе. Разъезды повсюду, где ты нужен. Можно оказать много вполне законных услуг и себя не обидеть. Если бы в конце с Джимми не произошло то, что произошло, я стал бы организатором «Международного братства».

В Детройте меня назначили к Биллу Изабелу и Сэму Портвайну. Работали они вместе, занимались связями с общественностью, однако на самом деле Сэм смотрел на Билла как на босса команды. Билл был ростом около 173 см и славился умением наворачивать конфеты, но не те, что едят, а те, что взрывают – динамит. Билл умел делать бомбы и всегда их собирал. Билл родился в Ирландии, но говорил без акцента, как американец. Раньше работал дальнобойщиком. Числился он в Сент-Луисе и считался организатором местного отделения в Сент-Луисе и организатором Смешанного комитета Сент-Луиса, во главе которого стоял действительно хороший профсоюзный деятель Гарольд Гиббонс. Именно Гарольда Гиббонса Джимми должен был назначить вместо Фрэнка Фицсиммонса, когда сам в 1967 году пошел учиться.

Сэм был из Вашингтона, округ Колумбия, и повыше, поплотнее и помладше Билла, скорее, моего возраста. Мне было 37. Насколько я знаю, Сэм пришел на работу в проф-союз прямо из колледжа. Оба были очень близки с Джимми Хоффа.

Для сплочения таксистов в профсоюз выделили около восьми организаторов. Каждое утро мы собирались, а затем отправлялись в пикет и раздавали листовки, которые Билл и Сэм составляли вместе с людьми из связей с общественностью. Иногда мы пикетировали гараж таксомоторов через дорогу от здания профсоюза. В другой раз мы выстраивали линии информационных пикетов у стоянок такси по всему городу, например, у большого зала Кобо-холла или отеля «Уорнер».

Ты отводил таксистов в сторонку, объяснял преимущества работы для членов профсоюза и просил подписать профсоюзную карточку. После получения подписей 30 % работников трудовое законодательство давало право провести голосование, определиться, хотят ли рабочие проф-союза или нет. Но Билл учил меня никогда не проводить голосование, не получив более 50 %, иначе наверняка проиграешь. Билл также объяснил мне, что после получения права на голосование может явиться другой профсоюз и попытаться увести людей к себе. Если у них 10 % карточек, они имеют право участвовать в выборах и могут побить твой профсоюз после того, как ты сделал всю работу. Нас только что вышвырнули из АФТ-КПП, и мы вечно опасались вмешательства в наше голосование одного из их профсоюзов и увода людей к себе или переманивания достаточного количества наших голосов, чтобы не выиграл никто. В то время царил закон джунглей. Ты не знал, кому доверять, но все время беседовал с таксистами и убеждал их подписать карточку. Почему-то тогда в Детройте в такси работало много лесбиянок. Им хотелось, чтобы к ним относились как к мужчинам, и ты должен был это уважать, в противном случае не получил бы подпись.

Подпись на карточке не означала, что потом они проголосуют за профсоюз, потому что работодатель оказывал давление, а голосование было тайным, и таксисты могли поставить подпись, только чтобы ты отстал, а затем проголосовать как угодно, и ты ничего с этим не мог поделать.

Я жил в «Холидей Инн», и профсоюз оплачивал мои гостиничные счета и выдавал деньги на еду и повседневные расходы, а кроме того, я получал зарплату. В те дни у тебя могло быть больше одной должности в профсоюзе, и ты мог получить столько, сколько Джимми или твой ребе тебе платил. У меня была одна должность, но я знаю, что Билл и Сэм получали деньги в нескольких местах.

Это казалось легкими деньгами, и Детройт во многом был похож на Филли. Дел было много, и скучать не приходилось. Мы ходили на бои, футбольные матчи и все, что было интересного в городе. Билл и Сэм хорошо закладывали за воротник, и мы много сидели в барах.

Они научили меня, что слово «профсоюз» что-то значит. Все должны быть едины или ничего не удастся добиться для рабочих. Профсоюз силен настолько, насколько силен самый слабый его член. Как только возникают разногласия, работодатель это чувствует и использует в своих интересах. Допустив разногласия и раскольнические группировки, ты на пути развала профсоюза. Босс может быть только один. У тебя могут быть помощники, но нельзя, чтобы местным отделением управляли девять парней. Если ты это допустишь, работодатель заключит тайные сделки и расколет профсоюз. Работодатель незаконно уволит самых сильных профсоюзных активистов, и ему все сойдет с рук, а профсоюз расколется надвое.

«Раскольнические фракции похожи на нацистских коллаборационистов времен войны, как в Норвегии и во Франции, – говорил мне Билл Изабел. – Джимми Хоффа никогда не потерпит раскольнических группировок. Он слишком много работал, чтобы построить то, что у нас есть. Утром он встает первым, а вечером ложится последним. Посмотри, насколько сегодня у нас лучше. Всего этого добился Джимми: пенсий, оплаты больничных расходов для всех заболевших членов семьи, он сражается за Генеральное соглашение о грузоперевозках, по которому все дальнобойщики по всей стране получат одинаковую зарплату. И все, чего для нас добился Джимми, потом, плетясь в хвосте, добрые дяди из АФТ-КПП получают для своих. И жалуются, что тактика Джимми слишком груба. Ты был на войне и знаешь, что нужно сделать, чтобы добраться из точки А в точку B. Я скажу, что, если по пути прольется несколько литров Гиннеса, такова чертова жизнь, мой мальчик».

Однажды ночью мы втроем были в городе. Билл вез нас в итальянский ресторан. Я работал на новой работе всего несколько недель. Я сидел на заднем сиденье, а Билл смотрел на меня в зеркало заднего вида. Билл сказал мне: «Джимми говорил нам, что ты красишь дома».

Я ничего не ответил. Просто согласно кивнул. «Отлично, старая песня, – подумал я. – Приложить так много усилий, чтобы вырваться из итальянской общины и получить новую работу, и все заново».

– Нам надо кое-что подрихтовать в Чикаго. Там у нас друг по имени Джоуи Глимко. Он возглавляет 777-е отделение таксистов. И еще у него грузовики в порту. Слышал о нем?

Я продолжал молчать. Лишь отрицательно помотал головой. Пару недель спустя Рассел сказал мне, что Джо Глимко был Джузеппе Примаверой. Он был с Аль Капоне и был большой шишкой в чикагской братве. У него было объемное досье, несколько арестов за убийства. Он брал Пятую поправку по всем вопросам на слушаниях в Комитете Макклеллана, в том числе о том, знаком ли он с Джимми Хоффа.

– Там парень нуждается в рихтовке, – сказал Билл. – Мы хотим, чтобы ты завтра утром вылетел в Чикаго, в аэропорту тебя встретят.

И все. Не спрашивайте меня, кто или что, потому что я не знаю. В любом случае распространяться не собираюсь. Это была проблема, которую они мне поручили уладить, и я уладил. Похоже, этим я занимался всю свою жизнь. Учитывая, что отец посылал меня побить других мальчиков, чтобы выиграть ставки на пиво, возможно, так оно и было.

Очевидно, им нужен был кто-то, кого этот парень не знал, потому что всех, кого он знал, он кинул и был осторожен. Парня не насторожил бы какой-то ирландец, идущий с ним по улице. И они хотели, чтобы парень остался лежать прямо на тротуаре, как предупреждение для тех, кто должен знать, что парень поплатился за то, что натворил.

Всякий раз, когда вы читаете в газете про стрелка в маске, будьте уверены, что у стрелка маски не было. Если на улице есть свидетели, они всегда говорят, что у наемного убийцы была маска, поэтому пославшие стрелка знают, что свидетели ничего не видели, а свидетелям не нужно волноваться.

Мне было не привыкать садиться в десантную баржу, а теперь я в мирное время высаживался в Чикаго на самолете. В Чикаго я пробыл, может, час. Они дали мне ствол, и у них был один парень, которому я его после дела отдал, он залез в машину и уехал. Его единственная задача – уничтожить ствол. У них были другие парни, сидевшие в машинах, готовые врезаться в полицейские авто, если за моим автомобилем будет погоня. Машина, в которую сел я, должна была отвезти меня обратно в аэропорт.

Увидев аэропорт, я расслабился. Я знал, что иногда они нанимали «ковбоев», а после дела о тех «заботились». «Ковбои» были одноразовыми. Рассел рассказал мне, как Карлос Марчелло любил брать на Сицилии детей-сирот, у которых не было семей. Их нелегально привозили из Канады, из Уинсора, прямо по воде в Детройт. Сицилийские сироты войны думали, что, сделав дело, они останутся в Америке и, может быть, им дадут пиццерию или что-то в этом роде. Они «красили дом», садились в машину, чтобы скрыться, и их куда-то отвозили и «красили их дом», и никто на Сицилии их не искал. Поскольку они сироты и семей у них не было, никаких популярных на Сицилии вендетт не возникало.

Пока мы ехали, в голове у меня крутился Карлос Марчелло с детьми-сиротами, и я всю дорогу смотрел на водителя. Маленький паренек, и, сними он руку с руля, я открутил бы ему башку. Я вылетел в Детройт, а в аэропорту меня ждали Билл и Сэм. Мы пошли пообедать. Билл протянул мне конверт. Я его вернул. Я сказал ему: «Я оказал другу услугу». Рассел хорошо меня научил: не разменивайся. «Окажешь другу услугу, – сказал Рассел, – когда-нибудь и он тебе поможет».

У Билла и Сэма была возможность оценить мою работу, и они расхвалили меня Джимми Хоффа и просили оставить меня при них. Таким образом, у меня была отличная возможность учиться.

Мы полетели в Чикаго и остановились в отеле «Эджуотер Бич». На восемнадцатом этаже профсоюз держал номер с двумя спальнями и двумя кроватями в каждой спальне. В одной спали Сэм и Билл, в другой – я. На второй вечер в Чикаго я познакомился с Джоуи Глимко. Билл сказал мне, что Джоуи решал важные проблемы всех местных отделений Чикаго, не только своего, и что в будущем меня, вероятно, отправят к нему.

На следующий вечер в Чикаго прибыл Джимми Хоффа, и я встретил его в «Джо Стейн», через дорогу от «Эджуотера». Джимми Хоффа был очень располагающим. Очаровывал тем, что слушал собеседника. Он расспросил меня о дочерях. Рассказал мне, почему профсоюз изгнали из АФТ-КПП: на самом деле вожди АФТ-КПП испугались, что, если пойдут наперекор этому «испорченному мальчишке» Бобби Кеннеди, в конечном счете расследование начнут против них самих, и в итоге у них возникнут те же юридические проблемы, что и у Джимми. При всем давлении, которое на него оказывали, он был очень спокоен. Это был человек, с которым ты хотел бы сидеть в одном окопе.

Когда появился официант, я заказал стакан кьянти, и Билл пнул меня под столом и отрицательно помотал головой. Я настоял на своем и пил вино, но чувствовал, как всякий раз, когда я поднимал бокал, Билл напрягался. Билл и Сэм пили имбирный эль. Потом Билл сказал мне, что перед ужином расхваливал меня Джимми и хотел, чтобы я произвел хорошее впечатление.

Во время обеда Билл сказал Джимми то, что я никогда не забуду. Он сказал: «Я никогда не видел, чтобы кто-то, как Ирландец, шел сквозь толпу людей, не касаясь ни одного человека. Все расступаются. Как Моисей, проходящий сквозь Чермное море».

Джимми посмотрел на меня и сказал: «Думаю, тебе нужно немного пожить в Чикаго».

Город оказался еще тот. Сделаешь деньги в Чикаго – сделаешь деньги везде. Тут трупы оставляют прямо на тротуаре. Если ты гулял с собакой, уложат и собаку.

Меня отправили в Сисеро встретиться с Джоуи Глимко и потолковать о его проблеме, а я заблудился и зашел в бар. Когда-то Сисеро был городом Аль Капоне. Едва я зашел в бар спросить дорогу, как меня окружило два десятка крутых парней, и у каждого был ствол. Что-то мне подсказало, что я попал в правильный район. Я сказал им, что ищу друга, и они сказали мне присесть и подождать, пока позвонят. Джоуи Глимко сам зашел за мной в бар, чтобы отвезти в тот бар, где у нас была назначена встреча.

У Глимко возникла проблема с грузоперевозчиком, который противился профсоюзу и не желал восстанавливать на работе уволенного профсоюзного уполномоченного. Из-за этого Джоуи Глимко терял авторитет у своих людей, и ему хотелось, чтобы я об этом позаботился. Я сказал ему, что ничей дом красить не надо. Я сказал ему, чтобы он дал мне ящик «Кока-Колы», в тех бутылках старого образца. И одного из своих парней, и мы справимся. Я встал на эстакаде против автотранспортной компании. Когда выехал грузовик и поехал под эстакадой, мы с парнем сбросили на грузовик ящик «Кока-Колы». Грохот походил на взрыв, и ничего не понимающий водитель врезался в опору эстакады. В конце концов шоферы отказались выезжать из гаража, и компании пришлось восстановить профсоюзного уполномоченного, только ему не заплатили за вынужденный прогул. Возможно, надо было бросить два ящика «Кока-Колы».

Ночевал я в номере «Эджуотера», нередко деля его с Джимми Хоффа, когда тот приезжал из Детройта. Мы с Сэмом и Биллом прорезали в арбузе дыру и наполняли его ромом, чтобы Джимми не знал, что мы пьем. «Парни, вы, как я вижу, чертовски любите арбузы», – говаривал Джимми. Однажды ночью, когда мы Джимми не ждали, у меня за окошком охлаждался галлон вина. Когда пришел Джимми, я спал, и меня разбудил поднятый им шум. Укладываясь в постель, он сказал:

– А что это там за окном?

– Джимми, я думаю, что это луна.

Сэм и Билл сказали, что тут мне с Джимми, как никому прежде, все удачно сошло с рук.

Каждое утро Джимми вставал первым. Завтрак был ровно в семь, и тебе лучше было встать и быть готовым, иначе завтрака не видать. В «Эджуотер» заходил его сын, молодой Джимми. Он был хорошим мальчиком, уважал отца. Джимми очень гордился тем, что сын собирался поступить (и поступил) в юридическую школу[29]. Сейчас он президент «Братства».

Я встречался со многими важными людьми. В «Эджуотер» приходил Сэм Момо Джанкана. Поначалу я не оставался во время их деловых разговоров. Но приветствовал его, когда он заходил в номер Джимми. В те дни Джанкана часто мелькал в газетах, был большой знаменитостью. Полной противоположностью Расселу в этом смысле.

Позже, когда Джимми сам познакомился с моей работой, я в комнате оставался. Время от времени с Джанканой приходил парень из Далласа по имени Джек Руби. Несколько раз я встречался с Джеком Руби. Знаю, что сын Джимми тоже с ним встречался в «Эджуотере». Руби был и с Джанканой, и с Редом Дорфманом. Однажды мы все вместе пошли пообедать, а с Руби была блондинка, которую он привез из Далласа для Джанканы. Нет никаких сомнений в том, что Джимми Хоффа не просто встретил Джека Руби, он знал Джека Руби, и не только благодаря Джанкане, но и благодаря Реду Дорфману».

В сентябре 1978 года Дэн Э. Молдеа, автор книги «Войны, которые вел Хоффа», записал на пленку разговор с Джеймсом П. Хоффа, сыном Джимми. В постскриптуме своей доказательной и основанной на скрупулезно проведенных расследованиях книги о Джимми Хоффа и его многочисленных войнах Молдеа писал: «Когда я напомнил [30] Хоффа, что он рассказал мне об отношениях своего отца с Джеком Руби, Хоффа [31] подтвердил. Ничего не говоря Хоффа, я для собственной подстраховки тайно записал на магнитофон этот телефонный разговор с Хоффа».

«Одной из тем самых горячих дискуссий Джимми и Сэма Джанкана была предстоящая президентская кампания сенатора Джона Ф. Кеннеди. Они жарко спорили. Старик Кеннеди обещал Джанкане, что сможет сдержать Бобби и в случае победы Джека из-за Бобби никому беспокоиться не придется. Деньги старик Кеннеди заработал вместе с итальянцами, занимаясь бутлегерством во времена сухого закона. Возил из Канады виски и передавал на продажу итальянцам. С итальянцами старик долгие годы поддерживал связи, даже занявшись легальным бизнесом, таким, как промоушн кинозвезд вроде Глории Свенсон.

Сэм Джанкана намеревался помочь Джону Ф. Кеннеди против Никсона, как и приятель Джанканы Фрэнк Синатра и почти весь Голливуд. Джанкана сказал, что собирается подтасовать выборы в Иллинойсе, чтобы Кеннеди выиграл в этом штате. Джимми ушам своим не мог поверить. Джимми пытался его отговорить. Джимми сказал ему, что сдержать Бобби не сможет никто, потому что тот дурак. Джимми сказал, что во время слушаний Комитета Макклеллана люди вышли на старика и тот ничего не смог поделать ни с одним из своих деток-миллионеров.

Джанкана говорил Джимми, что Кеннеди собирается помочь им убрать с Кубы Кастро, чтобы они вернули свои казино. Джимми сказал, что они сумасшедшие, если доверяют молодым Кеннеди после устроенного ими на слушаниях Макклеллана. Джимми уверял, что Никсон все же побьет Кеннеди и на Кубе им поможет Никсон. Джанкана стал говорить, что на Кубе все произошло при Эйзенхауэре и Никсоне и какой тогда от республиканцев прок? Было что послушать. Разговор шел всего через пару лет после Апалачина, когда все узнали о существовании всеамериканской мафии, а тут обсуждали, подтасовывать или не подтасовывать чикагской братве президентские выборы. Все мы знали, что местные выборы подтасовывали. Известно, что в Филадельфии подтасовывали местные выборы, но тут прямо при мне разговор шел о выборах президента страны.

«Братство» оказалось единственным профсоюзом, поддержавшим Никсона на выборах 1960 года. Сегодня на историческом канале телевидения об этом не вспоминают. Кеннеди победил на выборах потому, что Сэм Джанкана подтасовал для него голосование в Иллинойсе, вбросив поддельные бюллетени от лица умерших, чьи имена списали с надгробий.

Я знал, насколько важна Куба для моих друзей на Восточном побережье и их друзей по всей стране. Рассел взял меня с собой на Кубу, когда Кастро начал всех вышвыривать и конфисковывать их казино, ипподромы, дома, банковские счета и все, что им на Кубе принадлежало. Никогда не видел Рассела в такой ярости, как в ту поездку на Кубу, а я ведь не был с ним в последнюю поездку на Кубу, когда он разъярился еще сильнее, потому что коммунисты арестовали и посадили в тюрьму его друга из Флориды Санто Траффиканте. До меня доходили слухи, что Сэм Джанкана якобы отправил на Кубу Джека Руби дать взятку за освобождение Санто.

Примерно в то же время у меня появилось больше работы в профсоюзе. Я мотался между 107-м отделением в Филадельфии и 777-м в Чикаго, где работал с Биллом, Сэмом и Джоуи Глимко. Я уже не просто шагал в линии пикета или агитировал рабочих подписать карточку. Меня назначили отвечать за организацию пикетов. Я был так называемым «бойцом» линии пикета. Наблюдал за тем, чтобы линия пикета была ровной. Если пикетчик не приходил или покидал свое место, ему за пикет не платили. Я лично следил, чтобы он не получил чек за этот день в пикете.

107-е местное отделение в Филадельфии было четвертым по величине отделением в стране, и проблем в нем всегда хватало. В силу размера оно было практически неуправляемым. Сенат США вел в отношении него антикоррупционное расследование, а его председатель Раймонд Коэн вечно сидел как на раскаленной сковороде. В 107-м никогда не стихала фракционная борьба. У Джоуи Макгрила была своя команда крепких парней, и он вечно стремился посеять раздор, чтобы захватить власть. Я Раймонда Коэна терпеть не мог. Править он пытался железной рукой. Людей не уважал. Каждый месяц я вносил предложение то забрать у него машину, то не оплачивать служебные расходы, то еще что-нибудь в том же духе, что могло ему досадить. Прилюдно Коэн был ярым сторонником Джимми Хоффа, потому Коэн жаловался на меня Джимми.

Только Коэн не знал, что подначивали меня Билл и Сэм по приказу Хоффа. Коэн был шишкой в «Международном братстве».

Он был одним из трех членов совета. Коэн поддерживал Джимми исключительно прилюдно, а в кулуарах ставил ему палки в колеса. Например, был против самой большой мечты Джимми о Генеральном соглашении о грузоперевозках. Коэн попал в переплет, и в итоге ему предъявили обвинение в растрате, и в конце концов «Братству» удалось его выпереть.

В Пуэрто-Рико у Джимми был верный сторонник по имени Фрэнк Чавес. Но этот Фрэнк Чавес был настоящий баламут. Безбашенный. Именно он в день убийства Джона Ф. Кеннеди написал и отправил из своего местного отделения в Пуэрто-Рико письмо Бобби Кеннеди. В нем он известил Бобби, что за все зло, которое Бобби Кеннеди причинил Джимми Хоффа, его пуэрториканские дальнобойщики намерены ежедневно возлагать свежие цветы на могилу Ли Харви Освальда. Это даже сегодня звучит кощунственно. Пусть мертвые покоятся с миром. Мертвых следует почитать, а этого человека в особенности. Он был героем войны, спасшим своих людей в том инциденте с торпедным катером[32]. Бобби был сукин сын, но он только что потерял брата и не мог не понимать, что все это связано с ним и более того, что это его вина.

Фрэнк Чавес у себя в Пуэрто-Рико тягался с мощным «Международным профсоюзом моряков» Пола Холла. Пол Холл был в АФТ-КПП, и они хотели представлять шоферов в доках, возивших грузы с судов, потому что те работали в порту. Но поскольку они были водителями, Фрэнк Чавес хотел, чтобы они вошли в «Братство». Хоффа и Холл ненавидели друг друга. Пол Холл был одним из тех, кто изгнал «Братство» из АФТ-КПП, и теперь Джимми Хоффа полагал, что Холл пытался сделать все возможное, чтобы унизить Джимми Хоффа и «Братство». Война была кровавая. У обеих сторон были свои команды киллеров.

Однажды ночью мне в Филадельфию позвонил Джимми и сказал, чтобы на следующее утро я вылетел в Пуэрто-Рико кое-что подчистить, а потом поправил бы дело в Чикаго, а в 20.00 встретился с Джимми в Сан-Франциско в отеле «Фэйрмонт».

Только в фильмах или комиксах говорят, чтобы ты пошел кого-то убил или замочил. В жизни тебе говорят только, что хотят, чтобы ты поправил дело. Говорят, что хотят, чтобы ты сделал все, что надо, чтобы поправить дело. Когда ты туда прибудешь, люди там все устроят, а ты просто сделаешь то, что от тебя требуется, а затем вернешься к тому, кто тебя послал, чтобы доложить, как все прошло, и узнать, не нужно ли чего еще. Это похоже на доклад по возвращении из боя в ночной разведке. После которого можно идти спать.

В один и тот же день я прилетел в Пуэрто-Рико и сделал два дела. Потом полетел в Чикаго и позаботился еще об одном. Затем прилетел в Сан-Франциско и зашел в бар пропустить пару бокалов вина, зная, что в отеле «Фэйрмонт» на отчете перед Джимми выпить не удастся. Ровно в 8.00 вечера я вошел в гостиничный номер Джимми, а он на меня закричал, что я заставил себя ждать.

– Джимми, я пришел вовремя, – сказал я. – Сейчас ровно 8.00.

– Ты мог бы прийти и пораньше, – закричал Джимми».

Несколько месяцев спустя Джон Ф. Кеннеди с небольшим отрывом был избран президентом США. И первым делом назначил министром юстиции США брата. Как министру Бобби подчинялись все федеральные прокуроры, а также ФБР и его директор Дж. Эдгар Гувер. И Бобби Кеннеди сразу же повел наступление против тех, кто помог избранию брата. Впервые в американской истории министр юстиции всю свою работу в должности посвятил искоренению организованной преступности.

С этой целью Бобби Кеннеди сформировал в Министерстве юстиции группу юристов и следователей во главе с Уолтером Шериданом, своим ближайшим помощником в Комитете Макклеллана. Членов группы Бобби Кеннеди выбрал сам. Перед группой он поставил очень узкую задачу и дал весьма изысканное название: «Команда загонщиков Хоффа».

«Именно из-за этого все, то есть я хочу сказать именно все, и произошло».


Глава 15. Конверт в знак уважения

«Когда я был дома, работая в 107-м местном отделении, я время от времени заезжал в свой старый район Дерби и к родителям. Только в то время у меня был шанс немного поулыбаться ирландским католикам, потому что Джек Кеннеди собирался принести присягу. В старом районе Дерби, в тусовке моих давних корешей, навроде Янка Куинна, этот новый ирландский президент Джон Ф. Кеннеди был чем-то вроде лакомства. Он был первым ирландским католиком, ставшим президентом. Не говоря уж о том, что он, как и мы, воевал. Когда я был еще ребенком, был еще один ирландский католический политик по имени Эл Смит, пытавшийся стать президентом. Из Нью-Йорка. Тот самый Эл Смит, который вошел в историю изречением: «Я предпочел бы оказаться прав, а не стать президентом». Но в то время многих в стране беспокоило, что, как католик, Эл Смит будет исполнять приказы папы. Говорят, потому его и не выбрали.

Само собой разумеется, что с Джимми Хоффа я о Джеке Кеннеди не распространялся. Даже имени его не произносил, особенно после того, как Джек Кеннеди заявил о намерении назначить Бобби министром юстиции. Впрочем, и без этого заявления Джимми знал, что избрание Кеннеди сулит ему неприятности, но и Джимми, и Рассел, и все остальные рассматривали это заявление как поистине подлый удар старика Джо Кеннеди по давним друзьям. Джимми прекрасно понимал, что предъявление ему все более тяжких обвинений в суде всего лишь вопрос времени.

Джимми говорил так: «Этот олух Бобби прекрасно знает, что министром юстиции он стал исключительно благодаря брату. Без брата он ничто. Бобби злорадствовал, когда им приписывали голоса. Они подлейшие лицемеры. Наши друзья из Чикаго обпились дурмана, пойдя на поводу у голливудской богемы и говнюка Фрэнка Синатры. Я же говорил Джанкана: «Крысиная стая – верное название, они и есть стая поганых крыс».

Сам Рассел невысоко ставил Фрэнка Синатру. Знаю, что Рассел не любил голливудскую богему. Рассел не терпел болтливости и приблатненных манер Синатры. Фрэнк Синатра увивался вокруг Рассела Буфалино. В один из вечеров в «Клубе 500» в Атлантик-Сити я слышал, как Рассел сказал Синатре: «Сядь, или я вырву твой язык и засуну тебе в задницу». Хлебнув, Синатра делался придурком. Напившись, он начинал изображать из себя гориллу. Шел драться с каким-то парнем, зная, что его остановят. В пьяном виде он был несносен. Когда выпью я, мне хочется петь и танцевать. Думаю, он считал, что и без того уже певец и танцор.

Билл Изабел сказал мне, что Джимми изменился после того, как Бобби Кеннеди стал на его пути. Это как старая история о парне, который продолжает гоняться за белым китом. Только Бобби и Джимми, они оба были тем парнем, охотившимся за белым китом. И одновременно оба они были тем самым белым китом, за которым велась охота. Джимми и впрямь очень любил рыбалку в открытом море. В Майами-Бич у Джимми был сорокафутовый рыболовный катер. С капитаном на полную ставку и каютами на шестерых. Как-то Джимми пригласил меня пойти с ним на рыбалку, а я сказал ему: «Я не пойду туда, откуда я не могу вернуться».

В один из вечеров 1961 года, когда я был в Филадельфии, я обедал с Расселом. Я знаю, что это было до Пасхи, потому что каждую Пасху и каждое Рождество ты встречался с боссом на праздничном вечере и дарил ему конверт в знак уважения. В том году Рассел много для меня сделал, и на вечере я подарил ему рождественский конверт, но еще не дарил ему пасхальный конверт. Наверное, это было всего через несколько недель после рождественского вечера. В следующем году Расс перестал принимать у меня конверты. Вместо этого он начал дарить мне подарки – навроде ювелирных украшений.

В тот вечер мы с Расселом обедали в ресторане «Кус» в Маленькой Италии, и Рассел сказал мне, что президент Кеннеди должен что-то делать с Кубой. Я, передавая сообщения – всегда только на словах – между Джимми и Сэмом Джанкана, уже подозревал, что на Кубе что-то затевается.

Рассел сказал мне, что во времена сухого закона старик Кеннеди делал доллар на каждой попавшей в страну бутылке скотча. Он сказал мне, что старик контролирует президента и должен заставить президента помочь им на Кубе и помочь прекратить слушания Макклеллана и заставить правительство оставить всех в покое.

Размышляя задним числом, думаю, что старик сказал президенту Кеннеди заняться Кубой, чтобы расплатиться с Сэмом Джанкана за помощь на выборах. Куба могла продемонстрировать уважение за то, что для них сделали, стать своего рода конвертом с подарком. Кеннеди помог бы людям вернуть свои казино, ипподромы и прочее, что у них там было. А у них было все – и суда для лова креветки, и законные предприятия.

У Рассела была катаракта, и он не любил водить машину. Если ему нужно было ехать на большие расстояния, а я был в восточных штатах, я, как и раньше, его возил, потому что свободного времени у меня хватало. В 107-м отделении в Филадельфии для меня не всегда была работа. И если работа и была, Раймонд Коэн ее мне не доверял. В то время в 107-м я больше напоминал пожарного в ожидании пожара. В Чикаго и Детройте, когда я туда приезжал, казалось, пожар был всегда. Волнения в 107-м начались пару месяцев спустя.

Рассел залез в мой «Линкольн» и задремал. Расс быстро засыпал. Приучил себя. Сон для него был вроде лекарства. Он спал днем. Пытался приучить и меня, но я никогда не мог. После войны я спал не больше трех-четырех часов. На войне я привык мало спать. Там спать было некогда, вечно приходилось вскакивать и бежать. Всякий раз, когда Рассел проводил ночь в моей квартире в Филадельфии, что у ипподрома, мы смотрели бокс, а в 11.00 он шел в свою комнату и сразу засыпал. А я слушал радио, пил вино и читал до двух часов ночи.

Однажды Рассел попросил меня отвезти его в Детройт. Он сел в машину и заснул, прежде чем я выехал с подъездной аллеи. У меня был радиоприемник, работавший в гражданском диапазоне, и я все время слушал, где патрули дорожной полиции. Ночь была тихая, и я всю дорогу проехал со скоростью 140–160 километров в час. Когда Рассел проснулся и открыл глаза, он уже был в Детройте. Посмотрев на часы, он сказал: «В следующий раз полечу самолетом».

Сколько я его знал, Расселу нравилось, когда я возил его на запад, в район Питсбурга, навестить в Нью Кенсингтоне очень близкого друга, Келли Маннарино. Они оба готовили томатный соус, но они называли это подливой, и готовился он весь день, а иногда и всю ночь. За обедом ты должен был съесть то, что приготовил Рассел, и ты должен был съесть то, что приготовил Келли. Невозможно было съесть стряпню одного и не съесть другого. Под конец ты наедался так, что не было сил обмакнуть хлеб в подливу на тарелке. Рассел делал хороший соус прошутто. Келли тоже был мастер. Это напоминало соревнование. Но победителем всегда были домашнее вино и расслабуха. У обоих было потрясающее чувство юмора, и они подшучивали над стряпней друг друга. Рассел относился ко мне как к сыну. У него с Кэрри детей никогда не было. Не знаю, был ли я ему сыном или нет. Знаю только, что он любил, чтобы я был рядом, или я бы сейчас здесь не сидел. Меня давно бы уже не было на свете.

Единственный раз я видел Расса в слезах в 1980 году, как раз перед моим первым процессом в Филадельфии, когда Келли заболел раком. За полгода Келли схудал до 45 кг, и Рассел заплакал при одном взгляде на него.

У Келли была кондитерская фабрика. Там делали огромные шоколадные пасхальные яйца с начинкой из кокосовой или арахисовой нуги. Когда я был на киче, я всегда отправлял эти яйца женам своих адвокатов.

Келли с братом были партнерами Мейера Лански в казино «Сан Суси» в Гаване. Думая о так называемой мафии, люди в первую очередь думают о «Коза Ностре» или об итальянцах, но итальянская мафия – только часть. Есть еврейская мафия и разные другие. Но все они часть одного и того же. Келли и Рассел были очень близки с Мейером Лански, а Лански пользовался большим уважением.

Винсент «Голубоглазый Джимми» Ало, который на катере по пути с Кубы побился с Расселом об заклад, что тот не сможет бросить курить, был с Мейером Лански. Голубоглазый Джимми был итальянцем и лучшим другом Мейера Лански. Они напоминали Келли и Рассела.

Однажды в «Голд Коуст лаундж» Джо Сонкена в Голливуде, штат Флорида, меня с Мейером Лански познакомили. Я шел на встречу с Расселом, а Мейер Лански вставал из-за стола. Я с ним даже не разговаривал, нас только представили, но когда я чалился на киче и мой брат умирал от рака, а доктор не дал ему морфина, Рассел из тюрьмы позвонил Мейеру Лански, и у брата появился врач, который облегчил ему боль. Мейер Лански и Келли с братом, как и Рассел, много потеряли на Кубе.

У Рассела было много дел с Келли. И оба они, как и Анжело, были решительно против наркотиков. Рядом с ними наркотиков не было. У Келли, как и у Рассела, и у Анжело, было доброе сердце. Рассел очень заботился о бедняках в своем районе, они получали обед в День благодарения и на Рождество и всегда, когда им было нужно, и зимой у всех был уголь. И у Келли тоже.

Раньше я нередко ездил с Расселом в Голливуд, штат Флорида, для встреч в «Голд Коуст лаундж» Джо Сонкена. Иногда, если была какая-то чрезвычайная ситуация, мы летали, но чаще всего я вез Рассела на машине. Джо Сонкен был с семьей Рассела. В «Голд Коуст» ходили встречаться все. В «Голд Коуст» собрались разные люди со всей страны. Там были лучшие во Флориде каменные крабы. Рассел по многу раз в год встречался там с Санто Траффиканте из Флориды и Карлосом Марчелло из Нового Орлеана. Там я встретился с адвокатом Траффиканте, Фрэнком Рагано. Фрэнка Рагано они одолжили Джимми помочь ему с делами, возбужденными Бобби и командой загонщиков Хоффа.

Там же я встретил пилота Карлоса Марчелло, парня по имени Дэйв Ферри. Позже мне сказали, что он гей, но ко мне он не клеился. Когда я его встретил, у него еще были волосы. Говорят, потом он слегка тронулся и носил с собой косметичку. Можно сказать, он страстно ненавидел Кастро и был очень близок с антикастровскими кубинцами во Флориде.

Однажды утром, через пару недель после встречи в «Голд Коуст», где я познакомился с Дейвом Ферри, я вернулся в местное отделение в Филли, мне позвонил Джимми Хоффа и сказал, что должен кое-что сообщить. Это означало, что мне надо подойти к условленному таксофону и ждать звонка. Я зашел в телефонную будку и, когда телефон зазвонил, снял трубку и услышал голос Джимми: «Это ты?» Я ответил: «Да».

Он сказал: «Я поговорил с твоим другом, он просил меня сказать, чтобы ты завтра же раздобыл на стороне грузовик и поехал на бетонный завод Гарри К. Кемпбелла на Истерн-авеню в пригороде Балтимора. И возьми кого-нибудь в помощь. И не забудь позвонить своему другу».

Я повесил трубку и из телефона-автомата позвонил Расселу, я рассказал Расселу о полученных указаниях, и Рассел сказал, что все верно, и повесил трубку.

Я поехал в Филадельфию в «Майлстон Хоулинг», повидать Фила Майлстоуна. Он был должен большие деньги, которые не мог отдать, и оказывал вместо этого услуги, например, платил мне зарплату, но я не работал. Он был старым бутлегером. Хороший человек. Он мог легально достать грузовик, и он не был крысой. Потом Фил мотал срок за попытку подкупа сотрудника Налогового управления.

Фил дал мне грузовик и выделил в сопровождающие молодого парня по имени Джек Флинн. (Джек умер молодым от сердечного приступа, сидя на своей машине, когда я в 1995 году вернулся на кичу за нарушение условий досрочного освобождения. Я позвонил его подруге и помог получить профсоюзное пособие на похороны.) Мы поехали на грузовике «Майлстон Хоулинг» в Балтимор и на завод Кэмпбелла. Недавно я там был, пытался его найти, и у него новое название «Бонсал». На территории построили много новых зданий, но старые каменные здания все еще стоят. В 1961 году, когда мы приехали, там была небольшая посадочная полоса. На ней стоял маленький самолет и пилот Карлоса Марчелло, с которым я недавно виделся в «Голд Коуст», – Дэйв Ферри. Он вышел из самолета, подошел к моей тачке и сказал припарковаться рядом с несколькими грузовиками. Мы подъехали, и внезапно из здания вышли солдаты и принялись выгружать военную форму, оружие и боеприпасы из своих армейских грузовиков и загружать в наш грузовик.

Дэйв Ферри сказал мне, что эта военная амуниция из резерва Национальной гвардии штата Мэриленд. Он дал мне документы на груз на случай, если нас остановят. Он сказал мне доставить груз на стадион для собачьих бегов в Оранж-Гроув, Флорида, близ Джэксонвилла. Он сказал, что меня там встретит лопоухий парень по фамилии Хант.

Мы поехали прямо по старому шоссе № 13, по которому я во времена работы в «Фуд Фэйр» возил во Флориду кофе, а назад апельсины. Бывало, я любил брать в «Лумсе» хот-доги с соусом чили. У нас на севере таких не найти. На дорогу туда ушло больше двадцати часов, и мы передали груз Ханту и антикастровским кубинцам. Джек Флинн остался во Флориде, отогнать назад машину, а я полетел в Филадельфию. Потом этот Хант возник на телевидении как парень, ответственный за Уотергейтский взлом под именем Э. Говард Хант, но только он уже был как-то связан с ЦРУ. И еще Ханту сделали, видимо, какую-то операцию на ушах, поскольку, когда я увидел его во второй раз, уши у него прилегали к голове поплотнее.

Я поехал в Кингстон рассказать об этом деле Расселу, и он сказал мне, что на Кубе что-то затевается, поэтому Джимми и звонил мне, чтобы я перегнал тот грузовик во Флориду. Он сказал мне, что у Джимми Хоффа нет предубеждений против Кеннеди. Джимми помог в этом деле из уважения к Сэму Джанкана и из уважения к Расселу и потому еще, что избавление Кубы от коммунистов было бы лучше для всех. Даже если это будет хорошо для Кеннеди.

Затем, в апреле, я услышал по телевизору, что президент Кеннеди завалил антикастровское вторжение в заливе Свиней. В последний момент Кеннеди решил не посылать американское воздушное прикрытие десанта. Я подумал, что как участник войны Джон Кеннеди прекрасно все понимал. Без авиационной поддержки десант был обречен. У вторгшихся антикастровских кубинцев не было даже кораблей в открытом море, чтобы обстрелять высоты над плацдармом. Силы вторжения на том пляже были легкой мишенью. Те, кого не убили сразу, попали в плен к коммунистам, и кто знает, что случилось с этими ребятами.

Я тогда подумал, что эти Кеннеди завалят даже организацию похорон с единственным катафалком.

Я с Расселом полетел на встречу в «Голд Коуст» с Санто Траффиканте и еще кое-какими людьми. Я ни от кого никогда не слышал, в том числе от Рассела, ни о каком заговоре с правительством Кеннеди с целью убить Кастро ядом или пулей, но лет через десять об этом писали в газетах. Принято считать, что так называемая мафия убивает только своих. Может, они подумали, что Кастро очень на них похож. На свой манер он и был боссом. У Кастро была своя бригада и была территория, и он беспредельничал на своей территории, вторгся на их территорию, отнял их собственность и выгнал их. Ни одному боссу такое не должно сходить с рук.

Могу сказать, что самые разные люди в заведении Джо Сонкена считали старика Кеннеди одним из своих. А потому они, без сомнения, рассматривали его сыновей Джека и Бобби как часть его бригады».

Летом 1975 года сенат США провел закрытые слушания о связях мафии с вторжением в заливе Свиней и заговором с целью убийства Фиделя Кастро (в первую очередь при помощи яда). Специальную сенатскую Комиссию возглавил сенатор от штата Айдахо Фрэнк Черч, и она стала называться Комиссией Черча. Комиссия заслушивала свидетельские показания и собирала доказательства подозрительных связей мафии с вторжением в заливе Свиней в апреле 1961 года и заговора ЦРУ и мафии с целью убийства Фиделя Кастро. В начале слушаний в Комиссии Черча в 1975 году ЦРУ шокировало признанием об участии мафии во вторжении в заливе Свиней и существовании заговора ЦРУ и мафии с целью убийства Фиделя Кастро. Эта операция получила кодовое название «Мангуст».

За несколько дней до запланированной дачи показаний перед Комиссией Черча был убит Сэм Момо Джанкана. Показаний он так и не дал. Однако их дал подручный Джанканы. На закрытых слушаниях Джонни Розелли по кличке «Красавчик» все подробно рассказал под присягой. Несколько месяцев спустя Джонни Розелли убили, а труп засунули в бочку с нефтью.

Во время закрытых слушаний Комиссии Черча журнал «Тайм» в номере от 9 июня 1975 года опубликовал статью, в которой утверждалось, что за связь мафии и ЦРУ в операции антикастровского вторжения и заговоре с целью отравить Кастро отвечали преступные авторитеты Рассел Буфалино и Сэм Момо Джанкана.

Основываясь на результатах собственного независимого расследования и признания ЦРУ, Комиссия Черча подготовила законопроект, ограничивающий вмешательство ЦРУ в дела суверенных государств. Законопроект был принят и стал законом. Работа Комиссии Черча, ее выводы и реформы законодательной базы деятельности ЦРУ стали предметом многочисленных дебатов после трагедии 11 сентября, и некоторые эксперты сочли, что в ограничении деятельности ЦРУ Комиссия Черча зашла слишком далеко.

«Куба не Куба, а был еще профсоюз. Где-то в июле 1961 года Джимми назначил меня приставом на съезд, который должен был пройти в отеле «Довиль» в Майами-Бич, Флорида. Съезды проводили каждые пять лет для избрания руководства и решения прочих вопросов. Один из этих прочих вопросов – крупное увеличение оплаты служебных расходов – мне, едва я узнал о его постановке в повестку дня, как-то сразу особенно глянулся и показался лучшим, что этот съезд мог бы решить. Как парню, росшему с дыркой от бублика, мне представлялось, что лучше оплаты служебных расходов ничего не придумать.

Этот съезд 1961 года был первым съездом, на котором я присутствовал. Рэймонд Коэн не хотел, чтобы я ехал, но так пожелал Джимми, и Коэн возражать не мог. Моя задача как пристава состояла в проверке мандатов тех, кто пытался пройти на съезд. АФТ-КПП пробовали заслать шпионов, и, естественно, внутрь пыталось проникнуть ФБР. Однако они не создали мне проблем. Они попробовали, а когда их завернули, пошли по периметру и пытались слушать и смотреть издалека. Задним числом думаю, что и АФТ-КПП, и ФБР уже поставили в конференц-зале «жучки». Демонстративно попробовав войти в парадную дверь, они хотели, чтобы мы подумали, что мы их не впустили.

Большой проблемой для меня были газетные фотографы. Ты их выводил за двери, а они попытались проникнуть обратно со своими вспышками. Один из них меня особенно раздражал.

Я повернулся к полицейскому, которого приставили к двери, и сказал ему:

– Я думаю, мне понадобится хирург. Сможете ли вы вызвать хирурга по рации?

– Хирург? – спросил меня полицейский. – Кому-то нужен врач?

– Не врач, – сказал я, – а хирург, и он мне понадобится, чтобы произвести операцию по извлечению камеры из заднего прохода фотографа, которая там окажется, если его лампочка вспыхнет еще раз.

Даже полицейский засмеялся.

Полагаю, за месяц до съезда 1961 года Джимми потерял своего хорошего друга Оуэна Берта Бреннана, умершего от сердечного приступа. Некоторые считали, что сердечный приступ у Бреннана случился на почве волнений из-за расследований Бобби его дел с Джимми.

Из-за смерти своего приятеля Бреннана Джимми пришлось искать нового вице-президента «Международного братства», и в итоге он отдал предпочтение Фрэнку Фицсиммонсу перед стариной «Клубничным мальчиком» Бобби Холмсом. Выбор Джимми сделал, подбросив монетку. Позже, когда Джимми пошел на кичу, этот жребий помог подняться Фицу. Бобби Холмс был очень предан Хоффа. Он был шахтером из Англии. Участвовал в первой «клубничной» забастовке Джимми на эстакадах фирмы «Крогер». Бобби Холмс ни за что не предал бы Джимми и не сделал бы с Джимми того, что сделал с ним Фиц. Я думаю, что, если бы Джимми послушал свою интуицию, а не подбрасывал монетку, все кончилось бы лучше для всех и я ушел бы на пенсию с поста организатора «Международного братства».

На съезде у Джимми был микрофон с выключателем, и он его выключал, если не хотел, чтобы его слышали. Джимми мог сказать: «Браток, ты не в порядке, заткнись». Это съезд, на котором Джимми произнес знаменитое: «Я могу совершать ошибки, но быть неправым – ни одна из них».

Джимми выдвинул Фица, и Фиц был избран вице-президентом на том съезде 1961 года. Фиц взял микрофон и начал долго говорить о Джимми Хоффа. Фиц практически произнес «Клятву верности» Джимми Хоффа, но мы знаем, чем все кончилось.

На вторую вакансию вице-президента Джимми Хоффа выдвинул, а делегаты избрали «малыша», Энтони «Тони Про» Провенцано с севера Нью-Джерси. И мы знаем, чем все кончилось».


Глава 16. Передай им предупрежденьице

«Перед съездом Джимми послал меня в Чикаго, а сразу после съезда Джимми снова послал меня в Чикаго для работы под непосредственным началом Джоуи Глимко. Кучка бунтарей хотела взять под контроль принадлежащее Джоуи Глимко местное отделение профсоюза таксистов и сделать его независимым. Все знали, что за бунтарями стоял профсоюз моряков Пола Холла вместе с АФТ-КПП, и как только местная организация получала независимость, они брали ее себе. Это было местное 777-е отделение профсоюза водителей. Верховодил бунтарями Доминик Абата. Он получил достаточно карточек с подписями раскольников, чтобы довести дело до выборов.

Не сомневаюсь, что у бунтарей имелось достаточно причин желать ухода Джоуи Глимко. Однако Джоуи безоговорочно поддерживали 15 отделений профсоюзов таксистов в Чикаго, не считая всех остальных местных отделений в других профсоюзах водителей и все прочие профсоюзы, которые он контролировал из-за кулис. А потому со всеми этими стоящими на кону местными отделениями Джоуи Глимко был не тем человеком, кто мог позволить себя обойти, дав мятежникам 777-го местного отделения уплыть к морякам. В конце концов, он мог даже их потерять, он обязан был сделать им уход как можно болезненнее. И цена, заплаченная ими за свободу, должна была недвусмысленно отбить у остальных его местных отделений охоту дезертировать.

Ростом Джоуи Глимко был ниже даже Джимми. Он был грузен и очень силен. Поговаривали, в молодости он был 163 сантиметра, но с возрастом люди стаптываются. Я был 192 сантиметра. Сегодня я свой рост мерить ненавижу. У Глимко был ястребиный нос и ястребиные глаза. Некогда за ним числилась парочка обвинений в убийстве. Когда он говорил, казалось, что так говорил Аль Капоне.

Джоуи любил поесть и отлично играл в джин. В джин Джоуи наголову разбил бы Джимми Хоффа. Играя в джин, Джимми мог истрепать шесть колод. Джоуи купил у меня билеты футбольной лотереи, и после этого в нее играть стали все. В Чикаго было много достойных людей, и он был одним из лучших. Его очень уважали. В Чикаго всегда было непросто сказать, кто босс, потому что все они, казалось, отлично ладили и давно друг друга знали. Некоторые старожилы когда-то, еще до появления в Чикаго, начинали в Бруклине.

В Чикаго все они, а не только Джоуи, любили поесть. Парни чикагской братвы любили поесть больше, чем Рассел, и Келли, и Анжело. А это о чем-то да говорит. В Чикаго все они поесть собирались в банях. Им принадлежала одна баня, которая и была излюбленным местом трапез, где никто из посторонних не мешал. Они могли закрыть баню для публики и принести еду, вино и бухло и расставить все это на больших столах в большой комнате отдыха. Это был банкет с основными блюдами из телятины, курицы, лабардана, колбасы, фрикаделек, различные блюда из макарон, овощей, салата, несколько супов, свежие фрукты и сыры и все виды итальянской выпечки, а не только канноли. Они могли сидеть в купальных халатах, как на пляже. Они могли есть, и пить, и курить большие сигары. В перерывах между картами им могли делать массаж. Потом они снова ели. Все это время они шутили о сексе и травили анекдоты, а иногда кто-то из них отходил в сторону поговорить о делах. И потом, вы знаете, они могли уйти и пойти пропотеть в парилку, с потом тела избавлялись от всего съеденного и выпитого. Они возвращались из душа, выглядя на миллион долларов, и снова принимались есть. Это было черт знает что. Точно римские бани в кино.

Скажем прямо, для начала таксистов непросто организовать, не говоря о том, что бунтари уже подписали предостаточно карточек для ухода. В Детройте мы потеряли первый профсоюз, в организации которого я участвовал, и там против нас не было другого профсоюза. В Детройте нас побили лесбийские таксистки. Обычно у таксистов есть приработок. Толкнуть пару девиц или продать то или другое. Подождать клиентов у ночных злачных мест и у определенных ресторанов. Некоторые в те дни даже толкали ювелирные изделия. Они не хотят гнать волну на боссов, поскольку те смотрят сквозь пальцы на их гешефты. Да и многие из них все равно работают временно.

Но Джимми хотел выбить Пола Холла из Чикаго, и мы приступили.

Однажды утром разведчики Глимко донесли, что Доминик Абата с парой своих парней обретается по некоему адресу. Это было еще до того, как им предоставили двадцатичетырехчасовую полицейскую охрану. Джоуи Глимко сказал мне:

– Пойди и передай им предупрежденьице.

То есть ствол брать не надо, потому что ты лишь передашь предупреждение. Это физическая работа. Я взял двух крепких парней из Филли, которых прислал в Чикаго Джимми, и мы двинули туда, где должен был находиться Абата. Мы шли вдоль сетчатой ограды к шлакобетонному зданию, и внезапно из него прямо на нас высыпали пятьдесят ребят. Те двое, что были со мной, развернулись и задали стрекоча. Я не двинулся с места. Меня окружила толпа. Я сказал:

– Я знаю каждого из вас. Если вы по мою душу, лучше вам меня убить. Если вы этого не сделаете, я вернусь и убью вас.

Абата посмотрел мне в глаза и сказал:

– Мы знаем, кто ты такой.

Я сказал:

– Дайте мне двоих ваших лучших парней, и я сражусь с ними прямо сейчас. Можете троих, но я не уверен.

Абата произнес:

– Все нормально. Можешь идти. Ты смел. Однако в другой раз советую лучше выбирать себе товарищей.

Когда я вернулся в «Эджуотер» и встретился с Джимми, то был страшно зол и сказал:

– Лучше посади этих двух ссыкунов в самолет и верни в Филли, пока я сам их не нашел.

Тех двоих я больше никогда не видел.

Когда я рассказал, что произошло в тот вечер, Джимми проговорил:

– Ты чертов ирландский сукин сын. Ты выкрутишься из любого дерьма.

На следующее утро я все рассказал и Глимко. Все как во время войны. Если разведчики уходили на задание, а по возвращении докладывали, что обнаружили взвод немцев, лучше было не терять самообладания, даже наткнувшись потом на целый полк. Я сказал Джоуи:

– Когда в следующий раз пошлешь меня передать предупреждение, лучше бы мне знать, со сколькими мне придется сразиться зараз.

Большим делом того лета был угон такси со знаком бунтарей или со знаком профсоюза моряков. Если таксист бунтарей оставлял машину и шел выпить кофе, по возвращении он обнаруживал, что такси нет. Провода замыкали, или он мог оставить ключ в зажигании. Таксомотор подгоняли к озеру Мичиган прямо мимо стоящей у озера полицейской машины. Ты выходил, а автомобиль въезжал в озеро и погружался в воду, и таксист не мог больше на нем ездить. Так ты урезал доходы бунтарей и заставлял их тратить деньги. Затем на запасной машине ты проезжал мимо полицейского и передавал ему бумажный пакет с деньгами. Пакет был нужен, чтобы никто не увидел пять 20-долларовых бумажек (или набор других банкнот). Ты говорил полицейскому, что у такси отказали тормоза или кончился бензин, тот смеялся, а ты отправлялся на поиски нового такси и топил его в озере.

Разборки были не с предпринимателями. Это была война двух профсоюзов. В конце концов те выборы летом 1961 года в Чикаго выиграли бунтари Абаты.

Это было еще полбеды, но сразу после того, как Абата взял под контроль бунтарей местного такси, они явились на съезд АФТ-КПП, и Пол Холл взял микрофон и назвал Джимми Хоффа «штрейкбрехером». А затем большой Пол Холл принял бунтарей Абаты в профсоюз моряков и сделал их частью АФТ-КПП. Пол Холл был смел. Поглядев на него, вы сказали бы, что он боец. Из тех парней, которых ты, может, и побьешь, но сильно призадумаешься, связываться ли с ними еще раз.

После этого Джимми объявил открытую войну. Точнее, я сказал бы, эту войну объявил не Джимми, а АФТ-КПП. Поскольку, знаете, Пол Холл не осмелился бы на это в Чикаго, не стой за ним весь исполком АФТ-КПП, который Пол Холл, так или иначе, держал в курсе. И знаете, в АФТ-КПП знали, что тактика Пола Холла такая же, как у Джимми. Эти таксисты в Чикаго принялись платить нам той же монетой.

Джимми пару раз отправлял меня делать то, что полагалось. Одно дело было во Флинте, Мичиган. Другое – в Каламазу, Мичиган. И хотя все дела были в Мичигане, меня почему-то не покидало чувство, что оба они связаны с чикагскими таксистами или Полом Холлом. Я знаю, что у моряков тоже имелись команды киллеров.

Сразу после того, как Пол Холл подписал с бунтарями договор, Пол Холл и Доминик Абата отправились отмечать в бар чикагского отеля «Гамильтон». Джоуи Глимко выстроил линию информационных пикетов перед отелем, и пара десятков дальнобойщиков принялась скандировать «несправедливость». Один из них вошел внутрь и начал кричать на Холла и Абату, понося их последними словами. Копы, охранявшие Абату, велели ему убираться, и парень вырубил одного из них. Те арестовали его и вывели вон, а вместе с ними на улицу вышли Абата и Холл. Именно этого Джоуи Глимко и добивался. Выманил их из отеля. Люди Глимко набросились на копов, Холла и Абату, и за несколько минут до появления патрульных машин в тот вечер разверзлась преисподняя.

Во время событий в Чикаго я полетел в Филли на выходные и направился в «Данте Инферно». В баре сидел не кто иной, как Джей Фален, которому я запретил вход за то, что он навел ствол на клиента. Я спросил бармена, что происходит. Он пожал плечами и сказал, что хозяин заведения Джек Лопинсон недавно позволил Фалену вернуться. У владельца, вернувшего того, кому пожизненно запрещен вход за угрозу оружием клиенту, что-то неладно. С одного взгляда на Фалена я понял, что что-то не в порядке. Назовем это инстинктом. Или назовем это тем, что я знал, что Фален был с Макгрилом, для которого я продавал билеты футбольной лотереи, а Макгрил держал Фалена не за умение произносить речи.

Я пожелал спокойной ночи и пошел домой в арендованную комнату, которую держал на выходные. В два часа ночи я услышал по радио, что в «Данте Инферно» произошло двойное убийство, напоминавшее казнь. Неизвестный убийца застрелил жену Джека Лопинсона Джудит и его «бухгалтера» Джо Малито, а самого Лопинсона ранил в руку. Чертыхаясь, я оделся.

«Иисус, Мария, Иосиф, – подумал я. – Догадайся, к кому из троих детей Мэйм Ширан скоро постучат в дверь детективы отдела убийств».

Мне совсем не улыбалось провести ночь под раскаленными лампами в комнате для допросов, поэтому я предусмотрительно переехал на ночь в мотель, а в понедельник утром вернулся в Чикаго. Мой знакомый в прокуратуре округа перезвонил мне оттуда и рассказал, что домохозяйка этажом ниже слышала шум около десяти и предположила, что я пришел, а потом около двух слышала, как кто-то спускался по лестнице. Она сказала людям из отдела убийств, что кто-то съел миску спагетти с фрикадельками, оставленную ею для меня около девяти вечера за дверью. Проснувшись, она обнаружила перед своей дверью пустую миску из-под спагетти. Копов из отдела убийств не слишком смутили слова домохозяйки, поскольку они были уверены, что наконец приперли меня к стенке. Меня предупредили, что вызовут в суд для повторного коронерского дознания, а в отделе убийств на меня продолжали шить дело.

Однако сначала детективы приступили к дознанию и согнали свидетелей, в том числе Джея Фалена и Джека Лопинсона, поместив всех в большую комнату, чтобы разобраться и провести допросы. Они вызвали всех, кого смогли отыскать, из бывших в ту ночь в баре и остававшихся в Филли. Джей Фален сидел и думал, что на него не обращали должного внимания. Некоторое время он слушал, как сыщики всем задавали вопросы обо мне. Наконец он вскочил и сказал:

– Почему вы все время спрашиваете о Фрэнке Ширане? Ведь это сделал я.

Выяснилось, что Джек Лопинсон нанял Фалена убить свою жену Джудит, чтобы тот прикончил блондинку и убил акулу-ростовщика Джона Малито, и можно было бы, не возвращая денег, избавиться от долга. Едва Фален поднялся бы по лестнице, Лопинсон начал бы в него стрелять, а потом заявил бы, что Фален пытался ограбить контору и убил его жену и друга. Но такой же ненормальный (и столь же недалекий) Фален перехитрил Джека Лопинсона. Фален почуял, что Лопинсон ждал его наверху в засаде. Потому, прежде чем подняться по лестнице, Фален выключил в конторе весь свет и в итоге, уходя, ранил Лопинсона в руку.

Джудит Лопинсон была женщиной милой и привлекательной. Лопинсону следовало всего лишь с ней развестись. Я не очень хорошо знал Джона Малито, но он казался человеком достойным. Уверен, он дал бы еще денег, если бы Лопинсон попросил, а не нанимал Фалена его завалить.

Обоих этих говнюков осудили на пожизненное. Отдел убийств никогда больше не вызывал меня из Чикаго для коронерского дознания.

Примерно в то же время я, всякий раз приезжая в Филли, встречался с Айрин, женщиной, которая стала моей второй женой. Она была моложе меня, и мы полюбили друг друга. Она хотела семью. Я пошел к Мэри, все объяснил, и она согласилась на развод. Мы с Айрин сразу же поженились, и на следующий год у нас родилась дочь Конни. С Айрин моя жизнь изменилась. Моя беготня осталась в прошлом. Я бросил продавать футбольную лотерею. Была какая-то прибыль, я платил какие-то штрафы, и я устал работать с людьми навроде приятеля Фалена Джоуи Макгрила. Та часть моей жизни с движухой в центре города была мне больше не нужна. Даже в профсоюзе дальнобойщиков, в котором я недавно стал работать, я сбавил обороты. Перестал шляться с Биллом Изабелом и Сэмом Портвайном из Детройта через мост в канадский Виндзор. Виндзор был городом, где в ту пору шло все то, что в Америке началось в шестидесятые. Виндзор был очень бойким местом, очень оживленным. Однако с новой женитьбой я превратился в зрителя. Возможно, следовал примеру Джимми Хоффа. Во время брака с Айрин я получал хорошие постоянные деньги не только от работы в профсоюзе. Это было до того, как подобную деятельность сочли незаконной. Моих денег вполне хватало на жизнь младшей дочери Конни, однако моим старшим дочерям доставалось не так много.

Мэри была очень хорошей женщиной и очень хорошей католичкой. Я очень переживал из-за развода, но она сказала себе, что у нас бы никогда не сладилось. Мэри из тех женщин, в присутствии которых невозможно непристойно пошутить. Я страшно опечалился, когда сегодня одна из моих дочерей вернулась в слезах, посетив Мэри в государственном доме престарелых, куда ее пришлось поместить из-за болезни Альцгеймера.

В тот же год, когда у нас возникли все эти проблемы в Чикаго с Абатой, начала накаляться обстановка в Филли в местном отделении 107. Сформировалась фракция бунтарей, которая назвалась «Голос», сокращенно от «Голос дальнобойщиков отделения 107». Они попытались проделать то, что удалось Абате в Чикаго, и Джимми подозревал, что за бунтарями «Голоса» тоже стояли Пол Холл и АФТ-КПП.

Пол Холл привез в Филадельфию бригаду крепких парней и разместил их в здании «Международного профсоюза моряков» на Орегон-авеню и 4-й стрит. Джимми снова отправил меня в Филли с несколькими парнями чикагской команды. Я покружил возле их здания, чтобы выяснить, как проникнуть внутрь. Переднюю дверь они держали закрытой на приличный замок. Я присел за живой изгородью на тротуаре, отделявшей участок от улицы, подглядывая, как вуайерист. Стена, выходящая на 4-ю стрит, была стеклянной, и были видны ряды расставленных нар там, где, по-видимому, был зал.

Я ушел и позаимствовал грузовой автофургон из множества машин, принадлежавших 107-му отделению, и усадил в него восемь или девять парней. Я дал каждому по белой шляпе и приказал:

– Не потеряйте шляпы, или я не разберу, на чьей вы стороне.

Я сказал одному из парней, что ему надо будет отогнать грузовик, когда остальные из него вылезут. В 6.30 утра я поехал по 5-й стрит и повернул направо в кусты на тротуаре, огораживающие улицу. Я направил грузовик через бордюр у самой живой изгороди и как раз между двух деревьев, стоящих и по сей день, и разбил машиной стеклянное окно. Полетели осколки. Бойцы, привезенные Холлом, еще спали, и мы накинулись на них, едва вскочивших с кроватей. Били без оружия, только кулаками. Они были застигнуты со спущенными штанами, сонными, и шансов у них не было. Копы слетелись со всей округи. Грузовик был благополучно отогнан, а остальные выбрались и убежали.

«Работа» у моряков была предупреждением. Мы никого не собирались серьезно ранить. У нас был судья, готовый принять залог, если нас арестуют, но никто тогда не попался. В один из дней нашей схватки с «Голосом» меня арестовывали двадцать шесть раз за двадцать четыре часа. Меня забирали в кутузку, вносился залог, я возвращался в линию пикетов и вступал в новую потасовку с людьми из «Голоса».

В 107-м мы продолжали организовывать профсоюзы на предприятиях, разрешать трудовые конфликты, вести другую рутинную профсоюзную работу. Однажды я попытался организовать профсоюз в ресторанах «Хорн энд Хардарт» в Филли. Мы уже организовали ресторан «Линтон», и они жаловались, что оказались в проигрыше, поскольку их конкуренты «Хорн энд Хардарт» не обязаны платить зарплату по профсоюзным ставкам и предоставлять льготы. И мы постоянно пытались привлечь работников «Хорн энд Хардарт» в профсоюз, но дело не двигалось. Многие из них были домохозяйками из пригорода и попросту настроены против профсоюзов. Однажды я зашел в «Хорн энд Хардарт» с веревкой, завязанной на манжетах обеих штанин. Держа конец веревки в руках, я двинулся по залу ресторана. На середине зала развязал веревки и выпустил из штанин стайку белых мышей. Моя внучка Бриттани, ходившая тогда в среднюю школу, писала так: «Они побежали по спагетти дамы, и та завизжала, и по ноге официантки, и та завизжала и выронила поднос. Он так захохотал, что забыл убежать, и его схватили». Да, я рассказал Бриттани и ее братишке Джейку, что меня схватили, и я сказал людям в «Хорн энд Хардарт», что я очень извиняюсь и никогда больше так не буду.

Джимми Хоффа был более чем обеспокоен ситуацией в Филли. Он постоянно направлял меня туда. Возникли еще две группы бунтарей. Бунтари не могли договориться даже между собой. Джоуи Макгрил сколотил группу бунтарей, но та была незаконной. У нее не имелось даже названия, а если и имелось, я никогда его не слышал. Это было нечто навроде команды крепких ребят, пытавшихся сместить Рэймонда Коэна и повторить то, что делал сам Коэн. Если ты руководишь местным отделением, шантажировать бизнес проще простого. Надо лишь получать от работодателя из-под полы месячное пособие, достаточное для успокоения рабочих. Стоит работодателю не заплатить, и у него неожиданно возникает одна проблема за другой. Несчастный профсоюзный рабочий тут просто игрушка. Макгрил хотел заполучить отделение себе. Когда в 1966 году в Уилмингтоне, штат Делавэр, Джимми Хоффа доверил мне руководить местным отделением, все работодатели меня уважали, потому что я никогда не пытался никого шантажировать. Еще одной бунтарской фракцией был «Комитет улучшения». Группа была не такая радикальная, как «Голос», более интеллигентная, без бригады крепких парней. Дальнобойщики Города братской любви бегали между нами, Полом Холлом с его мошенническими посулами и различными бунтарскими группами Рэймонда Коэна.

«Голос» настоял на выборах в 107-м. Чтобы получить поддержку, мы устроили собрание в большом арендованном зале и привезли Джимми Хоффа выступить перед рядовыми членами и немного сказать о том, что хорошего мы для них делаем. Когда Джимми приехал, копы хотели провести его через черный ход прямо на сцену, а не по проходу в зале, который был набит людьми из «Голоса». Они держали плакаты на деревянных палках, которые могли пустить в ход как дубинки.

Джимми не согласился на такой идиотизм. Он заявил копам:

– Хоффа не ходит через заднюю дверь. И не нуждается в полицейской охране, чтобы пройти по залу на митинге собственного профсоюза. Мне нужен только Ирландец.

Я пошел по тому проходу с Джимми, и по обе стороны прохода не раздалось ни одного выкрика. Да, сзади шикали, но вдоль прохода все было спокойно. Джимми был неслабый оратор. Помимо умения произносить речи, Джимми говорил правду: он и впрямь делал много хорошего, и чтобы добиться целей, ему требовалась солидарность, и лучше было бы всем. Не все с этим соглашались, но многие пришли на собрание настроенными против него, а уходили, проникнувшись к нему уважением. Те выборы мы выиграли – возможно, с перевесом всего в сотню голосов, но выиграли. «Голос» не исчез, но обороты сбавил. После унизительного разгрома, обязанный Джимми своим спасением, Рэймонд Коэн сделался посговорчивей и полюбезней.

Самым впечатляющим в речи Джимми в тот день было то, что ему уже предъявили уголовное обвинение в Нэшвилле, Теннесси, за нарушение «Закона Тафта-Хартли» в связи с компанией по перевозке автомобилей «Тест Флит», учрежденной Джимми и Бертом Бреннаном на имена своих жен. Его с покойным Бертом Бреннаном обвинили в краже «два плюс два» – просторечное название 200 000 долларов. И несмотря на это, выступая на собрании нашего 107-го отделения в Филли, он ничуть не выглядел обеспокоенным. У Джимми Хоффа были стальные нервы и железная выдержка. Но, даже стараясь изо всех сил, он все же не мог делать тысячу важных дел одновременно.

Джимми в то время был навроде смотрящего. Он был вовлечен в разборки с бунтарями по всей стране. В то же самое время он пытался заключить первое Генеральное соглашение о грузоперевозках, заключить которое профсоюз дальнобойщиков пытался 25 лет, и он видел, что компании грузоперевозок использовали преимущества ситуации с бунтарями для срыва Генерального соглашения о грузоперевозках. В то же самое время Бобби Кеннеди собирал жюри присяжных в 13 штатах, пытаясь открыть против него уголовное преследование. Тем не менее, сколько я его знал, каждый вечер, завершив дела, в одиннадцать часов вечера (или в час ночи) он шел спать. И едва голова Джимми Хоффа касалась подушки, он, как подстреленный, тотчас крепко засыпал. В этом он переплюнул Рассела. И в 5 утра без всякого будильника просыпался. С Джимми Хоффа некогда было отсиживаться дома и подолгу зализывать раны».


Глава 17. Просто издевательство

Однажды летним вечером 1962 года разъяренный Джимми Хоффа спросил одного дородного сотрудника профсоюза, известно ли тому что-нибудь о пластиде. Разговор шел наедине в кабинете Хоффа в «Мраморном дворце», штаб-квартире профсоюза дальнобойщиков в Вашингтоне, округ Колумбия. Потом Хоффа сказал, что знает, где достать глушитель. По словам собеседника, Хоффа произнес: «С этим сукиным сыном Бобби Кеннеди надо что-то делать. Он должен уйти».

И Хоффа обрисовал, насколько легко убить Бобби Кеннеди, так как тот не принимает мер личной безопасности, никакой охраны у него нет даже дома, и он часто разъезжает один в кабриолете.

Сотрудником, с которым говорил Хоффа, был Эдуард Грейди Партин. Он был председателем местного 5-го отделения дальнобойщиков в Батон-Руж, Луизиана. Его отпустили под залог по делу о похищении в результате семейной ссоры, где его соучастником был дальнобойщик его отделения. Партину также предъявили обвинение в растрате 1659 долларов профсоюзных средств на личные нужды. Партин был здоровяком грозного вида с бурной уголовной молодостью. Хоффа ошибся в нем, решив, что тот «красит дома», раз он здоров, грозен, с криминальным прошлым, выпущен под залог и из Луизианы, родного штата Карлоса Марчелло. Однако Хоффа, прежде чем высказать эту наполовину угрозу и наполовину предложение Партину выполнить заказ, ни у кого справок не наводил. Партин объяснял:

– Хоффа попросту считал, что, раз я из Луизианы, я у Марчелло в кармане.

Партин передал эти слова загонщикам Хоффа во главе с Уолтером Шериданом. «Это была невероятная история», – писал в своей книге Шеридан. Выслушав ее, Шеридан попросил ФБР устроить Партину проверку на детекторе лжи, и Партин ее успешно прошел. Шеридан передал Бобби Кеннеди эти угрозы жизни министра юстиции.

Вскоре после этого на одном частном вашингтонском обеде президент Джон Ф. Кеннеди как бы случайно сказал журналисту Бену Брэдли, что Джимми Хоффа задумал убить его брата Бобби. Президент Кеннеди, наверное, по-думал, что слив этой истории уважаемому и влиятельному Бену Брэдли и ее публикация помешают Хоффа осуществить угрозу. Впоследствии Бен Брэдли прославился как редактор «Вашингтон пост», когда с помощью Глубокой Глотки[33] раскрутил Уотергейтский скандал и убрал Ричарда М. Никсона. В тот вечер в личном дневнике Брэдли записал: «Президент явно был серьезен». В автобиографии Брэдли писал, что, едва он сообщил Бобби Кеннеди об угрозе убийства, тот умолял его ничего не печатать, поскольку это испугает потенциальных свидетелей в процессах против организованной преступности, которые вел Бобби. К тому времени Бобби Кеннеди начал мощнейшее в истории страны наступление на организованную преступность. И Брэдли ничего не опубликовал.

Уголовный процесс против Джимми Хоффа по делу «Тест Флит» за нарушение «Закона Тафта-Хартли» был назначен на 22 октября 1962 года. Позднее загонщики Хоффа отрицали нарушение конституционных прав Хоффа за счет подстрекательства Эдуарда Грейди Партина приехать на процесс и войти в окружение Джимми Хоффа. Каковы бы ни были мотивы Партина, он отправился в Нэшвилл и стоял охранником у двери апартаментов Хоффа. Тем не менее Уолтер Шеридан признал, что они снабдили Партина устройством записи на магнитную ленту всех его телефонных разговоров с Хоффа. Шеридан признал, что поручил Партину, когда тот доберется до Нэшвилла, внимательно следить за попытками подкупа присяжных.

Бобби Кеннеди уже провел против Джимми Хоффа три процесса с привлечением жюри присяжных и непременно должен был добиться его обвинения. В этих процессах возникло подозрение в подкупе присяжных. По делу компании «Тест Флит» Хоффа обвиняли в преступлении небольшой тяжести. Однако в случае выявления в ходе судебного процесса подкупа присяжных ставки поднимались до обвинения в более тяжком преступлении.

Обвинения по делу «Тест Флит» были связаны с учреждением на имена жен Джимми Хоффа и покойного Оуэна Берта Бреннана компании по перевозке автомобилей. Вся ее деятельность прекратилась пятью годами ранее. И вся она была досконально расследована Комитетом Макклеллана и Министерством юстиции США. В своей вступительной речи перед присяжными обвинитель Чарльз Шаффер заявил, что компания «Тест Флит» учреждалась как часть «долговременного плана с целью постоянного получения Хоффа денег от работодателя». Версия обвинения основывалась на том факте, что «Тест Флит» создали после организованной Хоффа забастовки, оказавшейся на руку работодателю, с которым в то время сотрудничала компания «Тест Флит».

Защищали Хоффа юристы, в свое время сказавшие Бреннану, Хоффа и их женам о законности владения компанией женами, а когда Комитет Макклеллана поставил легитимность этого действия под сомнение, жена Хоффа и жена Бреннана вышли из состава учредителей компании «Тест Флит». Юристы Джимми Хоффа были готовы свидетельствовать в его пользу и подтвердить его версию о том, что первоначально именно они в 1948 году дали ему эту правовую консультацию.

Учреждение «Тест Флит» произошло через десять дней после принятия «Закона Тафта-Хартли», и юристы интерпретировали закон, в то время еще не имевший судебных прецедентов, на основе которых возможна юридическая консультация. Более того, Хоффа был готов доказать, что забастовка, которую ему пришлось уладить, была незаконной забастовкой, начатой бунтарями, он же достиг договоренности с работодателем во избежание того, что Хоффа называл «очень серьезным судебным иском» работодателя к профсоюзу Тимстеров.

По мнению Хоффа, все это дело было личной вендеттой Бобби Кеннеди, а устарелость информации доказывала, в каком отчаянии пребывала собранная Кеннеди команда загонщиков Хоффа. Загонщикам Хоффа не удалось добиться его обвинения ни перед одним из 13 больших жюри[34], созванных по всей стране.

Джимми Хоффа собрал лучшие юридические силы, которые только смог найти. Его ведущим юридическим советником был Томми Осборн, лучший специалист в Нэшвилле, молодой адвокат, успешно выступивший в знаковом и очень сложном деле о распределении мест в Верховном суде США, результатом которого стало правило «один человек – один голос». Среди других нэшвилльских помощников – Билл Буфалино, адвокат профсоюза водителей, и Фрэнк Рагано, адвокат Санто Траффиканте и Карлоса Марчелло.

Судья Уильям Э. Миллер был человеком, уважаемым за честность и явно не расположенным ни к одной из сторон.

Джимми Хоффа обосновался в роскошном отеле «Эндрю Джексон», стоящем на той же улице недалеко от здания суда. У него имелись адвокаты в суде и юристы в отеле, бывшие частью правового мозгового центра. Юристы на подхвате выступали консультантами и следователями. Вдобавок у него было множество союзников в профсоюзе и помогавших в деле друзей как в суде, так и в отеле, в том числе Чаки О’Брайен, известный как «приемный сын» Хоффа, а также бывший морпех Аллен Дорфман, человек Хоффа в пенсионном фонде. Люди из неюридического окружения были из самого Нэшвилла и докладывали разведывательную и инсайдерскую информацию о ходе отбора присяжных. В те дни профессиональных консультантов по отбору присяжных еще не было.

Возможно, точнее было бы сказать, что многочисленная группа поддержки Хоффа в нэшвилльском отеле «Эндрю Джексон» работала не над одним делом, а над многими делами.

На протяжении следующих двух месяцев в зале суда параллельно развернулись две драмы. Первая – процесс как таковой: вызов и перекрестные допросы свидетелей, изложение юристами доводов, возражения, ходатайства, постановления суда, перерывы в заседаниях, прения сторон и приведения к присяге. Однако выяснилось, что процесс был фильмом категории «Б». Фильмом категории «А» стала другая драма. Это был беззастенчивый подкуп присяжных, который вел лазутчик Эдуард Грейди Партин, одновременно сообщая загонщикам Хоффа все детали. Именно этот подкуп присяжных и помог в конце концов засадить Джимми Хоффа.

Зачем, имея достойных защитников, отлично подготовленный штат судебных адвокатов во главе с уважаемым и талантливым Томми Осборном при поддержке Билла Буфалино, Фрэнка Рагано и других юридических талантов, как в суде, так и на подхвате, и при наличии честного судьи Джимми Хоффа прибегнул к обману? Зачем превращать проступок в уголовное преступление?

«Все дело в эго Джимми. Кроме драк и тому подобного, в досье Джимми не было ни одного серьезного обвинения, и ему не хотелось пятнать его даже проступком. Он хотел чистое досье. Он не желал уступать Бобби Кеннеди, пытавшемуся обвинить его в настоящем преступлении.

Понимаете, следует учитывать, что, когда Бобби Кеннеди стал министром юстиции, ФБР еще мало обращало внимание на так называемую организованную преступность. Не забывайте, когда я впервые связался с людьми из центра города перед встречей в Апалачине, я даже не знал масштаба того, во что впутываюсь. Долгие годы после отмены сухого закона единственными, с кем приходилось сталкиваться так называемым бандитам, были местные полицейские, и многие из них брали взятки. Когда я был на подхвате у Тощей Бритвы, мы и не думали о ФБР.

Затем были Апалачин и слушания Макклеллана, и федеральные власти начали наступать людям на хвост. Когда Бобби Кеннеди вступил в должность, дурной сон превратился в настоящий кошмар. Внезапно всем, кто продолжал думать о своем деле, стали предъявлять обвинения. Людей действительно сажали в тюрьму. Людей стали депортировать. Это был напряг.

И в том нэшвилльском суде по делу «Тест Флит» в конце 1962 года Джимми противостоял Бобби в том, что превратилось в большую войну с момента, как Бобби стал министром юстиции.

22 февраля 1961 года, через два дня после принесения присяги в должности министра юстиции, Бобби Кеннеди убедил все двадцать семь агентств федерального правительства, включая Налоговое управление, начать объединять всю свою информацию на гангстеров и организованную преступность страны».

За несколько месяцев до начала процесса по делу «Тест Флит» начальник Налогового управления США писал: «Министр юстиции попросил Управление уделить перво-очередное внимание расследованию налоговых дел крупных рэкетиров». Эти рэкетиры были перечислены, и в отношении них провели «доскональное расследование». Начальник дал понять, что церемонии должны быть отброшены: «Необходимо широкое применение всего имеющегося в наличии электронного оборудования и других технических средств».

Джонни Розалли был одной из первых мишеней Налогового управления. Он жил на широкую ногу в Голливуде и Лас-Вегасе, и при этом у него не было работы или каких бы то ни было видимых источников средств существования. При предыдущих министрах юстиции ему никогда не приходило в голову, что он уязвим перед властями. Розалли говорил брату бывшего мэра Лос-Анджелеса: «Они все время под меня подкапываются – запугивают людей, выискивают врагов и достают друзей». Еще больше Розалли злило, что Бобби Кеннеди, как он полагал, знал о его сотрудничестве с ЦРУ в операции против Кастро. Впоследствии передавали, как Розалли говорил: «Я помогаю правительству, помогаю стране, а этот сучонок бьет меня под дых».

Примерно в то время Налоговое управление вменило Карлосу Марчелло выплату 835 тысяч долларов налоговых недоимок и штрафов. А Марчелло уже сражался против депортации, и ему предъявили обвинение в предоставлении заведомо ложных сведений и подделке свидетельства о рождении. Депортация грозила и Расселу Буфалино.

Перед нэшвилльским процессом Бобби Кеннеди лично объезжал страну, как производящий смотр войск генерал, подстегивая свое министерство сосредоточиться на организованной преступности. Он составил для ФБР и Министерства юстиции список мишеней, на которых должна сконцентрироваться борьба с организованной преступностью. Он постоянно объяснял этот список. Он обратился в конгресс и добился принятия законов, облегчающих ФБР прослушивание этих «мишеней» и использование материалов прослушивания телефонных разговоров в суде. Он провел законы, упрощавшие предоставление защиты согласившимся на сотрудничество свидетелям.

Отбор присяжных по процессу «Тест Флит» начался на второй день Карибского кризиса. Бобби Кеннеди не было в Нэшвилле, ему надо было находиться с братом, когда Джон Кеннеди осаживал советского лидера Никиту Хрущева, требуя, чтобы все наступательное ядерное оружие, перевозимое на советских военных кораблях на Кубу, было возвращено в Советский Союз, или американский военный флот откроет огонь. Мир стоял на грани ядерной войны.

Как писал Уолтер Шеридан: «Я отправился спать рано утром, думая о реальнейшей угрозе ядерной войны и возможности того, что и я, и Джимми Хоффа вместе закончим свои дни в Нэшвилле».

Вместо этого на следующее утро Уолтер Шеридан проснулся и столкнулся с первой попыткой подкупа присяжных. Страховой агент из состава жюри сообщил судье Миллеру о том, что его сосед встретился с ним на выходных и предложил 10 тысяч стодолларовыми купюрами за голосование в пользу оправдательного вердикта. Выбор Хоффа страхового агента понятен, поскольку страховые агенты – работающие в бизнесе, крайне подозрительном к надувательствам и подверженном преступному обману, – как правило, считаются смертью для адвокатов по уголовным делам. Их обычно вышибают прежде, чем они успевают нагреть место. И конечно, обвинение никогда не уберет из жюри попавшего туда страхового агента.

Судья Миллер освободил кандидата в члены жюри, после того как заставил страхового агента назвать имя соседа.

Впоследствии выяснилось, что некто, представлявшийся репортером «Нэшвилл Баннер» по имени Аллен, звонил еще ряду предполагаемых заседателей, пытаясь выяснить их отношение к Джимми Хоффа. В «Нэшвилл Баннер» не было репортера Аллена. Кто-то незаконно совал нос в умонастроения присяжных в поисках заседателей, способных помочь обвинению. Всех этих скомпрометированных кандидатов в присяжные исключили из жюри.

После выбора состава жюри и начала процесса Эдуард Грейди Партин донес Уолтеру Шеридану о попытке председателя нэшвилльского отделения профсоюза водителей подкупить жену патрульного офицера дорожной полиции штата Теннесси. Жена сидела в жюри. Шеридан проверил личные дела присяжных и нашел жену патрульного. Агенты проследили за должностным лицом профсоюза, которого на пустынном шоссе в патрульной машине ждал дорожный полицейский. Агенты видели, как двое мужчин сидели в патрульной машине и разговаривали.

Получив эту информацию, но не раскрывая ее источника, прокурор просил судью убрать жену патрульного из жюри, и судья Миллер провел по прокурорскому запросу расследование дела. Обвинение вызвало агентов, следивших за председателем нэшвилльского профсоюза водителей на его встрече с патрульным. Судья допросил агентов. Затем обвинение вызвало должностное лицо профсоюза, и того ввели в зал из боковой комнаты. По воспоминаниям Уолтера Шеридана, Джимми Хоффа подал знак вошедшему, и тот отказался отвечать на вопросы, воспользовавшись Пятой поправкой. Затем в зал суда ввели патрульного офицера дорожной полиции штата Теннесси. Офицер поначалу все отрицал, но в ходе допроса судьей Миллером признался, что функционер профсоюза водителей пообещал ему содействие в присвоении звания и продвижении по службе в дорожной полиции штата в обмен на оказание неустановленной услуги. Патрульный заявил, что функционер профсоюза никак не пояснил, в чем могла состоять услуга.

Судья Миллер освободил жену патрульного офицера и заменил ее другой кандидатурой. Придя тем вечером домой, заплаканная женщина сказала репортерам, что понятия не имеет, за что ее удалили из жюри.

Выражая мнение Томми Осборна и Фрэнка Рагано и других членов команды, адвокат Билл Буфалино сказал: «Никакого мошенничества не было. А если и было, оно шло прямо из кабинета Бобби Кеннеди».

Молодой адвокат Томми Осборн оказался в деле, не похожем на то, где он выступал о пропорциональном распределении голосов в Верховном суде. То дело сразу позволило ему стать следующим президентом нэшвилльской коллегии адвокатов и помогло получить дело Хоффа. Дело Хоффа, вытащи он Джимми, могло сделаться хорошим началом общенациональной карьеры, и одновременно это дело могло разрушить его карьеру, стань он частью среды, под воздействие которой попал.

Офицер нэшвилльской полиции, вечерами подрабатывавший на Томми Осборна частным детективом, проводя законное исследование пула присяжных, заявил загонщикам Хоффа, что Осборн рассказал ему, что работает над вовлечением одного из присяжных в сделку по застройке земельных участков. Загонщики Хоффа не могли в это поверить, и у них уже и без того было полно забот. Эту информацию они сохранили на будущее.

Третьим камнем преткновения был черный присяжный, сын которого вступил в контакт с черным переговорщиком из родного отделения Джимми Хоффа в Детройте и получил предложение 10-тысячной взятки. Согласно аффидевиту[35], подготовленному властями на подпись Партину, 5-тысячный аванс в счет взятки был получен, а сделка заключена еще до начала суда и выбора присяжного. В аффидевите Партин пишет, что однажды Джимми Хоффа сказал ему: «Я заполучил себе черного из жюри. Один из моих переговорщиков, Лэрри Кэмпбелл, отправился перед процессом в Нэшвилл и позаботился об этом». Судья Миллер прочел скрепленный печатью аффидевит, отказавшись предоставить его защите, и освободил от обязанностей одного из присяжных, который был заменен. В то время, не зная о ренегатстве Партина, защита была уверена, что власти еще до начала суда вели за ними тайное наблюдение и прослушивали телефонные разговоры.

«Мне позвонил Билл Изабел и сказал, что я нужен им в Нэшвилле, и я поехал. По телефону он сказал, что они ожидают протестов и хотят меня видеть, чтобы я помог, если кто-то из протестующих приблизится к Джимми. Тогда по телефону он только это и сказал, потому что к тому времени все были уверены, что все прослушивается. Там все было как в научной фантастике. Потому они действительно хотели, чтобы я непременно сидел в зале суда и явственно обозначал для жюри свое присутствие, на случай если кому-то из присяжных, с которым они устанавливали контакты, пришли бы в голову непонятные идеи. Никто мне не говорил этого прямо, но я знал об этом, когда мне время от времени велели пристально посмотреть в глаза кому-то из присяжных. Я жил в отеле «Эндрю Джексон», но не был частью всего этого. У них и без того слишком много поваров портили бульон. Помню, жареная курица в молоке в ресторане отеля была бесподобна. Было всегда приятно снова видеть Сэма и Билла. Помню, видел в ресторане Эда Партина, но мне даже в голову ничего не пришло. Он просто сидел с Фрэнком Рагано, и Рагано не подозревал, что сидит с крысой. Представьте, если сегодня власти внедрят крысу в контору ваших адвокатов. Тот гостиничный номер и был их адвокатской конторой, и Партин был там прямо с ними.

Разумеется, никаких протестующих не появилось. В любом случае там было полно ФБР. И тут, чуть ли не в оправдание слов Билла Изабела о моем приезде, в зал суда, пока я стоял в сторонке, толкуя с Биллом и Сэмом, вошел чокнутый. Был перерыв в заседании, и этот молодой парень в дождевике вышел на середину зала суда, подобрался к Джимми сзади и вытащил ствол. Я услышал выстрел и сразу же увидел, как юристы обеих сторон нырнули, толкаясь, под столы, как в лисьи норы. А чокнутый со стволом напал на Джимми Хоффа. Оказалось, у чокнутого пневматика – с виду как настоящее ружье. С таким охотятся на белок и кроликов. Он выстрелил из него и пару раз попал Джимми в спину, но на Джимми был плотный костюм. Джимми бросился на чокнутого и хорошо врезал. Чаки О’Брайен прыгнул на чокнутого и прижал его к полу. Чаки был ражим парнем и действительно хорошо приложил чокнутого. Наконец появились приставы, и один из приставов вырубил чокнутого рукоятью револьвера, но Чаки продолжал метелить парня. И приставам с Джимми пришлось его оттаскивать, иначе он бы убил парня.

Я сказал Биллу Изабелу в следующий раз быть поосторожнее со словами о том, что протестующие могут выйти из-под контроля. Выяснилось, что тот парень заявил, что, мол, это Господь сказал ему пойти и убить Джимми Хоффа. Думаю, босс есть у каждого.

При появлении ковбоя с пневматическим ружьем жюри в зале суда не было, но защита потребовала аннулировать процесс. В апелляции говорилось, что чокнутый в дождевике был примером того, как население Нэшвилла озлоблено против Джимми в результате всей окутывавшей процесс антихоффовской пропаганды, исходящей от Бобби Кеннеди и его пособников. Мне это казалось справедливым, но судья требование отклонил.

Билл Изабел сказал, что Джимми произнес: «Всегда беги от человека с ножом и на человека с ружьем». Я об этой болтовне не знаю. Надо представлять обстоятельства. Он прав, ведь вы можете испугать человека с пистолетом, потому что он не ожидает, что вы на него броситесь. В тех обстоятельствах Джимми все сделал правильно. Но если вы побежите на человека со стволом, а он не дрогнет, то чем вы будете ближе, тем легче ему будет в вас попасть. Нож вы чаще всего не видите, пока вас им не пырнут. Вообще, лучше всего быть певчим.

Джимми сказал, что приставы «всех обыскивали». И это действительно было так. Меня обыскивали. Приставы обыскивали всех входивших в зал суда. Джимми сказал, что тот человек смог подобраться ему прямо за спину не случайно. Идея в том, что власти наняли для расправы с ним чокнутого. Только тот чокнутый был слишком чокнутым, чтобы у него получилось. Джимми знал, что отдельные люди время от времени используют чокнутых в своих целях. В год нэшвилльского процесса во всех кинотеатрах шел «Маньчжурский кандидат», где играл друг Сэма Джанкана Фрэнк Синатра. Это был великий фильм о том, как коммунисты использовали чокнутого для убийства кандидата в президенты.

Однако в реальной жизни, если в Америке или на Сицилии используют чокнутого, от него сразу избавляются, прямо на месте преступления. Так было несколько лет спустя, когда Безумный Джо Галло нанял того черного психа для устранения Джо Коломбо, босса семьи Коломбо в Бруклине. Псих трижды выстрелил в Джо Коломбо на митинге «Лиги за гражданские права американцев итальянского происхождения», проходившем на Коламбус-Серкл близ Центрального парка. Без сомнения, с психом все детально отработали и отрепетировали. Ему наверняка показали, как прорваться к авто и умчаться в безопасное место. Естественно, определенные люди уложили психа прямо на тротуаре, едва тот сделал свое дело и выстрелил в Коломбо.

Рассел так и не простил Безумного Джо Галло за подобное использование чокнутого против Джо Коломбо. Я же считал, что Безумный Джо был слишком борзым. Несчастный Джо Коломбо перед смертью долго пролежал в коме как овощ. В этом и проблема с чокнутыми. Они недостаточно метки. Могут причинить много страданий. Как тот чокнутый, стрелявший в Джорджа Уоллеса и оставивший его парализованным. Или тот чокнутый, стрелявший в Рейгана и его пресс-секретаря Брейди».

Нэшвилльский процесс длился 42 дня. Жюри отправилось в совещательную комнату всего за четыре дня до Рождества. Пока жюри совещалось, Уолтер Шеридан был по-прежнему обеспокоен тем, что власти не отсеяли всех присяжных, которые были подкуплены. Возможно, были подкуплены один или два присяжных, о которых в присутствии Эдуарда Грейди Партина не говорили.

Жюри было изолировано, а на третий день совещаний, после неоднократных докладов о том, что присяжные безнадежно зашли в тупик, распущено судьей Миллером. Тем не менее, прежде чем позволить им встать со скамьи присяжных, он отвернулся от них, сидевших на своих местах, и обратился к залу суда. Среди прочих в протоколе зафиксированы следующие слова судьи Миллера:

«С самого начала, в то время как жюри выбирали из списка вызванных для исполнения обязанностей присяжных, наблюдались признаки того, что устанавливались и были установлены запрещенные контакты с потенциальными членами жюри. Я подписал приказ о созыве еще одного большого жюри сразу после начала следующего года, чтобы целиком и полностью расследовать все связанные с этим судом инциденты, свидетельствующие о незаконных попытках повлиять на присяжных и потенциальных присяжных любым лицом или лицами любой из сторон и вынести обвинительное заключение в том случае, если для этого существуют веские основания. Система суда присяжных… становится просто издевательством, если недобросовестные лица могут подорвать ее неподобающими и незаконными методами. Я не намерен оставлять без внимания настоящего суда позорные акты коррупции нашей системы суда присяжных».

Джимми Хоффа, напротив, в рождественский сочельник заявил телеаудитории, что это «позор… утверждать, что жюри подкуплено».


Глава 18. Теперь просто еще один юрист

В 1963 году Джимми Хоффа сказал мне, что преисполнен решимости добиться заключения Генерального соглашения о грузоперевозках к концу года. В 1963 году Джимми чинили множество отвлекающих препятствий, но к концу года ему удалось с ними покончить. В первом контракте мы получили прибавку 45 центов в час. Плюс начали расти наши пенсии. Сегодня парень, уходящий из местного отделения на пенсию, получает 3400 долларов в месяц. Плюс государственная пенсия – и на это можно прожить. Всего этого добился Джимми Хоффа в тот год, несмотря на все чинимые препятствия. Как только Генеральное соглашение о грузоперевозках было подписано, Джимми назначил меня в Национальный комитет по ведению переговоров профсоюза.

Мечта о Генеральном соглашении о грузоперевозках уходила своими корнями во времена Великой депрессии. С соглашением, охватывающим все местные отделения проф-союза водителей в стране, каждый получал одну и ту же почасовую оплату труда, те же не денежные компенсации и ту же пенсию. Однако лучшее было в том, что теперь нам требовалось вести переговоры только об одном контракте. Вместо отдельного договора с каждым грузоперевозчиком по всей стране возникал Комитет предпринимателей по ведению переговоров, который договаривался об одном контракте с профсоюзным Национальным комитетом по ведению переговоров. Если бы нам потребовалась забастовка из-за невозможности прийти к соглашению, это должна была быть общенациональная забастовка, но нам никогда не следовало идти по этому пути. Джимми никогда не устраивал общенациональной забастовки. Тем не менее с учетом страха в головах предпринимателей и властей можете себе представить, как трудно было Джимми. Он должен был заставить договориться все автотранспортные компании и все местные отделения профсоюза. С единым контрактом автотранспортные компании не могли больше разделять и властвовать, а воры наподобие Рэймонда Коэна – получать из-под полы за полюбовные соглашения. Коэн действовал именно так.

Поэтому Джимми заставлял нас так упорно бороться с бунтарями и иногда делать то, что мы должны были делать. Джимми нужен был сплоченный профсоюз. И самым крепким орешком для Джимми была Филадельфия. Во-первых, Коэн отказываться от власти не собирался. Во-вторых, «Голос» и другие бунтарские группы были все еще очень активны и баламутили. Водители грузовиков в Филадельфии воспользовались ситуацией со 107-м местным отделением в своих интересах. Не сотрудничали даже при достижении регионального соглашения. Знали, что Коэн бастовать не будет. Джимми привел их в чувство, угрожая блокировать их забастовкой на конечных грузовых станциях в пригородах Филадельфии».

В феврале 1963 года, пока большое жюри в Нэшвилле собирало доказательства подкупа присяжных, Джимми Хоффа говорил об автотранспортных компаниях в Филадельфии: «Либо они поладят с нами тут, либо будут драться с нами повсюду».

О «Голосе», за которым, по его мнению, стояли вдохновители и подстрекатели из АФТ-КПП и Бобби Кеннеди, Джимми говорил так: «Мы обязаны обратить их в свою веру». А о судебных разбирательствах в Нэшвилле так: «Что-то происходит в этой стране имени Бобби Кеннеди. Один человек поручил элитному отряду из 23 заместителей министра юстиции по своему повелению меня преследовать».

Из людей, входивших в окружение Хоффа в нэшвилльском отеле «Эндрю Джексон», для дачи показаний перед большим жюри в Нэшвилле среди прочих вызвали Эда Партина, и тот, следуя политической линии Хоффа, воспользовался Пятой поправкой. Билл Буфалино написал ему выверенную записку для подачи в комнату присяжных. Власти были намерены сохранить ренегатство Партина в тайне. Тем временем люди навроде патрульного дорожной полиции штата начали признаваться, и дело о подкупе жюри стало представляться прокуратуре перспективным.

Джимми Хоффа прожил в филадельфийском отеле «Уорик» 14 недель, ведя кампанию против «Голоса» перед предстоящими в апреле выборами. На предыдущих выборах, состоявшихся всего несколько месяцев назад, «Голос» проиграл с минимальным отрывом 600 голосов в местном отделении, насчитывавшем 11 000 членов. Те выборы из-за захлестнувшей их волны насилия против «Голоса» принимать в расчет было нельзя. На этот раз Хоффа к насилию не прибегал, повел кампанию энергично и объяснял преимущества планов оплаты труда и пенсионного обеспечения «Братства водителей». На выборах в апреле 1963 года «Международное братство» Хоффа вновь разбило «Голос», вернув себе четвертое по величине местное отделение. Хоффа обещал: «Кто прошлое помянет, тому глаз – вон». Не менее важным, чем разгром «Голоса», для Хоффа стало то, что Коэн стал полностью лоялен Джимми Хоффа в вопросе о Генеральном соглашении.

9 мая 1963 года Джимми Хоффа было предъявлено обвинение в подкупе нэшвилльских присяжных. Подав заявление об отрицании вины, Хоффа собрал пресс-конференцию и заявил, что у Бобби Кеннеди «против меня личная вендетта и он пытается обвинить меня при помощи надуманных историй в прессе… Разумеется, я невиновен. В этом обвинении говорится о десяти людях, а я знаю только трех из них».

4 июня 1963 года Коэна признали виновным в хищении профсоюзных средств. Теперь для осуществления мечты о Генеральном соглашении препятствий не оставалось. Коэн уходил с поста президента 107-го местного отделения и отправлялся в тюрьму. Коэн никак не мог тайно препятствовать переговорам Хоффа с автотранспортными компаниями Филадельфии.

В день признания Коэна виновным большое жюри в Чикаго предъявило Джимми Хоффа обвинение в мошеннической растрате Пенсионного фонда Центральных штатов на личные нужды. Главное обвинение против Хоффа заключалось в беспроцентном залоге суммы в 400 000 долларов профсоюзных средств под личный кредит для инженерной подготовки территории в Сан-Вэлли, Флорида. Утверждалось, что Джеймс Р. Хоффа тайно владел 22-процентной долей прибыли данного предприятия. Хоффа отрицал, что у него имелось подобное тайное участие в получении прибыли.

«Сразу после того, как Коэн пошел на кичу, я с Джимми отправился на переговорную сессию с руководством автотранспортников в мотеле в Арлингтоне, Вирджиния, в пригороде Вашингтона. Я прихватил ребятишек из колледжа и дал каждому по 50 баксов, чтобы они держали занятыми все лифты и общественные туалеты. После чего подсыпал слабительное в один из кофейников. Ребята из профсоюзной команды наливали из другого кофейника. Менеджеры распределились между кофейниками 50 на 50. Половина ребят из менеджмента брали кофе из заряженного кофейника. Вскоре один из парней выбежал из переговорной в туалет и не вернулся. Еще несколько парней рехнулись, бегая вокруг отеля в поисках свободного туалета. Все они выбыли из переговоров из-за необходимости отдохнуть и переодеться. Я проредил стадо. С меньшей группой переговоры вести легче. Несмотря на все напряжение Джимми, я никогда не видел, чтобы он хохотал так, как по возвращении в нашу комнату.

В то лето и осень я не так часто видел Джимми. Джимми много встречался с юристами по поводу новых обвинений. Первый из судебных процессов должен был быть посвящен так называемому подкупу жюри. Его проведение назначили в Нэшвилле на октябрь. Я планировал приехать и попасть на «Гранд ол опри»[36]. Слушание чикагского дела пенсионного фонда и Сан-Валли было назначено на весну 1964 года. Я воистину искал любой предлог приехать в Чикаго.

Адвокат Фрэнк Рагано заявляет в книге и на телевидении, что Джимми Хоффа поручил ему передать Санто Траффиканте и Карлосу Марчелло весточку – поцеловать президента Джона Ф. Кеннеди. Он сказал, что это произошло в кабинете Джимми в Вашингтоне, когда они занимались подготовкой к процессу. Лично я никогда не видел, чтобы Джимми передавал подобные весточки через подобных посланников, да еще такими словами».

В 1994 году Фрэнк Рагано написал мемуары с говорящим названием «Адвокат мафии». В мемуарах Рагано заявляет, что слышал разговор Джимми Хоффа, Джоуи Глимко и Билла Буфалино в начале 1963 года, когда большие жюри собрались в Нэшвилле и Чикаго, но до того, как были предъявлены обвинения. Играя в джин с Глимко, Хоффа спросил Буфалино: «Что, по-твоему, произойдет, если что-то случится с Буби?[37]» (Хоффа неизменно звал своего заклятого врага не иначе как «Буби».)

В ходе обсуждения пришли к выводу о том, что, если что-то случится с Бобби, Джек спустит собак. Но случись что с Джеком, президентом стал бы вице-президент Линдон Джонсон, и не секрет, что Линдон ненавидел Бобби. Все согласились, что Линдон непременно избавится от Бобби на посту министра юстиции. По воспоминаниям Фрэнка Рагано, Джимми Хоффа сказал: «Так он, черт возьми, и сделает. Он ненавидит его так же, как и я».

Рагано пишет, что несколько месяцев спустя, во вторник, 23 июля 1963 года, за четыре месяца до убийства президента Кеннеди, он встречался с Хоффа в связи с новыми, выдвинутыми недавно, в мае и июне, обвинениями. Хоффа был вне себя от ярости. По словам Рагано, Джимми Хоффа сказал ему: «Надо что-то делать. Пришло время обратиться к нашему другу и Карлосу и избавиться от них, убить этого сукина сына Джона Кеннеди. Это надо сделать. Не забудь передать им то, что я сказал. Хватит страдать фигней. У нас нет больше времени – надо что-то делать».

«О’кей, я размышляю о Фрэнке Рагано с учетом того, что никто не ведал о Партине. А Джимми был уверен, что среди них во время процесса в Нэшвилле был шпион. Я знаю, что Джимми подозревал всех, кто был тогда в отеле «Эндрю Джексон». С Фрэнком Рагано Джимми познакомился именно тогда. Не то что с Биллом Буфалино, с которым они были знакомы долгие годы, вместе работали, установив рекорд взаимного уважения. В распоряжении Джимми в то время постоянно находился частный самолет. Захоти он передать послание, столь серьезное послание, он мог слетать во Флориду. Джимми держал за собой милое местечко в Майами-Бич. Джимми отлично знал, как пользоваться телефоном, чтобы назначить встречу. Именно так я с Джимми и познакомился – по условному телефонному звонку Тощей Бритвы. Не поймите меня неправильно: говорят, Фрэнк Рагано хороший человек, и Санто Траффиканте и Карлос Марчелло очень доверяли ему как адвокату. Если Фрэнк Рагано заявляет о том, что помнит, что именно так все и было, полагаю, негоже мне оспаривать его воспоминания. Но нельзя не сказать о том, что никто в здравом уме не выразился бы так, как выразился Джимми. Если Джимми сказал бы так Рагано, а Рагано передал этим людям, они решили бы, что Джимми утратил способность ясно мыслить, если сказал то, что передал Фрэнк Рагано. Не говоря уже о положении, в котором оказывается человек, слышащий подобное. Некогда у Карлоса в кабинете висел плакат, на котором были слова, что три человека могут хранить тайну, если двое из них мертвы.

Если вам мало про 1963 год, то по тайным каналам разнесся слух, что ФБР заполучило в стукачи рядового мафиозо Джозефа Валачи. Валачи был первым парнем, давшим показания. Он был всего лишь рядовым гангстером из семьи Дженовезе в Нью-Йорке. Эта была та самая семья, начало которой дал Лаки Лучано, когда Лучано, Мейер Лански и прочие много лет тому назад собрались вместе. Валачи не был особенно близок ни с кем из больших боссов. От Рассела я никогда о нем даже не слышал, тем более он меня с ним не знакомил. Если не ошибаюсь, до всего происшедшего Рассел никогда об этом человеке не слышал. Но этот Валачи знал все старые истории. Он знал, кто кого шлепнул и за что. Он рассказал об убийстве, совершенном Вито Дженовезе, чтобы жениться на вдове убитого. Он знал все семьи и как все работало в организации среди итальянцев.

Валачи был наркоторговцем и прирожденной крысой, и его босс Вито Дженовезе (когда они оба сидели в федеральной тюрьме) собирался его поцеловать, подозревая в том, что он стал тюремным осведомителем и доносчиком. То, что тогда было подозрением, стало очевидным.

Джо Валачи кончил тем, что убил ни в чем не повинного заключенного, который, как он думал, собирался его поцеловать, а после стал всем рассказывать обо всем, что только знал. Он рассказывал, как проходит посвящение и как становятся людьми чести. Он разболтал итальянские тайны, которые даже я не знал. Он разболтал даже мелочи, наподобие того, как Карлос Марчелло не позволял никому из других семей приезжать в Новый Орлеан, даже на Марди Гра[38], не испросив разрешения. Карлос Марчелло был из боссов, не испытывавших судьбу. Он был человеком, заставлявшим ходить по струнке.

За пару недель до процесса против Джимми о подкупе присяжных Бобби Кеннеди демонстративно показал на телевидении этого Джо Валачи на слушаниях Макклеллана. Это было как пропаганда во время войны, как рекламная кампания по продаже облигаций военного займа. Только Бобом Хоупом был Джо Валачи. После трансляции слушаний Валачи стало понятно, что кампания против так называемой организованной преступности набрала невиданный прежде размах. Множество заинтересованных лиц приклеились к своим телевизорам в саунах и частных итальянских клубах по всей стране».

В сентябре 1963 года, примерно за месяц до начала процесса против Джимми Хоффа о подкупе присяжных, Джозеф Валачи появился на телевидении перед Комитетом Макклеллана и открыл публике все детали того, что Бобби Кеннеди назвал «величайшим информационным прорывом в истории нашей осведомленности об организованной преступности в Америке».

Одиссея по восхождению Джо Валачи от рядового «бандита» и зэка до медийной сенсации и лица кампании Бобби Кеннеди началась годом ранее, летом 1962 года, в федеральной тюрьме Атланты. Валачи отбывал срок наказания по обвинению в торговле наркотиками в то же самое время, когда срок наказания отбывал его босс, Вито Дженовезе. Чтобы скомпрометировать Валачи и создать видимость того, что он с ними сотрудничает, агенты Федерального бюро по борьбе с наркотиками регулярно навещали Валачи. Замысел состоял в том, чтобы Дженовезе начал подозревать Валачи. Это заставило бы Валачи бояться за свою жизнь, и давление принудило бы его дать показания. Тот же трюк ФБР впоследствии безуспешно пыталось использовать в тюрьме Сэндстоун против Фрэнка Ширана, чтобы заставить его рассказать об исчезновении Хоффа. В случае Валачи и Дженовезе это удалось.

Вито Дженовезе подошел к своему рядовому Джо Валачи и, согласно показаниям Валачи, медленно и задумчиво произнес: «Знаешь, иногда я думаю, если у меня бочка яблок и одно из них тронуто порчей… не полностью сгнило, а слегка тронуто порчей… его надо выкинуть, или сгниют все остальные яблоки».

Дженовезе схватил голову своего рядового обеими руками и поцеловал Джо Валачи «поцелуем смерти» в губы.

Когда Валачи ударил свинцовой трубой первого подошедшего к нему заключенного и убил его, трюк сработал. В попытке избежать смертного приговора и получить пожизненное заключение Джозеф Валачи дал Джимми Хоффа и его друзьям еще одно основание ненавидеть Бобби Кеннеди.

Бобби Кеннеди был первым свидетелем, вызванным сенатором Макклелланом перед тем, как Джозеф Валачи начал давать показания на слушаниях в сентябре 1963 года. Бобби Кеннеди заявил Комитету и общенациональной телевизионной аудитории, что «благодаря сведениям, полученным от Джозефа Валачи… нам известно, что мафией управляет Комиссия[39], а главари мафии в большинстве крупных городов отвечают перед Комиссией… и нам известно, кто сегодня действующие члены Комиссии».

«Сразу после слушаний Валачи адвокаты Джимми добились переноса процесса о подкупе присяжных до января 1964 года. А затем по неким основаниям судья изменил место рассмотрения дела на Чаттанугу, поскольку в Нэшвилле что-то происходило. На Новый год мы все отправились танцевать Чаттануга Чу-Чу[40]».

8 ноября 1963 года тот же офицер полиции Нэшвилла, который докладывал о Томми Осборне во время нэшвилльского процесса «Тест Флит», снова доложил загонщикам Хоффа о попытке Осборна подкупить присяжного нэшвилльского пула присяжных в предстоящем процессе о подкупе жюри, перенесенном на начало 1964 года. На этот раз загонщики Хоффа записали компрометирующий разговор на пленку и доложили судье Миллеру как председательствующему судье.

Судья Миллер вызвал Томми Осборна в свою комнату и предъявил ему заявление полиции Нэшвилла о том, что Осборн подстрекал офицера нэшвилльской полиции найти и подкупить предполагаемого присяжного, предложив 10 тысяч долларов за оправдательный вердикт. Предполагаемый присяжный получал 5 тысяч долларов в случае избрания присяжным в состав жюри и еще 5 тысяч долларов, когда жюри впоследствии объявит, что безнадежно зашло в тупик. Поначалу Осборн обвинение отрицал. Тогда судья Миллер сказал Осборну, что его разговор с офицером полиции, доложившим загонщикам Хоффа о подстрекательстве к преступлению, был тайно записан на пленку, и предъявил запись Осборну. Томми Осборн получил условно-окончательное постановление суда о лишении его права адвокатской практики. Осборн сообщил о происшедшем Биллу Буфалино и Фрэнку Рагано. Осборн вернулся к судье и признал, что это его голос, но идея принадлежала офицеру полиции, а Осборн не намеревался ее воплощать, Осборна просто подставили, грубо говоря. В конце концов Осборн был осужден в ходе отдельного процесса и отбыл небольшой срок тюремного заключения. По выходе из тюрьмы он в 1970 году в приступе отчаяния выстрелил себе в голову. Но в конце 1963 года ведущий адвокат Джимми Хоффа на предстоящем процессе о подкупе жюри ждал, будет ли принято решение о лишении его права адвокатской практики за еще один подкуп жюри.

С учетом того, что город Нэшвилл оказался непоправимо скомпрометирован, судья удовлетворил ходатайство защиты о переносе рассмотрения дела на январь 1964 года в город Чаттанугу.

«Однажды утром за неделю с небольшим до 22 ноября 1963 года мне позвонил Джимми и попросил подойти к телефону-автомату. И когда я подошел, единственное, что Джимми мне сказал, было: «Отправляйся повидать друга».

Я поехал к Расселу, и когда тот открыл дверь, все, что он сказал мне, было: «Отправляйся повидать наших друзей в Бруклин. У них есть для тебя кое-что для доставки в Балтимор». На Рассела это было не похоже. Обычно тон во всем задавал он.

Я развернулся и поехал в ресторан «Монте» в Бруклине. Он был местом встречи людей Дженовезе. Это старейший итальянский ресторан Нью-Йорка. В Южном Бруклине, недалеко от канала Гованус. Отличная еда. Слева от ресторана собственная парковка. Я припарковался, вошел и встал у стойки бара. Тони Про поднялся из-за стола, пошел в подсобку и вернулся с большой брезентовой сумкой. Вручил ее мне и сказал: «Поезжай в «Кэмпбелл Семент» в Балтиморе, куда ты в прошлый раз ездил на грузовике. Там будет ждать пилот нашего друга».

Не надо провести на войне всю жизнь, чтобы понять, что в сумке лежали три винтовки. Я знал, что это были винтовки, но не знал для чего.

Когда я туда приехал, пилот Карлоса Дейв Ферри был еще с одним парнем, которого я знал по «Монте» и который был с Дженовезе. Его уже нет, но у него прекрасная семья. А потому нет смысла упоминать его имя. Он сказал: «Как поживает твой друг?» Я сказал: «Хорошо». Он сказал: «Есть кое-что для нас?» В манере, усвоенной от Рассела, я даже не вышел из машины. Дал ему ключи. Он открыл багажник, взял сумку, мы попрощались, и я поехал домой».

В момент этого обмена у «Монте» Провенцано приехал на заседание суда 13 июня 1963 года, рассматривавшего его апелляционную жалобу по обвинению в профсоюзном рэкете. Обвинение было также предъявлено его адвокату и сообщнику в передаче денег Майклу Коммунале, бывшему прокурору округа Хадсон. В конечном итоге в 1963 году Провенцано отправился по приговору отбывать четыре с половиной года в тюрьме Льюисберга, а поскольку преступление было нарушением профсоюзного законодательства, ему было запрещено заниматься профсоюзной деятельностью в течение 5 лет после отбытия тюремного заключения. Во время процесса журналист «Нью-Йорк пост» Мюррей Кемптон назвал Провенцано «самым высокооплачиваемым профсоюзным боссом Америки». В то время Провенцано на трех должностях в профсоюзе водителей получал больше Джимми Хоффа и больше президента Соединенных Штатов.

Бобби Кеннеди был весьма заметной движущей силой за обвинением Провенцано в профсоюзном рэкете и откровенно приветствовал процесс в прессе. Провенцано, в свою очередь, поносил тактику министра юстиции подсылать следователей с расспросами к его друзьям, соседям и, самое непростительное, к его детям. Газета «Нью-Йорк таймс» писала, что Провенцано честил Кеннеди «столь непристойными выражениями, что снятый телевизионный фильм оказался непригоден к показу, а журналисты не смогли найти прямую цитату, годную для печати».

20 ноября 1963 года в Нэшвилле судья Миллер лишил Томми Осборна права адвокатской практики.

Два дня спустя, 22 ноября 1963 года, президент Джон Ф. Кеннеди был убит в Далласе.

Среди звонков понесшего тяжелую утрату Бобби Кеннеди о подозреваемых в причастности к убийству брата был и звонок Уолтеру Шеридану. Бобби Кеннеди просил его проверить возможную причастность Джимми Хоффа.

«Профсоюзное отделение в Уилмингтоне, штат Делавэр, в то время располагалось у железнодорожной станции. Оно еще было частью 107-го местного отделения в Филли. У меня там были профсоюзные дела, и по пути мне пришлось остановиться у пары грузовых терминалов. Когда я вошел в здание, по радио сообщили, что в Кеннеди стреляли. Когда я впервые услышал новость о Далласе, меня взволновало это так же, как взволновало всех в мире. Он не был моим любимцем, но никакой личной неприязни к этому человеку у меня не было, и у него была милая семья. Еще до того как Руби замочил Освальда, мне пришло в голову, не связано ли это с делом в «Монте». Не стоит вам и говорить, что не было никого, у кого можно было бы спросить о чем-то в этом роде».

Едва в Вашингтоне распространилась новость об убийстве, все флаги приспустили, а всех работавших на правительство (и не на правительство) отпустили домой. Когда Джимми Хоффа узнал, что вице-президент профсоюза Гарольд Гиббонс приспустил флаг над штаб-квартирой «Братства» на Сент-Луис и закрыл здание, Хоффа пришел в ярость.

«Джимми никогда не простил Гарольду Гиббонсу этого приспущенного флага. Я сказал Джимми: «Что ему было делать? Флаги приспустили на всех зданиях». Джимми меня не слушал. Позже, когда Джимми отправился на кичу, я сказал ему оставить во главе Гарольда Гиббонса вместо Фица. Не было профсоюзного деятеля преданнее или лучше Гарольда Гиббонса. Все, что Джимми мне ответил: «На хрен его».

В день похорон президента Кеннеди, когда весь мир скорбел о погибшем молодом лидере США, Джимми Хоффа пришел на нэшвилльское телевидение и обрушился на власти за клевету на Томми Осборна и лишение его права адвокатской практики. Хоффа сказал: «Я воспринимаю это просто как пародию на правосудие. То, что какая-то часть властей, местных чиновников и судей пытается подставить и заманить меня в ловушку и отнять у меня компетентного адвоката, представлявшего меня в моем деле».

Затем, в тон мрачной атмосфере душераздирающих и торжественных похорон, Джимми Хоффа, злорадствуя, заявил телевизионной аудитории Нэшвилла: «Теперь Бобби Кеннеди просто еще один юрист».


Глава 19. Подкуп самой души этого народа

Еще 9 декабря 1963 года – всего через 17 дней после убийства брата – Роберт Кеннеди обмолвился Артуру Шлезингеру о возможной причастности мафии. Историк, лауреат Пулитцеровской премии и бывший профессор Гарварда Шлезингер был специальным помощником президента Кеннеди. В своей двухтомной биографии «Роберт Кеннеди и его время» Шлезингер писал, что провел вечер 9 декабря с Робертом Кеннеди и «спросил его, возможно бестактно, об Освальде. Он сказал, что нет никаких серьезных сомнений в виновности Освальда, но остается открытым вопрос, был ли тот одиночкой или участником более крупного заговора, организованного Кастро или мафией».

Два года спустя после опубликования в 1964 году доклада Комиссии Уоррена Бобби Кеннеди сказал бывшему помощнику брата в Белом доме Ричарду Гудвину: «Я никогда не считал, что это кубинцы. Если это кто и сделал, то мафия. Но я ничего не могу с этим поделать. Только не сейчас».

В то время, когда Бобби Кеннеди говорил это бывшему чиновнику Белого дома и своему другу, он знал о внутренних играх в среде организованной преступности больше любого «не принадлежащего к ее кругу» человека в стране. Бобби Кеннеди точно знал, что во избежание мафиозных войн ни один босс никогда не устранит подручного другого босса. Это вызвало бы ответный удар. Для того чтобы добиться желаемого изменения политики, традиционно убивали и продолжают убивать боссов мафии, а не их подручных. В международном масштабе это называется сменой режима. Для итальянских боссов это просто как старая сицилийская поговорка, говорящая, что убить собаку – значит отрезать ей голову, а не хвост.

В тот гнетущий день, когда брат был застрелен в Далласе, Роберт Кеннеди находился в Вашингтоне, проводя двухдневное совещание по борьбе с организованной преступностью с федеральными прокурорами министерства. На это ключевое совещание в Министерстве юстиции съехались федеральные окружные прокуроры со всей страны. Целью совещания была детальная проработка следующей фазы плана наступления на организованную преступность.

И на второй день совещания, во время обеденного перерыва, Роберт Кеннеди услышал страшную новость из Далласа.

Начальником отдела по борьбе с организованной преступностью уголовного подразделения Министерства юстиции был прокурор по имени Уильям Хандли. Хандли выразился так: «В ту минуту, когда пуля пробила голову Джека Кеннеди, все было кончено. Сразу же. Программа по борьбе с организованной преступностью была немедленно свернута».

Разоблачение и избавление Америки от организованной преступности было страстной одержимостью Бобби Кеннеди. Для него эта кампания была глубоко личной, и он превратил ее в очень личную кампанию для своих сотрудников и своих врагов в мире мафии. Бобби Кеннеди придал этой кампании ярость поединка.

Первые три года этой продолжавшейся 6 лет кампании против организованной преступности Бобби был главным юридическим советником Комитета Макклеллана. На протяжении этих трех лет он дотошно допрашивал, подначивал и высмеивал множество самых злобных и мстительных людей Америки. Кеннеди задавал один провокационный вопрос за другим, а в ответ всякий раз слышал одно и то же: «Отказываюсь отвечать, поскольку ответ может меня изобличить». В ходе таких допросов Бобби пристально смотрел в глаза Сэму Момо Джанкане и говорил ему: «Вы главарь банды, наследующей мафии Капоне». Бобби Кеннеди спрашивал приятеля Фрэнка Синатры и компаньона «Казино Кал-Нева», отделывается ли он от своих врагов, набивая их трупами грузовики. Когда Джанкана засмеялся и в очередной раз прибегнул к Пятой поправке, Кеннеди язвительно заметил: «Я думал, господин Джанкана, хихикают только маленькие девочки».

Когда Бобби Кеннеди делал свое замечание, он точно знал, что Сэм Момо Джанкана печально известен садистскими методами убийств. В декабре 1958 года Джанкана приказал жестоко убить мистера Гаса Гринбаума и миссис Гринбаум в их доме в Финиксе, Аризона. После пыток им перерезали горло. Гас Гринбаум был приятелем Мейера Лански. После убийства Сигела его во главе отеля и казино «Фламинго» в Лас-Вегасе сменил Гринбаум. В момент убийства Гринбаум возглавлял казино и отель «Ривьера» Сэма Джанканы в Лас-Вегасе. Джанкана заподозрил Гринбаума в воровстве. Предав пыткам и мучительной смерти Гринбаума и его ни в чем не повинную жену, Джанкана тем самым послал предупреждение всем, кто на него работал, не нарушать правил.

В 1961 году Джанкана повторил предупреждение для своих людей. Уильям «Действенный» Джексон был 140-килограммовым ростовщиком, работавшим на Джанкану. Джексона заподозрили в доносительстве властям. Его привезли на мясокомбинат и, подвесив на 15-сантиметровый стальной крюк для туш, пытали в течение двух дней. Джексона постоянно избивали, резали, жгли, прострелили колени, пытали электрохлыстом, пока он не умер. Его сфотографировали. Всех работавших в обширной преступной империи Джанканы, простиравшейся от Чикаго до Лас-Вегаса, Далласа, Голливуда и Финикса, заставили смотреть эти фотографии.

В конце трехлетней работы в Комитете Макклеллана Бобби Кеннеди добавил к своей бесстрашной кампании бестселлер. В книге Кеннеди в мельчайших подробностях описал организованную преступность с указанием фамилий и совершенных преступлений. Свою книгу о мафии Бобби Кеннеди назвал «Внутренний враг».

Следующие три года своей кампании против организованной преступности Кеннеди был министром юстиции, главой правоохранительных органов страны, человеком, перед которым отчитывался директор ФБР Эдгар Гувер. Бобби Кеннеди составил собственный список гангстеров-мишеней, преследовал их и сажал за решетку. Бобби Кеннеди значительно расширил использование осведомителей и прослушки. Почти ежедневно он учил Америку и федеральные власти, в особенности директора ФБР Гувера, напоминая о наличии организованной преступности, необходимости избавить страну от мафиози, а также о том, как задействовать для этого огромную, доселе дремавшую власть федерального правительства.

В представлении Бобби Кеннеди не было мишени, вызывающей более сильные личные эмоции или представлявшей большую опасность для страны, чем Джимми Хоффа. Но Хоффа пока удавалось из сети ускользать.

Однако после Далласа Бобби Кеннеди лишился поддержки. Потеряв брата-президента, Бобби Кеннеди перестал быть всесильным министром юстиции, способным пресечь все те противозаконные деяния Джимми Хоффа и его сотоварищей, на которые они могли пойти в будущем.

Однако в отношении прошлых грехов Хоффа, грехов, обвинения в которых Хоффа уже были предъявлены, Бобби Кеннеди оставался тем не менее министром юстиции Соединенных Штатов.

Бобби Кеннеди и Линдон Джонсон улаживали свои разногласия достаточно долго для того, чтобы Кеннеди продолжал оставаться министром юстиции вплоть до окончания процесса Хоффа. Подразделение загонщиков Хоффа не тронули, а его руководителю и основному стратегу удалось удержаться у власти. Оба предстоящих суда присяжных над Джимми Хоффа назначили на начало 1964 года. Процесс о подкупе жюри должен был стартовать 20 января в Чаттануге, а суд по делу о пенсионном фонде Сан-Вэлли – 27 апреля 1964 года в Чикаго. Загонщики Хоффа считали, что два следующих подряд судебных разбирательства непременно отправят Джимми Хоффа за решетку.

«Примерно в середине января я был с Джимми в Чикаго на окончательном подписании первого Генерального соглашения о грузоперевозках. Я работал на «Международное братство водителей», и в тот день оно было отлично представлено в Чикаго. В те годы было четыре округа или конференции, и в каждой – вице-президент, и все они присутствовали. Это была веха в формировании профсоюзного движения. И очень хитрая штука. Местные отделения еще должны были утвердить соглашение, но в Чикаго дело уже было в основном сделано. Каждое местное отделение сохраняло автономию в местных вопросах, и их конференции могли договариваться о дополнениях к Генеральному соглашению с учетом собственных нужд или нужд автотранспортных компаний. Местные отделения могли выторговать для себя лучшие условия, но ни одно из них не должно было быть хуже для рабочих, чем в Генеральном соглашении. К сожалению, прежде тут царил обман. Нью-Йорк был печально известен худшими условиями труда рабочих. Условия закреплялись в общенациональном соглашении, но местное руководство не добивалось их выполнения. Тони Про никогда не стремился получить высокую оценку со стороны рядовых членов. Многие из его рядовых членов получали меньше или сидели без работы, а Про получал из-под полы от работодателей.

Через четыре дня после подписания Генерального соглашения о грузоперевозках Джимми вернулся в окопы Чаттануги для выбора присяжных. После начала процесса я приехал в Чаттанугу для участия в качестве зрителя с Биллом Изабелом и Сэмом Портвайном. Теперь лишенного права адвокатской практики Осборна заменил новый местный адвокат. Опять здесь были Билл Буфалино и Фрэнк Рагано. У них были адвокаты для всех других подсудимых. Аллен Дорфман, руководивший пенсионным фондом, был одним из тех, кого судили за помощь Джимми в подкупе жюри. Чаки О’Брайен был рядом с Джимми, без сомнения, следя за новыми психами со стволами в толпе.

А в Чаттануге была жуткая толпа. Зал суда набит битком. После того как я пробыл там пару дней, мне сказали, что в моем присутствии в зале суда нет никакой нужды, и я уехал из Чаттануги и вернулся на работу. Когда я уезжал из Теннесси, все считали, что у властей было несколько дел против нескольких человек, но не было никаких свидетелей, которые могли бы дать показания против Джимми. Казалось, все кончится присылкой Бобби Кеннеди парашюта. О Партине еще не знали. Власти скрывали Партина до последнего. Он был их свидетелем-сюрпризом».

Свидетелей обвинения имели право не представлять заранее. Эдуарда Грэйди Партина прятали в глуши, в хижине на горе Лукаут, Теннесси.

Чаттанугский процесс о подкупе жюри забуксовал, когда прокурор Джеймс Нил начал вызывать свидетелей, чтобы открыть дела против сообщников Хоффа, иными словами, против всех, кто делал грязную работу во время нэшвилльского процесса. Хоффа сердечно улыбался и излучал уверенность в себе.

А в последний день, через три месяца после начала процесса, когда победа Хоффа, казалось, была обеспечена, прокуратура вызвала своего последнего свидетеля. Эдуард Грейди Партин вошел, и зал суда взорвался. Адвокаты защиты немедленно подняли шум. Было подано ходатайство исключить из рассмотрения суда любое свидетельское показание Партина. Прокуратуру обвинили в преднамеренной засылке крота в лагерь защиты и попрании конституционного права Хоффа на представительство адвокатом. Если бы это удалось доказать, свидетельские показания Партина исключили бы из рассмотрения жюри и Джимми Хоффа снова вышел бы из суда победителем.

Власти утверждали, что Эдуард Грейди Партин не был подсажен прокуратурой. Скорее он добровольно вызвался присутствовать на том суде. Партин ничего не докладывал прокурорам процесса. Партин докладывал несудебному юристу и бывшему агенту ФБР Уолтеру Шеридану. Шеридан просто проинструктировал Партина внимательно собирать доказательства совершающегося преступления по подкупу жюри. Партин докладывал о подобных уликах подкупа жюри Уолтеру Шеридану, а Шеридан докладывал прокурорам, которые докладывали судье. Партин никогда не обсуждал с Уолтером Шериданом ничего, что мог слышать в Нэшвилле касательно самого дела «Тест Флит» как такового или любого аспекта защиты Хоффа в деле «Тест Флит».

Слушание ходатайства защиты продолжалось 4 часа. Судья принял версию событий прокуратуры, и Эдуарду Грейди Партину было дозволено дать показания перед жюри, которое вновь вызвали в зал. Джимми Хоффа сидел на своем стуле, уставившись на Партина. Партин не смутился. Партин излагал связь Джимми Хоффа с конкретными случаями подкупа жюри, повторяя присяжным хвастливые слова Хоффа, сказанные Партину об определенных попытках подкупа присяжных либо до того, либо во время того, как они происходили. С каждым предложением становилось все очевиднее и очевиднее, что именно Джимми Хоффа и был кукловодом, дергавшим за ниточки в Нэшвилле.

В следующем перерыве в комнате защиты Джимми Хоффа схватил тяжелое кресло и швырнул через все помещение.

Партин дал показания как свидетель обвинения, а затем защита начала допрос Партина. Перекрестный допрос длился почти пять дней и, вместо того чтобы сокрушить, с каждым днем делал Партина только сильней. Однажды адвокат обвинил Партина в том, что он заучил и отрепетировал свои показания, а Партин ответил: «Если бы у меня все было отрепетировано, вы бы услышали гораздо больше. Кое-что я позабыл».

Однажды ранним вечером, во время дачи Партином показаний, в дом торгового агента и хорошего друга Партина в Батон-Руж выстрелили из ружья.

В перерывах между дачей Партином показаний Джимми Хоффа принялся громогласно поносить Уолтера Шеридана при каждой встрече. Однажды Хоффа сделал странное замечание, что Шеридан, как он слышал, болен раком (что не соответствовало действительности), и поинтересовался: «Как долго тебе осталось?» Другой раз Хоффа сказал Шеридану: «У тебя нет ни капли смелости». Он стал при всех орать на своих адвокатов. Газетчикам, подслушавшим, как он гаркнул на адвокатов, он заявил: «Мне все равно, если вам придется не ложиться спать всю ночь». Подобное обращение со стороны Хоффа вынудило громко выругаться как минимум одного адвоката и нередко заставляло судью процесса требовать уважения к суду. В один из перерывов Джимми Хоффа сказал прокурору Джеймсу Нилу: «Я буду травить тебя всю оставшуюся жизнь, Нил. Ты никогда больше не будешь работать в прокуратуре». После того как Партин закончил давать показания, место на трибуне занял Джимми Хоффа. Однако на этот раз он был сбит с толку. Он не знал, вели ли власти прослушку сказанного им Партину в Нэшвилле. Фактически он был убежден, что у властей записи были. И вследствие этой убежденности он не мог напрямую отрицать многое из того, в чем его обвиняли. Вместо категорического отрицания он уклонялся от прямого ответа и пытался давать комментарии.

К несчастью для Хоффа, это были комментарии касательно подлинных событий подкупа жюри, явно доказанных свидетельскими показаниями присяжных, получивших взятки. Никакие самые пространные объяснения ему помочь не могли. Единственным объяснением, способным удовлетворить жюри, был бы однозначный отказ от комментариев всего сказанного Эдуардом Грейди Партином. Однако страх Хоффа перед прослушкой лишил его этой возможности. Выступление Хоффа с кафедры в Чаттануге не было выдержано в обычной для Джимми Хоффа эффектной наступательной манере.

Остальная защита была еще слабее. И Хоффа, и его адвокаты были явно не готовы к разрыву бомбы свидетеля-сюрприза.

Фрэнк Фицсиммонс подтвердил показания Хоффа о том, что он послал черного переговорщика Лэрри Кэмпбелла в Нэшвилл по делам профсоюза. Это слабое свидетельское показание было призвано подтвердить, что Кэмпбелл был в городе не с целью подкупа присяжных. Неким образом оно служило отрицанием показаний Партина о том, что Хоффа сказал: «Я заполучил себе черного из жюри. Один из моих переговорщиков, Лэрри Кэмпбелл, отправился перед процессом в Нэшвилле и об этом позаботился».

Другой свидетель защиты был вызван, чтобы заявить, что Эдуард Грейди Партин наркоман. Это слабое и необоснованное показание обвинение легко опровергло. Прокуроры вызвали для освидетельствования Партина двух экспертов-наркологов, врачей, лечащих наркоманов, которые пришли в суд и показали, что нет свидетельств того, что Партин в то время или прежде принимал наркотики.

В отчаянии, подозревая всех и вся, защита подала ходатайство об объявлении процесса неправосудным, обвиняя власти в использовании электронных и неэлектронных средств наблюдения против команды защиты. Ходатайство подкреплялось аффидевитами экспертов в области электронного наблюдения и фотографиями предполагаемого наблюдения ФБР. Только на одной из фотографий был запечатлен агент ФБР, да и тот случайно проезжал мимо на машине. На всех остальных снимках были обычные жители Чаттануги, фотографировавшие знаменитых обвиняемых. Во время спора из-за ходатайства один из адвокатов защиты, Жак Шиффер, вызвал прокурора Джеймса Нила на дуэль. Шиффер сказал: «Попробуйте заявить подобное еще раз без доказательств. Я встречусь с вами в укромном месте. И посмотрим, кто первый наложит в штаны». В конце концов судья вынес решение о том, что ходатайство об объявлении суда неправосудным на основании предполагаемого наблюдения ФБР за командой защиты подано «совершенно безосновательно».

В следующем ходатайстве об объявлении процесса неправосудным утверждалось, что присяжные подслушали, как тот же адвокат Жак Шиффер громко обсуждал правовой вопрос и что некоторые из подслушавших присяжных отнеслись к шумной и агрессивной тактике Шиффера критически. В момент предполагаемого инцидента жюри уединилось в комнате присяжных, и ему запрещалось слушать происходящие в зале суда юридические прения. Однако, кроме самого громкого голоса адвоката, присяжные не слышали ничего из сказанного Шиффером. В поддержку своего ходатайства защита утверждала, что адвокат Фрэнк Рагано в разгар громовой речи Шиффера ушел с адвокатского места и подошел к двери комнаты жюри, чтобы проверить, может ли жюри слышать Шиффера. Скептично настроенный судья указал Рагано, что его трюк – нарушение неприкосновенности совещательной комнаты и вместо фабрикации доказательств неправосудности процесса ему следует попросить своего коллегу-адвоката успокоиться, как на протяжении всего разбирательства это делал судья.

В своей заключительной речи государственный обвинитель Джеймс Нил сказал жюри, что произошедшее в Нэшвилле явилось «одним из величайших в истории человечества посягательств на систему суда присяжных». О правдивости своего звездного свидетеля Нил лаконично заявил жюри: «Причина, по которой обвинение утверждает, что Партин говорит правду, заключается в том, что факты проверены, и выяснилось, что все, что он сказал, происходит, и все, что, по его словам, должно было произойти, произошло».

Джеймс Хаггерти, ведущий адвокат Джимми Хоффа, назвал это все «гнилой и грязной фальсификацией». Затем Хаггерти разыграл карту Бобби. Упоминая Бобби Кеннеди и выбирая слова, воскрешающие в памяти рабство, Хаггерти пытался апеллировать к мнимой неприязни южан к Бобби Кеннеди за явную поддержку Министерством юстиции интеграции и содействие преподобному Мартину Лютеру Кингу. Хаггерти обвинил человека, сидящего в комнате за залом суда, человека, который не свидетельствовал на процессе, Уолтера Шеридана, в том, что он «архитектор дьявольского заговора» против Джимми Хоффа и «слуга своего хозяина, Роберта Кеннеди».

Следующая заключительная речь также обрушивалась на Роберта Кеннеди и его «палача Шеридана Уолтера».

Присяжные не дали себя увести от истины. Аллена Дорфмана, морпеха, ветерана войны в Тихом океане, чья роль в подкупе жюри была минимальной, признали невиновным. Джимми Хоффа и еще три человека, передававшие присяжным предложения Хоффа, были признаны виновными. В ходе двух отдельных процессов были признаны виновными еще два человека, действовавшие по поручению Хоффа.

Судебным решением от 12 марта 1964 года адвокат Жак Шиффер был приговорен к шести дням тюрьмы за оскорбление суда. Адвокат Фрэнк Рагано получил общественное порицание за пребывание рядом с дверью совещательной комнаты и подслушивание.

Трое признанных на суде виновными соответчиков Хоффа получили по 3 года каждый. По приговору на одном из отдельных процессов посредник в операциях Хоффа по подкупу присяжных получил 5 лет. По приговору на другом отдельном процессе нэшвилльский адвокат Томми Осборн, перешедший черту ради своего клиента Джимми Хоффа, получил 3,5 года.

Джимми Хоффа, как руководитель подкупа и единственный, кому он мог быть выгоден, был приговорен к 8 годам.

Зачитывая приговор, судья Фрэнк Уилсон произнес:

«По мнению настоящего суда, вы, мистер Хоффа… в данных инцидентах подкупа присяжных, в которых вы признаны виновным… действовали сознательно и [41] противоправно [42] после того, как судья сообщил вам о наличии у него информации о предполагаемой попытке подкупа присяжного… В данных обстоятельствах суду трудно представить более умышленное нарушение закона. Большинство подсудимых, предстающих перед данным судом для вынесения приговора… нарушили либо права собственности других лиц, либо личные права других лиц.

…Вы приговариваетесь за подкуп самой души этого народа».


Глава 20. Труппа комедиантов Хоффа

«От мертвого Партина им проку не было. Он им был нужен живой. Он должен был быть в состоянии подписать аффидевит. Им было нужно, чтобы он поклялся, что все сказанное им против Джимми на суде было ложью, что он действовал по сценарию, подготовленному для него людьми из созданной Бобби Кеннеди команды загонщиков Хоффа. Партин должен был сказать, что сделал все это потому, что над его головой висело обвинение в киднеппинге, а не потому, что Джимми угрожал замочить Бобби. Для Джимми это был наилучший выход в том деле по подкупу жюри. Партин знал, что никто не собирается целовать его, пока он водит их за нос. Партин дал Джимми бесполезные адвокатские аффидевиты и даже свидетельские показания. В итоге они так никогда и не заставили его сказать, что он оклеветал Джимми Хоффа. Все, чего им удалось добиться от него о поклепе, сводилось всего лишь к: «Партин, мой мальчик, это Чаттануга Чу-Чу?»[43].

Другая причина того, почему Партин на протяжении многих лет был нужен Хоффа живым, состояла в будущих шансах Хоффа на условно-досрочное освобождение или президентское помилование. В автобиографии Джимми Хоффа писал, что 27 марта 1971 года Партин дал своим адвокатам показание, составлявшее «двадцать девять исповедальных страниц». Из одной только письменной версии Хоффа каждому, кто понимает в таких делах, ясно, что это не «признание» поклепа Партина и властей. Более того, чем бы оно ни было, показание было дано в обмен на привлечение Партина лагерем Хоффа к потенциально выгодной сделке с Оди Мерфи, киноактером и «героем Второй мировой войны, удостоенным наибольшего количества наград за личное мужество» Мерфи, все еще страдая от военных кошмаров, переживал трудные времена. В 1968 году он объявил себя банкротом, а в 1970 году был оправдан по обвинению в нападении с намерением совершить тяжкое убийство. А южанин навроде Партина, солдат-орденоносец из Теннесси, был сияющей звездой. Хоффа нагло писал о некой своей услуге для заключения сделки, обещающей быть выгодной и Оди Мерфи, и Партину. Хоффа писал вскоре после получения показания: «Сенатор Джордж Мерфи [44] лично взял [45] у министра юстиции Джона Митчелла, и Оди Мерфи передал его президенту Никсону».

«Я никогда не встречал Оди Мерфи – ни с Джимми, ни в Европе. Мы были на одном фронте, но в разных дивизиях. Как и я, после войны он сильно пил. Я слышал, у него были дела с Джимми, но я не знал какие. Он погиб, разбившись на небольшом самолете. Джимми некоторое время занимался углем, но не думаю, что Оди Мерфи этим занимался.

Тем временем весной 1964 года в Филадельфии бунтари «Голоса» пригрозили предъявить иск «Международному братству», если на юридические расходы Джимми будет потрачен еще хоть цент. Более миллиона уже ушло на чаттанугский процесс о подкупе жюри. А теперь совсем скоро должен был начаться чикагский процесс по делу Сан-Вэлли. С учетом высоты ставок юридические гонорары и расходы явно обещали быть немногим меньше. Джимми зарезервировал этаж в чикагском отеле «Шерман Хауз» и нанял шеф-повара на полную ставку, который бы на всех готовил. Чикагский процесс предстоял через несколько месяцев. Имелся полувзвод юристов. Все работали не задаром. За все это следовало платить.

Джимми сказал исполкому «Международного братства» не беспокоиться из-за «Голоса». Он сказал, что юрист «Международного братства» Эдуард Беннетт Уильямс говорил Джимми, что оплата адвокатских гонораров – абсолютно легальные профсоюзные расходы. Эдуард Беннетт Уильямс был тем юристом, которого Джимми задействовал в вашингтонском процессе о попытке подкупа дознавателя Комитета Макклеллана, на который они привели в зал суда Джо Луиса и прислали Бобби Кеннеди парашют, когда выиграли. Джимми предоставил Эдуарду Беннетту Уильямсу договор на правовую защиту профсоюза в награду за выигрыш того процесса и полагал, что Уильямс будет держаться своих слов. «Братство» провело у Уильямса ревизию, и он заявил им, что никогда ничего подобного Джимми не говорил, а оплата адвокатских гонораров в процессе, где Джимми осудили, по уставу профсоюза незаконна.

Я знаю, что мои расходы компенсировали, когда я отбивался от обвинений, но мне приходилось оплачивать счета, когда я проигрывал дела. Или лучше сказать, кто-то получал выгоду, а я – счета. Я собирал изрядные суммы частных пожертвований, чтобы оплатить юридические счета и издержки в тех двух делах, которые проиграл. Когда проигрываешь, денег у тебя, в конце концов, не хватает.

Чикагский процесс начался примерно через месяц после того, как Джимми получил восьмилетний срок в Чаттануге. Мне довелось быть в Чикаго в связи с этим процессом, и я остался и ждал перерыва в коридоре. Я пожелал Джимми удачи и увидел большую выходящую толпу, в основном ребят из профсоюза водителей, в ней не было ни предполагаемых мафиози, ни даже Джоуи Глимко. Я болтал с Барни Бейкером. Он был 198 см ростом и весил около 160 кг. Он любил поесть. Трудно поверить, но когда-то он боксировал в среднем весе. Видимо, именно он заполучил Джо Луиса на тот суд в Вашингтоне. Джимми его любил. Он продавал галстуки. У него всегда было много галстуков на продажу. Барни был смел. И готов помочь. Добрый силач. В отношении его вела расследование Комиссия Уоррена, потому что они проследили звонки между ним и Джеком Руби за несколько дней до того дела в Далласе.

Билл Буфалино был на суде зрителем, а Фрэнк Рагано представлял другого обвиняемого. Джимми обычно адвокатов не слушал. Джимми говорил им, что хотел сделать. И у Джимми была хорошая память. Он мог сказать адвокатам, о чем говорил свидетель две недели назад, лучше, чем они могли увидеть по своим записям. Если адвокат говорил Джимми нечто, чего он не хотел слышать, он отвечал: «Ну, вы сделаете это как надо». Но в коридоре, как мне показалось, он прислушивался чуть больше.

Джимми сказал мне встретиться с ним в чикагском кабинете. В чикагском кабинете Джимми сказал мне прямо передать нашим друзьям на Восточном побережье, что с Партином ничего не должно случиться. Джимми сказал мне, что у него хорошая защита в чикагском процессе и они продолжают добиваться аффидевита от Партина по чаттанугскому делу.

Кроме того, у них в Чикаго был конгрессмен по имени Роланд Либонти. Я никогда его не встречал, но слышал о нем. Он был с Сэмом Джанканой. Позже в газетах писали, что Энтони Тиши, зять Джанканы, работал у Либонти платным помощником в конгрессе. Они заставляли Либонти протолкнуть резолюцию о расследовании Палаты представителей в отношении Бобби Кеннеди. Идея была в том, что Бобби Кеннеди нарушил конституционные права Джимми Хоффа незаконным прослушиванием и наблюдением и внедрением Партина в их номера в нэшвилльском отеле «Эндрю Джексон». Джимми жаждал поменяться с Буби ролями и заставить его воспользоваться Пятой поправкой на слушаниях в конгрессе. Джимми заявлял, что у него есть запись того, как Бобби Кеннеди и Мэрилин Монро занимались сексом. Джонни Розелли и Джанкана прослушивали дом Мэрилин Монро. Он никогда не давал мне послушать эти записи, но у меня сложилось впечатление, что он планировал их проиграть, возможно, на слушаниях в конгрессе, если бы те состоялись.

Я покинул Чикаго, вернулся к веселью и играм в Филли и передал сказанное о Партине нашим друзьям. В 107-м мы все еще сражались с бунтарями и с другими профсоюзниками из АФТ-КПП. У нас был бар на Делавэр-авеню, где мы держали рубашки, чтобы переодеться. Копы ищут парня в зеленой рубашке, а я сижу в баре в синей рубашке. Я показываю копу свой счет. Выглядело, будто я сижу тут целый день, только я мог столько выпить за час».

Чикагский процесс над Джимми Хоффа и семью соответчиками начался 27 апреля 1964 года, пять недель спустя после того, как Хоффа получил сокрушительный восьмилетний приговор в Чаттануге. Как и в Чаттануге, личности потенциальных присяжных пула присяжных скрывали от обеих сторон до утра отбора присяжных.

Отбор присяжных шел без происшествий, а власти намеревались отвести на дело о мошенничестве с пенсионным фондом 13 утомительных недель заслушивания свидетельских показаний и приобщение к доказательствам более 15 тысяч документов. Это было дело федеральной юрисдикции во всех смыслах этого слова.

Дело о мошенничестве с пенсионным фондом фокусировалось на подготовке земельного участка во Флориде под строительство жилого комплекса для членов профсоюза водителей, желавших сделать личные инвестиции путем покупки земельных участков либо под дома, где можно было бы жить по выходе на пенсию, либо под загородные летние дома. Участок назывался Сан-Вэлли Вилледж. В то время как отдельные земельные доли продавались членам профсоюза водителей, в том числе Джимми Хоффа, застройщик так никогда и не начал инженерную подготовку, и застройщик уже умер. Предприятие Сан-Вэлли Вилледж разорилось, а участки без коммуникаций обесценились.

К несчастью для Джимми Хоффа, прежде чем в 1958 году Сан-Вэлли разорился, Джимми распорядился депонировать 400 тысяч долларов на беспроцентный счет во флоридском банке в качестве залога для обеспечения займа застройщику Сан-Вэлли на сооружение дорог и подвод к участку инженерных коммуникаций. Джимми Хоффа взял 400 тысяч долларов залога прямо из пенсионного фонда своего детройтского отделения. Когда Сан-Вэлли объявил себя банкротом, банк удержал 400 тысяч долларов залога. Чтобы вернуть 400 тысяч долларов, Хоффа надо было собрать в общей сложности 500 тысяч долларов, которые застройщик успел задолжать банку перед смертью.

По версии следствия, для сбора потребного полумиллиона в 1958–1960 годы Хоффа принялся злоупотреблять выдачей займов из пенсионного фонда. Хоффа и семеро соответчиков начали вкладывать пенсионные деньги направо и налево в рискованные предприятия, содержа заемные конторы и выплачивая комиссионные посредникам, и часть этих денег стекалась Хоффа для выплаты кредита флоридскому банку. К 1960 году задача была решена, и Хоффа не только расплатился с флоридским банком – он выплатил 299-му местному отделению 42 тысячи долларов недополученных процентов на возвращенные им в пенсионный фонд местного отделения 400 тысяч долларов.

Власти утверждали, что мошенничество состояло в том, что, призывая членов профсоюза вкладывать средства в участки Сан-Вэлли Вилледж, Джимми Хоффа стремился получить личную прибыль, и отдавая в залог деньги пенсионного фонда 299-го местного отделения, он стремился получить личную прибыль, и запустив руку в Пенсионный фонд Центральных штатов в стремлении заграбастать достаточно денег для расчета с 299-м местным отделением, он стремился получить личную прибыль. По утверждению властей, мотив получения Хоффа личной прибыли содержался в подписанном им документе. По версии прокуратуры, Джимми Хоффа подписал с застройщиком тайное соглашение о трасте, по которому Хоффа получал 22 % совокупной прибыли застройщика после полного завершения строительства.

Линия защиты Джимми Хоффа была проста: он собирался отрицать свою подпись. Застройщика не было в живых, и он не мог дать свидетельские показания о том, что подпись под соглашением о трасте принадлежит Хоффа. Партнера Джимми Хоффа Оуэна Берта Бреннана не было в живых, и он не мог дать свидетельские показания о том, что подпись под соглашением о трасте принадлежит Хоффа. Возможно, именем Хоффа подписался Берт Бреннан и собирался получить дополнительные 22 % прибыли себе. Возможно, застройщик поставил подпись Хоффа в стремлении заслужить доверие других инвесторов, демонстрируя им, что за проектом стоял Хоффа со всей мощью своего пенсионного фонда.

Власти показали, что в период лихорадочной деятельности 1958–1960 годов ради получения денег для расчета с банком присутствовали 330 тысяч долларов отката за кредит в размере 3,3 миллиона долларов на строительство отеля «Эверглейдс» в Майами. Еще была ссуда 650 тысяч долларов для «Блэк Констракшн Компани». Никакой «Блэк Констракшн Компани» не существовало: Сесил Блэк был низкооплачиваемым поденным рабочим, никогда и не видевшим ни цента этих денег.

Особенно раздражал Джимми Хоффа этот чикагский процесс потому, что вся лихорадочная деятельность, якобы предпринятая им в 1958–1960 годах, была, по его мнению, самообороной. Все эти усилия по возврату денег детройтскому отделению стали прямым результатом травли, устроенной Бобби Кеннеди в ходе слушаний Комитета Макклеллана, и того негативного освещения, в котором Кеннеди представил этот беспроцентный депозит в 400 тысяч, размещенный в качестве залога.

На чикагском процессе главным свидетелем против Джимми Хоффа был графолог ФБР, утверждавший, что подпись «Дж. Р. Хоффа» на соглашении о трасте была подписью, соответствующей известным образцам почерка Джимми Хоффа.

Прокуратура завершила изложение доводов, и Джимми Хоффа предстал перед судом для дачи показаний. Как и ожидали, Хоффа отрицал, что это его подпись на соглашении о трасте. Неожиданно Хоффа пошел дальше и отрицал, что вообще когда-либо подписывал какой-либо юридический документ «Дж. Р. Хоффа». Джимми Хоффа заявил под присягой, что всегда подписывал все юридические документы только «Джеймс Р. Хоффа».

У властей не было свидетеля-сюрприза, и они порылись в собственных горах документов, чтобы найти документ-сюрприз. На перекрестном допросе Джимми Хоффа спросили, лично ли он арендовал пентхаус в «Блэр Хауз» в Майами-Бич. Не сомневаясь, что аренда пентхауса за счет средств профсоюза допустима, Хоффа ответил утвердительно. На следующий вопрос, лично ли он подписывал договор аренды, Хоффа ответил утвердительно. И тут прокурор попросил Хоффа подтвердить подлинность подписи и протянул ему договор аренды. К вящему ужасу Джимми Хоффа, он подписал договор аренды «Дж. Р. Хоффа».

Суть чикагского процесса против Джимми Хоффа красноречиво изложил Уолтер Шеридан: «Хоффа использовал средства, отложенные на пенсии членов профсоюза водителей, чтобы выпутаться из ситуации, в которой он злоупотребил средствами, принадлежащими членам профсоюза водителей». В долларах и центах Джимми Хоффа спер 400 тысяч долларов у собратьев по профсоюзу и вернул их обратно до начала судебных разбирательств, стащив еще 500 тысяч долларов у тех же собратьев по профсоюзу.

26 июля 1964 года присяжные оперативно признали Джимми Хоффа и семерых его соответчиков виновными в мошенничестве с деньгами пенсионного фонда. 17 августа 1964 года Джимми Хоффа приговорили к еще пяти годам тюремного заключения, которые были приплюсованы к восьми годам, полученным в Чаттануге.

Отбывание Джимми Хоффа этих нелегких 13 лет заключения в федеральной тюрьме началось неделю спустя, 25 августа 1964 года, и совпало с новостью об отставке Бобби Кеннеди с поста министра юстиции и его объявлении о намерении баллотироваться в сенат США от штата Нью-Йорк. Уолтер Шеридан ушел из Министерства юстиции, чтобы помогать Бобби Кеннеди в предвыборной кампании.

«Привыкнув к победам Джимми, было трудно представить его раз за разом проигрывающим Бобби. Только надо было знать, что он не смирится.

В любом случае то, что он начал с первого процесса в Теннесси, закончилось для него превращением легкого удара по рукам в серьезный тюремный срок. Он продолжал совать наличные для подкупа жюри, даже когда попался. Как будто дрался с лупящим его по затылку кенгуру, которого не мог поймать, но продолжал преследовать.

Некоторые наши друзья спрашивали о приговоре Джимми, болтая во всеуслышание подобно человеку, которого он едва знал, Эду Партину. В нашем мире надо держать все в себе, если ожидаешь доверия. Если не хочешь, чтобы люди потеряли к тебе уважение.

Позже я слышал от Гарольда Гиббонса, что после Чикаго Джимми старался везде подписываться «Джеймс Р. Хоффа».

К моменту объявления о намерении баллотироваться в сенат США Бобби Кеннеди преследовал Хоффа и профсоюз три с половиной года. Усилия Бобби Кеннеди увенчались предъявлением обвинения 201 сотруднику профсоюза и осуждением 126 из них. Благодаря Бобби Кеннеди бандиты оказались под таким пристальным вниманием общественности, что не могли собраться в общем зале ресторана, не привлекая облаву. 22 сентября 1966 года гангстеры со всей страны, обедавшие за столиком ресторана «Ла Стелла» в Форест Хиллс в Куинсе, Нью-Йорк, были арестованы полицией. В группу задержанных, допрошенных и отпущенных без предъявления обвинения, входили Карлос Марчелло, Санто Траффиканте, Джо Коломбо и Карло Гамбино. Месяц спустя та же группа демонстративно провела новую встречу в «Ла Стелла», только на этот раз прихватив адвоката Фрэнка Рагано.

Кампания Бобби Кеннеди против организованной преступности, и особенно разработанные им методы – сбор агентурной информации, сосредоточение на мишенях, заключение сделок с информаторами, применение изощренной электронной разведки, настойчивое объединение данных разрозненных и часто конкурирующих между собой госучреждений, – подготовили почву для всех действий федеральных властей, предпринятых против организованной преступности с тех самых пор. Сегодня никто не ставит под сомнение существование организованной преступности или целенаправленную политику федеральных властей и ФБР по ее ликвидации. Сегодня благодаря Бобби Кеннеди организованную преступность уже не считают проблемой местной полиции. Хотя голову зверю отрубили, он не умрет никогда. Однако урон, нанесенный Бобби Кеннеди организованной преступности и гангстерам из профсоюза водителей, был невосполним.

«Деньги Джимми Хоффа не заботили. Он их раздавал. Но он очень любил власть. И в тюрьме или не в тюрьме, власть он отдавать не собирался. Во-первых, он собирался сделать все, что в его силах, чтобы в тюрьму не сесть. А сев в тюрьму, собирался руководить из тюрьмы и делать все возможное, чтобы из тюрьмы выйти. По выходе из тюрьмы он собирался вернуть контроль над всем. И я собирался ему помочь.

В 1965 году в Чаттануге было подано ходатайство защиты о новом процессе на основании того, что присяжные того процесса имели секс с проститутками. В ходатайстве утверждалось, что проститутки были наняты и приведены судебными приставами в качестве приманки для присяжных, чтобы они приняли сторону обвинения. К ходатайству прилагались аффидевиты четырех чаттанугских проституток. Одна из них, некая Мэри Мандей, утверждала, что судья в Чаттануге сказал ей, что собирался «засадить Хоффа».

Можно только представить себе смех, вызванный этой юридической «импровизацией» в святилище правосудия Чаттануги. Судья смеясь признал ходатайство не подлежащим судебному рассмотрению. Прокуратура вызвала одну из проституток в суд и предъявила ей обвинение в даче ложных показаний. Засим Мэри Мандей быстро отказалась от своих показаний и аффидевита.

В июле 1966 года на съезде профсоюза водителей в Майами-Бич Джимми Хоффа внес поправку в устав «Международного братства» с целью создания нового поста – поста генерального вице-президента. Занимавший его сотрудник имел все полномочия, необходимые для руководства проф-союзом в случае, если президент сядет в тюрьму. Новым генеральным вице-президентом Хоффа назначил казавшегося ему марионеткой Фрэнка Фицсиммонса. Хоффа повысил себе зарплату с 75 тысяч до 100 тысяч долларов в год – такую же зарплату получал президент Соединенных Штатов. Только в отношении зарплаты Хоффа теперь действовало положение о том, что она будет выплачиваться, даже если президент сядет в тюрьму.

Делегатам разъяснили, что, находясь в тюрьме, Хоффа должен продолжать получать свою зарплату, поскольку тюрьма приравнивается к отпуску для сохранения его здоровья, нечто вроде расходов на отпуск с дайвингом. Хоффа добился одобрения делегатами оплаты всех понесенных в прошлом расходов на оплату юридических услуг, независимо от того, проиграл он дело или нет. Эти расходы по состоянию на дату съезда составили 1 277 680 долларов. Хоффа добился одобрения делегатами оплаты всех своих будущих судебных издержек, какими бы они ни были.

Тем временем чаттанугская апелляция Хоффа дошла до Верховного суда США, который согласился рассмотреть апелляцию, поскольку она представляла правовую новеллу[46], связанную с конституционным правом Хоффа на помощь адвоката, и поднимала вопрос: не было ли нарушением данного права присутствие Партина в отеле «Эндрю Джексон»? Апелляция слушалась в разгар десятилетия «революции уголовного права», с 1961 по 1971 год, когда уголовные законы создавались там, где их прежде не существовало. Апелляцию Хоффа грамотно вел опытный адвокат по апелляционным делам Джозеф A. Фанелли, новичок в команде Хоффа. Уолтер Шеридан писал, что после прений сторон в Верховном суде команда прокуратуры «вовсе не была уверена, какое решение примут судьи».

Тем не менее исключительно ради перестраховки труппа комедиантов Хоффа решила надавить на либерального судью Верховного суда Уильяма Бреннана. Уолтер Шеридан писал об этом странном акте апелляционной «импровизации»: «Сотрудник профсоюза водителей подошел к брату судьи Верховного суда Уильяма Бреннана. Брату судьи, владельцу пивоварни, было сказано, что, если его брат не проголосует за права Хоффа в этом деле, пивоварня закроется и никогда больше не откроется».

Несмотря на тактику силового давления, Верховный суд вынес решение против существа апелляции Джимми Хоффа. Судья Бреннан стал на сторону большинства, чье мнение было сформулировано судьей Поттером Стюартом. Председатель Верховного суда Эрл Уоррен выразил особое мнение и голосовал за отмену приговора Хоффа. Уоррен назвал тайное использование властями Партина «оскорблением достоинства и чести федеральных правоохранительных органов».

Девять дней спустя после своего решения Поттер Стюарт получил письмо от своего старого приятеля по колледжу, написанное по просьбе Джимми Хоффа. Писал Уильям Лоб, владелец и издатель влиятельной нью-гемпширской газеты «Манчестер Юнион Лидер». Лоб сообщал своему другу судье Стюарту, что неназванный высокопоставленный правительственный чиновник уверял его, будто Бобби Кеннеди в своем стремлении засадить Хоффа использовал незаконное прослушивание. Важный факт, который Лоб в письме не упомянул, заключался в том, что ему обещали огромный кредит из пенсионного фонда профсоюза водителей, и кредит он впоследствии получил. Если бы было доказано, что адвокаты Хоффа подговорили Лоба написать это письмо, им пришлось бы столкнуться с этическим разбирательством, однако дело возбуждено не было.

Адвокаты Хоффа подали ходатайство о пересмотре решения судьи Поттера. Подобные ходатайства в порядке вещей, но редко принимаются даже без учета инициативных писем влиятельных людей.

Пока ходатайство о пересмотре находилось на рассмотрении, труппа Хоффа подала в Верховный суд некую юридическую новеллу, нечто, названное ими «Ходатайство об освобождении вследствие правительственного прослушивания телефонов, электронного подслушивания и других нарушений». Ходатайство подкреплял аффидевит нештатного эксперта по перехвату телефонных разговоров и электронному подслушиванию Бенджамина «Бада» Николса. В своем аффидевите Николс утверждал, что встречался с Уолтером Шериданом в Чаттануге как раз накануне процесса о подкупе жюри. Николс утверждал, что Шеридан заплатил ему за установку «жучков» в телефоны в совещательных комнатах присяжных, и он по указанию Шеридана установил «жучки» в телефоны в совещательных комнатах присяжных. С новым ходатайством Хоффа возникала только одна небольшая проблема – ни в Чаттануге, ни где бы то ни было по всей стране в совещательных комнатах присяжных телефонов не было.

Смех стих в 3.30 пополудни 7 марта 1967 года, когда три года и три дня спустя после признания виновным в подкупе жюри Джимми Хоффа вошел в ворота федеральной тюрьмы Льюисберг в Пенсильвании. 17 марта 1967 года в номере журнала «Лайф» вышел фоторепортаж под названием: «Заключенный 33298-NE: Джеймс Риддли Хоффа – самодовольный человек на долгой холодной прогулке». Одна из фотографий представляла собой валентинку с портретом Джимми Хоффа в сердечке и надписью: «Всегда думаю о тебе». Долгие годы валентинка украшала дверь кабинета Уолтера Шеридана в Министерстве юстиции. День святого Валентина, 14 февраля, день Бойни святого Валентина в Чикаго Аль Капоне[47], был днем рождения Джимми Хоффа. В репортаже поднимался вопрос: «Конец ли это власти Хоффа в громадном профсоюзе или всего-навсего передышка? Сегодня немногие профсоюзные деятели готовы побиться об заклад, что Хоффа не вернется».


Глава 21. Все, что он для меня сделал, – бросил трубку

Было ли заключение Хоффа в тюрьму 7 марта 1967 года, как писал журнал «Лайф», «концом власти Хоффа в громадном профсоюзе или всего-навсего передышкой»? Была ли передача руководства Фицсиммонсу формальностью или существенной переменой, дуновением нового ветра? Стоявший на передовой профсоюзных битв и насилия в Филадельфии 1967 года Фрэнк Ширан был, по-видимому, первым руководителем профсоюза водителей, первым «человеком Хоффа», ощутившим холодное дуновение нового ветра.

«Вечером накануне того, как Джимми отправился на кичу, я поехал из Уилмингтона в Вашингтон повидаться с ним. Джимми дал мне 25 тысяч долларов для адвокатов Джонни Салливана и еще двоих, обвиняемых в убийстве Джона Гори и его подруги Риты в помещении 107-го отделения в 1964 году. Гори входил в «Голос», и ФБР пыталось доказать, что его замочили, поскольку он был бунтарем. Девушка просто оказалась в неудачное время в неудачном месте с неудачным парнем, только и всего – потери среди гражданского населения.

Гори был с «Голосом», все верно, но если бы все было так, замочили бы кого-нибудь поважнее Гори. Первым – Чарли Майерса, никак не Гори. Майерс был главой «Голоса». Гори не был в «Голосе» никем особенным. И какую мафию тут разоблачишь? Нечего разоблачать. О мафии все знали.

Гори был азартный игрок. Опять же, если парень задолжал из-за игры, с ним потолкуют, а не предпримут нечто радикальное. Однако все зависит от обстоятельств. Может, парень повел себя дерзко, не выказал уважения. Или задолжал слишком много, чтобы с ним толковать. Или с парнем толковали, толковали да вышли из себя. Или, возможно, хотели предупредить начинающего заемщика, показав, что долги надо отдавать и что-то в этом роде. Скорей всего, просто решили проучить парня. С этого все началось, а кончилось мочиловом.

Но это дело создавало ненужные проблемы. Гори никого не волновал. Его просто решили немного раздуть. Это была пустышка, и девушка тоже. Скажу одну хорошую вещь о сегодняшнем дне. Если не заплатишь, твои ставки просто не примут. Всем расскажут, и никто не примет ставки, пока не заплатишь.

Знаю, они пытались доказать, что это дело рук Джимми. Точно могу вам сказать, что Джимми Хоффа никогда не сделал бы ничего подобного – замочить парня с подругой прямо в помещении профсоюза. Почему Джимми дал мне деньги для адвокатов стрелков? Знаю только, что он мне сказал: «Я обещал». Этого мне было вполне достаточно. Это не мое дело, почему Джимми дал мне эти 25 тысяч долларов на адвокатов. Такие деньги ничего для Джимми не значили, если он хотел помочь. Видимо, его просили сделать пожертвование, и это было его пожертвованием. Возможно, сейчас я думаю, кто бы ни просил Джимми о взносе, он сказал, что Джимми Гори в любом случае был в «Голосе» баламутом. Не знаю об этом, но Хоффа не приказывал мочить Джимми. Гори был неприметным ирландцем, никому не перешедшим дороги. Уверен, что Джимми Хоффа о его существовании даже не подозревал.

Все, кого я знал в центре города, ходили в штаб-квартиру профсоюза в Вашингтоне за получением пожертвований Джимми на адвокатов Салливана и иже с ним. Когда я вернулся в Филли, Большой Бобби Марино попросил у меня денег. Бобби сказал мне, что отдаст их адвокатам за меня. Я поинтересовался, считает ли он, что я пальцем деланный. Тринадцать лет спустя меня обвинили в том, что я замочил Большого Бобби, но присяжные меня оправдали.

Еще одним парнем, подкатившим ко мне «помочь» передать деньги адвокатам, был Гарри Горбун Риккобене. Я сказал: «Ни за что. Эти деньги получат только адвокаты». Парням навроде Гарри Горбуна и Большого Бобби было плевать, что ребята идут под суд. Они хотели получить деньги себе. Среди определенных людей в центре города всегда было много предателей.

Когда меня арестовали из-за убийства ДеДжорджа в 1967 году, вскоре после того как Джимми отправился на кичу, Большой Бобби Марино поехал в Вашингтон просить у Фрэнка Фицсиммонса денег на мое освобождение под залог. Фицсиммонс его турнул. Марино ехал в Вашингтон на встречу с Фицем не ради меня. У нас не было общих дел. Мы не общались. Большой Бобби старался для себя. Они пытались набить свой карман на твоих страданиях, вот такие они были. Я просидел в филадельфийской тюрьме четыре месяца, пока судья не выпустил меня под мое честное слово. Когда я вышел, то накинулся на Большого Бобби. Ростом он был под 2 метра и весом килограммов 160. Но он не хотел со мной связываться.

Выйдя из тюрьмы, я попросил у Фица денег на оплату расходов, а он меня турнул. Джимми без колебаний бы все уладил. Я позвонил Расселу, и Рассел сделал звонок и получил для меня деньги с Фица. Я получил от Фица тридцать пять кусков в Вашингтоне. Их оставили мне в «Маркет Инн». Это был схрон.

Схрон – это место, где прячут деньги. Это как явка, где можно отсидеться и о которой никто не знает. Но только, чтобы прятать деньги. Явка это как обыкновенная цивильная квартира, на обычной улице, ни с кем не связанная. Схрон может быть временным, пока не забрали деньги. «Маркет Инн» как раз и был таким местом. Это был схрон, и это был тайник. Вы могли оставить пакет с деньгами метрдотелю, пока его не заберет тот, кто надо. Метрдотель не должен был знать, что в пакете. Все хранилось, пока кто-то не приходил забрать. Я уверен, что «Маркет Инн» до сих пор на И-стрит в Вашингтоне, но не знаю, используют ли его еще для этого.

Сенаторы, и конгрессмены, и другие люди заходили и забирали небольшие пакеты, оставленные для них. Ничего серьезного не оставляли. Никаких миллионов или тому подобного – только суммы до 50 кусков. В прежние времена «Маркет Инн» был тихим местом. Мне пришлось поехать туда за тридцатью пятью и мне пришлось поехать в Нью-Йорк за пятнадцатью, чтобы собрать пятьдесят. Пакет с пятнадцатью я получил в кабинете адвоката Жака Шиффера.

Инцидент с ДеДжордже можно было максимум отнести к неумышленному убийству, но Арлен Спектер, прежде чем стать сенатором США, был прокурором федерального судебного округа в Филли и пытался сделать себе имя. Спектер был юристом Комиссии Уоррена и получил широкую известность изобретением теории одной пули для объяснения всех пулевых ранений президента Кеннеди и губернатора Конналли в Далласе.

Когда приключилось дело ДеДжордже, я был руководителем местного отделения в Делавэре. Примерно за год до того, как отправиться на кичу, Джимми разделил 107-е на три отделения, думая таким образом уменьшить насилие. Он доверил мне новое местное отделение в Уилмингтоне, Делавэр, отделение 326. Я стал исполняющим обязанности председателя 326-го до проведения выборов, и рядовые члены могли меня выбрать и зарегистрировать отделение. Первое, что хотел от меня Джимми, – это чтобы я поехал в Филли и уволил этих пятерых подрывных организаторов, которых председатель 107-го Майк Хешин боялся уволить. Я подъехал по шоссе I-95 и уволил Джонни Салливана, который был с Макгрилом и который отсутствовал, находясь на апелляции по делу Гори. Я уволил Стиви Бураса, который получил работу только потому, что пальнул в потолок и напугал Хешина. Я уволил еще одного парня, не помню только, как его звали. В те дни так много всего происходило, что всего не упомнишь, но я точно помню, зачем меня туда послал Джимми. Я уволил Большого Бобби Марино и Бенни Бедакио. У них были друзья. Я был там не слишком популярен, но никто не пытался при мне палить в потолок.

Уволив их всех, я на некоторое время остался в Филли, чтобы убедиться, что нет волнений. Потом я вернулся в Делавэр, который находится примерно в тридцати милях к югу. Я изучал свою новую работу. Я хотел оправдать доверие Джимми. Я две недели водил автовоз на автомобильном заводе «Крайслер» в Ньюарке, штат Делавэр, для «Анкер Моторс». Автовозы не такие, как грузовые тягачи. Раньше я водил только грузовики и не хотел, чтобы жаловались, что я не вожу автовозы. Я научился водить автомобили на прицепах, так что я знал, что делать в случае подачи жалоб.

В 326-м я каждое утро объезжал все свое хозяйство (автопредприятия). Я выезжал. Не сидел сиднем. Мне нравилось быть с людьми. Я связывался с людьми, чтобы узнать, как шли дела. Уважение надо заслужить. Уважение не купишь. Его заслуживают. Я проверял, делают ли компании перечисления в пенсионный фонд и соблюдают ли свои обязательства до конца. Если компании не делали перечисления в фонд, а вы не проверяли, вам могли вчинить иск.

Это не означало, что вы не могли себя побаловать. Организовав новую компанию, вы могли дать ей освобождение от внесения акций в пенсионный фонд до года. Так вы могли вести дела. Чтобы можно было поднять ставки для своих клиентов или тому подобное, и у них было бы время подготовиться к дополнительным расходам на пенсионные взносы. Скажем, компания должна платить взнос 1 доллар в час за каждого работника. При сорокачасовой неделе это 40 долларов. Если у него сотня работников, это 4 тысячи долларов в неделю. Если вы даете ему шестимесячное освобождение, он экономит 100 тысяч. Только начнем с того, что это больше 1 доллара в час. Он кладет сэкономленные средства на стол, и вы делите втихаря на двоих, и все довольны. И люди вообще никак не страдают. Поскольку все пенсионные начисления профсоюза водителей имеют обратную силу со дня начала работы с компанией, даже если компания не платит в пенсионный фонд. Все получают ту же пенсию, независимо от того, давали ли вы освобождение от вносов или нет.

После всех увольнений в Филадельфии напряженность нарастала. Джоуи Макгрил и его боевики решили, что они хотят отвоевать 107-е раз и навсегда и заполучить себе все места в профсоюзе, чтобы трясти автотранспортные компании и набивать карманы. Потому в один из сентябрьских вечеров 1967 года они устроили массовый митинг перед зданием 107-го отделения на Спринг-Гарден-стрит. Там было около 3000 человек из всех мыслимых фракций, и все на взводе. Люди кричали, ходили взад-вперед перед зданием, произошло несколько кулачных потасовок. У Джоуи Макгрила были боевики из центра города – не итальянцы Анжело, а боевики. Роберт «Лонни» ДеДжордже и Чарльз Аморозо были боевиками Макгрила. Они хотели захватить здание. Они пытались запугать всех организаторов и переговорщиков и сотрудников местного отделения, заставив их уйти. У конных полицейских в тот вечер было полно работы.

Меня там не было. Поздно вечером мне домой позвонил Фиц, чтобы я приехал туда на следующее утро, поскольку после подобных митингов всегда ждешь, что на следующий день будет еще хуже. Они вернутся в поисках медведя. Фиц сказал мне: «Возьми все под контроль». Я бы знал, что это значит, скажи мне такое Джимми. Я позвонил Анжело Бруно и одолжил крепких итальянских парней. У меня был Джозеф «Чики» Чьянкалини и Рокко Турра и еще несколько ребят. У нас были хорошие бойцы. Я приказал парням быть в здании и глядеть в окна, других парней поставил на улице. В тылу у меня было здание профсоюза. Две группы шли навстречу друг другу с противоположных концов Спринг-Гарден-стрит, с одной стороны шли люди Макгрила, с другой – лояльные местному отделению.

Внезапно началась стрельба. Первый выстрел прогремел у меня из-за спины, и пуля со свистом пронеслась над головой. Говорили, я дал сигнал стрелять. Говорили, я указал пальцем на ДеДжордже и кто-то с нашей стороны его подстрелил. Началась такая пальба, что никто не мог бы сказать, ни кто в кого стрелял, ни кто первым открыл огонь. Прошлым вечером тут были конные полицейские, но утром они не появились. В то утро произошло побоище. Чики словил две пули в живот. Я подхватил Чики, сунул в машину и повез к брату матери, который был врачом. Доктор Джон Хансен сказал мне немедленно доставить Чики в больницу, потому как был уверен, что с такими ранами он умрет. Я бросился в больницу Святой Агнессы, что прямо через улицу против дядиного кабинета. Положил Чики на мостовую и давай греметь мусорными баками, пока кто-то не вышел и не забрал его.

Я поехал в Ньюпорт, Делавэр, отсидеться в квартире над баром, пока все не уляжется. Позвонил Фицу и сказал: «Один убит. Двое ранены», и Фиц струхнул и бросил трубку. Так я впервые узнал, насколько все изменилось при Фице. Тем не менее в тот момент я и представить не мог, что этот человек докатится до того, что откажет в моей просьбе оплатить расходы, когда меня арестуют по этому делу, которое он просил меня уладить. Я и представить не мог, что мне в конце концов придется обращаться к Расселу, чтобы решить вопрос. «Один убит. Двое ранены», и он бросил трубку.

Прокуратура федерального судебного округа выдала ордер на мой арест. Они арестовали Чики, черного парня по имени Джонни Вест, и Блэка Пата, белого парня. Я посидел в Делавэре, но мне не хотелось, чтобы меня объявили в розыск. И я пошел к Билли Элиоту, который был большой шишкой в полицейском управлении Уилмингтона, и попросил отвезти меня в Филли. Я надел овечью шкуру и предстал перед репортером «Филадельфия Бюллетень» Филом Галиозо, который отвел меня к комиссару полиции, Фрэнку Риццо. (Об этом смешно думать, но когда Риццо был в 1974 году мэром, он пришел на вечер чествования Фрэнка Ширана.)

Чики выжил. У него был стальной организм. Они пытались заставить черного парня Джонни Веста сдать всех нас троих. Они говорили ему, что я его сдал. Он сказал им: «Если бы сказали про другого, я бы поверил, но не про него. Так что буду держать рот на замке». Они устроили шестинедельный процесс над тремя из них, а присяжные признали всех их невиновными. А я тем временем сидел в тюрьме. Мой адвокат Чарли Перуто был в отпуске в Италии, пока я четыре месяца гнил в камере, а Фиц и пальцем не пошевелил. Вероятно, был слишком занят игрой в гольф и выпивкой. Это стоило мне выборов в 326-м местном отделении в Уилмингтоне. Я не мог вести кампанию, поскольку сидел в тюрьме. И тем не менее проиграл с разницей всего в несколько голосов. Наконец судья отпустил меня под мое собственное поручительство, и я вышел.

Примерно в то время здание 107-го отделения сгорело дотла. Мы думали, что это «Голос» или фракция Макгрила, но так никогда и не узнали. Сразу после этого Майк Хешин ушел с председательства. Хешин был из тех парней, что будут биться за тебя в уличной схватке, но думаю, новая ноша стала ему слишком тяжела.

Тем временем Арлен Спектер пытался заставить своего лучшего прокурора, Дика Спрага, предъявить мне обвинение в умышленном убийстве ДеДжордже. Спраг сказал, что не видит даже непредумышленного и пусть тот сам попробует со своими лузерами. Спектер пытался въехать в политику на горбу профсоюза водителей.

Там было 3000 человек и много стрельбы. Как сказать, кто кого убил? Никто не нашел пистолетов. Эти обвинения против меня висели в системе с 1967 по 1972 год. В конце концов они привлекли меня к суду, отобрали присяжных и начали процесс. У меня были свидетели защиты, дающие показания о личности обвиняемого. Все они разные рабочие парни, парень из металлургов, мой кореш Джон Маккалоу из профсоюза кровельщиков, которого замочили прямо перед моим процессом в 1980 году, и некоторые другие. Перед отбором жюри судья вызвал меня на трибуну и спросил, сколько раз штат ходатайствовал о переносе процесса, и я сказал ему: «Шестьдесят восемь раз». Тогда он спросил меня, сколько раз я просил о переносе слушания дела, я ответил: «ни разу», и он назвал это безобразием и сказал, что подобное ходатайство было бы обоснованным.

Мой новый адвокат Джим Моран убедил судью отбросить это в связи с первым в Пенсильвании ходатайством о скором рассмотрении дела и скором суде. Несмотря на то что ходатайство уже готовилось, штат пытался навязать мне прекращение дела по формуле «не обвиняю», но я сказал им, чтобы они этим не занимались, потому что после прекращения дела в связи со снятием обвинений тебе всегда могут снова предъявить обвинения. Мой совет: если возможно, получайте постановление судьи о прекращении дела, а не о снятии обвинений прокуратурой. Так я во всех юридических тонкостях разобрался.

Проиграв выборы 1968 года из-за того, что четыре месяца просидел в тюрьме, я, будучи на поруках, пошел работать переговорщиком. Это хорошая работа. Ты служишь людям. Проверяешь, соблюдает ли компания контракт. У тебя, образно говоря, есть амбар, который нужно заполнить сеном. Ты работаешь с жалобами. Ты защищаешь людей, которых компания хочет уволить. Если профсоюз работает правильно, у тебя не так много дел об увольнениях. Кражи или несчастные случаи по халатности – вина твоя. У компании тоже есть права.

Помню, защищал поляка, у которого были проблемы с азартными играми. Компания поймала его на краже голландской ветчины. На слушаниях я приказал ему молчать и предоставить говорить мне. Менеджер компании вышел на трибуну и показал, что видел, как поляк взял десять коробок ветчины со склада и погрузил в личный грузовик. Поляк смотрит на меня и говорит во весь голос: «Фрэнк, да он брешет, мать его! Их было всего семь». Я быстро подаю ходатайство об отзыве жалобы, отвожу представителя руководства в сторону, и мы сочиняем заявление об увольнении с формулировкой, что поляк увольняется из компании по личным причинам.

Если подумать, то еще до произошедшего с Джимми именно я первым ощутил, каково работать под властью Фица. Я был первым, кто почувствовал то, что должен был почувствовать Джимми, когда Фиц его впоследствии предал. Это была мелочь по сравнению с тем, что он сделал с Джимми, но я до сих пор не могу это простить. Я проиграл свои выборы, и я потерял свое местное отделение из-за того, что сидел в тюрьме. И четыре месяца в тюрьме я сидел из-за Фица. По выходе из тюрьмы я оказался без места в профсоюзе. Я не получил абсолютно никакого уважения от того самого человека, который мне все это и поручил. Ради него я старался, рисковал жизнью в перестрелке, получил обвинение, а все, что он для меня сделал, – бросил трубку».


Глава 22. Хождение по клетке

Из брошюры «Вопросы и ответы о Федеральных исправительных заведениях»:

«ВОПРОС 41. Как я могу заниматься своим бизнесом, отбывая наказание в местах лишения свободы?»

«ОТВЕТ: Вы должны назначить кого-то вести ваш бизнес, пока вы отбываете наказание в местах лишения свободы».

Джимми Хоффа жил по своим правилам и вскоре выработал собственный ответ на Вопрос 41.

Федеральное исправительное заведение в Льюисберге, Пенсильвания, куда Джимми Хоффа вошел 7 марта 1967 года, весело изображено в фильме «Славные парни» как место, где итальянским мафиози удалось организовать себе удобную жизнь с собственной кухней и нескончаемыми запасами хорошей еды, хорошего вина и отличных сигар. Их боевым кличем было: «Давайте поедим». Конечно, в подобном месте Джимми Хоффа было нетрудно разобраться, что к чему, и найти наилучший способ тянуть за ниточки, протянувшиеся с холмистых районов фермерских хозяйств Центральной Пенсильвании до его марионетки – генерального вице-президента, Фрэнка Фицсиммонса, а также за ниточки, ведущие в обход Фицсиммонса к некогда тщательно подобранному Хоффа штату сотрудников в «мраморном дворце» (штаб-квартире профсоюза водителей в Вашингтоне, округ Колумбия).

Тюремные правила дозволяли всего три часа свиданий в месяц с людьми не из списка адвокатов. Список посетителей ограничивался членами семьи. В те времена у заключенных не было привилегий на телефонные звонки. Письма разрешалось писать только семи человекам из списка родственников и адвокатов. Все входящие и исходящие письма перлюстрировались. Никому из сотрудников профсоюза не разрешалось навещать или писать Джимми Хоффа. Ограничений на посещения адвокатами, ведущими текущие дела, не было.

Сын Хоффа был юристом профсоюза и не попадал в список родственников – он мог встречаться с отцом раз в неделю.

Хотя апелляция по делу о подкупе жюри провалилась, апелляции по чикагскому делу все еще находились в стадии рассмотрения, когда Джимми Хоффа впервые вступил под своды Льюисберга для дезинсекции, фотографирования, снятия отпечатков пальцев и переодевания в голубой деним. Вдобавок через два с половиной года – в ноябре 1969 года – Хоффа получил право на слушания по условно-досрочному освобождению. Вся эта юридическая деятельность означала, что Хоффа мог навещать ряд адвокатов. Фрэнк Рагано был в числе тех адвокатов, которые навещали Хоффа, консультировали по правовым вопросам и передавали послания и профсоюзу, и мафиози. Адвокат Моррис Шенкер представлял Хоффа в тяжбах по стратегии условно-досрочного освобождения и еще в одном деле: деликатных маневрах по получению президентского помилования, из тех, которые впоследствии всплывут как коррупция администрации президента Ричарда М. Никсона. В роли адвоката и консультанта Хоффа регулярно посещал Билл Буфалино.

Жесткие ограничения на посещения ломали заключенных без финансовых ресурсов, дивизиона юристов или власти Джимми Хоффа. У многих молодых заключенных не было родственников, которые могли себе позволить поехать в Пенсильванию. Они не использовали свои три часа, отведенные на свидания. Для них Джимми Хоффа организовал «собеседования при приеме на работу» с Фрэнком Шираном. Молодые люди встречались с Фрэнком Шираном в столовой, служившей комнатой свиданий. Они сидели за столом рядом с Джимми Хоффа, который проводил консультации с одним из его многочисленных юристов.

«Я одергивал рубашку, и пацан знал, что это ему сигнал выйти, а мне надо потолковать с Джимми о делах. Охранники смотрели в другую сторону. Им все отлично организовали на Рождество. Думаю, в ту пору для некоторых из них каждый день был Рождеством. Потом их пообтесали – я сам увидел это, когда сам отправился на кичу в восьмидесятые и девяностые. Думаю, из-за гласности и нового типа заключенных, в первую очередь наркоторговцев навроде ямайцев и тех кубинцев, которых вытурил Кастро.

Был один пацан по имени Гари, которому Джимми просил меня помочь подыскать работу на стройке. Если на воле ждала работа, были хорошие шансы на условно-досрочное освобождение. Гари выходить боялся. После выхода кто-то собирался его шлепнуть. Он был другом Томми Баркера, того самого, который позднее на моем суде в 1980 году утверждал, что я сказал ему замочить парня по имени Фрэд Гавронски за то, что он пролил на меня бутылку вина в баре в Делавэре. Некоторое время уже под конец с Джимми там сидел Джоуи Макгрил. Джоуи сильно остепенился и был хорошим товарищем. Джимми там уже ждал Тони Про. Они все еще были очень близки, когда Джимми пришел в Льюисберг. Чарли Аллен, крыса, сидел там за ограбление банка. На самом деле его звали Чарли Палермо, но он стал Чарли Алленом. Он был племянником Блинки Палермо. Блинки прежде контролировал бокс в Америке.

Чарли Аллен был одним из стукачей ФБР, и в конце семидесятых его использовали, чтобы подловить меня, когда они пытались засадить всех из своего короткого списка, чтобы выжать из нас информацию об исчезновении Джимми. Они заключили сделку с Алленом, чтобы меня засадить, даже зная, что он педофил и с пяти лет насиловал падчерицу, а от меня и моего адвоката эту информацию скрыли. Чарли Аллен сидит в тюрьме в Луизиане именно за это. Можете представить, как им хотелось меня засадить, если они использовали таких людей?

На моем суде 1980 года, на моем суде 1981 года и на моем суде 1982 года Чарли Аллен утверждал, что в тюрьме был телохранителем Джимми и получил порез на щеке, защищая Джимми от изнасилования. Услышь такое, Джимми расхохотался бы на небесах. Аллен получил порез, когда его поймали на краже конфет из тайника одного черного парня. Относительно того, кто о ком заботился, все было наоборот. Джимми пекся о Чарли Аллене. Он был одним из тех, кого Джимми пожалел и попросил меня подыскать ему работу, чтобы он мог получить условно-досрочное освобождение. Я даже нашел ему работу. Я позволял ему увиваться вокруг. Позволял ему себя подвозить. А впоследствии взял в штат 326-го отделения организатором. Он был у меня цепной собакой, но именно ко мне он обратился, когда они взяли его еще раз за изготовление метамфетамина. От этого они его отмазали, но он не ушел от изнасилования ребенка, потому что дело было не федерального уровня.

За 2 доллара вы могли пообедать вместе с заключенными. В среду на обед были спагетти с фрикадельками. Джимми любил спагетти и фрикадельки. Я угощал Джимми своими фрикадельками. И Джимми любил мороженое. Иногда случался просто дружеский визит. Мы даже не говорили о делах. Однажды он напомнил мне обо всех арбузах, съеденных мною и Биллом Изабелом в люксе в «Эджуотере» в Чикаго. Джимми не знал, что предварительно мы заправляли арбуз двумя квартами рома и заделывали отверстия. Об этом трюке он узнал в Льюисберге от людей Тони Про из Бруклина, которые так делали.

На воле много чего происходило по апелляциям, и обо всем Джимми должен был со мной потолковать. К министру юстиции Джону Митчеллу я заглядывал и после выхода Джимми, но пока он сидел в Льюисберге, деньги текли Митчеллу за условно-досрочное освобождение или помилование Джимми. Люди пеклись о денежных поступлениях (сливки Вегаса или собственные деньги Джимми). Рассел был очень большой величиной в Вегасе, останавливался в «Цезаре» и «Дезерт Инн». Когда Джимми сел, все старались помочь ему выйти – Расс, Фиц, Карлос, Санто, все. Джимми жаловался, что, может, только Фиц тормозит, но поначалу не подозревал Фица в предательстве, а лишь в том, что тот недостаточно боевит, сидит на пятой точке и слишком увлечен работой.

Сразу после того, как Джимми сел, кто-то послал предупреждение Аллену Дорфману. Он отъезжал от дома, выскочили какие-то люди и дали несколько выстрелов из дробовиков по его «Кадиллаку». Так никого не целуют, это чистой воды предупреждение.

Дорфман был смел. Он отвечал за пенсионный фонд. Никто не собирался его пугать. Скорее, как считали Джимми и я, это было предупреждение от определенных людей Фицу.

Все знали, что Фиц трус. Если бы прострелили автомобиль Фица, он мог бы струхнуть и побежать в лапы федералов. Поэтому Фица предупредили именно так, через Дорфмана. Нередко, когда парня целуют, это предупреждение кому-то еще.

После этого Фиц глаз не спускал с пенсионного фонда и не разрешал никому крупных ссуд. Займы не имели должного обеспечения. При Фице по большинству из них никто даже не трудился платить. А зачем Дорфману было напрягаться, если Фиц не собирался его поддерживать.

Позднее, когда я сидел в тюрьме в начале семидесятых, я узнал скверные новости об Аллене Дорфмане. Джеки Прессер был главой профсоюза и сдал Дорфмана. Прессер был тихим стукачом ФБР, стукачом, которого они прикрывали. Он не устраивал прослушку и не давал показаний, но сливал федералам все, что слышал, и давал ход всему, что федералы ему говорили. Он пустил слух, что Дорфман – крыса: якобы, спасаясь от тюрьмы, Дорфман начал сотрудничать с федералами. Дорфмана расстреляли средь бела дня на открытой гостиничной парковке в Чикаго. Не понимаю, как могли в Чикаго попасться на то, что Дорфман был крысой. Могу сказать, что за двадцать лет до этого в Чикаго все знали, что крысой был Прессер. Думаю, это как раз тот случай: «если сомневаешься, не сомневайся». И это было подлое убийство. Я не говорю, что чикагская братва виновна в этом убийстве, но убийство в Чикаго невозможно без одобрения местной братвы. Аллен Дорфман жил так, как он жил, и он не был крысой. Он был очень предан Джимми».

Говорят, адвокат Аллена Дорфмана сказал о бывшем морском пехотинце и ветеране войны: «Мысль о том, что он мог капитулировать или выбросить полотенце на ринг, – это нонсенс, это невозможно». Федеральный прокурор, который вел дело против Дорфмана, признал, что «Дорфман не сотрудничал ни с кем из нас».

«На киче Джимми много говорил о Партине. Фрэнк Рагано должен был получить аффидевит от Партина о том, что власти подставили Джимми. Партина арестовал прокурор федерального судебного округа в Новом Орлеане, и им надо было получить у этого прокурора освобождение Партина в обмен на аффидевит. Тот же прокурор арестовал Уолтера Шеридана за взяточничество, и это должно было помочь Джимми выставить Шеридана в худшем виде в газетах. Вся эта помощь шла от хорошего друга Рассела и Джимми Карлоса Марчелло, босса Нового Орлеана, державшего этого прокурора у себя в заднем кармане.

Это был тот же прокурор федерального судебного округа, который арестовывал всех по делу об убийстве Джона Ф. Кеннеди. Иногда дружески расположенный прокурор федерального судебного округа действовал как охотничья собака, выгонявшая крыс из зарослей. Когда всплывало, что крыса сотрудничает с этим прокурором, люди знали, что делать. Я не знаю об этом прокуроре. Я никогда ни с кем о нем не говорил. Но в то время он арестовал Партина и Шеридана.

Примерно через год после того, как Джимми сел, Бобби Кеннеди объявил, что собирается баллотироваться на пост президента. Насколько я мог сказать, это никак не повлияло на Джимми, поскольку Джимми уже поддерживал Никсона из тюрьмы, наладив поставку наличных Митчеллу и для кампании Никсона. Джимми был рад уже тому, что Бобби больше не министр юстиции.

Министр юстиции Линдона Джонсона Рэмси Кларк устраивал всех. Он был противоположностью Бобби Кеннеди. Он никого не доставал. Он был тем, кого прозвали Пэмси Кларк. Он был против прослушки.

Пару месяцев спустя Бобби Кеннеди погиб от руки террориста. Мне известно, что Джимми не потерял из-за этого сон, но Джимми едва об этом упомянул. Думаю, все, что заботило Джимми в то время, – это как выйти. Он был в курсе событий, постоянно читая все газеты, но не тратил сил ни на что из происходящего на воле, что не касалось его освобождения. Полагаю, тюрьму Джимми ненавидел сильнее, чем Бобби.

Со временем, проводя каждую ночь в маленькой изолированной камере, где нечем заняться, кроме как думать, Джимми нутром почуял, что Фиц его обманывает. И Джимми начал ненавидеть Фица. Но он ничего не мог поделать с Фицем, поскольку ему все еще нужна была его помощь, чтобы выйти.

Крупнейшей проблемой Джимми в тюрьме стал Тони Про. Про сидел за вымогательство. Слышал что-то про владельца автотранспортной компании, у которого были проблемы с его людьми, которые ленились на работе. Парень платил Про, и водители снова ездили на полной скорости. Подобного рода вещи, как известно, время от времени случаются. Только тут что-то пошло не так, и Про сел за это в тюрьму.

Однажды Джимми и Про сидели в столовой, и Про хотел что-то узнать у Джимми о своей пенсии, а Джимми не мог ему сказать. Это было как-то связано с разными статьями, по которым каждый из них сидел. По пенсионному законодательству у вас возникают какие-то дополнительные проблемы, если вы сидите за рэкет, а не за то, за что сидел Джимми. Про не мог понять, почему Джимми продолжал получать свою пенсию, а он не мог получить свою. Про не мог понять, почему Джимми не мог сделать так, чтобы эта пенсионная штука сработала и у него. Слово за слово, Джимми сказал что-то вроде «ты, мафиозо», вроде как он лучше Про. А Про сказал, что «выпустит Джимми кишки». Слышал, охранникам пришлось вмешаться. С того дня и до самой смерти обоих Джимми ненавидел Про, а Про еще сильней ненавидел Джимми.

Мне Про никогда не нравился. Его братья Сэм и Нанц были хорошими людьми. Всякий раз, когда Про не мог занимать должность из-за какого-то обвинения или еще почему-то, он назначал одного из своих братьев. Тем не менее Про всегда был сильным и верным сторонником Джимми Хоффа. Перед процессом Джимми о подкупе жюри Про помог Джимми собрать много зелени для оплаты расходов. Джимми всегда, когда надо, получал голос Про в исполкоме. Про неизменно выступал с речами, прославлявшими Джимми.

Про был из семьи Дженовезе, и время от времени Рассел замещал босса семьи, а Про был куда ниже Рассела – даже близко не приближался. Потому я думаю, Джимми считал, что, пока Рассел с ним и они так близки, из-за Про ему волноваться не стоит. Расселу действительно и от души нравился Джимми. Это не была показуха. Это было искренне. Рассел уважал человека, который был суров, но справедлив, как он сам. Оба, и Джимми, и Рассел, держали слово. Если они что-то говорили, можно было на это полагаться. В беде и радости, без всяких сомнений, можно было на это полагаться.

Меня не было при этой шумной стычке с Про, но я был, когда от Джимми уходил Билл Буфалино. Билл регулярно приезжал из Детройта в Льюисберг просто так, и Джимми умел его допечь. Однажды за обедом они постоянно говорили о Партине, и Буфалино это надоело. Я слышал, как он сказал: «Нет, я не уволен. Я ухожу». И сразу же вышел. Насколько я знаю, он ни разу больше не вернулся в тюрьму проведать Джимми. В любом случае, помимо всего, Билл был еще и юристом профсоюза у Фица, но теперь он был не с Джимми, он был с Фицем. Билл знал, что прекрасно мог обойтись без Джимми. У Билла были местные музыкальные автоматы, и он был президентом еще многих других предприятий. Билл был очень обеспеченным. Крестным отцом дочери Билла был Рассел.

Со временем Джимми стал походить на одного из тех тигров, которых можно увидеть в Филадельфийском зоопарке, которые постоянно ходят по клетке взад-вперед, весь день напролет, глядя на людей».

Первое ходатайство Джимми Хоффа об условно-досрочном освобождении было отклонено в ноябре 1969 года. Победив в 1968 году Хьюберта Хамфри, Ричард М. Никсон в то время завершал первый год президентства, а Джон Митчелл завершал первый год на посту министра юстиции. В момент подачи в 1969 году второго ходатайства об условно-досрочном освобождении апелляция Хоффа на приговор чикагского суда все еще находилась в процессе рассмотрения. В результате над головой Хоффа по-прежнему висел чикагский пятилетний приговор, и совет по условно-досрочному освобождению отклонил ходатайство Хоффа. В любом случае маловероятно, что Хоффа ожидал условно-досрочного освобождения после первого ходатайства, независимо от влияния, которое он, по его мнению, имел в новом правительстве.

Датой наступления права на условно-досрочное освобождение Хоффа был март 1971 года. Если бы Хоффа удалось добиться условно-досрочного освобождения на тех слушаниях 1971 года, он вышел бы из-за решетки к моменту июльского 1971 года съезда профсоюза в Майами-Бич, где он наверняка был бы переизбран президентом «Международного братства». Ему не надо было бы больше тянуть за ниточки издалека. Более того, он оказался бы у власти при благоприятных обстоятельствах, подобных которым у него никогда прежде не было. В 1971 году Хоффа без труда добился бы переизбрания на пятилетний срок, а в 1972 году Никсон без труда добился бы переизбрания еще на четыре года, и Джимми Хоффа контролировал бы самый мощный профсоюз в стране, имея союзника в Белом доме и союзника в лице министра юстиции, который не травил бы его, а брал бы у него наличные. Союзника, с которым он мог бы вести дела и много сделать для своего профсоюза и своих товарищей.

В самом начале 1971 года Фрэнк Фицсиммонс заявил, что будет баллотироваться на пост президента, если Джимми Хоффа не получит условно-досрочного освобождения в марте. Это был прямой вызов Джимми Хоффа, поскольку Хоффа имел все права участвовать в выборах на пост президента из тюремного заключения. Преступления, в совершении которых его признали виновным, не входили в список «Закона Ландрума-Гриффита», запрещавший осужденным занимать должности в профсоюзе в течение пяти лет. Поскольку на дату выборов Хоффа занимал определенные должности в профсоюзе, он мог участвовать в выборах на пост президента. Сидя в тюрьме, Хоффа все еще занимал определенные должности в профсоюзе, в том числе и должность президента «Международного братства» как таковую. После объявления о своем намерении баллотироваться Фицсиммонс запросил у исполкома заявление об условной поддержке на январском 1971 года собрании в Палм-Спрингс, штат Калифорния. Фицсиммонс хотел, чтобы исполком проголосовал за его кандидатуру на пост президента, если Хоффа не получит условно-досрочного освобождения. Исполком отказался поддержать Фицсиммонса даже условно.

На мартовских слушаниях 1971 года Комиссии по условно-досрочному освобождению Хоффа представлял его сын, адвокат Джеймс П. Хоффа, и адвокат Моррис Шенкер. У Хоффа было письменное показание Партина, переданное адвокатами последнего. Оно было буквально с пылу с жару, поскольку Партин передал его только что. Это была та самая «двадцатидевятистраничная исповедь», о которой Хоффа писал в автобиографии. Однако юридическая команда Хоффа убедила Джимми не использовать ее. Скорее всего, его адвокаты сочли, что Комиссии по условно-досрочному освобождению с неодобрением смотрят на заключенного, заявляющего о своей невиновности. Комиссии полагают, что вопрос виновности уже решен судом присяжных, а заключенный, продолжающий заявлять о своей невиновности, не прошел исправления тюремным опытом и не выказывает раскаяние в своих преступлениях. Обратившегося с таким с ходатайством об условно-досрочном освобождении не считают исправившимся. Возможно, у сына Хоффа было больше шансов заставить его прислушаться к здравому юридическому совету, чем у других юристов.

В любом случае Комиссия по условно-досрочному освобождению отклонила ходатайство Хоффа и указала, что он не вправе подавать новое ходатайство до июня 1972 года. Хоффа не попадал на июльский 1971 года съезд профсоюза. Пожелай он баллотироваться на пост президента, в выборах ему пришлось бы участвовать из тюрьмы.

Во время слушаний по условно-досрочному освобождению, видимо, негативно восприняли тот факт, что Хоффа все еще оставался президентом профсоюза водителей. По правилам ходатайство о повторном рассмотрении на базе новых обстоятельств можно подать в течение 90 дней. Это оставляло Хоффа слабый проблеск надежды, что у него еще хватит времени получить условно-досрочное освобождение до июльского съезда. Но как Хоффа придумать новые обстоятельства? Или ему в итоге придется участвовать в выборах из тюрьмы? Или дожидаться съезда «Международного братства» в 1976 году?

7 апреля Хоффа отпустили в бесконвойный четырехдневный отпуск – провести Пасху с женой Джозефин, проходившей реабилитацию в медицинском центре Калифорнийского университета в Сан-Франциско после внезапного сердечного приступа. В Сан-Франциско Хоффа остановился в «Хилтоне» и в нарушение правил четырехдневного отпуска провел важные встречи с Фрэнком Фицсиммонсом и другими должностными лицами и советниками профсоюза водителей, в том числе с крепышом из 299-го отделения и бывшим «Клубничным мальчиком» Бобби Холмсом. Все предпринятое Хоффа в последующие месяцы стало результатом этих встреч в Сан-Франциско.


Глава 23. Ничто не дается задешево

«В мае мне позвонил Джон Фрэнсис, сказав, что у него полностью упакованный подарок для передачи кое-кому. Джон стал шофером Рассела. Он был очень хорошим парнем. Мы с Джоном очень сблизились. Джон возил меня по делам Рассела. Джон был очень надежен. Очень пунктуален. Иногда ты мог выйти на углу и пойти в бар, и Джон объезжал разок вокруг квартала. Идешь в туалет, а по дороге поцеловать кое-кого в баре, возвращаешься, а Джон ждет.

Кличка у Джона была Рыжий. Он был из Ирландии. Там он шалил с ИРА. Джон жил в пригороде Нью-Йорка. Рыжий знал многих с Вестсайда. Они были бандой ирландских ковбоев из Адской кухни с запада Нью-Йорка. Они занимались наркотой. И ненужным насилием. Это неразрывно связано. Джон иногда толкал наркоту ради заработка, но втайне от Рассела, иначе никогда бы не был шофером Рассела.

Не знаю, кто первым рекомендовал Джона Расселу. Должно быть, кто-то из Нью-Йорка. У Рассела было много дел в Нью-Йорке. На протяжении двадцати пяти лет он держал апартаменты с тремя спальнями в отеле «Консьюлит», и могу сказать, Рассел приезжал в Нью-Йорк три раза в неделю. Он готовил для нас в своих апартаментах. Как сейчас слышу, как он мне говорил: «Ты, несчастный ирландец, что ты знаешь о готовке?» Много раз он приезжал в Нью-Йорк по ювелирному бизнесу с ворами-домушниками. Рассел обычно носил с собой ювелирную линзу, надевая на свой здоровый глаз. Но в Нью-Йорке у Рассела было множество других предприятий. У него был бизнес по пошиву одежды, изготовлению деталей платьев и самих платьев, грузоперевозкам, профсоюзные дела, рестораны и так далее, и так далее. Его главным пристанищем был ресторан «Везувиус» на Сорок восьмой улице в театральном районе. Расс был его тайным совладельцем, как и части ресторана Джонни через улицу.

Когда мне в мае позвонил Джон Фрэнсис, сказав, что у него подарок кое для кого, я подъехал к ресторану «Брэндинг Айрон» по адресу Рузвельт-бульвар, 7600. Джон вручил мне черный чемодан, весом не меньше 45 кг. Возможно, я взял полмиллиона для Джимми, полученных от Аллена Дорфмана из пенсионного фонда. Это могли бы быть проценты по кредитам пенсионного фонда, которые Дорфман собрал и отложил для Джимми, пока тот был на учёбе. А может, то были деньги Расса, Карлоса или сливки Вегаса. Это не мое дело.

Я положил сумку на заднее сиденье своего большого «Линкольна». Я уже поставил в багажнике бак на 280 литров, и, увяжись за мной федералы, им пришлось бы остановиться на заправке, а я мог просто нажать кнопку, перейти на дополнительный бак и ехать на крейсерской скорости.

Я помчался в «Вашингтон Хилтон». Из Филли до Вашингтона кратчайшим путем через Делавэр и Мэриленд по шоссе I-95 около 150 миль. У меня всегда была радиостанция диапазона гражданской связи для предупреждения о копах с радаром. Впрочем, при такой куче денег о превышении скорости я не волновался.

Я приехал, припарковался и сам занес сумку в вестибюль. Для этого мне не нужен был коридорный. Я сидел в мягком кресле у них в холле. Через некоторое время через переднюю дверь вошел Джон Митчелл. Он огляделся, увидел, что я сижу, и сел в соседнее кресло. Он сказал пару слов о погоде и спросил меня, как я доехал. Все это было болтовней, чтобы дело так не бросалось в глаза. Он спросил меня, работаю ли я в профсоюзе, и я сказал ему, что я председатель 326-го местного отделения в Уилмингтоне. (К тому времени я выиграл выборы 1970 года и вернул себе свое местное отделение. Обладая временем на проведение кампании и будучи на свободе, я выиграл с разницей три к одному.) Он спросил меня, где это находится в Уилмингтоне, и я сказал ему, что наша контора у железнодорожной станции. Он пожелал мне удачного возвращения в родное отделение профсоюза. И произнес: «Ничто не дается задешево».

Он встал, держа чемодан. Я сказал ему: «Вы не хотите пойти куда-нибудь и пересчитать?» Он сказал: «Они именно вас и послали, чтобы мне не пришлось пересчитывать». Этот человек свое дело знал.

Слышал, Митчелл оказывал давление и на Партина. Министерство юстиции давило из Партина масло. Однако думаю, деньги были за условно-досрочное освобождение или помилование, а не за Партина. В принципе, пол-лимона пошло на переизбрание Никсона.

Чего в то время Джимми не знал (и что всплыло позднее), так это того, что Салли Багс по поручению Фица принес пол-лимона от Тони Про. Об этом не знал даже Расс. Деньги тоже должны были пойти на освобождение Джимми, но только по помилованию с ограничением, не позволявшим Джимми баллотироваться на должности в профсоюзе до полного истечения его тюремного срока в марте 1980 года.

Дожидайся Джимми выборов 1980 года, он не участвовал бы в руководстве профсоюза 13 лет. За это время старые сторонники Джимми ушли бы со своих постов, да и ему самому было бы уже 78 лет. В те выборы рядовые члены не голосовали за президента «Международного братства» или других должностных лиц. Голосовали делегаты съезда открытым голосованием. По возвращении домой в свои местные отделения делегаты слушали своих рядовых членов, но в основном они слушали Джимми или того, кто назначил их на посты. К 1980 году Фиц убрал бы большинство делегатов Джимми; впрочем, большинство из них в любом случае уже ушло бы на покой, а Фиц посадил бы собственных сторонников, как своего сына Ричарда Фицсиммонса, все еще возглавляющего 299-е отделение в Детройте. Сегодня рядовые члены выбирают руководство прямым тайным голосованием.

Так, Митчелл и Никсон кормились у обеих сторон».

28 мая 1971 года Оди Мерфи погиб в авиакатастрофе на подлете к месту заключения сделки, в которую его вовлекли силы Хоффа. Какой бы помощи от Оди Мерфи в борьбе с Эдом Партином ни ожидал Джимми Хоффа, она сорвалась вместе с самолетом Мерфи. Через шесть дней после гибели Мерфи в авиакатастрофе и пару недель спустя после того, как Митчелл сказал Фрэнку Ширану, что «ничто не дается задешево», Фрэнк Фицсиммонс вместе с молодым Джеймсом П. Хоффа провел пресс-конференцию в отеле «Плейбой Плаза» в Майами-Бич. Фицсиммонс объявил, что получил от Джимми Хоффа письмо, в котором сказано, что Джимми не будет выставлять свою кандидатуру на переизбрание и что Джимми поддерживает кандидатуру своего старого друга из 299-го отделения в Детройте, генерального вице-президента, Фрэнка Фицсиммонса, на должность президента «Международного братства».

Две недели спустя, 21 июня 1971 года, Фицсиммонс выступил на ежеквартальном собрании исполкома в Майами. Журналистам не разрешили войти в зал, но, как ни странно, Фицсиммонс пустил газетных фотографов. Он объявил исполкому, что Джимми Хоффа подал в отставку с поста президента и назначил его исполняющим обязанности президента до предстоящего съезда. В этот момент в зал вошел президент Ричард М. Никсон и сел в кресло рядом с Фицсиммонсом. Фотографы принялись снимать.

Два дня спустя, 23 июня 1971 года, следуя новому плану игры по достижению договоренности с Комиссией по условно-досрочному освобождению, Джеймс П. Хоффа написал письмо исполкому о том, что его клиент подал в отставку с поста президента «Международного братства водителей», председателя 299-го отделения в Детройте, председателя 43-го смешанного комитета, президента Мичиганской конференции профсоюза водителей и президента Конференции профсоюза водителей Центральных штатов. На основании этих новых обстоятельств Джеймс П. Хоффа ходатайствовал перед Комиссией по условно-досрочному освобождению о повторном слушании дела. В своем письме Джеймс П. Хоффа указал, что по выходе в отставку его отец собирается жить на пенсию, заниматься чтением лекций и преподаванием.

Предварительное слушание дела Комиссией по условно-досрочному освобождению состоялось 7 июля 1971 года. На основании содержавшихся в письме и представленных на предварительном слушании «новых обстоятельств» повторное слушание дела Комиссией по условно-досрочному освобождению было назначено на 20 августа 1971 года.

«Когда в июле 1971 года я приехал на съезд в Майами-Бич, то увидел хороший большой портрет Джимми на наружной стене конференц-центра. Зайдя внутрь, я нигде не нашел ни одного портрета Джимми. Просто как в России. Берут парня и стирают его напрочь. Я прихватил пару ребят, снова вышел на улицу, снял фотографию Джимми и повесил внутри. Повесил на видном месте рядом с портретом Фица. Мне хотелось снять портрет Фица и повесить его снаружи, а портрет Джимми на место портрета Фица, но делать этого было нельзя. Боевые действия носили скрытый характер. Они еще не сделались достоянием общественности, и без разрешения Джимми я бы ничего не предпринял.

Жена Джимми, Джо, выступала на том съезде в июле 1971 года. Она передала всем наилучшие пожелания от Джимми, и зал взорвался. Ей аплодировали стоя. Это была огромная толпа Хоффа. Фиц был счастлив, что его не освистали.

Федералы попытались пробраться на съезд под видом технического персонала, но я их заметил и выгнал. Ты понимаешь, что был прав, когда они не возвращаются со своим начальником, чтобы доказать, что они и в самом деле технический персонал.

Не знаю, о чем я думал тогда, но до сих пор не знал, что Джимми все еще был президентом, когда ушел в тень в 1967 году. Должно быть, я недопонял происходящее. Я думал, Джимми покинул пост и поставил Фица исполняющим обязанности президента, пока не выйдет. Я думал, у Фица две должности – вице-президента и президента. Фактически всякий раз, когда у меня с ним были какие-то дела, Фиц неизменно вел себя как президент. Я думал, он и был президентом, когда посылал меня в ту перестрелку на Спиринг Гарден-стрит. Когда вокруг столько маневров, немудрено что-то упустить».

19 августа 1971 года, за день до повторных слушаний дела Джимми Хоффа Комиссией по условно-досрочному освобождению, Фрэнк Фицсиммонс устроил пресс-конференцию и расхваливал комплекс экономических мер президента Никсона как оптимальный и для страны, и для профсоюзов. Все другие профсоюзные лидеры в стране, высказавшие свою позицию, в особенности президент АФТ-КПП Джордж Мини, выступили категорически против экономических планов Никсона.

На следующий день, 20 августа 1971 года, Джеймс П. Хоффа и его клиент встретили в Комиссии по условно-досрочному освобождению не тот прием, который ожидали. Отставку Джимми Хоффа с профсоюзных постов приняли с постными лицами. Джеймсу П. Хоффа задали вопрос о его работе в «Международном братстве водителей», словно его работа имела какое-то отношение к планам Джимми Хоффа после возможного условно-досрочного освобождения. Затем Джеймса П. Хоффа принялись расспрашивать о работе его матери в комитете политических действий «Международного братства водителей» ДРАЙВ (Образование избирателей демократической, республиканской и независимых партий). Когда только что вышедший на пенсию Джимми Хоффа урегулировал свои будущие ежемесячные пенсионные выплаты в текущих ценах, он получил единовременную выплату в сумме 1,7 миллиона долларов. Так же как эта цифра наверняка выводила из себя босса Салли Багса Тони Про после его тюремного обращения к Хоффа за помощью в получении пенсии, размер единовременной выплаты Джимми подействовал раздражающе на членов Комиссии по условно-досрочному освобождению. Эту тему Комиссия обсуждала во враждебном тоне и выражениях. И наконец, в мельчайших подробностях были изучены связи Джимми Хоффа с организованной преступностью – словно это неприятно поразило, просто шокировало Комиссию. Несмотря на июльское голосование за повторные слушания на базе «новых обстоятельств» отставки Джимми Хоффа со всех профсоюзных постов и «новые обстоятельства» его планов чтения лекций и преподавания, Комиссия по условно-досрочному освобождению единогласно проголосовала отклонить его ходатайство об условно-досрочном освобождении. Хоффа сказали, что он может повторно обратиться с ходатайством в следующем году, в июне 1972 года, в месяц и год, совпавшие со взломом в отеле «Уотергейт», заставившем уйти в отставку Ричарда Никсона и отправившего в тюрьму министра юстиции Джона Митчелла и еще нескольких сотрудников Белого дома.

Что за мрачные сценарии, с которыми «команду спасателей Хоффа» вынудили столкнуться и иметь дело? Не инспирировал и не разработал ли Фрэнк Фицсиммонс обманную для Джимми Хоффа схему по отставке со всех многочисленных должностей в отделениях профсоюза, лишавшую Джимми Хоффа права баллотироваться на пост президента «Международного братства водителей» из тюрьмы в июле 1971 года? Не убедили ли Джимми Хоффа, что после отказа от идеи баллотироваться из тюрьмы в июле 1971 года он выйдет на свободу в августе этого года? Не убедили ли Хоффа, что уходом со всех профсоюзных постов он предоставит Комиссии по условно-досрочному освобождению и администрации Никсона спасающее их престиж оправдание его условно-досрочного освобождения? Неужели человек, известный своей бескомпромиссностью, попался в эту ловушку из желания вернуться к страдающей от болезни сердца жене и семье, которой он был предан? Неужели он попался в эту ловушку, веря и будучи уверен, что на свободе быстро и без труда вернет позиции в профсоюзе и вновь станет президентом на съезде 1976 года или раньше, буквально вытурив с поста слабого и трусливого Фицсиммонса? Не перехитрили ли Джимми Хоффа по всем статьям такие, как Фрэнк Фицсиммонс? Казалось, все – Никсон, Фицсиммонс и Митчелл – играли заодно, и казалось, у них на руках были все козыри.

Что Джимми Хоффа мог получить за свои деньги и поддержку президента Никсона теперь, когда никсоновская Комиссия по условно-досрочному освобождению резко, прямо перед его носом, захлопнула дверь?

На митинге в День труда в Детройте президент Фрэнк Фицсиммонс публично призвал своего нового друга, президента Ричарда М. Никсона, помиловать Джимми Хоффа.

16 декабря 1971 года без шумихи и в обход всех обычных каналов адвокат Моррис Шенкер подал в Белый дом прошение о помиловании. Прошение не проходило Министерство юстиции для получения заключения, для предоставления дополнительной информации не привлекали прокуратуру и ФБР, вопреки многолетней устоявшейся процедуре, не запрашивали мнения выносивших приговоры судей, вместо всего этого министр юстиции Джон Митчелл просто поставил на прошении резолюцию «Одобряю».

«Я поехал в Льюисберг повидать Джимми как раз под Рождество. Морри Шенкер был там с документами на помилование, поданными на подпись Никсону. Я сидел с пацаном за другим столом. Охранник отвернулся, и они любезно передали мне бумаги, и я их прочел. Там было сказано, что с зачетом времени «хорошего поведения» и тому подобного Джимми имел право выйти в ноябре 1975 года, но Никсон отпускал его сейчас. Ни слова не говорилось о том, что Джимми не вправе баллотироваться на профсоюзные должности до 1980 года. Уверяю вас, я сразу заметил бы. Джимми уже планировал баллотироваться в 1976 году. Может, я не слишком образован, но за всю свою жизнь я много лет читал профсоюзные контракты и юридические документы. Я прочитал сотни документов куда сложнее этого прощения. Все, о чем там говорилось, что Джимми в конце концов выпускали. Мы были счастливыми людьми в этой столовой, и после многих надувательств со стороны Партина и Фицсиммонса, Никсона и Митчелла Джимми получил наконец то, за что заплатил. Он выходил на Рождество. Мы лишь уговаривали Джимми взять отпуск и на несколько месяцев махнуть во Флориду, отдохнуть перед возвращением в строй. В тот день в Льюисберге не было никаких конфликтов.

Конфликты начались, когда Джимми вышел, поехал в Детройт и ему вручили окончательные бумаги, подписанные Никсоном, и мы все получили хороший урок, увидев своими глазами, в чем состоял окончательный обман. Джимми не имел права баллотироваться до 1980 года. Он вынужден был пропустить выборы 1976 года. Останься он в тюрьме до конца и отсиди весь срок целиком, он вышел бы в 1975 году, задолго до выборов на съезде 1976 года. Это было до Уотергейта, поэтому никто еще не знал мошенников, с которыми мы связались».

Акт помилования осужденного исполнительной властью, сокращавший срок наказания Хоффа с 13 лет до 6,5 года, Ричард Никсон подписал в рекордно короткий срок, 23 декабря 1971 года. С зачетом времени заключения за хорошее поведение, сокращение срока наказания до 6,5 года предоставляло Хоффа немедленное освобождение. В тот же день Хоффа вышел из исправительного заведения в Льюисберге, Пенсильвания, и полетел в Сет-Луис в дом своей замужней дочери Барбары, отпраздновать Рождество в кругу семьи. Оттуда он вернулся домой в Детройт, встать на учет в федеральную службу по надзору за условно осужденными, поскольку «по бумагам» все еще оставался, так сказать, условно-досрочно освобожденным вплоть до полного истечения в марте 1973 года шести с половиной лет. Из Детройта Хоффа собирался лететь во Флориду в трехмесячный отпуск. В Детройте Хоффа и его сторонники, в том числе Фрэнк Ширан, прочли следующую формулировку в подписанном Ричардом Никсоном помиловании:

«…вышесказанный Джеймс Р. Хоффа не участвует прямо или косвенно в выборах любого профессионального союза до 6 марта 1980 года, а если вышеизложенное условие не будет соблюдено, настоящее смягчение наказания аннулируется и считается недействительным в полном объеме…»

5 января 1972 года Джимми Хоффа полетел во Флориду, в свои апартаменты в «Блэр Хауз» в Майами-Бич. В аэропорту его приветствовал Фрэнк Рагано, выражая уважение от Санто Траффиканте и Карлоса Марчелло, которые по многим причинам появиться не могли. Пожалуй, важнейшая причина состояла в том, что условно-досрочно освобожденным под надзором федеральной службы по надзору запрещено находиться в обществе фигурантов организованных преступных группировок или осужденных преступников. В программе Эй-би-си «Вопросы и ответы» 12 февраля 1972 года Джимми Хоффа сказал, что он лично поддержит Ричарда Никсона в 1972 году. До окончания периода своего условно-досрочного освобождения в марте 1973 года он собирался сидеть тихо, чтобы выжить. Теперь у Джимми Хоффа было достаточно опыта, чтобы поверить, что администрация Ричарда Никсона сыграет в нечестную игру с его условно-досрочным освобождением, если он их спровоцирует, нападая на Фицсиммонса. Джимми Хоффа провоцировать их не собирался.

17 июля 1972 года, через месяц после Уотергейтского взлома, исполком Фрэнка Фицсиммонса официально поддержал кандидатуру президента Ричарда М. Никсона на переизбрание в ноябре, проголосовав 19 против одного голоса. Один голос принадлежал Гарольду Гиббонсу, вице-президенту, разгневавшему Хоффа тем, что он приспустил флаг в честь погибшего президента Джона Ф. Кеннеди. Жену Фрэнка, миссис Патрицию Фицсиммонс, Никсон назначил на службу в Комитет по делам искусств Центра исполнительских искусств им. Джона Ф. Кеннеди.

Когда Джимми Хоффа будет готов, план его наступления будет в основном заключаться на нарушении конституции условием его помилования. Его адвокаты по гражданским правам собирались утверждать, что президент превысил свои полномочия, дополнив помилование условием. По конституции у президента есть полномочия помиловать или не помиловать, но у него нет полномочий, явных или подразумеваемых, помиловать так, что его помилование может быть впоследствии аннулировано, а помилованный возвращен в тюрьму. Условное помилование дает президенту больше власти, чем предусматривали отцы-основатели.

Более того, это особое ограничение добавляло наказание в виде запрета работать в профсоюзе. Хоффа не подвергался подобному ограничению, даже находясь в тюрьме. Хотя тюремные правила затрудняли данную деятельность, она не была запрещена. Это новое наказание не было назначено Хоффа ни в одном из приговоров, и президент не имеет права увеличить наказание, назначенное по приговору судьи.

Кроме того, данное условие нарушает право Хоффа, данное Первой поправкой на свободу слова и собраний, запрещая доступ в правомочный и легитимный форум для реализации этих свобод.

Тем не менее, ненавидя тюрьму и опасаясь, что, подай он подобный иск, администрация Никсона будет придираться к его условно-досрочному освобождению, Хоффа прикидывался непонимающим до истечения в марте 1973 года срока условно-досрочного освобождения и снятия с учета в федеральной службе по надзору за условно осужденными. Пока Фицсиммонс мог расслабиться.

Из Белого дома Никсона раздалось множество необоснованных обвинений и попыток перекладывания вины насчет того, как в помиловании появилось ограничительное условие. Джон Дин, юридический консультант Белого дома и уотергейтский свидетель против своих сообщников, показал, что вставка ограничительной формулировки в последнюю минуту была его идеей. Он заявил в показаниях, что просто был хорошим юристом, поскольку, когда Митчелл попросил его подготовить документы, то случайно упомянул, что Хоффа устно согласился не заниматься профсоюзной деятельностью до 1980 года.

Еще одним подозреваемым соучастником авантюры с ограничительной формулировкой был другой консультант Белого дома и будущий заключенный по уотергейтскому делу адвокат Чарльз Колсон, специальный советник президента и человек, ответственный за печально известный список врагов Никсона. Джон Дин показал, что Колсон попросил его начать финансовую проверку Гарольда Гиббонса, единственного члена исполкома «Международного братства водителей», голосовавшего против переизбрания Никсона на второй срок. В служебной записке Колсона Дину с просьбой о ревизии Гиббонс назван «заклятым врагом». В письменных показаниях Джимми Хоффа свидетельствовал: «Я обвиняю [48] одного человека… Чарльза Колсона». Отвечая на этот вопрос в ходе слушаний по уотергейтскому делу, Колсон прибегнул к защите Пятой поправки, но признал, что, прежде чем ходатайство о помиловании было удовлетворено, обсуждал помилование с Фицсиммонсом. Трудно представить, что эти двое не обсуждали нечто столь важное, как ограничение.

Явилось ли ограничение результатом того, что Дин хороший юрист? Приказали ли Колсон и Митчелл Дину внести в формулировку ограничения так, что он посчитал ее добавление своей идеей? Если начальник правильно попросит, любой благоразумный молодой юрист добавит формулировку сам. Джон Митчелл работал юристом на Уолл-стрит и свою мысль донести умел.

Вскоре после отставки из Белого дома и прежде, чем сесть в тюрьму, Колсон вернулся к частной практике. Фрэнк Фицсиммонс забрал у Эдуарда Беннетта Уильямса прибыльный договор об оказании юридических услуг «Международному братству водителей» и передал его Чарльзу Колсону, обеспечив тому годовой гонорар минимум в 100 тысяч долларов.

С тех бурных дней Чарльз Колсон изменил свою жизнь и основал христианскую организацию, помогающую заключенным и поощряющую их идти по духовному пути к искуплению. Придя в крупнейшую тюрьму штата Делавэр, чтобы поговорить с Фрэнком Шираном или другим клиентом, я увидел раскаявшегося и величавого Чарльза Колсона с Библией в руках, выходившего из тюрьмы после посещения заключенных.

Джимми Хоффа тем временем ждал своего часа. Он не собирался ничего предпринимать, чтобы его вновь не засадили в тюрьму. В автобиографии Хоффа написал так: «Я провел пятьдесят восемь месяцев в Льюисберге и могу поклясться вам на стопке Библий: тюрьмы – это устарелые, жестокие, неисправимые, переполненные адские бездны, где с заключенными обращаются как с животными, где нет и проблеска гуманной мысли о том, как этим людям жить после выхода на свободу. В тюрьме ты словно зверь в клетке, и обращаются с тобой соответственно».


Глава 24. Он попросил об одолжении, и все тут

«На протяжении того первого года на свободе Джимми требовалось получать разрешение на выезд в любое место. Ему не разрешили бы поехать на профсоюзные конференции, но разрешили поехать в Калифорнию или в любое другое место по другим поводам. Он мог остановиться в том же отеле, что и остальные ребята, и встречаться с ними в вестибюле. Думаю, можно сказать, что Джимми имел возможность читать лекции и преподавать.

Джимми нелегально вел много кампаний, не тех, что дозволены. Он решал многое по телефону. Все это больше походило на удержание всех от дезертирства и доведение до всеобщего сведения того, что он возвращается, чтобы ни у кого не возникало соблазна переметнуться к Фицу.

Я на пару дней полетел во Флориду, повидать Джимми в его кондоминиуме. Я позвонил ему из аэропорта, пока ждал взятую напрокат машину. Он сказал, что Джо нет дома и я мог бы по дороге прихватить в «Ламс» несколько сосисок с соусом чили, чтобы мы могли поесть.

Покончив с сосисками, мы поговорили об уходе Джона Митчелла с поста министра юстиции ради руководства штабом кампании по переизбранию Никсона. С благоприятным шансом в виде Комитета за переизбрание президента эти пацаны собирались получить лицензию на печатание денег.

Джимми сказал мне, что собирается рассчитаться с Фицем и Тони Про за это ограничение. Он сказал, что непременно вернется. Он уже готовил иск против ограничения, и я сказал Джимми, что хочу быть истцом в процессе. Я сказал ему, что Джон Маккалоу с профсоюзом кровельщиков и некоторые другие люди в Филли сбрасываются на товарищеский обед в мою честь. Я спросил, согласится ли он стать основным выступающим. Джимми попросил меня передать всем просьбу перенести ради него товарищеский обед до времени, когда он выйдет из-под надзора, и для него будет честью выступить.

В то время Джимми считал, что с предполагаемыми мафиози у него все отлично. У него Расс, Карлос, Санто, Джанкана, Чикаго и Детройт. В Льюисберге он сошелся с Кармине «Сигарой» Галанте из Куинса, боссом преступной семьи Бонанно. Галанте был очень суров. Он не брал пленных.

Джимми думал, что единственная его проблема в их среде – это Тони Про из-за их терок на киче. Он считал, что Про поддержит Фица, а Фиц поможет Про решить вопрос всей суммы с пенсионным фондом и он получит свой лям. Говоря в основном о Про и Фице, Джимми сказал: «Они заплатят за все». Джимми сказал мне, что собирается предупредить Фица и заказать Про. Он не уточнил, но полагаю, что заказ Про должен был стать предупреждением Фицу.

– С Про надо что-то делать, – сказал он.

– Ты дашь отмашку, и я приберу у него дома, – сказал я. – У меня есть хороший знакомый, который сможет меня подвезти. Рыжий.

– Водителем буду я, – сказал Джимми. – Хочу, чтобы он знал, что это был я.

Когда он сказал, что хотел бы быть водителем, я понял, что это несерьезно. После того как он это сказал, я подумал, что он блефует, просто выпускает пар. Водителя, известного не меньше Милтона Берла[49], не используют.

Рыжий уже успел показать себя надежным водителем. Незадолго до того, как я сидел с Джимми во Флориде той весной 1972 года и ел сосиски с чили, Рыжий подвозил меня на одно дело.

Однажды поздним вечером мне позвонил Расс, чтобы я взял моего братишку и навестил Рыжего. «Братишка» – это пистолет. Для таких дел у меня было два «братишки». Один – в поясной кобуре и запасной – в кобуре на лодыжке. Лучше пользоваться чем-то вроде револьвера 32-го и 38-го калибров, потому что нужна большая убойная сила, чем у 22-го. Если, конечно, не требуется глушитель, который в основном идет только с 22-м. Нужен небольшой шум, чтобы заставить свидетелей уткнуться носом в землю. Но не такой шум, как от 45-го, слышный в патрульной машине за несколько кварталов. Потому не пользуйтесь парой 45-х, хотя у 45-го первоклассная убойная сила. Кроме того, на расстоянии свыше семи с половиной метров 45-й неточен.

Когда я повесил трубку и сел в машину, я не знал, кого имел в виду Расс, но он попросил об одолжении, и все тут. Заранее тебе слишком много не говорят. У них есть люди, которые следят за парнем. У них есть люди, которые позвонят за небольшую мзду. У них есть люди, которые подслушают его телефон, и они сообразят, когда он, вероятнее всего, будет на улице и уязвим. Им не надо много тел вокруг парня и на улице.

За пару дней до июльского съезда 1971 года, на котором я повесил портрет Джимми в конференц-центре, Безумный Джо Галло нанял психа из Гарлема поцеловать Джо Коломбо, босса семьи Коломбо. Это произошло во время митинга «Лиги за гражданские права американцев итальянского происхождения» на Коламбус-Серкл, и бедняга Джо Коломбо пролежал в коме несколько лет. Помимо всего прочего, в Джо Коломбо стреляли на глазах у его семьи и родственников. А делать такое не по правилам. Несомненно, Галло получил одобрение поцеловать босса вроде Коломбо, но не так, не на глазах у его семьи. Думаю, поэтому его и прозвали Безумный Джо.

Как я понимаю, устранение Коломбо санкционировали потому, что Джо Коломбо привлекал слишком много внимания всеми этими митингами и шумихой к предполагаемой мафии и не слушал никого, кто говорил ему прекратить. Поэтому он должен был уйти. Если Рассел был на собрании, я больше чем уверен, что он голосовал против. У Рассела было свое отделение в организованной Коломбо «Лиге за гражданские права американцев итальянского происхождения» на севере Пенсильвании. Меня там наградили званием человека года. У меня в комнате висела табличка.

И вот человек, паршиво убравший Коломбо, тусуется в Нью-Йорке со всеми шишками шоу-бизнеса. Все время мелькает в газетах. То он с кинозвездой, то с писателем, то с нью-йоркской богемой на премьере пьесы, а у фотографов – праздник урожая. Безумный Джо много внимания уделял шумихе. Потому он был не нужен. Шумиху вокруг себя он устроил похлеще, чем когда-либо удавалось Джо Коломбо. Коломбо любил внимание, а Галло любил внимание еще сильней Коломбо. Задним числом я слышал, он крышевал ресторан в Маленькой Италии, а потому мог позволить себе стиль жизни богатых и знаменитых, с которыми тусовался, будто Эррол Флинн. С Маленькой Италией лучше не связываться.

У Джона Фрэнсиса, Рыжего, была кипа фотографий Безумного Джо Галло из нью-йоркских газет. Я его никогда не видел, но теперь знал, как он выглядит. У Джона был план ресторана «Умберто Клэм Хаус», в том числе двери на углу, двери на Малберри-стрит и мужского туалета. Место принадлежало очень известному боссу, и дело вел его брат. С тех пор ресторан переехал, но он по-прежнему в Маленькой Италии.

Галло праздновал свой день рождения не в городе, и кого-то, кто хотел это сделать, посетила хорошая идея, что он будет догуливать в «Умберто», и они хорошо представляли себе, где он будет сидеть – сразу налево, если входить через дверь на Малберри-стрит. Может быть, некие люди пригласили его закончить вечер там. В любом случае это было единственное место, открытое в столь ранний утренний час.

Спланировано все было хорошо, но требовался меткий стрелок. Безумный Джо Галло должен был быть со своим телохранителем и несколькими родственницами, в том числе со своей новой женой и ее сестрой. Одно дело – стрелять в Галло. Другое дело – стрелять в женщин. Поэтому надо быть очень метким, поскольку подойти ближе 5 или 6 метров не удастся, а попасть ни в одну из женщин на вечеринке нельзя.

Ближе чем на 5 метров к нему было не подойти – или телохранитель выхватит инструмент. Галло был подозрителен к тому, кто его высматривал. Он знал, что насолил многим людям, и знал, с какими людьми имел дело. Галло приходилось быть начеку. Но сам он инструмент не носил. Он сидел и никогда не стал бы рисковать. В Нью-Йорке был суровый закон об оружии – закон Салливана. В сумочках у женщин пистолеты были навряд ли, потому что женщины шли не на свидание. Они были родственницами. Не будет ни одного случайного человека, равнодушно сидящего за другим столиком и следящего за ним, или Джону Фрэнсису сообщили бы, что еще один человек в ту ночь едет на вечеринку. Значит, единственный, у кого, скорей всего, есть инструмент – его телохранитель. Сначала надо вырубить его. Смертельно ранить его незачем, целить надо в спину или в задницу, чтобы не попасть в артерии шеи или сердца. Его надо было только вырубить. Надо быть действительно метким стрелком с навыком в этом деле. И идти одному, или будет пальба, как на Диком Западе. А идя в одиночку, не приходится ни на кого рассчитывать.

Я не выглядел угрожающе и не напоминал никого из знакомых. Я походил на водителя, у которого только что сломался грузовик, и он зашел в ближайший туалет, недалеко от двери. У меня очень светлая кожа. Я не похож на стрелка мафии.

Еще важно, что нельзя убивать человека на глазах у его семьи. Но все дело в том, что именно так Галло поступил с Коломбо. Прямо на глазах у семьи превратил человека в овощ. Так собирались поступить и с Безумным Джо. Он был слишком борзым.

Это было до мобильных телефонов, а потому, когда мы выехали на дело, все могло измениться, когда мы туда доберемся. Там могла оказаться толпа народа, или он мог уйти. Но он отправился праздновать свой день рождения, выпить и расслабиться. Выпивая, бойцы несколько теряют хватку. И из этого я делаю вывод, что Галло был парень сердечный. Он не мог отказаться. Несомненно, люди покупали ему выпивку, чтобы его задержать. А когда люди посчитали, что скоро туда явимся мы, они начали расходиться по домам и исчезать. А перед ним стояли в ряд шампанское, и выпивка, и всевозможная еда.

В Маленькой Италии Безумный Джо Галло должен был чувствовать себя сравнительно безопасно и спокойно. В ресторанах в Маленькой Италии не должно было происходить убийств, поскольку многие люди были негласно теневыми партнерами в ресторанах. Этот особый итальянский рыбный ресторан напрямую принадлежал очень важным людям и только что открылся. А для туристического бизнеса в Маленькой Италии скверно, если начнут думать, что ходить сюда небезопасно. Плюс туристы могли оказаться не в курсе, как быть хорошими свидетелями, и им могло не хватить разумения сказать полицейским, что это были восемь карликов ростом сантиметров по 90 и все в масках.

В любом случае у людей есть правила, но они всегда должны немного опережать свои правила. Допустим, должно быть право отказаться от своих правил. Если надо, они могли решиться на убийство в ресторане в Маленькой Италии. И в любом случае это было бы уже глубокой ночью, почти перед закрытием. По закону большинство баров в Нью-Йорке закрывалось в четыре утра, а это было уже после закрытия или около того, так что волноваться о множестве туристов из Айдахо не приходилось. Галло был не простой человек, к которому можно подобраться в любое другое время суток, потому что везде, где он обычно появлялся, рядом сновали газетные фотографы, охотясь за хорошим снимком. Может быть, потому он и шел на все ради известности и рекламы. Это обеспечивало ему безопасность. Фотографы были лучше телохранителей.

Джон Фрэнсис подвез меня к «Умберто Клэм Хаус» на угол Малберри-стрит и Хестер-стрит в Маленькой Италии. Все выходило так, что Джон меня только подвозит. Пока я шел в туалет, Рыжий поехал бы вокруг квартала, и я как раз должен был выйти, когда он вернется. Если бы я не вышел, он подождал бы несколько минут, но, если бы я и дальше не вышел, это была бы моя проблема. Если бы со мной что-нибудь случилось, единственное, что Джон мог бы сказать, что он меня подбросил, а я пошел в туалет. Рыжий не должен был бы видеть, что случилось внутри. Он был в курсе только до определенного момента.

Иногда на самом деле надо сначала зайти в туалет, чтобы не проходить мимо человека, чтобы войти. Это дает возможность убедиться, что следом нет хвоста. Дает возможность осмотреться. Убедиться, что в туалете нет никого подозрительного. Также это дает возможность сходить в туалет. Не хочется намочить штаны, пытаясь уйти от пары полицейских машин.

Но в деле вроде этого, со свидетелями прямо за столом, может повезти, и в туалете никого не будет. Хочется рассчитывать на то, что свидетели за столом ничего не увидят, если все проделать достаточно быстро, без лишних проволочек. Вы можете просто направиться к туалету и, если все выглядит нормально, просто взяться за работу. Бармен и официантки и в таких местах уже достаточно насмотрелись, чтобы ничего не замечать, или они не работали бы на этих хозяев. В этот час все туристы из Айдахо должны быть в постели.

В любом случае единственное, что Джон мог бы сказать, что я пошел в туалет. Если ты работаешь снаружи, на улице, твой водитель должен припарковаться прямо там и ждать тебя, и он сможет все видеть. Иногда он нужен тебе стоящий прямо на тротуаре, чтобы принять у тебя пистолет или напугать свидетеля, но внутри, когда прибираешь дом, хочется работать одному. Так ты в худшем случае всегда сможешь заявить о самообороне. За все время с этими людьми я никогда никому не доверял настолько, чтобы работать еще с кем-то в комнате. Водитель знает столько, сколько знает, и это хорошо для всех, включая самого водителя. Парня перед лицом электрического стула легко сломать и сделать податливым. Если ты делаешь это сам, никто, кроме тебя, на тебя не настучит.

На углу слонялось несколько предполагаемых мафиози, чья задача была приветствовать Безумного Джо и его гостей, когда они приехали. Это делало Джо менее подозрительным, если кто-то входил в дверь. Когда они увидели свет наших фар, то разошлись. Свою задачу они выполнили. Ни один из этих людей Маленькой Италии или Безумный Джо и его люди никогда раньше меня не видели. Когда мы приехали в Нью-Йорк, мы с Расселом обретались на окраинах города, или в «Везувиусе», или в «Монте» в Бруклине с людьми Дженовезе.

Я вошел в дверь на Малберри-стрит и направился прямо к бару, спиной к выходящей на Малберри-стрит стороне комнаты, где был Галло. Я повернулся и оказался лицом к столу, за которым сидели люди. Я немного струхнул, увидев с людьми маленькую девочку, но иногда на войне в Европе такое бывало. Через мгновение после того, как я повернулся лицом к столу, водитель Безумного Джо Галло получил пулю в зад. Женщины и маленькая девочка нырнули под стол. Безумный Джо развернулся со стулом и кинулся по направлению к угловой двери справа от стрелка. Возможно, он пытался отвести огонь от стола или, может, просто пытался спастись, но, скорее всего, пытался сделать и то и другое. Его было легко прикончить, пройдя прямо из бара к двери и устремившись за ним. Он вышел на улицу через угловую дверь «Умберто». Безумный Джо получил не меньше трех пуль рядом с рестораном недалеко от угловой двери. Возможно, у него был пистолет в машине, и он бежал к машине. Шансов у него не было. В свой день рождения Безумный Джо Галло отправился в Австралию на окровавленном городском тротуаре.

Рассказывают о трех стрелках, но только не я. Может быть, телохранитель добавил двух стрелков, чтобы лучше выглядеть. Может быть, там было много случайных выстрелов из двух пистолетов, и показалось, что было больше одного стрелка. Я никого к делу не привлекал, кроме меня, никого не было.

Важно, что Джон Фрэнсис был тут как тут и не запаниковал. У него был опыт с ирландской бандой в Лондоне. У Джона Фрэнсиса не было работы или тому подобного. Он жил своим разумением. И оно у него имелось.

Джон поехал назад в Йонкерс самой длинной дорогой, сперва убедившись, что за нами нет хвоста, и меняя машины. Вполне естественно, следующее, что он сделал, – это выбросил инструмент в реку в одном знакомом ему месте. Там, как и в реке Скулкилл в Филли, есть такое место. Если туда когда-нибудь отправят водолазов, они смогут вооружить небольшую страну.

Впоследствии я слышал, как один итальянец приписывал себе то, что они замочили Галло. Меня это более чем устраивало. Может, парень хотел славы. А может, был крысой или вроде того. Крысы всегда о себе так говорят, и власти относятся к ним с большим уважением. Власти любят крысу, дающую им шанс раскрыть большое дело, даже если крыса всего лишь мелкий наркоторговец, знающий о большом деле понаслышке.

И прежде чем Рыжий умер от рака, хороший источник рассказал мне, как он говорил, что был моим водителем на 14 убийствах, в том числе убийстве Безумного Джо Галло. Это были восьмидесятые, когда он умирал, а я в то время сидел в тюрьме. Я не знаю точно, было ли это. Но если Джон говорил это в бреду, я не возражаю. Джон умирал от рака, ему было очень больно, он был накачан лекарствами, и он не хотел умирать в тюрьме. Рыжий был не в том состоянии рассудка, чтобы давать против кого бы то ни было официальные показания. Джон был хороший человек. Я не виню человека, который хочет уйти с миром.

Рассел доверял и Джону, и мне важные задания, как с этим борзым Галло. Другие боссы никогда не хотели, чтобы подобные убийства связывали с их семьями. Так и начинаются гангстерские войны. Нью-йоркские семьи были крайне привержены итальянским традициям. Комиссия знала, что Рассел свободно общается с неитальянцами. Два проверенных ирландских парня с большим боевым опытом были козырем Рассела, позволявшим проворачивать такие важные дела, как с Галло. Комиссия всегда поручала Расселу нечто действительно крупное. Кроме того, Рассел был близок к Коломбо и поддерживал «Лигу за гражданские права американцев итальянского происхождения».

Это было в то время, когда Джимми делал политику в кулуарах. Он вносил большой вклад в реформу пенитенциарной системы. Он делал это искренне, но одновременно это давало ему большие возможности в проведении своей кампании. Однажды Джимми задействовал Чарли Аллена в ходе сбора пожертвований на реформу пенитенциарной системы. Это был промах. Чарли Аллен вышел из Льюисберга после Джимми, и Джимми попросил меня приглядеть за ним. Я уже знал, что Аллен немного связан с людьми из центра города. Первый раз я его встретил, когда остался без работы в профсоюзе после дела ДеДжордже. Я водил грузовик для «Краун Целлербах». Аллен совершил вооруженное ограбление, и ему надо было уматывать из Филадельфии. Я подвез его до Скрантона в своем грузовике и высадил у Дэйва Остикко. Дэйв много лет был с Рассом. Дэйв спрятал Аллена в надежном доме, пока все не уляжется, а потом Аллен решил вернуться в Филли и сдаться властям. Если не ошибаюсь, за это вооруженное ограбление он и сидел в Льюисберге. После того как Джимми попросил меня помочь ему, Аллен стал моим шофером. Теперь мое положение было таково, что у меня был шофер, и люди хотели мне услужить и выказывали мне уважение.

Единственное, что Чарли Аллен действительно сделал, так это дал свидетельские показания на моих процессах, что носил от Джимми Хоффа деньги Джону Митчеллу для Комитета за переизбрание президента. Джимми все еще держал открытыми для Никсона все линии связи. Джимми собирал средства на тюремную реформу в Вашингтоне. Его инспектор по надзору разрешил Джимми ездить в Вашингтон по подобным делам. Джимми приглашал людей, с которыми хотел делать это дело. Он также приглашал людей, с которыми был на киче и с которыми мог поговорить о тюремной жизни. Джимми проследил, чтобы я прихватил Чарли Аллена и его товарища Фрэнка Дель Пиано на это особое дело в Вашингтон. Джимми привез туда Алана Коэна, политического активиста из Филадельфии, и вместе с Аланом дал Чарли Аллену 40 000 долларов наличными для передачи Митчеллу для предвыборной кампании Никсона. Потом выяснилось, что из этого взноса наличными в Комитет за переизбрание президента Митчелл передал всего 17 000 долларов. Митчелл прикарманил 23 000 долларов. Как я и говорил, этот парень знал свое дело.

Три или четыре года спустя федералы взяли Чарли Аллена потолковать. На одном из первых допросов он рассказал ФБР правду об этом инциденте. Тот разговор в ФБР состоялся примерно за год до того, как он согласился носить «жучок», чтобы подловить меня. Поначалу он, может, и не понимал, как далеко они хотят зайти против меня в деле исчезновения Хоффа. По меньшей мере, поначалу он стоял за меня горой по делу Хоффа. Да и в любом случае он, как нижестоящий, мало знал о моих делах. Я все же неплохо заботился о Чарли Аллене со времени его выхода из тюрьмы и до того самого дня в 1979 году, когда я усек, что он носит «жучок».

Выдержка из официального протокола ФБР, известного как 302-й, предъявленного прокуратурой на судебном процессе Фрэнка Ширана, слушавшемся по регламенту федерального суда. (Ошибка Аллена при указании года, когда он предположительно возил деньги Митчеллу, исправлена и прояснена в повторном 302-м протоколе от 4 ноября 1977 года.)

Выдержка из протокола допроса из фэбээровского досье по делу Хоффа:

«22 сентября 1977 года, PH 5125-OC [50] сообщил специальному агенту ГЕНРИ О. ХЭНДИ, МЛ. и специальному агенту ТОМАСУ Л. ВАН ДЕРСЛИСУ следующее:

«Когда я спросил, когда он в последний раз видел АЛА КОЭНА, источник ответил: «Когда он дал мне дипломат с деньгами для передачи ДЖОНУ МИТЧЕЛЛУ». Источник вспоминает о присутствии на банкете по подписке в Вашингтоне, округ Колумбия, «в очень большом красивом отеле» в самом Вашингтоне, округ Колумбия. Целью банкета был сбор средств на реформу пенитенциарной системы, в которой был очень заинтересован ДЖИММИ ХОФФА. ХОФФА на этом банкете присутствовал… В ходе этого банкета ФРЭНК ДЕЛЬ ПИАНО, известный как ТОНТО, и источник подошли к ХОФФА и АЛУ КОЭНУ. ХОФФА сказал источнику «передать эти деньги Джону Митчеллу». В этот момент Коэн вручил источнику чемодан, который последний описал как черный чемоданчик приблизительно 70 см длиной и 35 см шириной. Источник не заглядывал внутрь, потому что «это делалось для Джимми». Он вспоминает, однако, что чемоданчик был очень тяжелым. После получения этого чемоданчика источник и ДЕЛЬ ПИАНО вышли из отеля и сели в поджидавший лимузин, не зная, куда их повезут. Из машины они вышли у «большого красивого дома» за городской чертой Вашингтона, и в дверях источника встретил Джон Митчелл. Источник поздоровался с МИТЧЕЛЛОМ и сказал: «Меня послал ДЖИММИ». МИТЧЕЛЛ взял чемоданчик, произнес «благодарю вас» и закрыл дверь. Источник снова сел в лимузин и вернулся в отель».

«Оглядываясь назад, могу сказать, что из всех самых разных должностей, которые я занимал, и из всего того, чем я занимался, любимой была работа председателя 326-го местного отделения. Когда меня посадили в тюрьму, в местном отделении меня избрали почетным пожизненным председателем. Они не обязаны были меня любить, но они уважали меня и уважали то, что я для них сделал. Через Джимми я добился для них самостоятельности. До этого ими руководили из Филадельфии. В 1979 году я добился для них нового здания, которое и по сей день остается их штаб-квартирой. Я изо дня в день пекся о разрешении их конфликтов и исполнении их контрактов. Когда я сел в тюрьму, у нас было более 3000 членов. Сегодня что-то около 1000.

Наше старое здание до 1979 года располагалось по адресу Ист Фронт-стрит, 109, в убогом районе неподалеку от железнодорожной станции. Сегодня весь район благоустроен. В конце 1972 года я принимал в этом старом здании очень известного знакомого юриста, очень большого человека в Демократической партии. Он хотел поговорить со мной о предстоящей в 1972 году выборной кампании в сенат Соединенных Штатов.

Ранее в том году действующий сенатор Соединенных Штатов Калеб Боггс заглянул к нам и попросил меня разрешить ему поговорить с рядовыми членами. Я сказал Боггсу, что он ярый противник профсоюзов. Он отрицал, что он противник профсоюзов. Он был республиканцем и сказал, что, поскольку профсоюз водителей поддерживает переизбрание Никсона, у него должен быть шанс поговорить с рядовыми членами. Прежде чем стать сенатором, Боггс был губернатором и конгрессменом. Думаю, он не проиграл ни одних выборов. Его все любили. Он был очень представительный мужчина с хорошей репутацией, но, насколько могу судить, работал для корпораций в Делавэре. Я вынес вопрос на исполком, и мы решили его не приглашать.

Когда его соперник, Джо Байден, спросил меня, можно ли ему выступить перед рядовыми членами, я поставил вопрос на исполкоме и выслушал их мнения. Никто не выступил против, и я дал согласие. Байден был в окружном совете, он был демократом, и в окружном совете были люди, много делавшие для профсоюзов. Джо Байден был юнцом по сравнению с Боггсом. Он пришел и начал говорить, и выяснилось, что он очень хороший рассказчик. На том общем собрании он произнес перед рядовыми членами действительно хорошую речь о важности профсоюзов. Он отвечал на вопросы из зала и вел себя как взрослый, зрелый человек. Он сказал, что для профсоюза водителей его двери всегда открыты.

И когда тот знаменитый юрист, с которым я был знаком, незадолго до дня голосования зашел ко мне в кабинет, я уже был на стороне Байдена. С тем юристом был еще парень, работавший в «Морнинг Ньюс» и «Ивнинг Джорнал». Это были две газеты, издававшиеся одной компанией. По существу, одинаковые и единственные ежедневные газеты в Уилмингтоне.

Уилмингтон находится в самой северной части штата и был либеральнее, чем юг штата. В Делавэре, очень маленьком штате, тогда проживало около 600 тысяч человек. Более половины из них – в северном округе, а остальные – в двух южных округах. Линия Мэйсона – Диксона проходит прямо через Делавэр. Долгие годы в двух южных округах были сегрегированные школы. На севере тоже были моменты махровой сегрегации, но в основном уклад жизни на севере больше напоминал северные города вроде Филадельфии. В то время, а возможно, и сегодня почти каждый покупатель газет в штате читает уилмингтонскую газету.

Юрист объяснил мне, что сенатор Боггс заказал рекламу, которая должна была ежедневно идти в рекламной вкладке в газете всю последнюю неделю перед выборами. Боггс заявлял, что Джо Байден одурачил электорат Боггса и реклама покажет, что Байден сказал о Боггсе и о подлинном количестве сторонников Боггса и вообще. Юрист не хотел, чтобы эти газеты доставлялись читателям. Он был очень хороший человек. Очень умный. Он был опытен и знал, что обе стороны на выборах играют в свою игру. Корпорации долгие годы вели игры, говоря своим сотрудникам, за кого голосовать, дергая за ниточки из-за кулис.

Парень, работавший в газете, сказал, что хочет организовать информационный пикет, но у него нет достаточно хороших людей в газете, которым можно доверить выйти на пикет. Я думал, что у них уже есть профсоюз, но этот пикет должен был быть организован другим профсоюзом. Я сказал ему, что могу нанять людей и дать ему для пикета. Таких людей, с которыми никто не будет связываться.

Идея информационного пикета в том, что ты пытаешься организовать компанию или утверждаешь, что компания нечестна и не садится вести переговоры с профсоюзом или что компания оказывает давление на рабочих не подписывать профсоюзные карточки. Возможно, ты пытаешься заставить провести выборы, чтобы заменить существующий профсоюз, как Пол Холл и моряки против Джимми Хоффа. Каждый раз, когда вы видите над пикетом слова «Справедливости для рабочих», знайте, что это информационное пикеты. Нельзя написать на плакатах, что вы бастуете, потому что профсоюз еще не признан и это нарушение правил Национального совета по вопросам трудовых отношений.

Я сказал своему другу-юристу и пришедшему с ним парню, что в этом деле они могут на меня рассчитывать. Я всегда очень уважал этого юриста и подумал, что Байден в любом случае будет лучше для профсоюза. Я сказал, что, когда мы выстроим кордон пикетов, я прослежу, чтобы ни один водитель грузовика не пересек линию кордона. Профсоюз водителей будет уважать кордон информационного пикета другого профсоюза, как бы он ни назывался.

Пикет выстроили и газеты напечатали, но они остались лежать на складе, и их так и не развезли. Из газетной компании мне звонили и хотели, чтобы мои люди вернулись на работу. Я сказал им, что мы будем уважать кордон пикета. Он спросил меня, не имел ли я отношения к взрыву железнодорожного вагона с типографскими материалами – бумагой, или типографской краской, или другими материалами, не знаю. Но при взрыве никто не пострадал. Я сказал ему, что мы будем уважать кордон пикета, а если он хочет нанять охранников присмотреть за своими вагонами, ему надо справиться на желтых страницах.

На следующий день после выборов кордон информационного пикета сняли, газета вернулась к нормальной работе, а Делавэр получил нового сенатора США. Трудно поверить, что это было более тридцати лет назад.

Об этом инциденте писали и всегда упоминали меня. Говорилось, что благодаря этому маневру сенатора Джо Байдена и избрали. В особенности республиканцы утверждали, что, если бы газеты с рекламными вкладками Боггса доставили, Джо Байден выглядел бы очень скверно. Прибудь реклама Боггса за неделю до выборов, Байден не успел бы исправить нанесенный ущерб. Я не в курсе, знал ли Джо Байден, что специально ради него выставляли пикеты. Если и знал, никогда не показывал мне вида.

Но я точно знаю, что, став американским сенатором, он остался верен своему слову, данному рядовым членам профсоюза. К нему всегда можно прийти, и он выслушает».


Глава 25. Не в характере Джимми

Время пребывания Джимми Хоффа в коконе закончилось в марте 1973 года, когда истек срок действия режима условно-досрочного освобождения. Ему больше не требовалось отмечаться. Теперь он выпорхнул, как бабочка, и мог направляться куда хочет и говорить все, что у него на уме.

В апреле 1973 года на банкете в Вашингтоне Джимми Хоффа поднялся на трибуну и заявил, что собирается обжаловать в суде ограничение в своем помиловании президентом Никсоном. Никто не удивился тому, что в своем заявлении Джимми Хоффа также объявил о намерении побороться с Фрэнком Фицсиммонсом за пост президента профсоюза водителей на съезде 1976 года.

Выбор Джимми Хоффа момента для заявления был верен как минимум в одном отношении. Фицсиммонс лишился дружбы и поддержки сильного президента Ричарда Никсона. Тот месяц, когда Хоффа объявил о своих планах, был для Никсона особенно трудным, поскольку уотергейтский скандал разворачивался со скоростью снежной лавины. В результате у Никсона хватало головной боли кроме Джимми Хоффа. Ближайшее окружение Никсона лихорадочно пыталось замять уотергейтский взлом. В конце того самого месяца, когда Хоффа объявил о намерении подать иск на ограничение в его помиловании, руководитель аппарата Никсона в Белом доме Г. Р. (Боб) Холдеман подал в отставку. Впоследствии Холдеман сел в тюрьму. Месяцем раньше из Белого дома ради частной практики ушел специальный советник Никсона Чарльз Колсон, процветая за счет договора об оказании юридических услуг профсоюзу водителей, прежде чем сесть в тюрьму. Вскоре арабы схватили страну за горло нефтяным эмбарго, прибавив Никсону новых забот.

Вслед за объявлением Хоффа о подаче иска и планах баллотироваться в 1976 году Фрэнк Ширан дал другу и наставнику красочную клятву верности: «Я буду человеком Хоффа до того дня, пока мне на лицо не насыплют лопату земли и не сопрут мои запонки».

«Джимми никак не проиграл бы предстоящие выборы в 1976 году. Дело не только в том, что делегаты были за Джимми – еще больше за Джимми были рядовые члены. Если этого недостаточно, мало кто в профсоюзе мог сказать доброе слово о Фице. Он был слаб, и потому Джимми положил бы его на лопатки. Чего Джимми не учел, так это того, что для многих людей из числа предполагаемых мафиози эта слабость может быть весьма привлекательной чертой характера.

В феврале 1973 года сторонники Джимми устроили банкет в честь шестидесятилетия Джимми. Он проходил в «Лэтин Казино» в Черри-Хилл, Нью-Джерси, в том же самом месте, где и мой через год или около того. Я там был в первых рядах, и там было столпотворение, несмотря на то что Фицсиммонс не хотел, чтобы кто-то приходил. Гарольд Гиббонс был единственным членом исполкома, который пришел. Как и на моем банкете, там был профессиональный фотограф. Джимми велел мне позировать на ряде фотографий с собой, в том числе на той, где мы пожимаем друг другу руки, – я ею и по сей день дорожу.

Я навестил Джимми в Лейк Орион сразу после того, как у него возникли проблемы в Майами на неофициальной встрече с Тони Про. На встрече в Майами Джимми хотел заручиться поддержкой Про в 1976 году. Вместо этого Про пригрозил похитить внучку Джимми и голыми руками выпустить Джимми кишки. В Майами после встречи Джимми сказал мне, не попросить ли ему Рассела разрешить мне позаботиться о Тони Про. На этот раз он ни слова не сказал, что будет моим шофером. Теперь Джимми был серьезен. Джимми и Про ненавидели друг друга, и они оба были способны сделать друг с другом то, чем грозились на словах. Вопрос был лишь в том, кто начнет первым.

Я приехал в Лейк Орион довести до конца дело, начавшееся в Майами. Джимми опять упомянул, что с Про надо что-то делать, но не приказывал мне поговорить с Расселом или что-то предпринимать. Затем Джимми сказал, что Фиц не авторитет и ему не надо ни у кого просить разрешения позаботиться о Фице. Джимми сказал, что у него уже есть ковбой сделать то, что надо с Фицем, если до этого дойдет.

Зная о недавних подвязках Джимми с Чарли Алленом, я спросил:

– Не Аллена ли, часом, ты думаешь нанять?

Джимми сказал:

– Черта с два! Он брехло. Одни разговоры.

Я сказал:

– Знаю. Рад, что тебе это известно.

(Никто из нас не упомянул тогда Ллойда Хикса, но я определенно подумал о нем. Ллойд Хикс работал в местном отделении в Майами. Хикс входил во фракцию Ролланда Макмастера, а Макмастер был одним из тех, кто перебежал от Джимми к Фицу. Макмастер был из тех людей, которых Джимми ненавидел за дезертирство. Когда Джимми и Про встретились в Майами, Ллойд Хикс установил для Макмастера «жучки» в комнате, где проходила встреча. Хикс вышел в бар, выпил и начал хвастать, что собирается записать встречу между Джимми и Про. И это заинтересует Фица. Видимо, это не на шутку взбесило Джимми.

Той же ночью Хикса нашли нафаршированного, не помню, сколькими точно пулями, но определенно не из одного инструмента. Похоже, у него в доме прибрали минимум два стрелка. Если у Хикса и была пленка, у него ее уже не было. Как раз в это время мне с Рыжим случилось оказаться в Майами, поддержать Джимми в трудную минуту.)

В Лейк Орион Джимми сказал мне, что работает над иском, чтобы избавиться от ограничения, и собирается подать его, как только накопит побольше резервов. Я сказал, что хочу быть истцом от той части актива профсоюза водителей, которая желает возвращения Джимми в профсоюз. Джимми сказал мне, что собирается пару месяцев передавать деньги через меня Митчеллу, пока не уладит некоторые дела. Он сказал мне напомнить ему, когда назначено мое чествование, поскольку он непременно собирался прийти. Я сказал Джимми, что отложил чествование до момента, когда ему будет удобнее всего прийти. Джимми выразил мне признательность за неизменную поддержку. Он знал, что я баллотировался на переизбрание в 326-м местном отделении, и предложил помощь, но я сказал, что у меня с местным отделением проблем не будет.

Позднее в том же году, в октябре, Джимми позвонил мне и велел поехать и встретиться с Рыжим. Я поехал в «Брэндинг Айрон», и он передал мне еще один чемодан. Он был не такой тяжелый, как в прошлый раз, но весил прилично. В нем было 270 тысяч. Я поехал в «Маркет Инн». Даже не заказал стаканчик. Едва я вошел, ко мне подошел незнакомый парень и сказал, что отвезет меня куда надо. Мы сели в его машину и подъехали к внушительному дому. Я вышел и позвонил в дверь, и Митчелл открыл. Я передал ему сумку, а он вручил мне конверт, в котором лежал аффидевит. На сей раз никакой болтовни. Я вернулся в Филли и в ресторане встретился с Расселом, который прочел аффидевит, переданный мне в конверте Митчеллом, и позаботился об этом».

Я, ДЖОН У. МИТЧЕЛЛ, будучи должным образом приведен к присяге, свидетельствую и заявляю:

1. Что ни я, как министр юстиции Соединенных Штатов, ни, насколько мне известно, никто из чиновников Министерства юстиции в период моего пребывания в должности министра юстиции не инициировал или не предлагал внесения ограничений в президентское смягчение наказания Джеймса Р. Хоффа.

2. Что президент Ричард М. Никсон не инициировал со мной или не предлагал мне инициировать или, насколько мне известно, не предлагал никому из сотрудников Министерства юстиции в период моего пребывания в должности министра юстиции сделать подобные ограничения на деятельность мистера Хоффа в профсоюзном движении частью президентского смягчения наказания мистера Джеймса Р. Хоффа.

Джон У. Митчелл (подпись)

Подписано под присягой в моем присутствии 15 октября 1973 года, Роуз Л. Шифф

Нотариус штата Нью-Йорк.

Чуть больше года спустя, пока этот аффидевит, свидетельствуя в пользу своего покупателя, продолжал странствовать извилистыми путями судебной системы, человека, давшего клятву в своей правдивости, Джона У. Митчелла, осудили за дачу ложных показаний и препятствование правосудию вследствие его откровенной лжи под присягой ради сокрытия Уотергейта.

С этим аффидевитом в руках, аффидевитом, еще не скомпрометированным осуждением автора за дачу заведомо ложных показаний, Джимми Хоффа запустил свою кампанию на предельных оборотах.

16 февраля 1974 года Хоффа обвинил Фицсиммонса «в поездках по всей стране ради участия в каждом чертовом турнире по гольфу, в то время как работа президента проф-союза водителей – это 18-часовой рабочий день».

В телевизионном интервью Хоффа заявил, что «Фицсиммонс ненормальный. Он дважды в неделю ходит к мозгоправу и при этом руководит профсоюзом Братства водителей, объединяющим более двух миллионов человек».

Хоффа принялся регулярно обзывать Фицсиммонса «ненормальным» и «лжецом».

В отместку Фицсиммонс уволил из профсоюза жену Хоффа Джозефин, и она потеряла 48 тысяч годового дохода. Одновременно Фицсиммонс лишил Джеймса П. Хоффа 30 тысяч в год за оказание юридических услуг. Чаки О’Брайен, выросший в доме Хоффа как приемный сын и называвший Хоффа «папой», работу в профсоюзе водителей сохранил. О’Брайен все больше сближался с Фицем и отдалялся от Хоффа. Джимми Хоффа, преданный семьянин, был откровенно разочарован разводом О’Брайена и весьма не одобрял пристрастие О’Брайена к азартным играм и мотовству. Отказ Джимми Хоффа поддержать О`Брайена на пост председателя 299-го местного отделения в Детройте усугубил раскол.

13 марта 1974 года Хоффа подал свой давно ожидавшийся иск. На этот раз вместо обычной своры адвокатов-подпевал он нанял известного адвоката по гражданским правам Леонарда Будена. В своем иске Хоффа утверждал, что, выходя из тюрьмы 21 декабря 1973 года, ничего не знал об ограничениях, в противном случае никогда бы не дал на них согласия. Более того, даже дай он на них согласие, внесением подобного рода ограничения в помилование ему или любому другому лицу президент превысил свои конституционные полномочия.

Есть старая максима, которой учат молодых юристов: «Не можете побить их с помощью закона, побейте их фактами». Процесс, затеянный Буденом в интересах клиента, и он, и многие другие специалисты по конституционному праву считали выигрышным. Это не оставляло властям ничего иного, кроме как обратиться к фактам и личности Джимми Хоффа, который своими действиями, сам того не желая, дал в руки властям подобные аргументы.

Хоффа и его особые друзья предоставили Будену факты для внесения в иск в качестве дополнительного правового обоснования. Соответственно, в иске утверждалось, что ограничение проистекало не от истинного источника, такого, как министр юстиции, «происходило и проистекло не из общепринятой процедуры помилования, но дополнение в указанное помилование, следуя договоренности и тайному сговору, внес специальный советник президента Чарльз Колсон».

В телевизионном интервью после подачи иска Хоффа объяснил эту часть иска: «Я абсолютно уверен, что он приложил к ней руку, и я абсолютно уверен, что он был архитектором формулировки… Он сделал это, чтобы снискать расположение Фицсиммонса. И в результате получил работу адвоката профсоюза. А Фиц сделал это с помощью Колсона, чтобы удержаться на посту президента «Международного братства».

На что Фицсиммонс ответил: «Я ничего не знал об ограничениях».

К чему Колсон добавил: «Это просто небылицы… Я говорил мистеру Фицсиммонсу, полагаю, за день до того, как Хоффа освободили, что он должен быть освобожден на условиях, которые бы наилучшим образом отвечали интересам профсоюзного движения и страны в то время. Я никогда не говорил ему об этих ограничениях».

И если верить Колсону, у Фицсиммонса даже не проснулось любопытство, и он так никогда и не спросил: «Ограничения? Какие ограничения?» Но это все то, что адвокаты называют «он сказал, она сказала», и власти получили возможность утверждать, что все это не относится к существу дела. 19 июля 1974 года судья федерального окружного суда в Вашингтоне, округ Колумбия, Джон Х. Пратт дал ответ на представленные Хоффа фактические обвинения и вынес решение против него. Судья Пратт указал, что даже если бы сговор Колсона – Фицсиммонса был доказан, президентская подпись под ограничением неоспорима «по тем же причинам [51] нельзя оспорить действительность принятого конгрессом закона на том основании, что поддержавшие его конгрессмены голосовали, руководствуясь ненадлежащими мотивами».

Проигрыш не оставлял Хоффа иного выбора, кроме апелляции на следующем уровне судебной системы, где тяжба фокусируется на законе и поднятых Буденом конституционных проблемах. Хоффа и Буден с оптимизмом смотрели на то, что их юридические доводы восторжествуют на уровне апелляции. Однако апелляция – это еще год или более. Решение могло быть принято не раньше конца 1975 года.

9 августа 1974 года, не более чем месяц спустя после проигрыша Хоффа первого раунда юридической схватки в зале суда судьи Пратта, Никсон выбросил белый флаг. Он подал в отставку с поста президента, и в должность вступил вице-президент Джеральд Р. Форд, лично подобранный и назначенный Никсоном несколькими месяцами ранее вместо подавшего в отставку Спиро Т. Агню. Агню пришлось уйти, когда выяснилось, что, даже будучи вице-президентом, он продолжал получать деньги от нечестных подрядчиков, ведущих строительство общественных сооружений в Мэриленде, где он ранее был губернатором. На следующий день после ухода новый лично подобранный Никсоном президент Джеральд Р. Форд, бывший некогда одним из семи членов Комиссии Уоррена, помиловал Никсона за все преступления, которые могли вменяться ему в вину. В помилование Никсона никаких ограничений Форд не внес.

Теперь Джимми Хоффа не оставалось ничего другого, кроме как уповать на апелляцию.

«Несомненно, Джимми ждал победы в этом судебном процессе, и все ждали, что он победит вовремя и вернется в профсоюз практически в день празднования двухсотлетия США. Джимми мог ничего не делать пару лет, предоставив своим адвокатам вести апелляцию, и плыть по течению к должности. Но это было не в характере Джимми. В характере Джимми было драться, даже если драться ему было не с кем».


Глава 26. Разверзнется ад

Стивен Брилл в книге «Тимстеры» отмечает, что к 1974 году из Пенсионного фонда Центральных штатов профсоюза водителей ссудили предприятиям коммерческой недвижимости, включая казино, более одного миллиарда долларов. Это всего на 20 % меньше объема кредитов такого финансового гиганта, как Чейз Манхэттен Банк. «Другими словами, – пишет Брилл, – мафия контролировала одно из значительнейших финансовых учреждений страны и один из крупнейших частных источников капиталовложений в недвижимость в мире».

Контроль над президентом «Братства водителей» обеспечивал контроль над пенсионным фондом и благоприятные условия в соглашениях с профсоюзом. Многие годы после исчезновения Хоффа и ухода с поста Фицсиммонса мафия продолжала контролировать должность президента «Братства водителей», контролируя голосовавших на выборах делегатов. Уже в 1986 году члену Комиссии и боссу семьи Дженовезе Энтони «Толстому Тони» Салерно предъявили обвинение в фальсификации выборов президента «Братства» Роя Уильямса. ФБР установило подслушивающую аппаратуру в «Парма Бойс Сошиэл Клаб» в Нью-Йорке, и Толстому Тони предъявили в качестве обвинения его собственные слова. Будучи в заключении в конце 80-х годов, Фрэнк Ширан и Толстый Тони вместе лежали в больнице для федеральных заключенных в Спрингфилде, штат Миссури, где Толстый Тони умирал от рака.

Также в тюрьме с Шираном и Толстым Тони сидел татуированный качок, байкер-преступник по прозвищу Моряк. Как и Толстый Тони, Моряк умирал от рака, и поскольку жить ему оставалось несколько месяцев, его освободили по медицинским основаниям. По словам Ширана, Толстый Тони организовал ему на воле 25 тысяч. В обмен Моряк поехал на Лонг-Айленд и убил гражданского свидетеля, давшего показания против Толстого Тони. В то время как Рассел Буфалино в тюремной больнице Спрингфилда сделался религиозен, готовясь к загробной жизни, на Салерно подобного прозрения не снизошло.

В 1975 году, в момент исчезновения Джимми Хоффа, боссом преступной семьи Дженовезе, к которой принадлежал Тони Про, был Толстый Тони.

«Банкет в честь Фрэнка Ширана состоялся 18 октября 1974 года. Примерно за шесть месяцев до моего банкета поползли слухи, что, возможно, в будущем Джимми уже не так подойдет для кредитов из пенсионного фонда. Эти разговоры шли в основном из окружения Тони Про, поскольку он вел кампанию против Джимми. Я сказал Расселу о том, что я слышал там и тут, и Рассел сказал, что в любом случае так много денег могло ссужать только «Братство водителей» и совсем скоро этот источник пересохнет вне зависимости от того, кто во главе. С Джимми всегда было приятно работать. Рассел сказал, что есть проблемы с Тони Про и еще кое с кем из Канзас-Сити, но у Джимми мощная поддержка старых друзей. Рассел был за Джимми, и он сказал, что после своего процесса устроит мне встречу с Толстым Тони Салерно, боссом Тони Про. Тони Про контролировал два или три местных отделения на севере Джерси, но у Толстого Тони было намного больше – у него были влиятельные депутаты.

Тем временем Расселу надо было выиграть собственный судебный процесс в штате Нью-Йорк. У пары людей Рассела там были автоматы по продаже сигарет. И мощная конкуренция с другой компанией в Бингемтоне, штат Нью-Йорк. Люди Рассела пытались договориться с двумя владельцами компании в Бингемтоне о разделе прибылей. Владельцам той компании идея сделать людей Рассела негласными партнерами пришлась не по душе. Затем двух владельцев той компании однажды ночью якобы побили. После чего Рассела и около дюжины человек из его семьи арестовали за вымогательство. Кого-то выпустили за отсутствием доказательств, но против Рассела и полудюжины других возбудили уголовное дело. Я приехал в суд и сел в первом ряду. Процесс длился три недели, и я каждый день приходил поддержать Рассела. Жюри могло видеть, что у Рассела в зале суда есть друзья. 24 апреля 1974 года Рассела и остальных признали невиновными. Это было той же весной, когда Джимми подал иск. Весна 1974 года была пленительна для друзей этого ирландца.

После победы Рассел повез меня в Нью-Йорк, и мы встретились с Толстым Тони Салерно в ресторане «Везувиус». Мы с Расселом рассказали ему, что у Тони Про и Джимми были личные терки из-за пенсии Тони Про, но мы были бы признательны за любую помощь, которую Тони окажет Джимми в будущем на съезде 1976 года. Толстый Тони всегда был с сигарой во рту. Он сказал, что не станет Джимми поперек дороги. Он не будет пытаться говорить Про, как ему поступать, но в этом деле он не на стороне Про. В прошлом Джимми сделал много хорошего.

В мае или июне 1974 года в моем кабинете в 326-м отделении у железнодорожной станции появился нежданный гость. Прихода Джона Митчелла можно было ожидать меньше всего. Я не спросил, как он меня нашел и как он вообще узнал, кто я. Он сказал, что на минутку и хочет просто меня поприветствовать и передать, что «спрашивал Джимми». Он продолжил: «Скажи ему, чтобы он просто наслаждался пенсией, играл с внуками и забыл о выборах». Я сказал: «Спасибо, что заглянули. Как только его увижу, передам ваши слова».

Тем временем накалялась обстановка в 299-м отделении в Детройте. Его председателем все еще был старый приятель Джимми Дэйв Джонсон. План состоял в том, что Дэйв не уйдет в отставку, пока Джимми не будет готов идти на выборы в «Братстве». Однако Фиц давил на Дэйва уйти раньше. Фиц хотел назначить председателем местного отделения своего сына Ричарда. Джимми нужен был свой человек в 299-м, пока он не добьется снятия ограничения. Предполагалось, что после снятия ограничения Дэйв Джонсон возьмет Джимми в 299-е переговорщиком. Так Джимми мог бы стать делегатом на съезде 1976 года, что позволило бы ему по уставу выставить свою кандидатуру против Фица на пост президента «Международного братства».

Дэйв Джонсон стал получать звонки на домашний телефон: люди смеялись и вешали трубку. Кто-то выстрелил из дробовика по окнам его кабинета в здании местного отделения. Примерно за неделю до того, как Джимми проиграл первый раунд в суде по иску о снятии ограничения, кто-то взорвал прогулочный катер Дэйва. Все это были предупреждения от Фица и его людей.

Сын Фица Ричард объявил, что собирается выставить свою кандидатуру на пост председателя 299-го против Дэйва. Ричард заявил, что Джимми сам ответственен за взрыв на своем катере. Только подобные вещи делали такого человека, как Дэйв Джонсон, сильнее. Дэйв был хороший человек. Он остался председателем; они договорились, и он сделал Ричарда вице-председателем. Позже кто-то взорвал машину Ричарда, но Джимми никогда бы не взорвал автомобиль сына Фица. Джимми ни за что не захотел бы поставить своего сына на передний край и подставлять ребенка под ответный удар.

Джимми сказал всем, что собирается баллотироваться вне зависимости от решения суда. Если он проиграет апелляцию, он просто наплюет на ограничение. Если они захотят вернуть его в тюрьму, выборы будут в суде. Несмотря ни на что, Джимми пойдет на выборы в 1976 году. Люди сплотились в организацию HOFFA – «How Old Friends Feel Active» – «Как старые друзья чувствуют себя активными».

Джимми не был крысой. Но он умел блефовать. Джимми начал говорить нечто вроде того, что он собирается востребовать все просроченные ссуды, выданные «толстым стариканом» Фицем. Большинство этих ссуд ушло на строительство казино предполагаемыми мафиози, только при Фице они не утруждались по ним платить. При Джимми они всегда платили по кредитам. Как бы дико ни звучало, но Джимми постоянно говорил на публике, что собирается раскрыть все связи Фица с предполагаемыми мафиози. Джимми говорил, что раскроет все, как только вернется к власти и получит в руки все бумаги. Можно было понять так, что Джимми вроде Кастро собирался конфисковать казино, построенные на эти кредиты.

Я все время говорил Расселу, что это просто у Джимми такая манера, что он всего лишь блефует. Рассел просил меня передать Джимми, чтобы он расслабился и перестал привлекать внимание к его друзьям. Однажды Рассел упомянул, что уже ходили разговоры о том, что Джимми настучал Комитету Макклеллана, чтобы предъявили обвинение Дэйву Беку – убрать Бека и взять власть себе. Дэйв Бек был президентом «Международного братства» незадолго до моего прихода. Не знаю, стоит ли верить этим разговорам о Джимми или нет, но я сомневаюсь. Тем не менее у Джимми возникли бы проблемы, если бы своей болтовней он не перестал подвергать опасности друзей».

В ходе избирательной кампании Джимми Хоффа зачастую жалил, как рой пчел. В новостях цитировали Хоффа, обвинявшего Фицсиммонса в том, что он «продался гангстерам и свел «Братство» с рэкетирами». Он выдвигал смелые обвинения против Фицсиммонса и организованной преступности, повторявшие формулировки из автобиографии Хоффа, запланированной к выпуску в свет за полгода до выборов 1976 года: «Я обвиняю его в допуске верхушки преступного мира к системе профсоюзного страхования. События будут развиваться по нарастающей… как только придет время и я доберусь до дополнительных сведений».

Чтобы не давать повода для придирок и не позволить всплыть собственным конфликтам интересов, Джимми Хоффа продал угледобывающий бизнес в Северо-Восточной Пенсильвании. Если бы он был одновременно у власти в профсоюзе водителей, возивших уголь, и главой угледобывающей компании, Хоффа не выглядел бы белоснежным, что требовалось, чтобы продолжать обливать грязью Фицсиммонса и «преступный мир».

«Чтобы провести товарищеский обед Фрэнка Ширана, «Лэтин Казино» закрыли. Я хаживал в «Лэтин» в былые дни с Тощей Бритвой и толпой центровых воскресными вечерами. Там регулярно выступал Фрэнк Синатра. Много лет подряд там были все звезды: Эл Мартино, Дин Мартин, Либераче. Те же звезды, что выступали в Лас-Вегасе, выступали и в «Лэтин». Это был единственный ночной клуб в округе.

На банкет скинулись ребята из профсоюза кровельщиков Джона Маккалоу. 3000 человек ели бифштексы или омаров и сидели в баре. Был вечер пятницы, и многие католики ели только рыбу по пятницам, и они могли взять омара, но бифштексы были великолепны. Среди гостей были люди из различных местных отделений профсоюза водителей, и мои старые фронтовые товарищи, и кое-кто из руководства – разные люди. Председатель 676-го отделения Джон Грили вручил мне табличку «Человека года» профсоюза водителей. Джон Маккалоу объявил, что здесь, в зале, все начальство, и упомянул обо всех агентах ФБР, прячущихся с биноклями среди деревьев на улице. Желающему пройти в тот вечер в зал надо было, чтобы его кто-то знал. Мы отбирали билет и возвращали деньги, если ты никого не знал.

Джимми Хоффа был главным оратором, и он преподнес мне часы из чистого золота с бриллиантами. Джимми произнес великолепную речь: поведал всем, как я хорошо работаю и как много я сделал для трудящихся мужчин и женщин в Пенсильвании и Делавэре. Джимми окинул зал с возвышения и произнес: «Вот уж не думал, что ты так силен». На возвышении были также мэр Фрэнк Риццо, Сесил Б. Мур, глава филадельфийского отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, бывший окружной прокурор Эмметт Фицпатрик, а еще полно видных политических и профсоюзных деятелей.

Моя жена Айрин и все четыре мои дочери сидели за столом в первом ряду. Младшенькой, Конни, в то время было всего 11. Долорес – 19. Пегги – 26. Мэри Энн – 28. В тот вечер они гордились отцом. Джимми пригласил Айрин подняться на сцену и вручил ей дюжину роз. Она стеснялась подниматься, и он уговаривал ее, пока она не сдалась.

Справа от стола в первом ряду, где сидели Айрин и мои дочери, был стол Рассела. Его жена Кэрри была единственной женщиной за столом. За ним сидели шишки из семьи Рассела Дэйв Остикко и Гаф Гварнери. За столом Рассела сидели Анжело Бруно и пара его людей. Все из центра города были за другим столом.

Рассел побился со мной о заклад, что я испоганю свою речь. Я закончил свою речь словами: «Благодарю вас всех от чистого сердца. Знаю, что не заслужил сегодняшнего вечера, но у меня артрит, и его я тоже не заслужил. Смотри, Расс, я не скомкал свою речь». Рассел отмахнулся от меня, и все засмеялись.

Для развлечения Джон Маккалоу пригласил итальянского певца Джерри Вейла. Он пел все старые итальянские песни, исполнением которых прославился, такие, как «Сорренто» и «Воларе». Потом он спел несколько ирландских песен, с которыми его познакомил Маккалоу. Специально для меня и Рассела он спел мою любимую в ту пору песню «Spanish Eyes». Не видя, кто поет, можно было подумать, что это Эл Мартино.

Частью представления были танцовщицы «Голддиггер Дэнсерс» с ногами от ушей. Это были красивые девушки. Все принялись надо мной подшучивать, предлагая подняться на сцену и станцевать с ними. В «Лэтин» яблоку негде было упасть, и танцпола не было, а то я потанцевал бы с самыми прекрасными женщинами в зале – моими дочерями.

В тот вечер мы все позировали для нашего фотографа, а когда получили свои фотографии, Джимми сказал мне: «Друг мой, вот уж воистину не думал, что ты так силен. Я действительно ценю всю ту поддержку, которую ты оказывал мне все эти годы. Я рад, что ты на моей стороне. Фрэнк, когда я вернусь, ты будешь моим ближайшим помощником. Ты мне нужен рядом. Если ты возьмешься за эту работу, я собираюсь сделать тебя секретарем «Международного братства» с неограниченным счетом служебных расходов».

– Знаю, что ты так и сделаешь, Джимми, – сказал я. – Для меня будет честью в один прекрасный день стать секретарем «Международного братства».

Это была моя мечта.

Джон Маккалоу нанял лимузины отвезти мою семью домой, а я повез Джимми в отель «Уорик». Я никогда не позволил бы, чтобы Джимми возвращался в отель в лимузине один. Ни о чем важном мы не говорили. Все важные разговоры были накануне вечером.

Накануне вечером у нас была закрытая вечеринка в «Бродвей Эдди». «Бродвей Эдди» – это небольшой бар на несколько столиков на углу Десятой и Кристиансен. Там по-прежнему находится бар, но уже под другим названием. В тот вечер бар закрыли для публики, и для входа требовалось специальное приглашение. Мои хорошие друзья из центра города и городских районов штата пришли выразить признательность Фрэнку Ширану. На этом частном мероприятии, естественно, был и Джимми. Если кто-то установил бы за местом слежку, все выглядело бы как мое чествование. Но на самом деле это была встреча Рассела и Анжело, желавших потолковать с Джимми. Рассел спросил у меня, придет ли Джимми на встречу с моими особыми друзьями. Джимми поинтересовался: «Для тебя это важно?» Я ответил: «Да». Так и устроилась вечеринка в «Бродвей Эдди».

В тот день Джимми прибыл из Детройта в Филли. Я думал, он прилетит, но у него больше не было частного самолета. Тот перешел Фицу. Я заехал за Джимми в отель «Уорик», чтобы отвезти его на свою встречу с Расселом и Толстым Тони Салерно. Джимми был рад той вечеринке. Мы сели в мой большой «Линкольн», и я повез Джимми в Джерси, в 676-е отделение, на встречу с Джоном Грили. Грили был человеком Хоффа, и Джимми хотел с ним о чем-то перетереть. Пока Джимми встречался с Грили, я ждал снаружи. Потом мы поехали в «Бродвей Эдди».

В тот вечер в «Бродвей Эдди» было около шестидесяти человек. Единственные, кто сидел за столиком и ел, были Анжело, Рассел, Джимми и я. Остальные были в баре. Подносы из кухни подавали людям в бар. Джимми ел спагетти с фрикадельками, я ел равиоли. Мы четверо сидели в ряд. Когда надо было поговорить, приходилось немного наклоняться вперед. Анжело сидел рядом с Расселом, а Джимми между Расселом и мной.

За все это время Анжело ничего не сказал, и я ничего не сказал. Они знали, что я был за Хоффа. В моем «Линкольне» повсюду были стикеры Хоффа. Долгих разговоров о том, для чего они собрались, не было. Могу догадываться, что Джимми знал, зачем они просили его прийти, но не уверен.

– Почему ты хочешь баллотироваться? – спросил Рассел.

– Это мой профсоюз, – сказал Джимми.

– Ты можешь подождать всего четыре года. Баллотироваться в восьмидесятом. Это было бы разумно.

– Я могу баллотироваться сейчас. За мной люди.

Джимми был не дерзок, но тверд. Рассел не говорил о том, как Джимми вел кампанию, и о том, что Джимми собирался рассказать о предполагаемой мафии. Но Джимми должен был понимать, что подобные разговоры на публике не могли не беспокоить Рассела. Джимми знал о Джо Коломбо и устроенной им шумихе и Безумном Джо Галло. Он знал, что все проблемы Рассела начались из-за шумихи в Апалачине. Как минимум Джимми следовало задаться вопросом, что заставило Рассела, поддержавшего его и и устроившего ему встречу с Толстым Тони, дабы помочь Джимми в выборах 1976 года, заговорить о подобных вещах.

– Зачем тебе баллотироваться? – спросил Рассел. – Деньги тебе не нужны.

– Дело не в деньгах, – сказал Джимми. – Я не позволю Фицу подмять профсоюз.

Рассел на минуту замолчал. Просто молча ел. Расселу никто не отвечал отказом, и ему почти никогда не приходилось просить дважды.

Джимми сказал:

– Я собираюсь позаботиться о людях, которые меня поимели.

Рассел повернулся к Джимми и поглядел и на него, и на меня.

– Есть люди выше меня, которым кажется, что ты не умеешь быть благодарным. – И так тихо, что мне пришлось читать по губам, произнес: – За Даллас.

На это Джимми не ответил ничего.

Рассел отвернулся и завел светский разговор с Анжело, и это означало, что встреча завершена. Мы закончили есть. Я сидел и думал, что все кончено. Люди переговорили, и теперь Рассел выступал от их имени, и они были против того, чтобы Джимми баллотировался, и Рассел тоже. Тони Про выиграл битву за их сердца и умы. У меня было ощущение, что Джимми лишился поддержки друзей не за то, что вел предвыборную кампанию, а за то, как он эту предвыборную кампанию вел.

Я не знал, насколько все это в отношении Джимми серьезно, пока мы с Джимми не собрались уходить. Рассел отвел меня в сторону и произнес:

– У некоторых людей с твоим другом серьезная проблема. Поговори со своим другом. Объясни ему это.

– Я постараюсь. Сам знаешь, Расс, его непросто переубедить.

– У него нет выбора.

– Джимми тоже крут, – сказал я.

– Не мечтай, приятель. Они достали президента, достанут и президента «Братства».

Джимми любил отель «Уорик». Это на Семнадцатой и Уолнат, в нескольких минутах езды от «Бродвей Эдди» в моем «Линкольне» со стикерами Хоффа. Я вместе с Джимми поднялся в номер, чтобы с ним поговорить, но он начал разговор первым:

– Все хотят, чтобы Хоффа отступился. Все они боятся того, что я знаю. У меня тут посылочка, и я хочу, чтобы ты отвез ее в «Маркет Инн».

Джимми передал мне небольшой чемодан, не слишком тяжелый. Имени на нем не было. Тот, для кого он предназначался, знал достаточно, чтобы прийти за ним.

– Джимми, это мне кое-что напоминает, – сказал я. – Я хотел сказать тебе об этом раньше. Прошлой весной Митчелл заехал ко мне в отделение и сказал мне передать тебе, чтобы ты не баллотировался. Наслаждался пенсией и внуками, по его выражению.

– Это меня не удивляет. Этот чертов Митчелл уже говорил мне, чтобы я даже не думал рассказывать то, что знаю.

– Джимми, я не знал, что сегодня вечером Рассел так заговорит, – сказал я. – Но, Джимми, я знаю, что они имеют в виду. Перед уходом Рассел сказал мне, чтобы я тебя предупредил.

– Если с Хоффа что-то случится, то могу тебя заверить: разверзнется ад. У меня заготовлено записей и бумаг для СМИ больше, чем ты можешь себе вообразить. В моей жизни было слишком много ублюдков, которым, как я думал, я мог доверять. Мне нужно было побольше таких людей, как ты. И сейчас они у меня есть. Я знаю, кто мои друзья.

– Джимми, ты слишком блефуешь, и людей это тревожит.

– Это только верхушка айсберга, верхушка айсберга. Дай-ка я тебе расскажу кое-что. «Даллас» – ты слышал это слово сегодня вечером? Помнишь сумку, что ты отвез в Балтимор? Я не знал этого, но, оказывается, там были винтовки под усиленный патрон, из которых застрелили Кеннеди в Далласе. Тупые ублюдки потеряли свои винтовки в багажнике попавшего в аварию «Тандерберда», после того как их водитель напился. Пилот Карлоса участвовал в доставке замены, которую ты привез. Эти подонки задействовали в этом деле нас обоих. Мы были пешками. Что ты об этом думаешь? У них в этом деле участвовали подставные и настоящие копы.

Об Освальде должны были позаботиться копы Джека Руби, но Руби напортачил. Поэтому ему пришлось пойти и самому покончить с Освальдом. Не позаботься он об Освальде, что, как ты думаешь, они бы с ним сделали: подвесили бы Руби на мясной крюк. Не заблуждайся. Санто, и Карлос, и Джанкана, и их подручные, все они в деле Кеннеди. Все действующие лица абсолютно те же, что и в заливе Свиней. У них даже был заговор с Момо и Розелли убить Кастро. У меня достаточно материала, чтобы повесить любого. И все это до мельчайших подробностей всплывет на поверхность, если со мной что-то случится. Они все заплатят. Заплатят все, кто меня поимел.

Я сидел с чемоданчиком на коленях. Иногда, когда на Джимми находило, его было не остановить. Оставалось только слушать. Но в таком состоянии я его никогда раньше не видел. И никого в таком состоянии раньше не видел. На этот раз это было как во сне. Мне расхотелось говорить, даже если я и собирался что-то сказать. Если комната прослушивалась, мне не хотелось, чтобы был слышен мой голос. Подвезти винтовки – боже, о боже.

– Ты и половины не знаешь. Сильнее тупости Фица только его высокомерие. Они думают, Хоффа будет сидеть тише воды ниже травы. Ни одному из них не достало смелости со мной встретиться. Мой ирландский друг, есть вещи, которые я не могу тебе рассказать, потому что, узнай ты их, это будет стоить тебе жизни. Те тайны, которые я узнал, раскачают устои этой страны.

Джимми продолжал излагать мне обвинения в адрес наших друзей, но это не для этого рассказа. Не для публикации. Не скажу, что знал обо всем, но о большинстве так или иначе знал, а о чем-то другом догадывался. Все это было не мое и не его дело. Пришло время мне оттуда убираться. На случай, если номер прослушивался, я сказал:

– Джимми, все, что я здесь услышал, было неправдой.

– Об этом не беспокойся. У меня есть записи, они в руках нужных людей, и ублюдки знают, что я сохранил записи на всех. И у меня все это в безопасных местах.

– Джимми, сделай мне одолжение, не ходи по пустынным улицам.

– Из-за телохранителей теряешь осторожность.

– Я не говорю о телохранителях. Просто езди с людьми. Сейчас ты приехал в Филли один.

– Я на это не пойду, или они доберутся до моей семьи.

– Хотя бы не ходи по пустынным улицам.

– Хоффа никому не запугать. Я пойду на Фица и выиграю эти выборы.

– Джимми, ты знаешь, что это значит, – проговорил я спокойно. – Сам Макги просил мне это тебе передать.

– Они не посмеют, – громко произнес Джимми Хоффа. Провожая меня до дверей, Он сказал мне:

– Свою задницу побереги.


Глава 27. 30 июля 1975 года

«Я сообщил Расселу, что Джимми, несмотря ни на что, будет баллотироваться в 1976 году. Я доложил ему о том, что Джимми сказал о записях и списках, которые будут опубликованы, если с ним что-нибудь случится. Я не вдавался во все подробности, не упомянул все те дикие вещи, которые наговорил Джимми. Этого не следовало знать никому. Рассел заметил, что мышление Джимми «расстроено».

– Я этого не понимаю, – сказал Рассел. – Я не понимаю, почему он просто не уйдет.

Я заехал по поручению Джимми в «Маркет Инн» и позвонил ему об этом сказать. На самом деле не могу сказать, были ли в посылке деньги. Внутрь я не заглядывал. После того я боялся вести с Джимми слишком много разговоров, потому что мне пришлось бы докладывать о них Расселу. У меня было чувство, что за всем, что делал Джимми, стояло самолюбие и жажда мести. Полагаю, ему казалось – подожди он с участием в выборах до 1980 года, Фиц уйдет в отставку и Джимми не будет возможности унизить Фица на съезде, ткнуть его лицом в грязь. Полагаю, Джимми не слишком обрадовало то, как на это смотрели наши друзья. После встречи в «Бродвей Эдди» и слов Рассела о том, что Джимми не следует баллотироваться, Джимми не мог не подумать, что Тони Про добился успеха в этой части кампании.

После всего произошедшего я никогда не мог понять их желания ранить Джо и детей исчезновением Джимми.

Что бы они ни делали и что бы им ни приходилось делать, люди вроде Рассела и Анжело никогда не стремились навредить близким родственникам. Заставить их страдать от неведения, лишить достойных похорон и долгие годы заставить ждать возможности по закону объявить Джимми умершим, чтобы получить его деньги. Помимо Тони Про произнести последнее слово и дать окончательное согласие должен был Толстый Тони.

Этого мы наверняка не узнаем никогда. Про уже угрожал убить внучку Джимми. Кто так говорит о внуках?»

В апреле 1975 года на съезде «Братства» поползли слухи, что Джимми Хоффа сотрудничал с ФБР. 20 декабря 1992 года в «Детройт фри пресс» была опубликована статья, где источником этих слухов называли Чаки О’Брайена, якобы бывшего за рулем машины Джимми Хоффа в момент его исчезновения. В 302-м протоколе из фэбээровского досье на исчезновение Джимми Хоффа подтверждается существование этих слухов и приводится вероятная причина того, почему они, возможно, достоверны: «Из разных источников ходили слухи о том, что Хоффа, пытаясь получить контроль над «Братством», мог предоставлять информацию властям в обмен на принятие благоприятного решения по снятию ограничений на свое участие в профсоюзной деятельности».

• 15 мая 1975 года Джимми Хоффа давал свидетельские показания на расследовании дела (с привлечением большого жюри) о наличии рабочих мест с зарплатой без выхода на работу в его бывшем 299-м местном отделении в Детройте. Хоффа прибег к Пятой поправке. После чего на вопрос репортера Хоффа ответил, что «чертовски этим гордится». В тот же день в адвокатской конторе сына Джимми Хоффа встретился с сыном и детройтским мафиози Энтони «Тони Джеком» Джакалоне. Джакалоне попытался выступить посредником в организации встречи Хоффа и Тони Про, а Хоффа отказался пойти на нее. Затем Джакалоне попросил Хоффа помочь получить бумаги, которые власти собирались использовать для предъявления Джакалоне обвинения в предполагаемом мошенничестве со страховыми полисами. Просьбу Джакалоне Хоффа отклонил.

• В конце мая Фрэнк Фицсиммонс пригрозил учредить над 326-м местным отделением, бывшим местным отделением и опорой Хоффа в проведении кампании, опеку и поставить во главе управляющего, подотчетного штаб-квартире «Братства» в Вашингтоне.

• 19 июня 1975 года, за пять дней до запланированной дачи показаний перед Комиссией Черча о роли мафии и заговоре ЦРУ с целью убийства Фиделя Кастро, в своем доме в Чикаго был убит Сэм Джанкана, союзник и хороший друг Джимми Хоффа.

• 25 июня 1975 года на сторонника Фрэнка Фицсиммонса в 299-м местном отделении Ральфа Проктора напали сзади, когда он шел из ресторана после ланча. Проктор нападавших не видел. Проктора избили среди бела дня, и он потерял сознание. Начальник Проктора из лагеря Фицсиммонса Ролланд Макмастер сказал: «У нас приключилась эта дрянь. Я назначил расследование, но оно ничего не выявило».

• Днем 10 июля 1975 года Ричард Фицсиммонс, сын Фрэнка Фицсиммонса, расслаблялся в баре «Немо» в Детройте. Ричард был вице-председателем 299-го местного отделения, и в таковом качестве ему в 1975 году для выполнения служебных обязанностей в профсоюзе был предоставлен белый «Линкольн Континенталь». Ричард выпил последний стаканчик в «Немо», вышел из бара и направился к припаркованному «Линкольну», когда автомобиль взорвался. Ричарду удалось избежать травм, но его белый «Линкольн» разорвало на куски.

• Днем 30 июля 1975 года Джимми Хоффа исчез.

«Все строилось вокруг свадьбы. 1 августа 1975 года, в пятницу, выходила замуж дочь Билла Буфалино. Это было два дня спустя после исчезновения Джимми. Должны были съехаться люди из всех семей со всей страны. Более 500 гостей. Мы с Расселом, своими женами и свояченицей Рассела поехали напрямую через Пенсильванию, потом большую часть пути через Огайо, а затем свернули направо, на север, к Детройту, штат Мичиган.

Из-за свадьбы Джимми был бы склонен считать, что Тони Про и Рассел Буфалино будут в Детройте, и, таким образом, они могли бы с ним встретиться в тот день, когда он исчез. Приманкой для Тони Про была его пенсия в миллион долларов. Однако Про не так уж пекся о своей пенсии. Он просто использовал это в качестве лакомой приманки, чтобы заставить Джимми выйти.

30 июля 1975 года в 2.30 в ресторане «Мачус Ред Фох» на Телеграф-авеню в пригороде Детройта у Джимми должна была состояться встреча, устроенная Тони Джакалоне. Тони Про должен был приехать туда в 2.30 с Тони Джеком. Вся идея состояла в том, что Тони Джек помирит Тони Про и Джимми. Джимми на эту встречу поехал, и Джимми видели на парковке, но Джимми так и не вернулся с этой встречи домой.

К моменту свадьбы все говорили об исчезновении Джимми. Я разговаривал с давним приятелем Джимми и председателем 299-го местного отделения Дэйвом Джонсоном, у которого взорвали катер, и Бобби Холмсом, старым «Клубничным мальчиком», бывшим когда-то шахтером в Англии. Они оба спросили меня, практически одновременно, считаю ли я, что это сделал Тони Про».


Глава 28. Покрасить дом

Пилот сидел в самолете. Я вошел. Пилот отвернулся, хотя я его знал. Он достаточно потерся с нашими друзьями, чтобы знать, что в лицо мне смотреть не следует. Я поглядел в иллюминатор на травяную взлетно-посадочную полосу в Порт Клинтоне, штат Огайо, и увидел свой черный «Линкольн», на пассажирском сиденье которого сидел Рассел. Рассел уже начал клевать носом.

Порт Клинтон расположен на северном берегу озера Эри. Это рыбацкая деревушка прямо на восток от Толидо, немногим более 160 километров от Детройта по шоссе. Тогда поездка вокруг озера до мотеля «Джорджиана» в Детройте могла занять почти три часа, если ее чуть растянуть и ехать немного в обход. На полет над озером и приземление близ Детройта потребовался бы, возможно, час.

Если вы хотите узнать, что я чувствовал, сидя в самолете, с сожалением вынужден признаться, что я ничего не чувствовал. Не так, как когда шел в бой. Было принято решение покрасить дом, и все тут. Думая об этом теперь, я точно не чувствую ничего хорошего. В свои восемьдесят. Тогда, начни ты много чувствовать, не важно, насколько у тебя крепкие нервы, нервное напряжение будет нарастать, и ты придешь в замешательство. Может, даже выкинешь глупость. Война научила меня контролировать эмоции, если надо.

Печальная сторона этого в том, что все это дело Джимми мог остановить в любой момент, как только бы захотел, но он продолжал держать курс навстречу шторму. Продолжая плыть в том же направлении, он мог бы утащить с собой на дно многих людей, сидевших с ним в одной лодке. Мы все ему об этом говорили. Он считал себя неприкасаемым. Есть такие люди. Мой отец тоже считал себя неприкасаемым, когда бросал мне боксерские перчатки.

Но истекают кровью все.

Тревожился ли я за свое здоровье и здоровье Айрин, как прошлым вечером в «Брутико», когда Рассел сказал мне, что должно произойти сегодня? Нисколько. У них было только два варианта. Убить меня или нанять. Нанимая меня, они получали возможность убедиться, что мне можно доверять. Приняв участие в деле, я никогда бы не смог ничего сделать за их спиной. Я доказал бы так, как только можно доказать, что никогда не собирался пойти и поцеловать Тони Про или Фица для Джимми. Рассел знал толк в подобных вещах. Он раз за разом сохранял мне жизнь. За эти годы меня заказывали семь раз, и Рассел смог их все отменить.

Хотя Рассел был боссом, ему самому приходилось делать то, что надо. О боссах они тоже могли позаботиться. Всю ту ночь в номере гостиницы «Говард Джонсон» я не спал, обмозговывая все это, но неизменно приходил к одному и тому же ответу. Если бы они не решили задействовать в деле против Джимми меня, я тоже должен был умереть, и позже они мне так и сказали.

После этого быстрого полета я вышел из самолета так же, как вошел, один, а пилот глядел в другую сторону.

Моя жена Айрин, жена Рассела Кэрри и старшая сестра жены Рассела сидели в ресторане в Порте Клинтон, пили кофе и курили сигареты, думая, что мы с Расселом отъехали по делам Рассела. В пути мы уже решили некоторые вопросы и останавливались, чтобы решить еще больше по возвращении домой. Среди прочего они знали, что Рассел всегда возил с собой лупу для оценки бриллиантов в ювелирных украшениях. Когда часа через три мы вместе вернулись, никто из них не мог подумать, что я за три часа смог обернуться в Детройт и обратно, если поездка до нашего мотеля в Детройте на машине занимала три часа в один конец.

Тогда это мне в голову не приходило, но у меня не было никаких сомнений в том, что после выполнения задания я снова сяду в тот же самолет в целости и сохранности. В Детройте со мной бы ничего не случилось, поскольку они никогда не поставили бы в центр расследования женщин. Я обязан был вместе с Расселом вернуться на своем черном «Линкольне» в Огайо и забрать женщин. Можете проанализировать, что женщины, находившиеся в Порте Клинтон, служили страховкой и создавали мне психологическую зону комфорта, но такого рода мысли никогда не приходили мне в голову.

Кроме того, за ремнем у меня был инструмент. Даже сегодня в мои годы и в доме престарелых с моим указательным пальцем по-прежнему все в порядке.

Я приземлился на небольшом летном поле в Понтиаке, прямо на север от того места, где все должно было произойти. Сейчас его нет – там, если не ошибаюсь, жилой район. В то время не требовался полетный лист и записей не вели.

На парковке стояли две или три машины. Среди них был «Форд» с ключами под ковриком салона, точно как сказал Рассел. Он был простой, серый и немного запыленный. В подобной ситуации не нужен яркий автомобиль, привлекающий внимание. Он был взят напрокат. Машины можно взять со стоянки, и владельцы об этом никогда не узнают. Подходят отели. Подходят долговременные парковки в аэропортах. Свой человек мог неплохо заработать, изредка предоставляя машины в аренду клиентам за наличные.

У меня был адрес и указания Рассела. Я неплохо знал Детройт по работе на Джимми, но указания были действительно просты. Я выехал на Телеграф Роуд – продолжение автострады 24, основной артерии, ведущей в Детройт. Был солнечный день, достаточно жаркий, чтобы включить кондиционер. Справа я проехал мимо ресторана «Мачус Ред Фокс», расположенного на Телеграф Роуд. Я свернул налево с Телеграф Роуд на Севен Майл Роуд. С полмили проехал по Севен Майл, пересек автомобильный мост над небольшим потоком. Свернул направо и поехал по той дороге. Там был еще один автомобильный мост, а рядом пешеходный мост; затем я повернул налево, и там стоял дом, крытый коричневой дранкой, с высоким забором на заднем дворе и отдельным гаражом сзади. Дома в этом районе стояли недалеко друг от друга, но не вплотную. Я проверил адрес. Проехал я всего несколько миль.

Как я сказал, по пути к этому дому, проезжая на юг по Телеграф Роуд, я миновал ресторан «Мачус Ред Фокс», где Джимми напрасно ждал моего появления на назначенной в 2.00 встрече.

Ресторан располагался за парковкой, немного в глубине. Проезжая мимо, я не опасался, что Джимми меня заметит. Из-за моего тогдашнего роста и осанки (пока меня не скрутил артрит) я сидел так, что голова была почти под самой крышей автомобиля, и люди могли видеть мое лицо только с близкого расстояния. Никто никогда не мог меня опознать.

Предполагалось, что я буду сидеть в ресторане, когда два Тони явятся на свою встречу с Джимми в 2.30. Только Тони Джек получал сеанс массажа в своем спортивно-оздоровительном клубе в Детройте. Тони Про тем временем даже не было в Мичигане. Он был в Нью-Джерси, играя в рамми[52] в здании профсоюза, под несомненным наблюдением агентов ФБР, засевших напротив и не спускавших с него глаз.

Дом располагался всего в нескольких милях от места, где схоронили останки Джимми. Все должно было находиться совсем рядом, в непосредственной близости. Явно невозможно было проехать большое расстояние и много раз поворачивать с телом Джимми в машине.

Писатели, утверждающие, что я повез груз в 200-литровой бочке на свалку в Нью-Джерси или в зачетную зону стадиона «Джайнтс», никогда не держали в руках мертвого тела. Кто в здравом уме повезет такой бросающийся в глаза контейнер хот