Игорь Владимирович Молотов - Мой друг Карлос Шакал. Революционер, ставший героем голливудских фильмов «Шакал» и «Карлос»

Мой друг Карлос Шакал. Революционер, ставший героем голливудских фильмов «Шакал» и «Карлос» 1661K, 267 с.   (скачать) - Игорь Владимирович Молотов

Игорь Молотов
Мой друг Карлос Шакал. Революционер, ставший героем голливудских фильмов «Шакал» и «Карлос»


Позабытый солдат свободы

Он был одним из великих бойцов Организации освобождения Палестины. Он — Санчес Ильич Рамирес — венесуэлец, родившийся в Сан-Кристобале. Я считаю его великим революционером, что бы о нем ни говорили! На него легла ответственность за то, за что он отвечать не должен. Будучи венесуэльцем, он стал палестинцем. Одним из тех палестинцев, которых убивали и которых убивают сейчас.

Уго Чавес, президент Венесуэлы

У венесуэльца Рамиреса было три сына. Первого он назвал Ильич, второго — Ленин, а третьего — Владимир. Владимир и Ленин живут-поживают в Венесуэле, поддерживают коммунистическую партию и общество дружбы с Россией. А Ильич, самый умный, самый отважный — тоже поддерживает коммунистическую партию, тоже поддерживает Путина, но во французской тюрьме — уже 23 года.

Ильич учился в Москве, в Университете дружбы народов; он отказался от стипендии в Сорбонне для того, чтобы жить и учиться в стране победившего пролетариата. Вы уже поняли, какими убежденными и верными идеалам были братья Рамиресы, а пуще всех — Ильич. Ему хотелось спасти весь мир. Он взял в руки наган и пошел защищать угнетенных.

Самыми угнетенными и в то же время самыми страстными и пассионарными были палестинцы, и палестинское дело привлекало идеалистов с наганами. В лагерях палестинских беженцев тренировались и бойцы немецкой Красной армии Андреас Баадер, Ульрика Майнхоф и Хорст Малер, и красавица-палестинка Лейла Халед. Там снимал свои фильмы Жан-Люк Годар, там писал Жан Жене, палестинских бойцов прославляли поэты и писатели Европы шестидесятых годов — самой свободной эпохи старого континента.

Профессиональный революционер, собрат Че Гевары по духу, Ильич боролся в рядах Народного фронта освобождения Палестины против сионистских захватчиков, палил по банкирам, взрывал банки, брал в плен министров стран — производителей нефти (ОПЕК) в Вене, строил подполье в Европе и на Ближнем Востоке, надеялся на революцию. Он прославился под именем Карлос, а враги дали ему кличку Шакал — в честь героя книги Форсайта «День Шакала», с которым у него было мало общего. Шакал Форсайта убивал за деньги, Карлос — за дело революции и свободы.

Он не был сотрудником КГБ, хотя, как утверждают, у него были тесные связи с советской разведкой, с ее боевой организацией. Он учился какое-то время в школе КГБ, согласовывал некоторые акции, помогал русским, когда им было нужно. Он был вольным стрелком, но вольным стрелком на советской стороне.

После падения Советского Союза всемирная сеть КГБ и их друзей была сметена. Кого сдали изменники, кого поймали враги. В 1991 году Ильич бежал в Судан, но и там до него дотянулись. В 1994 году его похитила французская разведка, вывезла во Францию, его судили и дали ему пожизненное заключение — за сопротивление при аресте, когда были убиты два французских жандарма.

— Суданцы всех сдают, — сказал Ильич. — Они и Осаму бин Ладена сдали.

С тех пор прошло уже более 20 лет. Из них половину Ильич провел в одиночном заключении — власти пытались свести его с ума. Но он все выдержал. Ильич не признавал ни одного обвинения, все отрицал, и мы не можем сказать наверняка, какие дела он сделал сам, а какие были ему приписаны.

С тех пор ему дали еще два пожизненных срока, последний — в марте 2017 года. Он не сотрудничал с судом, не искал и не заискивал. Это было бы бесполезно. Недаром он назвал себя «живой трофей сионизма и американского империализма». А у сионизма — особое привилегированное положение в системе империализма. Для борцов с сионизмом нет срока давности — только пожизненная тюрьма или смерть.

Это сионистских убийц — хотя они взрывали отели с постояльцами, расстреливали мирных жителей на площадях и в домах, бомбили беззащитную Газу — никогда не называли террористами и в тюрьмы не сажали даже за самые кровавые преступления. Но борцы с сионистами всегда оказываются «террористами». И сроки им дают безмерные. Так, пять пожизненных сроков получил «палестинский Мандела» — Марван Баргути.

Но и в тюрьме продолжается жизнь. Ильич переписывается с людьми — компьютер ему не разрешают, но он может писать письма от руки своим красивым почерком и отправлять по обычной медленной почте своим адресатам. Судя по его письмам, он следит за происходящим, не отчаивается, продолжает борьбу.

Большим утешением стала для него его адвокат Изабель — они поженились в тюрьме. Изабель — незаурядный человек, защищает таких врагов режима, которых не всякий адвокат возьмется защищать.

Сейчас к нему допускают журналистов, у него берут интервью. Вот несколько коротких вопросов-ответов:

— Вы террорист?

— Я профессиональный революционер в ленинском смысле слова, я боец палестинского сопротивления. Мне было суждено стать профессиональным революционером, и я старался хорошо выполнять свое дело.

— Каким своим делом вы гордитесь?

— Я горжусь всем, что я сделал. Но символически операция по захвату министров ОПЕКа в Вене была самой значимой. Они думали, что они — владыки мира, но я показал им, что они уязвимы.

— Какое будущее суждено Палестине?

— Вместо государства сионистов возникнет свободное светское и демократическое Палестинское государство для всех, для евреев и палестинцев.

— Как вы относитесь к Ле Пену?

— Я — коммунист, Ле Пен — старый фашист, но я чувствую к нему симпатию, потому что он — единственный французский политик, который рубит правду-матку. Когда-то настоящие коммунисты были такими…

— Как вы относитесь к Путину?

— Положительно, как может быть иначе? Его учили в КГБ, то есть готовили стать советской элитой. Хорошо, что он оказался во главе России. Надеюсь, что его политический проект преуспеет, потому что миру нужна сильная Россия, славянский Третий Рим на основе православия и коммунизма…

Карлос Ильич остается в плену, последний позабытый солдат советских битв. Давно вышли на волю агенты ЦРУ, MI-5, Моссада, против которых сражался Карлос. После 20 лет во французской тюрьме он с надеждой глядит на Москву. Он надеется, что там о нем вспомнят. Он еще надеется выйти и провести медовый месяц с женой, который оказался отложенным на годы.

Его адвокат и жена Изабель сказала мне, что французские власти могут согласиться выпустить Ильича в Россию, если та попросит. Хоть он и не был советским агентом в прямом смысле слова, но и к нему относятся слова Путина: «Мы своих не бросаем»…

Эту идею подхватил Игорь Молотов, молодой энергичный русский писатель и публицист радикального толка. Таких людей не много — а тем более в России, пережившей резкий спад пассионарности. Он встречался с крайне левыми и крайне правыми и дошел до Ильича. Молотов не только книгу написал про великого мученика революции, но и лично возглавил кампанию за освобождение Ильича. Это хорошо — именно такого лично ангажированного участника борьбы и не хватало раньше для победы. Игорь, надеюсь на твой и наш успех.


Исраэль Шамир


Нулевая отметка. Предисловие

— Здравствуй, товарищ, как дела?

— О, я хорошо, Карлос! Ты как? Я только сегодня приехал к нашим турецким товарищам.

— А ты уже получил от меня письмо? Я отправил его уже больше недели тому.

— Нет пока. Почта. Знаешь, у нас есть много шуток про русскую почту…

— Сегодня мне пришло письмо от тебя. Я еще не ответил… Ты извини, я плохо говорю по-русски. Столько лет тюрьмы, ты знаешь… Когда-то я хорошо говорил. В том письме, что я тебе отправил, очень много документов, которые тебе пригодятся для работы.

Из телефонного разговора автора с Карлосом Шакалом, 1 июля 2017 года, Стамбул

Я задыхался от жары: в те дни в Стамбуле столбик термометра перепрыгнул отметку в 36 градусов. А до этого были изнурительные 10 часов в аэропортах, самолете и машине. В аэропорту «Ататюрк», гигантском сооружении из стекла и пластика, меня уже ждал Гювен Иылмаз, симпатичный 50-летний турок, знакомый по продолжительной переписке. Вы же, наверное, знаете, как это бывает: мессенджеры, гаджеты, и ты заводишь дружбу, даже не пересекая границу. Кроме того что он был славным парнем, Гювен имел интересную работу адвоката и не менее интересные политические взгляды. Он был исламским радикалом, а его клиентом числился Ильич Рамирес Санчес, известный также как Карлос Шакал. Именно этот аспект его деятельности привел меня в столицу бывшего Османского халифата — город исламского смирения и французского порока.

Ночной Стамбул, Босфор, ужин и отель, где можно было по-хозяйски заварить кофе и поразмышлять, поглядывая на шпили минаретов, пронизывающих тяжелое средиземное небо. «Учитель-террорист, журналист-террорист, врач-террорист», — я с расстановкой примерял клише к мирным профессиям, как бы пробуя словосочетания на вкус. Мы вообще много в последнее время говорим о терроризме: террористы ведут партизанскую войну, атакуют американские военные колонны в Ираке и Афганистане, терроризм стал частью нашей жизни, как какой-нибудь дождь. Но если с дождем все понятно, то с террористами не очень: где грань между терроризмом и освободительной войной? Как нам отличить террориста от революционера? Я отпил глоток крепкого кофе и решил, что эту книгу следует начать с пояснения. Давайте отделим мух от котлет.

Бывший генеральный секретарь Совета ЕС Хавьер Солана говорил, что 90 % потерь убитыми в современной войне приходится на гражданских лиц. Из этого следует, что противоречащие международным нормам интервенции Запада — это обыкновенный терроризм. Мир, который не желает признать, что войны в Ираке, Ливии и Сирии, развязанные НАТО, были проявлением чудовищного по своему масштабу акта терроризма, не имеет права именовать себя цивилизованным миром. Можно придумать сколько угодно отговорок, но факт остается фактом.

Разница между революционером и террористом, как говорил Арафат, заключается в цели их борьбы. Потому что те, кто борется за свободу и освобождение своих земель от захватчиков, не могут называться террористами. Иначе американцев следовало бы назвать террористами во время их борьбы за освобождение от английских колонизаторов, европейское сопротивление нацизму тоже было бы терроризмом, как и борьба азиатов, африканцев и латиноамериканцев, не говоря уже о многих из тех, кто сегодня заседает в Генеральной Ассамблее ООН.

Это справедливая и правильная борьба, освященная Уставом Организации Объединенных Наций и Всемирной декларацией прав человека. А вот те, кто сражается против справедливости, кто развязывает войны, чтобы захватить, колонизировать и притеснить других людей, — они и являются террористами, и их следует называть преступниками. Праведная же цель оправдывает вооруженную борьбу.

Эти слова применимы и к герою этой книги Ильичу Рамиресу Санчесу, известному также как террорист Карлос Шакал. Убежденный интернационалист-революционер, Карлос взял вооруженную борьбу за принцип и пожертвовал личной жизнью ради свободы третьего мира, задыхающегося в нищете и несправедливости. Выдающийся боец и политический деятель, он вступил в борьбу как честный марксист и не закончил ее даже в тюремных стенах, откуда он говорит сегодня на языке Корана.

Политическая борьба Карлоса началась в то время, когда ветер перемен прокатился по всем странам: Пол Пот в Кампучии, Хо Ши Мин во Вьетнаме, немыслимый Мао, в Гаване смолил сигарой Фидель, а где-то в джунглях Боливии шел навстречу гибели Че Гевара, чтобы стать знаменем новых левых. И они появились везде — от Венесуэлы до Японии — красная армия юных замаршировала по всему миру, появляясь на самых немыслимых участках фронта.

Это была та перманентная революция, которую предвосхитил за десятилетия до этого выдающийся русский мыслитель Л. Д. Троцкий. Тут и там возникали революционные ячейки, ведущие подрывную деятельность против капиталистического мира: студенческие демонстрации шли рука об руку с боевиками-бомбистами всех национальностей. Но особой популярностью у революционеров пользовалась арабская Палестина — крохотное государство на Ближнем Востоке, оккупированное Израилем при поддержке самых мощных капиталистических стран. Борьба за ее освобождение зажгла сердца многих.

Именно палестинское освободительное движение стало сердцем новой международной революции: умница и красотка Лейла Халед не сходила с обложек глянцевых журналов; тренироваться в палестинские лагеря приехали бойцы немецкой фракции Красной армии Ульрика Майнхоф и Андреас Баадер, члены итальянских «Красных бригад» и союзов джихада со всего мира. Знамя джихада тогда было красным.

Карлос Шакал в этом списке не был исключением, но именно ему предстояло занять место в авангарде бескомпромиссного движения. Его способности спутывать-запутывать следы и выходить из западни были зубной болью для спецслужб западных стран. Он легко мог пить кофе с утра на пьяцца Навона, а уже вечером переправлять оружие из Восточного Берлина в Западный.

Он стал универсальным солдатом революции, воплощая в жизнь лозунг Хо Ши Мина: «Несите революцию во все страны». Он и нес. Он помог выйти на авансцену и многим другим товарищам-интернационалистам по всему миру — «Красным бригадам», Красной армии Японии, Революционным ячейкам Германии. Вся Восточная Европа была пронизана подпольной сетью команданте Карлоса. Пресса приписывала ему сотни вооруженных акций с поражающей своим размахом географией. «Карлос здесь, Карлос там, Карлос готовит ядерную бомбу, чтобы взорвать Нью-Йорк», — пошутил однажды он сам.

После крушения СССР Карлосу не осталось места в Европе, а потом и на Ближнем Востоке — лидеры государств опасались дружбы с идеалистом, который отказывался разоружаться и вывешивать белый флаг. Последним его прибежищем стал Судан, где Карлос вел жизнь преподавателя, рассказывая юным чернокожим бойцам о революционном ремесле. Но это время длилось недолго: он был похищен американо-израильской разведкой и доставлен во Францию, где его ожидала тюремная камера.

Не имея против Карлоса никаких серьезных улик, французское следствие обвинило его в убийстве двух агентов ДСТ в ходе перестрелки, хотя есть достаточно свидетельств того, что трагедия стала результатом организованной «Моссад» провокации. Мой друг писатель Эдуард Лимонов восхищенно сказал однажды: «Положить трех полисменов, когда они пришли к тебе проводить обыск, — для этого нужен не только револьвер, но и стальной стержень».

Такой стержень Карлос имел: с момента его похищения прошло около 23 лет. 23 года его пытаются прикончить в тюрьме: к нему подсылали других заключенных с целью убийства, годами держали в одиночной камере, морили голодом и оказывали психологическое давление. Но он все выдержал и шлет свой революционный привет из застенков самой правовой и демократической страны мира.

Саддам Хусейн восторгался Карлосом, он говорил о его необычайном мужестве. Каддафи, этот великий бедуин, давал ему оружие. Сегодня Саддам и Каддафи жестоко убиты, а Карлос, может быть, последний человек, который знает их тайны. Знает, но не спешит поделиться этим с общественностью.

Сам того не желая, я вдруг был вовлечен в круговорот борьбы за его освобождение: мои связи с высокопоставленными политиками помогли достучаться до президента Венесуэлы Николаса Мадуро, всколыхнуть истеблишмент и общественность дюжины иностранных государств. Карлос пока не на свободе, поэтому книга, которую вы держите в руках, — это манифест его освобождения.

Уже не помню кто — или боевики-турки, или балканские анархисты — сказали: а почему бы тебе не написать его биографию, чтобы она не была похожа на все эти желтые книжонки о нем, изданные на Западе. Почему бы и нет, подумал я тогда и, отложив книгу, над которой в то время работал, принялся за дело. Ведь почти все, что написано и снято о Карлосе, — это вольный пересказ слухов. Ну, например, возьмем не очень авторитетный, но мегапопулярный источник — Википедию. Читаем:

«Ильи́ч Рами́рес Са́нчес (исп. Ilich Ramírez Sánchez, также известный как Ка́рлос Шака́л (англ. Carlos the Jackal); род. 12 октября 1949) — международный террорист, осуществлявший террористические операции в интересах «Народного фронта освобождения Палестины (НФОП)», «Красных бригад», «Красной армии Японии», Организации освобождения Палестины (ООП). В настоящее время отбывает пожизненное заключение во французской тюрьме Клерво».

То, что он отбывает наказание в Пуасси, а не в Клерво, биографов не смущает. Тем более не смущает, что Карлос не осуществлял «операции в интересах…», а сотрудничал с этими организациями по конкретным операциям. Согласитесь — большая разница.

«Родился 12 октября 1949 года в Каракасе». На самом деле — в Сан-Кристобале.

«В 1968 году Хосе Рамирес добился зачисления сына в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы». Он добился зачисления в знаменитую Сорбонну, однако Карлос отказался от стипендии и поступил в УДН.

«Во время учебы в Москве Ильич познакомился с Мохаммедом Будия, членом Народного фронта освобождения Палестины (НФОП)». Штука в том, что команданте Будия никогда не учился и даже не жил в Москве. А значит, познакомиться с ним там Карлос никак не мог.

«Там (в Иордании. — Примеч. авт.) в 1970 и 1971 годах Ильич прошел две трехмесячные тренировки, став одним из лучших учеников Жоржа Хабаша, который дал Ильичу прозвище Карлос». Это прозвище он получил при других обстоятельствах, когда в Париже в одной из квартир был найден паспорт на имя Карлоса Мартинеса Торреса. То есть случайно. В Иордании же Ильич получил документы на имя Салима Мухаммеда из рук Ясира Арафата.

«Карлос проник в кафе Drugstore, расположенное в оживленном торговом районе Парижа, и бросил ручную гранату с балкона второго этажа в толпу. В результате теракта два человека были убиты и 33 человека получили ранения». Как-то так сказал французский суд, проигнорировав все документы, опровергающие причастность Карлоса к этому преступлению.

И так далее и тому подобное. Не лучшими источниками являются и фильмы — от знаменитого и столь же фантастического «Шакала» с Брюсом Уиллисом до мини-сериала «Карлос», где в главной роли снялся его однофамилец Эдгар Рамирес. Из тюрьмы Ильич даже написал письмо Рамиресу, посоветовав не позволять Голливуду вскружить ему голову:

«Приблизительно пять веков назад испанские “конкистадоры” открыли нефтяное месторождение; там же американские индейцы построили свой город Лобатера, самый древний в Венесуэле — государстве Тачира. Конкистадор по имени Рамирез — это наш общий предок, а его потомки колонизовали другие территории; среди которых Grita des tiens и Michelena были основаны моим прадедушкой и его друзьями. Эти территории находились очень близко друг к другу по направлению Лобатера.

Семья Рамирез из Michelena выделилась своим вкладом в общественность и в современную историю Венесуэлы. Они занимались животноводством, выращивали растения; среди них были префекты, профессора, фармацевты, адвокаты, полицейские, инженеры… Идеология их брала свое начало из правой консервативной партии и переходила в левую коммунистическую. Никто из них не предал нашу страну, никто не опозорил нашу семью.

Почему же ты, Эдгар, изменил историю? Почему ты согласился на участие в фильме об антиреволюционной пропаганде, тем самым осквернив память самого известного из Рамирезов?

Я держусь крепко своих корней, хотя и не согласен с принципами нашего отца. Я не продамся декадентской империи. Эдгар, не позволяй мимолетной голливудской “славе” вскружить тебе голову. Медийное признание мимолетно! Оно не может заменить реальность, уважение и честь».

С этим всем нужно было что-то делать. У великого японца Юкио Мисимы (именно Мисимы — а не как переводят его фамилию у нас. Мисима — как взмах катаны) есть пьеса «Мой друг Гитлер». У меня не стоял вопрос, как назвать свою книгу о Карлосе — не просто биографию, а труд, который стал возможен с началом нашей дружбы со знаменитым революционером, — «Мой друг Карлос».

Мой друг — тот самый Карлос Шакал.

Эта книга создавалась на основе личных устных разговоров с участниками событий, включая Карлоса Шакала, присланных им документов, писем, изданных о нем книг и публикаций в печатной и интернет-прессе. Так как книга написана в жанре нон-фикшн, я не стал перегружать ее текст отсылками и она не претендует на полную достоверность, поскольку, имея дело с Карлосом, имеешь дело прежде всего с мифом.

Даже фото на обложке — один большой миф. Однажды я отправил ему в тюрьму фотокарточку, на которой я был запечатлен в майке с изображением этой канонической фотографии. Карлос мне тогда сказал: «Постой, постой, но это не я на фото. Это все придумали ДСТ!» Даже самый знаменитый кадр с Карлосом, который украшал обложки ведущих журналов, — миф.

Отдельная благодарность за помощь в создании книги моему дражайшему другу Карлосу, его супруге и адвокату Изабель Кутан-Пейре, моей терпеливой семье, храброму турецкому адвокату Гювену Иылмазу, славному Исраэлю Шамиру, другу и товарищу Эдуарду Лимонову, переводчикам Виталине Курган и Евгению Филлимонову, редактору издательства «Питер» Татьяне Родионовой и всем, кого забыл. Вас много, я вас люблю.


Игорь Молотов, Москва, 2017 год


Глава 1. Ленин, Троцкий, Рамирес

В июне я тщательно готовился к поездке в Стамбул. С одной стороны, я должен был встретиться с адвокатами Ильича Рамиреса Санчеса, с другой — с вооруженным турецким сопротивлением и его командующим Салихом Мирзабейоглу. Мирзабейоглу сам может легко стать героем чьей-нибудь книги: длинноволосый, с головой как у льва, команданте освободился несколько лет назад из тюрьмы, где должен был просидеть до конца своей жизни. В конце 1990-х он был приговорен к смертной казни, а его люди, которые сражались вместе с армией Саддама Хусейна против американцев, были известны как «серьезные террористы», если верить сообщениям в СМИ.

Перед самым отъездом выяснилось, что Салих Мирзабейоглу исчез на время где-то в турецких ущельях, но зато я смогу говорить по телефону с Карлосом, известным еще как Карлос Шакал. Он уже бог знает сколько лет находился в заключении в Пуасси, где его последовательно хотели свести с ума, заперев в одиночной камере. Сегодня списывать его со счетов еще рано — из тюремных застенков он оказывает влияние на таких людей, как команданте Мирзабейоглу, диктует адвокатам свои политические статьи, которые печатают в русской, турецкой и испанской прессе.

Я в сопровождении четырех турок долго плутал по извилистым улицам Стамбула, прежде чем, наконец, вышел к огромному административному зданию, где в наши дни располагается издательство журнала «Адимлар» — его прошлый офис был взорван. Здесь же набирали книгу «Слово за Карлосом Шакалом» на турецком языке. Мне дают телефон, и я слышу бодрый, веселый голос: «Товарищ Молотов!» — приветствует меня на хорошем русском самый опасный человек на планете. Мы дружим уже давно, но телефонные звонки — это большая роскошь для него и меня.

— Я хочу сказать следующее, — говорит мне Карлос, делая паузы между словами, — все эти истории со мной — они не самая простая вещь, за ними стоит война и служение человечеству, и не только ради арабов, не только ради мусульман, не только ради палестинцев, но ради всего человечества. Мои враги хотят обмануть весь мир, они придумывают много лжи. …Я стал очень известным из-за средств массовой информации, а потом, когда они не смогли меня достать, они убили каждого члена сопротивления в Европе, кроме меня. Я был единственным, кого они не могли убить, все остальные были убиты, все остальные.

Мальчик, которому было суждено стать самым знаменитым революционером конца XX века, родился в 5 часов утра 12 октября 1949 года. Как это принято в латиноамериканских странах, младенец унаследовал сразу две фамилии — Рамирес от отца и Санчес от матери. К выбору имени сына отец подошел с особым энтузиазмом и, несмотря на протесты матери, назвал его Ильич. Когда Ильич прославится на революционном поприще и получит от врагов кличку Шакал, это приведет его отца Хосе Рамиреса Наваса в ярость: «Отчего его зовут Шакалом? Его зовут Ильич! Это славное имя настоящего революционера!» Для отца Ильича решение назвать сына в честь Владимира Ленина было данью его коммунистическим идеалам.

— Я выходец из зажиточной семьи, — вспоминал потом Ильич, — где принято, достигнув определенного положения, переселяться в столицу. Моя мать была преданной женой и образцовой хозяйкой дома; отец, доктор права, — поэтом, интеллектуалом, политиком, трибуном и пламенным революционером. Мое детство прошло в мелкобуржуазной, но проникнутой революционным мистицизмом среде. Этим объясняется данное мне, старшему ребенку в семье, имя Ильич. Мы с моим братом Лениным назвали нашего младшего брата Владимиром. В контексте той эпохи подобный выбор был, пожалуй, дерзким вызовом обществу, но отец вряд ли серьезно рисковал — он всегда был близок к кругам находившихся у власти военных и гражданских политиков — соратников по борьбе, старых друзей, родственников…

Ильич вспоминает, что данные ему и его братьям имена громко и ясно заявляли об отношении семьи к знаковым фигурам революционной борьбы. Все великие люди, зачисленные в его личный пантеон, посвятили себя борьбе за освобождение человека: Ленин, Сталин, Гайтан — глава Либеральной партии Колумбии, Сиприано Кастро — президент Венесуэлы с 1899 года, убежденный националист, Мао Цзэдун, Морасан — объединитель Центральной Америки, Густаво Мачадо — легендарный глава венесуэльской компартии, Гамаль Абдель Насер, Фидель Кастро, Че Гевара… И, разумеется, отец!

— Мировосприятие отца влияло на формирование моего политического сознания, я воспитывался на примерах жизни великих людей — властителей дум и символов революционной борьбы в XIX–XX веках. Эти люди были для меня образцом для подражания, ведь их замыслы и деяния выходили за рамки жизни одной отдельно взятой страны и влияли на весь мир.

Ильич Рамирес Санчес родился в городке Сан-Кристобаль, в западном штате Тачира, где религиозный фанатизм парадоксально сочетался с левыми идеями. В этом смысле воплощением такого симбиоза являлся отец Ильича Рамирес Навас: в детстве он был истовым католиком и даже поступил в духовную семинарию Святого Фомы Аквинского, но, как и Сталин, позднее порвал с религией и объявил себя воинствующим атеистом. Он вспоминал, что почти три года ему потребовалось для того, чтобы понять фарисейство церковников.

В начале 1930-х годов Рамирес Навас плюнул на обучение, собрал фанерный чемодан и отправился в родной городок Мичелена. Однако в отчем доме ему не суждено было задержаться надолго: вскоре его выдворили за укрывание беглого преступника и коммунистические взгляды.

Впрочем, Рамирес Навас не отчаивался. Он уехал в Колумбию, где поступил в боготский Свободный университет, чтобы обучиться на юриста. Там и произошло его знакомство с трудами Карла Маркса и Владимира Ленина, которые изменили всю его дальнейшую жизнь. Свои первые шаги на революционном поприще он сделал, познакомившись с выдающимися коммунистическими деятелями Колумбии — Хорхе Гайтаном и Густаво Мачадо. Последний был лидером запрещенной в Венесуэле Коммунистической партии. Неудивительно, что в родной городок Рамирес Навас вернулся убежденным марксистом-ленинцем, агитатором и опытным заговорщиком.

В то время по Венесуэле вовсю гулял ветер перемен: в 1935 году в возрасте 79 лет скончался диктатор генерал Хуан Винсенте Гомес, человек жесткий и деспотичный. Вот что рассказывает нам о нем свободная энциклопедия:

«С течением времени он начал не только жестко подавлять мятежи, но и подвергать репрессиям тех, кто лишь критиковал его по отдельным вопросам. Под благовидным лозунгом “Союз, мир и работа” суды безжалостно отправляли таких лиц в тюрьмы или приговаривали к дорожным работам. У попавших в немилость землевладельцев конфисковывали имения, отбирали собственность. Даже родного брата Гомеса, заподозренного во властных амбициях, в 1923 г. устранили физически».

Да, он не пожалел брата — это много о чем говорит.

Старая оппозиционная элита была разгромлена или изгнана из страны, а новая долгое время не могла оформиться. Неожиданные для диктатора волнения произошли лишь в 1928 году — они сопровождались студенческими антиправительственными демонстрациями. Режим ответил мобилизацией и казарменным положением: не только все военнослужащие, но и слушатели Военной школы и почетный караул были поставлены под ружье. В итоге армейские патрули совместно с полицией жестко подавили выступления. А через некоторое время в Каракасе вспыхнул военный мятеж… В конце концов смерть Гомеса в 1935 году вызвала небывалое ликование, частично превратившееся в суд Линча над его ближайшими соратниками. Но теперь Венесуэла вздохнула полной грудью политической вольницы. Именно в это время в большую политику вступает Рамирес Навас — и не как рядовой боец, но как один из основателей партии «Демократическое действие».

Однако эйфория от свободы длилась недолго: когда партия пришла к власти на волне революции в 1945 году, Хосе понял, что новая власть его товарищей не сильно отличается от прежней. Есть выражение, что язык до Киева доведет. Рамиреса он довел до тюремной камеры. Идейный борец за свободу не скрывал своего разочарования и вовсю критиковал новый режим, клеймя его позором за подавление гражданских свобод. После освобождения он примкнул к компартии, симпатизировавшей Советской России. Выступая как неистовый революционер, он обрушивался на партаппаратчиков за их консервативность и нежелание мыслить в ленинских масштабах. Так что и здесь он остался свободолюбивым одиночкой.

Махнув рукой на политические распри, он занялся частной адвокатской практикой и стал вполне успешным и востребованным адвокатом в Сан-Кристобале. Там он и познакомился с матерью будущего легендарного революционера Эльбой, которая, в отличие от мужа, была набожной католичкой. Ничего не скажешь: плюс на минус дает плюс. Всю семейную жизнь она будет сражаться с «грубыми» убеждениями Рамиреса Наваса, но одержать верх так и не сможет. Даже речи о том, чтобы малыш Ильич пошел учиться в семинарию, в этой семье быть не могло.

Если отец получил необходимые теоретические знания в студенческие годы, то Ильич уже к десятилетнему возрасту был хорошо подкован в марксистско-ленинской теории и был знаком с работами Льва Давидовича Троцкого, в том числе с книгами «О Ленине. Материалы для биографа» и двухтомником «Сталин», где подвергались критике слева советская бюрократия и партийный аппарат. Надо сказать, что Троцкий вообще был популярен в Латинской Америке, но в сердце юноши он нашел особое место.

Хотя отец одинаково любил всех своих сыновей: Ильича, родившегося в 1949 году, Ленина 1951 года рождения и самого младшего Владимира 1958 года рождения, больше внимания, как это часто бывает, доставалось первенцу. Но внимание — это ведь не только развлечения, это и обязанность. И именно Ильич встал на путь международной освободительной борьбы, оправдав данное при рождении имя. С ранних лет Рамирес Навас повторял Ильичу, что человек должен сражаться, биться за свои идеалы — и только так он может стать сильным. Ильич хорошо усваивал уроки еще и в силу наследственности, уходящей корнями в гущу революционных событий прошлого.

Некоторые венесуэльские газеты писали, что предком Ильича Рамиреса Санчеса был сам Симон Боливар, великий освободитель Южной Америки. Но доподлинно известно, что родственники Ильича снискали славу настоящих политических борцов: дядя Ильича принимал участие в революции 1945 года, когда со своего поста был низложен Исайас Медина, не самый плохой президент Венесуэлы (Медина, кстати, установил дипломатические отношения с Советским Союзом). Дед Ильича по материнской линии был настоящей легендой в семье — врач, создавший из своих сторонников революционную армию, которой удалось в 1889 году совершить переворот в Каракасе и пару лет править страной. Закончил он свою жизнь не менее романтично — прикрывая отход своих товарищей, он в одиночку противостоял силам правительства, пока не был пленен. Но даже в плену он отказывался выдавать своих товарищей, сносил ужасающие пытки и провел семь лет в бетонной коробке, закованный в кандалы. Вот это беспредельное и настоящее мужество.

Конечно, Ильич был в восторге от своих героических предков! Позднее он восхищенно говорил, что, проведя семь лет в страшных условиях, его дед все-таки обрел свободу, хотя и лишился всего, кроме верной жены, которая ждала его на протяжении этих лет. Мог ли он подумать тогда, что судьба его ближайшего предка пройдет красной нитью в его собственной жизни?

Не меньше на него повлияла и жизнь отца, который с 16 лет вступил в Партию революционеров Венесуэлы. Первые 60 лет его жизни вместе со своими друзьями Луисом Фоссе Бароетта и Гульелмо Гульелми Хосе занимался экстремальной политикой. Рамирес Навас был организатором заговора более 300 молодых полицейских — националистов из Колумбии. Он хотел скоординировать их с генералом Кастро Леоном.

— Вечером, — вспоминает Ильич, — когда венесуэльские офицеры были готовы выдвигаться в Кукуту из их гостиницы, которая располагалась позади издательства газеты El Espectador и в 250 метрах от нашей резиденции в Боготе, мой отец отправил меня передать сообщение их главному — Луису Альберто, чтобы тот на несколько дней отложил выступление. Меня сопроводили до второго этажа агенты колумбийских спецслужб DAS, которые охраняли вход. Не дожидаясь, пока мне откроют, я постучал в нужную дверь и вошел, оказавшись напротив самого Кастро Леона и его офицеров. Я вышел, а в коридоре двое офицеров из DAS меня схватили. Тот, что меня вел, повторял «мы доставим вам этого хорька», но командир приказал меня отпустить. Взволнованный, я бегом добрался до дома, понимая, насколько мой отец был серьезным человеком, чтобы иметь за собой поддержку из Fuerte Tiuna (главная казарма в Каракасе) и из Conejo Blanco (военная база в Каракасе)»

Государственный переворот Леона Кастро тогда провалился. Два младших лейтенанта, управляя танком, преждевременно начали восстание. Их преследовали, пока у них не кончилось топливо. Потом капитуляция офицеров и их незамедлительный расстрел из автомата были сняты с разрешения правительства и транслировались по колумбийскому телевидению. Надо сказать, что ни один офицер тогда не был арестован. Только глава заговора, знаменитый лейтенант по прозвищу Пеначо, герой колумбийского батальона, потихоньку очищал свое имя после серьезного обвинения и готовил новый мятеж. Впрочем, это ему не мешало приходить к семье Рамиресов Санчесов на завтрак каждую неделю вместе с лейтенантом Эрнаном Гютье. Ильич и его младший брат Ленин регулярно навещали его в холодной тихой комнатушке штаба колумбийского артиллерийского командования с находившемся рядом зеленым участком, на котором гуляли олени.

Ильич вспоминает, что в начале 1961 года их скромную квартирку каждый день посещали изгнанники из Венесуэлы. Он должен был смотреть за патрулями из ФБР, чтобы «гости» могли входить и выходить из дома без проблем. Однажды, раскусив его «маленькую игру», один агент ФБР поймал Ильича и попытался его допросить. Ильич уверял, что не знает английского языка, а американец орал на него с жутким кубинским акцентом (это был так называемый gusanos — выходец с Кубы, работающий на ЦРУ).

Видя, что его старые компаньоны по заговору с 1940-х смотрят на все слишком фанатично и не оценивают реальное положение дел, Рамирес Навас решает вернуться в Каракас.

— С моей помощью он сперва разорвал и сжег один из двух документов о заговоре 1947-го, — смеется Ильич. — И за военную часть заговора, и за политическую отвечал его младший брат Карлос Хулио. Коммюнике было написано его рукой, первая подпись была тоже его, потом моего отца и сотен офицеров. Подписывались все своей кровью, кроме двух последних заговорщиков, которые оказались агентами посольства. Так как мой отец не был человеком, который лично в руки смог бы взять оружие, он не завоевал власть; но он владел необыкновенным умением организовывать государственные перевороты. Это он научил меня правилам конспирации, показал на практике, как нужно уходить в подполье, чтобы передвигаться между службами разведки и использовать их агентов, особенно женского пола, и как никому не попадаться в лапы. Последний раз я видел моего отца в 1974-м. С молоком матери я впитал воспитание отца, моего великого наставника и товарища, который мне внушил непоколебимые принципы.

Говоря о своем отце, он всегда отмечал силу его убеждений и особенный взгляд на вещи, который порой становился камнем преткновения между родными людьми. Много лет спустя Ильич говорил:

— Я наивно упрекал его в нежелании реально участвовать в революционном процессе, он же безуспешно пытался примирить меня с некоторыми политическими реалиями, давно утратившими свой романтический ореол. Мы отдалились друг от друга, отношения наши стали в основном «эпистолярными», потом иногда мы встречались на нейтральной территории. Но вопреки времени и расстояниям связь между нами всегда оставалась прочной, отношения были проникнуты теплом и любовью. Мой отец всегда, в любых обстоятельствах очень гордился тем, что я выбрал для себя путь профессионального революционера и храню верность делу, хотя он и воспринимал революционное насилие как нечто сугубо теоретическое. Он был убежден, что насилие в исторической перспективе может и должно принимать формы военных государственных переворотов и путчей, призванных разрушить буржуазный строй. Хочу подчеркнуть, что выбор в пользу вооруженной борьбы мне был навязан обстоятельствами, в том числе жестокостью врагов революции. Я, безусловно, хотел в своей борьбе пойти дальше отца. Изживание прошлого, расставание с идеалами и идеями, заложенными в семье, стали для меня одним из главных факторов в выборе пути — пути политического протеста целого поколения, отразившего требования и настроения исторического момента.

Если по воспитанию Ильич был «папиным сыном», то больше походил на мать: имел круглое, немного бледное розовое лицо и обладал бархатным голосом. Только нос, похожий на клюв хищника, выдавал в нем черты, унаследованные от отца. И тем не менее Эльба продолжала битву за душу Ильича. Как утверждали друзья семьи, она втайне крестила своего первенца, а когда, например, муж был занят делами, Эльба водила детей на католическую мессу. Помогло ли это? И да, и нет. Ильич все-таки придет к Богу, — правда, вместо католичества обратившись в ислам, — и возьмет в Палестине исламское имя Салим Мухаммед. Можно сказать, что хотя и через много лет, но Эльба одержала свою победу.

После того как Ильич стал знаменитым, пресса начала придумывать всякие небылицы не только про него, но и про его отца. Например, СМИ писали, что Рамирес Навас был долларовым миллионером, который засыпал деньгами свое чадо. На самом же деле состояние отца было гораздо скромнее, чем даже у других родственников Ильича (его дядя, к примеру, владел кофейной плантацией). Так что если говорить строго в марксистских терминах, то Ильич вырос в мелкобуржуазной семье, как, кстати говоря, и Владимир Ленин, в честь которого он получил свое имя. Но никаких миллионов в семье Рамиреса Наваса никто не видел.

Успешная адвокатская практика Рамиреса Наваса позволила ему дать детям частное образование. Для этого он нанял преподавателей-коммунистов, которые, кроме основных общеобразовательных знаний, помогали осваивать и теорию марксизма. Сам Ильич без особого восторга вспоминает образование дома: «Пока дети играли со своими сверстниками, мы были вынуждены просиживать дома». И пожалуй, Ильич был прав: вне стен дома он всегда был лидером среди ровесников. Он любил брать на себя ответственность, принимать решения и обладал сильной харизмой. Одной из любимых игр Ильича были знакомые всем советским детям «казаки-разбойники», где он мог показать все свои организаторские качества и недюжинную смекалку. Вооружившись деревянными пистолетами, Ильич с ловкостью менял амплуа от «доброго казака» к «злому разбойнику». Это все, уже в других масштабах, он повторит и в жизни.

Его первым учителем в то время была Лигия Рохас, которая называет Ильича «самым известным и любимым ее учеником». Она вспоминает, что познакомилась с семьей Рамиресов в конце 1955 года, во время диктатуры Переса. Как и многие другие, Рохас была отстранена от работы за членство в Коммунистической партии. Узнав об этом, Рамирес Навас предложил ей давать частные уроки своим детям. Она рассказывает:

— Он был марксистом и радикалом. Еще он не мог допустить, чтобы образованием его детей занимались монахини. И кто-то ему сказал обо мне, и с этого времени я стала частым гостем в их доме. Ильич был физически очень активным. Он был более продвинутым, чем дети его возраста, и производил очень приятное впечатление. Почему-то я сразу выделила его среди остальных детей. Кроме того, он был добр ко мне. Когда я приезжала, то он выбегал встречать меня, говоря «мастер-учитель». У него всегда было обострено чувство социальной ответственности, и когда потом я узнала о том, что он встал на путь борьбы, я была не удивлена.

В начале 1960-х годов открылась новая страница бурной политической биографии Ильича — отец направил его учиться в лицей Формина Торо в Каракасе, который снискал славу Мекки для столичных леворадикалов. Его студенты срывались с занятий и выходили на демонстрации против запрещения компартии, вступали в драку с полицией и вообще считались лихими парнями, не стеснявшимися при случае нарушить закон. Сам Ильич вспоминал: «Этот лицей был знаменит по всей стране. Там учились все будущие видные революционеры». До поры до времени Ильич предпочитал присматриваться к происходящему, но все изменилось зимой 1964 года, когда он вступил в запрещенный Союз коммунистической молодежи. На тот момент ему было 14 лет.

— Я рано сделал свой политический выбор. Уже в юности я пошел по стопам отца, хотя в конечном итоге не сам человек решает, быть ему революционером или нет, — выбор за нас делает Революция! В январе 1964 года я примкнул к тайной организации Венесуэльской коммунистической молодежи. Убежденность в правильности избранного пути крепла на протяжении всей моей жизни, и разочарование, связанное с крушением советской системы, лишь укрепило мою революционную веру. В Союзе я сделал первые шаги в революционном движении, — рассказывает Ильич.

И не только первые шаги — очень скоро он становится одним из лидеров городской организации. В те годы (1965–1966) Союз насчитывал всего около двух сотен членов, однако за безбашенность и дерзость они быстро сделали себе имя в Каракасе и за его пределами, а антиправительственные демонстрации, которые организовывал Ильич, не на шутку испугали президента Рауля Леони.

За время участия в протестном движении Ильич получил не только организаторские навыки, но и опыт городского партизана — теперь он умел готовить терпкий коктейль Молотова, а на его счету были подожженные банки и дорогие автомобили. Юноша все чаще стал посещать бедные рабочие кварталы, где впервые узнал о безнадежном положении рабочего класса. Тогдашний президент, лидер местных масонов Леони обращал мало внимания на внутренние проблемы венесуэльцев, беспокоясь лишь о том, как он выглядит в глазах кураторов из США.

Много позднее, когда французский суд затребует от компартии Венесуэлы характеристику деятельности Рамиреса Санчеса, там дипломатично и сухо ответят, что Ильич действовал в рамках закона. Некоторые иностранные биографы используют это, чтобы подчеркнуть незначительность Ильича в революционном движении Венесуэлы. Хотя очевидно по тону ответа, что представители компартии лишь пытались максимально оградить Ильича от возможных негативных последствий.

Здесь мы заходим на зыбкую почву журналистских мифов. Самым таинственным эпизодом юности Ильича считается его обучение на Кубе, где все еще гремела и побеждала революция во главе с Фиделем Кастро. Именно туда стремились латиноамериканские революционеры, чтобы скрыться от преследований или пройти обучение партизанскому делу. Очень часто эти две цели объединялись.

Итак, по часто встречающейся в биографии Ильича версии, Рамирес Навас послал его на Кубу примерно в конце 1966 года. Политический лагерь, который славился своими курсами саботажа, носил название «Мантанзас» и находился недалеко от кубинской столицы. Согласно этой легенде, Ильич был лучшим выпускником Главного управления разведки или секретной службы Фиделя Кастро. Якобы он учился у эквадорца Антонио Дэгю-Бювье, лучшего специалиста по диверсиям и саботажу с аккредитацией КГБ СССР. По другой версии, его учителем был знаменитый падре Камило Торрес, колумбийский священник, один из основателей теологии освобождения. Личность крайне интересная — соратник Че Гевары, в течение жизни он пытался примирить и объединить революционный марксизм и католицизм, а за полтора месяца до своей смерти примкнул к колумбийской Армии национального освобождения (ELN). Настоящий маньяк-интернационалист.

Но как бы романтично это все ни звучало, ни Ильич, ни официальные лица Кубы не подтверждали не то что самого факта обучения, но даже пересечения границы венесуэльцем по фамилии Рамирес. Против этой версии говорит и тот факт, что во время предполагаемого обучения Ильича на Кубе в лагере «Мантанзас» его «учитель» падре Торрес уже был убит в перестрелке с правительственными войсками Колумбии. Не до Ильича было.

Хотя как бы хотелось представить Ильича профессиональным террористом со студенческой скамьи: ведь именно для этого давал показания кубинский перебежчик Орландо Кастро Идальго. Сегодня ЦРУ уже не так уверенно говорит, что Рамирес Санчес находился на Кубе в указанное время. Французы решили этот вопрос более элегантно: «Это ЦРУ утверждает, что Ильич был направлен на Кубу с целью обучения диверсионному делу. Мы не можем подтвердить, так ли это». Вот французы! Хуже иезуитов!

Так или иначе, самый первый миф развенчан.


Глава 2. Сартр и московская dolce vita

Куба далеко, а заграница рядом. Если оставить в стороне байки про кубинский эпизод и посмотреть на то, что документально известно, то картина складывается не менее любопытная. А известно, что возмужавший Ильич вместе с матерью и братьями отправился за океан, в самое сердце старого капиталистического мира. Поначалу Рамирес Санчес учился в Стаффордском колледже, блестяще сдав экзамены и зарекомендовав себя настоящим джентльменом:

— Студентом я преуспевал в гуманитарных науках — истории, географии, литературе и особенно в психологии. В июле 1966 года я получил в Каракасе степень бакалавра. Приехав в августе того же 1966-го в Лондон, я через год стал бакалавром по специальности ordinary levels London University Board, а в 1968-м сдал экзамены на advancedlevels.

Примерно в это же время в жизни Ильича появился человек, оказавший серьезнейшее влияние на его мировоззрение. В 1966 году Ильичу предложили сделать перевод «Грязными руками» — произведения безумно популярного французского философа-социалиста Жана-Поля Сартра для студенческого театра Главного университета Венесуэлы. Тогда его впечатлила смелость мыслей Сартра, который говорил о социальном неравенстве. Да и биография философа вызывала уважение: Сартр был крутым парнем, участвовал в протестах против Алжирской войны, выступал с критикой готовящегося блицкрига американских коммандос на Кубу. В течение жизни его политические позиции иногда сильно менялись, однако всегда оставались левыми, и Сартр не прекращал отстаивать права «обездоленного человека». Если Ленин был светочем политическим, то Сартр стал светочем интеллектуальным, который неизменно находил оправдание любому сопротивлению против угнетателей.

«За любое счастье приходится расплачиваться, нет такой истории, которая не кончилась бы плохо, — считал Сартр. — Пишу об этом не с какой-то патетичностью, а просто так, хладнокровно, потому что всегда так думаю и потому что надо было об этом здесь сказать. Это ничуть не мешает мне впутываться в истории, но у меня всегда было убеждение, что у них будет мрачный конец, никогда мне еще не приходилось испытать счастья без того, чтобы я не подумал о том, что произойдет после».

И однажды Сартр даже добавил: «Коммунизм такая вещь, что ради него стоит пройти через ад!»

Ильич рассказывал, что его отец был страстным поклонником французской культуры и однажды повез всю семью в Париж, чтобы познакомить с городом, ставшим Меккой для интеллектуалов всего мира. Когда семья проходила мимо кафе «Кафе де Флор», он показал Жана-Поля Сартра, который всегда обедал за одним и тем же столиком. И до 1975 года, будучи в Париже, Ильич всегда старался найти время, чтобы зайти в «Кафе де Флор» и полюбоваться на Сартра, беседовавшего о чем-то со своей спутницей Симоной де Бовуар.

— Однажды в 1973 году, прогуливаясь по бульвару Святого Мишеля, я увидел, что Сартр приближается ко мне с большой улыбкой, чтобы дать первый номер своего журнала. Затем Сартр обнял меня и позвал Симону. Симона была окружена десятком журналистов и грациозно уворачивалась от вспышек фотокамер. Сартр велел мне не ждать, чтобы сфотографироваться. Я был молод и выглядел стильно, на талии под пиджаком висела амуниция от пистолета. К сожалению, я уже ожидал, что в ближайшем будущем мне придется скрываться, поэтому я ускользнул на бульвар Сен-Жермен… Такова была плата за борьбу — я должен был скрывать, кто я, — Ильич говорит об этом с легкой грустью.

— Экзистенциализм Сартра был частью моих юношеских исследований, и это помогло мне интеллектуально развиваться, научиться избегать практически религиозных догм, навязанных нам Москвой. Сартр был в оппозиции к собственным идеям от имени солидарности с борцами. Его страстный пример помог мне выжить перед лицом геополитических катастроф. Великий драматический писатель, истинный философ, настоящий революционный боевик, который не боялся говорить правду публично и публично же отстаивать свои принципы.

В Лондоне Карлос учился, познавал западный мир и его гениев, а также выполнял отеческие функции для своего брата Владимира. Владимир, самый младший из братьев, потом рассказывал, как Ильич отучал их от вредных привычек:

— Я помню один случай, когда мне было 13 или 14 лет и Ильич взял меня с собой в кинотеатр на мой самый первый фильм. Это было про жизнь генерала Паттона. В то время я начал покуривать, и однажды наш брат Ленин нашел у меня пачку сигарет и хотел рассказать все матери. Но вдруг пришел Ильич и спросил, что происходит. Ленин объяснил, что нашел сигареты. Он отвел меня в сторону и усадил меня с ним. Он закурил сигарету и сказал мне курить. Я начал кашлять, тогда он дал мне виски и велел выпить. Конечно, это был первый напиток, который я попробовал, и мне сделалось дурно. Тогда Ильич сказал мне: «Посмотрите, вы не знаете, как курить, и не знаете, как пить, если в следующий раз, когда я увижу коробку сигарет или когда от вас будет пахнуть спиртным, а вы не научились пить, я дам вам взбучку, сударь, вы будете наказаны. Но если вы научились курить и пить, мы пойдем на вечеринку вместе.

Потом британские журналисты попытаются представить двух братьев настоящими прирожденными убийцами, которые исправно тренировались в стрельбе в Кенсингтонском элитном клубе. Ну как иначе, ведь еще в детский манеж им святая Эльба подкладывала советские гранаты! Конечно, юноши должны были много стрелять! Вот только в журнале регистраций этого клуба нет ни Санчесов, ни Рамиресов, ни других охочих до оружия венесуэльцев.

На самом деле в короткий лондонский период Ильич все свободное время посвящал светским и интеллектуальным мероприятиям, а не стрельбе. Эльбу нужно было сопровождать на регулярные вечера, устраиваемые венесуэльским посольством. Уже там он мог демонстрировать свою утонченность и светскость: одетый в сногсшибательный даже по английским меркам костюм, Ильич вальяжно вел светские беседы с дипломатами и большими шишками, приглашенными послом. В этом образе он выглядел значительно старше своих лет. Есть фотография, на которой запечатлен один из таких приемов: Ильич стоит позади своей матери, слегка поддерживая за руку молодую брюнетку. Он усмехается.

Ильич привык жить в комфорте. Сам он замечал, что живет как в последний день:

— Если ты революционер, то твоя жизнь может оборваться в любую минуту. Поэтому я люблю, когда есть хорошая выпивка, вкусная еда и дорогие сигары. Нет ничего плохого в мягкой постели или танцах. Или, может быть, кому-то станет плохо от того, что я люблю играть в карточные игры? Не смешите меня.

Кстати, другой революционер, мой близкий товарищ Эдуард Лимонов имеет точно такие же представления о так называемой революционной аскезе («Книга мертвых — 2»):

«Я не родился с одной темой в голове. Я родился сложным. Мне близок и “острый галльский смысл”, и “сумрачный германский гений”. Мне близки и тюрьма, и ресторан. И ложе любви. В последние годы в Интернете всякие недочеловеки высказывают свое тусклое непонимание, почему я — человек протеста, “революционер”, как они меня называют, появляюсь на “гламурных”, как они такие вечера называют, сборищах. По простой причине, о унтерменши, что, помимо войны и разрушенных городов, я люблю и устрицы с шампанским (вкус отточил за четырнадцать лет жизни в Paris), и люблю лицезреть красивых девушек, и все это потому, что противоположный конец шкалы человеческой жизни, где унижения, тюрьма, война, смерть, мною хорошо разведан. Я впадаю в восторг от предельной удаленности устриц с шампанским от блюда, которым нас кормили в перерыв в Саратовском областном суде: суп с головами и хвостами килек — блюдо называлось “аквариум”. Отвратительная гадость, я вам доложу. Я всю жизнь с пятнадцати лет и по сей день, то есть на протяжении пятидесяти лет (полустолетия!), пишу стихи. Их признают если не наилучшими, то из лучших стихов последнего полустолетия. То есть у меня есть вкус, стиль, и так случилось, что диапазон моего литературного и эстетического вкуса широк: от вонючего пойла с головами килек до устриц и “Вев Клико” хотя бы.

Я понимал и понимаю рафинированное и изящное, и если удается ополоснуть палату рта глотком Шато Лафит-Ротшильд, то я простенько радуюсь, а не мучаюсь противоречием между моими радикальными политическими взглядами и глотком Шато Лафит-Ротшильд. Видимо, образ “революционера” у среднего обитателя Интернета связан с голодом и тюрьмой, лохмотьями на плечах и унылым выражением лица. Такое понимание “революционера” никогда не соответствовало действительности. Боевая организация эсэров, к примеру, вовсе не вела пуританский образ жизни, но даже на свои заговоры собиралась по преимуществу в дорогих ресторанах и трактирах. Конечно, эсэров и убивали, и казнили, но они не отказывались до совершения подвигов и от “красивой жизни”, если она была возможна. До подвига. Или в перерывах между подвигами. Тот, кому завтра умирать, должен жить хорошо».

Под каждым словом мог бы подписаться Ильич, умевший по-настоящему ценить жизнь.

В британской столице он сразу же пытается участвовать в политическом движении, посещая митинги и демонстрации. Уже через несколько месяцев Ильич пробует организовать международный союз студентов. Это событие было сразу удостоено внимания полиции, которая заинтересовалась молодым иностранцем. Почувствовав неладное, он быстро исчез из ее поля зрения, однако в скором времени начал с нуля создавать ревмол Венесуэлы, который должен был иметь свои ячейки во всех странах Восточного блока. Куратором Ильича тогда стал полевой командир и революционер-боевик Хуан де Диос Монкада Видал, человек скрытный и не любящий шума.

Впрочем, из этого ничего получиться не могло: неожиданно в Лондон прилетел отец. Рамирес Навас отвез старшего и среднего сыновей в Париж, чтобы подготовить к поступлению в знаменитую Сорбонну… Все бы так и шло, если бы Ильич вдруг не заявил, что хочет ехать в Советский Союз. Сказать, что все были потрясены, — это ничего не сказать: Ильичу уже выписали стипендию в самом престижном учебном заведении мира — в Сорбонне, и тут он очертя голову едет на родину Великой Октябрьской социалистической революции.

Решение о создании в СССР интернационального Университета дружбы народов было требованием времени. Необходимо было оказать помощь странам, получившим свободу от колониальной зависимости в период 1950–1960-х годов. Одной из задач УДН стала подготовка высококвалифицированных кадров для стран Азии, Африки и Латинской Америки, воспитанных в идеалах интернационализма. Но не все измеряется политикой — все-таки основной целью университета было предоставить возможность получить высшее образование молодежи из малообеспеченных семей.

Прием студентов осуществлялся через общественные организации и правительственные учреждения, в последующем — через посольства и консульства СССР. И снова над нашей историей нависает зловещая тень КГБ; в разных иностранных биографиях Ильича указано, что его поступление в УДН выхлопотал сотрудник КГБ при советском посольстве в Лондоне. Якобы этот секретный сотрудник помог получить визу и достать билет в Советский Союз, несмотря на то что у юного венесуэльца не было даже гранта на обучение. Этим еще объясняется и вольготная, непринужденная жизнь студента в столице красной России.

На самом же деле в 1968 году 18-летний Ильич получил грант на обучение от Общества советско-венесуэльской дружбы, а деньги за билет он заплатил сам, выбрав для путешествия британские авиалинии. Наконец, сам он во время допроса рассмеялся следователю в лицо, когда тот с упорством пытался вменить ему вербовку КГБ в лондонском посольстве.

— Мне было всего 18 лет, — смеется Ильич. — Все было гораздо проще.

Многие молодые люди, среди которых были Ильич и Ленин, мечтали поехать в Москву, чтобы своими глазами увидеть могущественную империю Советов. Ильич вспоминает:

— Я прибыл в Москву в 1968 году, за несколько дней до своего дня рождения 12 октября. Мне вот-вот должно было исполниться 19 лет. Я поступил в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. То была пора революционного брожения: движения в поддержку Че Гевары, Мао, Вьетнама, антиколониальные, антисионистские и антиимпериалистические выступления, суровые кризисы биполярного равновесия, от которых выигрывали прежде всего простые люди, а также вспышки подрывной деятельности в странах «реального» социализма.

Я приехал в Москву молодым коммунистом и коммунистом же покинул ее 20 июля 1970 года. За это время я стал яснее понимать те внутренние противоречия, которые 20 годами позже привели к краху СССР и развалу социалистического лагеря — посмертному торжеству Лаврентия Берии…

О Михаиле Горбачеве справедливо говорят, что он отец гласности и перестройки. Обе эти меры были необходимы, чтобы довести до логического завершения культурное преобразование одряхлевшего «реального социализма». Однако при этом, к сожалению, забывают о том, что Горбачев был первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС, то есть возглавлял русскую колониализацию Северного Кавказа. На этот пост его выдвинул Юрий Андропов, вернейший последователь Берии, не извращенец-психопат, а убежденный антикоммунист. Тот самый Андропов, который в 1956 году яростно воспротивился захвату власти в Венгрии Яношем Кадаром и его товарищами, истинными коммунистами, героями Сопротивления первому в истории фашистскому режиму.

Юрий Андропов регулярно ездил охотиться под Ессентуки. Останавливался он у отца Наташи Наймуншиной, актрисы, владеющей многими иностранными языками, моего хорошего друга. Наташа родилась в Берлине во время Великой Отечественной войны. Ее родители были заброшены в Германию в качестве разведчиков. Отец, Герой Советского Союза, всю войну прослужил офицером генштаба Третьего рейха. Летом 1969 года Наташа пригласила меня на каникулы в горы, на дачу, куда наезжали сливки советской партноменклатуры. Там я познакомился с Соней, своей первой большой любовью…

Из доверительных бесед я мало-помалу уяснил, что кризис системы неминуем. На то были экономические причины (провидческий доклад Аганбегяна), идеологические (я штудировал ленинские секретные архивы в Библиотеке имени Ленина), политические (доклады ЦК относительно партий стран — участниц Варшавского договора), военные (полная неразбериха в отделе ВВС, ведавшем разработкой реактивных двигателей) и стратегические (взрывоопасная ситуация на Уссурийском «фронте», отчуждение армий, размещенных на территории братских республик)…

Все это должно было как-то укладываться в голове деятельного подростка, который в полной мере наслаждался dolce vita под «Подмосковные вечера», но параллельно должен был выполнять «спецзадание» венесуэльской герильи.

— КГБ и ГРУ вовсю шерстили элиту молодежи, отбирая тех, кому предстояло стать либо лучшими, либо худшими гражданами своих стран, кто негласно способствовал победе дела Берии. Эта победа обернулась катастрофой не только для народов Советского Союза, ибо лишила их общего социалистического имущества, но и для остального человечества — оно было брошено на произвол хищной гегемонии янки. Мир впервые обрел выраженную однополярность, — пишет Ильич.

Итак, приступив к изучению марксистской теории по-советски, Ильич не упускал возможности влиться в богемную жизнь. Он был не стеснен в средствах и мог их спокойно тратить в валютных магазинах, доступных далеко не всем советским гражданам. Конечно, такой студент имел большую популярность как в студенческой среде, так и среди молодых советских литераторов и поэтов.

Эдуард Лимонов, в то время женатый на столичной светской львице Елене Щаповой, познакомился с элегантным Ильичем Рамиресом Санчесом на приеме у венесуэльского посла.

«На протяжении нескольких лет, вплоть до 1974 года, посол г-н Бурелли был нашим другом, и мы посещали приемы в посольстве очень часто. Было весело, все долго танцевали и много пили. Напивались, бывало, до такого состояния, что падали под ноги охраннику посольства. Бурелли было примерно под шестьдесят лет: седовласый, матерый волк, которому на родине подрезали кусочек языка. Он говорил неразборчиво, но при этом любил роскошь и торжества. В посольстве, которое тогда находилось на Нежданова, был вырыт огромный нижний этаж, где могла уместиться сцена для рок-концерта. Всюду были огромные розы. Ох…еть от богатства просто, Игорь.

В тот вечер на приеме было несколько венесуэльских студентов. Был либо конец лета, либо начало осени. С двумя студентами мы так долго спорили о революции, о Западе и России, что пошли по Москве, продолжая спор, и бродили чуть ли не до утра. Один из студентов, с широким лицом, в очках, доказывал нам с жаром, что СССР — самая лучшая страна в мире, а мы с Еленой с не меньшим жаром жаловались на притеснения в искусстве и отсутствие личных свобод. Я очень хорошо запомнил эту ночь, потому что то было одно из немногих моих столкновений с молодыми людьми из другого мира. Меня удивило, что можно так смотреть на казавшуюся нам скучной нашу страну».

Лимонов вспоминает, что через много лет, уже во Франции, он увидел в газетах фотографию студента-венесуэльца, всю ночь спорившего с ним в Москве. Оказалось, это тот самый известный «террорист» Ильич Рамирес Санчес. Характерное широкое, немного индейское лицо, очки необычной формы в роговой оправе — «ошибки быть не может».

В то же время в Москве произошло важное событие: Ильич встретил самую большую любовь в своей жизни, которую звали София Ориола. Кубинская красотка не только вскружила голову, но и забрала его сердце. Сам сердцеед и венесуэльский плейбой, он признал, что в отношениях с Софией занимал подчиненное положение. О, это дорогого стоит, такое признание!

Кстати, именно разведенная София приучила Ильича к сигарам, его неизменному атрибуту (упаковку итальянских сигар я отправлял ему даже в тюрьму).

Как и все волшебное, это волшебство закончилось — возлюбленная улетела в Гавану, где в 1970 году родила Ильичу дочь. С отцовством все не заладилось, Ильич писал возлюбленной с просьбой хотя бы сообщить имя дочери, но все безуспешно — Соня Марина оставалась безучастна к призывам Ильича. Лично я так и не смог найти ее след. Но вот для него эта любовь стала одним из самых ярких событий в жизни.

Тем не менее молодой Ильич не терял зря времени в Москве: он изучал диалектику Маркса и Троцкого, много путешествовал по России, где приобщался к русской культуре и соцреализму. Позднее Ильич пришел к выводу, что советская действительность не совсем совпадает с его романтическим представлением о родине победившего социализма. В то же время он стал отдаляться и от компартии Венесуэлы. На поступающие предложения возглавить то или иное отделение партии в Восточном блоке Ильич отвечал уклончивым отказом. Такая ситуация не могла нравиться партийным руководителям и, по всей видимости, вызывала раздражение. Кроме того, до них дошли слухи и о его симпатиях к вооруженной фракции, которая выступала оппозицией руководству компартии.

Симпатии Ильича были на стороне чегевариста Дугласа Игнасио Браво Мора. Команданте Браво был старше его почти на 17 лет — он родился 11 марта 1932 года в Кабуре, штат Фалькон. В 1946 году вступил в Коммунистическую партию Венесуэлы, но в 1965 году был исключен за фракционную деятельность — Браво придерживался радикальной антиимпериалистической позиции и критиковал с этой точки зрения СССР. Год спустя организовал Партию венесуэльской революции и ее вооруженное крыло — Вооруженные силы национального освобождения, — действовавшее совместно с Левым революционным движением.

Любопытный факт: в свои партизанские отряды Дуглас Браво рекрутировал офицеров вооруженных сил Венесуэлы, среди которых был Уго Чавес, будущий президент страны, с которым Браво впервые встретился в 1980 году. Так вот в 1970-м Ильич Рамирес Санчес был полностью на стороне команданте, что в конце концов привело к тому, что его вышвырнули из рядов Союза коммунистической молодежи.

Я не думаю, что Ильич сильно расстроился, — всю жизнь он пытался повысить планку латиноамериканского революционера, не хотел прятаться в джунглях и считал себя интернационалистом, чьи возможности гораздо шире, чем у рядового бойца герильи. И в итоге оказался прав.

А пока он ходил на демонстрации арабских студентов, играл на балалайке в русском национальном костюме, пил и буянил. Пишу и думаю: точно ли все это об Ильиче или это биография поэта-скандалиста Сергея Есенина? Ну такой уж был Ильич. Но сколько веревочке не виться… И его вместе с Лениным отчислили из Университета дружбы народов с формулировкой «за нарушения дисциплины». Сам факт отчисления породил массу слухов о том, что оно было заранее спланировано КГБ для прикрытия Ильича уже как оперативного агента. Отчасти это могло быть похоже на правду: в УДН ковались кадры для народно-освободительных движений. Однако Советский Союз был догматичен и не сильно жаловал геваристские вольности. Ильич, который не скрывал своих симпатий к левым вооруженным движениям (отсылаем к Дугласу Браво), был не самой лучшей кандидатурой для работы на Советы. И наконец, ни ЦРУ, ни «Моссад», ни ДСТ не предоставили ни одного документа, подтверждающего вербовку, о которой так много кричали купленные западные СМИ.

Ильич говорил, что сумей тогда КГБ привлечь его к сотрудничеству, он, возможно, никогда не стал бы участником палестинского сопротивления. Пути Господни неисповедимы… В июле 1970 года официальный представитель Народного фронта освобождения Палестины убедил его встретиться с одним из проректоров УДН. Этот достойный человек дружески поинтересовался, почему Ильич с братом Лениным и еще 15 студентами-венесуэльцами хочет покинуть СССР, и пообещал, что никаких проблем с продлением их пребывания в стране больше не будет. «Уши вездесущего КГБ торчали отовсюду!»

— Я ответил, что мне как настоящему коммунисту пора переходить от теории к практике. Тогда проректор поинтересовался моим возрастом — «20 лет» — и закончил беседу следующей фразой: «Адрес университета вам хорошо известен. У нас можно учиться до 35 лет, так что вам достаточно будет просто написать ректору — и вы немедленно получите визу и билет, где бы вы ни находились!» Вот так — за пять минут, со старомодной вежливостью, коротко и ясно, без малейшей угрозы было сказано абсолютно все. Снимаю шляпу перед КГБ!

В Москве, кстати, меня искушал не только Комитет. Один мой знакомый — человек солидного возраста, оканчивавший в Москве аспирантуру, — вознамерился ввести меня в «золотую» мафию. Он, разумеется, никому не доверял, но хотел, чтобы я находился в контакте с одним старым евреем (тот был видной фигурой в московском воровском мире). В то время золото в слитках на черном рынке Москвы стоило в рублевом эквиваленте в 12 раз дороже, чем в Женеве (естественно, в долларах!), а в Ташкенте эта цена удваивалась! Никакого политического продолжения история эта для меня не имела, но тогда же я узнал — совершенно случайно! — что большинство членов «золотой» сети были настроены просионистски.

Я упомянул эти эпизоды моей московской жизни, желая четко дать всем понять, что уже в молодости мы высоко ценили свою независимость и твердо ее отстаивали. В дальнейшем я всегда придерживался той же позиции, и ни ГРУ, ни КГБ никогда не чинили мне препятствий, я же, со своей стороны, всегда старался избегать любых конфликтов с этими организациями. Многие в КГБ не слишком мне доверяли, но встречались и такие, кто был настроен откровенно «прокарлосовски», — и в частных разговорах они этого не скрывали. Так же обстояло дело и в подчинявшихся КГБ пограничных войсках: офицеры не раз проявляли «интернациональную» солидарность.

В начале я привел вам как минимум три журналистские утки, вопиющие о кровавом чекистском следе в биографии самого опасного человека. И, пожалуй, следует дать отповедь другой категории сплетен, в которых утверждается, что «флаг Ильича не имел советской символики». Еще как имел: Ильич Рамирес Санчес мог не любить советский образ жизни времен Хрущева, но он был убежденным коммунистом и другом Советского Союза вплоть до его распада.

Однажды, уже в тюрьме, он скажет:

— Я не жалею ни о чем из того, что совершил. Но я жалею об эволюции современного мира, о распаде СССР и о том, что нам пока не удалось освободить Палестину.

А в письме мне он напишет: «Да здравствует Ленин и Сталин, да здравствует советский народ».


Глава 3. Его звали Салем

В 1947 году Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию, в соответствии с которой Палестина разделялась на два государства — арабское и еврейское, занимавшие соответственно 42 и 56 % ее территории. Города Иерусалим и Вифлеем с их святыми местами выделялись в качестве самостоятельной административной единицы с особым международным режимом под управлением ООН через Совет по опеке. Но эта резолюция не была выполнена. Зато уже в следующем году было провозглашено создание еврейского государства Израиль, однако арабское государство создано не было. Все это привело к тому, что в 1948 году началась война между арабским миром, который представляли Египет, Сирия, Иордания, Ирак и Ливан, и Израилем, поддержку которому оказывали США и Западная Европа.

Итог оказался плачевным: вследствие военных действий большая часть территории, предназначенной для арабского государства, была захвачена Израилем, включая часть Иерусалима. В результате израильской агрессии в июне 1967 года Израилем были оккупированы Западный берег реки Иордан, сектор Газа, а также Синайский полуостров и сирийские Голанские высоты.

Сионистское (ультранационалистическое) руководство Израиля тут же заявило об исторической принадлежности «Великому Израилю» палестинских земель и начало проводить линию на «освоение» Западного берега реки Иордан и сектора Газа путем создания там военизированных израильских поселений. А аннексированный город Иерусалим был объявлен «вечной и неделимой столицей Израиля».

Являясь по сути нацистской, идеология сионизма провозгласила своим принципом непризнание существования палестинского народа как такового, а Израиль другой рукой начал политику геноцида.

По всему миру эта политика вызвала протесты в левых кругах и в студенческой среде, которые подняли палестинский вопрос на свои знамена. Конечно, Ильич не мог не стать горячим сторонником идей арабского социалистического возрождения. Будучи в Москве, он пытался разузнать о происходящем от учащихся палестинцев, которые твердили: «Вади Хаддад, Вади Хаддад». Позднее Ильич назовет его своим учителем и пастырем палестинского народа.

По происхождению Хаддад принадлежал к мелкобуржуазной семье: его отец — арабист и ученый, мать занималась воспитанием детей. После того как его дом был разрушен израильскими военными, он с семьей перебрался в Бейрут, где поступил в медицинский университет. Энергичный молодой человек сразу начал вести агитацию среди беженцев студентов, и вскоре к его кружку единомышленников присоединился Джордж Хабаш.

Хабаш, как и Хаддад, был эмигрантом. В 1948 году в ходе арабо-израильской войны он покинул родной город Лидда, оказавшийся под контролем израильской армии. После того как арабы, воодушевленные атакой Арабского легиона уже после капитуляции города, открыли огонь по израильским солдатам, застрелив несколько человек, командование Хаганы восприняло это как бунт, и солдаты получили приказ стрелять по любой движущейся мишени. В результате погибло 250 арабских жителей. С такими впечатлениями молодой человек приехал в Бейрут, где вместе с Хаддадом они открыли бесплатную клинику для палестинских беженцев.

Поражение объединенных арабских сил в Шестидневной войне привело их к логической мысли о том, что пора действовать, не дожидаясь военного поражения Израиля. Логическим продолжением этой мысли стал Народный фронт освобождения Палестины — организации, снискавшей славу у революционеров-интернационалистов по всему миру. Имея ярко-красную окраску и придерживаясь марксистской идеологии, НФОП стал быстро завоевывать популярность среди палестинцев и получал сочувствие у других арабов, которые в своем большинстве исповедовали социалистические взгляды. То была эпоха Гамаля Абделя Насера, который объявил всему арабскому миру новую идею: объединение арабов под национальными флагами социализма.

Молодой и дерзкий НФОП сразу заявил, что будет бороться с сионистами с оружием в руках, и отвергал так называемое мирное урегулирование на Ближнем Востоке, по которому все должно было достаться Израилю. В этом смысле отцом современной формы международной борьбы с полным правом можно назвать Вади Хаддада, основателя Народного фронта. Старая тактика нападений федаинов на военные объекты больше не работала, и единственным способом привлечь внимание к палестинской борьбе был перенос борьбы за пределы Палестины. Первой такой акцией стал захват самолета израильской авиакомпании «Эль-Аль», следовавшего из Рима в Тель-Авив.

В июле 1968 года двое бойцов НФОП посадили «Боинг-707» в Алжире и потребовали освободить 16 товарищей, находящихся в заключении в израильских тюрьмах. Акция, получившая название «Палестинское освобождение 007», стала первой ласточкой партизанской войны нового типа, лучшим солдатом которой станет Ильич Рамирес Санчес. С этого момента западная пресса стала все чаще замечать проблемы палестинцев, а Организация освобождения Палестины, в состав которой входил и НФОП, провозгласила вооруженную борьбу единственным способом одержать победу над Израилем и США.

Нужно отметить, что борьба за освобождение Палестины не была для Вади Хаддада конечным пунктом назначения. Он говорил, что после того как Палестина будет освобождена, наступит очередь реакционных арабских режимов, а потом революция распространится на весь земной шар. Под этими тезисами мог подписаться любой марксист: группа Баадера — Майнхоф, «Красные бригады» Италии, Красная армия Японии и многие другие были желанными гостями в тренировочных лагерях Хаддада.

Восхищенный дерзкими акциями Фронта, Ильич знакомится с его московским представителем Рифатом Абдулой Ауноном, который приглашает юношу посетить тренировочный лагерь и лично встретиться с командирами палестинского движения. В интервью одной из арабских газет Ильич заявляет:

— Идея посетить тренировочный лагерь пришлась мне по душе, и я думал, как можно это осуществить, не прерывая своего обучения в Москве. И вот на помощь пришел случай — нас с братом исключили из университета. Что касается приобретенного опыта, впоследствии я хотел его применить в рядах латиноамериканской герильи.

Ильич был не единственный, кто получил приглашение от НФОП, однако отправиться на Ближний Восток пришлось ему одному. Из всех латиноамериканцев он обладал большим опытом, неплохо владел различными языками и сразу поладил с палестинцами. Я же все-таки усматриваю здесь еще и чувство конкуренции. Хотя Ильич уже успел познакомиться с жизнью в подполье на родине, все-таки он был 20-летним юношей — гордым, тщеславным, верящим в свою звезду.

— Когда я приехал в Москву в начале октября 1968 года, прямо перед моим днем рождения, — рассказал мне Ильич, — там были разные люди и был один парень из Палестины. Палестинец, христианин из Иерусалима, или аль-Кудс по-арабски, начал говорить со мной о палестинском деле, конечно, хотя я уже кое-что об этом знал. Но было много вещей, о которых я услышал впервые: о НФОП и об их угонах — это была довольно интересная вещь, знаете? Исторически первый захват самолета вообще был совершен Венесуэльской молодежной коммунистической лигой в 1959 году — это был пропагандистский захват, и парни провели 20 лет в тюрьме Кюрасао, после чего голландские власти вернули их в Венесуэлу.

— Как получилось, что ты принял решение ехать один в Иорданию?

— Через несколько месяцев после того, как я прибыл туда, мы разговаривали по-английски на наших встречах. Как его зовут? Я забыл его имя, хороший человек, порядочный парень, он дал мне всякие программы НФОП на английском языке, они были очень интересные, и он попросил меня перевести программу НФОП на испанский язык, и я это сделал. Требовалось несколько месяцев, но я сделал это, и мне это показалось очень-очень интересным. И затем в следующем году они нас пригласили, они приглашали иностранцев тренироваться вместе с НФОП летом — летняя поездка… Это был пропагандистский вопрос. Мы решили, знаете, что ситуация в Москве для нас была не очень легкой, и мы решили отправиться туда тренироваться. Были со мной 16 товарищей из Венесуэльской молодежной коммунистической лиги, но мы были за НФОП и дело Палестины. И вот у нас была проблема, потому что, когда мы доберемся до Иордании, что мы будем делать в Иордании? У нас было мало денег, кроме того, большинство планировало продолжить учебу в Москве. Поэтому мы решили, что я поеду первым, поговорю с людьми там и мы будем организовывать, чтобы наши товарищи присоединились к нам из Москвы, включая моего брата Ленина.

В это время сам Хаддад по воле Аллаха остался жив, после того как шесть многотонных «катюш» на бешеной скорости врезались в его дом в Бейруте, где он беседовал с красоткой Лейлой Халед. Халед была воплощением того романтичного образа девушки-революционера: молодость, храбрость и красота. Если кого-то и называть «арабским Че Геварой», так это ее — сногсшибательную палестинку из НФОП. В тот злополучный день — 11 июля 1970 года — она приехала к Вади Хаддаду рассказать подробности дерзкого угона лайнера авиакомпании TWA. Ровно через 20 секунд после атаки «катюш» в дом ввинтились шесть ракет, выпущенных из окон напротив. Красотка Халед и Вади Хаддад отделались царапинами и легким испугом. Хуже дела обстояли с его женой и ребенком, которые получили серьезные ранения.

Согласно версии, изложенной Джоном Фоллейном, хорошо выспавшийся в ночном рейсе Москва — Бейрут Ильич появился в офисе НФОП, где познакомился с палестинцем Бассамом Абу Шарифом, невысоким человеком со шрамами на лице. Он был официальным представителем Национального фронта и пресс-секретарем движения, отвечающим за контакты с внешним миром. Абу Шариф знал Джорджа Хабаша еще со времени обучения обоих в Американском институте Бейрута. В то время именно страшноватый араб Абу Шариф был главным по набору рекрутов-интернационалистов — будущего костяка арабской революционной армии. Во всяком случае, он утверждал, что через него проходили такие знаменитости, как Карлос, тележурналистка Ульрика Майнхоф и Андреас Баадер из германской Фракции Красной армии.

Когда я рассказал эту историю Ильичу, он сразу посоветовал забыть о ней, потому что Бассам Абу Шариф — раскрытый агент «Моссад», который действовал внутри палестинского движения многие годы. Сегодня он живет в Израиле и раздает интервью, рассказывая небылицы про Карлоса и НФОП. Ильич говорит, что хотел казнить его, но Арафат просил этого не делать. Про казни он говорит спокойно.

Проблема в том, что большинство существующих на Западе биографий Карлоса основываются именно на сведениях, предоставленных Абу Шарифом. Например, до сих пор считается, что Ильич получил имя Карлос в 1970 году от своего вербовщика («Карлос — это испанская версия арабского имени Халиль», — утверждал Абу Шариф). На деле же имя Карлос появилось гораздо позднее, когда был найден один из паспортов Ильича на имя Карлоса Мартинеса Торреса. Именно газетчики стали пиарщиками имени Карлос. Когда же Ильич только присоединился к палестинскому сопротивлению, он взял себе арабское имя Салем Мухаммад, что отразилось в официальных документах.

— Бассам Абу Шариф не имеет никакого отношения к происхождению имени Карлос, — с возмущением сказал Ильич мне по телефону. — С октября 1970 года мое имя было Салем Мухаммад. То имя указано на удостоверении личности и в других документах, выданных мне палестинцами. Имя Карлос появилось совершенно случайно. Был человек по имени Карлос Мартинес Торрес, которому мой отец помогал в политических делах. Однажды он отправился в Бейрут для участия в конгрессе и там продал мне несколько паспортов, в том числе один польский, если я правильно помню. В 1974 году по этому паспорту я путешествовал в Венесуэлу, а потом с удивлением прочел, что в газетах меня назвали Карлос Андрес Мартинес Торрес. Так и началась история Карлоса.

В тренировочном лагере в Иордании картина поразила его: везде сновали иностранцы — европейские леваки, испаноязычная герилья, кубинцы и румыны, бойцы Японской Красной армии и мексиканские ардити. Только что приехавшего Карлоса тут же записали в русские.

— Советы, Советы, — игриво шушукались у него за спиной революционные девицы.

— Человек Ленина, — говорили на ломаном арабском и тыкали пальцем мучачос.

— Человек Ленина, вы почти угадали, — улыбаясь, отвечал Ильич-Карлос, — но мой красный паспорт Венесуэлы, а не СССР, хотя от этого он не становится менее красным.

Известно, что Карлос проходил обучение в Джераше — городе, находящемся в 48 километрах от Аммана к северу. В Античности Джераш (Гераса) был развитым и оживленным торговым поселением, частью так называемого Декаполиса. Здесь родился знаменитый философ Никомах Герасский, а задолго до этого Иисус Христос изгонял здесь бесов, после чего вселил их в свиней. Уже с 1970 года этот город стал снова популярен, но уже по другой причине: тысячи революционных добровольцев следовали сюда, чтобы обучиться технике диверсий и саботажа.

В группе, в которую был определен Карлос, помимо него числилось еще 90 человек самых разных национальностей. Тут Ильич раскрыл свои таланты на полную катушку: он с головой погрузился в политические лекции и военное дело, не пропускал ни одного семинара и занятия по боевой подготовке. Как и в любом армейском обществе, там царила своя атмосфера с шутками, приколами и другими атрибутами солдатского быта. Например, добровольцу предлагалось встать в метре от взрыва пластиковой взрывчатки. Карлос не раз проходил это испытание. Дисциплинированность, упорство и энтузиазм выделили его из общей массы рекрутов. Однако все происходящее там не сильно впечатлило молодого революционера. Карлос разочарованно говорил, что все это было больше похоже на показуху, чем на реальную подготовку к партизанским акциям. Раздражения добавляли и европейские леваки, которые мало того, что были бог весть в какой физической форме, так и выглядели законченными инфантилами, как главный герой романа «Над пропастью во ржи».

— Там был беспорядок из-за последствий всей войны, — рассказал мне он. — Там было много организаций, которые не знали, как справляться, они даже думали, что я был русским, потому что я выгляжу европейцем и потому что у меня был красный паспорт, но это был венесуэльский, вы знаете? В любом случае, я пошел в этот тренировочный лагерь для иностранцев. Там была молодежь, которая была в отпуске. Большинство из них были хорошими людьми, удивительными людьми, пропалестинцами и все такое. Некоторые из иностранных девушек загорали с обнаженной грудью — это было совершенно безумно! Было не много военных вещей. Я был единственным, кто даже имел опыт в этом вопросе, и я был, может быть, и самым молодым, но они даже понятия не имели о взрывчатых веществах. Я стрелял лучше, чем сами палестинцы, — они были удивлены, что я очень хорошо стрелял из винтовок и пистолетов. Они были удивлены, знаете? Двадцатилетний венесуэлец, который хорошо стреляет, а затем я еще знал о взрывчатых веществах лучше инструктора, который у них был в тренировочном лагере.

В последний день курса, когда новобранцы готовились отбыть в Амман, инструкторы объявили учебную тревогу. Вот представьте: вовсю стучат пулеметы, лязгают затворы АК, крики, шум, воинственный вой, взрывы — Карлос лежал на походной кровати и неспешно покуривал сигару. Увидев эту картину, взбешенный инструктор взревел:

— На нас совершено нападение! Чего вы тут валяетесь? Не говорите, что не слышали стрельбу!

— Простите, но если бы это было нападение, то я бы лежал мертвый, а мою сигару докуривал бы кто-то другой, — устало махнул рукой Карлос.

Но поглядеть в лицо войне ему предстояло довольно скоро. В одно солнечное утро израильская авиация атаковала тренировочный лагерь палестинцев. В результате варварского налета погиб личный телохранитель Ясира Арафата и еще один представитель палестинского движения ФАТХ. После этого события Карлосу удалось встретиться с Абу Семиром, куратором иорданского сектора, который дал ему путевку в лагерь, где готовили палестинский спецназ. И снова Карлос становится отличником среди подготовленных бойцов — он лучший в деле минирования, стрельбы и тактики. Выходным экзаменом стала война, которую он так долго ждал.

Что представляло собой палестинское сообщество в Иордании? Фактически это было государство в государстве. Палестинские федаины, одних военных группировок которых насчитывалось свыше полусотни, сделали Западный берег реки Иордан своим плацдармом для ведения партизанской войны с Израилем. Конечно, это все не могло нравиться королю Хусейну, но Арафат не хотел и слушать об этом, напоминая ему про арабскую солидарность и… почти миллион беженцев, которых он может вооружить в случае сопротивления монарха.

Но ладно с базами — отныне аэропорт под Амманом стал аэродромом НФОП, куда сажали угнанные самолеты. И если раньше такие акции проходили нечасто, то со временем Вади Хаддад поставил их на поток. А 6 сентября 1970 года состоялась самая массовая акция — противовоздушные силы Хаддада попытались угнать сразу четыре самолета, следовавшие в Нью-Йорк.

Лейла Халед — визитная карточка палестинского сопротивления — взяла основную задачу на себя. Халед, конечно, уже была во всех сводках Интерпола — как угонщик самолета авиакомпании TWA. Чтобы просочиться на рейс Тель-Авив — Нью-Йорк, ей предстояло очень сильно постараться со своей внешностью. И у нее получилось: никто не узнал в веселой мексиканке в сомбреро легендарную палестинскую угонщицу. Для этого накануне она перенесла пластическую операцию, чтобы изменить свою внешность. И все же израильский офицер обратил внимание на парочку (Халед была со своим напарником — тоже переодетым в мексиканца Патриком Аргуэлло). Она вспоминала:

— Полицейские тщательно обыскали наши сумки, но ничего не нашли, потому что гранаты лежали у меня в карманах.

Когда самолет пролетал над Великобританией, палестинские Бонни и Клайд достали пистолеты и последовали в кабину пилота. Пока происходила заминка у закрытой кабины, один из пилотов успел резко вывернуть руль, в результате чего диверсанты упали в проход. Патрику все же удалось освободить руку и бросить гранату, которая, к счастью, не взорвалась. Этот маневр стоил ему пули из пистолета израильского офицера. Аргуэлло был убит.

Халед пыталась достать еще несколько гранат, спрятанных под кофточку, но была сбита с ног пассажирами и подверглась избиению. Не лучший прием ей оказали и в Хитроу, где она стала поводом для разбирательств израильских агентов «Моссад» и британской полиции, которая с криками и почти боем вырвала красотку у израильтян. Шерше ля фам! Ищите женщину!

Аргуэлло же стал первым шахидом-иностранцем, погибшим за дело освобождения Палестины.

Другая попытка угона тоже не увенчалась успехом — «Боинг-747» оказался гигантским для того, чтобы приземлиться на небольшом аэродроме в иорданской пустыне. Вместо этого его посадили в Каире, вышвырнули пассажиров и тут же взорвали.

Но Аллах знает, как лучше: два других самолета — один злополучной авиакомпании TWA, второй швейцарский — посадили в пустыне к югу от Аммана в аэропорту Доусана, ранее используемом королевскими ВВС. Остроумные палестинцы даже изменили его название — отныне он назывался аэропорт Революции. И не говорите мне, что у палестинской Революции не было поэтов.

— Примите наши искренние извинения за причиненные неудобства, — усмехаясь, сказал офицер НФОП. — Мы были вынуждены посадить этот самолет в иорданской пустыне, и этот инцидент будет исчерпан, если швейцарские и западногерманские власти освободят наших товарищей, находящихся в плену. А теперь немного общих сведений: Иордания — это страна на Ближнем Востоке, расположенная между Сирией и Израилем. Здесь вы будете в полной безопасности.

Закончив свой спич, старший офицер НФОП дал распоряжение предоставить пищу и питье пассажирам. Тогда он еще не знал, что Израиль уже привел свою армию в боевую готовность, а президент Никсон дал приказ Шестому флоту ВМС США уничтожить все базы палестинцев на Западном берегу реки Иордан. Понимающий последствия этого шага министр обороны США господин Лэйрд отменил решение президента, сославшись на то, что якобы «погода препятствует успешной операции». Конечно, дело было не в погоде, а в реакции арабского мира на вероломное нападение США, грозившее волной террора на территории Соединенных Штатов.

Неожиданно к этим двум лайнерам добавился третий — самолет авиакомпании ВОАС, летевший из Индии в Лондон. Эта акция не была санкционирована Вади Хаддадом, а совершена на полном энтузиазме по уши влюбленным поклонником Лейлы Халед. Таким образом он надеялся освободить кумира из тюрьмы. В результате все самолеты были взорваны, а почти четыре сотни пассажиров получили особую отметку в паспорт. Все они прошли таможню и паспортный контроль плато Революции. Вскоре пассажиров отправили по домам, получив за них Халед и других осужденных бойцов сопротивления. На пресс-конференции Лейла, улыбаясь, заявила, что угон самолетов является нормальной практикой партизанской войны.

Что же в это время делал Карлос? Был в ярости, поскольку, несмотря на очевидные успехи в обучении, он не принимал участия в настоящей игре. Наоборот, туда послали менее подготовленных бойцов, пока Ильич сторожил никому не нужный склад с амуницией и расходными материалами. События в иорданской пустыне стали последней каплей, переполнившей чашу терпения и короля Хусейна, который принял решение раз и навсегда покончить с дурной репутацией государства в государстве. Понять претензии короля было можно — мало того что НФОП устроил свой собственный аэродром на территории Иордании, так он еще изготовлял официальные печати Королевства Иордания, самовольно давал визы, регулировал движение на основных транспортных артериях и от лица правительства вел переговоры с иностранными государствами. Кроме того, у короля был повод для недовольства после покушения представителей конкурирующей с НФОП организации — Демократического фронта освобождения Палестины.

16 сентября король Хусейн объявил в стране военное положение. В тот же день Арафат стал главнокомандующим Армией освобождения Палестины — военным крылом ООП. В историю эта гражданская война вошла под названием «Черный сентябрь». Палестинцы сразу оказались в ужасающем положении — регулярная армия теснила сопротивление все ближе к границе с Израилем. С первых дней рядовой Карлос оказался на передовой.

Он вспоминал, что эта война была настоящей бойней, а горы покрывались тысячами трупов. В Иорданию вторглась усиленная дивизия сирийской армии, однако она была остановлена иорданскими сухопутными войсками и ВВС и потеряла при этом более 1600 человек убитыми, ранеными и пленными, а также 90 % бронетехники. В горах Аджулана Карлос укрылся в крепости на окраине деревни, которая была построена для защиты от крестоносцев. Теперь ему и его товарищам приходилось защищаться от единоверцев, готовых растоптать редкие ростки палестинского сопротивления. Место было более чем удачное — защитники могли контролировать оттуда почти всю долину реки Иордан.

Время обучения и муштровки не прошло для Карлоса даром: теперь это был не бумажный тигр, а универсальный солдат из мышц и сухожилий. Он не только не реагировал на постоянные обстрелы, но и обладал исключительным хладнокровием. Чтобы понимать, представьте себе непрерывный огонь — это иорданцы стреляют и днем и ночью; Карлос не раз падает от осколков, но тут же поднимается и весь в крови, как дьявол, идет в контратаку; снова падает, поднимается и продолжает наступать. Такие воспоминания оставили участники этих событий. Именно «Черный сентябрь» сделал из Карлоса того, кем он стал. В интервью он заявил:

— Я поддерживал идеи Палестины еще во время своей учебы в СССР, но после этой бойни я стал локомотивом этой борьбы.

На протяжении десятков лет его взгляды не изменились ни на миллиметр. Так же считали и другие пережившие иорданский апокалипсис. Например, глава разведки Арафата Абу Айад признался, что поражение в Иордании вызвало к жизни массовый террор как реакцию.

В результате событий «Черного сентября» погибло, по разным оценкам, от 3000 до 10 000 палестинцев, около 150 000 были изгнаны из Иордании, а Ясир Арафат и НФОП перебазировались в Ливан.

— Это был полный беспорядок, они много чего творили, — вспоминает Карлос, — армия атаковала палестинцев после захвата самолета из-за давления со стороны британцев и американцев. И тогда мы создали организацию «Черный сентябрь». Я был одним из выживших, было убито около 4000 человек, единственным подразделением, которое осталось в живых, было наше подразделение, все подразделения НФОП были уничтожены, истреблены либо оказались в бегах. Так началось по-настоящему сотрудничество с НФОП, потому что не я выбрал НФОП, а меня выбрала историческая ситуация. Я был очень хорошим бойцом, и я нравился всем, они меня уважали, они даже дали мне документы, официальные документы с моим новым именем Салем Мухаммад. Иностранцу, который стал полноправным членом в ноябре 1970 года, мне доверили организовать безопасность первого палестинского конгресса, где решалась судьба сопротивления.

На корабле, где проходил конгресс, Карлос встретил Вади Хаддада, который был в бешенстве от того, что оказался в меньшинстве по вопросу тактики, предполагавшей угоны авиалайнеров.

— Он был очень злым, когда я встретил его, — вспоминает Карлос.

Джордж Хабаш оказался, напротив, в приподнятом настроении.

— Джордж Хабаш, генеральный секретарь Народного фронта, только что вернулся из рабочей поездки в маоистский Китай и Северную Корею. Он пригласил меня к себе и сказал, что дело палестинского освобождения находится в опасности, поэтому надо срочно оставить дела в Иордании и выехать за границу, где меня ждала работа совсем другого рода. Во время нашей беседы Хабаш расспрашивал о семье — родителях и Соне Марине, заботливо интересовался о дочери. Он был очень учтивым. В это время я уже был членом Национального фронта освобождения Палестины и единственным иностранцем, участвовавшим в войне «Черного сентября». Ему было нужно, чтобы я вернулся в Лондон, и я тогда сказал: «Я сделаю это для вас». Поэтому мы так организовали, чтобы я вернулся в Лондон, а затем они связались со мной.

По данным американской разведки, Хабаш встречался не только с представителями Северной Кореи и Китая для получения поддержки, в его миссию входила встреча с японцами из японской Красной армии — будущими активистами НФОП. Поручение Карлосу дел в Европе означало, что доктор Хабаш смещает географию военизированных акций фронта с Ближнего Востока. Поражение в войне «Черного сентября» хорошо показало, что консолидация арабского мира — миф, в который так приятно верить. Пока на Ближнем Востоке правят реакционные режимы, ни о какой реальной поддержке революционно-освободительного палестинского движения не могло быть и речи. Это доктор Хабаш хорошо усвоил.

Выбор пал на Карлоса по самым очевидным причинам: он доказал свое бесстрашие и хладнокровность в сражениях сентября, показал наилучшие результаты в тренировочных лагерях, знал несколько языков, в том числе арабский, и обладал личной преданностью лидерам НФОП. Перед отправкой на западный фронт Карлосу предстояло пройти еще один, заключительный курс под руководством учителя Вади Хаддада. Этот специальный курс подготовки отличался от других тонкой спецификой предстоящей деятельности. Да и Хаддад не был таким легковерным парнем: его одобрение и уважение следовало заслужить. И снова Карлос становится звездой курса, демонстрируя решительность, работу мысли и предрасположенность к выполняемым заданиям. Кроме того, это дало ему не только особые знания, но и возможность навести мосты с нужными людьми, которые помогут ему в начале его тайной войны. Карлос был в восторге от происходящего, тем более его оценил сам Вади Хаддад, который для него был гораздо значимее международного героя Эрнесто Че Гевары.

— Доктор Вади Хаддад (Абу Хани) был настоящим героем, — говорит мне Карлос, — и сделал для палестинского движения больше, чем кто-либо другой. Он был чистым и светлым человеком. Потом о нем скажут много плохого, но это все голоса врагов, предателей и завистников. В делах политики и финансовом обеспечении сопротивления ему не было равных. Во время арабо-израильской войны доктор Хаддад познакомился в Американском университете в Бейруте с Хабашем и Константином Зурайком. Он был очень важной фигурой, он был хорошим организатором и спланировал много международных операций высшего класса. Таким образом, он финансировал арабское национальное движение. Он был настоящим героем палестинского дела. Доктор Хаддад отравлен и убит врагом. Я видел его очень давно. Многие государства, которые хотели убить его, сделали все, чтобы это было похоже на естественную смерть. Вади Хаддад был их врагом, потому что Народный фронт освобождения Палестины сделал многое. Он был похоронен на христианском кладбище, где хоронят англикан, — Вади Хаддад был христианином. Его уважали арабские лидеры, и многие имели общие дела с ним. Я горжусь, что знаком с этими людьми. Абу Хани был человеком чести, который тратил все заработанные деньги на революцию. Его проницательность и искренность привлекали многих — и христиан, и мусульман. Будучи христианином, он хорошо знал Священный Коран. Знал его почти наизусть и часто обращался к нему, всегда читал в месяц Рамадан. Для мусульман он герой, хотя и не единоверец.

В феврале 1971 года, окрыленный своеобразным повышением, Карлос вылетел рейсом из Аммана в Лондон, где впервые за несколько лет смог воссоединиться с семьей. Он вернулся туда, откуда бежал годы назад: вечерние приемы, посольства, лекции по экономике и прочая буржуазная жизнь. Правильным решением Карлоса было записаться на курсы русского языка: если бы не они, то вы бы не держали эту книгу в руках.

Но все это было лишь бутафорским миром: в настоящем мире Карлос подчинялся команданте Мохаммеду Будия, руководителю европейского отделения НФОП. О нем известно не много: участвовал в войне за независимость Алжира, сидел во французской тюрьме и был человеком, лично преданным Хаддаду. Еще один красочный штрих: Будия был довольно популярным драматургом и театральным режиссером, имел свой театр в пригороде Парижа и был своим парнем в кругах столичной французской богемы. Театрал с динамитом!

Итак, в 1971 году под его крыло поступил человек, которому будет суждено сыграть главную роль в этом международном спектакле. Считается, что в это время Карлос был занят составлением «расстрельных списков», куда входили высокопоставленные лица из Саудовской Аравии и других нефтеносных монархий, которые могли при нужных условиях поправить финансовое положение Народного фронта. Отдельной категорией шли враги революции — сионисты, представители враждебной Иордании и местные денежные мешки, связанные с Израилем и США. Сведения о последних не были каким-то секретом — желтая пресса с большим энтузиазмом вываливала на своих страницах сведения о финансовых воротилах и политиках. Другим способом получения информации стали светские рауты, где элегантный венесуэлец мог и умел вскружить голову болтливым светским львицам и расположить к себе лондонских знаменитостей.

Про существование этих списков сообщало французское следствие, однако ни в то время, ни после они не были представлены как доказательства. Сам Карлос как-то с юмором сказал, что никогда не читал этих блокнотов и обязательно поделится впечатлением после того, как прочтет.

В 1971 году его деятельность чуть не попала под удар, когда спецслужбы начали шерстить явки пропалестинских левых активистов, в том числе квартиру, в которой жил Владимир Рамирес Санчес. Потом они нагрянули в квартиру, где проживал и сам Карлос вместе с матерью. Там полицейским не удалось ничего найти, и, выругавшись, они пригрозили, что будут присматривать за ним. Он кивнул головой и продолжил смотреть ТВ.

— Тогда я был ответствен за Англию и Ирландию, — рассказал мне Карлос, — и у нас не было оружия, ничего не было… Так что когда в Лондоне полиция приехала к моему дому и дому моей матери, пытаясь найти оружие, у них ничего не получилось.

— Как адрес вообще оказался у них?

— Все просто. Наши адреса были найдены с почти сотней других адресов у первой секретарши, которая была у Вади Хаддада, — известная в Ираке женщина палестинского происхождения. У нее был христианский отец, мусульманская мать, и оба они были палестинцами. Таким образом, мы на долгое время находились под наблюдением, в конце концов я попытался возобновить контакт в Париже с представителем НФОП в Европе, но оказалось, что он убежал обратно в Сирию. Его больше не было, а вот полиция была везде. И вы знаете, часть истории общеизвестна, и именно здесь я нахожусь после всех этих лет борьбы, и я очень этим горжусь. В идеологическом плане я, как марксист-ленинец, согласен с НФОП и с программой борьбы.

Финансовая помощь от Мохаммада Будия не была достаточной для того, чтобы Карлос мог сохранить привычный образ жизни. Имея склонность к языкам, он начал преподавать испанский в одном из колледжей, где проработал почти год с разной степенью успеха, приударяя за слушательницами. Говорить, что Карлос не мог устроить личную жизнь, как это делают ангажированные журналисты, я не буду. Дело в том, что он был увлечен сразу несколькими женщинами, что затрудняло поддержание постоянных моногамных отношений. Как признавался сам Карлос, он мог быть без ума влюблен сразу в нескольких девушек.

Хотя в этот преподавательский период все-таки можно выделить «одну из» ею была Нидия Тобон — красотка, чья семья, так же, как и семья Карлоса, имела предков-революционеров. У нее было блестящее образование, собственная адвокатская контора и, главное, — марксистские убеждения. Своей деятельностью она заслужила репутацию защитника рабочего класса. Карлос снова был сражен наповал. «Виновницей» знакомства стала его мать Эльба, которая свела их на приеме по случаю празднования Дня открытия Венесуэлы Христофором Колумбом. Нидия сразу почувствовала симпатию к молодому джентльмену, у которого в тот день — 16 октября — был день рождения.

В своей книге «Carlos: terroristao guerrillero» Нидия Тобон пишет:

«Мы вели беседу, не замолкая. Вскоре разговор перешел на удручающее положение народов в Латинской Америке и к Эрнесто Че Геваре. Карлос был возбужден беседой: знаете, он был очень молодым и решительным. Он сказал, что однажды мы вернемся в Америку и покончим с режимом угнетателей».

Карлос в ее глазах был воплощением настоящего герильеро — романтичный латиноамериканец с лихо заломленным черным беретом на манер ее кумира Че.

Но в отличие от прошлой жизни теперь Карлос должен был извлекать из каждого знакомства практическую пользу для революционной борьбы. Что касается Тобон, то вскоре он завербовал ее в Народный фронт.

— Я обещаю тебе жизнь, наполненную приключениями, и героическую смерть, — патетически сказал Карлос. — Свою жизнь я уже давно возложил на алтарь победы, поэтому смерть — это лишь еще один шаг на этом пути.

Нидия шагнула к нему в объятия.

В то время, помимо ведения черных списков, Карлос заведовал организацией сети подпольных квартир, необходимых для партизанской деятельности, — там разрабатывали планы военных акций, хранили оружие и встречали людей, прибывающих в Лондон по заданию НФОП. Именно этот фронт работ он делегировал Нидии Тобон, которая беспрекословно выполняла все его приказы. Кто-то может хмыкнуть, что Карлос использовал женщин в своей борьбе. Но это утверждение людей, далеких от самопожертвования, — женщины были сами рады нести бремя революции и подчиняться революционной дисциплине. Тем более, как покажет дальнейшая история, Карлос никогда не бросал своих женщин в беде.

Он предоставил Нидии незаполненный итальянский паспорт и помог ей вывезти из Лондона сына Альфонсо, имевшего проблемы из-за краж и употребления наркотиков. С этого момента она стала «женой» гражданина Эквадора по фамилии Дэгю-Бювье и арендовала для него квартиру в эмигрантском квартале Лондона. Кто такой был этот загадочный эквадорский господин? Скотленд-Ярд считал Бювье и Карлоса одним человеком и лишь в 1990-е установил, что под видом гражданина Эквадора скрывался ливанский офицер по фамилии Авад. Фуад Авад участвовал в государственном перевороте в Ливане, отличался личным героизмом и обширными связями в палестинском движении.

— Фуад Авад был ливанцем и к тому же маронитским католиком, — пояснил мне Карлос. — Военный командующий Сирийской национальной партии (ССНП и член ее Высшего совета, Авад командовал восставшими 1 января 1962 года солдатами, будучи капитаном кавалерии, «храбрым рыцарем в сияющих доспехах». Он умер от рака в 1998 году. Фуад Авад был одной из шести ключевых фигур нашей Организации революционеров-интернационалистов (ОРИ). Расточительный к своей собственной жизни, он был скуп, когда речь шла о жизнях его товарищей. Его храбрость превосходила нашу вместе взятую, в том числе мою. Слава ему!

По словам Карлоса, ту деятельность, которую он вел в Лондоне как офицер НФОП, нужно рассматривать в контексте войны, полыхавшей в Иордании. Соответственно целями террора были израильтяне и иорданцы. Все убивали друг друга. Не только в Англии, но и во всем мире. Зимой 1972 года члены НФОП угнали авиалайнер «Люфтганзы», в котором летело 172 пассажира, включая Йозефа Кеннеди, принадлежавшего к известному политическому клану. За него и остальных правительство Западной Германии не пожалело $5 миллионов.

Также на авансцену вышла Красная армия Японии, устроив спецоперацию в аэропорту Тель-Авива «Лод». Лютые японцы деловито достали свои чемоданы в зале ожидания, открыли их, вытащили автоматы, гранаты, самурайские мечи и открыли шквальный огонь. В результате этой акции погибло 26 человек, часть из которых по случайности оказались пуэрториканскими священниками. По иронии судьбы один из красноармейцев был убит своим же неаккуратным товарищем. Ясуда погиб, когда у него в руке взорвалась граната. Возможно, это был акт ритуального японского самоубийства. Увидев, что его товарищи мертвы, Окамото вышел из пассажирского терминала и открыл огонь. Когда боеприпасы иссякли, он попытался скрыться, но был арестован полицией.

Продолжая хронику борьбы НФОП того периода, нельзя не упомянуть акцию, осуществленную вооруженной группой «Черный сентябрь». Эта организация была основана мучеником Али Таха, мусульманином из Иерусалима, бывшим агентом по зарубежным операциям Народного фронта. Костяком организации стали 500 свободных офицеров ФАТХ, которые поддерживали мученика Абу Али Айада — оппонента Ясира Арафата и единственного палестинского командующего, убитого иорданской армией. В дальнейшем были созданы три новые одноименные структуры, связанные с ФАТХ. Тогда, 4 сентября 1972 года, члены этой организации ворвались в помещения израильской олимпийской сборной и убили тренера и одного спортсмена. Да, это все происходило во время Олимпийских игр в Мюнхене. Цена вопроса — 200 палестинских товарищей, находящихся в тюрьмах, включая немку Ульрику Майнхоф и Андреаса Баадера. После продолжительных переговоров между палестинцами и западногерманскими властями вроде как удалось договориться о том, что «Черному сентябрю» дадут самолет до Каира, но в аэропорту агенты «Моссад» открыли огонь, что привело к страшному кровопролитию: девять олимпийских атлетов и пять бойцов палестинского сопротивления были убиты. Абу Дауд, один из организаторов и идеологов теракта, позже писал, что во время последней встречи накануне операции вечером 4 сентября 1972 года он сказал восьми своим товарищам:

«Операция, для которой вы были выбраны, является политически важной… надо захватить этих израильтян живыми… Никто не отрицает, что у вас есть право использовать оружие для самозащиты. Тем не менее открывайте огонь, только если вы не можете поступить иначе… Это не ликвидация ваших врагов, это захват их в плен для последующего обмена. Гранаты на потом, и только для того, чтобы впечатлить немецких переговорщиков и защитить себя».

После того как тела боевиков были переданы в Ливию, Каддафи лично возглавил 30-тысячную процессию на их похоронах как «героев палестинского народа» и вручил $5 миллионов палестинскому сопротивлению.

Считается, что за всеми этими акциями стоял Карлос.

Чтобы понять логику этой войны, надо мыслить шире западных ярлыков. Есть замечательное стихотворение, написанное поэтом Махмудом Дервишем, которое хорошо передает гамму чувств, испытываемых бойцами палестинского сопротивления:


Тот, кто сделал меня беженцем, дал мне бомбу.
Я знаю, что я умру.
Я знаю, что веду заранее проигранное сражение, потому что это сражение за будущее.
Я знаю, что Палестина, та, что на карте, бесконечно далеко от меня.
Я знаю, что вы забыли ее название, и вы придумали новое название для нее.
Я знаю все это.
Вот почему я приношу это на ваши улицы, в ваши дома и ваши спальни.
Палестина не страна, джентльмены в судейских мантиях.
Палестина стала телами, которые движутся.
Они движутся по улицам мира, запевая песни смерти.
Потому что новый Христос сошел со своего креста и покинул Палестину.


Глава 4. Выбор цели

Итак, первый шеф Карлоса Будия был, как бы сейчас сказали, «своим парнем в тусовке». Богема, идеалист и любимец женщин, он заработал своими любовными похождениями статус алжирского плейбоя и зловещее прозвище от газетчиков «Синяя Борода». Если герой сказки убивал женщин за излишнее любопытство, то Будия отправлял женщин на гибель за идеалы мировой революции. Женщины-революционерки действительно вовсю пополняли ряды сопротивления.

Например, блондинка Эвелин Барг. Летом 1971 года она отправилась в Иерусалим вместе с двумя красивыми марокканками. В миссию юных особ входило посещение нескольких отелей, где останавливались большие политики и произраильские бизнесмены. Предметы женского обольщения — белье, губная помада, коробки туши — превратились в смертоносные устройства, начиненные взрывчаткой и детонаторами. Нижнее белье для пущего эффекта было пропитано горючей смесью, готовой воспламениться в любой момент. Так, как эта троица, наверное, должна была выглядеть смерть.

К счастью для влиятельных постояльцев гостиниц, девушки были схвачены израильской полицией и после вдумчивого допроса сознались, что ими двигали две великие вещи — мировая революция и любовь к своему мужчине.

Другой валькирией Будия была Тереза Лефевр, французский доктор, сменившая халат врача на униформу солдата НФОП. Новая ячейка общества пыталась взорвать замок Шенау в Австрии, который являлся еврейской перевалочной базой на пути в Израиль. Впрочем, неудачно. Но и не надо сразу думать, что все акции алжирского командира заканчивались ничем. Например, успешной оказалась акция, когда парочка — Тереза и Мохаммед — летом 1972 года взорвала очистительный завод в Триесте. Вовсе не шутки — этот завод перегонял топливо на всю Западную Европу. В результате акции 250 000 тонн нефти было уничтожено. По приблизительным оценкам, ущерб составил $2,5 миллиарда.

Будия планировал создать из всех вооруженных групп в Европе мощную подпольную армию. Он делегировал членов разных группировок в Ливан на обучение и за короткое время сформировал большую террористическую организацию, своего рода центральное управление для всех фракций. Будия использовал специального связного, путешествовавшего между Бейрутом и Парижем, тонкого ливанца с бегающими глазами — Мишеля Мухарбала. Он перебрался в Париж в 1960-х годах, и надо сказать, что освоился неплохо — к началу 1970-х у него была и жена, и любовница. По линии НФОП он занимался финансовыми транзакциями и подделкой паспортов. Во время налета израильского спецназа на штаб-квартиру «Черного сентября» в Бейруте в руки израильтян попало досье Мухарбала с фотографиями и документами.

Тогда, по воспоминаниям старого офицера «Моссад» Виктора Островского, и произошла вербовка Мухарбала:

«Все кипело, для нормального осторожного подхода к цели вербовки времени уже не было. Офицер Моссада Орен Рифф, знавший арабский язык, в июне 1973 года получил поручение провести прямую вербовку Мухарбала, т. е. просто подойти к нему и предложить сделку. (Это — многообещающий метод. Иногда таким путем получаешь агента, а если не получается, то несостоявшегося агента можно так напугать, чтобы он прекратил работать на другую сторону. Или можно заставить замолчать навсегда — как египетского физика Мешада.)

Мухарбал жил в шикарном лондонском отеле. За ним следили полтора дня, затем проверили гостиницу. Рифф должен был подойти к двери его номера, как только Мухарбал вернулся бы с прогулки. Его комнату уже тайно обыскали, она была пуста, оружие тоже отсутствовало. Когда Мухарбал поднимался на лифте, в кабине с ним случайно столкнулся какой-то человек, мгновенно и незаметно для него обыскав Мухарбала в поисках припрятанного оружия. Так как Мухарбал входил в “Черный сентябрь”, его считали опасным. После всех мер предосторожности Рифф подождал, пока Мухарбал вошел в номер, и подошел к его двери.

Когда Мухарбал открыл ему, Рифф проследил, не вытащил ли тот оружие, и быстро зачитал ему его краткое досье как члена “Черного сентября”, чтобы продемонстрировать осведомленность о его деятельности. Затем он сразу взял быка за рога: “Я из израильской разведки. Мы готовы заплатить вам кругленькую сумму и хотим, чтобы вы на нас работали”.

Ливанец расплылся в широкой улыбке и сказал: “Почему же вы так долго ждали?”

Оба мужчины — новоиспеченный агент и его вербовщик — немного побеседовали и договорились продолжить в следующий раз при более благоприятных обстоятельствах. Для Мухарбала деньги были не главным аргументом, хотя и имели большое значение. Главное, чего хотел добиться Мухарбал, — это защититься от спецслужб и от боевиков. По его логике, одна из сторон будет всегда защищать против другой. Конечно, все это извращенная логика предателя. Чтобы продемонстрировать свою полезность, он тут же сообщил Риффу о неизвестных подробностях жизни Будии: адреса его любовниц, рестораны, которые он посещает, и многое другое, что могло помочь захвату или ликвидации команданте. Это было важно, поскольку осторожный Будия имел сеть конспиративных квартир, меняя места ночлега каждый день, чтобы не оказаться в ловушке. Все эти адреса были известны Мухарбалу, смышленому связному, который всегда находился на связи.

Когда Рифф передал эти сведения “Метсада” (разведка), этот отдел взял на себя слежку за Будией во время его перемещений. Скоро им стало известно, что он перевел деньги некоему венесуэльцу Ильичу Рамиресу Санчесу, который, по сведениям Моссада, сотрудничал с группировкой “Черный сентябрь”.

“Метсада” вскоре выяснили, что Будия очень осторожный человек. Первое, на что всегда обращает внимание любая секретная служба, — константа, то есть то, что человек, за которым следят, делает регулярно. Такую работу нельзя делать спустя рукава, по принципу: “Да вот же он: давайте его убьем!” Так дела не делаются. Все должно быть спланировано, чтобы избежать осложнений. Единственной константой Будии было то, что он, где бы ни ездил, всегда пользовался одной машиной — синим “Рено-16”».

Еще было установлено место, которое он посещал чаще всего, — это был неприметный ресторанчик на Рю-де-Фосс-Сен-Бернар. Стали известны и некоторые его привычки: например, перед тем, как сесть в машину, Будия всегда открывал капот, проверяя багажник и глушитель на предмет наличия взрывчатки или мины. Именно поэтому израильские коммандос решили поставить мину-ловушку под сиденье. Единственное, о чем они переживали, — чтобы французские спецслужбы не вышли на их след. Для этого они сделали самодельную мину, начинив ее гайками и саморезами. Под бомбу установили мощную стальную пластину, чтобы взрыв пошел обязательно вверх.

28 июня 1973 года Мохаммад Будия вышел из квартиры, проверил, как обычно, машину, затем открыл дверь и сел. Как только он закрыл дверь, машина взлетела на воздух. Он погиб на месте. Сила взрыва была настолько велика, что болты и гайки, прошив тело Будия насквозь, вышли через крышу машины. Тело офицера НФОП будто окаменело — он продолжал сидеть в машине, его нога так и осталась на улице, а рука на руле. К этому описанию добавить нечего.

Французская полиция, осведомленная о его контактах с силами палестинского сопротивления, сделала вывод, что он погиб по неосторожности, перевозя бомбу собственного производства. Этот вывод очень часто делается полицией, которая либо скрывает, либо не имеет подробностей о том, что произошло на самом деле.

Будия стал последним в расстрельном списке группы карателей под названием «Гнев Господень», которая ликвидировала всех так или иначе причастных к событиям на Мюнхенской Олимпиаде, где случилась бойня с заложниками. После этого премьер-министр Израиля Голда Меир прямо заявила, что будет наносить удары по палестинскому сопротивлению во всех точках, куда сможет дотянуться «Моссад». В этом «Моссад» был не силен. Профессиональные убийцы, палачи и сыщики, моссадовцы славились своими внесудебными расправами. Однако их, в отличие от палестинцев, никто не называл террористами. Вообще, я заметил странную закономерность, что террористами называют только тех, кто не имеет авианосцев, самолетов и тяжелых бомб. Эта операция была войной, закамуфлированной под месть за Мюнхен, и ни один из убитых палестинцев не принимал участия в той операции. Например, убитый «Моссадом» Абдель Ваиль Зуайтер, представитель ООП в Риме, был философом, ученым, говорил на пяти языках и никогда не держал в руках оружия.

— Никто сейчас не говорит о роли «Моссада», а давайте говорить о людях, которых они убили, Игорь, — сказал Карлос. — Во время своих операций «Моссад» ликвидировал бесчисленное количество людей. Недавно я смотрел по телевидению фильм про это дело. Я говорю о работе в Мюнхене: «Моссад» несет ответственность за гибель людей там. О результатах той операции молчат. А ведь правда такова, что лишь один спортсмен был убит человеком из ФАТХ, в то время как остальные были ликвидированы «Моссадом». Во всяком случае, было много манипуляций об этом происшествии. Инцидент был искажен Голливудом.

После убийства Будии Мухарбал сообщил своему куратору, что «Черный сентябрь» откомандировал в Париж венесуэльца Рамиреса Санчеса для руководства операциями в Европе. «Моссад» знал очень мало об этом человеке, но вскоре выяснил, что он пользуется паспортом на имя Карлоса Мартинеса Торреса.

По информации «Моссада», Карлос получил контроль над всеми складами оружия палестинцев в Европе. Среди прочего он унаследовал и ракеты «Стрела». «Моссад» получал от Мухарбала впечатляющие сведения, которые было практически невозможно вытянуть другим способом. После того как израильская разведка использовала по полной добытую информацию, она делилась ею с разведками Западной Европы и США, засыпая их таким количеством данных, что те не знали, что с ними делать. Островский вспоминает:

«…Среди офицеров других разведок циркулировал шуточный вопрос: “О, мы уже получили сегодняшнюю книгу от Моссад?” А связь “Моссад” с ЦРУ была в те дни настолько тесной, что американцы шутили об “отделе Моссад в Лэнгли” (городок в штате Вирджиния, где находится штаб-квартира ЦРУ). Этот поток информации на шпионском рынке был не всегда очень полезен, но, по крайней мере, никто не мог сказать, что он ничего не знал. И это был подход, которым Моссад вполне успешно пользовался и в дальнейшем».

Также, по их информации, Карлос был очень заинтересован в двух оставшихся в Риме ракетах. Об этих самых ракетах они узнали от Мухарбала, но у них еще не было возможности добраться до них. Если бы они просто так ворвались в квартиру, то сразу рассекретили бы своего ливанца, который передавал им очень полезные сведения по телефону с частотой каждые два-три дня. То есть для курирования этого агента требовалось несколько человек, которые посменно держали с ним связь круглые сутки.

Якобы Карлос хотел использовать ракеты против израильского самолета «Эль-Аль». Но он не хотел лично участвовать в операции, держа на контроле ее тщательное планирование. Карлос считал, что если есть возможность осуществить операцию без личного участия и лишних жертв, то это большая победа. Он всегда любил говорить, что «если можете сделать операцию без крови, то делайте ее без крови».

Тем не менее для «Моссада» ракеты сулили большие проблемы. Тогда куратор Мухарбала Рифф позвонил офицеру связи в Риме и сказал, что он должен связаться с итальянским разведчиком Амбурго Вивани и дать ему адрес конспиративной квартиры, где находятся обе ракеты. 5 сентября 1973 года, когда все боевики вошли в здание, моссадовцы позвонили в итальянскую полицию. Они наблюдали за итальянцами во время операции, но сами не показывались никому на глаза. Итальянцы ворвались в дом и арестовали пять человек из Ливии, Ливана, Алжира, Ирака и Сирии и конфисковали две ракеты. Прессе сообщили, что пятеро боевиков собирались с крыши своего дома запустить ракеты в гражданский самолет. Это была жалкая история, потому что самолеты никогда не пролетали над этим домом. Но это не имело значения, люди поверили. Именно так моссадовцы чужими руками проворачивали свои дела, используя как болванчиков офицеров правоохранительных органов той страны, в которой они действовали.

Считается, что было принято решение отомстить за смерть Будия, и 30 декабря 1973 года Карлос осуществил операцию против Йозефа Зифа, главы компании «Маркс и Спенсер» и спонсора сионизма. Подъехав на машине под самое крыльцо дома, Карлос обнаружил Зифа в ванной комнате и выстрелил ему в лицо, после чего пистолет заклинило. Схлопотав пулю в верхнюю губу, Зиф упал и начал звать на помощь. В итоге врачи исхитрились его спасти. Через пару недель Карлос попытался повторить акцию, но тот уже спешно покинул территорию Великобритании. Эта акция показала, что военная подготовка не может считаться панацеей в условиях города. При атаках в городе следовало иметь при себе несколько пистолетов: один из которых должен быть обязательно с глушителем, второй — достаточно мощным на случай форс-мажора. Но и этого мало — для успеха акции необходимо иметь при себе несколько гранат и шофера, который будет прикрывать отход. Стоит ли говорить, что такое обеспечение операции против Зифа просто отсутствовало.

Уже через месяц, 24 января 1974 года, следующей целью палестинского сопротивления был назначен произраильский банк «Апоалим». Для этой операции были использованы две бомбы общим весом 400 граммов в тротиловом эквиваленте. Проходя мимо банка, неизвестный швырнул бомбы прямо в центральный вход по направлению к кассам. Сильнейший взрыв сотряс Чипсайд! Эта акция, которая обошлась без жертв, заняла топовое место в европейских СМИ. Куда там Зиф! И тут стала очевидна решающая роль прессы в формировании и визуализации события, ответственность за которое приписано Карлосу.

Сразу сделаю оговорку: Карлос, находящийся в заключении во французской тюрьме, не может ни подтвердить, ни опровергнуть факты партизанских атак. Сам он говорит:

— Как офицер Народного фронта освобождения Палестины я не уполномочен брать на себя ответственность за ее действия. Ко времени описываемых вами событий я уже был профессиональным революционером, и все совершенные мной действия были частью освободительной войны.

В общем, корпоративная тайна.

Некоторое время родные и близкие также не знали о деятельности, которую вел Карлос. Все открылось во время очередного визита отца. Ильич собрал всех родных и прямо заявил, что отныне он солдат арабской революции. Услышав эту новость, отец начал рыдать. Успокоив его, Карлос сказал, что реакцию отца он уже видел и теперь хочет видеть реакцию товарища. После этих слов отец наконец-то собрался с силами, чтобы понять и принять позицию Ильича.

Убежденный марксист, Рамирес Навас лучше всех понимал причины, побудившие сына встать на путь международной революции. Революционные преобразования и переход от капитализма к социализму могут осуществляться только путем вооруженной борьбы. Можно отрицать это, верить в выборы, участвовать в ТВ-шоу, но это все ни на дюйм не приблизит победу революции. Расхождения с сыном он имел только по вопросу тактики. Как марксист, Рамирес Навас делал ставку на революционный подъем масс, а Карлос считал, что только пассионарий может взять в свои руки штурвал истории.

В современную эпоху на протяжении второй половины XIX века проходила война на истребление, которую развернули США против племен восточных туземцев. Племена отважно защищали земли своих дедов от незаконных вторжений европейских колоний. С самого начала индустрии кино с успехом удалось представить индейцев как жестоких животных, которых нужно истребить.

Исторически сложилось, что во время войн погибало больше бойцов, нежели граждан. Французская революция все поменяла — все чаще потери несло мирное население. Войны зачастую оканчивались завоеванием территории; современные же войны, по мнению Ильича, были абсолютно другими. Их характер предупредительный, а не оборонительный.

К так называемой предупредительной войне необходима подготовка — знакомство с общественным мнением нападающих сторон, патриотической пропагандой и правами человека, чтобы использовать их население. Через СМИ и страх, который ассоциируется с артиллерийской и воздушной бомбардировкой (самолеты и оружие), процесс подготовки положит начало психологической войне.

Колониальная и империалистическая войны в Индокитае 1945–1975 годов показали, что сплоченное движение за национальное освобождение смогло разобщить даже очень хорошо вооруженных солдат. Психологическая война уже была выиграна вьетнамцами в день наступления праздника Тет (вьетнамский Новый год) в январе 1968 года, еще до освобождения Сайгона (Хошимина) в апреле 1975 года! А фронт национального освобождения добился независимости Алжира через семь лет ожесточенных боев. Только 20 % жертв были убиты французами, остальные же погибли во время гражданской войны в Алжире, совпавшей по временным рамкам. Но еще до 1962 года победу в психологической войне одержали патриоты Алжира со всего мира.

Так называемые «террористические» покушения, по мнению Ильича, сыграли решающую роль в психологической войне за освобождение. Морально врага уничтожили сильнее, чем с помощью военной силы. Несправедливые войны не могут закончиться победой восставших, если только для этого не созданы особые исторические условия или если враг не побежден психологически.

В 1955 году глава сирийской армии подполковник Аднан Аль-Малики был убит во время инаугурации на футбольном стадионе в Дамаске тремя активистами (алавитами по вероисповеданию) из Сирийской национально-социалистической партии. Они застрелились, пустив каждый пулю себе в висок перед испуганной толпой. Это первый случай приношения себя в жертву — так появились первые «террористы-смертники», если следовать терминам официальной пропаганды.

Карлос считает, что захват самолетов и кораблей, похищение известных заложников, психологическая война — это большое искусство. В то время как идет основное «представление» палестинцев, организаторы-федаины пополняют свои карманы для революции. И это даже не прошлое, а настоящее. Сегодня джихад продолжил тактику психологической войны через средства массовой информации. Процесс обезглавливания, когда казненному не закрывают лицо, теперь транслируется по Интернету, при этом принося большую прибыль — нелегальную, разумеется. Среди персонала только моджахеды, что привлекает еще большее число верующих по всему миру.

Но разве это сильно отличается от того, что было на Западе в недавней истории? Распятие римлян развязало психологическую войну.

Резня народа, который не преклонился перед Чингисханом и его последователями, была тоже подвидом психологической войны.

Тысячи «врагов Бога» были сожжены на «божьем суде» по решению святой инквизиции. Этому действию предшествовал парад людей в ужасающих платьях, следующих за крестом. Подобная экзекуция проходила в середине XIX века перед объединением Италии Дж. Гарибальди.

Публичные экзекуции в Саудовской Аравии, проводимые по пятницам по законам шариата, тоже имели подтекст психологической войны.

В Оттоманской империи публичные экзекуции в виде подвешиваний заканчивались обезглавливанием трупа. Головы помещали на пики рядом с местом казни или у въезда в город.

В еврейских общинах одна любая семья должна была заниматься «засаливанием» голов. Впоследствии такие семьи получили название «меллах» («соль» на арабском) — например, доктор Меллах, еврей из Салоников, — дедушка по материнской линии бывшего президента Франции Николя Саркози.

Во Франции вплоть до Второй мировой войны приговоренные к смерти подвергались казни на гильотине, которую проводили на общественной площади под освистывание смотрящей толпы.

В США экзекуцию в газовой камере проводят по настоящее время. Смотреть разрешено журналистам и семьям жертв.

Об экзекуциях, проходивших во время Второй мировой войны на территориях, захваченных немецкими оккупантами, позже сняли множество фильмов.

— Ради привлечения наживы капиталисты готовы продать веревку, на которой их же и повесят, — любил повторять Ильич фразу, сказанную другим великим Ильичом — Лениным.

Тем временем в жизни Карлоса появилась новая женщина — Анжела Отаола. Карлос мог легко вскружить голову: он рассказывал о своих странствиях, учебе в Москве, декламировал стихи на испанском и арабском языках, что вызывало восторг у юной леди. Через три дня после случайного знакомства в одном из баров он уже пригласил ее на свидание. Парочка вела разговоры о политике: палестинцах и басках, деле борьбы латиноамериканцев против политики гегемона США и многом другом. Молодой человек, представившийся Карлосом Мартинесом Торресом, убедительно интересовался юной испанкой, делал комплименты и вскоре даже увлек ее в постель. О себе Торрес говорил сдержанно — дескать, по профессии экономист и только недавно вернулся из Перу, где было тесно для его таланта и скучно для артистичной натуры.

Они встречались то в отеле, то в ее маленькой квартирке. После череды командировок Карлос с удивлением узнал, что Анжела предпочла ему любителя выпивки ученого Барри Вудхемса. Он решил познакомиться с Вудхемсом и даже смог с ним поладить. Позднее Вудхемс вспоминал любопытный эпизод: во время просмотра новостей о готовящейся казни двух убийц Карлос с неприязнью сказал, что подобные типы заслуживают смерти, потому что тот, кто убивает ради денег, не имеет права дышать одним воздухом с теми, кто не щадит своих жизней ради борьбы. Предлагаю запомнить это признание.

Не забывал он и про Нидию, которой отводил главную роль в подготовке спецопераций. Однажды летним вечером 1974 года он позвонил ей и попросил скорее приехать. Она накинула пальто и бросилась в такси, которое доставило ее в аэропорт. В этот же день она была в Париже, где Карлос, чмокнув ее в щеку, деловито сунул тяжелый черный чемодан, полный оружия.

— Держи это у себя и никому не отдавай, если только этот кто-то не сообщит полную дату моего рождения, — бросил он.

И все. Больше Нидия знать была не должна. Согласно воспоминаниям офицера «Моссада» Островского, на следующий день после взрыва в израильском банке Карлос встретился с Мухарбалом в Париже.

«Он сказал ему, что на время оставит в покое израильские цели, потому что это слишком рискованно. Ему нужно еще отдать кое-какие долги японским и немецким группам».

И не солгал, только перед этим передал привет «Моссаду» из Парижа.


Глава 5. Месть самураев

Сообщение о том, что у Карлоса есть неотложные дела с японскими и немецкими товарищами, немного успокоило «Моссад», но, как признаются его офицеры, «с Карлосом никогда нельзя было успокаиваться». 3 августа 1974 года европейский филиал НФОП совместно с бойцами «Прямого действия» нанес удар по редакциям просионистских газет «Аврора», «Ковчег» и «Минута». Кстати, в здании редакции газеты «Минута» располагался и штаб сионистской организации «Еврейский национальный фронт», собиравшей деньги для ЦАХАЛа. Как и в предыдущих случаях, Карлос разработал операцию так, чтобы минимизировать случайные жертвы: по его замыслу, взрывы должны были произойти ночью, когда сотрудников нет на работе.

В результате машины, начиненные взрывчаткой, взорвались в нужное время. Это был успех! До этого момента все акции, организованные Карлосом и его товарищами, были бескровными, однако в следующей операции он должен был поработать с новыми людьми — японской Красной армией, зарекомендовавшей себя крайне жестокой группировкой.

Как и во всем мире, в Азии вовсю бушевали левые студенческие забастовки с поправкой на воинственный местный менталитет. Даже в Японии, где после поражения во Второй мировой правило марионеточное американское правительство, пробивались ростки красного радикализма. К концу 1970-х росло движение новых левых, которое проявило себя как массовое явление в 1968 году, когда десятки тысяч человек вышли на улицу протестовать против американского присутствия в Японии и войны во Вьетнаме.

В этих событиях японская компартия вела себя предельно осторожно, чего не скажешь о молодежи, которая рвалась поучаствовать в реальных революционных баталиях. Это все вылилось в разрыв между просоветскими коммунистами и левыми студентами, которые требовали всего и сразу. Среди последних большое распространение получили труды Льва Троцкого, идеи перманентной революции и вооруженной борьбы. И конечно, особой популярностью пользовался маоизм: революционный Китай был рядом, щедро экспортируя в Японию юани и маоистские идеи.

После массовых волнений среди молодежного движения оформилось радикальное крыло под руководством Цунео Мори, столичной фронды и радикала. Именно ему было суждено стать создателем фракции Красной армии Японии, названной по аналогии с германскими коллегами. Свою первую атаку красноармейцы провели весной 1970 года, захватив самолет авиакомпании «ДЖАЛ». Эта акция имела успех в первую очередь у левой молодежи, которая с большим энтузиазмом бросилась создавать свои революционные ячейки по всей стране. Одной из таких организаций-подражателей стал Совет совместной борьбы против «Договора безопасности» под руководством молодой симпатичной девушки Хироко Нагаты. Эта организация получила боевое крещение в 1969 году, забросав коктейлями Молотова посольства Советского Союза и США. Кроме того, на их счету был ряд ограблений крупных банков и оружейных магазинов. Как говорила сама Нагата:

— …Пару лет назад у меня появился большой интерес к идеям Мао, и я стала зачитываться его произведениями. Именно они вдохновили меня на революционную борьбу.

Вскоре деятельность членов Совета тесно переплелась с деятельностью их столичных товарищей из фракции Красной армии. Это произошло поздней осенью 1971 года, когда, спасаясь от преследований полиции, активисты обеих коммунистических организаций укрылись в труднодоступном горном районе префектур Нагано и Гумма. Здесь, в горных пещерах, оборудованных под укрытия для партизан, произошло объединение двух организаций в одну, получившую название Объединенная Красная армия. В состав японской Красной армии вошел 31 человек, средний возраст которых колебался от 16 до 28 лет. Был сформирован центральный комитет ОКА, председателем которого избрали Цунео Мори, а его заместителями — Хироко Нагата и еще одного представителя Совета — Хироси Сакатути. Итак, японская сталь закалялась в условиях жесткой конспирации: никаких выходов из пещер без санкции командиров, ежедневные занятия по повышению уровня боевой подготовки, изучение теоретических наработок Троцкого, Мао и Карла Маркса. Но ОКА не ограничивалась тренировками — регулярно бойцы Красной армии совершали вооруженные атаки и экспроприации.

Конечно, было не все так гладко, как хотелось, — бойцы, перешедшие на подпольное положение, были измотаны новой жизнью, которая оказалась тягостнее, чем выглядела в романтических статьях из левых газет. С этим падал и боевой дух — дошло до того, что некоторые соратники ОКА начали проводить подрывную деятельность в отряде, склоняя других участников к дезертирству и сдаче в полицию. Чтобы положить конец разброду, было принято решение казнить наиболее активных капитулянтов в количестве 14 человек. Приговор был приведен в исполнение на рассвете. Крутость и жесткость ОКА подтверждает и факт наличия среди казненных беременной девушки.

Тем не менее в 1972 году база ОКА прекратила свое существование. Произошло это следующим образом: отряд из оставшихся фанатичных 11 красноармейцев был замечен местными жителями, в результате чего первая группа, в составе которой находилось все руководство, была арестована полицией, а второй группе удалось отстреляться и скрыться в одном из горных отелей. Захватив несколько заложников, японские барбудос превратили отель в неприступную крепость, откуда почти девять суток вели оборону. В гостинице отключали воду, электричество, даже привозили некоторых родителей членов ОКА, но все безуспешно. Только после кровавого штурма удалось освободить одного заложника и арестовать нескольких членов Красной армии.

В конце 1972 года из остатков Объединенной Красной армии была возрождена Красная армия Японии. Может быть, казненные бойцы ОКА были отчасти правы: после выхода из пещер японская Красная армия стремительно увеличила число своих бойцов до 400 человек боевиков и до 1500 резервистов, предоставляющих хорошую страховку деятельности ОКА. Во главе организации встали лидер японских левых Такая Сиоми и знаменитая танцовщица Фисако Сигэнобу. Кстати, в рейтинге популярных женщин-повстанцев она занимает третью строчку сразу после красотки Лейлы Халед и немецкой журналистки Ульрики Майнхоф.

В идейном плане Красная армия провозгласила борьбу за дело мировой революции. Для совершения мировой революции КАЯ предусматривала создание Красных армий Японии, Кореи, Африки и Латинской Америки, последующее их объединение в Мировую Красную армию, Мировую революционную партию и Мировой революционный фронт. Амбициозно, ничего не скажешь. Как и их соратники по всему миру, японские революционеры считали, что «революции не являются следствием борьбы масс, но являются результатом вооруженного насилия». Под этими словами мог подписаться и Карлос.

Особенностью Красной армии Японии стал необычайный фанатизм ее бойцов и непривычная для европейцев жестокость. Для японцев же — наследников самураев, чтивших самурайский кодекс Бусидо, — не было ничего необычного в высочайшем самопожертвовании: красноармейцы предпочитали погибнуть от вражеских пуль или покончить с собой, чем попасть в руки врага. В то же время они выгодно отличались от других революционных организаций дисциплиной, поддерживаемой казнями за малейшее нарушение революционных принципов и правил организации. Неудивительно, что мудрый Джордж Хабаш начал окучивать их во время своего азиатского турне. Солидаризуясь с палестинским освободительным движением, Красная армия Японии провозгласила израильских агрессоров одними из своих главных врагов.

Так, весной 1972 года Красная армия провела свою самую знаменитую операцию «Большая мишень» в аэропорту Лод. По приказу командования Народного фронта освобождения Палестины в тренировочный лагерь в Ливане прибыло трое боевиков Красной армии Японии: Кодзо Окамото, Ракеши Окудейра и Йошуики Ясуда. Там они прошли трехмесячный курс специальной подготовки, после чего были переправлены в столицу Италии, где получили автоматы чехословацкого производства и советские гранаты типа «лимонка» и откуда 30 мая 1972 года вылетели рейсом Рим — Токио с промежуточной посадкой в аэропорту Лод в Израиле. Прямо в аэропорту японцы спокойно взяли свои чемоданы с ленты, распаковали оружие и открыли огонь. В результате акции 26 человек погибли и 70 получили ранения разной степени тяжести. В бою с полицией были убиты Ракеши Окудейра и Йошуики Ясуда. Кодзо Окамото был арестован и помещен в тюрьму, позже его обменяли на захваченных палестинцами в плен израильских солдат. Организатором этой операции до сих пор считается Карлос, хотя никаких контактов с японцами на тот момент он не имел.

Итак, в 1972 году полсотни бойцов японской Красной армии, руководствуясь принципом «создания баз в других странах», выехали из Японии. Свою штаб-квартиру КА разместила в Ливане, затем координационный центр организации был перемещен в Париж. На территории стран Западной Европы они начали кампанию по похищению влиятельных сионистов и их пособников, чтобы пополнять кассу сопротивления. В 1974 году французские спецслужбы арестовали возвращавшегося из Бейрута члена Красной армии Ютако Фуруйю (настоящее имя Ямада Йошиаки).

Японец, задержанный в аэропорту Орли, отказался давать пояснения по поводу трех паспортов и фальшивых $10 000. Фуруйя хмыкнул, что является марксистом-ленинцем, действующим из идеологических соображений:

— Я поддерживаю Народный фронт освобождения Палестины и Красную армию Японии. Я политический солдат.

Больше из него выбить ничего не удалось. Зато следователи обратили внимание на странную записку:

«Маленькая мисс Полная Луна!

Я умираю от любви к тебе.

Позволь мне снова обнять твое прекрасное тело.

Твой раб Сузуки».

Казалось бы, безобидный стишок.

Однако нет — криптографы раскололи хитрого японца. Это послание, как и другие, было шифровкой с планами нападений на японские посольства. Вот тебе и «мисс Полная Луна». Марику Ямомото, которой предназначалась эта записка, нашли в одном из элитных парижских магазинов, обслуживающих японских гостей.

Как ни пытался комиссар отдела по борьбе с терроризмом ДСТ Жан Арран разговорить японца, Фуруйя хранил молчание. Но с помощью его записок удалось раскрыть часть красноармейцев и выслать их за пределы Франции: вначале в Швейцарию, потом в Западную Германию и далее в Нидерланды. А уже через несколько дней высланные бойцы КАЯ нанесли удар по французскому посольству в Гааге.

План операции был разработан за несколько недель до этих событий при поддержке Карлоса как представителя НФОП в Европе. Японцам была предоставлена необходимая финансовая помощь и оружие, включая автоматы и гранаты. Уже 3 сентября 1974 года он прилетел в Цюрих, чтобы окончательно обговорить детали с представителями Красной армии. Через некоторое время он нанес им еще один визит, но уже совместно с Мухарбалом.

Согласно плану операции, бойцы КАЯ должны были прорваться в посольство и захватить посла. Что же там произошло на самом деле? Японцы захватили посольский автомобиль и приказали водителю везти их к дипломату. Пока они направлялись в кабинет, полицейский патруль успел их заметить и открыть огонь.

Завязалась перестрелка, в результате которой командир группы был ранен. Но и двое полицейских получили ранения и были вынуждены отступить. В ходе слаженных действий красноармейцам удалось захватить посла и еще 10 человек заложников. В заранее подготовленном письме отряд японской Красной армии потребовал освободить Ютако Фуруйю и предоставить им самолет.

Этот японец был единственным требованием Красной армии — в заложниках же у бойцов находилось 11 человек, поэтому французские власти без особых колебаний пошли им навстречу. Подход двух европейских стран был разным: премьер-министр Жак Ширак требовал пристрелить Фуруйю, если японцы начнут убивать заложников, а вот голландцы, напротив, спешили обеспечить его всем необходимым. Хотите, мистер Фуруйя, газет? Пожалуйста! У нас есть самые свежие газеты с репортажами о ваших друзьях. Не хотите ли откушать? И тут же несли самые вкусные блюда, прохладительные напитки и выпивку. Голландцы вовсю хотели продемонстрировать свое гостеприимство, чтобы японцы не стали мстить за неподобающий прием.

Забавно, но французам давали лишь сухой паек и воду. Великодушный Фуруйя даже заказывал больше еды, чтобы поделиться ею со своей французской охраной. Кстати говоря, французы не выказывали благодарности, зато время от времени кошмарили японца, что продырявят ему башку, потрясая перед его лицом массивным пистолетом. Фуруйя только смеялся.

В те дни произошел странный теракт на улице Сен-Жермен, за который Карлос получил в 2017 году третий пожизненный срок. Само место, где произошел взрыв, знает каждый француз: там находится кафе «Де-Маго» — любимое место богемы Франции 1970-х. Туда захаживали художники и поэты, парижские интеллектуалы и прозаики. Например, одними из завсегдатаев были писатель-коммунист Эрнест Хемингуэй и левый философ Жан-Поль Сартр. Чуть поодаль находилась аптека Сен-Жермен, вмещавшая в себя помимо самой фармакологической лавки рестораны и бутики. Мужчина сел на втором этаже ресторана, достал гранату, свесил руку в пролет и отпустил. Граната глухо стукнулась о мраморные плиты пола, потом прогремел взрыв и началась паника: люди кричали, давили друг друга и старались выбраться из чертова здания. Мужчина со второго этажа поднялся и вышел. В результате взрыва было убито двое и ранено 34 человека, включая детей.

Нет никаких серьезных доказательств того, что этим мужчиной был Карлос. Во-первых, японская Красная армия не нуждалась в его участии в операции в Париже. Во-вторых, без особой надобности Карлос не использовал оружие против представителей властей и гражданских — это было негласное условие заключенных между органами власти и палестинскими организациями соглашений. Версию об участии Карлоса в теракте исключают и офицеры «Моссада», которые получали донесения от Мухарбала.

Мой друг, турецкий защитник Карлоса Гювен Иылмаз так прокомментировал вопрос об участии Карлоса в атаке на Сен-Жермен:

— Конечно же, эта акция не была осуществлена Карлосом лично или на основании его указаний. Этот акт также не имеет какого-либо отношения к палестинскому сопротивлению, от лица которого действовал Карлос. Точно так же как и другие судебные производства в отношении него, это судебное дело стало очередным фарсом, для того чтобы лишить Карлоса возможности когда-нибудь покинуть стены тюрьмы. Кроме того, это дело нужно было, чтобы «отмазать» настоящих фигурантов этой террористической атаки.

Таким образом, мы имеем дело с еще одним эпизодом «мифологии Карлоса».

Тем временем французское правительство не только освободило Фуруйю, но и предоставило японцам «Боинг» с $300 000 на борту. Посол Сенар болезненно встретил эту капитуляцию. Его понять можно — он сам был бойцом Сопротивления во время Второй мировой войны. Но руководство Франции осталось довольно тем, что все обошлось без потерь и малой ценой удалось откупиться от жестоких японских революционеров.

После «японской операции» работать стало значительно труднее. С этого дня от всех подпольщиков требовалось большее мужество, большее хладнокровие и самоотдача. Они должны были быть предельно осторожны и постоянно совершенствовать свое умение. Но в целом на Карлосе никак не сказалась эта операция — полиция не заподозрила его в помощи японским повстанцам и тем более никак не связывала его имя со взрывом в Сен-Жермен (это благополучно сделали через несколько десятков лет после самого события). Вади Хаддад же высоко оценил организаторские способности Карлоса.

— Что касается японской Красной армии, — пояснил мне Карлос, — то сегодня говорят много вещей про них, которые не соответствуют действительности. Красная армия Японии была сформирована в ноябре 1971 года. До выхода на международную арену они участвовали во внутринациональной вооруженной борьбе, многие люди были убиты, другие — арестованы. Фисако Сигэнобу и ее муж приехали в Бейрут и связались с палестинцами, с НФОП, и стали иностранными добровольцами Народного фронта. Их первой и самой важной операцией был рейд в аэропорт Лод в 1972 году. В этой операции погиб один из самых важных командиров — муж Сигэнобу, он пожертвовал собой ради революции. После этой операции весь мир начал уважать их за храбрость. Они колесили везде с арабскими паспортами и были очень крутыми коммандос.

— То есть после этого их начали отслеживать?

— Совершенно верно. После рейда во французский аэропорт был арестован их товарищ, и японская Красная армия приняла решение предпринять меры по его освобождению. Тогда правительство Франции разделилось на два лагеря: тех, кто стоял за то, чтобы отпустить японца, и тех, кто хотел продолжить опасную игру. Так или иначе, японцы из НФОП захватили французское посольство в Гааге вместе с заложниками, среди которых был посол Франции. В результате операции правительства Нидерландов и Франции согласились пойти им на уступки и отпустили пленника; кроме того, им был предоставлен самолет. На нем они полетели в Йемен, но получили отказ в посадке. Единственной страной в те часы, готовой их принять, была Сирия. Я же впоследствии был осужден за эту операцию в Гааге. Японских товарищей позже преследовали в Японии, после того как сирийцы предали их и правительство Ливана передало их американцам. И меня здесь преследовали за организацию взрыва в аптеке Сен-Жермен. СМИ писали, что якобы есть свидетели, готовые подтвердить мою причастность к этому всему — к тому, что якобы я там был. Судьи убеждены, что я это совершил. Но ни один из свидетелей, которые в то время сказали, что это я, не пришли на суд. Они осудили меня только на основании одного интервью с сирийцем, в котором много вранья и передергиваний. Благодаря этому у меня еще один пожизненный срок.

— Вы хорошо знали лично этих людей?

— Что я хочу сказать: японцы пожертвовали собой ради палестинского дела, арабского дела и исламского дела. Эти люди были брошены арабами, арабскими правительствами и большинством Сопротивления — это очень грустно. У меня всегда были хорошие отношения с ними. Сначала мы объединились в 1971 году. У нас была встреча с Фисако и его женой, мы дарили подарки друг другу в Бейруте. Фисако Сигэнобу и ее муж — он был великим человеком, этот человек, он пожертвовал собой в аэропорту год спустя. И он подарил мне книгу Че Гевары, по-моему, эта книга была на английском — я не помню, — но она с тех пор находилась в моей семейной библиотеке в Бейруте. Позже мы встречались несколько раз в Бейруте, Багдаде и Дамаске, но это не случалось часто, поскольку меня разыскивали, и такие встречи белого парня с японцами привлекали внимание. То есть я держался на некотором расстоянии от них из-за соображений безопасности. Но я уважаю этих людей.

— Тогда зачем была спланирована атака на Сен-Жермен?

— Что касается связи между рейдом против французского посольства в Гааге и тем взрывом в аптеке Сен-Жермен в Париже, то она выдумана специально, чтобы обеспечить мне пожизненное заключение. Такая связь отсутствовала. Якобы японской Красной армией было сделано коммюнике, и оно было опубликовано на следующий день после взрыва в газете Le Figaro. На самом деле пресса никогда его не видела и никогда не получала звонка от моего лица или от лица Красной армии. Само коммюнике японской Красной армии так и не было найдено, и Le Figaro никогда не публиковала его — все это было сфабриковано. И несмотря на это все, на отсутствие доказательств, они осудили меня. И почему они это сделали? Потому что был один сириец, который опубликовал лживое интервью. Это было сделано… изменником, в конце концов он был застрелен нашими товарищами. Я говорил много раз: если кто-то плохо говорит обо мне, я не возражаю… Если кто-нибудь скажет, что я мерзавец, я ничего не сделаю… Но если кто-то лжет, то мы убьем его во имя революции. Ужасные вещи, но это цена предательства. Возвращаясь к японской Красной армии, я хочу сказать, что мы никогда не имели тесного сотрудничества с японцами из-за соображений безопасности. Вы можете представить себе, что японцы легко видны в арабской войне, да и на Западе. Поэтому я уважаю этих людей, они хорошие люди, они революционеры, они неоднократно доказывали, что готовы жертвовать собой ради своей борьбы. В дополнение к упомянутым выше они сделали много операций. Вы можете быть уверены, что их вклад в дело Палестины больше того, что внесли многие арабы.

Следующей запланированной Хаддадом операцией стал угон самолета авиакомпании «Эль-Аль», на борту которого должны были находиться высокопоставленные чиновники израильского правительства. Но внезапная забастовка сотрудников компании в декабре 1974 года вынудила Карлоса отложить операцию. С этого времени его новым помощником, а впоследствии соратником и другом, стал Иоханнес Вайнрих, продавец коммунистической литературы во Франкфурте. Худой белобрысый юноша поначалу вызывал лишь снисходительную улыбку у опытного революционера. Совладелец книжного магазина «Красная звезда», еще когда был студентом, со своим товарищем Уинфридом Безе организовал протестные выступления против войны во Вьетнаме. Потом юноша создал «Революционные ячейки» — сеть независимых групп, объединенных марксистской теорией и принципами вооруженной борьбы.

Первой пробой пера Вайнриха стала атака на самолет «Эль-Аль». 13 января 1975 года Вайнрих со вторым участником припарковали автомобиль «Пежо» у дороги, соединявшей терминалы аэропорта Орли, и с хорошо просматриваемой площадки стали выжидать появления самолета компании «Эль-Аль». Для операции был выбран самолет, следовавший из Тель-Авива в Нью-Йорк, в котором находилось 136 пассажиров и семь членов экипажа. Когда шасси самолета были готовы соприкоснуться с землей, парочка подошла к багажнику, Вайнрих выбросил недокуренную сигарету и вытащил РПГ-7 — убойный советский противотанковый гранатомет. РПГ эффективно использовался практически во всех вооруженных конфликтах с 1968 года (когда впервые был применен во Вьетнаме) и до наших дней. Это довольно серьезное оружие, и неудивительно, что двоих парней с такой штукой на плече увидели посторонние. Вайнрих сделал первый выстрел, но неудачно — снаряд прошел аккурат над кабиной пилота. Второй выстрел пришелся на югославский самолет, снаряд пропорол его насквозь и уткнулся в пустые кухонные помещения, так и не взорвавшись.

В этот момент они запрыгнули в машину и на бешеной скорости доехали до места, где их ожидал другой автомобиль. В спешке они даже забыли забрать оружие из «Пежо». Не каждый день стреляешь из советского оружия по самолетам. В НФОП были не слишком довольны результатами операции, хотя в защиту Вайнриха следует сказать, что это была одна из самых первых его акций. Считается, что организатором этой акции выступал Карлос, однако доказательств, подтверждающих это, представлено не было (обвинения построены лишь на устных свидетельствах его бывшей жены-немки). Поскольку по ошибке был задет югославский самолет, то ответственность за теракт взяли на себя национальные сепаратисты.

Через пять дней после первой неудачной попытки гранатомет РПГ-2 ждал палестинцев-исполнителей припрятанный в туалете, прилегающем к смотровой площадке. Но достать его оказалось тоже не так просто — как Карлос и предполагал, в воскресенье в аэропорту оказалась масса народа, часть людей выстроилась в очередь в туалет. Отстояв очередь и собрав буквально на коленях РПГ, боевики бросились на террасу и моментально были идентифицированы как подозрительные лица сотрудниками транспортной безопасности. Завязалась перестрелка. Один из палестинцев палил из автомата в воздух, второй судорожно пытался прицелиться из гранатомета в самолет. Лайнер находился на расстоянии 400 метров, что в два раза превышало дальность стрельбы РПГ-2. Пока боевик примерялся, его успел запечатлеть фотограф. Есть кадр.

Так и не выпустив снаряд по самолету, они побежали в здание аэропорта, распихивая зевак прикладами автоматов. По пути в зал ожидания они натолкнулись на патруль полицейских, которые тут же открыли огонь. В ходе непродолжительной перестрелки более восьми человек было ранено, а офицер полиции получил пулю прямо в живот. Выиграв первый раунд, боевики захватили заложников, забаррикадировавшись в туалетных комнатах.

Пока шли переговоры с полицией, взятый в заложники священник отпускал грехи другим захваченным в ходе операции. Он признался, что представители палестинского сопротивления вели себя корректно, вежливо и максимально сдержанно, что, впрочем, не помешало бы им потом в случае чего так же вежливо пристрелить святого отца. Требованием группы Мохаммеда Будии было предоставить самолет с горючим, которого хватит, чтобы долететь до Багдада. Через 18 часов препирательств французская сторона все-таки пошла на сделку. Лайнер вылетел в Багдад…

— Это отличный пример того, как действовало соглашение о ненападении, — рассказал мне Карлос. — Сотрудник службы охраны, вооруженный автоматическим оружием, по-моему, это был жандарм, заметил вооруженного араба, который управлял автомобилем, и направил в его сторону пистолет, но в этот момент тот подает ему знак: «Нет, нет, нет!» Он убирает свое оружие и уходит с этого места, то есть, понимая, что этот человек араб, он не вмешивается. Я не был там, но слышал это от своих товарищей. Невмешательство полиции заключается не в том, что они струсили, — они не вмешиваются потому, что не хотят принимать участие в арабо-израильской войне. В результате нападавшие покидают аэропорт — по-моему, отправляются в Багдад — на самолете, предоставленном президентом Франции. И на этом все закончилось.

Примерно в то время Карлос познакомился с членом «Революционных ячеек» Гансом-Йохимом Кляйном. Как и Вайнрих, Кляйн был из Франкфурта, где трудился штатным клерком в суде. Кляйну Карлос не очень понравился, да так, что поначалу он принял его за мафиози. Он был одет в шелковый костюм и держал толстенную сигару.

Однажды в Алжире в лобио отеля ко мне подошли официанты и начали расспрашивать о Карлосе (накануне я давал интервью местной прессе). Я сидел, развалившись в кресле, и, изнывая от жары, что-то вяло отвечал про третий пожизненный для Ильича. После того как все разошлись, ко мне подкрался араб-официант и на ухо спросил:

— Ты ведь из мафии?

— Из мафии, — улыбнулся я.

Он почтительно склонил голову и ушел.


Глава 6. «Моссад» с улицы Тулье

7 июня 1975 года в аэропорту Бейрута был задержан Мухарбал, возвращавшийся в Париж после совещания в штабе Народного фронта. В чемодане израильского сексота были обнаружены чистые паспорта, пачки долларов и подробные схемы планируемых операций. Ливанские разведчики также уведомили Париж о записях, найденных в его личных вещах… В них были детально расписаны планы операций против министра внутренних дел Франции князя Понятовского, все того же директора компании «Маркс и Спенсер» бедолаги Зифа и еще ряда известных персон. Два дня Мухарбала мариновали дознаватели, и в конце концов им удалось узнать, что именно он возглавляет европейское направление Народного фронта в Париже. Ливанец также упомянул и некоего Нуреддина, который осуществляет операции от лица Народного фронта:

— Это всего лишь его боевик, исполнитель, обычный убийца, который выполняет все мои приказы.

Опешившие сотрудники местных спецслужб связались с ДСТ, чтобы хоть как-то прояснить ситуацию. Ответ их не менее удивил: единственным, что интересовало ДСТ, было самочувствие Мухарбала, и им посоветовали отпустить его в Париж. После того как он перешел в зал ожидания, ливанцы сделали еще один звонок людям из Народного фронта и поделились предположениями, что Мухарбал ведет двойную игру. Когда самолет с ним поднялся в небо, Карлос уже все знал о случившемся.

При, казалось бы, полном наборе улик, указывающих на то, что Мухарбал связан с палестинской организацией в Париже, ДСТ не хотели ввязываться в арабо-израильские разборки, сулившие только неприятности: за первые дни по возвращении во Францию Мухарбала было сделано всего лишь несколько кадров, написан отчет… и все. Дошло до того, что Мухарбал смог из-под носа ДСТ вылететь в Великобританию, но не из-за каких-то своих выдающихся способностей подпольщика, а из-за бездействия или халатности французских спецслужб.

К тому времени друзья рассказали Мухарбалу, что в Бейруте у некоторых людей возникли подозрения в связи с его действиями и они хотят вызвать его на разговор. Согласно свидетельству офицера Островского, к этому моменту «Моссад» уже решил ликвидировать Карлоса, но Мухарбал хотел только получить новые документы на другое имя и уйти со сцены как можно быстрее. Он стал бояться, что Карлос найдет его и казнит. В конце концов штабом «Моссада» было санкционировано убийство Карлоса, однако стоял вопрос, кто выступит исполнителем: израильские спецслужбы не хотели задействовать для этого дела Риффа и решили прибегнуть к излюбленной тактике — вынудить французскую полицию убрать Карлоса своими руками.

10 июня 1975 года Карлос позвонил Мухарбалу, который тут же запаниковал и сказал, что хочет уехать из Парижа. Но тот попросил его успокоиться и пригласил зайти поговорить в свои апартаменты в доме на улице Тулье в Пятом округе Парижа. Это был один из старых домов, расположенных во дворе другого здания. То есть войти в такой дом можно было лишь через дом, стоящий фасадом к улице, и сад либо по нескольким лестницам и через проход. Так как у дома был только один вход и, следовательно, только один выход, это затрудняло пути отступления в случае непредвиденной ситуации.

Благодаря сайану (добровольный еврейский помощник за пределами Израиля. — Примеч. авт.) — домовладельцу офицеру Риффу удалось снять квартиру в переднем доме с видом на двор и квартиру Карлоса. Это была небольшая квартирка вроде тех, которые арендуют приезжие на несколько дней. Зато она была на верхнем этаже, что позволяло Риффу наблюдать сверху за всем происходящим.

Французской полиции сообщили, что в квартире находится один мужчина, связанный с известным контрабандистом оружия, а второй (Мухарбал) готов заговорить, чтобы порвать с криминальными делишками. О том, что контрабандист — знаменитый Карлос, а Мухарбал — агент головорезов из «Моссада», полиции никто ничего не сказал.

Мухарбала проинструктировали, что он должен сказать полицейским:

— Ты скажешь им, что хочешь выйти из игры и уехать в Тунис. Мы позаботимся, чтобы они ни в чем не смогли тебя обвинить. Ты знаешь, что не можешь спать спокойно, пока Карлос на свободе. Они покажут тебе фотографию, где ты рядом с Карлосом, и спросят тебя, кто другой человек. Попробуй выкрутиться, скажи, что это кто-то несущественный. Они все равно захотят его увидеть, тогда приведешь их к нему. Они арестуют его для допроса, а потом они сами постараются получить всю информацию о нем. Так что он навсегда окажется за решеткой, а ты сможешь свободно жить в Тунисе.

То есть план был так себе. Однако если он поможет заполучить Карлоса, то «Моссад» был совсем не против. В назначенный день Мухарбал рассказал комиссару полиции Аррану про опасного контрабандиста, прокручивающего свои криминальные делишки в Париже. Он сказал, что в Латинском квартале по адресу: улица Тулье, дом 9, снимает квартиру венесуэльская любовница Карлоса… Спасибо Мухарбал, ливанец с длинным языком.

До начала операции Рифф потребовал от штаба разведки в Тель-Авиве разрешения передать французской полиции большую часть досье на Карлоса, чтобы французы знали, с кем имеют дело. Он объяснял это тем, что может пострадать и Мухарбал, ведь полиция не будет осведомлена о том, что он израильский агент. Ну и к тому же французы могут легкомысленно отнестись к операции и упустить Карлоса, если не будут точно знать, кто перед ними.

Риффа заверили, что агенты в Париже при необходимости передадут французам всю необходимую информацию, но уже после того, как Карлос будет взят под арест. Существовали еще пункты, по которым им придется договариваться, поэтому не следовало спешить. Другими словами, «Моссад» предлагал чем-то заплатить французам за Карлоса.

Островский вспоминает:

«Такое нежелание рассказать что-то французам о Карлосе объяснялось просто враждой и ревностью между двумя отделами Моссад: “Цомет” (позднее “Мелуха”), управлявшим 35 активными “катса”, и “Тевель” (или “Кайсарут”), т. е. отдел связи. Люди из “Тевель” всегда спорили с людьми “Цомет” о передаче сведений. “Тевель” считал, что щедрая передача информации разведслужбам дружественных стран воздастся сторицей в виде возросшей готовности иностранных разведслужб сотрудничать с Израилем. Но в “Цомет” постоянно противились таким планам, считая, что нельзя так легко раздавать информацию, а следует всегда и немедленно получать за нее плату».

Чисто еврейские разборки.

Например, когда руководители этих двух отделов встретились, чтобы обсудить просьбу Риффа о передаче досье на Карлоса французским спецслужбам, их роли на этот раз удивительным образом поменялись. Теперь «Цомет» требовал передать полную информацию, но этому сопротивлялся «Тевель». Глава «Тевель» видел в этой ситуации возможность получить очки во внутренней борьбе отделов в бюро и сказал:

— Как же так? Вы хотите дать французам информацию? Когда мы хотим передавать информацию, вы нам не даете. В этот раз мы вам не дадим.

И все в таком духе.

В это время на противоположном берегу Сены в съемной квартире сидели пятеро молодых людей: самый старший сам Карлос, его подруга Нэнси и еще три студента — Лейма Поломес, Эдгар Мюллер и Луис Урданета Урбина. Студенты пришли выпить и проводить Нэнси в Венесуэлу, куда она традиционно уезжала на летние каникулы.

— Однажды я показал Мухарбалу это место, — рассказал мне Карлос, — где у меня были некоторые товарищи, они даже не были товарищами, они были друзьями, знаешь? С одной девушкой мы дружили с детства, ее родители и мои родители были друзьями, когда мы были еще детьми. В тот день я был там, чтобы попрощаться с этой девушкой, которая улетала в Венесуэлу. Так что там было несколько людей, с которыми я не был знаком, и это была единственная девушка, которую я хорошо знал, и я знал ее мужа, который сопровождал ее в аэропорт. Я видел, что за мной ведется наблюдение, а однажды даже почувствовал, что меня кто-то фотографирует. Когда я собирался застрелить людей, снявших фотографию, я заметил, что они французы, а мы не стреляли во французов, имея с ними соглашения о ненападении. Во всяком случае, вы видите, что это была очень опасная игра, в которую мы играли.

Вернувшись в квартиру, Карлос взял гитару: на стене висело большое фото Фиделя Кастро, эмблема, на которой была изображена мертвая голова с надписью «Куба сражается с дьяволом», и вырезки из газет о героических страницах палестинского сопротивления. Здесь же у него стояла походная кровать, где он мог периодически ночевать, и совершенно контрастирующий со всем остальным в студенческой однушке шкаф, наполненный роскошными костюмами Карлоса — от Нины Риччи до Кристиана Диора. Один костюм мог стоить больше, чем месячная рента за это жилье, на которое скидывались две подружки-студентки (кроме Нэнси здесь жила Мария Тереза Лара, отсутствовавшая на тот момент). Такая одежда была его визитной карточкой — он ведь выдавал себя за уважаемого и обеспеченного торговца коврами. Покачивая бутылками с виски, Карлос присоединился к компании, уже зная о том, что Мухарбал — предатель.

В тот день комиссар Арран планировал поехать к семье в Тулузу, и болтливость Мухарбала уже не приносила ему удовольствия — он твердо решил отправить мерзавца в Бейрут, обрекая его на верную смерть. Но перед этим надо было проверить ту квартиру. Ему и двум напарникам пришлось ехать за ливанцем. То и дело в отношении Мухарбала раздавались незлобные проклятья — инспекторы Раймонд Ду и Жан Донатини был «сняты» с вечеринки в честь уходящего на пенсию коллеги. Пока они ехали по темным улицам Парижа, Мухарбал донес, как выглядит этот связной, и, помешкав, добавил, что он может быть очень опасен. Арран только махнул рукой.

«Агент Моссада Рифф увидел, как Карлос вошел в свою квартиру. Следом приехал Мухарбал в гражданском автомобиле полиции вместе с полицейскими. Двое из них остались стоять с ним на лестнице, а третий постучал в дверь. Карлос открыл, полицейский в штатском представился, и Карлос впустил его. Они проговорили около 20 минут. Карлос производил, очевидно, приятное впечатление, никаких проблем. Они никогда его не видели и никогда о нем не слышали. Полицейские думали, что они просто проверят какую-то “наводку”. Незначительное дело», — вспоминает Островский.

Рифф рассказывал потом, что его так колотило при наблюдении за происходящим, что он готов был все бросить и побежать предупредить полицию. Но он этого не сделал. Наконец полицейский сказал Карлосу, что он привел с собой человека, которого он, видимо, знает:

— Я хотел бы, чтобы вы с ним поговорили. Вы не возражаете выйти на минутку?

По версии Островского, полицейский дал знак своим коллегам на лестнице подняться вместе с Мухарбалом. Когда Карлос увидел его, то ему все стало ясно. Он сказал полицейскому: «Хорошо, я пойду». Другие в комнате не подозревали, что происходит, и продолжали веселиться. Карлос спросил, может ли он оставить гитару и взять куртку. У полицейского не было возражений. За это время к двери подошли еще трое его коллег.

Карлос зашел в смежную комнату, бросил гитару, схватил куртку и открыл футляр гитары, где лежал пистолет-пулемет 38-го калибра. Завязалась перестрелка.

«У Риффа едва не сдали нервы, когда он из своей квартиры наблюдал за этой мясорубкой. У него не было оружия, беспомощно он увидел, как Карлос пристрелил Мухарбала и спокойно покинул место преступления».

Убедившись в смерти агента, Карлос рывком вылетел из квартиры, по-киношному перепрыгивая через стены, разделяющие внутренний двор. На бегу он прячет автоматический пистолет себе за пояс и исчезает в темноте между домами.

Оказавшись на оживленной улице, Карлос мгновенно сбавил шаг и как следует отдышался: погони не было, свидетелей, которые сейчас его могли опознать, — тоже, и даже электричество, вдруг погасшее в просматриваемом участке, также было за Карлоса. Он ухмыльнулся и впервые за это время потер себе виски. Боль растекалась от основания черепа до этих самых пульсирующих висков. Он облокотился о телефонную будку…

В квартире на Тулье была паника: Эдгар первым выскочил из квартиры, за ним Лейма и Урданета. Молодые люди бежали, практически перестав дышать, и пришли в себя только у Люксембургского сада, когда Урданета сказал, что надо помочь раненым. Оказавшись снова у дома Нэнси, они увидели истекающего кровью Жана Аррана, бредущего по улице и прижимающего руку к развороченной пулями шее. Из четверых остался в живых только он. Но толком узнать ничего не удалось: никто не мог опознать Ильича Рамиреса Санчеса — ни плохо знавшие его студенты, ни раненый комиссар Арран, который… отказался давать показания. Этот неудобный факт никак не укладывался у меня в голове. Зачем комиссару было отказываться от опознания? Только потом мне стало известно о роли «Моссада» в этой операции. По телефону Карлос рассказал мне, почему Арран так поступил на допросе.

— Они пришли в больницу, показали ему мою фотографию, и он сказал, что на этом снимке не я. И потом я узнал позже, почему он сказал это: Арран был так зол, что израильтяне устроили ловушку, где было убито несколько человек. Конечно, это был я, без сомнения. Единственный свидетель, который мог что-то сказать, — он сказал, что это не я. Этот комиссар Арран, он был героем Франции, знаешь? Еще 19-летним старшим сержантом он командовал первым танком, который вошел в Париж. Есть фотография перед отелем San Regis, и на фотографии есть он. И этот человек — герой, в которого мне пришлось выстрелить. Я его не убивал, потому что он не пытался стрелять в меня. Тогда я показал ему, что я быстрее его и двух других. Когда я смотрел из окна, я видел, что там были еще люди, которые ждали меня на улице. Я просто бежал, перепрыгивая с крыши на крышу… Это было похоже на фильм, один из этих экшен-фильмов из Голливуда, вы знаете? Мне удалось выжить.

Карлос уверен, что Арран знал, что это была ловушка:

— Я дважды получал сообщения от него. В одном он писал: «Ты не должен был навредить моим товарищам. Они не были против тебя и не хотели оказывать сопротивление». Но ты знаешь, Игорь, мне пришлось убить предателя, а два других полицейских попытались взять меня, но я был быстрее их — я очень хороший стрелок. Я стреляю хорошо, очень быстро, как в фильмах, гораздо лучше профессионалов из спецслужб. Так что это грязная игра, и игра продолжается сегодня, ну ладно, я выполнил свой долг, и я горжусь этим, и я хотел бы выразить свое почтение комиссару Аррану, он умер… Настоящий французский патриот, он был другом палестинского дела.

По свидетельствам парижской подруги Карлоса Ампаро Сильвы Масмелы, утром он появился в ее квартире. Молча он включил свет и достал из комода бумажный сверток, где находился чилийский паспорт и наличные. Девушка вспоминает, что Карлос был взволнован и собирался ехать в Брюссель, перепутав при этом вокзалы. Только после того, как он сделал пару звонков, Ильич скользнул глазами по Ампаро и с деланой галантностью поприветствовал «мадмуазель».

Согласно показаниям Ампаро, Карлос рассказал про ночное убийство Мухарбала и агентов ДСТ. В конце он предупредил девушку, чтобы она была сдержанна и осторожна. Все бы хорошо в этой истории, однако для чего Карлосу было нужно рассказывать про убийства каждой встречной, даже если он и имел с ней периодический секс? С трудом верится, что этот осторожный человек, как в пьяном дурмане, раздаривал сведения для уголовного дела.

Дальше, по воспоминаниям Ампаро, он достал пистолет и пересчитал патроны. После начал писать своей подруге (уже второй!) Анжеле Отаоле письмо, в котором опять признавался в убийстве. В книге «Тайная война Карлоса Шакала» приведен следующий текст этого письма:

«Дорогая Анжела! Как ты знаешь, все очень серьезно. Я еле унес ноги. Сейчас собираюсь за границу. Посылаю это письмо по двум адресам — в кафе, где ты работаешь, и тебе домой, на тот случай, если я перепутал адрес. Я уезжаю и не знаю на сколько, но надеюсь, что возвращения не придется ждать слишком долго. Что до “малыша”, я отправил его в мир иной, потому что он предатель. Целую, Карлос».

Через несколько дней после той ночи в ее квартире был обнаружен целый склад оружия, взрывчатки и боеприпасов: мощные чешские пистолеты в количестве 10 штук, 33 обоймы к ним, 28 ручных гранат, 15 динамитных шашек, шесть килограммов пластиковой взрывчатки, 30 запалов, а также большое количество детонаторов. По серийным номерам запалов удалось установить, что они идентичны тем, что были использованы во время акций в аэропорту Орли. А вот маркировки на гранатах совпадали с теми, что применялись бойцами Красной армии Японии во французском посольстве в Гааге.

Помимо оружия сыщикам удалось обнаружить устройства по изготовлению фальшивых денег и принадлежавшую Мишелю Мухарбалу записную книжку, в которую он скрупулезно записывал все расходы на дорогостоящие операции. В частности, там были найдены паспорта на имена: Ильич Рамирес Санчес, гражданин Венесуэлы, дата рождения 12 октября 1949 года; Карлос Андрес Мартинес Торрес, гражданин Перу, дата рождения 4 мая 1947 года; Сенон Кларк, гражданин США, дата рождения 20 июня 1945 года; Глен Хебхард, гражданин США, дата рождения 1 августа 1950 года. ДСТ не могла определить, кто именно из этой четверки был настоящий человек. Только гораздо позднее стало ясно, что все эти имена принадлежали урожденному в Каракасе Ильичу. А вот имя «Карлос» с тех пор не сходило с газетных полос.

Другой удар пришел из Лондона: дружок Анжелы Отаолы Барри Вудхемс обнаружил сверток с документами на имя некоего Адольфо Хоссе Мюллера Бернала, гражданина Перу; кроме того, там были водительские права, выданные Кувейтом. В другом конверте он нашел подробный список с адресами и фамилиями представителей банков и сионистских кругов — потенциальных жертв НФОП.

Как в сказке о Синей Бороде, Барри не мог остановиться и полез в закрытую на замок черную сумку, где обнаружил все те же чешские пистолеты и нитроглицерин для взрывчатки. Сопоставив находки с сюжетом по ТВ про бойню на улице Тулье, Вудхемс позвонил в редакцию «Гардиан» и заявил, что вышел на след предполагаемого преступника. Реакция «Гардиан» привела его в ступор: «А вы приносите свои находки к нам в редакцию». Раздосадованный тем, что ему не поверили, Барри схватил один чешский пистолет и подробно составленный список со смертоносными находками и пошел в редакцию.

Тогда же в квартире Отаолы и был обнаружен репортером роман Фредерика Форсайта «День Шакала» — это было третье рождение Карлоса под новым именем «Шакал». Хотя сходства никакого быть не могло — герой романа убивал за деньги, Карлос же боролся за идею. Но как часто бывает, клички, неловко подброшенные кем-то, прилипают намертво к человеку. Так что, собственно, это за роман?

В вышедшей в 1971 году книге Форсайт пишет о попытке вождей подпольной организации OAS убить президента Франции Шарля де Голля руками наемного профессионального убийцы и о противодействии этой попытке со стороны французских силовых структур. Первая часть начинается описанием неудавшегося покушения на де Голля группой оасовцев под руководством офицера Бастьена-Тири. Его отряд обстрелял президентский кортеж, однако Бастьен-Тири, скрупулезно подготовивший покушение, ошибся с наступлением времени сумерек, и его люди не заметили поданный им сигнал о появлении кортежа. Бастьен-Тири был задержан и впоследствии расстрелян. Остальная часть романа является вымышленной. Но вот в революционной реальности история приобретает плоть и кровь.

Хотел ли сам Карлос иметь такую кличку или походить на главного героя книги? Было бы странно, поскольку сам он ни разу не брал эту книгу в руки. Вот так с легкой руки газетчиков он стал для всего мира Карлосом Шакалом — самым опасным человеком в мире.

И вот теперь его сумки вытряхивали в специальной лаборатории министерства внутренних дел. А решивший раскрыть его тайны Барри вместе с Анжелой Отаолой был отправлен за решетку по все тому же обвинению в хранении оружия и боеприпасов. Так и подмывает позлорадствовать и спросить Вудхемса словами классика: что, помогли тебе твои ляхи? Впрочем, его отпустили уже через три месяца, а Анжелу держали за решеткой целый год.

Наглый Барри потом удивлялся:

— После освобождения она даже не захотела со мной разговаривать!

Одним словом — мерзавец.

Что касается Нидии Тобон, то ее арестовали как «банкира» Карлоса, предъявив обвинение в пособничестве. Она дала показания на Карлоса по той злополучной ночи и провела в тюрьме год. Ни одного доказательства, не выбитого под давлением, против Карлоса у них не имелось. Так и не раскрывшее убийство на улице Тулье, министерство внутренних дел ограничилось высылкой тех самых несчастных студентов, которые были свидетелями перестрелки. Французская полиция знала, что именно агент «Моссада» Рифф привел туда ее людей, исчезнув через несколько часов в форме стюарда на борту самолета «Эль-Аль», вылетевшего в Израиль. Операция была выполнена не так, как планировалось, но тем не менее успешно: соглашение о ненападении между французским государством и палестинцами было нарушено пролившейся кровью.

«Люди погибли бесцельно и нелепо. Со временем офицеры связи разведок других стран просто не будут больше доверять Моссад. Он утратит доверие в сообществе секретных служб. Именно это и происходит сейчас. Израиль мог бы стать самой лучшей страной в мире, но Моссад разрушает его, манипулируя властью не в интересах Израиля, а в своих собственных», — пишет о той ночи Островский.

Что касается Народного фронта, то сразу после того, как известие о смерти Мухарбала было доставлено Хаддаду, в НФОП вышло коммюнике, где он был назван «героем».

— Я очень злился на это, — вспоминает Карлос, — Абу Шариф даже написал стихотворение, где воспевал героическую смерть Мухарбала. Я думаю, два предателя могли испытывать симпатию друг к другу.

И тогда началось внутреннее расследование того, что произошло в Париже. Но факты говорили сами за себя: когда стало известно, что его сжимают в кольцо французы, уполномоченные органы НФОП предложили Мишелю взять охрану, но тот начал юлить, что все в порядке и лишние глаза ему совсем не нужны. На предложение о переводе в другое место он также ответил отказом. Он продолжал вести себя странно, будто хотел, чтобы НФОП не увидел некоторых вещей.

В результате руководство НФОП признал, что Карлос поступил правильно, а через некоторое время он получил вотум доверия, и сам доктор Хаддад объявил его «самым блестящим агентом и ударной силой арабской революции в Западной Европе». Его авторитет был укреплен, и теперь Карлос готовился к делу, которое потрясет весь мир.


Глава 7. Подвиг длиною в жизнь

— Все хорошо, что хорошо кончается.

Карлос о захвате ОПЕК

Казнь Мишеля Мухарбала, не санкционированная НФОП, вызвала у Хаддада ряд вопросов к Карлосу. Однако его репутация профессионального бойца и организатора сделала свое дело: Хаддад снял все свои претензии. В начале сентября состоялась их встреча в Бейруте, где лидер Народного фронта и Карлос обсудили большое дело, ставшее впоследствии самой нашумевшей зарубежной операцией палестинского движения в мире.

В операции по захвату нефтяных министров ОПЕК Карлос был единственным, кто принял участие на всех уровнях: организаторском, логистическом, политическом и дипломатическом — от и до, начиная с разработки и подготовки и заканчивая исполнением и всем, что происходило в дальнейшем.

Он был и составителем плана, и военачальником. До сегодняшнего момента эта операция имела множество трактовок, составленных из предположений, а также допущений недобросовестных рассказчиков. В этой книге впервые представлены факты и подробности дерзкого захвата министров, осуществленного Карлосом. Итак, действующие лица:

• «застрельщик» — полковник Муаммар Каддафи;

• стратегическая координация — Камал Хейр-Беик;

• разработка — доктор Вади Хаддад;

• планирование — Ильич Рамирес Санчес;

• координация (неарабская часть) — Уилфрид Безе;

• координация (арабская часть) — Анис Наккаш.

Операция в ОПЕК была начата совместно с Камалом Хейр-Беиком — членом верховного совета Сирийской национальной партии и одним из основателей организации «Черный сентябрь», покойными Фуадом аль-Шемали, Фуадом Авадоми и мучеником Али Хассаном Самамехом благодаря миллиону долларов, внесенному Ясиром Арафатом.

Покойный Камал Хейр-Беик был алавитом из Кардахи, жившим по соседству с семьей аль-Уах, позднее именуемой аль-Асад, в школе он сидел рядом с Рифатом аль-Асадом. Камал был заочно приговорен к смертной казни после убийства подполковника Аднана аль-Малики на стадионе в Дамаске в 1955 году. Убитый подполковник, командующий штабом сирийской армии, выходец из известной семьи дамасских суннитов, был убит группой из трех алавитов-смертников из ССНП, среди которых был двоюродный брат будущей супруги Хафеза аль-Асада. Самого Камала убьют в 1979 году в перестрелке.

В конце октября 1975 года Камал был принят в Триполи братским вождем ливийской революции, полковником Муаммаром Каддафи, спросившим, может ли он организовать операцию на сессии ОПЕК, которая должна была пройти 20 декабря, при условии, что будут предоставлены сведения, оружие и средства. Главная мотивация Каддафи заключалась в том, что Саудовская Аравия сбивала цены на нефть.

Камал тогда ответил:

— Это невозможно, слишком мало времени. Только Карлос, возможно, мог бы подготовить подобную операцию в столь короткие сроки.

Также он встретил там командующего генштабом полковника Абу Бакра Юнеса Джабера и Рамадана, руководителя по международным отношениям Арабского социалистического союза (единой партии), который был назначен куратором и передал ему $30 000 на начальные расходы и поездку в Аден, столицу Народно-Демократической Йеменской Республики, сегодня объединенной с Северным Йеменом.

— В начале ноября, — рассказал Карлос, — Камал приземлился на авиабазе в Хоре Максаре и сразу же встретился со мной. Я дал свое согласие при условии, что он получит добро от Вади Хаддада Абу Хани, который, в свою очередь, сказал: «Это несерьезные люди», и спросил, достаточно ли у нас времени. Обсудив вопрос между делом с Уилфридом Безе, я ответил: «Да, если мы приступим прямо сейчас».

Карлос вспоминает, что тогда Абу Хани поставил условие: пусть ливийцы предоставят информацию и оружие, но от их участия в финансировании операции он отказался, опасаясь проблем из-за валютных махинаций: расходы должен был покрыть Народный фронт освобождения Палестины.

— Он дал мне все полномочия, и я отправился в Бейрут с письмом для Абу Мохаммеда, руководителя НФОП по зарубежным операциям, члена центрального комитета. Я прибыл с Уилфридом в аэропорт Бейрута, где была в разгаре гражданская война, мы сразу направились к Камалу, затем Уилфрид встретился с нашими товарищами из РАФ, которым покровительствовал Абул Хассан. Абу Мохаммед дал мне $23 000 из 50 000, которые я просил. Я распорядился найти Юсефа из Багдада, палестинского подрывника, которому я полностью доверял.

Камал приехал в Дамаск инкогнито для того, чтобы встретиться в ливийском посольстве с Хассуной Шауишем, заместителем Рамадана и действующим заместителем министра иностранных дел Ливии. Он подтвердил, что оружие и информация будут в скором времени отправлены в Вену, и дал ему $100 000 на расходы по операции.

Насторожившись, Абу Мохаммед, который в боевой части операции участия не принимал, прекратил финансирование, так как ливийцы не предоставили сведений.

Камал, Фуад Авад, Уилфрид и Карлос решили воспользоваться этим историческим шансом.

— Я попросил Камала дать Уилфриду $40 000, с которыми он отправился в Цюрих. Молодой ливанец европейской внешности, отобранный Камалом в вооруженную группу, был уничтожен со всем своим взводом засадой, устроенной ливанской армией; Камал заменил его на Жозефа, своего верного телохранителя, унтер-офицера морской пехоты. Камал также подключил к операции Аниса Наккаша, который стал моим заместителем, — рассказал Карлос.

Анис Наккаш, ливанский архитектор, коренастый, рыжий, с веснушчатым лицом, носил очки с толстыми линзами. Он не имел грозного вида члена диверсионной группы, хотя это был бесстрашный человек, который впоследствии отбыл 10 лет тюремного заключения во Франции за неудавшийся теракт против Шапура Бахтияра, последнего премьер-министра монархического Ирана. Младший лейтенант египетской академии «Мухабарат» (разведка) в составе контингента ФАТХ, он был награжден за героизм, который проявил, будучи во главе своего отряда в бою против израильтян на юге Ливана. Службу в звании лейтенанта ФАТХ он совмещал с руководством «Ансар Ат Таура» («Партизаны революции») — организацией студентов ФАТХ в Арабском университете Бейрута.

— Я был счастлив, что такой ценный политический и военный кадр был моим заместителем, — вспоминает Карлос. — Мы знали его как человека, близкого к Ясиру Арафату, и хотели вовлечь в нашу операцию максимально возможное количество членов различных организаций в кратчайший срок.

Несмотря на боевые качества Уилфрида Безе, Карлос не хотел подвергать его опасности, так как на тот момент он фактически был руководителем всего немецкого партизанского движения: Уилфрид контролировал коммуникации, логистику и внешние связи трех организаций: первыми по хронологии были «Революционные ячейки», «Движение 2-го июня» и Фракция Красной армии (РАФ).

— Я видел в нем своего преемника в борьбе на случай, если со мной что-либо произойдет, — говорил Карлос.

Поэтому было принято решение заменить его другим членом «Революционных ячеек» — Гансом-Йохимом Кляйном. Кляйн — личность сама по себе интересная: сын пьяницы офицера СС и еврейки, личный водитель великолепного философа Жана-Поля Сартра, он долгие годы переживал травму пикантной семейной ситуации, где вечно пьяный отец эсэсовец избивал мать, после чего отправил ее умирать в концлагерь. Кляйн, по его собственному признанию, вместе с Карлосом покушались на посла Эмиратов в Лондоне, поэтому обоим было что вспомнить.

Промозглой осенью Безе нашел Кляйна в лесу под Франкфуртом. Глава Уилфрид буквально насел на него:

— Теперь тебе предстоит стать кулаком освобождения Палестины!

Дело в том, что федаинам в Бейруте угрожала опасность, а денежные мешки Персидского залива отказывались как-то помочь палестинским народовольцам. В этой ситуации НФОП должен был заставить нефтяные монархии, которые и раньше не были особо замечены в деле освобождения Палестины, прекратить выступать за мирные переговоры между Израилем и Египтом, не сулившие ничего хорошего палестинцам.

Кляйн переспросил у Безе, каким образом можно помешать им продолжать такую политику, если нефтяные шейхи даже гипотетически не допускали возможности стать на сторону палестинского движения. Безе на голубом глазу ответил:

— Ерунда. Мы похитим министров нефти стран — участниц ОПЕК на очередной сессии, которая должна пройти через месяц в Вене.

Тут уж Кляйн выпалил, что вся эта идея от начала до конца — безумие, поскольку не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться о серьезной охране этого мероприятия:

— Это же ОПЕК!

Но Уилфрид его успокоил: внутри ОПЕК у Карлоса будет свой человек, который скоординирует операцию. В общих чертах это все выглядело так: Карлос войдет с группой вооруженных людей в здание, захватит нефтяных министров и потребует выполнять его распоряжения. Потом самолет, предоставленный Австрией, будет совершать посадку в каждой стране, и по одному они будут отпускать министров, зачитывая на местном телевидении коммюнике от Народного фронта. Согласно плану операции, самолет не полетит только в Иран и Саудовскую Аравию. Двоих министров они казнят.

Кляйн согласился, и потом он с юмором будет вспоминать:

— Я думал: мы утром захватим министров, а уже в обед я буду есть сосиски во Франкфурте. Все оказалось гораздо сложнее.

Вторым человеком, которого ввели в дело «Революционные ячейки», была Габриэле Крехер-Тидеман — вздорная и взрывоопасная девица, отсидевшая два года за ранение полицейского при задержании, — она выстрелила в него из пистолета. Даже внешность выдавала в ней неуравновешенную натуру: плоская как доска грудь, бледное лицо, водянистые серые глаза и копна каштановых волос, которые она иногда красила в огненно-рыжий. Также в эту группу входили палестинец Халид и два ливанца — Юсеф и Джозеф.

Уже зимой, после встречи с Хаддадом, Карлос прибыл в Вену и поселился в роскошном отеле «Хилтон». Безе и Кляйн остановились в бюджетной гостинице и шутливо порицали Карлоса за сибаритские замашки. Кляйн говорил, что Карлос шикарно одевался и останавливался в самых фешенебельных отелях, чтобы возникало как можно меньше подозрений: разве такой элегантный джентльмен может быть офицером международного сопротивления? Конечно нет! Да и им было нечего жаловаться — их довольствие каждый день составляло почти $100, что считалось большими деньгами.

К этой операции он готовился не только физически, но и внешне — теперь Карлос отпустил бородку а-ля Троцкий и отрастил бакенбарды. Для завершения образа революционера он купил себе черный берет «как у Че Гевары». На выходе из магазина в новом революционном стиле он встретил и Уилфрида Безе, и Кляйна, которые набросились на него с вопросами о грядущей операции. В результате Карлосу пришлось отбиваться от назойливых товарищей в ресторане. Интересно, что, будучи полиглотом (как шутил в беседе со мной его адвокат Гювен Иылмаз: «Карлос знает все языки, кроме того, который требуется в данный момент», — имелся в виду турецкий), он не знал немецкого языка, поэтому роль переводчика взял на себе Безе.

Итак, согласно выложенным им подробностям, начало операции было запланировано на 20 декабря. Крехер-Тидеман должна была объявиться уже сегодня; трое других бойцов вместе с оружием приедут чуть позднее. Члены «Революционных ячеек», не участвующие в проведении самой операции, помогали в подготовке — они наблюдали за штаб-квартирой ОПЕК, мониторили подходящие статьи о предыдущих сессиях и фотографии, касающиеся работы министров в Вене. В завершение разговора Карлос сообщил, что Безе также не будет участвовать в операции. Анис отправился в Берн к своему дяде, послу Ливана. Он присоединился к Карлосу в Вене, оставив своего личного заместителя (гениального подрывника) в Женеве в качестве связующего звена.

— В Вене, — вспоминает Карлос, — Анис Наккаш встретился с послом Ливии майором Эззедином аль-Гадамси (в дальнейшем он совершит предательство и доложит обо всем в ЦРУ), который абсолютно не был в курсе о соглашении с полковником Каддафи. Затем он незамедлительно вернулся в Бейрут. Камал же вернулся в Дамаск, где Хассуна Шауиш обещал ему, что оружие и информация скоро будут доставлены в Вену. Рифат аль-Асад оказывал протекцию Камалу по дружбе и тщетно пытался уговорить его объединиться с сирийским правительством, но он ничего не знал об этой операции.

Карлос был в приподнятом расположении духа: он раскрыл подробности развоза министров — местное телевидение должно было не только прочитать коммюнике, подготовленное НФОП, но и от имени правительства поддержать палестинцев в деле борьбы за независимость. Министр нефти Саудовской Араваии шейх Ямани и министр Ирана Амузегар будут казнены в любом случае, как только они вылетят из Вены. Об этом, конечно, нельзя было распространяться раньше времени, чтобы министры не сболтнули чего лишнего. Ответственность за саму казнь и ее исполнение взял на себя сам Карлос.

Следующим пунктом, вызвавшим решительный протест Кляйна, была обязательная казнь любого, кто захочет сопротивляться. Карлос говорил, что если кто-нибудь захочет оказать сопротивление, то будет казнен; попытка бегства — казнен; истерика и паника — казнен; если член группы откажется выполнить любой его приказ или проигнорирует утвержденные ранее инструкции — он будет казнен. Карлос знал, что успех операции зависит только от того, как будет вести себя группа в стрессовой ситуации. Ему был нужен слаженный, не дающий сбоя механизм. Кляйн начал протестовать, аргументируя тем, что если кто и захочет сбежать, то убивать его не имеет никакого смысла. Карлос взглянул на него исподлобья и твердо сказал, что Кляйн может покинуть группу, если ему так захочется. В воздухе повисла тишина:

— Ты хочешь, чтобы какая-то чертова секретарша своей паникой поставила под угрозу срыва нашу операцию? — взорвался Карлос. — Ты в своем уме, Кляйн?

Тем не менее Кляйн продолжил атаковать его вопросами. Неизвестно, что бы произошло, если бы не Уилфрид Безе, который старался максимально смягчить жесткие формулировки спорщиков, выступая в роли переводчика с немецкого. Скорее всего, Кляйн остался в его группе только по причине того, что у Карлоса не было времени подготовить к операции еще одного дополнительного человека на замену. К тому же нельзя было сказать, что все шло так гладко: Крехер-Тидеман еще не приехала в Вену, а оружие, обещанное Карлосу, так и не поступило. Больше того, на этот момент никакой обещанной информации от своего человека в ОПЕК он не получил. И тут еще этот упертый и вздорный Ганс-Йохим Кляйн! Поскольку ждать Карлос уже не мог, он обратился к Безе, чтобы тот убедил «Революционные ячейки» выдать оружие на операцию; аналогичную просьбу, по словам Кляйна, Карлос адресовал и тому таинственному агенту в ОПЕК.

Пока же ситуация зависла в воздухе. Он съехал из фешенебельного отеля «Хилтон» в потрепанную съемную квартиру вместе с другими членами группы. А 19 декабря в полночь рядом с Венской оперой им был передан груз, доставленный на машине посла и на еще одной посольской машине. Наконец вышла на связь и потерявшаяся немка: Нада (Габриэле Крехер-Тидеман), международная активистка «Движения 2-го июня», прибыла с письмом Абу Хани, в котором был приказ все прекратить в связи с опасением, что операция будет провалена из-за ливийцев.

Информация же, переданная в Вену Хассуной Шауишем, была неполной и неточной, за исключением новости о том, что конференция продлится до воскресенья 21 декабря, дня зимнего солнцестояния.

Днем 19 декабря, за несколько дней до операции, Карлос пришел в квартиру, довольный собой после встречи с таинственным осведомителем. Пришел не с пустыми руками: в пухлых черных сумках лежали пистолеты «Беретта», браунинги, советские пистолеты ТТ, револьверы и десятки килограммов смертоносной взрывчатки. Гранаты были оборонительными, осколочными, советского производства. Все последующие часы бойцы-интернационалисты аккуратно смазывали и раскладывали оружие по комнате. Операция начиналась.

Карлос разбил диверсионную группу на пары:

1) Карлос, командир (пистолет-пулемет «Беретта» + пистолет браунинг Hi Power + две гранаты); Анис, заместитель командира (два браунинга HP + две гранаты);

2) Нада (пистолет ТТ + одна граната); Юсеф (пистолет ТТ + одна граната + взрывчатка + детонаторы);

3) Кляйн (браунинг HP + револьвер Смита-Вессона + две гранаты); Жозеф (пистолет-пулемет «Беретта» + браунинг HP + две гранаты).

В городе логистика, разведка, безопасность и резерв (из двух бойцов) обеспечивались группой международных активистов разных национальностей под командованием Уилфрида Безе.

— Всю подготовку, не считая ливийской помощи, мы провели самостоятельно: за собственные средства закупили оружие на 12 бойцов, спланировали операции по поддержке и путь к отступлению в Чехословакию, — вспоминает Карлос. — Объект был постоянно под наблюдением, до самого последнего дня, нам удалось проникнуть (и мне в том числе) в штаб-квартиру ОПЕК несколько раз. Мы были готовы приступить к операции уже 20 декабря без ливийской поддержки.

В холодное утро воскресенья 21 декабря Карлос аккуратно подстриг бородку и бакенбарды и сдвинул на затылок черный берет. Он был одет в армейские брюки и темно-коричневый кожаный пиджак от Пьера Кардена. Оружие, взрывчатка и сопутствующие аксессуары, включая запалы, детонаторы и часовые механизмы, были упакованы в сумки «Адидас», которые бойцы закинули себе за плечи.

Не спеша вооруженная группа села на трамвай и поехала к Christkindlmarkt, где по вечерам был настоящий пир из знаменитых венских сосисок, сладостей, пива и глинтвейна под какофонию зазывал и громкой музыки. Но утром там царила гнетущая тишина: шестерка вышла на заснеженную мостовую и направилась в сторону штаб-квартиры ОПЕК. Они дошли до большого 17-этажного здания ровно в 11. Кляйн услужливо поздоровался с полицейскими, которые никак не отреагировали на молодых людей с тяжелыми сумками — уже с утра тут ходили толпы народа. Единственной открытой дверью (под охраной полицейского) был главный вход здания, в котором на втором этаже располагалась штаб-квартира ОПЕК; два других полицейских находились в фойе с журналистами, напротив лестниц и двух лифтов.

У стойки приема посетителей на втором этаже среди дюжины людей было двое австрийских полицейских в штатском и иракский лейтенант Алаа Хассан, телохранитель иракского министра нефтедобычи Таеха Абдель Карима; другие же телохранители и агенты иранской разведки САВАК толпились около лимузинов, припаркованных у заасфальтированного в форме полумесяца подъезда к главному входу.

Внутри здания околачивалось почти три десятка журналистов, аккредитованных на мероприятие. К одной группе подошел Карлос и уточнил, когда заканчивается сессия. Журналисты даже приняли их за отставшую делегацию из Анголы, о чем вслух себе позволила сказать корреспондент Associated Press. Мрачные «делегаты» никак не отреагировали на шутку, молча поднялись, достали оружие и побежали в сторону входа в зал заседаний.

Охрану на первом этаже обеспечивало всего двое полицейских — тех, с кем вежливо поздоровался Ганс-Йохим Кляйн. Именно они — Антон Тишлер и Йосеф Янда — увидели, как люди с автоматами прорывались через дверь между центральным холлом и лестницей. В этот момент началась шквальная стрельба.

— Мы зашли по одному, — говорит Карлос. — Шедшие за мной соратники разговаривали по-английски, делая вид, что мы журналисты. Мы поднялись по лестнице на второй этаж, где я начал атаку под прикрытием Аниса, бесшумно нейтрализовав всех, кто мог оказать сопротивление в приемной.

В задачу Кляйна входила нейтрализация обслуживающего персонала и поиск телефонной сети. С последним произошел инцидент: секретарша Эдит Хэллер успела позвонить в полицию и прокричать, что в здании штаб-квартиры ОПЕК стрельба. Она спряталась за стойку регистрации с телефоном, как вдруг в голову ей уперся холодный тяжелый предмет.

Кляйн видел, что она начала звонить полицейским, и приставил к ее голове пистолет, а другой рукой вынул из ее ладони трубку. Но неожиданно она бросилась к другому аппарату, и Кляйн был вынужден в него стрелять — как только телефон разлетался, она бросалась к следующему. Ему потребовалось израсходовать всю обойму «Беретты», чтобы успокоить упертую блондинку.

Нада и Юсеф, занявшие позицию в приемной, заметили попытку побега полицейского в штатском и местной служащей. После предупреждения Нада ранила полицейского в спину. Служащая вернулась на место. Жозеф и Кляйн остались в арьергарде, прикрывая лифты и лестницу. Тогда Кляйн разоружил полицейского, упавшего на пол, вместе с Надой затащил его в лифт и отправил на первый этаж. Он скончался в больнице.

Лейтенант Алаа Хассан, который был на 30 сантиметров выше Нады, схватил ее сзади за руку, чтобы разоружить. Он был ранен пулей в руку, но продолжил держать ее. Кляйн, который только что пустил несколько пуль в телефонный коммутатор (одна из которых попала в динамик, поднесенный к уху секретаря), повернулся и выстрелил иракцу в лоб. Алаа Хассан отпустил Наду, медленно сделал несколько шагов и рухнул у входа. Кляйн вытащил еще один пистолет, оставшийся в кобуре.

В своих показаниях Кляйн обвинил в первом и втором убийствах Наду: якобы именно она догнала Алаа Хассана и приставила пистолет к груди. По его словам, иракец обхватил ее и потащил в направлении к лестнице… Кляйн видел только, как они растворяются за углом. Когда он второй раз увидел иракца, его голова была размозжена выстрелами. Якобы девушке удалось достать второй пистолет и выстрелить ему несколько раз в голову. Однако 12 австрийцев были свидетелями, что именно Кляйн застрелил иракского офицера.

Еще одной ненужной трагедией стало убийство помощника ливийского министра майора Юсефа Исмирли. Как рассказал Карлос, дело обстояло следующим образом:

— Вместо того чтобы подождать меня, Анис повернул направо и первым проник в конференц-зал в глубине коридора, где был атакован. Я подтянулся и, дав пулеметную очередь, убившую капитана Юсефа Исмирли, помощника ливийского министра, и ранившую в руку делегата из Кувейта, восстановил контроль над ситуацией.

В то время как Карлос и его боевая группа были заняты на подступах к конференц-залу, там шла жаркая полемика относительно документа, регулирующего цены на нефть. Обсуждения прервали выстрелы из автомата в потолок зала. Люди в масках приказали высокопоставленным министрам лечь на пол и не показывать ни носов, ни толстых шей. Шейх Ямани догадывался, что пришли именно за ним, — тут не нужно быть гадалкой: нефтяная политика Саудов вызывала возмущение у многих групп — от европейских леваков до Союза исламского джихада. Забившись под стол, он начал завывать суру из Корана, которую читают перед смертью:

— И прозвучит трубный глас, объявляя воскрешение, и вот мертвые выходят из могил своих и устремляются на встречу с Аллахом. А когда раздастся трубный глас и каков он будет — об этом знает только Аллах! Ва нуфиха фи ссури фа иза hум мин аль-адждаси иля раббиhим йансилюн».

Сура «Йа Син» не несла успокоения, наоборот: все больше министров и их помощников погружались в мрачное уныние… «Ва нуфиха фи ссури фа иза hум мин аль-адждаси иля раббиhим йансилюн…» Из-под столов они пытались рассмотреть дирижера это адского оркестра — он быстрыми шагами пересекал помещение, словно кого-то пытаясь найти. Бледное лицо, орлиный профиль — Карлос был мистически неотразим.

— Где шейх Ямани? — прорычал он. — Живо!

Надо сказать, что Ямани уже успел примириться со своей участью, да и спрятаться в закрытом помещении как-то не выходило. Он поднялся из-под стола:

— Я здесь…

Карлос улыбнулся, и тут же шейх чуть не рухнул от ужаса, сковавшего его, — это был тот знаменитый Карлос «Шакал», о котором вовсю трубила пресса. Теперь он стоял вот так напротив него и улыбался.

— Нам будет еще о чем поговорить, — весело сказал Карлос.

— Я оставил Аниса присмотреть за делегатами, которые лежали на земле, пока прочесывал кабинеты и сгонял всех в конференц-зал — всего более сотни человек, — рассказал Карлос. — Затем я перегруппировал отряд вдоль коридора, идущего к залу: Анис и я — в центре, где в углу Юсеф установил мощный заряд, который следовало взорвать в трех случаях: если я отдам приказ, если он увидит, что меня убили, и если штурмующие ворвутся в зал. Я освободил кувейтца, который сделал себе жгут из ремня для остановки крови, вместе с ним — британского переводчика для передачи наших требований.

В конце коридора находились Жозеф (справа) и Кляйн (слева). Им помогала Нада, которая курсировала до конференц-зала и обратно. На этаже повисла гнетущая тишина. Но внешнее спокойствие — только видимость: один из полицейских все-таки успел вызвать спецподразделение, которое поднималось вверх по лестнице, вооруженное израильскими «Узи». Когда стальные шлемы мелькнули в проеме коридора, из глубины раздались выстрелы.

Открыв ответный огонь, спецназовцы смогли оттеснить боевиков вниз по коридору, а вот Кляйн словил пулю в живот. Еще несколько пуль прошли в опасной близости от него. По приказу Карлоса он швырнул в их сторону гранату, которая ударилась о стену и сумела оглушить как боевиков, так и полицейских. Последние были вынуждены отступить.

— Вскоре мы были атакованы штурмовой группой полицейских, — вспоминает Карлос. — Ее командиру, ветерану вермахта, удалось прорваться в приемную. Он не попал в Жозефа очередью из трех пуль, которые, срикошетив, зацепили Кляйна. Одна из пуль ранила его в низ живота, две другие лишь пробили куртку и штанину. Кляйн, в свою очередь, ранил полицейского пулей в ягодицу. Позже они оба оказались в одной палате больницы.

После этого Карлос освободил помощницу генерального секретаря ОПЕК, очень красивую девушку высокого роста, чтобы помочь при необходимости выбраться раненому полицейскому и передать властям, что в случае новых попыток штурма они будут убивать по одному делегату, и первым будет саудовский заместитель министра.

Раненый полицейский, подпрыгивая, вышел с улыбкой во все лицо, держа свой «Узи» за конец ствола большим и указательным пальцами левой руки. Карлос присматривал за ним, держа в руке гранату с выдернутой чекой.

Несмотря на незапланированную атаку, ему было чему радоваться — за менее чем полчаса он выполнил первую часть операции. Конечно, если бы не дырка в животе Кляйна… Ну ничего, выздоровеет, вон румянец какой на щеках. Зато в своих руках он уже имел 62 заложника — и каких! Таких, что вокруг здания стояло оцепление из представителей всех возможных силовых ведомств. Но ни один из них не мог сдвинуться с места.

После эмоций началась рутина. Сообщение, переведенное Камалом на французский, регулярно передавалось по радио. Послы и поверенные Ирака, Алжира, Саудовской Аравии, Ирана, Венесуэлы и Ливии (ливийский вернулся из своей неуклюжей вылазки в Будапешт, где он также был аккредитован) приходили общаться со своими министрами в коридор.

Смелый иракский поверенный в делах Риад аль-Аззави стал по указаниям из Багдада посредником в общении с канцлером Бруно Крайским.

Пришло время заняться селекцией. Карлос посерьезнел и приказал заложникам встать и разбиться на группы: союзники, куда вошли Алжир, Ирак, Ливия и Кувейт; нейтральные — Эквадор, Габон, Индонезия, Нигерия и Венесуэла; преступники — Иран, Саудовская Аравия, Катар и Объединенные Арабские Эмираты; и последняя группа — местные служащие.

— Я провел переговоры с 11 действующими министрами; министры Катара и Эмиратов покинули конференц-зал до захвата по причине саудовской заморозки, — пояснил Карлос.

Заложники ждали объяснений. Перейдя с французского на арабский, Карлос заявил, что является командиром коммандос Палестины и этот акт направлен против КСА и Ирана. Он также сказал, что если все проявят благоразумие, то никто здесь не пострадает.

После объяснений с нефтяными министрами он надиктовал секретарше Гризельде Кери коммюнике, в котором объяснял австрийским властям цели своей спецоперации против ОПЕК. В книге «Тайная война Карлоса Шакала» оно приведено полностью. Цитирую:

«Мы удерживаем в заложниках нефтяных министров членов сессии ОПЕК. Мы требуем, чтобы наше обращение передавалось по австрийскому радио и телевидению каждые два часа, с тем чтобы выход в эфир был осуществлен по прошествии двух часов от настоящего времени.

Завтра в семь утра должен быть предоставлен большой автобус с завешенными окнами, который доставит нас в аэропорт, где нас должен ждать самолет ДС-9 с заправленными баками и экипажем из трех человек.

Любая задержка, провокация или попытка проникновения в здание ставят под угрозу жизнь заложников.

Вооруженное крыло арабской революции

Вена. 21.12.75».

После этого Карлос начал надиктовывать по-французски второе коммюнике, которое предназначалось для прочтения в эфире. Вкратце там говорилось о том, что арабская нация является жертвой сионистского заговора, призванного содействовать победе мирового империализма. Среди заговорщиков — израильское правительство, американские сионисты, некоторые реакционные арабские режимы, которые выступают против палестинского движения и стараются стравить между собой арабские народы. Отдельной строкой шла фраза о том, что Израиль не имеет субъектности, а значит, никакие переговоры с ним невозможны и будут считаться капитуляцией перед Израилем. Также в своем манифесте Карлос требовал скорейшего вступления Египта в войну для окончательной победы над сионизмом и его приспешниками. По его утверждению, такой исход событий будет возможен, если появится единый для арабов палестинский фронт, а арабская нефть должна быть кровью в жилах нового справедливого мира, где не будет Израиля и постоянной гегемонии США.

После того как последняя клавиша ударила по листу, Карлос махнул рукой секретарю и сказал ей отправлять послание на улицу, чтобы скорее передать его заждавшимся полицейским. Как только они вышли на порог здания, она услышала десятки маленьких молоточков — это были передернутые затворы. Истошно крича: «Не стрелять!», она размахивала листом бумаги от Карлоса.

Он себя чувствовал вполне самоуверенно: оставлял без опаски оружие, вел светскую беседу с министром Венесуэлы Эрнандесом Акостой. А чего ему, собственно, было бояться? Того, что один из послов схватит пистолет? Ну, разве только для того, чтобы выстрелить себе в голову. Австрийцы, стянутые к штаб-квартире, тоже были податливы и в меру послушны — слишком большие рыбы плавали в этом начиненном взрывчаткой аквариуме. Его немного беспокоил Кляйн, однако, к его счастью, среди министров оказался врач — это был нефтяной министр дружественной Нигерии. Он осмотрел раненого и сказал, что если не принять меры, то он умрет. После этого министр Алжира Белаид Абдессалам лично сопроводил Кляйна вниз и передал в руки полиции и медиков, после чего вернулся обратно в штаб-квартиру.

Уже в карете скорой помощи полицейский спросил у тяжелораненого Кляйна:

— Вы заложник?

На что тот ответил:

— Нет, я исполняю волю палестинского освободительного движения. Меня зовут Энджи.

Боевика доставили в больницу, где тут же прооперировали: пуля разорвала толстую кишку, поджелудочную железу и важные артерии.

В качестве посредника на переговорах Карлосом был выбран ливийский посол, однако тот отбыл с визитом в Венгрию. Другим он не доверял. За исключением разве что иракского поверенного в делах Риада аль-Аззави, которому Карлос сразу заявил:

— Они, возможно, еще не знают, кто осуществляет эту операцию. Так вот. Передайте им, что я из Венесуэлы и меня зовут Карлос. Тот самый знаменитый Карлос.

С этого момента все переговоры проходили через поверенного. К требованиям Карлоса предоставить самолет добавилось еще одно: вернуть раненого Ганса-Йохима Кляйна, который пока даже не приходил в сознание.

Встретившись с представителями власти, аль-Аззави пересказал Карлосу, что раненому товарищу следует пробыть в больнице как минимум месяц. Отчасти это была действительно необходимость — Кляйн был подключен к аппарату искусственного дыхания. Но, конечно, это была одна сторона медали, другая — им нужен был хоть один участник захвата, который мог бы все рассказать. Это было настолько очевидно, что Карлос без раздумий бросил, что если Кляйну суждено умереть, то пусть он это делает в самолете.

Рассматривал его требования не кто иной, как австрийский канцлер, социалист Бруно Крайский, который прервал свои рождественские каникулы с семьей и экстренно прилетел в Вену. Доподлинно известно, что сам Крайский сочувствовал делу палестинцев.

В три часа дня шейх Ямани был вызван на разговор в отдельную комнату: то ли из сентиментальности, то ли из любопытства Карлос решил лично говорить с саудовским министром. Взлет карьеры Ямани пришелся на правление короля Фейсала, когда он в возрасте 32 лет стал министром нефтяной промышленности Саудовской Аравии. Для монстров нефтянки, мировой политики и всего мира Ямани был лицом, пускай и отвратительным, новой нефтяной эры, которая теперь диктовала свои правила. Его силу укрепляло и время, и тот простой факт, что он находился у истоков власти более длительный период, чем кто-либо другой.

По происхождению Ямани был хиджази из района более светского торгового побережья Красного моря. Северная часть Саудовской Аравии, провинция Неджд, в отличие от Хиджаза, была более изолированной от мира и состояла из разбросанных в пустыне княжеств, которые в свое время обеспечили поддержку Ибн Сауду и которые считали своим центром Эр-Рияд. Ямани родился в Мекке в 1930 году — в том самом, когда Сент-Джон Филби убедил короля Ибн Сауда, что единственный выход из тяжелейшего финансового положения королевства — дать разрешение на разведку нефти и других полезных ископаемых.

И его дед, и его отец были проповедниками и исламскими учеными. Одно время отец Ямани был муфтием в Голландской Ост-Индии и Малайе. Это все и заложило мировоззрение Ямани и его интеллектуальное развитие. После возвращения отца в Саудовскую Аравию дом семьи в Мекке стал местом сбора его учеников.

— Это были в основном известные правоведы, они обсуждали с отцом законы и различные случаи в юридической практике, — позднее говорил Ямани. — Я начал прислушиваться к их спорам, и после того, как они уходили, мы с отцом часто засиживались допоздна — он наставлял меня и критиковал мои высказывания.

Он уехал учиться в Каирский университет, а затем поступил на юридический факультет Нью-Йоркского университета. Окончив его, он провел год, изучая международное право в Гарвардской школе права. Вернувшись в Саудовскую Аравию, он основал первую в ультраконсервативной Саудии юридическую контору. Выполняя обязанности советника в различных правительственных учреждениях, он подготовил контракт на предоставление в 1957 году концессии японскому консорциуму «Арабиан ойл», который вклинился в ряды нефтяных монополий, действующих в Саудовской Аравии.

Ямани тяготел к популярности: он выступал с комментариями по юридическим и околополитическим вопросам в различных газетах. Именно это и привлекло к нему внимание молодого принца Фейсала, любимого сына короля Ибн Сауда. Фейсал предложил Ямани стать его советником по юридическим вопросам. В 1962 году, когда Фейсал обставил своего брата Сауда в борьбе за королевский трон, одним из его первых действий было увольнение нефтяного министра, арабского националиста Абдуллы Тарики, и назначение на этот пост 32-летнего западника Ямани.

Личность шейха Ямани вызывала неоднозначную реакцию — именно его считали ответственным за закулисную антиарабскую политику. Киссинджер, который также часто встречался с Ямани, однажды сказал:

— Он казался мне исключительно сообразительным и знающим; он мог говорить со знанием дела на многие темы, в том числе и из области социологии и психологии. По своему происхождению он не мог в то время занять в своей стране место политического лидера — это была прерогатива принцев, — а по своему таланту — вести жизнь рядового чиновника. Он выдвинулся на посту настолько существенном, насколько он был периферийным в осуществлении реальной политической власти в самом королевстве. Он стал преимущественно техническим исполнителем.

Ямани был во всем человеком Фейсала, который вытащил его на вершину большой политики. Король в свою очередь награждал его огромными земельными владениями, стоимость которых во время нефтяного бума колоссально возросла и которые являлись основой личного состояния Ямани. Близкие и доверительные отношения с королем обеспечивали Ямани полную свободу действий, что он использовал для продвижения антиарабской политики своего королевства, которому он был безгранично предан.

Оказавшись с Карлосом в одной комнате, он спросил, что с ним произойдет. Карлос ответил, что его судьба уже предопределена политикой Саудов, в которой он занимает одно из центральных мест. Если австрийские власти не зачтут его обращение и не предоставят самолет, к шести часам вечера он будет казнен. Но человек такого мужества, как достопочтенный шейх, не может держать зла за это на Карлоса.

— Вы сошли с ума, вы заявили, что убьете меня, а теперь еще хотите, чтобы я не держал зла на вас, — взорвался министр. — Что вам от меня нужно?!

— От вас? Вы серьезно? — брезгливо парировал Карлос. — Мне незачем давить на вас. Я хочу оказать давление на правительство Австрии, чтобы выбраться отсюда. А вас я просто хотел поставить в известность о дальнейшей судьбе.

Карлос пояснил мне суть разговора:

— В ходе моих двух встреч в кабинете генерального секретаря с шейхом Ахмедом Заки Ямани я задал ему вопросы, которые нас интересовали; он был красноречив, но старался как можно меньше сказать по существу. Он даже ловко пытался купить меня.

К вечеру обстановка полностью разрядилась: министры могли без особого на то разрешения покидать конференц-зал; Карлос щеголял знанием языков, болтая с министрами на арабском, французском, испанском и английском; другие боевики полулежа слушали радио, ожидая выступления президента с их коммюнике; а веревки для того, чтобы связывать министров, без дела валялись грудой в углу. Карлос сообщил министрам нефти, что он и его товарищи ведут борьбу с капитализмом и империализмом, не щадя ни чужих, ни своих жизней. Он же — Карлос — лидер революционного международного авангарда, который ведет эти силы к неминуемой победе.

— Что касается меня, то я солдат и мне хватает довольствоваться палаткой, — уж очень скромно заявил Карлос.

Отдельно он успокоил министра Габона, которому сказал, что ему нечего беспокоиться, поскольку он защищает страны третьего мира.

— Очень приятный министр из Габона разделял пропалестинские взгляды. Он передал мне приглашение в свою страну от президента Омара Бонго.

Тайеху Абдель Кариму он сказал, что у них есть общий друг Вади Хаддад. Кувейтец же был на седьмом небе после того, как его приняли за революционера.

Индонезийского и эквадорского министров сопровождали два генерала-путчиста-антикоммуниста, общение было сердечным, но совсем уж до теплоты не дошло.

Время отдыха Карлос проводил в компании трех венесуэльцев, которые томительно и боязливо дожидались окончания всей этой авантюры.

Очень молодые делегаты из Катара и Эмиратов были полностью потеряны без своих министров.

— Последним я позвал Джамшида Амузегара, который с самого начала пребывал в оцепенении, — говорит Карлос. — Он подошел к столу, который я поставил около Юсефа, с видом человека, всходящего на эшафот. Я протянул ему ладонь, он взял ее двумя руками и попытался поцеловать ее. Смущенный, я отнял руку, приказал ему вернуться на место и не издавать ни звука. Он был единственным продемонстрировавшим отсутствие достоинства из более чем ста человек.

Время шло, стрелки часов двигались к пяти, однако обращение по радио до сих не было оглашено. Карлос повернул голову к Ямани и улыбнулся. От этой беззаботной улыбки шейх пришел в ужас — она означала только одно: время ожидания казни подходило к концу. Он взял лист бумаги и начал писать прощальное письмо, адресованное семье.

Только в 6:22 канцлер Австрии дал согласие зачитать коммюнике «Вооруженного крыла арабской революции». Выполнив первую часть требований, канцлер потребовал провести консультации с заложниками, перед тем как Карлосу будет (или не будет) предоставлен самолет. По предложению канцлера Крайского все 13 министров написали письма, в которых должны были высказать свои соображения по поводу дальнейших действий австрийских властей. Надо отдать должное и министрам, и Карлосу: Карлос передал письмо запечатанным, а министры просили выполнять его распоряжения и не пытаться препятствовать тому, что они покинут Австрию под охраной вооруженных бойцов «арабской революции».

— Канцлер Бруно Крайский попросил всех глав делегаций написать письма, подтверждающие то, что они отправляются с нами добровольно, — говорит Карлос. — Все министры принялись за дело, кроме делегатов из Эмиратов и Катара, пребывавших в оцепенении, — потребовалась гневная тирада от шейха Ямани, произнесенная с моей подачи, чтобы заставить их писать. Мы передали 13 писем Риаду аль-Аззави, который отнес их канцлеру. Мы разрешили делегатам отправить послания своим правительствам и семьям без какой-либо цензуры, в запечатанных конвертах.

После этого Карлос заказал еду для своих солдат и министров, но то ли по оплошности, то ли чтобы щелкнуть его по носу, в штаб-квартиру доставили бутерброды со свиной ветчиной. Карлос сам принял ислам незадолго до операции, и большинство министров были мусульманами, поэтому все бутерброды были отправлены обратно. Вместо них он попросил привезти что-нибудь из курицы. Конфликт решился очень просто: отель «Хилтон» готовился к приему высокопоставленных гостей, а поскольку они задержались в компании Карлоса, то вся еда была отправлена в штаб-квартиру. Надо сказать, что ужин был не хуже, чем в ресторане отеля, — из-за перебитых в пылу лампочек министры и революционеры ужинали за сдвинутыми столами при свечах.

После ночного заседания с министрами Крайский заявил, что наконец между правительством и Карлосом достигнуто соглашение. Чтобы не допустить дальнейшего кровопролития, министры ОПЕК полетят вместе с группой Карлоса под его же честное слово. Это была победа! Не тайна, что силовики настаивали на штурме штаб-квартиры, однако риски были слишком высокими — пойти на уступки революционерам их вынудил статус заложников.

Страной, которая согласилась принять опасный во всех отношениях самолет, был Алжир. Лишь за 16 лет до этого правительство Франции признало право алжирцев на самоопределение, однако этот ход был встречен французскими колонистами и «правыми» в штыки — дважды устраивались крупные антиправительственные мятежи с целью пресечь процесс передачи политической власти местному населению. По итогам кровопролитной войны против французских колониальных войск в 1962 году Алжир стал независимым социалистическим государством. Кроме того, Алжир считался одним из союзников СССР, идущих по «некапиталистическому пути развития». Это все вполне устраивало Карлоса.

Без четверти семь утра к заднему входу штаб-квартиры подъехал большой почтовый автобус с занавешенными окнами. Тут настал звездный час Карлоса — он вышел к телекамерам, начал раздавать интервью и, картинно пожимая руки, отпускать служащих ОПЕК. При нем оставалось 42 человека.

Почти час он находился вне здания, что делало его отличной мишенью для австрийских снайперов, однако никто не рискнул повторить олимпийскую бойню. Вскоре автобус тронулся в сопровождении кареты скорой помощи и двух полицейских машин. Карлос стоял рядом с шофером и махал рукой прохожим, которые встречались по пути следования. Я видел «Шпигель» того года — там есть этот кадр, где Карлос о чем-то дружелюбно беседует с водителем автобуса в своем знаменитом черном берете.

— На улице я два раза обсудил детали нашего отбытия с министром внутренних дел и третий раз уже на трапе самолета «Дуглас» ДС-9 австрийских авиалиний. Мы сели в автобус, следовавший в аэропорт, оставив в конференц-зале чиновников ОПЕК всех национальностей, а также местных служащих, большая часть которых были австрийцами, поскольку наша операция не была направлена против этой организации и Австрия поддерживала палестинское сопротивление, а также поскольку штаб-квартира ОПЕК имела экстерриториальный статус. Некоторые делегаты из нейтральных стран также не были посажены в автобус для сокращения количества пассажиров.

В это время в аэропорту ожидал уже готовый к вылету борт ДС-9 и находилась машина скорой, в которой доставили Кляйна. Министр внутренних дел Австрии Отто Реш с интересом посмотрел на Карлоса и протянул ему руку в знак уважения. Карлос ее пожал. На следующий день все газеты облетела фотография с подписью «Рукопожатие позора». Для Карлоса это было признанием.

Рассаживая по самолету пассажиров, он замешкался с министрами Ирана и КСА, отсадив их от основной группы. Для убедительности под их кресла была заложена взрывчатка. Три главные стороны — Ливия и две организации палестинского сопротивления — решили казнить саудовского министра по различным причинам, частично противоречившим друг другу:

1. За то, что он свел Ясира Арафата с королем Фейсалом ибн Абдель Азизом аль Саудом, что позволило ФАТХ за счет нефтедолларов переманить Организацию освобождения Палестины в антинасеристский лагерь.

2. За то, что тот сопроводил принца Фейсала аль Шаммари в королевский кабинет, где он убил своего дядю короля Фейсала.

3. За остановку антисионистской политики королевства после убийства короля Фейсала, который был изобретателем «нефтяного оружия».

4. За то, что тот прислуживал саудовским принцам, подчинявшимся США, в качестве предостережения для них.

— Камал предложил попросить выкуп, но Абу Хани разумно посоветовал отказаться от всяческих денежных транзакций во время операции, чтобы не подвергать ее риску провала; заинтересованные страны должны были заплатить после ее окончания — так и случилось, — вспоминает Карлос. — Я отказался от $50 миллионов, предложенных саудовским наследным принцем (будущим королем Фахдом) и Калатбари, иранским министром иностранных дел, который вел телефонные переговоры вместо премьер-министра Аббаса Амира Ховейда, вызванного на ковер шейхом; таким образом они хотели спасти жизнь двух министров. $50 миллионов, обещанные принцем Фахдом, не поступили на счета Палестинского движения сопротивления: шейх не дал ему свою долю в $25 миллионов. Обнаружив в Вене, что несчастный Амузегар был во главе иранской делегации, я также решил его казнить, в чем меня поддержали Уилфрид и Анис.

В 1971 году Амузегар вместе с саудовским министром Ахмедом Ямани принимал участие в практической реализации ряда мер по повышению мировых цен на нефть, которые в итоге увеличились в четыре раза, что обеспечило Иран ресурсами для модернизации своей инфраструктуры, сельского хозяйства и обороны. За это достижение Амузегар был награжден орденом Тадж-е Иран первой степени, который вручался исключительно действующему или бывшим премьер-министрам. По другим сведениям, Амузегар возглавлял тайную полицию САВАК («Сазман-е Эттелаат ва Амният-е Кешвар» — служба информации и безопасности страны), которая снискала дурную славу не только при шахе в Иране, но и по всему Ближнему Востоку. Созданная при активной поддержке американского ЦРУ и сионистского «Моссада», САВАК обладала обширной агентурной сетью (по разным оценкам, от 20 до 30 тысяч человек). Согласно энциклопедии Iranica:

«США в курсе работы новой разведывательной организации, проводя курсы по профессиональной подготовке ее членов в основах разведывательных методов, таких как наблюдение и ведение допроса, использование разведывательных сетей и обеспечение безопасности. Эта организация была первой современной эффективной разведывательной службой, работавшей в Персии. Ее главным достижением на начальном этапе было обнаружение и разгром в сентябре 1954 года большой группы коммунистической сети партии Туде, которая была создана в вооруженных силах Персии».

В США были заинтересованы в создании в Иране такого агентства, которое в своей деятельности стало бы уделять основное внимание проведению контрразведывательных операций против советской агентуры.

«…Новобранцы, которые были назначены в эту новую службу, проходили подготовку в Соединенных Штатах, позднее в Израиле, где они изучали методику разведки и контрразведки».

За короткий срок САВАК заработала себе дурную славу. В ее застенках к заключенным применялись самые изощренные пытки. Американский автор Б. Рубин не исключает того, что «технике пыток» сотрудники САВАК были обучены специалистами из ЦРУ. В основном САВАК действовала против левых и антисионистских организаций. Лицом этой службы, по сведению НФОП, как раз являлся Амузегар.

В девять утра самолет с Амузегаром, Ямани и другими министрами покинул землю Австрии и устремился на север Африки. Ямани вспоминает, что, как только они взлетели, Карлос подсел к ним и, положив автомат на колени, начал вести светскую беседу, рассказывая про девушек и вечеринки, на которые он ходил раньше. Из рассказа шейха получается портрет джентльмена, который очень любил жизнь. Однако принимать его слова за чистую монету я бы все-таки не стал: шейх — заинтересованное лицо в возвеличивании себя и унижении своего похитителя.

Окончательно освоившись, он спросил у Карлоса, куда летит этот самолет. Карлос посчитал, почему бы и не рассказать, что сейчас путь лежит в Алжир, но затем они все отправятся в Ливию.

— Ливия? — переспросил Ямани. — А вы не думаете, что полковник Каддафи будет не очень гостеприимен к вам?

— С чего бы? — улыбнулся Карлос. — У нас будет встреча с премьер-министром, а потом мы полетим в Багдад.

— Но вы убили их человека!

Карлос удивленно посмотрел на своего собеседника. Он погладил оружие и медленно пошел по салону, раздавая автографы всем желающим. Министру Нигерии, например, он написал: «В память о полете Вена — Алжир. 22.12.75».

— Он выглядел настоящей кинозвездой! — вспоминал Акоста. А Амузегар был уверен, что Карлос был похож на Робин Гуда, защищавшего бедняков от угнетателей-капиталистов.

Во время полета Крехер-Тидеман, наоборот, впала в депрессию: то с деланой веселостью в голосе рассказывала заложникам о том, как прострелила череп полицейскому, то рыдала и кричала в хвосте самолета, вселяя ужас в пассажиров.

Наконец, примерно через два с половиной часа самолет приземлился в Дар-эль-Бейда — аэропорту, расположенном в пригороде Алжира. Карлос спустился с трапа в своем черном берете и солнцезащитных очках. Его встречал улыбающийся министр иностранных дел Абдель Азиз Бутефлика. Он обнял его как брата и проводил в зал для особо важных делегаций. В течение пяти часов Карлос и Бутефлика вели переговоры, в результате которых удалось договориться, что он отпустит заложников неарабского происхождения — всего около 30 человек (министров и членов их делегаций).

— После срочной высадки Кляйна и доктора Равендузи я был принят вторым, третьим и четвертым лицами революционного совета: Бутефликой, полковником Ахмедом Драя (директором по общей безопасности) и полковником Мохаммедом Бенахмедом Абдельгани (министром внутренних дел). Затем мы отпустили нейтральных делегатов и одного чрезвычайно полного саудита.

Несмотря на шикарный прием, Бутефлика отказался предоставлять другой самолет, сославшись на то, что лайнеров, способных проделать длительный перелет в Багдад, у них попросту нет. Он посоветовал Карлосу принять деньги от Саудовской Аравии и расстаться миром, иначе саудиты сделают все, чтобы уничтожить Карлоса и его товарищей.

— Зачем рисковать собой? — спросил он Карлоса.

Карлос молчал. Замолчал и Бутефлика, человек мудрый и прагматичный. Хотя он искренне сочувствовал делу Карлоса: еще в 1956 году он был одним из главных организаторов забастовки алжирских студентов против колониальных властей. Он являлся участником антиколониального восстания и одним из организаторов алжирской народно-освободительной армии (АНО); участвуя в переговорах с Францией, конференциях Движения неприсоединения, ОАЕ и ЛАГ, добился международного признания (в кулуарах его часто называли рупором Движения неприсоединения). Человек в высшей степени порядочный и честный.

Интересно, что уже в 1999 году он был избран президентом с результатом в 74 % голосов при поддержке вооруженных сил. И с этого момента он уже не покидал президентский пост — 28 апреля 2014 года Бутефлика, сидя в инвалидном кресле, принес присягу, став в четвертый раз президентом Алжира.

Но это мы забежали вперед. Пока же Карлос, распрощавшись с улыбчивым премьером, вернулся в самолет. Операция должна была продолжаться 7–10 дней, вплоть до завершения внеочередного собрания министров иностранных дел Арабской лиги в Каире для отмены «соглашения на 101-м километре Синая» между Египтом и Израилем, которое спровоцировало предательство.

— Все это время, — вспоминает Карлос, — нам пришлось прыгать по «дружественным» аэропортам на саудовском «Боинге-707»; его дальность была больше «нашего» ДС-9, на который нам нужно было пересесть в Триполи. После каждого приземления мы отпускали часть делегатов, передавая в эфир длинное обращение на арабском, записанное Камалом от имени «Опоры арабской революции» — так окрестил нашу боевую структуру Абу Хани.

Неприятности начались в Ливии, куда самолет с заложниками отправился из Алжира. Ливийский премьер-министр майор Абдель Салам Жаллуд, только проснувшись, поднялся в самолет. Он вел себя так, как будто ни о чем не знал, и он, возможно, действительно ничего не знал, даже того, кто такой Карлос.

— Я отчитал его после того, как он закончил приветствовать министров, и отправил вместе с Анисом прояснить ситуацию в аэропорту, — говорит Карлос. — В здании терминала Анис встретил полковника Абу Бакр Бнес Жабера. Он не торопился возвращаться — полковник Каддафи исчез где-то в ливийской пустыне. Я спустился в терминал и констатировал, что ливийцы не были сильно готовы к сотрудничеству. Оценив ситуацию, Анис подошел ко мне и, вернувшись в самолет, сказал, что что-то идет не так. Внезапно в радиоэфире мы услышали оскорбления в свой адрес с аэропортовой вышки, и от нас потребовали покинуть страну!

Карлос был в ярости! Ливийцы же делали вид, что им нет никакого дела ни до Карлоса, ни до заложников. Судя по всему, они оставили их умирать на раскаленном асфальте. Все бы могло закончиться кровью, если бы в дело не вмешался австрийский посол, выступивший посредником между группой Карлоса и Джамахирией.

В результате довольно нервозных переговоров Карлос согласился отпустить ливанского и алжирского министров, последний отказался остаться в Алжире с остальными членами делегации. Ночью самолет все-таки покинул Триполи. Не имея в самолете программы для приземления в Тобруке и взятия курса на Багдад, борт был вынужден развернуться. Карлос решил подождать саудовский «Боинг-707» в аэропорту Картажа, в Тунисе, но им отказали в ночной посадке, отключив электричество во всем регионе. Карлос чуть ли не взвыл от злости. Вот какой была арабская солидарность — и это те люди, которые выдавали себя за союзников палестинской борьбы! Он выругался:

— Как это глупо со стороны тунисцев! Мы не спали четверо суток, не было никакого нормального отдыха, и нервы были натянуты так, что грозили вскоре лопнуть.

И он махнул рукой:

— Летите в Алжир.

В 3:40 авиалайнер приземлился в Дар-эль-Бейда, где его уже ждал Абдель Азиз Бутефлика. После часа разговора Карлос вернулся в самолет и уединился с другими членами группы у кабины пилота. Ямани вспоминал, что Халид и Крехер-Тидеман были раздражены этим разговором:

— Перед разговором со своей командой он сказал нам с Амузегаром, что он демократ и будет решать нашу учесть демократическим путем.

Вероятно, по-демократически этот вопрос не решался, и он взял всю ответственность на себя. Карлос вернулся и сказал:

— Мы решили отпустить вас в полдень — вам ничего больше не угрожает. Мы выключим свет и закроем иллюминаторы. Зная, что вашей жизни ничего не угрожает, вы можете спать спокойно.

Вдруг к Карлосу фурией подлетела Крехер-Тидеман, которая что-то закричала ему в лицо и зарыдала, опустившись на пол. Операция завершилась.

Карлос снова покинул самолет и отправился в зал для особо важных делегаций, где его ожидал Бутефлика и другие представители власти. Неизвестно, о чем они там говорили, но через два часа он вернулся и сказал шейху Ямани, что он покидает самолет, а они могут сделать это через пять минут. Комок ужаса снова подошел к горлу саудовского шейха — слова Карлоса могли означать, что самолет будет взорван. Но через пять минут взрыв так и не случился, и заложники начали покидать самолет. Всех их сопроводили в тот же самый зал делегаций, где с их бывшими «тюремщиками» мирно беседовали высокопоставленные алжирские чиновники.

— Одолеваемые усталостью после дней и ночей без сна, — подводит итог Карлос, — мы похоронили наши первоначальные планы после того, как алжирцы заявили об отказе в политическом убежище в случае, если мы казним двух осужденных на их территории. Изнуренные австрийские пилоты больше не могли поднять самолет в воздух, и мы также были на исходе сил. Неожиданный провал был неизбежен. Это был конец. Мы оставили наших «гостей» на борту самолета, мы показали и передали наше оружие министру внутренних дел, который проворно вернул мой пистолет мне за пояс. Мы добились благоприятных политических и финансовых результатов для всего сопротивления, укротив высокомерие деспотов на пять лет.

Но это был конец еще не для всех: когда Ямани и Амузегар сели за столик вместе с Бутефликой, к ним с совершенно диким видом подошел Халид, начавший нести бессмысленную околесицу. Ловкий министр Алжира как бы невзначай сунул ему в руки стакан сока, и пока тот в изумлении смотрел на этот стакан, охрана быстро его скрутила и ткнула лицом в ковер. Оказалось, что при себе он имел оружие, с помощью которого хотел казнить министров.

Теперь уж точно всё — наступил звездный час Карлоса: кортеж из черных «мерседесов» медленно двинулся из аэропорта под овации журналистов и просто сочувствующих. Карлос с удовольствием улыбался фотовспышкам и показывал пальцами знак победы. Теперь все знали, что венский командир коммандос и знаменитый Карлос «Шакал» — это одно лицо.

Это же подтвердил венесуэльский министр нефти Эрнандес Акоста, которому Карлос передал письмо для своей матери, проживающей по адресу: дом 2В, резиденция Лас Америкас, Каракас, Венесуэла.

Французское министерство внутренних дел очень заинтересовалось письмом — по нему можно было официально идентифицировать Карлоса, — но Акоста, человек благородный и мужественный, считал, что нужно с уважением относиться к личной жизни автора, и наотрез отказался дать полиции даже сфотографировать конверт, не говоря уже о каких-либо серьезных экспертизах. Самого Карлоса он охарактеризовал как «смелого, порывистого молодого человека, склонного к идеализму».

Поэтому официально снова никаких доказательств у Франции не было. Сама же передача письма показывала широкую натуру Карлоса — он не мог не понимать, что это письмо может его выдать с потрохами. Но ведь он был народным героем, а народные герои не прячут лица под балаклавами. Не положено так, не принято. Герои должны быть лицом к лицу и с врагом, и с угнетенным. Таким он и был, в своем знаменитом берете, с бородкой и большими пронзительными глазами.


Глава 8. В гостях у Иди Амина Дада

ЦРУ заинтересовалось Карлосом еще за год до впечатляющей операции в Вене. В 1974 году американская разведка начала получать скупые и разрозненные сведения о таинственном профессионале, который может вскоре стать звездой «международного терроризма». Уже в 1975 году ЦРУ всерьез задумалось о том, что следует взяться за этого своенравного венесуэльца. У управления был свой козырь — человек, который якобы был знаком с Карлосом.

В январе 1976 года в запыленном аэропорту в Афинах из самолета вышел заместитель директора ЦРУ Дуэйн Клэридж, в чью зону ответственности входила организация спецопераций в ближневосточных странах. Он должен был встретиться с агентом, который знал в лицо Карлоса. О нем было мало что известно: хорошо одетый белый мужчина с левыми взглядами, знавший несколько языков, в том числе бегло английский. И, в общем-то, все.

Он согласился на сотрудничество якобы из-за того, что «террористы были непредсказуемы и постоянно страдали манией преследования». Пока эта формулировка занимает первую строку в моем личном рейтинге шпионской идиотии. Конечно, как и в других подобных делах, информаторами вынуждали быть или за деньги, или шантажом. В его обязанности входило наблюдать за Карлосом и сообщить, если тот соберется в Европу. Также ему было предложено $10 000 за физическое устранение. Не самые большие деньги.

Но Карлос, чувствующий опасность, вдруг исчез… Не исчезал он только с обложек таблоидов и из ТВ-передач, которые с маниакальным упорством создавали образ неуловимого мстителя, циника и бесстрашного человека, способного принести любую жертву на алтарь ползучей революции. Отдельной темой была его счастливая звезда — умение уходить от любого преследования. Карлос наделялся чертами демоническими — казалось, обычный человек не способен на такое.

Карлос был способен: он действовал с оскорбительной для общественного вкуса наглостью, а список его вылазок исчислялся уже сотнями. Где именно был Карлос, а где нет — сложно понять: любую громкую акцию приписывали ему вне зависимости от его личного участия. Карлос Шакал становился брендом, таким как сейчас «Исламское государство», только с положительным робингудским акцентом.

На него охотились ЦРУ и «Моссад», а пресса запускала утки о его поимке то в Южной Америке, то на Мадагаскаре. Египетская газета «Аль-Муссавар» восторженно писала, что якобы он стал новым лидером вместо Муаммара Каддафи. Он взрывал себя вместе с агентами «Моссада» в израильском аэропорту, стрелял в британского посла во Франции, исчезал и снова появлялся на страницах сотен мировых изданий.

В газетах писали, что «застрельщиком» захвата ОПЕК мог быть Каддафи, другие предпочитали видеть в этой роли руководство Ирака, где к власти среди прочих пришел молодой и энергичный Саддам Хусейн. Действительно, мотив был у обоих: Хусейн был раздражен упрямством Саудов, не желавших повышать цены на нефть, а Муаммар просто боролся за лидерство в регионе. Интересно? Интересно. Однако доказательная база была такая же, как и у египетской газеты «Аль-Муссавар», сделавшей из Карлоса нового лидера Джамахирии. Лишь в беседе с автором этой книги Карлос рассказал, что «застрельщиком» операции был полковник Каддафи.

Пока все думали, куда запропастился Карлос, австрийцы запросили у Алжира его экстрадиции, на что такой же жизнерадостный посол, как и Бутефлика, известил их, что между Австрией и Алжиром отсутствует взаимный договор. Другими словами, австрийцам дали от ворот поворот. Французы, у которых, в отличие от Австрии, такой договор был, воздержались от давления, справедливо считая, что это все всколыхнет антифранцузские настроения в регионе, где Карлоса считали героем.

По факту он теперь был под личной защитой президента Хуари Бумедьена, героя освободительного движения Алжира. Он любил поговаривать:

— Алжир хочет быть просто Алжиром. Он не нуждается в поучениях, как ему строить социализм или новое общество.

И конечно, его не могли не раздражать бывшие колонисты, которые имели виды на его молодого гостя, успешно и бескровно провернувшего акцию захвата министров ОПЕК, доказав, что даже они уязвимы. Он предоставил Карлосу виллу с прекрасными видами, телохранителей и автомобили. В Алжире Карлос мог ни в чем себе не отказывать.

Известно, что он оставался там как минимум несколько недель, коротая время на встречах с высокопоставленными лицами из правительства Алжира — президентом Бумедьеном и министром Бутефликой. Французская разведка и тут уличила Карлоса в том, что все его расходы оплачивал полковник Каддафи. Наверное, он платил и за завтраки с президентом Алжира.

Как только Ганс-Йохим Кляйн поправился, они покинули приветливый Алжир и вылетели в Триполи, где в этот раз прием оказался радушным — у трапа ожидали телевизионные камеры и журналисты. Вероятно, Каддафи к тому времени вернулся из пустыни и спешил пополнить счета палестинскому сопротивлению.

Почти официальный визит Карлоса и его группы в Триполи, обеды с военно-политическим руководством Ливии и даже частный самолет, на котором они отправились на слет деятелей НФОП в Йемен, автоматически зарезервировали для Муаммара Каддафи место в черном списке стран — пособников терроризма Госдепа США. Интересно, что когда через полвека полковника будет свергать коалиция во главе с США, то они, не стесняясь, будут пользоваться услугами ваххабитских террористов. Позволю процитировать самого себя:

«Почти за десять лет до войны (имеется в виду интервенция сил НАТО против Ливийской Джамахирии), в 2002 году, бывший агент MI-6 Дэвид Шейлер обвинил британское шпионское агентство в сговоре с группой джихадистов перед неудавшейся попыткой 1996 года убить Каддафи. Тогда во время проезда кортежа Каддафи по улице города Сирт был взорван автомобиль. Ливийский лидер не пострадал, но в результате покушения погибли шесть человек. Обвинение Шейлера вызвало скандал, однако защищать Бешеного Пса — как звали Каддафи на Западе — никто не стал.

Наоборот, Великобритания оставалась оплотом для ливийских террористических групп, не согласных с политикой полковника. Называли и называют это все по-разному: умеренной оппозицией, диссидентами, правительством в изгнании, повстанцами, что совершенно не меняет характер этих сил. Во время начала сирийской кампании именно им следовало стать вооруженным десантом, который без каких-либо помех пересекал границу Туманного Альбиона и уходил на джихад.

Единственным условием для транзита было участие в войне против Каддафи. Ни одного задержания на границе, ни одного лишнего вопроса — эти парни путешествовали туда и обратно, как россияне путешествуют на курорты Турции. Билет, улыбка в окошко пограничнику — и вот ты уже на песочном пляже. Или на песчаном могильнике. Все в зависимости от интересов. Интересы убивать сторонников Каддафи удивительным образом совпали у британцев и “Аль-Каиды”.

Западные источники приводят анонимные свидетельства боевиков с британскими паспортами, которые бравируют тем, что спецслужбы давали им зеленый свет на военные преступления:

“Он повернулся и сказал мне, что у британского правительства нет проблем с людьми, которые борются против Каддафи”;

“Правительство не создавало препятствий на пути людей, отправляющихся в Ливию”;

“Подавляющему большинству британских ребят было 18 и 19 лет. Многие из них уехали из Манчестера. Никто их не останавливал”.

Но не только “не останавливал” — их называли «борцами за свободу Ливии», почти народовольцами, отличными парнями, которые борются с кровавым режимом. Пресса аплодировала бомбам, сбрасываемым союзниками на верные Каддафи города, злорадствовала по поводу его ужасного убийства. А потом началась Сирия — и все повторилось: группировки ливийских боевиков, называемые теперь “умеренной оппозицией”, потекли ручейками в иссушенные каналы Дамаска и Алеппо…»

Вот такое высокомерие. Пока же Муаммар Каддафи приглашал Карлоса в Триполи, и тот не отказывался: известно, что в 1976 году он в ливийской столице был несколько раз.

Февральская встреча в Южном Йемене разочаровала Карлоса: несколько дней, пока шло собрание политбюро Народного фронта, Вади Хаддад откладывал встречу с Карлосом и хранил молчание. Нервозная обстановка дошла до предела и взаимных обвинений. Крехер-Тидеман обвиняла Ганса-Йохима Кляйна в пацифизме и нерешительности. Она кричала, что Кляйн виноват в убийстве иракского офицера. Кляйна обвинили и в том, что он долго не мог утихомирить секретаршу, которой в конце концов удалось позвонить в полицию. Все это имело место быть. Потом Кляйн перевернет все с ног на голову, выдав сборник сказок под шапкой мемуаров.

Карлос пытался объясниться с Хаддадом, рассказав ему, что ближневосточное турне с казнью Ямани и Амузегара он отменил по объективным причинам. Хаддад консультируется с политбюро и отправляет Карлоса и его группу в тренировочный лагерь, где они осваивают премудрости взрывного ремесла вместе с белыми радикалами всех мастей.

Тут находились и фалангисты, и правые христиане, марксисты, члены ИРА и баски — все они были желанными гостями Народного фронта. Чтобы не допустить стычек между политическими оппонентами, Хаддад дал личное распоряжение, чтобы все контакты совершались только с его разрешения. Авторитарно? Да. Но людям лишь дай повод, чтобы перерезать друг другу глотку.

Карлос и Кляйн заскучали в лагере — мало интересного проводить время с совсем зелеными для этого бизнеса политическими. Чтобы как-то убить время, Карлос занимался спортом и читал книги днем, а по ночам они отправлялись в ночные клубы Адена, развлекаясь в компании молодых женщин. По некоторым сведениям, именно там он сошелся с представителями Штази, обосновавшимися в так называемом заливе дипломатов.

Наконец Карлос принял решение покинуть Народный фронт. Это было болезненно воспринято палестинцами. Отныне он был самостоятельной величиной в мире бескомпромиссной и кровавой борьбы. Он взял за принцип слова Хо Ши Мина: «Несите революцию во все страны». И понес.

— Я покинул НФОП 15 мая 1976 года, потому что был конфликт между Вади Хаддадом и политбюро, обе стороны были в чем-то правы, а в чем-то нет, но это было их видение, которое мне не нравилось. Итак, у меня остались некоторые контакты, но я не буду говорить о подробностях, и потом я вернулся в Алжир, где мы основали Организацию революционеров-интернационалистов. Шесть основателей организации, пять присутствовали, одного не было по причинам безопасности. И потом мы дружили с сопротивлением и были связаны с НФОП, и мы держали связь с Вади Хаддадом, но не оперативное сотрудничество, потому что у нас были различия, знаете? Но там были проблемы с безопасностью со стороны Вади Хаддада, и я очень четко сказал ему, почему я покинул НФОП, — потому, что нам нужно было очистить НФОП, и он не хотел этого. Так что было очень грустно все это. Ну ладно, мы хорошо держали связь, Вади Хаддад доверял мне в этом и знал, что я не буду раскрывать секреты. И даже сейчас есть вещи, о которых я не говорю, потому что люди все еще живы, и я не имею права давать информацию врагам палестинского народа, врагам арабского народа, врагам мусульман, врагам всех трудящихся в мире.

Операция в Энтеббе

Вскоре мировую общественность всколыхнула еще одна дерзкая акция: большой аэробус авиакомпании «Эйр Франс» был угнан и посажен в Уганде, где правил своенравный и жесткий президент Иди Амин Дада, «африканский Гитлер», как его обозвала западная пресса. Фигура более чем интересная, черный националист, боксер — ему приписывали массовые убийства и даже… каннибализм. Утверждают, что у угандийского богдыхана холодильник был забит человечиной. Конечно, чепуха. Однако каков размах. Но, как ни крути, Амин был одним из самых колоритных африканцев. Чего стоит только его официальный титул: «Его Превосходительство Пожизненный Президент, Фельдмаршал Аль-Хаджи Доктор Иди Амин, Повелитель всех зверей на земле и рыб в море, Завоеватель Британской империи в Африке вообще и в Уганде в частности, кавалер орденов “Крест Виктории”, “Военный крест” и ордена “За боевые заслуги”».

15 мая 1976 года Карлос спокойно вышел из Народного фронта освобождения Палестины и отказался участвовать в конфликте между командиром международных операций Абу Хани (он же доктор Вади Хаддад) и политическим бюро.

— Я не отказываюсь от ответственности за похищение самолета компании «Эйр Франс» и его управления, — говорит Карлос, перечисляя действующих лиц этой операции, которая на протяжении десятков лет была подвергнута самой лживой и дерзкой пропагандистской кампании Израиля: — командир капитан Махмуд, помощник командира Халима, два молодых палестинских бойца.

Эти палестинцы только два месяца как прошли специальное обучение в боевой группе; они из бедных и скромных семей, из лагерей беженцев Сирии и Ливана. И, учитывая их явные способности к ведению войны и дисциплине, их выносливый характер, порядочность и скромность, они были выбраны для этой операции. По этим же причинам Абу Хани их и выбрал среди множества желающих.

Имена же Махмуд и Халима были арабскими псевдонимами двух руководителей германских «Революционных ячеек» (RZ) — Уилфрида Безе и Бриджит Кульман.

— Эта трагическая ошибка, — говорит Карлос.

Дело в том, что в 1975–1976 годах Уилфрид занимал главное место в немецкой революции. Ему было поручено управление еще двумя военными организациями: «Движением 2-го июня «и Фракцией Красной армии, плюс ко всему он отвечал за логистику и международные отношения.

— Бриджит, — рассказывает Карлос, — была настоящей героиней романа: девочка из бедной семьи, которую бросил отец. Она работала с молодых лет и параллельно училась на педагога младших классов (она обожала детей), чтобы потом стать воспитателем в детском саду. Она была настоящей активисткой за права женщин, что редко можно было встретить у ее сверстниц. Она обладала одним качеством, которое я не нашел ни у одной немецкой революционерки, — она выражала мысли четко, здраво, без привычных жаргонных слов, как остальные 99 % интеллектуалов. Как никто другой, она умела грамотно подытоживать бесконечные собрания, которые затягивались на обсуждении «пола ангелов-марксистов». Она была простой и нехитрой; именно поэтому она не была адаптирована для политики на другом уровне, но Уилфрид и я, мы были здесь и знали наше дело.

Будучи транзитом в аэропорту в Афинах, Абу Хани обратил внимание на рейс авиакомпании «Эйр Франс», летевший из Тель-Авива в Париж. Он решил, что первый захват самолета будет в районе Могадишо. Карлос тогда подсчитал, что во время одной остановки в Бенгази (Ливия) они смогут при соблюдении условий безопасности сделать следующее:

• освободить пассажиров нескольких национальностей, раненых, больных, устранить опасных вражеских агентов;

• выставить требования нескольким европейским консулам и отправить первое коммюнике;

• запастись топливом, чтобы добраться без остановок до Могадишо.

Конгресс НФОП собрался на какое-то мероприятие в Сомали, поэтому Абу Хани выбрал именно Могадишо для операции «Энтеббе», где и установил свое новое оборудование, сделанное в Израиле.

— Эта обстановка мне абсолютно не нравилась, — говорит Карлос. — Как окажется позже, моя интуиция не подвела. На месте оказался израильский агент, который был одновременно начальником аэропорта гражданской авиации и командиром военно-воздушных сил в Энтеббе.

Самолет взлетел из израильского аэропорта Лод с 256 пассажирами на борту и экипажем из 12 человек под руководством капитана старой закалки Мишеля Бакоса. В Афинах на борт поднялись еще 58 пассажиров вместе с боевой группой Карлоса. Когда в 10 часов 10 минут погасла светящаяся надпись — это был сигнал. В первом классе подставная парочка южноамериканцев резко встала, угрожая гранатами и пистолетами. Им в помощь выступили еще двое палестинцев в красной и желтой футболках, которые достали оружие в конце самолета.

— Я только хотел начать писать сочинение на тему «радости туристического полета», — вспоминает один из участников. — Я говорил себе, что это шутка, пока не увидел двух раненых пассажиров. Было очень напряженное состояние. Взять контроль в свои руки было рискованно, потому что они могли выйти из себя в любой момент.

Внимание пассажиров было сосредоточено на сообщении пилота, который объявил, что самолет переименован в «Хайфа» и находится под контролем НФОП. Только тогда пассажиры поняли, что это дело серьезное и что захватчики — не простые любители. НФОП давно перешел к тактике показательных захватов самолетов (например, рейс Лос-Анджелес — Тель-Авив, который захватила Лейла Халед в 1969 году). Они хотели сразиться с Израилем на «нейтральной территории», как говорят СМИ, и таким образом обратить внимание мира на проблемы в Палестине.

Первую посадку самолет с 139 пассажирами совершил в ливийском Бенгази — городе, ставшем через десятки лет столицей антикаддафийского мятежа. Пока самолет наполняли горючим про запас, одной англичанке — Патрисии Мартэль — удалось сбежать. Она стала жаловаться на недомогание и притворилась беременной. Благодаря информации, которую она обнародовала по возвращении, Скотленд-Ярду и «Моссаду» удалось идентифицировать угонщиков и принять первые меры.

28 июня в понедельник в 7:40 утра самолет приземлился в аэропорту Энтеббе. Там на выжженной африканской земле его уже ждала пестрая делегация:

• Абу Хани и его секретарь;

• Эль Хаджи Фаез эль-Джаббер, руководитель военной организации «Движение арабских националистов» (MNA) в Западной Иордании, расположившейся в Хевроне с ноября 1967 года;

• Джаэль эль-Арджа, католик из Бейт-Джала (деревня рядом с Вифлеемом), ответственный за организацию MNA и за «революционный фронт национального освобождения Южного Йемена», который победил британский колониальный строй в 1972 году. Ему довелось быть главой FPLP в Южной Америке. В 1972 году он отправился в своих поношенных туфлях в горы Венесуэлы, чтобы встретиться с Дугласом Браво в поисках Карлоса;

• Латиф Абдел Раззак эль-Самарри — он же Абу Дардаа — ценный военный кадр Ирака в организации MNA. До того как его наделила властью партия Баас в 1968 году, ему было поручено убить Саддама Хусейна, у которого был с ним конфликт. Убийства не случилось, но Абу Дардаа заслужил репутацию жесткого человека;

• главный офицер и два бойца организации «Нусра Фатеха». Чудесным образом все трое спаслись. Никто не оказался во время перестрелки на территории старого аэровокзала. Тем не менее у них заслуг ничуть не меньше, чем у наших семи мучеников.

После приземления Уилфрид (говорящий на многих языках) зачитал манифест, закончив его ироничной фразой:

— Дамы и господа, спасибо, что выбрали компанию «Эйр Франс». Надеемся, вам понравился наш сервис, и мы скоро снова увидим вас на своих авиалиниях.

В сопровождении палестинцев заложники были доставлены в старый зал аэропорта — широкий пыльный холл, выходы которого охраняли вооруженные угандийские солдаты. Их накормили рагу с рисом, посадив на брошенные на пол матрасы. Вдалеке через грязные стекла они могли видеть озеро Виктория. В 15:00 в своем зеленом берете и полувоенной форме полковник Иди Амин Дада появился на месте происшествия с вооруженной охраной и помощниками.

Президент Уганды занимал свою должность с начала государственного переворота, когда он был еще во главе армии, — с 1971 года. Биография Амина имела выдающиеся взлеты: во время службы его героизм, проявленный в пиратском Сомали, высоко оценили английские военные, присвоив ему звание капрала и наградив королевскими наградами.

Не чужд он был и спорту. Он занимался боксом и регби, причем довольно успешно — в 1951–1960 годах Амин был чемпионом среди боксеров-тяжеловесов Уганды. Также Иди Амин входил в качестве игрока замены в сборную Восточной Африки по регби в матче против «Британских львов» в 1955 году.

В результате переворота Амин становится единоличным диктатором, который жесткой рукой наводит порядок в богом забытой африканской стране. Советский Союз снабжал его оружием, Ливия предоставляла финансовую помощь, а Народный фронт освобождения Палестины присылал своих советников. Но для африканцев президент был в первую очередь тем, кому удалось восстать против древних британских колоний, чтобы провозгласить «черное» государство; тем, кто прекратил отношения с Израилем, чтобы наладить общение с арабами и присоединиться к ним в национальном палестинском движении.

Он громко поприветствовал заложников и заявил:

— Я поддерживаю НФОП и думаю, что Израиль и сионисты несут ответственность за преступления против арабского народа. Мне известно, что вы невиновны, виновно ваше правительство. Мне не поступали пока что послания от Народного фронта, но я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы вас освободить как можно скорее!

29 июня было принято решение отделить заложников-израильтян от остальных, а уже на следующий день было освобождено 53 заложника из числа женщин, стариков, больных и детей.

— Их сразу отправили во французский аэропорт Орли, — говорит Карлос. — Француз, полномочный министр Марк Бонефу официально принимает наши требования и сообщает, что трое заключенных уже были выпущены (о чем адвокат нас не предупредил). Среди них колумбийка Нидия Тобон из Ромеро, Мария Анджелес из Англии и колумбийка Ампаро Сильва Масмела.

Как мы помним, все три — подруги Карлоса.

Вечером во время высадки в Орли пассажиров стали допрашивать два израильских агента. Информация, рассказанная заложниками, имела печальные коннотации для Ицхака Рабина и его министра безопасности Шимона Переса, которые разрабатывали втайне план штурма. Им требовалось время, чтобы доработать план, когда уже был выдвинут ультиматум. Шимон Перес вышел на связь с Амином Дада и сообщил, что Израиль готов к переговорам.

1 июля значилось как день выставления ультиматума. Два первых условия НФОП были выполнены, 104 человека (неграждане Израиля) были освобождены. Освободили и экипаж самолета после выплаты компанией «Эйр Франс» Алжиру суммы в $5 миллионов в качестве компенсации от действий Сопротивления. Капитан Бакос отказался уходить без остальных пассажиров и решил остаться с ними. Срок нового ультиматума заканчивался 4 июля в 13 часов дня.

— Выдержали достаточно большой срок, между прочим. Как раз в это время президент Иди Амин Дада должен был принимать участие в ежегодном саммите OUA (Организации Африканского союза) на острове Морис, чтобы передать президентский пост своему преемнику, — вспоминает Карлос.

В воскресенье 3 июля в 13:41 четыре «Геркулеса» поднялись над Синайской пустыней по направлению в Энтеббе. Первый самолет был заполнен сотнями солдат, которые должны были обезвредить семь офицеров НФОП, сотню угандских солдат и захватить старый терминал.

Ночью с 3 на 4 июля главная взлетная полоса и весь аэропорт были полностью освещены. Но вместо самолета с освобожденными федаинами приземлилось четыре военных транспортера «Геркулес С-130»; в этот момент погас весь свет по предварительному распоряжению предателя «полковника». Точно в эту минуту въехали грузовики подкрепления Уганды, которые были обстреляны израильтянами. За несколько секунд до этого из самолета выехали джип и «мерседес», а внутри оставались израильские солдаты. Оба транспортных средства направились к старому терминалу, выдавая себя за делегацию Амина Дада. Двух приблизившихся угандских солдат встретили тишиной, один из них встал и выстрелил из «калашникова». Он направился к старому аэровокзалу в сопровождении лендроверов с пулеметами 12,7 мм.

Джаэль эль-Арджа поставил охрану на входе, по одному бойцу с каждой стороны. Он встал и, только собравшись выстрелить из своего «калашникова», получил в грудь первую боевую пулю калибра 12,7. Один боец смог проползти под огнем до внешнего периметра аэропорта, перепрыгнуть через решетку и скрыться.

Бриджит контролировала первый этаж, находясь около двери, Уилфрид был внутри. Она обстреляла трех первых израильских солдат из своего пистолета «Скорпион», четвертая пуля попала в нее. Уилфрид через окно бросил оборонительную гранату в нападающих. Но он был убит еще до того, как смог бы воспользоваться своим калашниковым.

Абу Дардаа спустился со второго этажа и начал обстреливать нападавших, передвигаясь мимо заложников. Пытаясь попасть в него, израильтяне убили двух заложников и ранили 13 человек.

— Наши товарищи НЕ СТРЕЛЯЛИ в заложников, — настаивает Карлос.

На втором этаже Эль Хаджи Фаезу эль-Джабберу удалось опустошить свою обойму до того, как он упал. Два бойца-палестинца из НФОП позже умрут в своих же кроватях, без шанса на защиту. Второй боец из «Нусра Фатеха» находился за территорией аэропорта.

Абу Хани со своим секретарем покинули аэропорт за полчаса до полуночи вместе с президентом Иди Амином Дада. Электричество, телефон, коммерческое радиовещание и беспроводная связь были отключены в полночь абсолютно повсюду.

Солдаты Уганды оборонялись как тигры. Кенийский офицер из Сомали насчитал тогда 49 трупов израильских военных. Как бы то ни было, они все равно разрушат основную часть МиГов из Уганды и Палестины.

Мертвых и раненых просто забросили в лендроверы и джипы, а в соседнем ангаре израильтяне давали показательное представление на тему пропаганды для международной прессы и впервые заявили о смерти командира операции — лейтенанта Джонатана Нетаньяху, старшего сына Биби Нетаньяху. О других погибших не было сказано ни слова. Лишь во время нападения янки на Ирак в 1991 году правительство Израиля опубликовало скромное сообщение о потере 49 военных в Энтеббе, чтобы отдать их тела семьям и публично почтить их память.

— Семь наших мучеников вместе с сотнями угандийцев с честью похоронили на военном кладбище, которое специально построили в первом изгибе реки Белый Нил, берущей свое начало в озере Виктория. Из-за родственных и политических мотивов президент Иди Амин Дада вынужден был ждать год, чтобы застрелить полковника-предателя и его сообщников. В результате операции более 2000 федаинцев были освобождены в обмен на заложников, — заключает Карлос.

Получается, что все эти годы Израиль скрывал свои потери и потери среди заложников, выдавая убитых за жертв палестинцев. Подобная тактика имела место и во время печальных мюнхенских событий, когда агенты «Моссада» случайно убили заложников-спортсменов. Ни тогда, после Мюнхена, ни после Энтеббе израильтяне не понесли наказания. Наоборот, средства массовой информации сделали из палестинцев отпетых головорезов, а Иди Амина Дада записали в пособники терроризма, позже сместив с поста президента в ходе инспирированной «цветной» революции. Дада закончил жизнь в изгнании, как наш современник Виктор Янукович, выступая с горькими обвинениями в адрес западных «партнеров».

Саддам и смерть Абу Хани

После операции в Энтеббе Карлос появился в Белграде, где вовсю наслаждался югославским гостеприимством. В 1976 году он совместно с Кляйном провел там практически месяц, исколесив всю Югославию. Отдельный восторг у него вызвали острова Бриони, застроенные роскошными виллами по личному приказу еще одного священного монстра — генералиссимуса Иосипа Броза Тито, коммунистического вождя Югославии. Конечно, эта поездка не могла остаться незамеченной для спецслужб, активно работающих в Восточной Европе. Западная Германия узнала о вояже Карлоса и потребовала от Югославии в скорейшие сроки выдать его ФРГ.

До выяснения всех обстоятельств югославские власти решили передержать его в персональной тюрьме на выделенном под нее этаже здания полиции, которое располагалось на Сараевской улице, 34. Тюремщиком же оказался начальник корпуса федеральной полиции Павел Целик, молодой и простодушный офицер тридцати с лишним лет. Он даже не подозревал, какой ему достался «пассажир», — у Карлоса был дипломатический паспорт Республики Алжир. Новоиспеченный алжирец приехал в сопровождении телохранителей и своего старого товарища Ганса. Конечно, это была инсценированная тюрьма — по сути, Карлоса решили спрятать под охраной для общей безопасности.

Через несколько дней к нему в персональную тюрьму приехал министр внутренних дел Югославии Франьо Герлевич, чтобы передать привет от Тито. Также генералиссимус просил Карлоса покинуть территорию Югославии на период визита французского президента Валери Жискара д’Эстена, а что касается его визитов в Югославию, то отныне Карлос мог себя считать личным другом Иосипа Тито.

Вскоре ему и его товарищам был предоставлен самолет, который должен был доставить их в Багдад всего с одной пересадкой в Дамаске. Вроде бы ничего страшного, однако Карлос насторожился, и не зря — в Дамаске сразу начались проблемы. Вначале лайнеру запретили взлетать, потом в самолет пытались проникнуть под видом уборщиков агенты сирийской разведки, но, к счастью, пилот оказался храбрым человеком и заявил, что кабина самолета по всем без исключения международным правилам является неприкосновенной.

Кляйн в своих воспоминаниях писал, что в Сирии они попали в очень щекотливую ситуацию: Карлос тогда сказал, что если они сейчас покинут самолет, то их просто-напросто убьют. Он вооружился бортовым топором и стал ждать. В это время под самолетом началась необычная активность — оказалось, что агенты, выдававшие себя за уборщиков, успели разобрать шасси. Самолет стоял под палящим солнцем без возможности взлететь.

Только после вмешательства друга Тито сирийская сторона отступила. Шасси спешно прикрутили обратно, и лайнер покинул негостеприимную землю Сирии.

Когда самолет приземлился в Багдаде, Карлос понял, что Аллах по-настоящему велик: им дали телохранителей, бронированные лимузины, оружие на любой вкус и отвезли в роскошный отель с кондиционерами. Здесь они провели несколько недель, встречаясь с иракскими политиками и лидерами партии БААС. Известно, что Карлос встречался с Саддамом Хусейном.

— В НФОП я не отвечал за контакт с Саддамом Хусейном. Позже я узнал, что Саддам назвал мое присутствие большой честью для иракцев. Вади Хаддад делал все, чтобы я не встречался тогда с иракцами. Он был очень странным в этом смысле. После операции в Энтеббе, когда я вернулся в Багдад в 1976 году, Саддам встретился со мной. Он тогда еще раз сказал, что для него большая честь принимать Карлоса и его товарищей-интернационалистов. Иракский президент генерал Ахмед Хасан аль-Бакр распорядился тогда, чтобы мне дали великолепную, роскошную виллу — я никогда в жизни не жил так, и я жил хорошо, вы можете себе представить.

— Кто еще тогда был из тех, с кем вы встречались?

— У меня есть друзья повсюду, и у меня были контакты с интересными людьми в Ираке, я имею в виду Ибрагима ад-Дури. Я помню, как я видел его досье в первый раз в августе 1975 года, до того как я его встретил; и он был последним человеком, которого я видел в Ираке, когда я ехал в аэропорт в декабре 1985 года.

— Он же теперь возглавляет антиамериканское движение в Ираке?

— Все верно. Но я говорю о более старых временах. В 1980 году началась война против Ирана, мы не соглашались с этой войной, это была ошибка. Нам нравился Саддам, он был добр с нами, но он делал ошибки, нападение на Иран было ошибкой. Знаете, это проблема, которая доходит до сегодняшнего дня, этот вопрос является проблемой между арабами и персами, и она не новая, а затем, самое главное, это проблема между мусульманами-суннитами и мусульманами-шиитами. Я скажу только, что сегодня Иран — единственное государство, которое не управляется агентами США и Израиля.

— Что вы чувствовали, когда узнали о смерти Хусейна?

— Я испытал горечь. Саддам умер как мученик. Он там сражался, его предали, он был отравлен газами, но остался живым, и его судили и казнили. Прежде всего, Саддам вел себя очень мужественно, а те, кто совершил это преступление, — они были трусами, они плохо обращались с ним, они относились к нему очень плохо, и Саддам умер с большим достоинством. Он был хорошим арабским патриотом, он был мусульманином, мусульманином-суннитом, и один из его товарищей, Ибрагим ад-Дури, продолжает его дело. Мой привет ему.

На некоторое время Карлос улетел в Бейрут, где начал активную подготовку бойцов на одной из тренировочных баз, попутно формируя собственную организацию революционеров-интернационалистов. Он обратился к «Революционным ячейкам», которые были его сетью еще в бытность НФОП. Сильно поредевшие и обезглавленные (Уилфрид Безе был убит в Энтеббе), они являли собой сообщество преданных делу революции борцов, не стесняющихся контактов с «господином Тротилом». Они были ребята что надо. После Безе командовал сетью другой старый знакомый Карлоса — Йоханнес Вайнрих. Через два месяца после операции против израильского самолета в аэропорту Орли Вайнрих был схвачен полицией и провел в тюрьме восемь месяцев, после чего был отпущен на поруки. Как только он переступил ворота тюрьмы, так тут же скрылся в неизвестном направлении, после чего был объявлен в розыск. Предложение Карлоса он принял с большим удовольствием.

Первым делом Вайнрих попытался вернуть Ганса-Йохима Кляйна, который к тому времени отдалился от Карлоса и скрывался от посторонних глаз в лесной альпийской глуши. Встречу нельзя было назвать приятной. В беседе с Вайнрихом он срывался на крик, пытаясь убедить его, что вооруженная борьба — это всего лишь бизнес.

— Я не хочу иметь никакого отношения ни к Народному фронту, ни к Карлосу лично, — выпалил Кляйн.

— Ты понимаешь, Ганс, что просто так, не заплатив свою цену, из борьбы не выходят, — сухо сказал Вайнрих на прощание.

В этот же день Ганс-Йохим Кляйн сбежал в Милан. Весной 1977 года он отправил свой пистолет вместе с покаянным письмом в «Шпигель», где рассказал обо всем, что ему известно. В письме он сказал, что если его революционные друзья узнают, где он скрывается, то казнят его, поэтому он намерен пробыть в бегах до конца своих дней. Так как фактически он дал показания против своих товарищей, у него был определенный смысл опасаться возмездия.

Однако Карлос, успевший привязаться к нему за то время, что они пробыли во время и после операции в ОПЕК, не думал о мести: он был впечатлен этим предательством. Потом он мне как-то скажет:

— Он дезертировал в 1977 году, тщетно попытавшись воспользоваться «правом на возвращение в Израиль». Пробыв в течение 20 лет под защитой полиции, был арестован и экстрадирован в Германию (за ОПЕК), несмотря на его просьбу о высылке в Австрию. Был приговорен во Франкфурте к очень мягкому наказанию в девять лет лишения свободы после сфабрикованного судебного процесса, прошедшего за закрытыми дверьми. Он сделал свой выбор.

13 октября 1977 года Суахилия Андрос вместе с другими членами НФОП захватывает «Боинг-737», летевший из жуткой Сомали. 86 пассажиров тут же становятся заложниками с ценником в $15 миллионов долларов и требованием немедленного освобождения немки Ульрики Майнхоф и Андреаса Баадера — двух героев-немцев. А потом началась чехарда со взлетами и посадками: за пять дней «Боинг» садился в Италии, Бахрейне, Южном Йемене, Дубае и на Кипре. Кто-то сейчас подумает — вот это путешествие! После того как самолет совершил посадку в аэропорту Могадишо в Сомали, угонщики заявили, что до истечения ультиматума остается ровно полтора часа. Ожидающие их зеленые береты из Западной Германии начали штурм, забросав салон осветительными гранатами. Андрос укрылась в туалете и оттуда вела огонь по штурмующим. Ответной очередью ее вынесло в проход — врачи насчитали в ее теле семь пуль. Когда ее несли на носилках, вся пульсирующая от смертельных ран, молодая, в майке с портретом Че, она кричала, что Палестина будет свободной, а арабы победят. То ли случайно, то ли по воле провидения — только она одна из всей группы осталась жива.

Для Вади Хаддада эта акция в Сомали стала последним аккордом — он скончался 28 марта 1978 года в возрасте 51 года, оставшись в памяти арабов самым выдающимся палестинцем. Согласно официальной версии, он умер в ГДР, предположительно от лейкемии; по некоторым данным, его отравили сотрудники «Моссада», использовавшие для этого отравленные шоколадные конфеты.

После его смерти старинный приятель Джордж Хабаш заявил, что Вади был для палестинских борцов Че Геварой, гуманистом и революционером, который ненавидел зло. Подписался бы под этими словами Карлос? Безусловно.

Смерть учителя стала сильным ударом для него. При этом теперь он мог рассчитывать на полную благосклонность арабских правительств, ранее связанных с Хаддадом.

Карлос изменил и тактику: теперь он не зацикливался только на одном деле, а брал в разработку сразу несколько операций, причем иногда в разных странах. Для этого ему требовались все новые и новые люди. И не только солдаты вооруженной борьбы, но и попутчики, в обязанности которых входила слежка, наблюдение за объектом, переправка оружия и боеприпасов. Нужны были и «гражданские», не обладающие статусом члена организации, но зато обладающие мастерством изготовления фальшивых документов и другими не менее важными навыками.

Его первый боевой интернационал пополнили сирийцы, палестинцы, немцы и другие представители разных революционных групп. Костяк же организации был собран из разрозненных «Революционных ячеек», которые переориентировались с НФОП на Карлоса. Еще одним ценным и незаменимым приобретением оказался офицер сирийской разведки Абу Хакам (Али аль-Исса).

— В каком-то смысле мы сформировали часть современной истории, и я должен сказать, что мы совершили прорыв в арабском мире гораздо более масштабный, чем большинство других организаций, которые были там много лет до нас. И я очень горжусь этим. Американцы и саудиты охотились на нас, на меня, и я не знаю, сколько было заплачено Саудовской Аравией, но я уверен, что это было много миллионов долларов. Из-за беспрецедентной охоты на нас мы работали тайно, не выпускали коммюнике, делали свою работу и были лучшими во всем мире. И это не болтовня, это историческая правда, и они ничего не могут доказать против нас. У меня самого был личный рекорд по операциям, совершенным во имя палестинского сопротивления, и никто до сих пор не выполнял больше операций, чем я. И враг не мог бы знать точно, они могут подозревать, но они не могут знать, что я сделал.

Магдалена

В это же время в жизни Карлоса появилась Магдалена Копп, немецкая красотка и политический активист. С ним она по-настоящему познакомилась в Алжире, куда была откомандирована по поручению «Революционных ячеек». Почему по-настоящему? Магдалена утверждала, что впервые встретилась с Карлосом еще в Лондоне:

— Он тогда сказал, что хочет научиться проявлять снимки. Я быстро поняла, что это всего лишь предлог, неуклюжая попытка познакомиться со мной немного поближе. Кажется, тогда я испугалась его напора. Я открыла дверь, и он ушел. Тогда я и представить себе не могла, что мы поженимся и у нас будет ребенок. Я увидела его второй раз в тренировочном лагере палестинцев. Он был лидером, и мы, безусловно, им восхищались. Он выглядел не как тогда в Лондоне — он носил берет на манер Че Гевары, был таким крутым парнем. Он внезапно стал героем мировых СМИ, знаменитостью. Это наверняка на меня повлияло.

Рыжеволосая и хрупкая Магдалена закончила курсы фотографии и мечтала стать известным человеком в искусстве. Но в начале 1970-х она вступила в «Революционные ячейки», которые навсегда изменили ее жизнь.

— Я родом из швабской деревни, — вспоминала в последние годы жизни Копп, — мне хотелось всегда жить не так, как жили мои родители. Они не читали книг, не интересовались искусством или фотографией. Отец хотел, чтобы я пошла работать на почту, но я мечтала о карьере фотографа. Мне хотелось убежать от родителей, ведь они были такими ограниченными. Мне ни за что не хотелось оставаться в родном захолустном городке. Он был слишком тесен для меня.

В 1960-е в Германии вовсю кипели политические страсти: организовывались коммуны, в университетах читали лекции о борьбе рабочего класса, а на улицах то и дело проходили стихийные митинги и стачки.

— Это был целый мир, к которому я хотела принадлежать. Эти люди посвятили себя большим целям. Будучи фотографом, я посещала их мероприятия, узнавала, что происходит, и знакомилась с людьми. Вот так, незаметно, я стала одной из них и влилась в эту жизнь. Я чувствовала, что нахожусь среди единомышленников, что у меня с этими людьми одна цель. Но насколько далеко мы могли зайти в борьбе за идеалы, насколько далеко могла зайти я и какие у меня были идеалы?

В то бурное студенческое время во Франкфурте открылось издательство «Красная звезда», куда набирали сотрудников. Там Магдалена познакомилась с руководителем «Революционных ячеек» Йоханесом Вайнрихом и двумя коммунистами, симпатизирующими «Ячейкам» и Фракции Красной армии, — Бригиттой и Бони.

— С Бригиттой мы дружили, — говорит Магдалена. — Однажды она как-то пришла ко мне и спросила, могу ли я сделать печати для паспорта, — и отдала мне документы. Конечно, я испугалась, до этого я никогда не делала ничего противозаконного. Но тогда я не стала задавать глупых вопросов: для кого или для чего это. Для меня это было жестом революционной солидарности. В то время я считала, что не всегда нужно знать подробности.

С Михелем, рыжим пареньком, с которым у нее был роман до Вайнриха, Магдалена переехала ближе к «Красной звезде». Тогда она думала, что у них начнется новая жизнь, но оказалось, что между двумя людьми было все меньше и меньше общего. Порвав окончательно с отцом своего первого ребенка, Магдалена ушла к подвижному, горящему идеей Вайнриху, который и стал для нее связующей нитью с Карлосом. После того как молодая и красивая немка приехала в Алжир, он начал оказывать ей разные знаки внимания. Однажды Карлос пришел к ней в номер с бутылкой вина, и она не смогла устоять. Позднее Копп вспоминала, что он был безупречным джентльменом и завоевателем женских сердец.

— Я им безумно восхищалась. У меня не было никаких планов. Мы решили, что мне надо уйти в подполье. Но это тоже не просто: чтобы уйти в подполье, нужно много что подготовить, сказать близким, что ты едешь путешествовать, решить, с кем оставить ребенка. В какой-то момент я приняла решение. Я сказала Карлосу: я пойду за тобой. Оглядываясь назад, я бы не хотела ничего менять. Я оставила свой мир и растворилась в его.

Теперь влюбленные могли готовиться к свадьбе и подыскивать красивые наряды для Магдалены, но, кроме этого, Карлос был занят поиском новых союзников, без которых революционная организация не могла существовать. Французская секретная служба тоже не сидела без дела: получив санкции от президента д’Эстена, СДЕКЕ было приказано арестовать Карлоса, как только он окажется на территории западноевропейских стран. Важное и ответственное дело было поручено молодому и перспективному офицеру Сен-Сиру Филиппу Рондо. Прозванный за свои связи среди арабов новым Лоуренсом Аравийским, Рондо не гнушался использовать и их тактику, которая не исключала, а то и поощряла террор.

Карлоса решили ловить через его родителей в Южной Америке, куда сразу же были отправлены агенты. Как мы помним, письмо Карлоса Эльбе, переданное через венесуэльского министра ОПЕК, дало возможность установить настоящее имя Карлоса и узнать адрес его родителей. Помимо этого, письмо говорило о том, что он очень привязан к ним, если нашел время в такой нервозной и опасной ситуации его написать.

В Колумбию был отправлен полковник СДЕКЕ, которому даже удалось подружиться с Эльбой и приходить к ней домой, чтобы выпить чашечку-другую чая. Прогнозы секретной службы оправдали себя: Карлос объявился в ресторане гостиницы. На этом все и закончилось — он заподозрил что-то неладное и растворился.

Другой офицер в это время окучивал Рамиреса Наваса, который жил в Сан-Кристобале, прикидываясь фанатом велоспорта. В этот раз Карлосу помогла французская пресса, которая растиражировала сообщение о том, что Рондо собирается лично выехать в Сан-Кристобаль, чтобы… ввести инъекцию с вирусом гепатита отцу Карлоса. Согласно плану, любящий сын должен был прибежать к одру, а там его бы уже ожидали, потирая руки, сотрудники СДЕКЕ. Скрученного Карлоса с кляпом во рту переправляют на маленьком самолетике в Новую Гвиану — и вуаля. Но такому гуманистическому плану не удалось сбыться — после скандала в СМИ офицеров отзывают обратно.

— Я знаю, что президент Жискар д’Эстен остановил убийство моего отца, — рассказал мне Карлос. — Вместо этого расстроенные французские убийцы заразили моего брата Владимира вирусом гепатита, который почти убил его. Французские агенты преуспели в гнусных провокациях.

Бытует мнение, что яды и вирусы — это все инструменты КГБ, а западные разведки аки агнцы божьи. Ничего подобного. Сами офицеры СДЕКЕ признавались, что убийство является основной частью их работы. Они гордятся, если их крутизна стоит на уровне гитлеровского гестапо или советского КГБ. Да и сам Рондо говорил, что убийство является обычной работой и специальные операции — это продолжение дипломатии другими способами. Конечно, кто-то может посчитать, что такие «специальные операции» в странах западной демократии являются чем-то аморальным и недостойным.

Если приказ на отстрел «Шакала» и существовал, то он мог быть выдан только лично французским президентом д’Эстеном — этого не отрицал и президент, хотя и отвечал с долей лукавства:

— Если бы обстоятельства сложились иначе и Карлос был вооружен, исход мог бы быть другим.

Сегодня ветераны спецслужб отказываются от того, что участвовали в операциях по ликвидации легендарного революционера, — может быть, из-за служебной тайны, а может, по морально-этическим соображениям. Но доподлинно известен и доказан тот факт, что они действительно вовлекали в это дело его родителей — Рамиреса Наваса и Эльбу Санчес.

Граф де Мароль, шеф СДЕКЕ и автор покушения на полковника Муаммара Каддафи в конце 1980-х, назвал план заражения вирусом Рамиреса Наваса «фантастическим». По его словам, это противоречит этике спецслужб. Тут остается только расхохотаться. Правда состоит в том, что опытный революционер уходил от них вновь и вновь, где бы они ни пытались его настигнуть, а план операции с занесением в кровь старика страшного вируса сорвался лишь из-за того, что кто-то просто-напросто слил информацию в газеты.


Глава 9. Солдат Восточного блока

Бракосочетание с Магдаленой Копп в 1979 году аккурат совпало с заключительным этапом создания собственной организации. Открытый к сотрудничеству, Карлос быстро привлек к себе внимание Штази, по приглашению которой он приехал в Восточный Берлин — столицу не только дружественной ГДР, но и всего шпионского мира.

Штази являлась одной из самых могущественных разведок, вызывая и уважение, и ненависть западного лагеря. Министерство государственной безопасности ГДР под руководством Вильгельма Цайссера было создано по образу и подобию советского МГБ 8 февраля 1950 года, став лучшим образчиком секретной службы.

В 1989 году, уже перед закатом Штази, численность сотрудников и агентов госбезопасности оценивалась соответственно в 91 015 человек на штатной основе и около 200 000 неофициальных сотрудников. Это означает, что приблизительно каждый 50-й гражданин ГДР сотрудничал с министерством, что является одним из самых высоких уровней насыщения общества агентурой в истории.

Генерал Эрих Мильке, занимавший пост министра МГБ с 1957 года, считался по праву одним из самых могущественных людей не только Европы, но и всего мира. Чего только одна его биография стоит! Мильке родился в 1907 году в Берлине в рабочей семье: отец его был деревоотделочником, а мать швеей. Уже в 1921 году он вступил в комсомол, а в 1925-м — в Коммунистическую партию Германии. Эрих Мильке имел легальную профессию торгового агента-экспедитора, а по-настоящему отдавал все свои силы профессии репортера коммунистической газеты Die Rote Fahne («Красное знамя»).

Впервые он был арестован в 1930 году за участие в запрещенной властями демонстрации. На следующий год во время коммунистической демонстрации в Берлине вместе с Эрихом Циммером участвовал в убийстве двух полицейских — Пауля Анлауфа и Франца Ленка. После этого Мильке был вынужден бежать в Бельгию, а оттуда в 1932 году — в Москву. То есть человек был не из бюрократов, а из профессиональных революционеров, что объясняет его слабость к новым левым.

В Москве Мильке учился в Международной ленинской школе, после ее окончания даже преподавал в ней. Когда в Испании произошел фашистский переворот, он без колебаний отправился туда добровольцем, взяв псевдоним Фриц Ляйснер. В составе сил сопротивления фашистскому генералу Франко капитан Мильке получил должность начальника оперативного отдела бригады, а затем инструктора 11-й интернациональной бригады и стал начальником ее штаба. После тяжелых боев и не менее тяжелого поражения испанских коммунистов Мильке нелегально перебрался в Бельгию и там устроился в редакцию одной из левых газет.

С началом гитлеровского вторжения в Бельгию он бежал во Францию, где влился в ряды французского Сопротивления. Биография совершенно непростого человека: герой Сопротивления, доброволец, красный журналист и профессиональный революционер — с таким послужным списком он легко вписался в созданную после войны Германскую Демократическую Республику. И уже став главой всесильной Штази, изо всех сил помогал молодым революционерам, в то же время железной рукой пресекая попытки скомпрометировать или подставить ГДР.

Впервые Штази серьезно обратила внимание на палестинские движения в 1972 году, когда члены группы «Черный сентябрь» захватили в заложники израильских спортсменов, приехавших выступить на Олимпийских играх в Мюнхене. По личному распоряжению главы ГДР Эриха Хонеккера Мильке установил контакт с революционерами из палестинского лагеря. Выполнение этой задачи было поручено главе разведывательного управления, входящего в состав МГБ, Маркусу Вольфу.

В книге «Тайная война Карлоса Шакала» Джон Фоллейн приводит интервью с Вольфом, в котором он рассказывает, что Хонеккер встретился с Ясиром Арафатом еще в 1972 году:

«Позднее, в Москве, мой заместитель, ответственный за связи с арабскими странами, переговорил с Арафатом и сообщил ему, что мы готовы предоставить ему поддержку при условии, что территория ГДР не будет использована как опорный пункт для проведения террористических акций. Разумеется, было бы наивным полагать, что это условие будет выполняться. Мы также дали понять Арафату, что очень огорчены акцией в Мюнхене».

Кроме того, Вольф сказал, что обе стороны выиграли от дальнейшего сотрудничества: палестинские офицеры обучались военному делу и диверсионной работе в Восточной Германии, получали оружие и иную помощь от Штази, а Штази, в свою очередь, получала ценную информацию о ситуации в арабских странах, Израиле и готовящихся атаках революционеров на объекты западного лагеря.

В 1975 году генерал Мильке дал распоряжение создать в МГБ новый департамент, получивший название «подразделение XXII». Этот департамент занимался контролем и противодействием терроризму на территории ГДР, но на самом деле подразделение XXII отвечало за связи с дружественными революционерами, в том числе с сопротивлением Палестины. Контртерроризм был направлен прежде всего на боевиков, замышляющих акции против СССР, Восточного блока и стран третьего мира. Остальные — вэлкам, добро пожаловать.

Революционеры же получали от офицеров Штази права транзита и проживания взамен на лояльное отношение к органам власти Восточной Германии. Члены западногерманского RAF были частыми гостями ГДР, пересиживая там после проведения очередных операций. Теперь сюда стали стекаться и представители многих других международных повстанческих движений.

Итак, в конце марта 1979 года в Восточный Берлин приезжает собственной персоной Карлос, как всегда помпезно и почти с фанфарами, остановившись в дорогой гостинице «Штадт Берлин» (ныне «Форум»). Там он зарегистрировался под именем йеменского дипломата Ахмеда Али Фаваза. Сам дипломат пока подчеркнуто держал дистанцию, однако его помощник Йоханнес Вайнрих вовсю ездил на встречи с чинами восточноевропейской разведки. Что хотел Карлос от ГДР? Согласно рассекреченному ныне рапорту генерала Ирмлера, Йоханнес Вайнрих так в общих чертах пояснил интересы шефа в Восточном Берлине:

«Создать базы в столице ФРГ и заслать агентов из группы Карлоса с заданиями в Западную Германию и Западный Берлин; установить постоянные контакты с Йеменом, Ираком и Ливийской Республикой, а также с Народным фронтом в столице Восточной Германии; добывать оружие, взрывчатку, деньги и информацию… осуществлять вооруженные нападения, направленные против конкретных лиц, с целью противодействия империалистической политике Соединенных Штатов Америки и сионизма; возобновить контакты с анархо-повстанческими силами в Западной Германии и Западном Берлине. К тому же группа хотела бы получить гарантии того, что посольства Восточной Германии и Советского Союза в Дамаске помогут организовать ей опорные пункты в Сирии» (отчет Штази от 1979 года, опубликованный в книге «Тайная война Карлоса Шакала»).

В Штази отметили и идеологическую направленность Карлоса, который борется против империализма, расизма, колониализма и других реакционных сил:

«Вооруженная революционная борьба является приоритетной для группы Карлоса. Что касается социалистических стран, то они рассматриваются ими как плацдарм для развертывания революционных сил».

Это все было близко идеологии генерала Мильке и принципам работы Штази. Хотя Вайнрих и старался придать значимости самой организации, немцы быстро смекнули, что там все вертится вокруг Карлоса: именно он обладает всеми международными связями и только ему принадлежит право принятия решений в Организации революционеров-интернационалистов. И поэтому его фигуру в первую очередь обсуждали на заседании заместители министров внутренних дел стран Варшавского договора. Роль личности в истории.

Что касается Карлоса, то лично он ни разу не встречался с руководителями Штази: все дела вполне успешно вел Йоханнес Вайнрих, проживающий большую часть времени в Восточном Берлине, в отличие от шефа, стремительно перемещающегося по глобусу. Ему удалось договориться с представителями МГБ о том, чтобы они оказывали щедрую поддержку группе Карлоса в виде денег, оружия и разведывательной информации. Кроме того, Вайнриху заявили, что Карлос может рассматривать ГДР в качестве союзника в борьбе против империализма, а Мильке даже выпустил специальную инструкцию, согласно которой восточногерманские власти должны всячески содействовать Карлосу в его делах. Но никаких фактов, подтверждающих личные встречи Карлоса и Мильке или других руководителей Штази, не существует. Факт.

Тем не менее аппарат Штази не прекращал работу по слежке за ним: гостиничные номера в самых фешенебельных отелях, где он останавливался, были буквально нашпигованы шпионскими устройствами, его прослушивали, фиксировали передвижения, обыскивали личные вещи. Особым подарком была записная книжка Вайнриха, куда он записывал не только телефонные номера, но и подробности встреч и разговоров. Поначалу Карлос никак не реагировал на особую близость Штази, даже называл их «международными революционерами» — открытыми, скромными и подчеркнуто радушными. Ему эти парни нравились — ГДР была передовой страной в плане воспитания настоящих советских марксистов. В свою очередь, Штази не менее комплементарно отмечала, что номера, где останавливается Карлос, создают впечатление настоящего разведывательного хаба с элементами военного рибата.

Заметки Вайнриха, ставшие достоянием Штази, говорили о том, что именно он снабжал членов революционной организации паспортами (включая такие страны, как Великобритания, Франция и даже… Израиль) и другими документами. Также он занимался логистикой и организацией поездок, пробиванием служебных и туристических виз, букингом отелей и гостиниц. С легкой руки бывшего владельца книжного магазина организация Карлоса вела координированную работу с ЭТА, лютыми греками из ЭЛА и, само собой, «Революционными ячейками», той частью, которая не вошла в организацию Карлоса. Несмотря на дружбу со Штази, Вайнрих постоянно придумывал новые ходы, сбивающие с толку немцев.

В это же время Карлос расширял географию присутствия в Западной Европе: Штази — хорошо, а весь Восточный блок — еще лучше. 2 мая 1979 года он впервые совершил визит в Будапешт по йеменскому паспорту все того же Ахмеда Али Фаваза. Надо сказать, что дипломатические паспорта были очень полезны: помимо того что Йемен любезно оплачивал счета Карлоса в гостиницах, согласно Венской конвенции, обладателя такого паспорта не могли арестовать, даже если на границе его чемодан был под завязку набит оружием. Ну и можно теперь представить фирменное поведение Карлоса: например, когда в венгерской гостинице администратор попросил его предъявить кредитную карту, Карлос небрежно бросил чемодан на стойку, так, чтобы тот мог видеть пистолет поверх его вещей. Позади ухмылялся Мохаммед Хусейн — Йоханнес Вайнрих.

Конечно, для венгерской разведки не стало неожиданностью его появление, однако от прямых контактов ее представители отказались, ограничившись молчаливым наблюдением. Карлос очень быстро врос корнями в Будапешт — у него появилась арендованная вилла в дорогом районе «Холм роз» — излюбленном месте проживания дипломатов и политиков, а его визиты становились все более частыми.

— В Будапеште мы чувствовали себя хорошо и свободно, — вспоминала Магдалена Копп. — Карлос держался так, что сразу становилось понятно, кто настоящий хозяин положения. Он ничего не боялся, я никогда не чувствовала в нем страха. И его уверенность делала нас всех сильными.

Вечером 29 августа, когда Карлос в сопровождении Магдалены Копп и Вайнриха-Хусейна отправился в ресторан, сотрудники разведки обыскали его дом и обнаружили большое количество оружия, боеприпасов и чистых бланков для паспортов. После этого слежка за ним стала более явная, что один раз привело к тому, что взорвавшийся Карлос выскочил из автомобиля и направился к «хвосту», по пути доставая из брюк парабеллум. Прицелившись, он выпустил в машину пять пуль, которые аккуратно прошили сиденья, но не задели представителей венгерской разведки.

Инцидент повторился на следующий день, когда он с пистолетом набросился на агента, следившего за ним на улице. Он приставил ему пистолет под челюсть и так довел до полицейского участка, где, открыв одной рукой дверь, с силой втолкнул его в дверной проем. Вся эта ситуация стала порядком раздражать Карлоса — он решил лично встретиться с руководством спецслужб и обсудить создавшееся положение.

Встреча состоялась у него на вилле. Контактным лицом от венгерской стороны был полковник Йозеф Варга из контрразведки, который пояснил, что длительное пребывание Карлоса в стране не только нежелательно, но и недопустимо. Карлос был и разочарован и возмущен одновременно:

— Вы называете себя социалистами, однако как социалисты могут отказаться помогать борцу с мировым империализмом? Вы разве присягнули США и тем странам, которые издеваются над простыми тружениками? У вас есть совесть?

Но Варга, вероятно привыкший к подобной патетике, нисколько не смутился и настойчиво сказал, что Карлос должен убраться из Будапешта.

Венгрия ожидала отмашки от Москвы, но та хранила молчание. После того как венгерская разведка обратилась к КГБ, оттуда прислали вопиюще туманный ответ, в котором говорилось, что Москва знакома с Карлосом и… все. И ни строчки более. Как хочешь, так и понимай. С одной стороны, Советы не заступились за него, но с другой — кто знает, что на уме у всесильного Юрия Андропова. Стреноженный таким ответом Будапешт решил не поднимать шума и поступить с Карлосом как можно более деликатно.

Победа Варги оказалась никакой не победой, и с Карлосом ему предстояло встретиться не меньше 20 раз. Карлос же, наоборот, вышел триумфатором, обосновавшись там на целых пять лет. Хорошенькое «убирайтесь из Будапешта»! Он снял себе виллу, получил от политбюро еще несколько конспиративных квартир в столице и вел вполне раскованную жизнь патентованного героя на курорте, потягивая хороший виски в компании международных повстанцев и женщин. Карлос даже не думал прятать пистолет, который носил с собой — носил демонстративно, не гнушаясь лишний раз тыкнуть им кому-то в нос или пострелять в воздух во время ночных вечеринок в лучших ресторанах Будапешта.

Такое «благосклонное» отношение венгров объяснялось их осторожностью: во-первых, была не совсем ясна позиция Москвы, во-вторых, они опасались мести организации за выдворение их лидера. Как и Штази, они вели непрерывную слежку за Карлосом, попутно занимаясь обысками квартир. Кроме того, венгры отказывались давать Карлосу оружие и взрывчатку, чем приводили его в бешенство. В интервью, опубликованном L’Evenement du Jeudi в 1994 году, Йозеф Варга вспоминает, что всерьез опасался за свою жизнь:

— Я опасался Карлоса. Поэтому был всегда на страже и не отпускал далеко своих ребят. Однажды они чуть не вломились в дом, когда Карлос начал бить кулаком по столу. Я не говорю, что он был сумасшедший, но у него был просто бешеный темперамент, и он был способен на жестокие поступки.

«Жестокие поступки»! Конечно, когда имеешь дело с революционером мирового класса — можно предполагать, что смерть он видел чаще, чем ты в старых добрых американских фильмах.

Никогда венгерские власти не рассматривали вопрос об аресте Карлоса. Даже в страшных снах они боялись накликать беду, если Карлос Шакал окажется в стальной клетке. Ну и отчасти революционная солидарность — скажу так, чтобы не обижать некоторых венгерских коммунистов.

Кстати, не только Карлос мог себе позволить ярость: Вайнрих старался не отставать в этом от своего патрона. Например, в венгерском консульстве в Праге Вайнрих потребовал выдать визу. Сразу. Без разговоров. Для убедительности он положил тяжелый пистолет на стол. Конфликт произошел потому, что чиновник отказался верить в то, что худой белобрысый немец — это Табет Али Бен Али, как это следовало из представленных документов. Связавшись с посольством Южного Йемена, он услышал, что да, белобрысый немец — это Али Бен Али, а вот препятствование ему может быть сочтено как оскорбление государства. Опешивший чиновник повесил трубку и сухо извинился перед обладателем дипломатического паспорта — виза была выдана через несколько минут.

В географии Восточного блока отношение к организации Карлоса было неоднородным: так, Югославия смотрела сквозь пальцы на транзит оружия и сдавала Карлосу в безвозмездную аренду виллу в Белграде; Чехословакия предоставляла свои тренировочные лагеря; Болгария позволяла лишь транзит через ее территорию. Наведя со всеми мосты, Карлос посчитал, что времени на дипломатию потрачено предостаточно — пора было начинать военные действия.

После прощания с НФОП он не порвал ни с ним, ни с другими палестинскими организациями, в том числе с Фронтом национального освобождения Палестины. Для взаимодействия с палестинцами Карлос воспользовался услугами Амина-эль-Хинди, шефа разведки арафатовского движения ФАТХ. Эль Хинди также выполнял функции посредника между Карлосом и Абу Айадом — руководителем разведки Народного фронта. Это все вылилось в то, что Карлос и НФОП договорились о совместном покушении на иорданского короля Хусейна, с которым у палестинцев были давние счеты. Но в итоге что-то не задалось.

Разъезжая по Ближнему Востоку, Карлос встретился с поэтом и журналистом Ассамом эль-Джунджи. Большое интервью, записанное в конце 1979 года в Западном Бейруте, ляжет в основу не только его многочисленных биографий, но и заведенных уголовных дел, в том числе по убийству Мухарбала и офицеров ДСТ на улице Тулье. Предполагается, что Карлос действительно встречался с Джунджи и даже подарил ему свою фотографию с дарственной надписью: «Выдающемуся поэту от начинающего поэта. Карлос». Это интервью выйдет сразу в трех выпусках парижской эмигрантской газеты «Аль-Ватан Аль-Араби», но с совершенно другим содержанием. Как потом подтвердят оперативники Штази, интервью было переписано и составлено агентом «Моссада» Бассамом Абу Шарифом. Этот момент французским судом не принимается.

После публикации в парижскую редакцию газеты нагрянули полицейские с требованием выдать местонахождение знаменитого партизана, но главный редактор Валид Абу Зар проявил мужество и отказался от сотрудничества. Как пишет Джон Фоллейн, лично общавшийся с Абу Заром, через несколько недель после налета копов Абу Зар встретился с Карлосом в Багдаде. По словам Фоллейна:

«…Они пожали друг другу руки и заговорили о политике. Карлос рассказывал о том, что на Ближнем Востоке и в Европе может восторжествовать свобода, а Израиль и империалистическая Америка могут быть уничтожены. Всем было понятно, что это нереально. Но Карлос был тогда законченным идеалистом».

Но вскоре журналисту Ассаму эль-Джунджи, написавшему интервью, выстрелят в голову. Такого и нарочно не придумаешь.

Осенью 1978 года президент Сирии аль-Асад отправил за Карлосом человека в Багдад, чтобы пригласить его и товарищей в Сирию. Так началась противоречивая дружба между сирийцами и Карлосом: с момента его официального визита в Сирию в 1979 году с ними обращались по-дружески по личному распоряжению президента. В Дамаске удовлетворяли любую просьбу Карлоса, начиная от оружия и заканчивая передачей в его распоряжение специальных лагерей и сети явочных квартир. Вице-президент Сирии Абдель Халим Хаддам в качестве министра иностранных дел был уполномочен выдать дипломатические паспорта всем членам организации.

Карлос же был необычайно доволен: сирийские дипломатические паспорта действовали отрезвляюще на всех без исключения агентов спецслужб, включая Штази. Было известно, что такие документы подписывает лично президент Асад. В паспорте Карлоса значилось имя Мишель Хури, а Магдалена получила библейское Марьям Тума. Именно под этими именами они путешествовали по Восточной Европе и другим странам. В середине 1980 года Карлос совершил поездку из Адена в ГДР через Москву по все тому же дипломатическому паспорту. К сожалению, подробности той поездки почти неизвестны, но вот что интересно: в его багаж, полученный «Аэрофлотом», входил большой железный ящик с маркировкой сирийского посольства. Что было в чемодане — остается только догадываться.

Через некоторое время еще несколько черных ящиков с сирийской маркировкой ввез в Восточный Берлин Вайнрих, путешествующий под именем Абдулы Мохаммеда Хусейна, добропорядочного йеменского дипломата. В этих ящиках находилось пять полуавтоматических пистолетов «Беретта», гранаты, дюжина браунингов, детонаторы и снаряды для РПГ. Все это добро было заботливо укомплектовано для баскских товарищей из группировки ЭТА. Впрочем, в этот раз все прошло не так гладко: Штази конфисковала всю партию оружия.

Взбешенный Карлос отправил Вайнриха в Штази разъяснить им, что их люди нарушают договор о транзите оружия, заключенный с Москвой.

— Вы что делаете?! — отчитывал высокопоставленных офицеров Штази Вайнрих. — Вы хотите сорвать договор с Советами? Вы очень сильно об этом пожалеете.

О визите правой руки Карлоса доложили заместителю министра Найберу, который тут же приказал вернуть весь арсенал для партизанских отрядов ЭТА. Между группировкой басков и Организацией революционеров-интернационалистов установились очень теплые отношения. Лишь в середине 2017 года ЭТА туманно намекнула, что готова сложить оружие. Однако воз и ныне там. Об этом движении следует рассказать подробнее.

Организация ЭТА была основана в 1959 году как движение сопротивления диктатуре генерала Франко несколькими молодыми членами Баскской националистической партии (БНП), которые были не удовлетворены отказом БНП от вооруженной борьбы. Период организационного оформления ЭТА был завершен на состоявшемся в 1962 году съезде баскских левых националистов. Основной целью организации было провозглашено создание независимого государства басков — Эускади.

С начала 1960-х годов члены ЭТА приступают к вооруженной борьбе, устраивая налеты на чиновников и жандармов, а также взрывая полицейские участки, казармы и линии железнодорожных путей. После осуществленных в 1962 году репрессий франкистского режима «Страна басков и свобода» была вынуждена на некоторое время воздержаться от активных действий.

В 1973 году ЭТА предприняла одну из своих наиболее известных акций — убийство преемника Франко на посту председателя правительства Испании адмирала Луиса Карреро Бланко. Солдаты ЭТА, сняв квартиру в центре Мадрида, прорыли тоннель под проезжим участком улицы, которую часто пересекал автомобиль Бланко. В тоннель была помещена взрывчатка. 20 декабря 1973 года, когда машина председателя правительства проезжала заминированную часть улицы, заготовленное взрывное устройство было приведено в действие. Прогремевший взрыв был настолько мощным, что автомобиль Бланко был отброшен на балкон находившегося неподалеку монастыря и найден лишь некоторое время спустя.

К концу 1970-х организация баскских революционеров была окружена ореолом славы, но потерпела моральное поражение, когда после смерти каудильо Франко «Страна басков» получила широчайшую автономию с правами, которых не имеет ни один другой регион Испании. Это было в 1978 году, а оружие так и не сложено. Вот какие парни!

После заминки с транзитом оружия в Восточный Берлин прибыли двое басков — Патрик Шаброль и Элит Кересбар. Парочку мрачных путешественников один из офицеров Штази проводил на полицейский склад, где Вайнрих деловито продемонстрировал новейшие виды вооружений. Представьте: ночь, центр города, полицейский участок, двое баскских боевиков грузят оружие, предназначенное для борьбы за освобождение Сальвадора, в микроавтобус, а потом спокойно отправляются через границу. Вот такое было влияние у Карлоса.

Конечно, слава о нем бежала впереди него, высунув язык и виляя хвостом, поэтому следом за сирийцами свою поддержку предложили эмиссары острова Свободы. Офицеры ДГИ, работающие при посольствах Кубы в странах Восточного блока, поддерживали распространение мировой революции (Карлос однажды пошутил: «Поверьте, Фидель убил больше людей, чем я»). Контакты с Карлосом были поручены Мигелю Року Рамиресу, офицеру секретной службы Фиделя в Восточном Берлине, который неоднократно встречался с Йоханнесом Вайнрихом. Известно, что Вайнрих даже побывал с визитом на Кубе, но ничего толкового из этих взаимоотношений не вышло.

Из всех режимов Восточного блока, сотрудничавших с Карлосом, самым экзотичным был режим Николае Чаушеску, железного румына, убитого в ходе кровавого проамериканского переворота. Чаушеску — одна из самых оболганных фигур второй половины XX века, человек, превративший отсталую Румынию в достойного члена социалистического содружества. Перед смертью генеральный секретарь румынской компартии президент Чаушеску сказал палачу:

— Мы вас воспитали, а теперь вы нас расстреливаете как собак?

Если бы Николае Чаушеску участвовал сегодня в выборах на пост президента Румынии, за него были бы готовы проголосовать 41 % граждан. Это больше, чем за кого-либо из действующих политиков, включая прошлого президента-фашиста Траяна Бэсеску. Более того, 63 % опрошенных в 2012 году заявили, что при Николае им жилось лучше. Еще 49 % считают Чаушеску хорошим руководителем (плохим — только 15 %, а 30 % считают, что он не был ни плохим, ни хорошим). 20 % румын назвали его самым великим румыном. Завидный показатель даже для современных мировых лидеров.

Опорой Николае Чаушеску в Румынии была политическая полиция (Секуритате), которая якобы и заказала Карлосу ликвидировать румынских оппозиционеров, осевших в изгнании.

3 февраля румынские эмигранты Николае Панеску (бывший министр МВД Румынии) и литератор Паул Гома получили посылки. Старик Панеску, открыв посылку, достал оттуда книгу советского генсека Никиты Хрущева, внутри которой была установлена мина-ловушка, — экс-министр погиб на месте. Гома, уже неоднократно получавший письма с угрозами, предпочел отнести пакет в полицию. Проведя экспертизу, следователи установили, что мины изготовили и отправили специалисты из ЭТА — старинные знакомые Карлоса. Что касается писателя, то он в 2013 году получил молдавский паспорт и переехал в Кишинев, где обвиняет евреев в насаждении коммунизма и отрицает холокост.

Следующей мишенью стали две радиостанции — «Свободная Европа» и «Свобода», подрывающие стабильность социалистической Румынии. Получающая деньги от ЦРУ радиостанция «Свободная Европа» вещала из Мюнхена на всех восточноевропейских языках и усердно клеймила советский образ жизни этих стран. В Восточной Европе потратили немалые деньги, чтобы глушить вещание этой радиостанции. Взрыв, прогремевший 21 февраля 1981 года вблизи Английского парка, разнес почти все здание редакции.

Румынское правительство встречало Карлоса в Бухаресте с почетом, ему был оказан торжественный прием, и, как утверждают венгры, была проведена его личная встреча с Николае Чаушеску. В Бухаресте ему не отказывали ни в чем: он получил квартиру в самом центре столицы, а на его счета в Румынском банке внешней торговли потекли деньги в знак благодарности за революционную солидарность. Кроме того, щедрые румыны не отказали ему в деликатной просьбе поставить три пусковые установки на дистанционном управлении с комплектами реактивных снарядов.

В гостях хорошо, а дома лучше: в апреле 1980 года Карлос написал письмо венгерскому вождю, обратившись к нему уважительно «дорогой товарищ Янош Кадар». Благодаря реформаторскому курсу Кадара Венгрию стали называть «самым веселым бараком в социалистическом лагере». Карлосу, вероятно, было не совсем уж весело в Будапеште, раз он решился прибегнуть к эпистолярному жанру. Либерализация, проводимая Кадаром, положительно воспринималась западным лагерем, а значит, положение Карлоса и его людей пошатнулось. В письме он благодарил венгерского лидера за возможность пользоваться территорией Венгрии для планирования и осуществления революционных операций без помех от венгерских властей:

«Социалистические страны позволяют без проблем перемещаться вооруженным силам революции и углублять контакты между интернационалистами-революционерами и их организациями из разных стран».

В апреле 1981 года полковник Йозеф Варга поставил в известность Штази, что Карлоса собираются выдворить из страны до середины следующего месяца. Последней каплей для либеральных венгров стал подрыв редакции радиостанции «Свободная Европа» по просьбе румынских товарищей. Глава недавно созданного отдела по борьбе с терроризмом Андреас Петрошевич пригласил 15 августа Карлоса и Вайнриха в свой кабинет, спрятав там камеру и звукозаписывающие устройства. Есть запись, которая была показана в фильме «Адвокат террора»: в кабинете с большим портретом Ленина сидят четверо — это Петрошевич, его помощник, Йоханнес Вайнрих и сам Карлос. Петрошевич решил сразу взять быка за рога и сунул в руки Карлоса фальшивый запрос Интерпола, в котором сообщалось о его геолокации в Будапеште.

— Вы должны закрыть свои базы на территории Венгрии, — в приказном тоне заявил Петрошевич. — Вы должны перестать использовать Венгрию в своих целях. Это становится опасным и для вас, и для интересов Народной Республики Венгрии.

— Вы идете на уступки мировому империализму! Вы не имеете права называть себя коммунистом. Настоящие коммунисты сражаются с оружием в руках и умирают, счастливые оттого, что сражались за правое дело. У нас есть соглашения, а вы их нарушаете, — не выдержал Карлос.

— Увольте, никаких письменных соглашений не существует, — сконфузился чиновник и отступил. — Я вам не запрещаю посещать Венгрию время от времени.

— Время от времени? Да вы слышите себя? Пока мы ведем борьбу за общее дело, вы выступаете с позиций агента, — Карлос перешел на испанский. — Я не знаю, что вы подразумеваете под письменными соглашениями. У меня есть единственный документ, который я признаю.

Он кивнул на выпирающий из-под пиджака полуавтоматический пистолет «Беретта».

— Вы должны предоставить мне доступ ко всем разведывательным донесениям спецслужб Восточного блока, касающимся революционной деятельности в Западной Германии. Я знаю, что вы что-то замышляете. В течение долгих лет мы сражались за социализм, пока вы грели свои зады в мягких креслах. Вы забыли, что у нас один общий враг?

Опешивший чиновник рассыпался в извинениях.

— Товарищ Карлос…

— Я больше не хочу слышать этого дерьма, — он встал из-за стола и увлек Вайнриха, старательно конспектировавшего переговоры, из кабинета.

Угрозы Карлоса все-таки отрезвили венгров, которые пока оставили его в покое, но усилили слежку. 6 октября 1981 года на пленке прослушки записана фраза:

— Мы только что лишились контракта с Каддафи на четыре миллиона долларов!

В этот день в Каире был убит президент Анвар Садат.

В ноябре 1977 года египетский президент Анвар Садат совершил поступок, который ему не простило мусульманское сопротивление: он принял приглашение израильского премьер-министра Менахема Бегина выступить с речью в кнессете. Это был первый шаг на пути к соглашению между Египтом и Израилем. В марте 1979 года Садат и Бегин встретились в загородной резиденции президента США в Кэмп-Дэвиде. Переговоры при посредничестве президента США Джеймса Картера завершились подписанием позорного израильско-египетского договора, возмутившего весь арабский мир, который видел в Египте свою опору. Тогда же было принято решение, что Садат должен быть убит.

Ровно через год на торжественной церемонии 6 октября 1981 года прозвучали роковые выстрелы.

Приняв рапорт от командующего парадом, Анвар Садат в сопровождении группы высокопоставленных лиц и армейских офицеров поднялся на трибуну для почетных гостей. Все взгляды были устремлены ввысь, где начался парад военно-воздушных сил. В это время артиллерийский тягач, который двигался по площади в строю военной техники, внезапно затормозил. Один лейтенант в десантной форме спрыгнул с машины и метнул в сторону трибуны ручную гранату. Она взорвалась, не долетев до цели. Через несколько секунд еще пятеро десантников спрыгнули с платформы тягача и открыли автоматный огонь по правительственной трибуне.

Садат был изрешечен очередью из русского калашникова. Еще семь египетских государственных деятелей были убиты и более 30 — ранены. Лейтенант Халед Ахмед аль-Исламбули был разоружен и арестован. В апреле 1982 года он был казнен, оставив после себя стихотворение в прозе. Оно было опубликовано в книге «Аллах не любит Америку», процитирую его целиком:

Судьи спросили меня: «Что направило меня против тебя, Садат, и что я должен был сделать с тобой?»

Я сказал: «Подождите, разве вы сможете понять мой ответ… Но послушайте, я расскажу свою историю. Я не совершал преступления, за которое должен подвергнуться заключению, в унижении и позоре за решеткой. Я выполнил акт, после совершения которого я высоко держу голову, совершил его искренне, не покривив душой. Если бы только мой народ узнал, с кем поступили несправедливо и кто назван преступником!

Почтенный суд, я знаю свой конец, и я примиряюсь с ним. Я встречусь с Мохаммедом и его спутниками, я увижу ангелов Всепрощающего. Гурии рая будут сопровождать меня в моем шествии, и все создания Вселенной будут петь мне сладчайшие песни. Мы должны в смирении провести оставшиеся дни нашей жизни. Никто из нас не вечен, все обратятся в прах».

Кто получил деньги полковника Каддафи — «Мусульманское братство» или другая группировка, — неизвестно, но как это не пришили Карлосу — остается загадкой. Хотя кто знает?..

По информации Штази, на тот момент Организация революционеров-интернационалистов насчитывала около 40 универсальных солдат в Европе и более 200 — на Ближнем Востоке. Но восточные немцы в упор не хотели считать эту организацию потенциальной военной силой в случае горячей фазы войны между Востоком и Западом из-за своенравности командира. Джон Фоллейн приводит слова Маркуса Вольфа:

«Мильке считал, что в случае войны дисциплинированные члены западногерманской Фракции Красной армии могут быть задействованы как диверсанты в тылу для взрывов и атак на стратегически важные объекты. Но Карлосу никто не доверял. Все его поведение говорило о его независимости. Он был действительно независим».

Возникало ли желание у Штази арестовать Карлоса? Может быть, однако были и веские причины этого не делать: угрюмое молчание Москвы, боязнь навлечь на себя гнев революционного сообщества и дипломатические паспорта, грозившие их владельцам международным скандалом.

— Они пользовались дипломатическими паспортами, и это препятствовало работе наших служб, — оправдывались в Штази.

Карлос, в свою очередь, также был не склонен доверять восточным немцам.

Известно, что они неоднократно обращались в КГБ, но КГБ отвечал только формальным: «Мы знаем Карлоса. Он марксист. Учился в Университете дружбы народов». Однако для Штази этого было достаточно. Архивы восточных немцев не хранят ни одного документа, свидетельствующего о том, что Карлос был агентом КГБ, хотя в их материалах есть множество донесений о его передвижении по странам Восточного блока. Есть сведения и о нескольких визитах в СССР.

В ГДР и Венгрии все чаще обсуждали вопрос о том, как избавиться от опасного гостя. Венгерские спецслужбы просто умоляли Политбюро дать разрешение на высылку Карлоса, но самое большее, что им удавалось, — это получить разрешение на унизительные просьбы Карлосу покинуть территорию страны на время каких-либо ответственных мероприятий вроде визита иностранных делегаций или партийных конференций. Карлос нехотя соглашался, но всегда возвращался обратно в свой давно полюбившийся Восточный блок.


Глава 10. Лионский мясник, адвокат террора и сирийский след

К 1982 году у Карлоса появилась новая проблема: его супруга отчаянно требовала участия в революционной деятельности. До этого ее жажду действий удавалось удовлетворить изготовлением фальшивых документов, но сейчас она хотела большего — настоящего дела. В итоге Карлос махнул рукой и дал ей действительно серьезное задание: Магдалена должна была перевезти транзитом оружие.

Напарником Копп стал высокий молодой швейцарец Бруно Бреге, идеалист, успевший поучаствовать в ливанской войне. Его карьера революционера началась с ареста в аэропорту Хайфы с двумя килограммами взрывчатки, спрятанной под длинным плащом. Целью Бреге был тель-авивский небоскреб «Башня Соломона». Израильские пограничники сразу обратили внимание на юношу, одетого в плащ, в то время как в Израиле стояла изнурительная жара. Когда взрывчатку обнаружили, то Бреге не моргнув глазом заявил, что он якобы согласился ее провезти за $5000.

Правда, стройная версия Бреге рассыпалась под тяжестью следующих находок — детонаторов и других смертоносных аксессуаров, помеченных аббревиатурой НФОП.

В сентябре 1970 года, когда были угнаны несколько самолетов в Иорданию, среди прочего Вади Хаддад потребовал освободить Бруно Бреге, но израильтяне пропустили требование мимо ушей.

Вопрос решился после того, как за дело взялся швейцарский банкир Франсуа Жену, старый фашист и горячий поклонник Народного фронта. Жену считал, что Бруно нужно помочь хотя бы потому, что, когда сверстники израильского узника не интересуются ничем, кроме безделья и травки, молодой революционер решил сделать что-то по-настоящему стоящее. Он вступил в сообщество интеллектуальных радикалов, в котором состояли такие умы, как великий Жан-Поль Сартр, Ноам Хомский и другие. В результате активной кампании юноша Бруно, ставший первым европейским политзаключенным в Израиле, был освобожден. Шел 1977 год.

В феврале 1982 года Магдалена и Бруно поехали в Париж по фальшивым паспортам, изготовленным ею в Будапеште. Поездка сразу не заладилась — кто-то стащил у них сумку с полусотней тысяч долларов США и запасными паспортами. Через пару дней случилась новая неприятность в виде охранников парковки, которые обратили внимание на двух горе-революционеров. Им показалась подозрительной их машина — старый «пежо» 1968 года с абсолютно новыми номерами. Документов, конечно же, у них не оказалось, зато оказался девятимиллиметровый пистолет: потребовав лечь на пол, они бросились на улицу, где были пойманы полицией. Бруно попытался выстрелить в полицейского, однако пистолет дал осечку. Так и закончилось «большое дело» для Магдалены Копп.

При себе у парочки было обнаружено несколько фальшивых паспортов и конверт с $2000. Ничего особенного. Но вот в их «пежо» было кое-что поинтереснее: четыре полукилограммовые упаковки взрывчатки, несколько чешских гранат, установленный часовой механизм, батарея с проводами и бельгийский пистолет, такой же, какой был у Бруно во время задержания.

Во время допросов они молчали как рыбы. Бруно по-английски сделал заявление, что он солдат международной революционной организации. Магдалена твердила то же самое:

— Мы члены международной революционной организации. Мы не собирались совершать какие-либо акции на территории Франции или против ее интересов.

И позднее, спустя 25 лет, она скажет те же слова:

— Я была членом революционной армии и выполняла приказ. Приказы не обсуждаются.

Французы не имели понятия, какую рыбу им удалось поймать, хотя паспорта, найденные у Бруно, на имя швейцарца Анри Решо и француза Жильбера Дюрана они сразу определили как фальшивку. У жены Карлоса документы вообще отсутствовали. На помощь пришли западногерманские коллеги, которые по отпечаткам пальцев идентифицировали задержанных. Копп они знали по доставке взрывчатки группе Баадера — Майнхоф, но не как жену Карлоса, а как подружку Йоханнеса Вайнриха. Однако сама по себе эта информация ничего не давала. Как не было и ясности с назначением смертоносного багажа — среди вещей Бруно был найден адрес ресторана, в котором обедал Жак Ширак, но в машине отсутствовали детонаторы.

Удалось также вычислить владельца старенького «пежо» — им был простой бухгалтер-коммунист Мишель Жако, никак не связанный с революционным подпольем. Похвастаться ДСТ было нечем.

Когда на следующий день новости об аресте Бруно Бреге и Магдалены дошли до Карлоса, он находился в венгерской столице. Это стало поводом для спецслужб попросить его в очередной раз убраться из Венгрии, чтобы не подставлять народное социалистическое правительство. В чем-то они были правы — хоть и французы были не бог весть какие сыщики, но даже они могли сложить два плюс два, чтобы понять, откуда растут ноги того злополучного инцидента в Париже. Карлос в очередной раз клятвенно пообещал уехать, правда, запросил для себя несколько недель отсрочки. Венгры вздохнули и сдались.

23 февраля после совещания с Вайнрихом и некоторыми другими командирами организации Карлос написал правительству Франции письмо, в котором недвусмысленно заявил, что его возлюбленная должна быть освобождена, иначе…

«Его Превосходительству господину Гастону Дефферу,

государственному министру и министру внутренних дел.

Во-первых, хочу уведомить Вас: двое членов нашей организации — Магдалена Копп и Бруно Бреге — были арестованы в Париже силами безопасности Франции.

Во-вторых, наши активисты были арестованы при выполнении задания, которое не было направлено против Франции, в соответствии с распоряжением руководителей организации.

В-третьих, наши бойцы не заслуживают тюремного заключения в качестве наказания за преданность делу Революции.

В-четвертых, наша организация никогда не бросает своих активистов.

По решению центрального руководства нашей организации заявляю следующее:

1. Мы не согласимся с пребыванием наших товарищей в тюрьме.

2. Мы не потерпим, чтобы они были высланы в какую-либо другую страну.

Мы требуем:

1. Немедленно прекратить допросы членов нашей организации.

2. Освободить их в течение 30 дней со дня написания этого письма.

3. Возвратить им все захваченные у них документы.

4. Разрешить нашим товарищам вылететь обычным рейсом в любую страну по их выбору, как это принято в отношении обладателей французских паспортов.

Мы не испытываем враждебных чувств по отношению к социалистической Франции, и я искренне советую не вынуждать нас к чему-либо подобному.

Заверяю Вас, что содержание этого письма будет держаться нашей организацией в тайне. Хотя не скрою, что мы были бы заинтересованы в том, чтобы оно стало достоянием общественности.

Надеемся, что все вскоре закончится и разрешится самым благополучным образом.

Организация арабского вооруженного сопротивления

Рука арабской революции Карлос

P. S. Ниже находятся отпечатки моих больших пальцев для идентификации письма».

Таких писем было передано два — одно из них предназначалось французскому послу в Гааге. В нем, как и в том, что было написано на имя министра, Карлос обращался к собеседнику со всеми регалиями и с определенным почтением. Вообще, как мы видим, стиль письма можно назвать полубюрократическим. Та же Штази дала ему эпитет «чванливый». На самом деле это было элегантно: угрозы звучали как музыка.

Но почему именно французское посольство в Гааге? Вероятнее всего, потому, что именно оно знало не понаслышке, на что был способен пойти Карлос в случае отказа. В 1974 году не без помощи Карлоса бойцы японской Красной армии взяли в плен 11 заложников, включая посла, требуя освободить из тюрьмы своего товарища Фуруйю и дать самолет для того, чтобы покинуть гостеприимные Нидерланды. К тому же посол Жан Юргенсен сражался во время Второй мировой войны в рядах Сопротивления, и он более, чем кто-либо, понимал партизанский метод войны и язык диверсий.

Со времени избрания в 1981 году президентом Франции социалиста Франсуа Миттерана — «фараона», по меткому выражению Эдуарда Лимонова, французские фашисты начали насмехаться над ним за его мягкость в отношении левого терроризма. Вашингтон, например, открыто позволял себе выступать с критикой Миттерана за отсутствие результатов в расследовании убийства помощника военного атташе США. На него давили и европейские союзники: Рим обвинял «фараона» в пособничестве «Красным бригадам», которые сделали Францию своей основной базой.

Не было секретом и то, что победу на выборах 1981 года Миттерану обеспечил союз с коммунистами и левыми радикалами. Сформированное при нем правительство Пьера Моруа, куда вошли четыре министра от коммунистической партии, приступило к реализации масштабной программы, которая предусматривала национализацию, децентрализацию государственной власти, сокращение рабочей недели до 39 часов и введение солидарного налога на роскошь. Конечно, он старался показать себя и как борец с чрезмерным радикализмом, и чтобы придать жесткости своему кабмину, он ввел туда Деффера, снискавшего репутацию железного человека и «крестного отца» Марселя.

В письме французскому послу в Гааге Карлос писал:

«Я прошу Вас лично позаботиться о том, чтобы это письмо как можно быстрее было доставлено господину Гастону Дефферу. Дело не терпит отлагательств! Благодарю Вас за содействие».

Какой слог! Как будто мы переживаем трагедию из романа Дюма!

И к чести Жана Юргенсена, он сразу же переслал своему товарищу по Сопротивлению это письмо, минуя все официальные инстанции. Только потом он известил министерство иностранных дел о поступивших от Карлоса письмах.

Собрав руководителей полиции и спецслужб, Деффер заявил, что… у него с Карлосом много общего. Он тоже занимался террором, когда возглавлял подполье сопротивления нацистам в провинции Прованс. И именно благодаря своему боевому прошлому он единственный из французского правительства может говорить с Карлосом на равных.

Присутствующие были ошарашены: глава СДЕКЕ Пьер Марион заявил, что с Карлосом ни при каких обстоятельствах нельзя вести переговоры, нужно действовать только с позиции силы. Деффер с раздражением бросил ему:

— Карлос — мой собрат по оружию. Я хочу встретиться с ним лично. Лицом к лицу.

Как такое возможно? — пронеслось у многих в голове. Но в 1980-е еще не вся Франция превратилась в национал-капиталистическую клоаку, какой она станет уже к середине 1990-х годов. Хотя не надо думать, что смысл письма ускользнул от Деффера. Но он был не из тех людей, которые тут же начинают сеять панику. Деффер — старый француз.

Следователи же делали свое дело: ДСТ тут же сопоставила отпечатки пальцев, оставленные на улице Тулье, с отпечатками из письма и пришла к выводу об их идентичности. По распоряжению министра Деффера письмо держалось в тайне, и даже судья Дебре, который вел дело Магдалены и Бруно, оставался в счастливом неведении. Тогда же было принято решение их отпустить без суда и каких-либо условий. Но 5 марта ежедневная французская газета France Soir публикует письмо Карлоса на всю первую полосу. Деффер был в неимоверной ярости: он швырял предметы и требовал уволить всех, кто хоть как-то был причастен к информации о тайном письме. Дело, которое могло закончиться тихим освобождением двух человек, не совершавших преступлений во Франции, грозило перерасти в страшные кровавые события. И переросло. Как стало известно позднее, слив информации устроил один из министров, выступавший против решения об освобождении.

В Будапеште рвал и метал Карлос.

Не помогли и попытки Деффера встретиться с ним впоследствии. Вместо этого он имел дело с его «представителем» — знаменитым адвокатом Жаком Вержесом, прозванным «адвокатом террора».

Жак Вержес был сыном француза и лаосской женщины, поэтому имел таинственный и спокойный характер, матовую кожу и раскосые азиатские глаза. Он родился в Таиланде в 1925 году, может быть, оттуда был его неистовый маоизм.

Умный как черт, Вержес брался всегда за самые трудные процессы. Например, защищал нацистского офицера Клауса Барби, известного как «Лионский мясник», и президента Югославии Слободана Милошевича. Вержес всегда помогал безнадежным и имел собственную стратегию, которая отрицала правомочность стороны обвинения и атаковала политический истеблишмент.

Писатель Лимонов вспоминает, что Вержес был всегда элегантный, дорогостоящий и таинственный. Человек шел против своего времени и всегда с высокомерной улыбкой побеждал свое время. Делал что хотел.

«Я чувствовал себя в те годы тщеславным выскочкой, которому удалось пробиться наверх. Я сижу в самом-самом городе мира, Paris, среди самых-самых… О нас говорят, мы делаем новости, наша газета, о, этот наш L’Idiot, он порой расходился тиражом 250 тысяч экземпляров, мы даже возродили мальчишек-газетчиков, вынув их из вековой старины, от Диккенса, из Англии, из XIX века, и они бегали по улицам, газеты висят на руке. “Свежий Идио! Свежий Идио!”

На один из обедов пришел Жак Вержес. Наш директор Жан-Эдерн Аллиер, не лишенный никаких человеческих чувств, напротив, награжденный ими в избытке, позвонил мне накануне: “Limonov, ты завтра будешь? Приходи, придет Жак Вержес, адвокат, самый знаменитый во Франции! И возьми свою НаташА, пусть адвокат увидит, какие у нас девки…”

НаташА была не в духе, идти отказалась. По правде говоря, меня это устраивало. Если я приходил с ней в компании, она меня напрягала.

Жак Вержес оказался светским, стильным, хорошо одетым и острым как бритва. Физиономия выдавала его происхождение: француз-отец и мать-лаотянка, женщина из Лаоса (по другим источникам, его мать — Pham Thi Khang — учительница-вьетнамка). По правде говоря, Вержес выглядел как киногангстер китаец из фильма о довоенном Шанхае или о Макао. Бледное лицо, узкие зоркие глаза, мягкая походка.

Держался он приветливо, но в то же время на дистанции. Меня тоже представили ему с особой гордостью. “Наш русский товарищ”.

Затем мы перешли в гостиную, расселись как придется. Вержес вытащил тяжелую, как пушка, сигару и закурил. Тут мы все сами поняли, что принадлежим другому классу. Забегая вперед, спешу заметить, что после себя Вержес оставил 600 000 евро долгов, а похороны оплатил Союз адвокатов Парижа. Так что богатый стиль жизни был просто благоприобретенной привычкой, а богатым человеком он не был.

<…>

Жак Вержес. В тот вечер он понравился моей мрачной привередливой подруге. Правда, он был скрытен как бес, разговаривать с ним можно было только о его процессах. Впрочем, все адвокаты приблизительно того же психотипа, могут упоенно часами говорить об отсуженных делах, но никогда не скажут вам, куда они отправятся через час. Сергей Беляк, с которым я задружился через годы после того, как в моей жизни прошел Вержес, также часами говорит о своих подзащитных, курит сигары, но темнит, если речь заходит о его связях и расписании на завтра.

Может быть, именно потому, что он вызывал мое восхищение, я в те годы не сблизился с ним, а потом я уехал в Россию. Он продолжил свои адвокатские подвиги».

Вот такое воспоминание. Карлосу этот молодой адвокат должен был нравиться в то время: в юности Вержес был лидером сталинистской организации внутри компартии Франции, потом издавал журнал «Революция», маоистский по сути, был штурмовиком в рядах мозамбикских повстанцев, а в 1970 году исчез и жил в Кампучии, где дружил с Пол Потом и другим лидером красных кхмеров Кхиеу Сампханом. Примечательно и интервью, записанное Бриттой Зандберг и Эрихом Фоллатом, где он делится своими мыслями по поводу клиентов:

— В то время я был студенческим вожаком и отстаивал коммунистические взгляды, я поддерживал отношения со многими иностранными студентами, разделявшими левые убеждения. Действительно, еще в те годы я познакомился с Салот Саром, который позднее стал называть себя Пол Потом. Тогда это был молодой человек, страстный поклонник Рембо, восторгавшийся его стихами. Он, кстати, был не лишен чувства юмора. Кхиеу Сампхан был главным интеллектуалом среди студентов-кхмеров, направленных для получения высшего образования во Францию по стипендии короля Сианука. Он написал блестящую диссертацию, которая была посвящена экономическому развитию Камбоджи. В определенной степени я сам способствовал его увлечению политикой. Эти студенты — Кхиеу Сампхан, Салот Сар и другие — мечтали освободить свою родину от колониальной зависимости. Всем им нужны были авторитеты, на которых следовало бы равняться. Так Кхиеу Сампхан стал марксистом.

— Первый большой процесс, в котором вы участвовали как адвокат, состоялся в 1957 году. Вы тогда защищали алжирку Джамилю Бухиред, которая боролась за освобождение своей родины. Ее обвиняли в том, что она взорвала бомбу, в результате чего погибли 11 человек.

— Я целиком и полностью оставался на ее стороне — она была патриоткой Алжира. Другие французские адвокаты, бравшиеся защищать алжирцев, стремились наладить диалог с тамошними военными судьями. Для последних Фронт национального освобождения Алжира был бандой преступников. Сами же обвиняемые алжирцы считали, что устраиваемые ими покушения являлись неизбежным средством борьбы против французских властей, актом сопротивления им. Они просто отказывались принимать те принципы, во имя которых их же потом и осуждали. Я решил сражаться не в стенах судебного зала, а за его пределами; я попытался завоевать общественное мнение, я хотел, чтобы люди начали понимать и сочувствовать обвиняемым алжирцам. И у меня получилось — Джамилю оправдали.

— Вас и самого подозревали в пособничестве террористам. Справедливо или нет? Вам никогда не приходило в голову лично принять участие в той борьбе, которую вели ваши подзащитные?

— Я уважаю многое из того, что они делали, но сам бы никогда не стал в этом участвовать. Возьмите Магдалену Копп — она много лет была спутницей жизни Карлоса. Кто она? Молодая немка, изучавшая фотографию. Мечтала стать репортером… Потом все бросила и уехала на Ближний Восток, чтобы бороться на стороне угнетенных палестинцев. Это был по-настоящему жертвенный поступок. Ничего, кроме симпатии, я к ней не испытываю.

— А вы как адвокат не переступаете некую грань, которую нельзя переходить?

— Что значит грань? Во-первых, как адвокат я, черт возьми, обязан защищать каждого человека, и особенно тех, кого обвиняют в таких серьезных преступлениях. Во-вторых, я не вправе идентифицировать себя с их деяниями. Если бы мой подзащитный Клаус Барби попросил меня в выступлении перед судом убедительно доказать превосходство арийской расы, я бы ответил ему примерно так: мне жаль, но я не могу этого сделать, ведь я — мэтр Вержес, парижский адвокат, а не какой-нибудь оберштурмфюрер.

Мэтр есть мэтр. Когда он познакомился с Карлосом? По некоторым сведениям, это было в период его скитаний с 1970 по 1978 год. Однако более вероятно, что сойтись с ним ему пришлось именно во время процесса над Магдаленой и Бруно в Париже.

Будучи уже немолодым — ему было 57 лет, — Вержес полностью отдавался делу Копп — Бреге, за что получил от Штази характеристику «главного контактного лица группы Карлоса». Известно, что Вайнрих встречался с ним в Восточном Берлине, чтобы передать деньги и письма, наполненные оптимизмом.

Французы даже не пытались препятствовать встрече адвоката с представителями Карлоса — на то была особая директива железного Деффера. Более того, советнику министра Ролану Кессу было поручено встречаться с Жаком Вержесом каждые две недели. Вержес дал понять Кессу, что держать Бруно и Магдалену совершенно не в интересах Франции — это ему может объяснить и лично Карлос, если будет необходимость такой встречи. Кесс был в бешенстве от надменной, издевательской улыбки Вержеса и оставил о нем воспоминания как о самовлюбленном нарциссе.

Вержес же продолжал делать свою работу, пытаясь выбить себе аудиенцию у самого «фараона» — Франсуа Миттерана, однако безуспешно. Зато ему несколько раз удалось встретиться с советником премьер-министра Пьером Моруа, который заверил таинственного адвоката, что правительство надавит на суд, чтобы тот не вынес сурового приговора. Это уже было что-то. Вскоре к судье Дебре обратился прокурор с тем, чтобы тот не слишком усердствовал, поскольку может быть вынесено внесудебное решение. Если посмотреть на вынесенный вердикт, то Дебре поступил, как было нужно.

Первоначально полицейские настаивали, что Бруно пытался убить одного из них, поэтому суд счел нужным обвинить его не только в незаконном хранении оружия и взрывчатки, но и в покушении на убийство представителя власти. В соответствии с этими тяжелыми обвинениями Бруно Бреге должен был предстать перед судом присяжных, но судья Дебре неожиданно снял обвинение в покушении. По словам судьи, было представлено недостаточно улик, доказывающих то, что Бруно хотел именно убить полицейского, а не просто размахивал пистолетом. Это явно было частью договоренности с Карлосом, поскольку проведенная баллистическая экспертиза убедительно доказала, что курок на пистолете был спущен.

Становилось понятно, что 15 апреля, в день, когда будет оглашен приговор, подсудимым будет оказано снисхождение. Но вот устраивало ли это Карлоса, который требовал освобождения в течение 30 дней, — неизвестно. Фоном для расследования стала серия атак на представителей Франции как в Европе, так и на Ближнем Востоке:

«15 марта 1982 года бомба весом 5 килограммов была взорвана во Французском культурном центре в Бейруте, 5 человек были ранены; 29 марта 1982 года, через 4 дня после истечения ультиматума, на воздух взлетел поезд “Капитолий”, следующий из Парижа в Тулузу. После взрыва 10 килограммов взрывчатки было убито 5 человек, а 30 уехали в каретах скорой помощи. Только благодаря личному мужеству машиниста удалось удержать поезд от падения с рельсов, что привело бы к гораздо большим жертвам».

Бессмертные слова записал в своем дневнике тогда советник «фараона» Жак Аттали:

«Нет никаких сомнений, что это Карлос. Президент хладнокровно встретил эти новости. В этом не было неожиданности, всем было известно с самого начала, что любовь Карлоса к Магдалене Копп недешево обошлась Франции».

На следующий день в полицию позвонил неизвестный, который на чистейшем французском заявил:

— От лица Революционного интернационала я свидетельствую, что ответственность за взрыв экспресса «Капитолий» я беру на себя. Если вы не освободите наших товарищей Магдалену Копп и Бруно Бреге, то вслед за этой последуют и другие акции, не уступающие своей суровостью.

Дальше раздались короткие гудки.

Революционный интернационал являлся вывеской многих революционных организаций, использовавших тактику террора. Бомба была установлена в чемодане, который был доставлен в 18-й вагон для бизнес-класса. В экспрессе «Капитолий» должен был ехать мэр Парижа Жак Ширак, но в последний момент он поменял решение, отдав предпочтение самолету. В 2001 году Ширак признался, что это было покушение на убийство и к суду над Копп — Бреге не имело никакого отношения. Но градус истерии был повышен.

Менее чем через неделю, 5 апреля, французское посольство в Гааге получило записку от западногерманской Фракции Красной армии, в которой говорилось о солидарности RAF с Организацией революционеров-интернационалистов. В книге «Тайная война Карлоса Шакала» письмо приведено в следующем изложении:

«Французскому посольству в Нидерландах

Мы заявляем о своей безоговорочной поддержке нашего товарища Карлоса и осуществляемых им операций.

Мы требуем немедленного освобождения наших товарищей Бруно Бреге и Магдалены Копп. Они томятся у вас в тюрьме.

Если вы полностью не удовлетворите это требование, мы со своей стороны примем против вас действенные меры. Они будут сравнимы с тем, что делаете вы в своем государстве, когда уничтожаете свободу и угнетаете человеческое достоинство. Это послание — первое и последнее.

Если оно не будет принято вашим правительством во внимание, это будет означать, что оно отказывается от диалога.

Наш долг — защищать наших товарищей, ибо когда государство попирает демократию с помощью тюрем, сопротивление становится долгом каждого.

Революция победит».

Через 10 дней после этого, 15 апреля 1982 года, когда должен был начаться суд над членами организации, в служебной квартире в Бейруте был застрелен офицер Ли Кавалло и его супруга. Официально Ли Кавалло числился шифровальщиком при французском посольстве, но эта должность была прикрытием агента СДЕКЕ. Громкое убийство сразу назвали сигналом тем, кто собирается выносить приговор в Париже. Сигналов вообще звучало много, но большинство из них были связаны как раз не с Карлосом, а с Сирией: 21 апреля 1982 года вечером телеканал ТФ-1 показал документальный фильм об убийстве посла Деламара при участии спецслужб Сирии, что привело в бешенство сирийцев. В это же время к знаменитому тунисскому ресторану «Шез Бебер» на улице Марбеф в Париже подъехал старенький «опель», за рулем которого сидел молодой мужчина арабской внешности. Он спросил у официанта, кому принадлежит «рено», припаркованный напротив входа в заведение, после чего попросил переставить автомобиль по причине того, что собирается оставить машину на всю ночь. Тот согласился. Над рестораном находилась редакция «Аль-Ватан Аль-Араби», оппозиционной сирийской газеты.

Уже больше двух месяцев Бруно и Магдалена сидели в тюрьмах на окраине Парижа: Копп погрузилась в мир вязания и успела даже связать сердцееду Вержесу несколько свитеров. Утром 22 апреля 1982 года они появились в пуленепробиваемой стеклянной клетке в парижском Дворце правосудия. Журналисты, полицейские, шпики — зал заседаний был переполнен людьми. С трудом преодолев людскую реку, Вержес протиснулся к Магдалене и галантно поцеловал ее руку. Она скромно улыбнулась и что-то сказала ему по-французски. Вержес тоже улыбался.

В 9:02 рядом с рестораном «Шез Бебер» произошел мощный взрыв. Как потом установило следствие, в машине марки «опель-кадет» было взорвано 25 килограммов взрывчатки. Мощный взрыв разорвал в клочья автомобиль так, что его части в качестве зловещих сувениров собирали с крыш близлежащих домов. Груды осколков, десятки раненых и черный дым, окутывающий здание, — такое утро встретили парижане, которым не посчастливилось оказаться рядом с редакцией «Аль-Ватан».

Новость о взрыве Бруно и Магдалена встретили равнодушно. Весь процесс они молчали, не проронив ни единого слова. Вержес же поражал воображение своими фантастическими речами:

— Магдалена и Бруно уже сейчас находятся вне юрисдикции вашего суда, дамы и господа. И они обязательно выйдут на волю. Они солдаты, военнопленные, пострадавшие за благородное дело. Они знают, что их товарищи не оставят их в беде. И республиканская Франция не должна вести себя как преступник. Сколько им еще томиться в клетке? 48 часов? Месяц? Три месяца? Чем дольше это продлится, тем больше крови прольется! — и добавил про Карлоса: — В ожидании вашего решения этот отважный и благородный человек умеет сохранять хладнокровие, как настоящий политик.

Вержес обрушился на суд с тирадой, что республиканская Франция не соблюдает договоренностей о ненападении, а Карлос требует, чтобы такие договоренности уважались. Слово в слово он повторяет речь Карлоса, обращенную к венгерским властям.

Сейчас Вержес говорил о соглашениях с Францией. О человеке, разгласившем содержание письма Карлоса, он отозвался как о виновном в «пролившейся и прольющейся крови». Неистовый «адвокат террора» балансировал на грани откровенных угроз и шантажа. Например, судья Жан-Жорж Демье после этого перестраховался и взял себе охрану.

Сыграло на руку и то, что никаких серьезных улик против Бруно и Магдалены не было: даже полицейские, которые первоначально утверждали, что Бруно пытался в них стрелять, не явились на суд. В итоге прокурор потребовал три года для Бруно Бреге и два года для Копп. Некоторые недобросовестные биографы Карлоса пишут о том, что суд поддался давлению сверху, однако вынесенный приговор, превышающий то, что просил прокурор, начисто опровергает эти домыслы. 22 апреля Бреге получил пять лет, а Магдалена — три года. Кроме того, судья насчитал по 10 000 франков штрафа каждому.

Через пару часов после атаки на редакцию «Аль-Ватан Аль-Араби» железный Деффер сделал заявление о бесчестной игре, в которую Франция не играет:

— Они готовы залить кровью Францию в отместку за то, к чему она непричастна.

Ответной реакцией французского министра стала высылка из страны двух сирийских дипломатов — полковника Али Хасана и Макейла Кассуа. В ДСТ уклончиво прокомментировали высылку: дескать, сирийцы к взрыву непричастны, однако их подозревают в шпионаже. Скорее всего, французы не захотели раскалять и так взрывоопасную ситуацию, связанную с событиями в Ливане и антисирийской кампанией во Франции.

Впрочем, никакой связи между Карлосом и взрывом на улице Марбеф не было: французские власти вообще не рассматривали организацию Карлоса как возможных исполнителей. Только в 1990-е появится версия, что именно Карлос спланировал эту атаку по заказу Рифата аль-Асада.

В биографиях Карлоса придается очень большое значение его отношениям со старшим братом сирийского президента, однако нет никаких доказательств того, что они имели место. Сам Карлос категорически заявил, что ни его организация, ни кто-либо из его товарищей никогда не поддерживали отношений с генералом Рифатом аль-Асадом и не совершали операций в его интересах. Это официальное заявление.

— Слухи о рабочих отношениях между нами и генералом Рифатом аль-Асадом полностью сфабрикованы и были распространены в 1980-х годах генералом Мохаммедом аль-Коули с целью отвести от него ненужное внимание после ряда оплошностей в спецоперациях под его руководством. (Таких, как теракт против парижского газетного издания «Аль-Ватан Аль-Араби» по адресу: улица Марбеф.) Иностранные революционеры не имеют права или попросту интереса ввязываться в борьбу за преемственность между сирийскими кланами, — заявил Карлос.

Дело в том, что в 1982–1983 годах Хафез аль-Асад начал испытывать серьезные проблемы со здоровьем. Он создал временный комитет для управления страной, в который вошли в основном сунниты из числа его сторонников. Этот шаг вызвал недовольство в алавитских военных кругах. Войска, преданные его старшему брату Рифату (порядка 55 тысяч человек под ружьем с танками, артиллерией и авиацией), установили контроль над Дамаском. В 1984 году Хафез аль-Асад положил конец государственному перевороту. В конце 1984 года его брат лишился поста командующего знаменитыми оборонительными бригадами, а в 1986 году вообще был выслан из Сирии (согласно официальной формулировке, «отправлен в бессрочную командировку»). За отъездом Рифата аль-Асада последовала чистка руководящих рядов, из которых были исключены его сторонники.

Так или иначе, эта сирийская акция в Париже придала нервозности переговорам. Распоряжения, данные Деффером главе отдела контрразведки ДСТ Жану Баклути, красноречиво свидетельствовали о том, что министр правдами и неправдами пытался не допустить развития противостояния до военных действий. Деффер настоял на том, чтобы Баклути отстал от Карлоса и занялся сирийцами. Баклути послушался, но частично: ДСТ скрытно продолжила расследование в отношении Карлоса и его товарищей.

После произошедшего теракта Франсуа Миттеран созвал так называемый «кабинет войны». Туда были приглашены министр МВД Гастон Деффер, глава ДСТ Марсель Шале, глава ДГСЕ (экс-СДЕКЕ) Пьер Марион и глава президентской администрации генерал Жан Сольнье. «Кабинет войны» постановил, что отныне Деффер будет каждую неделю проводить совещания по борьбе с терроризмом. Надолго, впрочем, их не хватило. Уже в конце июля было понятно, что «кабинет войны» с этими изнуряющими совещаниями не приносил никакой пользы. Его участники обсуждали что угодно, кроме борьбы с терроризмом, будь то виноградники или фронтовые будни Деффера в Сопротивлении.

А в то же время было атаковано французское посольство в Бейруте с помощью реактивной ракеты. Помимо самого посольства удалось разрушить весь квартал, где жили французские дипломаты. Эта операция снова обошлась без жертв — несмотря на сильные разрушения, никто не пострадал. Через некоторое время, после того как посольство было более или менее восстановлено, его взорвали снова, начинив автомобиль 25 килограммами взрывчатки.

Судя по записной книжке Вайнриха, готовились и другие акции: под наблюдением были французское и американское посольства в Бейруте, дом министра юстиции Франции Робера Батинтера в Париже, а также французское посольство в Palazzo Farnese в Риме. Там за дело были ответственны знаменитые «Красные бригады». Целью этих акций, по заявлению Йоханнеса Вайнриха, была война до освобождения Копп и Бреге.

Также Вайнрих подготовил для Вержеса ультиматум, который тот должен был предъявить в случае, если французские власти сорвут переговоры по Магдалене или попытаются арестовать самого адвоката. Вайнрих напомнил, чтобы в разговоре с властями тот следовал только директивам Карлоса:

— Мы вступили в переговоры с министром Деффером, а нам в ответ брошен вызов. Мы его приняли и будем сражаться до тех пор, пока наши товарищи не будут освобождены.

Власти могли думать все что угодно, но никаких обязательств перед Францией у Карлоса не было.

Надо сказать, что мэтр оказался в щекотливой ситуации: Карлос требовал оперативно предоставлять всю информацию по переговорам с властями, а такая активность могла навлечь подозрение. От военнопленных Карлос требовал стойкости, он говорил, что главное — это выстоять психологически. Каждый раз перед поездкой в Восточный Берлин Вержес направлял факс, подписанный псевдонимом «Жан», для таинственного мистера Саида. Официальной версией таких поездок была необходимость посещения немецкой жены Бруно, проживающей в Восточном Берлине.

Если же Карлосу нужно было срочно увидеть Вержеса, то на его имя отправлялась милая открытка с подписью «Даниэль». Юмор был в том, что так звали возлюбленную жену «фараона» — Даниэль Миттеран. Получив такую открытку, Жак отправлялся в Берлин, где, как заправский шпион, пользовался секретной техникой тайников и сигналов. Так, например, документы для Карлоса он оставлял в металлической ячейке камеры хранения на одной из железнодорожных станций, а уже оттуда их забирал Вайнрих. Речи о том, чтобы Жак мог спокойно путешествовать через стену из Западного Берлина в Восточный, не было: немцы отказались предоставлять такую визу.

Еще одним креативом от Карлоса была попытка похищения нацистского офицера Клауса Барби прямо из тюрьмы. Барби — это вообще отдельная история. Я помню эпизод в комедийном фильме «Крысиные бега», где взбалмошное семейство туристов-провинциалов попадает в одноименный музей Барби: бритоголовые парни с почтением слушают экскурсовода, всюду свастики и даже личный автомобиль Гитлера. Так вот этот Клаус Барби имел кличку «Лионский мясник» и зарекомендовал себя как фанатичный и жестокий нацист.

После занятия немецкими войсками Южной Франции в ноябре 1942 года Барби был назначен шефом гестапо в Лионе и был ответствен за пытки и убийства членов движения Сопротивления. Ему инкриминируются и другие многочисленные преступления, в том числе и массовые убийства в Сен-Жени-Лаваль, депортация так называемых детей из Изьё», а также массовые расстрелы в тюрьме Монлюк. При этом Клаус, по воспоминаниям выживших жертв, действовал с крайней жестокостью и хладнокровием.

За совершенные во Франции преступления «Лионский мясник» был заочно приговорен к смертной казни во Франции в 1947 году. В том же году он, как и многие другие видные деятели нацистского гестапо, стал агентом американского ЦРУ. Именно с помощью ЦРУ он эмигрировал в 1951 году в Боливию под именем Клаус Альтман, где стал боливийским гражданином. По некоторым данным, во время появления легендарного Че Гевары в Боливии Барби консультировал командование антипартизанских правительственных сил. То есть приложил руку к убийству знаменитого команданте.

Но сколько веревочке ни виться — результат всегда один: Клаус Барби был обнаружен в Боливии и передан Франции, где предстал перед правосудием. Адвокатом знаменитого нациста стал, конечно же, Жак Вержес.

Уже гораздо позже журналисты спросили у Вержеса: долго ли он колебался, прежде чем согласился защищать бывшего шефа лионского гестапо Клауса Барби? Он ответил:

— Ни секунды. В 1987 году на процессе Барби в Лионе против меня одного были 39 адвокатов, представлявших другую сторону, и еще судья. Одного этого было достаточно, чтобы взяться защищать Барби. Он был поразительно заурядным человеком, в нем не было ничего выдающегося. Но, конечно, нельзя забывать, что между деяниями, которые он совершил, и судебным процессом прошло более 40 лет. Это был уже не тот человек.

Сам Вержес присоединился к антигитлеровскому Сопротивлению в 17 лет, но это не помешало ему взяться за дело Барби:

— Я думаю, что каждый, что бы он ни совершил, имеет право на честное судебное разбирательство. Публика слишком легко оперирует ярлыком «монстр». Но монстров нет. С таким же успехом можно говорить и об абсолютном зле. Мои подопечные — люди. Люди с двумя глазами и двумя руками, умеющие чувствовать. Это и делает их такими страшными. Самое шокирующее во всем этом — то, что даже такой «монстр», как Гитлер, очень любил свою собаку и целовал ручки секретаршам, как мы знаем из книг о Третьем рейхе и фильма «Бункер». И ведь интересно же выяснить у моих клиентов, что их побуждает творить такие жестокие вещи. Мне всегда хотелось приоткрыть завесу тайны и понять, как эти люди дошли до преступлений. Хороший судебный процесс сродни пьесе Шекспира, это произведение искусства… Один из моих принципов гласит: «Не нужно иметь никаких принципов». Поэтому я бы не отказался иметь дело ни с кем.

Итак, Карлос и верный Вайнрих стали разрабатывать план похищения старика-нациста из тюрьмы Сен-Жозеф из все того же Лиона. То, что идея такая действительно имела место, подтверждает письмо Вайнриха шефу, в котором он говорит, что не собирается разглашать планы относительно Барби социалистам (имеется в виду Штази). Все-таки однажды в беседе с одним немецким офицером он обмолвился по поводу «Лионского мясника». Тот пришел в ярость.

Карлос предполагал получить информацию, которая бы могла пролить свет на сотрудничество именитого нациста с ведущими европейскими державами и США. Особенно его интересовали взаимоотношения бывших вождей гестапо и абвера с ЦРУ, которое массово трудоустраивало к себе нацистов после войны. Сегодня эта информация имеется в открытом доступе, а тогда, во время холодной войны, ее огласка имела бы эффект разорвавшейся бомбы.

По плану похитителей Жак Вержес должен был передать нужные сведения о содержании Барби и распорядке в тюрьме. В итоге фантастическую идею забросили, а старикан был осужден за преступления против человечества и приговорен к пожизненному заключению. Он умер 25 сентября 1991 года во французской тюрьме от рака, умиротворенный и по-своему счастливый. Для убежденного нациста жизнь была прожита не зря.

«Не получилось с Барби — получится с Копп» — наверное, так рассуждал Карлос. Потому что сразу после идеи с похищением Клауса он начал раздумывать над тем, как похитить из тюрьмы Магдалену. По его плану она должна была инсценировать самоубийство, после чего ее наверняка бы отправили в тюремный лазарет. Ну а там уже дело техники — выкрасть ее из больницы было гораздо проще, чем штурмовать стены женской тюрьмы. Бреге никто романтически похищать не собирался — для него придумали план побега через канализацию, куда он попадет, подкупив охранника. После того как каждый из них будет освобожден, веселые и счастливые, они встретятся все вместе в Дамаске. Не оценив такого поворота событий и трюков с канализацией, Бреге заявил, что после освобождения будет сам распоряжаться своей жизнью. Ну, сам так сам. Все это затевалось ради освобождения одной-единственной Магдалены, возлюбленной великого и ужасного «Шакала».


P. S.: План похищения Магдалены был отвергнут сразу после приезда Карлоса из Москвы. Представители КГБ тогда поделились информацией, что готовится провокация французских спецслужб и, вероятно, это как раз связано с похищением. План заморозили, а военнопленные остались сидеть дальше в тюрьме.


Глава 11. По следу Шакала

Первым, кто бросил СДЕКЕ по следу Шакала, был граф Александр де Маренше, командующий французской разведкой. Граф был фигурой легендарной: боец Сопротивления во время Второй мировой, он прославился не только как отважный диверсант, но и как человек, умевший выпутываться из разных щекотливых ситуаций. Был случай, когда де Маренше бежал из оккупированной Франции в Мадрид и разговорился в поезде с незнакомым попутчиком. Он рассказал джентльмену, что проделал нелегкий путь, чтобы сбежать от гитлеровцев, и что вскоре собирается присоединиться к гвардии генерала де Голля.

— Ну надо же, — улыбнулся джентльмен.

Уже в Мадриде молодой граф узнал, что его собеседником был фон Шторер, посол Адольфа Гитлера. Молодой и храбрый юноша так понравился послу, что он оставил их разговор в тайне.

Став во главе СДЕКЕ, «этих гангстеров», по его собственным словам, он поручил Службе противодействия заняться делом Карлоса, дефилирующего по Европе и Ближнему Востоку. Графу де Маренше Карлос стопроцентно нравился, он по-отечески называл его юношей, родившимся с револьвером и бутылкой хорошего шампанского в кармане. Может быть, граф в нем видел самого себя — молодого, смелого террориста, служившего антигитлеровскому Сопротивлению.

На след Карлоса впервые вышел офицер СП Филипп Рондо в алжирском ночном клубе «Дер Салем» в 1975 году, тогда же и появился план его физического устранения. Но убийство в клубе, принадлежащем родному брату президента Алжира, вызвало бы большой переполох и, без сомнения, ухудшило бы и так непростые отношения между двумя странами. Потом Карлос будто бы исчез и появился через год уже на Мальте. В этот раз СДЕКЕ решила взорвать его с помощью начиненной взрывчаткой телефонной трубки — излюбленным методом израильского «Моссада». В этот раз убийство Карлоса предотвратил президент д’Эстен, опасаясь возможной мести со стороны боевиков.

Через год разведка вышла на след Карлоса в Колумбии, где проживала его мать, но и там ему удалось скрыться от преследования.

После победы на выборах с террором пришлось столкнуться и социалистическому «фараону» Миттерану — именно он создал первое во Франции антитеррористическое подразделение, расположив его в Елисейском дворце. Эту особую группу возглавил полковник Кристиан Пруто, бывший командующий полицейским спецназом. Полковник сразу решил заявить о себе неординарным способом, организовав пронос целого мешка взрывчатки во дворец и тем самым высмеяв службу безопасности.

Создание нового подразделения сразу вызвало раздражение у французских силовиков. Офицеры ДСТ признавались, что не понимают, кто за что теперь отвечает. Аналогичные претензии к самодовольному полковнику Пруто, сколотившему вокруг себя отряд «диких ковбоев», были и у полиции, и у других сил безопасности.

Когда же встал вопрос о смене руководителя СДЕКЕ графа де Маренше, Миттеран еще раз нанес удар по старой гвардии, призвав Пьера Мариона, человека без пиетета к революционерам. Он сразу же подготовил список из двенадцати имен людей, подлежащих ликвидации. Это были в основном сирийцы, ливанцы и иракцы, защищенные дипломатическим иммунитетом. Для этой миссии было отобрано две сотни профессионалов из СДЕКЕ (ДГСЕ), разделенные на группы из четырех человек. Убийства планировалось осуществить так, чтобы все подозрения падали на самих «террористов». Но подобного рода санкции мог выдавать только «фараон».

Воодушевленный Марион поспешил продемонстрировать свои интеллектуальные труды Миттерану: он на все лады расхваливал план, клялся в том, что в случае провала возьмет всю ответственность на себя. «Фараон» же сидел хмурый.

— Я не буду санкционировать убийства, — твердо заявил Миттеран.

Мариону не осталось ничего другого, как сконфуженно покинуть резиденцию.

Через неделю он снова решил попытать счастья, в этот раз предложив атаковать тренировочный лагерь Абу Нидаля в Бейруте. Миттеран начал нервничать и ходить по кабинету. По сути, Марион предлагал ему идти на войну с Ближним Востоком. «Разве было мало Алжира?» — такие мысли могли приходить в голову президенту. Но шеф тайной полиции настаивал:

— Господин президент, вас же не поймут, если вы спустите им все с рук.

С колебаниями Миттеран принял решение отделаться малой, как ему казалось, кровью — обезглавить революционный интернационал:

— Можете убить Карлоса и Абу Нидаля, — выдавил из себя президент.

Марион тут же запротестовал: оба — и Абу Нидаль, и Карлос — были превосходно защищены. По информации французской разведки, Карлос скрывался в вооруженной и хорошо охраняемой крепости где-то в Чехословакии, а Абу Нидаль, под покровительством Рифата аль-Асада, — в самых защищенных местах Дамаска.

Абу Нидаль был тоже по-своему уникальной революционной личностью, во всяком случае для спецслужб всего мира он числился за номером два после Карлоса. Настоящее имя Абу Нидаля — Сабри Халиль эль-Банна, он родился в Яффе в мае 1937 года в зажиточной семье, которая по настоящий момент проживает в Иордании.

Его отец был одним из самых богатых людей в английской Палестине и владел 3000 гектаров земли от Яффы до Ашкелона и в секторе Газа. Он имел дома не только в Палестине, но и во Франции, Сирии и Турции. Но в 1948 году, после провозглашения «Большого еврейского дома» земли, принадлежавшие ему, были конфискованы сионистским правительством.

Но не это, а, как и для многих других палестинцев, поражение в Шестидневной войне заставило Сабри встать на пути большой арабской революции. Он вступил в арафатовскую организацию ФАТХ и взял себе псевдоним Абу Нидаль, что в переводе с арабского означает «Отец борьбы». Благодаря покровительству Абу Айада, заместителя Арафата и его ближайшего соратника, он быстро продвигался по служебной лестнице в ФАТХ — уже в 1969 году его направили в африканский Судан, чтобы открыть и возглавить там представительство организации.

Впрочем, за своенравный и непримиримый характер он был отозван из Африки, чтобы начать новую страницу своей жизни, связанную с Саддамом Хусейном.

Все еще являясь офицером ФАТХ, он установил тесные контакты сначала с разведкой, а потом и с функционерами из партии БААС. Эти слухи, конечно, дошли и до Ясира Арафата, старавшегося держать дистанцию с арабскими странами, чтобы не стать марионеткой в чьих-то руках ради чужих интересов. Поведение же Нидаля привело его в ярость. Арафат поручил связаться с Нидалем и напомнить ему об организационной дисциплине, но тщетно — Абу Нидаль саботировал приказы ФАТХ и продолжал сближение с режимом Саддама. В конце концов он стал «палестинцем номер один в Ираке», что упрочило его позиции в международном палестинском сопротивлении.

При поддержке спецслужб Ирака в 1973 году он начал создавать свою личную организацию, получившую название Группа Абу Нидаля (сегодня она называется Организация Абу Нидаля). Численность его группы насчитывала порядка 150–200 бойцов, преимущественно ливанцев, сирийцев и палестинцев. Они действовали в 20 странах на трех континентах — в Африке, Европе и Азии, совершив около 200 террористических операций. Жертвами этих терактов были израильтяне, американцы, европейцы, арабы и даже представители Организации освобождения Палестины.

Впоследствии он резко выступил против умеренной позиции Арафата и других руководителей ФАТХ, готовых идти на мирное урегулирование палестино-израильского конфликта. Здесь Нидаль солидаризируется с НФОП и Карлосом, который также был последовательным сторонником вооруженной борьбы и тезиса «войны до победного конца».

— Наша программа основывается на программе ФАТХ, — говорил Абу Нидаль. — Полное уничтожение «сионистского образования». Причастность к арабскому единству. Панарабизм. Мы боремся за освобождение Палестины, где намерены создать демократическое государство. Арафат и его сторонники предали палестинскую революцию. Они готовы вести переговоры с сионистами. Мы ясно заявляем, что любой, кто намерен предать палестинское дело, будет уничтожен.

Абу Нидаль настаивал на полном освобождении арабской нации от гнета реакционных режимов и их патронов из Израиля и США. Этот принцип полностью совпадает с доктриной партии БААС, под чьим покровительством сражался Нидаль. Согласно тезисам панарабского единства, арабы являются единым народом, с одной большой родиной, разделенной просионистскими силами в начале XX века. По версии Абу Нидаля, в будущем, после освобождения, Палестина станет составной частью Сирии.

Свою первую боевую операцию его организация провела 5 сентября 1973 года. Тогда члены группы захватили посольство Саудовской Аравии в Париже и удерживали 11 сотрудников в качестве заложников. Кстати, именно после совершения этой операции Абу Нидаль был официально исключен из ФАТХ. И он ответил — в октябре 1974 года он предпринял попытку убить ближайшего соратника Арафата Абу Мазена, а затем и самого лидера ООП, бывшего патрона, который заявил о признании права евреев жить в Палестине. Этот недостойный поступок, конечно, легко оправдать революционной целесообразностью, но, например, у Карлоса никогда не возникало желания расправиться с Вади Хаддадом.

Нидаль не успокоился даже после того, как покушение на Арафата провалилось, — он организовал покушения на других видных деятелей ФАТХ — Саида Хаммами и Иссама Сартави.

В 1980 году Саддам Хусейн назначил Сабри эль-Банна руководителем «Политического комитета палестинской революции в Ираке». Эта марионеточная организация объединила все палестинские группировки, аффилированные с Багдадом. Саддам не скупился: по сообщениям ряда источников, иракский президент выделил $50 миллионов на содержание Абу Нидаля и его товарищей. Но, как говорится, «ласковый теленок двух маток сосет»: известно, что Нидаль также получил финансовую помощь от Сирии и Ливии. Часть этих денег была потрачена на создание собственных медиа — радиостанции «Голос Палестины», информационного агентства «ВАФА» и газеты «Палестинская революция».

Первая часть багдадской сказки закончилась для Нидаля в ноябре 1983 года, когда он был выслан из страны в Сирию, где сразу попал под крыло Рифата Асада. Французская разведка знала о его местонахождении, однако подобраться к нему было не так-то просто. Что касается морально-этической стороны, то шеф тайной службы Пьер Марион взял за принцип «око за око», поэтому он не очень переживал за то, что кого-то могут убить без суда и следствия. Тем более для Франции это было не в новинку: еще во время войны с алжирскими народными мстителями СДЕКЕ инициировала организацию Mainrouge, которая занималась ликвидацией видных деятелей борьбы за независимость как в самом Алжире, так и за его пределами. Не гнушались они и терактами:

«20 мая 1957 года в гавани Танжера боевиками “Красной руки” была взорвана шхуна, совершавшая рейсы по Средиземному морю. На ее борту перевозились различные грузы повстанцам и дезертиры из Французского иностранного легиона. Капитан шхуны Моррис, случайно не пострадавший от теракта, был подорван в собственной машине 3 мая 1959 года во Франкфурте-на-Майне».

Это нам говорит энциклопедия «Секретные войны СССР». Каково, а?

В этом смысле Марион был духовным сыном «Красной руки», как был морально сыном Мариона его преемник Пьер Лакост, который говорил, что если бы держал на мушке своей винтовки Карлоса, то обязательно бы спустил курок. Единственной преградой для них был старый «фараон» Миттеран, который изо всех сил старался сдерживать «бешеных ковбоев». Это получалось не всегда. Так, после убийства французского посла Луи Деламара в Бейруте Служба противодействия начала настоящую охоту на его убийц. Уже через час после трагического происшествия Марион дал распоряжение любой ценой найти исполнителей. И донесения потекли со всего Ближнего Востока, нашпигованного агентами разведки.

По результатам расследования выяснилось, что следы заказчиков этого убийства уходили в высшие эшелоны власти Сирии, а вот исполнителями были бойцы организации «Красные рыцари», базирующейся в Ливане. Они проходили обучение в сирийских тренировочных лагерях и подчинялись лично Рифату Асаду. После совершения атаки на французского посла бойцы-«рыцари» были транспортированы в Дамаск, где после формального допроса их отпустили на все четыре стороны.

Трое из четырех были идентифицированы французскими спецслужбами и выслежены в захолустном ливанском поселении, после чего агенты Службы противодействия расстреляли двоих на месте, а третий оказался тяжелораненым и был доставлен в больницу. Заслушав результаты операции, Марион отдал команду добить раненого в больнице, что и было сделано: бойца «Красных рыцарей» просто отключили от аппаратов жизнеобеспечения.

— Его больше не будут мучить воспоминания, — хохотнул один из старших офицеров.

Но и совершенно живого Пьера Мариона они не мучили. Карлосу же удалось избежать похожей участи не только из-за своего феноменального чувства опасности, но и благодаря… ДСТ, которая в желании его достать собственными руками вступила в противостояние со Службой противодействия.

В канун Рождества 1982 года шефу ДСТ Иву Бонне позвонили из ЦРУ: по информации руководителя столичного отделения Джона Сидделя, Карлоса видели в Дамаске, и в самое ближайшее время он собирался посетить швейцарский курорт Гштаад — излюбленное место европейской богемы и политиков. К тому же у ЦРУ был адрес гостиницы и точная дата, когда Карлос планировал приехать. Воодушевленный Бонне тут же помчался к министру Дефферу, чтобы сообщить радостную новость. Деффер смотрел на него скептически. Но глава ДСТ твердил:

— Мы должны пристрелить Карлоса — это отличная возможность! Если что-то пойдет не так, то я возьму на себя всю полноту ответственности.

Министр устало поинтересовался, как он получит «добро» на совершение убийства у Миттерана, на что Бонне ответил, что будет действовать без подобного рода санкций. Деффер вздохнул. У ДСТ не было не только санкций, но и даже полномочий, чтобы готовить подобную акцию. В функции этого ведомства входили вполне четкие задачи, а именно поддержание внутренней безопасности. А вот операции, осуществляемые за пределами Франции, проводило ДГСЕ (СДЕКЕ), к которому, как мы понимаем, Ив Бонне не имел никакого отношения.

Оставалось только передать информацию ДГСЕ. Но об этом не могло быть и речи! Чтобы как-то разрулить эту ситуацию, Деффер обращается к самодовольному полковнику Пруто, который тут же с командой десантников отправляется на швейцарский курорт, чтобы снискать лавры охотника на Шакала. Но Шакала не обнаружили ни в отеле, ни на горных спусках. Рассерженный, он пишет письмо Миттерану с явным сарказмом:

«Если какой-то террорист и был там в эти дни, то его звали не Карлос».

Вернувшись в Париж, полковник обрушился на главу столичного филиала ЦРУ Сидделя. В запале он кричит:

— Вы сделали из французских спецслужб идиотов!

— Нет-нет, мсье, о, нет, — отвечал с ухмылкой цэрэушник, — это достоверная информация, полученная от нашего агента, которого мы проверяли на детекторе лжи.

О, эти напыщенные американцы, думающие, что их хваленый детектор — абсолютная истина в любом споре. Нет ни одного американского детектива, где бы сыщики не разоблачали негодяев с помощью детектора. Штука в том, что детектор лжи — довольная безобидная игрушка для подготовленного человека. Сегодня в Интернете в свободном доступе находится множество методик, как обойти полиграф. Вот, например, статья «Как обмануть детектор лжи. Очень просто» на сайте «Русская семерка» дает советы, как лучше держаться при излюбленной американцами проверке. Приведу большой отрывок:

«С чего начать? Начинать лучше с общего настроя. Чем спокойнее вы будете себя чувствовать — тем лучше. Проверку на детекторе лжи проводят обученные люди. Проникнитесь к ним симпатией. Пусть они будут вашими коллегами во время собеседования.

Детектор лжи всего лишь машина. Она только регистрирует ваше состояние. Пусть для вас полиграф будет просто детектором, без всякой “лжи”. Важно понимать, что полиграфолог будет стараться выводить вас из зоны комфорта. Его вопросы могут казаться провокационными, стул — неудобным, освещение — раздражающим. Однако при должном уровне подготовки вы справитесь.

Полиграф не обладает разумом. Это механизм с заданными параметрами калибровки. Он отслеживает потоотделение, сердечный ритм, дыхание, натяжение кожного покрова и мышечные сокращения. Последние модели обладают большей чувствительностью и фиксируют больше параметров. Во время проверки полиграфолог будет задавать вопросы. Они делятся на нейтральные (которые не должны вызвать у вас повышенной реакции), контрольные вопросы и вопросы-ловушки.

Важно: не спешите отвечать. Определите удобный для себя темп и придерживайтесь его. Практикуется и “молчаливый ответ” — вас просят подумать об ответе на вопрос, но не произносить его вслух. Отрепетируйте и его. Главное — не ведитесь на провокации.

Один из самых действенных способов обмануть полиграф — играть “дурачка”. Вы приходите на проверку и начинаете на все вопросы отвечать несерьезно и бессистемно. Полиграф может запутаться, поскольку выставить нужную калибровку при опросе личностей шизоидного типа — задача сложная. Здесь главное — не переусердствовать. Излишняя “придурковатость” будет восприниматься в негативном ключе.

Профессиональные актеры детектора лжи не боятся. Умение вживаться в роль до полного в нее погружения отлично маскирует реакции организма. Метод “подмены личности” изучается и сотрудниками спецслужб. Для них прохождение проверки на полиграфе — легкая прогулка в осеннем лесу. Если вы не обучались актерскому мастерству и не уверены в том, что способны “доиграть роль” до конца — советуем от этого метода отказаться.

В идеале вы не должны уделять проверке на полиграфе много внимания. Переживая из-за этого события, вы тем самым усиливаете его значимость. Не концентрируйтесь на процедуре, постарайтесь воспринимать ее как что-то бытовое. Как этого достичь? Нужно целиком переключить свое внимание на что-то, что прямо не относится к детектору лжи. Например, если вы сильно хотите в туалет, то вы о полиграфе и думать забудете. Рассчитайте время так, чтобы во время проверки вам приходилось сдерживать свои естественные позывы. Метод работает, если перед процедурой вас не попросят сдать анализы».

Кроме того, скажу, к ужасу Сидделя, арабы вообще не боятся детектора лжи, поскольку ложь в исламе допускается при определенных обстоятельствах. Поэтому машина просто-напросто не заметит никаких особых изменений эмоционального характера. Получается, что, основываясь только на детекторе лжи, американские разведчики передали в ДСТ практически неподтвержденную информацию.

В течение последующего года и разведка и ДСТ пытались добраться до Карлоса, но не могли ухватиться даже за край его тени. Но французы не были бы французами, если бы не надумали зайти с другой стороны. Мариону правдами и неправдами удалось вытянуть из Миттерана согласие на переговоры с Рифатом Асадом. По замыслу Мариона, Асад должен был принять соглашение о том, что Сирия больше не будет поддерживать терроризм, направленный против Франции (на территории США или ФРГ можно было взрывать, сколько его душе захочется). Рифат тогда был окрылен подавлением мятежа «Братьев-мусульман», готового перекинуться на всю Сирию. Операция в Хаме — городке, расположенном недалеко от сирийской столицы, — длилась почти три недели и унесла, по разным оценкам, от 7 до 40 тысяч жизней мятежников.

Сам Рифат Асад оценивал количество жертв не менее чем в 38 тысяч. Остановив волну террора в Сирии, он не собирался останавливать ее в Европе, и тут интересы его и Мариона никак не могли найти точки соприкосновения.

Чтобы продемонстрировать высокопоставленному сирийцу серьезность своих намерений, Пьер Марион отправил оперативную группу Службы противодействия уничтожить сирийского атташе по культуре в Мадриде Хасана Дейюба, которого подстерегли на улице и открыли по нему огонь на поражение. В результате нападения атташе отделался легким испугом — ни одна пуля не попала в цель.

Без козыря в виде мертвого дипломата Марион все-таки отправился на виллу к Асаду, расположенную неподалеку от престижного гольф-клуба в Париже. Условием визита был отказ от сопровождения охраны. Удрученный Марион приказал все-таки агентам ДСТ держать виллу в радиусе видимости. Его же самого встретила внутри целая группа автоматчиков. Такое гостеприимство по-сирийски.

Переговоры длились пять часов, половину этого времени Марион убеждал Рифата Асада отказаться от поддержки террористов, а тот, в свою очередь, утверждал, что никакой поддержки нет и в помине. И все продолжалось по кругу. Порядком устав, Марион начал торги, суля своему собеседнику «теплые отношения с Францией» и личную поддержку, а когда видел, что это не срабатывает, угрожал разгромом просирийских группировок во Франции и по всей территории Европы. Кроме того, французские санкции могли опустошить карманы сирийских чиновников и бизнесменов. Давший добро на встречу Миттеран десять раз забрал бы свои слова обратно, если бы слышал все это.

Но, к удивлению самого Пьера Мариона, Рифат аль-Асад нехотя и с оговорками согласился на предложенный «пакт о ненападении», который был скреплен крепким рукопожатием.

— Абу Нидаль вас больше не побеспокоит, — смиренно сказал Рифат.

Марион потом говорил, что о Карлосе с братом сирийского президента разговоров не велось. А почему? Потому что Рифат аль-Асад не имел никакого отношения и тем более влияния на деятельность Карлоса и его организацию.

Вторую попытку вынудить сирийцев отказаться от Карлоса предпринял шеф ДСТ Ив Бонне. Через несколько месяцев после разговора Асада с Марионом он вылетел в Дамаск, чтобы встретиться с генералом Мохаммедом аль-Коули, командиром элитной разведки, проводившей операцию на улице Марбеф. Тучный генерал битых два часа обвинял Бонне во всех смертных грехах Франции, включая вторжение в Ливан, но потом, как по щелчку, сменил гнев на милость и предложил продолжить разговор во время прогулки по ночному Дамаску. Они неспешно беседовали, курили кубинские сигары, и аль-Кули рассказывал Бонне об исторических памятниках древней столицы. Эта история более чем странная. Дело в том, что рассказывать о своих посещениях Дамаска Бонне впоследствии отказывался, но вот упорные слухи доносили, что там он подружился с самим Абу Нидалем. Подтверждают это и переданные Абу Нидалем в 1985 году соболезнования по поводу увольнения Бонне с поста главы ДСТ.

Так или иначе, охота на Шакала не продвинулась ни на миллиметр. Зато французы получили несколько лет передышки от террористических атак революционеров. Конечно, эта договоренность была достигнута на эгоистичных условиях: «Франция закрывает глаза на деятельность вооруженных групп, а эти группы не действуют против Франции и ее интересов в других странах». По сути, ровно такую же сделку предлагал французам Карлос, однако теперь они выдавали это за победу.

Тем временем у Карлоса все шло гладко. После первого посещения Восточного Берлина он установил связи с сирийским посольством — его контактным лицом был назначен секретарь посольства, отвечавший за безопасность, Набиль Шритах. Шритах был на хорошем счету у семьи президента Сирии: во время своих визитов в ГДР Хафез Асад пользовался его услугами переводчика, и ему же доверялись важные дела, о характере которых красноречиво говорит эпитет «шпион» — им наградили Шритаха восточногерманские спецслужбы. Теперь он должен был выполнять все просьбы Карлоса, который, как и Вайнрих, обращался к нему с каждым пустяком вроде рекомендательных писем или обмена валюты. Однако потом поступила деликатная просьба спрятать у себя чемодан, под завязку набитый оружием. И тут Шритах не отказал. Следующей просьбой было использование его посольского сейфа под арсенал оружия, куда входили автоматы, пистолеты и боеприпасы к ним.

Вайнрих ездил в посольство как на работу: то нужно было взять что-то из своего арсенала, то нужны были какие-нибудь документы. И всегда непременно тепло его встречал посол Амин Аскари, уполномоченный вести переговоры от имени Хафеза аль-Асада. Впрочем, дружба с сирийцами иногда выходила боком для Карлоса. И здесь снова не обошлось без генерала Мохаммеда аль-Коули. 20 августа в Восточный Берлин прилетел из Дамаска сириец Мустафа Ахмед Сибаи. Штази было известно, что тут намеревался делать ливанец, — накануне пришла шифровка от венгерских коллег, предупреждающая о визите подрывника-смертника.

Утром на третьем этаже Дома Франции, где располагался культурный центр, заметили мужчину восточной наружности, который заметно нервничал. Он был хорошо одет, что сильно контрастировало с перекинутой через плечо армейской сумкой. На часах было 11:20, когда прогремел мощный взрыв, уничтоживший полностью четвертый этаж, фасад и часть здания. В результате взрыва погиб молодой религиозный активист Машаль Хариц и 22 человека оказались ранены.

В полдень Вайнрих появился в сирийском посольстве, он был взволнован и потребовал у Шритаха включить радио, где сообщали о теракте в Доме Франции. А 1 сентября германское посольство в Саудовской Аравии получило письмо, в котором от лица Карлоса излагались требования прекратить преследование его товарищей и пойти навстречу его вооруженным силам. Письмо министру напоминало по своему стилю послание железному Дефферу, отправленное после ареста Магдалены и Бруно.

«Его Превосходительству от имени центрального руководства нашей организации.

1. Мы уничтожили французское консульство в Западном Берлине в 11:20 утра 24 августа этого года. Эта операция — ответ на вооруженный конфликт, навязанный нам французским режимом. Схемы и комментарии, касающиеся этой операции, прилагаются.

2. Выбор для атаки Западного Берлина обусловлен желанием убедить вас в прекращении кампании репрессий, начатой Вашим предшественником против наших революционных товарищей. Миссис Габриэле Крехер-Тидеман, которая не являлась членом нашей организации, подвергнута экстрадиции за предполагаемое участие в операции против стран ОПЕК 21 декабря 1975 года. Любые судебные или полицейские преследования наших товарищей, в том числе Крехер-Тидеман, мы расцениваем как грубую агрессию, на которую мы ответим адекватными действиями.

(За два месяца до этого западногерманская прокуратура потребовала выдать ее из Швейцарии, где она отбывала срок за стрельбу по швейцарской полиции. — Примеч. авт.)

От имени организации арабской вооруженной борьбы Карлос»

В подтверждение подлинности изложенных фактов к письму были приложены свидетельства осуществления операции в Западном Берлине, в том числе план Дома Франции с пометками вроде: «Здесь входная дверь», «здесь следует заложить 25 килограммов взрывчатки». Подлинность этого письма до сих пор не подтверждена, а ряд экспертов назвали его грубой подделкой.

Через несколько дней после взрыва в Доме Франции венгерские спецслужбы перехватили письмо из Белграда некоему Мишелю, проживающему в Бухаресте. В нем красивым почерком было написано следующее:

«Палестинские товарищи знают, что ты в Бухаресте. Я понял это из разговоров, касающихся тебя. Я им сказал, что мы везде и мы нигде в одно и то же время. Нас можно найти только в подполье <…> Дорогой брат Мишель, я очень стараюсь держать все под контролем. Но мне нужно в ближайшее время увидеться с тобой, и чем быстрее, тем лучше. Пожалуйста, береги себя и наших товарищей. Ты нам необходим, брат. Целую тебя крепко, твой Питер».

Под именем Питер, как несложно догадаться, скрывался Йоханнес Вайнрих, а Мишелем, уютно расположившимся под крылом Николае Чаушеску, был не кто иной, как Карлос. Дела шли, враги умирали, а всем планам поймать и пристрелить Шакала так и не удалось сбыться.

Ну и еще одно, о чем нужно рассказать в этой главе.

И тогда и сегодня существует миф о постоянных пластических операциях, которые позволяли уходить от преследования и перемещаться через государственные границы. Вы думаете, я не спрашивал, да? Спрашивал.

— Я никогда не делал пластических операций. Для изменения внешности хватало подручных средств.

Для всего остального был автоматический пистолет и дипломатический паспорт. Последнее — это моя ремарка.


Глава 12. Ледокол «Горбачев»

Муаммар Каддафи, или Бешеный Пес, как его звали на Западе, никогда не терял из поля зрения Карлоса. В 1978 году основная база организации находилась еще в Южном Йемене, и полковник поручил связаться с Карлосом майору Абдалле Зекри. Посредником Зекри выбрал Абделя Мосена Асафа, уже знакомого с Карлосом и его товарищами: он помогал им освоиться в стране и снабжал их дипломатическими паспортами. Карлос получил приглашение в Триполи, где его с почетом встретили руководители тайной полиции, разведки и сам полковник Каддафи, внезапно вернувшийся из пустыни. Согласно документам Штази, такие встречи проходили неоднократно. Во всяком случае, доподлинно известно о двух.

Полковник Каддафи был революционным лидером с собственной идеологией, которую хотел импортировать не только в африканские страны, но и на Ближний Восток и дальше. Его главной теоретической наработкой была «Зеленая книга». Экзотичный полковник писал:

«Я, простой бедуин, который ездил на осле и босым пас коз, проживший жизнь среди таких же простых людей, вручаю вам свою маленькую, состоящую из трех частей Зеленую книгу, схожую со знаменем Иисуса, скрижалями Моисея и краткой проповедью того, кто ехал на верблюде. Ту, которую я написал, сидя в палатке, ставшей известной миру после того, как ее атаковало 170 самолетов, подвергнувших ее бомбардировке с целью сжечь рукописный черновик моей Зеленой книги.

Я прожил годы в пустыне средь ее безлюдных и безбрежных просторов под открытым небом, на земле, покрытой небесной сенью. Сегодня я вижу, как мир переживает великий политический, экономический и социальный кризис. Я собирал поучительные истории, поговорки, я изучал историю. Я нашел, что Зеленая книга, символ окончательного освобождения от насилия и эксплуатации, достижения свободы и счастья, уже создана человечеством. Мне открылось, что цель людей — счастье. Что счастье — это обещанный или утраченный рай. Путь к нему — свобода. Тот, кто в чем-то нуждается, несвободен, он — раб своей потребности. Тот, кто нуждается, не может быть счастливым, ибо он несвободен. За свободу надо постоянно бороться, чтобы сохранить ее; в этом и заключается радость труда».

Полковник высокопарно писал, что время, отмеренное Аллахом для власти одного правителя, прошло:

«Завершился и период, когда народ избирал того, кто им правит. Наступил этап народного самоуправления. Так, после эпохи республик наступило время джамахирии, эпоха, когда каждый и управляет, и правит. Настала эпоха перестройки, эпоха всемирной теории, эпоха Зеленой книги».

И чтобы эта эпоха наступила, ему был необходим Карлос — как карающий меч «зеленой» революции. Деньги, оружие и дипломатическое прикрытие — все это щедро сыпал Каддафи в карманы революционеров. В своих посылках он передавал Карлосу пистолеты, автоматы, ручные гранаты и расходные материалы. В описях, составленных Вайнрихом, значится такое оружие. За это Карлос согласился быть «погонщиком его рабов» — диссидентов, окопавшихся на Западе и подвергавших критике Джамахирию. Например, Омара Яхайю, проамериканского ливийского изгнанника.

Где он сейчас находится — неизвестно, но именно Омара как возможную замену полковника Муаммара Каддафи готовили специалисты ЦРУ начиная с 1969 года. Известно также, что его шкуру прикрывало посольство Омана, куда он был номинально принят по протекции США. От людей Карлоса ему удалось уйти. Не удалось уйти другим, и блеск этих бесшумных операций пришелся по вкусу Каддафи. Но что касается покровительства Карлосу, которое СМИ приписывают полковнику, то оно, скорее всего, надумано. Хотя нет-нет, да и Карлосу удавалось предложить что-нибудь эдакое вроде убийства Рейгана с помощью подводной лодки. Авантюрную операцию отклонил полковник, не желая тратить заветные $100 миллионов (именно во столько оценил ее подготовку Карлос).

В 1983 году между Вайнрихом и ливийским офицером Салемом Абу Шредой состоялся непростой разговор, в котором ливиец упрекнул организацию Карлоса в том, что они недостаточно заняты расчисткой пути для «зеленой» революции Каддафи. Он намекнул, что шеф готов заплатить хорошую цену, возможно, превышающую ту, что Карлос получает от сирийцев. И тот соглашается. В июне в Греции солдаты Организации революционеров-интернационалистов совершают атаку на кортеж посла Саудовской Аравии — рванул автомобиль, начиненный взрывчаткой. Но что-то пошло не так: или исполнитель нажал на рычаг детонатора секундой позже, или случились какие-то неполадки в механизме, но послу удалось уцелеть. Сказать, что Каддафи был недоволен, — значит ничего не сказать. Пламя страсти начало затухать, так и не разгоревшись, во всяком случае, на время.

В Восточной Европе ситуация также ухудшалась день ото дня. Штази все больше раздражало постоянное нарушение уговора о том, что бойцы организации не будут совершать атаки на Западе и использовать Восточный Берлин для отхода. Подогревал раздражение и Вайнрих, который буквально хвастался тем, что ему удалось обхитрить немецких офицеров. Действовало на нервы и то, что все бахвальства первой читала по традиции Штази. Вайнрих писал Карлосу в августе 1983 года:

«…Мы все скрывали, и они, по-моему, сомневаются, что это наших рук дело. Мы всегда делали все, что хотели, даже тогда, когда они вставляли нам палки в колеса. Я думаю, что когда они получат официальные подтверждения, что операцию провели мы (что за операция, не уточняется. — Примеч. авт.), то это послужит им уроком не играть с нами».

В подтверждение своего настроя он разрабатывает план нападения на французские объекты по ту сторону границы: военный штаб в Западном Берлине, представительство в Дюссельдорфе, посольства в Берне и Цюрихе. Эти операции он озаглавил одним ироничным названием «Ватерлоо» в честь крупнейшего поражения бонапартистской Франции. Что касается Штази, то и Вайнрих, и Карлос уже понимали: предательство — умышленное или нет — не за горами.

Боевые действия Карлоса против Французской Республики сулили большие неприятности восточногерманской тайной полиции. Начиная с середины 1982 года Вайнрих стал еще интенсивнее наседать на майора Фогта, требуя все больше и больше оружия, документов и сомнительных услуг вроде переправки взрывчатки за железный занавес. Организации Карлоса постоянно требовались явочные квартиры и визы для мобильно перемещающихся товарищей. Если раньше все эти просьбы удовлетворялись, то теперь Вайнрих все чаще слышал немецкое «найн». Немцы считали, что Карлос их сильно подставляет, устраивая охоту на французов: о взаимодействии Штази с революционными организациями ходили упорные слухи, однако теперь могли появиться и прямые факты, указывающие на опасные связи. Самостоятельность Карлоса, которую он демонстрировал от Будапешта до Восточного Берлина, была серьезным раздражителем для просоветских бюрократов, привыкших к строгой отчетности. В этом смысле он был настоящим панком от революции.

В своих отчетах майор Фогт взволнованно писал, что группа Карлоса использует предоставленные ей средства для операций в Европе, что бросает тень на ГДР. Впрочем, о высылке Вайнриха из Восточного Берлина речи пока не шло. Но это пока. Все же Штази позволила себе проявить эмоциональность — у Вайнриха отобрали пистолет, с которым он, как Клинт Иствуд, расхаживал по советско-немецкой столице. Правда, потом пистолет пришлось вернуть и даже извиниться. А Вайнрих, насвистывая, отнес его в сирийское посольство, где приложил к остальному многочисленному арсеналу.

Еще одним верным способом воздействия на суровых мужчин были женщины, выведывающие секреты в интересах Штази. Их с удовольствием использовал в разных странах Маркус Вольф. Карлос и его помощники не стали исключением. Но тут немцы потерпели фиаско — наслушавшись романтических баек Карлоса, дамы пополняли ряды его организации и навсегда исчезали в бурных вихрях революционного бизнеса.

Раздражение все больше становилось обоюдным, ведь Карлос тоже знал о том, что его коммунистические товарищи вовсю шпионят за ним и его организацией. Хотя симпатия еще сохранялась, недоверие росло, превращая Штази из товарищей в потенциальных врагов. Позднее говорилось о якобы запланированных терактах против посольства ГДР и объектов на ее территории. Вряд ли в действительности Карлос думал о том, чтобы провести подобные спецоперации, но некоторые его недоброжелатели в восточногерманских спецслужбах начали бить в колокол и непрестанно доносить до руководства Штази, что существует реальная угроза. Какие цели они преследовали? Для чего хотели повесить на Карлоса ложное планирование атак на ГДР? Наиболее вероятная версия: это было предлогом для выдавливания его организации из самого сердца Восточного блока.

Пока Карлос мало обращал на это внимание, но в канун Нового, 1984 года ситуация обострилась терактом в Марселе. Это сегодня Марсель — прибежище иммигрантов из стран Африки и арабского Востока, а тогда он был территорией Гастона Деффера, министра МВД и хозяина местной мафии, которую ему удалось приручить.

31 декабря 1983 года неизвестный мужчина зашел в вагон поезда, следовавшего из Марселя в Париж, и закинул тяжелый чемодан на полку багажа. Никто даже не обратил на это внимания, да и некому было — поезд должен был отправиться практически пустым. Сонные официантки подливали вино двум морякам, устроившимся у барной стойки, кто-то читал газету, одна женщина спала… Примерно в 19:43 в поезде раздался взрыв такой мощности, что были пробиты крыша и стены вагона. Искореженный металл, сплющенные кресла, осколки стекол, дым и стоны — таким увидели поезд подоспевшие спасатели. А через 15 минут взрыв сотряс вокзал Сен-Шарль в Марселе: в багажном отсеке поезда сдетонировала бомба. Были погибшие и десятки раненых. Но главное — парализующий страх и беспомощность, которые теперь стали спутниками французов.

То, что это не случайность, не какой-то псих с динамитом, решивший всех спалить, а умный профессионал, умеющий составлять планы и обращаться с военной взрывчаткой, стало сразу понятно в Париже. По иронии судьбы, в те минуты, когда поезда взлетали на воздух, с праздничной речью к парижанам обращался «фараон» Миттеран. Сразу после инцидента по телевидению выступил побледневший Деффер, который, как и в прошлый раз, сказал о том, что охрана поездов должна быть усилена. Все это выглядело неубедительно.

Копп — единственная, кто дал показания о том, что обе бомбы были установлены Йоханнесом Вайнрихом. Впрочем, об этих двух покушениях было известно за три недели до происшествий, о чем сообщил продажный солдат из «Галя» Мохад Талби своему лечащему офицеру судебной полиции в Байоне. Талби отбывал наказание во Франции. Вскоре появилось коммюнике, в котором было указано, что эти атаки — месть за бомбардировку тренировочного лагеря в ливанском Баальбеке. О Магдалене ни слова.

Не успел рассеяться дым от марсельских взрывов, как на воздух взлетел Французский культурный центр в Триполи. В этот раз коммюнике было отправлено из Восточного Берлина — то ли по неосторожности, то ли чтобы продемонстрировать свое особое положение в социалистической Германии. Если второе — то это сработало: Хонеккеру пришлось яростно отмежевываться от связей спецслужб с Карлосом и его организацией. В 1984 году Штази снова направила запрос в Москву с просьбой дать разъяснения относительно Карлоса. И снова Москва ответила гнетущей тишиной.

В мае 1984 года Штази получила донесение о том, что западные разведки имеют неопровержимые факты покрывательства ими «Шакала» и знают о наличии его баз в Восточном Берлине. Эта информация более чем встревожила немцев, оказавшихся на волоске от мирового разоблачения и последующего за ним скандала. Способствовал страху раскрытия этих связей и оппортунизм почти всех без исключения коммунистических вожаков Восточного блока, которые искали пути отступления. Тем более что американский президент Рональд Рейган начал политику смягчения, позволяющую наладить тесные экономические отношения со странами Запада. Конечно, не за просто так, а в обмен на предательство.

Советский Союз, как сухонький старик, еще держался, но уже было заметно, что страну ждут чудовищные катаклизмы. В середине 1984 года произошел тайный сговор союзников: пять послов — представителей стран Восточного блока — Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Румынии и ГДР (о, запомните это!) — были приглашены в Госдеп США на встречу с Марком Палмером, помощником заместителя госсекретаря по вопросам взаимоотношений с СССР и Восточной Европой. Он объявил им, что США знают о том, что в каждой из этих стран Карлос находил поддержку на самом высоком уровне. А раз так, никакого потепления отношений они могут не ждать. Если… Если не закроют навсегда свои двери перед Карлосом и его товарищами. Для Госдепа США Карлос был международным знаменем вооруженной борьбы.

Первая разведка боем не привела к видимым результатам: послы сидели молча и исподлобья всматривались в самодовольного чиновника. Но сомнения посеять ему все же удалось: после некоторой паузы дипломаты начали говорить, что, дескать, он, Палмер, ошибается. На что тот со злостью сказал, что их оправдания не стоят и ломаного цента.

— Подумайте, — говорил Палмер, — для вас могут открыться большие возможности.

В этот момент он напоминал крысолова с чудовищной дудкой, заставляющего крыс маршировать. Первый раунд был закончен ничьей, но с далеко идущими последствиями. Самым мрачным кабинет Палмера покидал посол Румынии, который начинал догадываться, чем может впоследствии обернуться этот разговор.

Последствия этой беседы и общего настроения восточных немцев не заставили себя ждать: уже 22 сентября 1984 года Штази уведомила Вайнриха о том, что он нежелательная персона в ГДР и должен в ближайшее время покинуть страну. Причина, озвученная офицерами ведомства, заключалась в угрозе безопасности Германской Демократической Республики от деятельности революционной организации. Реакция Карлоса последовала молниеносно — он приказал Иссе занять место Вайнриха и взять на себя филиал организации в Восточном Берлине. Штази, конечно, была в ярости: отделавшись от «своего сукиного сына» Вайнриха, она получила еще более непредсказуемого Иссу, который обладал всеми привилегиями сирийского дипломата.

Как по команде (даже можно и без «как»), и другие страны Восточного блока пришли к выводу, что пора начать обеляться и в первую очередь порвать связи с неудобным союзником. Даже в Румынии — самом принципиальном режиме Восточного блока — за людьми «Шакала» была установлена слежка, что ранее казалось невозможным. Через год после неприятного инцидента с высылкой Йоханнеса Вайнриха из ГДР с Карлосом разорвала отношения Чехословакия, запретив вести бизнес на ее территории. Обиженный на европейцев Карлос отбывает в Южный Йемен на слет международных революционных организаций. Там он испытывает двоякие чувства: с одной стороны, неофиты раздражают его своими идеалистическими воззрениями, с другой — он рад видеть ближневосточных товарищей, с восхищением заглядывающих ему в глаза. Еще один триумф неуловимого «Шакала». Еще одна победа — во Франции, где наконец было принято решение освободить Магдалену. Обуреваемый этими чувствами Карлос уснул в своем шикарном номере в гостинице «Фронтель».

Утром 4 мая 1985 года Магдалена Копп должна была покинуть стены тюрьмы Флёри-Мерожи в Париже. К ее встрече готовились Карлос в Южном Йемене, энергичный Вержес, который приехал к воротам тюрьмы, и… спецслужбы Франции, которым была поставлена задача выдворить Копп за пределы республики. После переговоров между начальниками антитеррористических департаментов и ДСТ было принято решение передать девушку западногерманской тайной полиции. И умыть руки. Не сказать, чтобы немцы были в восторге, и они даже поставили условия, чтобы Копп привезли не раньше девяти вечера, чтобы, не дай бог, вся эта деликатная ситуация не получила огласки.

В день своего освобождения Копп заметно нервничала — у нее было достаточно времени, чтобы повоевать с собой, разложить по полочкам собственные мысли и настроить планов. За ней пришли раньше установленного времени. «Спешат избавиться?» — пронеслось у нее в голове, и она улыбнулась. На улице было уже довольно жарко, она сняла куртку и без сопровождения зашагала к воротам, с противоположной стороны которых ее ждал Жак. Жак, милый Жак — он был славным парнем и посещал Магдалену все это непростое время. А она вязала ему свитера — то ли чтобы спрятаться от раздумий, то ли из чувства благодарности, которое она питала к своему защитнику, мужчине, который был всегда с ней рядом. Все эти мысли оборвал грубый толчок в спину: Магдалену схватили, заломили руки и втолкнули в подъехавший автомобиль. Машина с ревом миновала ворота, оставив Вержеса с глуповатой улыбкой дальше смотреть на ободранную краску тюремной двери.

Отъехав на безопасное расстояние, офицеры ДСТ сказали молодой женщине, что у них приказ доставить ее в Оффенбург, Западная Германия. Она запротестовала:

— Мне не нужно в Германию, я сама буду принимать решения о своих перемещениях.

Обозленные офицеры ответили угрюмым молчанием — все опасались того, что Магдалена заявит о похищении или даже пытках, что вызовет очередной скандал, который будет так не на руку правительству Франции. Все, что им оставалось, так это продержаться 14 часов, и тогда уже пусть отдувается Западная Германия. Но как протянуть столько времени — не вести же ее в парк аттракционов. И автомобиль начал медленно дрейфовать от улицы к улице весеннего парижского пригорода.

Магдалена, по всей видимости, смирилась с тем, что ее путь теперь лежит в Германию, — она задумчиво молчала и смотрела в окно. После того как ее передали в руки представителей западногерманской тайной полиции, офицеры ДСТ вздохнули с облегчением: Магдалена не стала жаловаться, а презрительно смерила их взглядом и ушла с немецкими полицейскими. Там ее формально допросили, удостоверились, что она не собирается заниматься политической деятельностью, и галантно отвезли домой, где жила ее мать Розина Копп. Переступив через порог родного дома, она дернулась от неожиданного звонка:

— Это я, Карлос, — сказал голос из трубки.

Он уже все знал: и о машине, и о прогулках по парижским пригородам, и о допросе в западногерманском полицейском участке. Он знал, но вновь и вновь спрашивал о подробностях того дня, будто проверяя ее или давая шанс ей выговориться.

Ее мать вспоминала, что это были хорошие дни, — Магдалена впервые за долгое время стала прилежной дочерью: ходила с ней за покупками, занималась домашними хлопотами и вечерами за чашкой чая они вели пустяковые беседы. Все как было в детстве, когда маленькая Магда не могла уснуть. Однажды ей снова позвонили, и Магдалена сказала, что едет во Франкфурт. Это означало только одно: она возвращается к Карлосу и своей прошлой жизни, полной опасностей. Собрав чемодан, она обняла мать и закрыла за собой входную дверь. Разумеется, Франкфурт не был конечным пунктом назначения — там ее уже ждал Исса, чтобы везти дальше, в Дамаск, к торжествующему Карлосу, который динамитом и добрым словом добился этого освобождения.

— Конечно, у меня был шанс начать новую жизнь, — спустя годы вспоминала Магдалена, — но я не могла им воспользоваться. Я знала, что меня ждет Карлос.

Бруно Бреге, старина Бруно, сообщник и подельник Магдалены, отбыл в заключении еще полгода и вышел за хорошее поведение, чтобы раствориться в небытии. Потерю Бруно для организации Карлос встретил равнодушно, хотя и с некоторым разочарованием из-за неблагодарности швейцарца, который даже не удосужился выразить ему признательность за все усилия, связанные с освобождением. Известно, что в тюрьме Бруно получил профессию чертежника и с этим нехитрым багажом вернулся к своей подружке в Лугано. Для него двери романтического революционного движения захлопнулись навсегда.

Медовый месяц Карлос и Магдалена решили провести не в жарком Дамаске, а в Будапеште. Но там их ждал неприятный сюрприз: вслед за товарищами из Восточного блока Венгрия также решила порвать все свои связи с Карлосом. Этому способствовала и внеочередная встреча венгерского посла в Госдепе, где ему прямо указали на то, что США знают о визите Шакала в столицу республики. Дипломат для вида отмахнулся, но тут же доложил венгерскому правительству про осведомленность американцев в отношении Карлоса. В этот раз ему не удалось сгладить ситуацию — венгры объявили о ликвидации явочных квартир, арсеналов и потребовали покинуть территорию страны в самое ближайшее время. Осыпая проклятьями бывших союзников, Карлос отбыл 4 сентября в Бухарест, а через несколько дней вслед за ним столицу Венгерской Республики покинул Исса.

Чувствуя, что кольцо сжимается, Карлос неожиданно улизнул в Багдад, что было правильным ходом, — уже 18 сентября из Бухареста были выставлены Вайнрих и Исса. Отныне Венгрия и Румыния присоединились к быстро меняющим цвет флагов государствам, закрытым навсегда для Карлоса. Что думал тогда этот принципиальный интернационалист? Он говорил, что правительства социалистических европейских стран хуже империалистов, которых можно хотя бы уважать как врагов. А главными предателями Карлос заслуженно считал восточных немцев, выступавших локомотивом антикарлосовской кампании.

Теперь ему и его организации, как и много лет назад, когда он покинул НФОП, пришлось искать пристанище. Для начала он попытался выяснить расположение полковника Каддафи, однако тот был не слишком рад возможному приезду Шакала. Да и к тому же за это время поляну успел монополизировать Абу Нидаль, бешено популярный у режимов Ближнего Востока. Тот факт, что сам Абу Нидаль с большим уважением отзывался о Карлосе и его феноменальных талантах, не отменял аксиомы о двух львах, которым невозможно ужиться в одной клетке. А местом этим был Триполи, где Нидаль успел окопаться с середины 1985 года. Там под личной опекой Каддафи он был яростным сторонником «зеленого» режима и одновременно распускал сплетни о Карлосе, не столько настраивая против него полковника, сколько доказывая собственную компетентность и незаменимость.

По мере того как трещал по швам Восточный блок, на второй план уходила и палестинская проблема. Теракты, захваты самолетов все больше вызывали раздражение: рушился миропорядок, а тут какие-то люди с какими-то своими проблемами. Этим уже никто не хотел заниматься. Понимая это, Ясир Арафат все чаще выступал с осуждением акций вне границ Израиля. Тенденция к поиску политического решения арабо-израильского конфликта сводила к нулю попытки Карлоса удержаться на палестинской теме. Карлос вспоминал, что и Народный фронт объективно отходил от международной, в том числе вооруженной, борьбы, находясь под влиянием французской коммунистической партии. А ведь международная борьба была единственным делом, имевшим важность для Народного фронта — организации, которая пользовалась достаточно широкой поддержкой масс.

— Когда я говорил с Арафатом много лет назад, он признал, что не мог больше ничего сделать и что единственные из нас, кто мог, были НФОП и союзники НФОП, — вспомнил Карлос.

Но время менялось не в пользу старых закаленных борцов.

В конце 1980-х годов освободительное арабское движение медленно умирало. Хотя по-прежнему в лагерях беженцев и ужасных трущобах Ближнего Востока была радикально настроенная молодежь, палестинскому революционному движению — его передовым организациям — не удалось воспитать себе смену, поколение молодых вождей и командиров, которые могли бы подхватить знамя Палестины из рук старых мастеров. Эти люди старели и становились негодными к вооруженной борьбе, вождей и командиров убивали враги и друзья. Чаще друзья. Предательство стало бичом палестинского движения 1980-х. Все это привело к тому, что рекруты и спонсоры отвернулись от национально-освободительных организаций и обратились к самой темной и невежественной версии ислама. Тут они обрели и новых лидеров, и награду в загробном мире, что компенсировало жертвы и лишения в жизни земной. Красный революционный ислам и красная идеология столкнулись с серьезным кризисом, из которого не выпутались по сей день.

Не лучше дела обстояли и на Кубе — осторожные кубинцы давно забросили экспорт революции и пытались удержаться на своем островке от надвигающейся бури. Оглядываясь, Карлос видел все меньше и меньше своих товарищей, с кем начинал вооруженную борьбу. Наверное, как-то так выглядит старость — не возрастная, а на уровне духовном.

Гостеприимными пока оставались сирийцы и их лидер Хафез аль-Асад, с кем Карлос мог часами вести оживленную беседу. Однажды так они проговорили шесть часов. Ему без лишних вопросов организовали жилье, предоставили помещения под склады и картотеки. Интерес сирийцев был очевидным: на Западе находилось множество противников режима, в том числе из реакционной группировки «Братья-мусульмане», были цели и в Саудовской Аравии, которая считалась и считается главным врагом Сирии и Ирана на Ближнем Востоке, наконец, планировались атаки против Израиля, оккупировавшего Голанские высоты. Были и совершенно фантастические проекты с похищением президента одного из реакционных арабских режимов. Все это мог помочь устроить Карлос. Пока же он обустраивался сам и налаживал свои дела после изгнания из Восточной Европы.

Первым делом он отправился в Чехословакию, чтобы решить несколько своих вопросов. Поездку нельзя было назвать приятной: Карлос прилетел в Прагу 10 июня 1986 года вместе с глубоко беременной Магдаленой; сирийские дипломатические паспорта хотя и не вызвали вопросов на границе, но очень быстро привлекли внимание местных спецслужб, которые нагрянули к нему прямо в номер. Офицеры настойчиво требовали покинуть территорию Чехословакии, а Карлосу оставалось только нервно курить и огрызаться. Уже вечером, уставший и раздосадованный, он садился в самолет, чтобы лететь в Дамаск, где он мог чувствовать себя в относительной безопасности. Несколько чемоданов с деньгами и оружием он занес прямо на борт авиалайнера, поругиваясь при этом с пилотом, протестующим против опасного груза.

В Дамаске Карлоса знали под именем Мишеля Асаффа, мексиканского бизнесмена, торгующего с арабами. Его дом находился на улице Аль-Акрам бин Сейфи в опрятном районе сирийской столицы, где жила военно-политическая элита, офицеры и слушатели Военной академии. По некоторым сведениям, в этом же районе проживал и, как принято говорить, работал Алоиз Бруннер, бывший гауптштурмфюрер СС, один из главных соратников Адольфа Эйхманна по претворению в жизнь так называемого окончательного решения еврейского вопроса. «Моссад» неоднократно предпринимал покушения на его жизнь: Бруннер дважды получал по почте заминированные пакеты. В 1961 году при взрыве одного из них Бруннер лишился глаза, а в 1980 году — четырех пальцев на левой руке.

Мы уже говорили о более медийном нацисте Клаусе Барби, так вот Бруннер по числу преступлений мог дать ему фору: в 1941–1942 годах он организовывал депортацию венских евреев в гетто и лагеря смерти на Востоке. Число депортированных в этот период неизвестно, однако всего за один год, с 1942-го по 1943-й, он отправил в концлагеря 56 тысяч берлинских евреев.

В июле 1943 года в качестве руководителя зондеркоманды гестапо Бруннер был задействован в транзитном и сборном лагере Дранси под Парижем, откуда отправил 22 транспорта с евреями в Освенцим. Всего до августа 1944 года его усилиями из Франции было депортировано 23 500 евреев. В сентябре 1944 — феврале 1945 года он занимался ликвидацией еврейского подполья в Словакии, откуда отправил в Освенцим 12 тысяч человек. Биография соседа Карлоса, конечно, та еще.

Карлос жил в хорошем доме с видом на сад, в оптимальной близости от столичного аэропорта. Революционную деятельность бизнесмена выдавал автомат Калашникова, но и он, в общем-то, не был особой редкостью на Ближнем Востоке. Подумаешь, автомат! Из дома он не выходил без телохранителей, хотя его охраной также занимались сирийские спецслужбы. Но поди знай, что у сирийцев на уме, — однажды они отвинтили шасси у самолета, в котором Карлос летел в Багдад. А вдруг в следующий раз они договорятся с «Моссадом»? Может быть? Может. Для этого и были нужны телохранители и надежный советский автомат. Среди гостей, которые его посещали, были только близкие люди вроде Жака Вержеса, прибывшего в Дамаск в 1986 году.

Как и во время своих визитов в Восточный Берлин, Вержес напускал таинственность, подготавливал себе убедительную причину визита, часами ожидал звонка в гостиничном номере от Вайнриха, который должен был устроить ему встречу с шефом. Приезжал и его швейцарский приятель, крутой антисионист и банкир Франсуа Жену, которому удалось однажды вытащить из тюрьмы Бруно Бреге.

Семейная жизнь также била ключом — у Карлоса родилась дочь, которую он назвал в честь своей матери Эльба Роза.

— Роза родилась в 1986 году, — вспоминала позднее Магдалена Копп. — Роды превратились в настоящий триллер. Было два часа ночи, я знала, что вот-вот должна родить и до ее рождения оставались считанные минуты. Тогда Карлос отнес меня в машину. Я помню, что Йоханнес ехал очень быстро, но все равно мы постоянно попадали в затор — в Дамаске было столько машин и грязи. Ребенок появился на свет прямо на улицах Дамаска, на полпути от нашего дома до госпиталя, в машине. В этот момент для себя я поняла, что больше нет ни операций, ни больших политических целей. Для меня все было кончено. В моем мире оставалась только маленькая Роза.

Карлос был очень рад рождению дочери. С детьми он становился мягким и даже немного сентиментальным. Хотя это все не могло утолить его жажду действовать — руки помнили революционное ремесло. В западной прессе за эти годы прокатилась целая волна передовиц о новых акциях, организованных Карлосом: сентябрь 1980 года — убийство экс-диктатора Никарагуа Анастасио Сомосы в столице Парагвая; этот же год — захват заложников в посольстве США в Тегеране; декабрь 1981 года — подготовка покушения на президента США Рональда Рейгана… Карлос тут, Карлос там, Карлоса захватывает спецназ «Моссада» на пароме, Карлос казнен в ливийской пустыне, Карлос отказался умирать и будет мстить своим обидчикам… В подтверждение версии его гибели приводился убедительный довод о том, что Карлос слишком много знал. «Разве Каддафи или КГБ отпустит на все четыре стороны человека, посвященного в государственные тайны?» — теребили галстуки эксперты. А в это время Карлос наслаждался обществом своей жены и ребенка, жадно стараясь не упустить те редкие моменты, когда он может быть с самыми близкими для себя людьми.

Он очень любил гулять по улицам Дамаска с дочерью, любил с ней дурачиться. Когда она была еще маленькой, он все время носил ее на руках. Нередки были совместные семейные обеды, которые случались в хорошем столичном ресторане «Золотая звезда», входившем в гостиничный комплекс «Чампалас». Судя по перехваченным письмам и звонкам Магдалены, семейство Карлоса вело вполне тихий и размеренный образ жизни. Но такое положение вещей было возможно не из-за желания Карлоса стать семьянином, а, может, даже вопреки ему — атакованный прессой и западными партнерами Хафез Асад попросил Ильича залечь на дно. Как и Восточный блок, Сирия лишалась своего главного союзника СССР, уже несколько лет находившегося в турбулентности перестройки. Однако Карлос, как и раньше, любил давать обещание, а другой рукой продолжать вести свою игру. Так было и сейчас: не скованный обязательствами с сирийцами, Вайнрих от имени Карлоса курировал лагеря революционных боевиков на Ближнем Востоке и даже островах Индийского океана.

Может показаться, что сейчас мы говорим о глубоком старике, ветеране спецслужб, по заслугам проживающем свою почетную старость, однако Карлосу еще не было сорока и он был переполнен амбициями, выжидая, как хищник, чтобы наконец броситься в атаку. К атаке готовились и спецслужбы, которые знали о его местонахождении. Но старый «фараон» Миттеран продолжал отмахиваться от эмоциональных порывов своих силовиков. Карлос все это время представлял серьезную опасность, которая могла обернуться небывалым террором для плохо защищенных, девственных стран западного лагеря.

9 ноября 1989 года произошли события, которые потрясли не только Карлоса, но и весь мир, — в этот день пала Берлинская стена — символ установленного 40-летнего мирового порядка, ограничивающего гегемонию США и их сателлитов. Мощная людская река хлынула через Берлинскую стену с Востока на Запад, сметая на своем пути камень и пластик. Неистовый идиот Горбачев дает объединиться двум Германиям, считая, что последствия этого не окажут негативного влияния на политическую обстановку. В наказание за эту глупость разъяренная толпа начала крушить цитадель Германской Республики, ее сердце — Штазиград. По коридорам здания разбросаны документы, тяжелые шкафы вышвыривают через окна, а на стенах мятежники пишут противное советскому немцу «гестапо» и «оккупанты».

Небезынтересен и следующий эпизод. Нынешний президент России, тогда подполковник Путин и его сослуживцы могли наблюдать разгул анархии своими глазами из особняка на Ангеликаштрассе в Дрездене. В дрезденском отделении КГБ царила неразбериха — никакого понятия, как реагировать на грозные события, ни у кого не было. Хуже всего оказалось то, что в Москве, по-видимому никому не было дела до происходящего в советской Германии. Впоследствии Путин вспоминал, что КГБ, разъедаемый противоречиями, просто игнорировал все предупреждения и донесения, поступавшие от агентов из Восточного блока. Под угрозой теперь было само существование СССР.

«То, что мы делали, оказалось никому не нужным, — вспоминал Путин много лет спустя. — Что толку было писать, вербовать, добывать информацию? В Центре никто ничего не читал».

Падение Берлинской стены не привело ни к окончанию протестных выступлений, ни к отставке законного правительства ГДР. Агентурная сеть Штази по-прежнему действовала в республике, хотя власть тайной полиции постепенно ослабевала. Набравшиеся спеси после «берлинской победы» мятежники требовали проведения «свободных» выборов (о, как часто мы слышим это теперь от оранжевых сил!). Вскоре настала очередь Штази и ее старших братьев из КГБ. 5 декабря был организован митинг возле дрезденской штаб-квартиры Штази. Сначала митингующих было несколько сотен, но уже скоро их численность достигла нескольких тысяч разъяренных мужчин и женщин.

С балкона штаб-квартиры офицеры КГБ могли наблюдать эту толпу, штурмующую здание Штази. Владимир Путин лично спустился вниз и перешел через дорогу к зданию, где разворачивались серьезные события. Пульсирующая людская масса только увеличивалась, и в пять по берлинскому времени начальник дрезденского отдела Штази дал команду капитулировать и открыть ворота. Он умолял хлынувших людей вести себя подобающе, но кто его теперь слушал — этого бледного немолодого мужчину? Обезумевшая толпа терзала сталь и пластик здания, уничтожая документы и переворачивая столы. Владимир Путин вспоминал, что одна женщина в истерическом припадке кричала:

— Ищите туннель под Эльбой! Там заключенных пытают, пока они стоят по колено в воде.

Развернувшись, он отправился обратно, но, как оказалось, руководитель дрезденского отдела КГБ генерал Владимир Широков уже успел покинуть здание и растворился в ночном городе. В этот момент ударная часть разъяренной толпы двинулась по направлению к особняку, выкрикивая проклятья в адрес «советских». Часовой, наблюдавший за готовящейся атакой, бросился внутрь и отрапортовал подполковнику Путину, как старшему на тот момент по должности и званию, что штурм может случиться буквально с минуты на минуту.

Путин был в ярости — под его ответственностью были тысячи секретных документов, а руководство отделения самоустранилось от встречи с бунтующими мятежниками. Он по прямой связи связался с советской группой войск, потребовав выделить подкрепление для обороны здания, но дежурный спустил его на землю, заявив, что ни один солдат не покинет расположение без особого распоряжения из Москвы.

— Так звоните, — зарычал Путин и нажал на рычаг.

Почти пять минут он сидел около аппарата, ожидая звонка, но с того конца провода не торопились что-либо предпринимать. Он делает еще одну попытку дозвониться до дежурного.

— Что происходит?

— Я связался с Москвой, но Москва молчит, — ответил дежурный.

(Как это было знакомо восточным немцам, мечтающим узнать мнение Москвы насчет Карлоса.)

— И что теперь?

— Простите, но мы ничем не можем помочь вам.

В трубке зазвучали частые гудки отбоя.

«У меня тогда возникло ощущение, что страны больше нет, — вспоминает Путин. — Стало ясно, что Союз болен. И это смертельная, неизлечимая болезнь под названием паралич. Паралич власти».

Что делать дальше — оставалось загадкой: подкрепления не будет, никаких официальных заявлений тоже. Хотя и без официальных заявлений было ясно, что горбачевское руководство больше не собирается поддерживать Германскую Демократическую Республику. Не хотят событий, подобных тем, что были в Венгрии и Чехословакии. Да и воли, которая была тогда у руководителей партии, не было у Горбачева. Можно было оставить здание и вывести личный состав, но что делать с документами, за каждым из которых реальные человеческие жизни? В конце концов, что делать с присягой, которую он давал не Горбачеву, а советскому народу?

Путин принимает решение защищать здание. Он надевает форму, берет табельное оружие и уверенным шагом идет к мятежникам. Он был один, вооруженный легким пистолетом, не имеющий больше за спиной всей мощи советского государства. На улице его ждали разогретые спиртным люди, требующие впустить их немедленно в здание. Он дошел до ворот, остановился, медленно окинул взглядом собравшихся и негромким, но твердым голосом сказал:

— Это здание охраняется Вооруженными силами Союза Советских Социалистических Республик. Мои товарищи вооружены, и если кто-то попробует проникнуть на территорию — будет открыт огонь на поражение.

Он говорил на чистом немецком языке, спокойно, не теряя самообладания. Сделав заявление, он пошел обратно, а толпа застыла в нерешительности. В ответ раздались редкие вопли, но вскоре и они стихли — медленно активисты начали отступать к зданию Штази. Лишь спустя несколько часов к особняку на Ангеликаштрассе подъехала группа поддержки, состоящая из двух бронемашин с солдатами советских войск. Но в них уже не было необходимости.

Тревожные события этого вечера были заслонены громкими происшествиями в столице: в Берлине был арестован Эрих Хонеккер, а руководство некогда всесильной Штази ушло в отставку. На следующий день подал в отставку Эгон Кренц, и к власти в ГДР впервые пришло проамериканское правительство.

Вот так подполковник Путин стал человеком, в одиночку защищавшим Красную Атлантиду — мир, к которому принадлежал Карлос Шакал.

* * *

— Привет, Карлос! Как твое здоровье?

— Все отлично. О чем ты хотел спросить?

— Давай поговорим о России.

— Хорошо. После падения Советского Союза у России было много проблем. Горбачев, может, и был по своей природе неплохим человеком, но он делал непростительные исторические ошибки. Его сменил алкоголик… Как его зовут?

— Борис Ельцин.

— Борис Ельцин. Он полностью обнулил то, что осталось от Советского Союза. Слава Богу, что в российской истории появился товарищ Путин, который восстановил престиж этой страны, и сейчас Россия снова стала сверхдержавой, как это уже было когда-то. Конечно, еще многое предстоит сделать, но, я думаю, Путин с этим всем справится. В России остались и коммунистические партии, которые должны тоже принять участие в политической жизни страны и играть определенную роль в государстве. Коммунистическая партия сейчас вторая в парламенте.

— Здесь я могу тебя расстроить…

— Нет-нет, в каком бы они состоянии ни были, такое участие необходимо. Сейчас нам нужна сильная и независимая Россия. Россия — друг всех народов мира. Россия же с товарищем Путиным становится лучше, лучше и лучше. Это видно. Он должен окончательно подавить коррупцию, сделать так, как это было в Советском Союзе. Настоящие, честные христиане, коммунисты должны — подчеркиваю — иметь свое место в управлении государством. Я давно уже не был в России. В последний раз это было 12 декабря 1985 года, я летел транзитом через Шереметьево. Больше ни я, ни мои товарищи не были в России. Почему? Нам было нельзя.

— Я уверен, что ты еще сможешь посетить Россию.

— Уверен, что так будет.


Глава 13. Революционный ислам

Ирак вторгся в Кувейт в августе 1990 года. Он снова, как в 1960-е годы, предъявил претензии на право управлять эмиратом, который в иракской традиции считается бывшей частью Османской империи, и обвинил южного соседа в воровстве нефти (бурение по технологии наклонных скважин, которая была специально предоставлена Кувейту США) из приграничных месторождений Ирака, а также в участии в международном антииракском заговоре. Саддам попался в ловушку Соединенных Штатов, которые только ждали сигнала, чтобы обрушить военную мощь — свою и союзников — на непокорный Багдад.

15 января 1991 года истек формальный срок ультиматума Ираку, объявленного резолюцией № 678 ООН. Коалиция антисаддамовских сил получила повод для начала военных действий, поскольку к этому моменту иракские войска так и не покинули территорию Кувейта. К этому времени воинские контингенты США и их союзников были полностью развернуты. Последние переговоры перед началом боевых действий прошли 9 января в Женеве между госсекретарем США Джеймсом Бейкером и министром иностранных дел Ирака Тареком Азизом. Шестичасовая встреча закончилась заявлением госсекретаря о том, что «он не видит признаков готовности Ирака пойти на уступки и подчиниться требованиям резолюций ООН». Интересно, что когда Тарека Азиза спросили, будет ли Ирак атаковать Израиль в случае начала операции союзников, иракский министр иностранных дел ответил утвердительно. И это были не пустые слова чиновника.

Саддам Хусейн готовился к войне, и не только на своей территории. Разведки разных стран истерично рапортовали о том, что Саддам готов объявить священный джихад и начать террористическую деятельность против крестоносцев в Европе и Америке. Главой террористической армии был назначен Абу Нидаль, а вот за координацию операций, по мнению ЦРУ, отвечал Карлос.

Я знаком с реальным человеком, отвечавшим за активность просаддамовских турецких вооруженных группировок, — Али Османом Зором. Али Осман — вообще личность примечательная, такой себе турецкий Роберт де Ниро с повадками муллы Омара, боевик, публицист, сложивший когда-то оружие. В его компании я провел несколько дней в раскаленном Стамбуле, перемещаясь из одной кондиционированной чайханы в другую. Так вот Осман Зор говорил, что мусульмане восприняли ту первую иракскую войну как свою и были готовы пойти воевать за Саддама. Это было такое общее для всех дело, на время заслонившее даже проблемы палестинцев, а Саддам Хусейн предстал в образе живого шахида — мученика за веру. Агрессия более 30 западных стран во главе с США сплотила разрозненное мусульманское движение. Кстати, сам Осман Зор потом отсидел в Турции за связи со зловещей разведкой Саддама «Мухабарат».

— Конечно, наши соратники сражались за Саддама Хусейна и в первой, и во второй войне, — рассказал за чашкой кофе Осман Зор. — Я даже был обвинен следствием в Турции в работе на иракскую разведку «Мухабарат». Но это не так. Мы сражались с американцами из наших политических и религиозных убеждений. Они, американцы, когда поняли, что у них нет сопротивления, начали воевать на Ближнем Востоке. Величие Саддама Хусейна в том, что он показал, что можно сопротивляться Америке. Неважно, проиграл он или выиграл войну. Важно, что он показал народам мира, что можно сопротивляться Америке. Он дал пример. После этого началось сопротивление Америке. Саддам Хусейн сломал первый винтик в новом мировом порядке. Показал, что можно сломать американскую машину. И в 1991 году то, что он начал сопротивление, сегодня тоже показывает, как изменился мир. Большой ближневосточный проект или новый мировой порядок, как говорят американцы, — мы оказали ему сопротивление в первой и второй войне со словами: «Саддам, ты — оттуда, мы — отсюда». То есть мы сейчас продолжаем воевать против этого, исходя из той платформы, которая тогда нам была задана.

— Можно сказать, что Саддам — не духовный лидер, но тоже ориентир для организации?

— Он для нас герой. Он для арабов считается героем, и для всех людей, кто в сопротивлении, он герой. Для героя Карлоса он тоже герой.

Агрессия крестоносцев на Ирак и объявление джихада Саддамом Хусейном поставили ребром вопрос об отношении старых пропалестинцев к набирающему силу исламскому религиозному движению. Мало кто из российских читателей знает, что Карлос принял ислам еще в 1970-е годы.

Кстати, некоторые западные биографы утверждают, что Карлос принял ислам в Алжире. Но это не так. В его отношениях с правительством этой страны не было религиозной составляющей, несмотря на тесную дружбу с Абдель Азизом Бутефликой (Карлос ни разу не был ни в одной алжирской мечети).

Неверно и то, что он принял мусульманскую веру в тюрьме, став вдруг ультраисламистом. Политические оппоненты Карлоса обвиняют его в том, что он симпатизирует «Исламскому государству». А еще ест детей. Подобными измышлениями обычно занимается пресса, старающаяся не вникать в детали. Но симбиоз ислама и коммунизма — это важная составляющая политической биографии Карлоса. Давайте разбираться.

В своей книге «Революционный ислам» Карлос пишет:

«Я принял ислам в начале октября 1975 года, в тренировочном лагере Народного фронта освобождения Палестины в Йемене близ Хаара в провинции Абиян. Я помню это так ясно, словно все случилось вчера, а не двадцать семь лет назад. Я готовился к обряду среди моих боевых товарищей — арабов, которыми мне предстояло командовать во время опасной боевой операции в Западной Африке. Все они были мусульманами и попросили меня разделить их веру, чтобы — в случае гибели в бою — я повел их в рай. Братство по оружию стало одной из главных — глубинных — причин обращения в ислам, сыгравший решающую роль в моей судьбе. Неотвратимость вечной спутницы воина — смерти — не пугала меня. Я воспринимал ее как нечто естественное, без тоски и отчаяния, ибо случайности в революционной войне, которую ведет любой профессиональный идейный борец, неизбежны».

В тот день он отнесся к обряду посвящения почти легкомысленно, им руководило скорее чувство товарищества, чем зрелое размышление. Но потом в жизни Карлоса случилась встреча с иранским муллой Абу Акрамом — он был близок к иранским моджахедам (позже им пришлось скрываться на территории Ирака). Сегодня эти люди вынуждены соблюдать крайнюю осторожность — американцы записали их в террористы.

«Абу Акрам был в моем подчинении, что не помешало ему отчитать нас за легкомыслие. На сочном и цветистом арабском — не забудьте, он был иранцем, то есть неарабом — Абу Акрам дал нам множество теологических разъяснений и комментариев, после чего заставил снова прочесть Fatiha — обет веры, на сей раз — с полным осознанием важности происходящего».

Таким образом, Карлос дважды совершил ритуал обращения.

Как признается сам Карлос, он не является «воином Аллаха» в прямом смысле: «моей вере недостает мистицизма». Хотя он и мусульманин, но его борьба носит скорее политический, чем религиозный характер. Замечу, что, вопреки большевистской традиции, Карлос никогда не относился к марксизму как к религии, подменяющей собой традиционную духовную практику. Например, по Бердяеву, марксизм имеет все признаки полноценной религии: строгая догматическая система, несмотря на практическую гибкость:

• разделение на ортодоксию и ересь;

• неизменяемость философии науки;

• священное писание Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, которое может быть лишь истолковываемо, но не подвергнуто сомнению;

• разделение мира на две части: верующих — верных и неверующих — неверных;

• иерархически организованная коммунистическая церковь с директивами сверху;

• перенесение совести на высший орган коммунистической партии, на собор;

• тоталитаризм, свойственный лишь религиям;

• фанатизм верующих;

• отлучение и расстрел еретиков;

• недопущение секуляризации внутри коллектива верующих;

• признание первородного греха (эксплуатации).

«Моя связь с коммунизмом носит интеллектуальный, рациональный характер. В основе моего политического выбора лежал разум, а не идеалистическая страсть, как у отца-мистика, почти фанатика. Первое образование он получил в Венесуэле, в маленькой семинарии отцов-эвдистов, где преподавание велось на французском языке, и отец сохранил о преподавателях самые лучшие воспоминания. Утратив веру в Бога, он в некотором смысле транспонировал ее на Маркса и Ленина».

В этой главе я хотел бы подробнее остановиться на мировоззрении Карлоса, сформулированном в книге «Революционный ислам», так и не изданной в России. Карлос пишет, что ислам следует рассматривать как вершину божественного Откровения, которое изначально являло собой «революцию». Или «Революцию революций», если пользоваться терминологией Карлоса. И назревающие в ближайшем будущем геополитические и геокультурные потрясения, равных которым не знает история, не замедлят это обнаружить. По его мнению, менее чем через два столетия мусульманскими станут земли от Африки до Центральной Азии, от Индийского субконтинента до Атлантики. Бурное распространение ислама свидетельствует о могуществе его политической составляющей, о его способности воспламенять умы и сердца людей, воодушевлять их «на битву за истину и справедливость божественного порядка…».

Карлос считает, что последние настоящие европейцы — те мужчины и женщины, которые сохранили гордость за свое происхождение и остались верны наследию предков, — примут в свое сердце ислам. Он станет единственным средством уберечь от разрушения свои ценности, духовное наследие многих веков для тех, кто сумеет сохранить уважение к себе, и прежде всего откажется рабски подчиниться материалистическому фетишизму.

«С этой точки зрения война, которую исламу предстоит вести против империализма, — война, повторюсь, не против какого-то народа, нации, государства. Мы сражаемся против системы, а система эта незаметно, но неумолимо толкает человека к развращению и к онтологической смерти. Она не только отчуждает его (в марксистском смысле слова), не дает ему стать самим собой, реализовать свой потенциал, словом, состояться, — но и, хуже того, извращает его природу и тем самым преграждает ему путь к становлению Человечности. Капитализм — это тупик. Мир изнемогает под гнетом хищнической экономики, сколько бы ни бить тревогу. Никто не хочет доискиваться истинных причин. Единственный выход — духовная революция человечества, которая разорвет железный обруч логики капитализма…»

Иными словами, Карлос по-марксистски предлагает отречься от всех форм идолопоклонничества наших дней: гедонизма, индивидуализма, жажды искусственных удовольствий и призрачного могущества. Мир, который мы именуем «современным», отдалил человека от самого себя, породил безудержное бесстыдство нравов.

«Я всякий раз поражаюсь, когда вижу, насколько усталой, разочарованной выглядит значительная часть западной молодежи. В лицах очень многих девушек — отражение мира, в котором истинное чувство и идеал ежедневно обесцениваются. И напротив, неслыханный порыв сопротивления американской войне объединил европейцев с жителями остальных континентов — и над миром словно бы пронеслось дуновение надежды…

Что до моего “неверия” в политические догмы, — продолжает Карлос, — оно, вне всякого сомнения, было реакцией на духовный экстремизм отца; его глубинная религиозность практически не повлияла на мое будущее духовное развитие и религиозное обращение. Мои отношения с марксизмом никогда не были ни догматичными, ни религиозными, и пусть никто не думает, что я механически заменил материалистическую “религию” мусульманской верой.

…Понятие “политической религии” не до конца применимо к марксизму: если он и порождал фанатизм всех мастей, изначально в нем не было ничего исповедального или эсхатологического. Можно умереть или убить за любое дело — самое справедливое и бесконечно гнусное, — и в этом не будет ни преодоления себя, ни осязаемого присутствия Бога.

…Я осваивал марксизм с критических позиций; так должен был бы поступать каждый истинный коммунист, ибо теория — это живая субстанция, которой ни в коем случае нельзя позволить застыть. Теория развивается, живет, меняется. В противном случае все мгновенно сводится к торжественным догмам, и тогда умирают мысль, преданность идеалам и готовность к революционному действию.

…Без критики нет развития, но если материализм в исторической перспективе теряет свои позиции, то диалектический материализм как метод анализа и исследования актуален и сегодня. Кто из самых ярых хулителей посмеет утверждать, что не принимает его во внимание? Коммунизм все еще жив в Китае, Вьетнаме, Северной Корее, на Кубе, в Лаосе и Камбодже, он пропитал всю западную культуру, изменил видение мира и общества для многих и многих поколений».

Одна из величайших заслуг Маркса, по убеждению Карлоса, состоит в том, что он выявил всю плодотворность диалектики как метода познания, которым пользовались уже великие материалисты античности. Но только Маркс превратил диалектику в инструмент анализа и социального развития. Для Гегеля диалектика была инструментом познания теории, Маркс же сумел превратить ее в метод анализа социальной действительности.

«Я был поражен, осознав, что многие — если не все — руководители компартий, находившиеся у власти в конце 1980-х, превратили марксизм-ленинизм в подсобный политический инструмент. Идеология марксизма, пользуясь догматическим “дубовым языком”, стремилась к единственной цели — обеспечить власть бюрократической касты номенклатуры и оправдать ее политический оппортунизм. Марксизм-ленинизм превратился в удобный инструмент в руках людей, давно утративших революционные идеалы (если они у них вообще когда-нибудь имелись!).

На той стадии марксистская доктрина являлась идеологическим оформлением власти, чьей единственной целью было самосохранение, желание обеспечить преемственность и ничего более. Коммунистические руководители перестали быть проводниками марксистских идеалов, но марксизм давал им в руки волшебную палочку, с помощью которой они манипулировали массами, направляя энергию людей на осуществление ложных теорий. У аппаратчиков была в руках власть, какую правители имели лишь на заре человеческой истории. И на что же они ее употребили?

Именно потеря идеалов и веры в справедливое будущее, предательство надежд огромных масс людей, откровенный, ничем не прикрытый обман стали, на мой взгляд, теми подводными рифами, на которые напоролись коммунистические режимы. Американцам, конечно, гораздо приятнее думать, что падением Берлинской стены мир обязан превосходству их стратегического видения, афганской ловушке и пресловутому плану “звездных войн”. Все это, вместе взятое, подорвало волюнтаристскую, искусственную экономику находившегося на последнем издыхании социалистического лагеря, не способного выдержать ни затрат на войну в Афганистане, ни конкуренции с новейшими американскими технологиями».

Но «аналитики», по мнению Карлоса, упустили из виду глубинные причины крушения советской системы:

«…Я говорю об отказе от идеи перманентной революции (как идеи и как реального действия), сформулированной Л. Д. Троцким, многие годы питавшей революционный порыв всего советского общества. Мир равенства и справедливости — это мир, который нужно творчески создавать и совершенствовать, избегая шаблонов.

…Диалектический материализм — в том случае, если его используют осознанно, без убогой риторики, с остро-критических позиций, — может быть бесконечно продуктивен как метод. Речь идет о необходимости честно и прагматично констатировать все ошибки и тупики исторического материализма — системы, претендовавшей на всеохватность, которая не могла ни все объяснить, ни все предвидеть. Если соединить этот подход со светом веры, в руках окажется мощное оружие, очень действенное в битве за справедливость…

…Этот теоретический, научный метод может идти рука об руку с великой битвой за духовное самосовершенствование. Ничто не является раз и навсегда установленным, необходимо снова и снова бороться за себя самого, одновременно участвуя в революционном совершенствовании общества: только так человек сможет выбраться из кокона собственного эгоизма, отречься от убийственных стремлений к завоеванию и подавлению других людей…

…Преодоление в ленинской доктрине ошибок Маркса, с одной стороны, и применение диалектики как метода научного анализа вкупе с праведной духовной жизнью — с другой, — таков рецепт осуществления человеком собственного предназначения, во всяком случае, моего…

…Современный человек убедил себя еще и в том, что может обойтись без Бога, без этой бесполезной составляющей бытия! Он имеет невероятную глупость заявлять, что сам управляет своей судьбой и собственными успехами обязан только себе! Все это, конечно, чистейшей воды абсурд. Вера — верховный акт развития, а не наоборот. Впрочем, только здесь, в Европе, атеизм приобрел столь нагло-воинствующие формы. Американцы — те хоть пытаются прикрывать свои низкие цели Библией…

…Бог есть живой, конкретный и даже материальный опыт. Бог — не абстракция, не дух, верующий человек убеждается в этом ежедневно. Запад, на свое несчастье, эту истину забыл, он не помнит, что оба порядка — естественный и Божественный — суть одно и то же. Нарушить один — значит преступить и другой. А разве можно безнаказанно нарушать физические законы?» — так рассуждает Карлос.

…Мое обращение в ислам не оказало немедленного и непосредственного воздействия на жизненные привычки, в том числе на систему питания. Идея греха для меня отделена от изначального понимания зла, познание последнего идет рука об руку с приобретением человеком жизненного опыта. У зла есть “онтологическая” сторона, оно присутствует в мире, оно действует, оказывая на людей ощутимое материальное и духовное влияние. Грех — другое дело, в нем отсутствует аспект абсолюта. Его очень часто обнаруживаешь постфактум, испытывая мгновенный укол совести».

«Мое видение мира и действующих в нем сил не слишком существенно изменилось после принятия ислама, оно упростилось, потому что я нашел в Коране и в вере логичные, здравые ответы на мои собственные вопросы и вопросы других людей. Вера укрепила мою убежденность и боевой дух. Я борюсь против активных материальных и нематериальных сил, против людей и идей, против учреждений, хотя сражение мое носит интеллектуальный характер. Я верю, что первопроходцы должны иметь возможность передавать свой опыт тем, кого завтра жизнь пошлет на передовую… Мы должны указать им дорогу к вере, справедливости и борьбе за истину, зная, как тяжел путь ко Всемогущему…»

Сегодня, признается Карлос, ему смешно то антирелигиозное манихейство, которое когда-то, до обращения к Божественному Началу, вдохновляло его и товарищей.

«Тогда я неоднократно отмечал для себя, сколь важную роль играли в национально-освободительных и революционных сражениях священнослужители-воины. В контексте палестинского сопротивления роль религии неуклонно возрастает. Меня поразила убежденность федаинов, и я проникся их верой. Мне смешна нелепая борьба против Бога, против самой идеи о том, что в этом низком мире может существовать Нечто, превосходящее наше понимание и недоступное нашему воображению. Злобный и бессмысленный предрассудок, которым многие защитники пролетарской революции размахивали как хоругвью, был в те времена в большой моде. Я находился в тупике — теперь я это понимаю, благодарение Небу, я нашел выход, и моя новая — нет, обновленная! — вера только подтвердила былые обязательства по отношению к Революции и новому человеческому порядку, подчиняющемуся Божественному замыслу».

Вера оказала, по признанию Ильича, неоценимую помощь в понимании сочетания психологических и социологических факторов в человеческих отношениях и важности религиозного фактора в историческом развитии в прошлом, настоящем и будущем. Предназначение истории — предвидеть, в ретроспективном анализе важно перспективное предвидение. Это избитая истина, но ее полезно время от времени вспоминать. Она позволяет ему сегодня расшифровывать природу внутренних и межгосударственных столкновений в странах так называемого Юга.

Карлос уверен, что антиглобализм сегодня сильнее любых нынешних и прошлых политических и идеологических расхождений. На повестке дня — вопрос о выживании человеческого вида: если мы продолжим разрушать планету теми же темпами, как делаем это сейчас на потребу империалистическому Молоху, то очень скоро вернемся в первобытные времена и окончательно одичаем. Бороться против империализма — значит бороться за человека и цивилизацию, а не за одну отдельно взятую религию.

«Я полагаю, что глубинная духовная сила ислама помогает нам вернуться к естественным и одновременно ниспосланным свыше отношениям с людским сообществом и природой. Кажется, Мальро писал, что “XXI век будет веком религий или его не будет вовсе”. Все разумные люди должны осознать, сколь серьезен брошенный нам вызов, поскольку будущее выглядит далеко не безоблачным — несмотря на всю безграничную демагогию вождей, проповедующих мир во имя того, чтобы было удобнее вести войны. Грозовые тучи уже затянули небо над головой “демократий”. Великая Америка под предлогом борьбы с терроризмом обирает всю планету. “Старшая сестра Америка“ уже на марше, ее военная машина отлажена».

«Ислам укрепил мое чувство солидарности, избавил от склонности к индивидуализму — этот первородный грех характерен для всех обществ эпохи упадка. Ислам постоянно напоминает нам о принадлежности к сообществу и о том, что верующий всегда должен помнить о Боге. Это вовсе не значит, что личность полностью утрачивает свою индивидуальность, в исламе нет ничего тоталитарного… Это религия свободных людей, каждый из которых лично отвечает за выбор, сделанный в пользу добра или зла. Религия, в которой не должно быть места презрению или ненависти, — только сопереживание и участие, то, что я называю “страдать вместе с…”. Как быть счастливым в несчастливом мире, погрязшем в собственных пороках, которые считаются источником счастья? Этот эрзац счастья, больше всего похожий на рекламный слоган, есть в действительности отрицание подлинной жизни».

«Я был и остаюсь революционером и коммунистом. Я буду всеми допустимыми способами бороться за освобождение мира от империалистической эксплуатации, а Палестины — от сионистской оккупации. Хотите верьте, хотите нет, но это не мечты выжившего из ума идеалиста и не бахвальство бывшего. Я остаюсь бойцом в ленинском понимании этого слова. Революция просто не могла бы свершиться без своего авангарда — борцов, которые ее планируют, готовят и начинают. Я руководил сражениями как в полевых условиях, возглавляя десантно-диверсионные группы, так и из оперативного штаба. Тем не менее, по сути своей, я скорее политик и организатор и считаю анализ соотношения стратегических и тактических, конъюнктурных и постоянных вооруженных сил оптимальным методом для определения своевременности и особенностей революционного действия, его рамок и природы, вплоть до вооруженного выступления».

Согласно учению Карлоса, необходимо постоянно корректировать вектор действий, исходя из краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных тактических и стратегических целей. Как верующий возвращается каждый день к Священному Писанию, а священник ежедневно читает требник, так же и политик должен постоянно корректировать свои действия в соответствии с поставленными целями. Анализ a posteriori различных ситуаций и событий лежит в основе деятельности любого политика, военачальника и революционера, планирующего дальнейший ход событий. Революционный ислам как концепция не отменяет коммунистической борьбы Карлоса, а, наоборот, укрепляет ее.

«В четырнадцать лет я посвятил свою жизнь Революции. В январе 1964-го вступил в коммунистическую партию, но счастливо избежал искушения стать функционером и продолжаю оставаться коммунистом и непреклонным революционером. Возможно, именно эта бескомпромиссность вызывает наибольшее раздражение у моих оппонентов. Когда мне было двадцать, произошли события, коренным образом изменившие мою жизнь и определившие дальнейшую судьбу: Мировая Революция и борьба палестинского народа слились в моем сознании воедино.

Борьба для меня есть синоним самопожертвования во имя избранного дела. Приняв ислам в октябре 1975 года, я не стал ни мистиком, ни святошей. Я всего лишь пытаюсь найти свет веры и не дрогнуть в суровых жизненных испытаниях, общаясь с Богом напрямую, без посредников.

Мои коммунистические идеалы устояли во всех жизненных горестях и терзаниях, они нисколько не противоречат вере в Единого Бога. Вера обогатила и расширила мое видение мира, дав дополнительные и очень веские основания не отступать с выбранных позиций. Вера не только утвердила меня в правоте дела, которому я посвятил жизнь, но и помогла исправить многие ошибки и отказаться от неверных оценок и заблуждений. Ислам укрепил мои революционные воззрения, он очистил их, придав одновременно новое — возвышенное — значение».

Представления Карлоса об исламе, возможно, вызвали шок у ваххабитских теоретиков, заключивших религию в стальную клеть. Согласно модели Карлоса, ислам не должен стоять на месте. Иными словами, если бы сейчас был жив Мухаммед, то он бы яростно боролся против закостеневших догм полуторатысячелетней давности:

«Мусульманское общество нуждается в иджтихаде, чтобы противостоять злоупотреблениям и соблазну и чтобы не поддаться искушению выборочного, порой искажающего, прочтения Корана. Иджтихад должен быть непрестанным, чтобы не оставлять шанса отсталости и всем тем регрессивным тенденциям, которые проявляются в избирательном или слишком фанатичном толковании Слова. Учение — живой организм, оно должно ежесекундно обновляться, мысль нуждается в орошении живительной влагой действительности; в противном случае мысль, заключенная в текст, становится мертвой буквой, немеет и обращается в камень. Вера — это не беспрерывное упражнение, аскеза, как сказали бы раньше, а упражнение духа, как его понимал иезуит Игнатий Лойола, — это не искусственное ограничение веры, а, напротив, доведение ее до высшей точки. Господь есть также и непосредственный опыт действия, — поэтому для нас, мусульман, так важно ежедневное исполнение обрядов. Человек должен каждый день заново отливаться в форму божественной воли, каждый день восстанавливать свою человечность в Господе. Вот почему с каждой зарей следует перечитывать и заново истолковывать, наполнять новой жизнью божественное Слово. Вот почему ислам — и иначе невозможно — есть постоянная Революция».

Подводя итог самым значительным выдержкам из марксистско-исламской доктрины, которую предлагает в качестве политической альтернативы Карлос, легко отметить, что это не имеет ничего общего с тем, что сейчас происходит на Ближнем Востоке. Я говорю об экспансии «Исламского государства». Карлос рассматривает ислам как современный пассионарный кулак и знамя, под которым сражается революция. К религиозным догмам, конечно, это имеет опосредованное отношение. В заключение я приведу его коммюнике, посвященное теме светского государства:

«И. Рамирес Санчес, Пуасси, 21 марта 2016 г.

Светский характер

Светский характер понимается как нечто, отделенное от Церкви и (или) от Государства.

Светский характер — это добродетель французской революции, которая пропала вместе с ее падением.

Светскость должна включать в себя равноправие ВСЕХ верующих и неверующих, всех религиозных практик.

В странах с большим количеством вероисповеданий светскость позволяет избежать религиозных конфликтов.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВЕТСКИЙ ХАРАКТЕР!

ALLAHOU AKBAR!»

В общем, шах и мат любителям называть Карлоса исламским террористом. Однако сегодня идеология революционного ислама пользуется популярностью в Турции и на Ближнем Востоке.


Глава 14. Время Черного континента

Планируемую всеевропейскую атаку Саддаму Хусейну осуществить так и не удалось — война закончилась уже 28 февраля 1991 года. За несколько дней до этого Саддам в выступлении по радио поздравил иракцев с победой над коалиционными силами, но признал, что иракские войска вынуждены покинуть Кувейт, а уже утром 28 февраля он объявил о прекращении огня и принятии Ираком всех требований ООН.

Существуют разные оценки потерь Ирака в войне 1991 года. Сразу после завершения боевых действий в западных СМИ сообщалось, что число погибших иракцев может достигать 100 тысяч человек. Некоторые авторы называют еще более высокие числа — до 200 тысяч погибших. Главные же потери были репутационными: без вмешательства Советского Союза США с легкостью, своими и чужими руками, сминали неугодные режимы. Мусульманская умма была полна энтузиазма, но его было недостаточно для противостояния могущественным, хорошо вооруженным силам.

Поражение Ирака в той войне Карлос встретил в Дамаске, тоже по-своему в осадном положении. В это время ЦРУ уже вело активную оперативную работу по его поимке, подбивая к сотрудничеству ДСТ, которые вроде бы и забыли о его существовании — или сделали вид. Но тут информацию к размышлению подкинули сирийские коллеги, которые известили главу французской безопасности Жака Фурне о готовящемся визите Карлоса в Восточную Европу. И словно чувствуя подвох, революционер отказывается от поездки, оставляя с носом французов, американцев и сирийцев, уже готовых при первой возможности избавиться от дорогого гостя, заработав очки в глазах западных партнеров.

Все эти игры франко-американских разведок мало волновали Карлоса — он был отвлечен то эвакуацией из Восточного блока, то привыканием к новой жизни в Дамаске. Карлос позднее вспоминал, что «из долгих лет странствий и сражений вынес особую привязанность к городам, отмеченным знаком великой страсти: Лондон, Москва, Будапешт, Амман, Дамаск, Бейрут и Париж». А вот про его местонахождение в «городе большой страсти» Дамаске написали сразу несколько европейских газет, указав при этом его вымышленные мексиканские имена, под которыми он скрывался в Сирии. Еще одним неприятным проявлением внимания стала охота журналиста еврейского происхождения Сержа Кларсфельда на беглого нацистского офицера Бруннера. Мало того что Кларсфельд трубил о месте, где скрывается Бруннер, он еще требовал наказать Асада за укрывательство международных злодеев. В их число априори попадал и Карлос.

Видя, что дело близится к развязке, к ДСТ и ЦРУ решили присоединиться и немцы: если первые и вторые охотились за большой рыбой, то последние решили довольствоваться хищником поменьше. В 1991 году немецкая разведка получила донесение о том, что Йоханнес Вайнрих находится в Дамаске при Карлосе, — его помогла обнаружить пачка сигарет, которую он оставил в салоне компании «Мерседес», где выбирал для себя автомобиль. Якобы она попала в руки немецким агентам, и уже они отправили ее криминалистам. Получается чепуха. Или фантастика. Или чепуха и фантастика. Скорее всего, сведения о местонахождении Вайнриха немецкой разведке передали сирийцы, уже давно решившие избавиться от проблемных борцов за дело Палестины.

— Я думала, что мы навсегда останемся в Дамаске, — вспоминала Магдалена Копп. — С виду мы были как обычная семья: я, Карлос и наша дочь. Так мы выглядели для окружающих. Однако он был самым разыскиваемым человеком в мире. Когда в международной печати стали появляться сведения о его местонахождении в Дамаске, нам потребовалось уехать. Но нам некуда было ехать. Он признал это лишь в конце. Тогда он был совершенно разбит.

Не выказывая своих сомнений, Карлос продолжал рассматривать варианты эвакуации. Куда ехать? Восточного блока уже не существовало — там рыскали иностранные разведки в поисках легкой добычи, которой мог оказаться он сам; в Латинской Америке появляться было также опасно. Оставался еще полковник Каддафи, с которым отношения охладели, однако не испортились. Каддафи! Бедуинский вождь должен был помочь. 21 сентября 1991 года Карлос в сопровождении четырех спутников, двое из которых — женщина с пятилетним ребенком, прилетел в столицу Ливийской Джамахирии Триполи. В пограничном пункте мужчина предъявил паспорт на имя йеменского дипломата Наги Абубакера Ахмеда, другие его компаньоны имели также дипломатические паспорта. И все шло гладко до того момента, пока пограничники не потребовали продемонстрировать содержимое больших чемоданов — в них аккуратно упакованными лежали пистолеты марки «Беретта», ручные гранаты и наличный кэш. Не помогло и вмешательство сирийского посла, который хлопотал за йеменских дипломатов-бизнесменов.

Позднее в Ливии признались, что понятия не имели, что дипломаты были вовсе не дипломаты, а знаменитый Карлос с двумя своими помощниками, женой и дочкой. Это могло быть трагической случайностью или же нежеланием Каддафи после успешного вторжения в Ирак Буша лезть на рожон, предоставляя свое покровительство «террористу номер один». Так это было или нет, — мы никогда не узнаем: США уничтожили Каддафи и выжгли всю страну террористической войной. Жестокая ирония судьбы: главный друг всех бунтовщиков был казнен бунтовщиками. Каддафи, как и Саддам Хусейн, стал шахидом — воином-мучеником.

Другой попыткой обрести убежище стал визит Карлоса и Магдалены в Йемен, уже больше года как ставший одной страной. После объединения просоветские власти Южного Йемена вошли в центральное правительство, однако уже фактически не влияли на государственную политику. Кончилась эпоха, когда Южный Йемен был международным пристанищем всех революционеров. И будто в подтверждение этого Карлос и его семья были депортированы обратно в Сирию. К чести йеменцев следует сказать, что они не сообщили об этом визите западным спецслужбам, которые узнали о нем, лишь когда Карлоса и след простыл.

Были и другие попытки: Карлос попробовал осесть в Иордании, где скрывались многие видные деятели палестинского сопротивления, например красотка Лейла Халед (она там продолжает жить и по сей день). Другими знаменитыми жителями Аммана стали члены семьи Саддама Хусейна, в частности его дочь Рагада, а также дочь Муаммара Каддафи Айша. Карлос пробыл там больше полугода, но в 1992 году был выдворен из страны за непреднамеренное убийство гражданина Ирака. Именно такая информация фигурирует сразу в нескольких источниках, хотя она вызывает большие сомнения. Вероятно, власти Иордании по примеру своих коллег из других стран сочли, что Карлос — слишком одиозная фигура и его присутствие может обернуться большими проблемами. И тут подвернулся мертвый гражданин Ирака, убитый, может быть, Карлосом или его телохранителями, а может, и вообще посторонними людьми. Но предлог есть, и вполне железобетонный.

Время скитаний по арабскому Востоку наложило свой отпечаток и на отношения Карлоса и Магдалены. Кочевой образ жизни и сопутствующая опасность представляли угрозу для дочери, что было решающим фактором положить конец 13-летнему браку. Расстались они легко, видимо, измученные тяготившими их обоих отношениями. Магдалена сохранила трогательные чувства к своему мужу, а он организовал ей переезд в Венесуэлу, где ее тепло встретили родные Карлоса. В Каракасе она поселилась в хорошем районе неподалеку от дома его матери Эльбы Санчес, которая души не чаяла в невестке и особенно в чудесной внучке. Брат Ильича Ленин помог ей обустроиться и уладить финансовые вопросы.

— У Карлоса был план отправить меня в Венесуэлу, — вспоминала потом Магдалена. — Мы много переписывались, я рассказывала ему о новостях, о том, как поживает Роза. Я, безусловно, верила или хотела верить в то, что он в какой-то момент вернется и будет жить с нами.

Самому же Карлосу предстояло встретить новую любовь — женщину, которая станет его спутницей до самой трагической развязки. Что известно о ней: она была молодой и красивой (о чем можно судить по нескольким сохранившимся снимкам) палестинкой. Ей — 23, ему — 42. Лана Харрар родилась в Аммане, окончила Дамасский университет. После того как Карлоса арестовали, она исчезла навсегда, не оставив ни единой зацепки относительно своего возможного местопребывания. Это, конечно, наводит на некоторые мысли, но, как говорил Иосиф Сталин: «Нет человека — нет дела». Во всяком случае, Лана стала последней «вольной» спутницей жизни знаменитого революционера.

В своей книге «Революционный ислам» Карлос вспоминает:

«Я сочетался браком с Ланой Харрар по законам шариата. Моя супруга-палестинка взяла на себя труд научить меня молитве и с нежной кротостью наблюдала, как я исполняю обряды. Ее мать объяснила мне, как именно следует воздерживаться от пищи, — это мало чем отличается от поста, преданного католиками забвению. Я безгранично уважаю мои обязанности мужа и главы семьи, почитая права женщин главнейшей составляющей жизни».

После неудачи в Иордании Карлос попробовал попытать счастья в Ираке, но скованный унизительными обязательствами Саддам Хусейн готов был лишь профинансировать его обустройство в любой другой стране, где Карлос захочет остановиться. По данным прессы, фигурировала сумма с шестью нулями. Не мало, но и не успех. Все попытки договориться с «Хезболлой» и другими организациями также не дали внятных результатов. Единственной на тот момент страной, готовой принять Карлоса, был африканский Судан — забитая и забытая всеми страна с перманентной гражданской войной, скудной кухней и отсутствием оптимизма.

Во времена, когда Судан был колонией Британской империи, его север и юг были разделены в административном отношении и практически не имели общих черт. Однако в 1946 году британцы упразднили это разделение. Арабский язык стал официальным на всей территории Судана. После этого началось активное притеснение черных, что вызвало массовые протесты на юге, переросшие в первую гражданскую войну. Наступивший следом за ней шаткий мир просуществовал недолго: в 1983 году президент Судана объявил о том, что государство становится исламской республикой, и ввел свою интерпретацию шариата на всей территории страны.

К 1989 году, когда в Хартуме произошел государственный переворот, Судан стал самым реакционным исламским режимом арабского Востока и Африки. Придя к власти в результате военного переворота, Омар аль-Башир возглавил Совет командования революции национального спасения, а затем стал пожизненным президентом страны. В период его единоличного правления продолжалась гражданская война в Южном Судане, закончившаяся подписанием мирного соглашения и независимостью этого региона. В то же время разразился кровопролитный конфликт в Дарфуре, в результате которого погибли, по разным оценкам, от 200 до 300 тысяч человек.

Во время войны в Ираке официальный Хартум поддержал Саддама Хусейна и за это был внесен в список стран-изгоев, что не сильно расстроило аль-Башира и доктора Хасана аль-Тураби — зловещую тень суданского президента. Аль-Тураби взял в руки всю закулисную власть в Судане. Он хотел распространить свою версию ислама не только на Черном континенте, но и на Ближнем Востоке, оказывая поддержку различным вооруженным группам. Согласно ежегодным отчетам Госдепа США, доктор аль-Тураби предоставлял убежище Хамасу, «Исламскому джихаду», «Хезболле» и группе Абу Нидаля. Самым ценным экспонатом его коллекции стал Карлос «Шакал», который с большой неохотой согласился на переезд в кровавую пустыню. Это было too much даже для такого искушенного парня, как он.

Хасан аль-Тураби родился в феврале 1932 года в восточном округе Судана в семье правоверных и ревностных мусульман. Его отец, несмотря на профессиональную деятельность (он был торговцем), имел религиозное образование и специализацию по вопросам религии. Он, как и впоследствии его сын, выступал против «сатанинского» режима неверных, установленного в то время в Судане. Его сбережения позволили отправить сына учиться в лучшие школы, а потом и в английский колледж Гордона, который Хасан аль-Тураби окончил в 1955 году. В это же время он становится членом запрещенной в Хартуме организации «Братья-мусульмане». Имея определенные лидерские качества, аль-Тураби довольно быстро становится лидером дочерней организации «Братьев-мусульман» — «Движение за освобождение ислама». С таким багажом он отправился в Западную Европу, где учился в престижных учебных заведениях, включая знаменитую Сорбонну.

Вернувшись после европейской dolce vita в Судан, Хасан аль-Тураби основывает «Фронт исламской хартии» — союз исламистских группировок и отдельных моджахедов под одной вывеской. Имея прекрасное образование, он быстро приобрел популярность в среде суданских интеллектуалов как главный авторитет в области политического ислама. Все 1980-е годы он разрабатывал и систематизировал перевод законов и подзаконных актов в соответствии с нормами шариата. И когда генерал аль-Башир пригласил аль-Тураби оформить его диктатуру в исламский проект, тот согласился войти в дело. По замыслу аль-Тураби, Судан должен был стать не просто государством, живущим по законам шариата, но и всемирным центром возрождения суннизма. Для этого он открыл двери страны для всех исламистских групп, поддерживающих джихад против Запада и немусульманских режимов Ближнего Востока.

Для этого с 1991 года был создан новый «Исламистский интернационал», как и когда-то ФИХ, объединяющий разные джихадистские группировки посредством денег, выданных аятоллой Хомейни. С помощью специалистов из спецслужб Ирана и ветеранов джихада со всего мира, включая тех, кто сражался в Афганистане, аль-Тураби развернул по всей стране тренировочные лагеря, готовящие специалистов для масштабных операций. Программа специализированной подготовки была разработана Абудом аль-Зумуром, участником покушения на «фараона» Анвара Садата. Подбиралась отличная компания.

Затем аль-Тураби начал работу по модернизации системы управления движения джихадистов. В конце 1991-го он учредил в Хартуме Верховный совет интернационала и «Братьев-мусульман». Около 350 функционеров из разных стран было расквартировано в столице на постоянной основе. Тогда же в Судане объявился Осама бин Ладен, которому было предложено войти в совет, и на протяжении долгих лет он был одним из тех, кто внес значительный вклад в усиление позиций джихада в Судане. Аль-Тураби сразу заприметил неистового шейха, имевшего среди прочего значительный капитал, и приблизил к себе.

О зловещем суданском докторе написано немало. Но случаются и публикации, выбивающиеся из общего ряда. В качестве образчика жанра процитирую статью за авторством соотечественницы Надежды Кеворковой. Вот значительный кусок:

«Отыскать офис Народной партии в Хартуме несложно, хотя ни названий улиц, ни номеров домов не видно. Здесь все знают доктора Тураби. Все очень демократично и скромно. На втором этаже толпа журналистов, они все прибывают. Доктор Тураби высокий, очень худой, улыбчивый, живой и подвижный человек. Похоже, его не утомляют ни жара, ни люди. <…> Доктору Хасану аль-Тураби 78 лет. Большую часть журналистов интересует мнение Тураби о незначительных внутриполитических проблемах Судана. Он критикует правительство. Но даже из этих слов очень немногое попадает в западные СМИ, причем нередко в искаженном виде. Член коллегии адвокатов Франции, Тураби говорит на нескольких европейских языках, он жил в Европе и Америке, учился в Великобритании, защитил диссертацию в Сорбонне.

— Американцы хотят представить меня духовным наставником всех террористов мира, они хотят убедить мир, что я спонсирую террор, но я довольно бедный человек, чтобы быть спонсором, у меня нет никаких источников дохода в Судане, — Тураби улыбается».

Аж слеза наворачивается от того, что уважаемому доктору буквально приходится сражаться за существование. На деле ситуация выглядела совсем по другому: аль-Тураби всегда понимал, насколько важно иметь надежную финансовую систему, через которую можно проводить нелегальные транзакции и, главное, так, чтобы нити финансирования джихадистов не привели в один прекрасный момент к нему. К тому времени, когда Башир, а затем и он пришли к власти в Судане, Хартум становился основным хабом таких финансовых операций на Черном континенте. В конце 1980-х «Братья-мусульмане» под руководством доктора Хасана обрели рычаги давления на несколько солидных исламских финансовых организаций, в частности Исламскую холдинговую компанию, Исламский банк Иордании, Исламский банк Дубая и Исламский банк Фейсал в Саудовской Аравии. В начале 1991 года аль-Тураби принял участие в учреждении в Алжире банка «Таква», который, по словам представителя египетских спецслужб, был «всемирным банком для фундаменталистов всех мастей». Помимо вышеперечисленного документально известно о постоянном финансировании аль-Тураби режимом аятоллы Хомейни и благотворительными фондами Осамы бин Ладена. Суммы имели минимум шесть нолей в долларовом эквиваленте. Но вернемся к статье Кеворковой:

«Для исламского мира доктор Хасан Тураби — один из наиболее ярких умеренных мусульманских лидеров, последовательный противник террора, сторонник мирных переговоров, демократических идей, многопартийности и парламентаризма.

Для США он фундаменталист и теоретик исламизма (оба этих западных термина непонятны мусульманам). Журналисты провозгласили его чуть ли не покровителем и спонсором террора.

Как бы там ни было, именно Тураби является конструктором современного политического ислама. Помимо этого именно он стал архитектором нового Судана. Выборы, которые сейчас прошли в стране, он предлагал проводить еще в прошлом столетии. Благодаря его усилиям Судан всегда оставался страной многопартийной, вопреки тому, что пишут об этой стране на Западе. Именно его популярность в исламском мире и на Западе использовали военные, пришедшие к власти 20 лет назад. Президент Судана аль-Башир долгие годы был его последователем в построении исламского государства на умеренных принципах. Ислам в Судане весьма либеральный. Это не только историческая традиция, но и заслуга Тураби. Он преуспел в построении Исламского интернационала и в сплочении мусульман разных народов и течений. Во многом из-за этого успеха спецслужбы Запада предприняли целый ряд мер по изоляции Судана и вытеснению доктора Тураби из политики».

Прямо не доктор аль-Тураби, а доктор Айболит! Прекрасная песня, к сожалению, далека от действительности. Настоящий аль-Тураби так же похож на газетного себя, как Шестой флот США на защитников животных из Гринпис.

Аль-Тураби утверждал, что ему долгое время было неизвестно о нахождении Карлоса в Хартуме и только французская разведка открыла ему глаза на страшного преступника, выдававшего себя за добропорядочного дипломата.

— Мы знали его как Призрака, — говорил аль-Тураби.

Конечно, это все вымыслы для наивных европейцев. На самом деле доктор был рад, что легенда вооруженной борьбы украсит его интернационал своим именем. Чтобы продемонстрировать расположенность и могущество, он передал в распоряжение Карлоса своего советника по безопасности Садика Мохаммеда Бабикри, который должен был удовлетворять все его просьбы, и предоставил просторную квартиру в новом квартале недалеко от аэропорта.

Для аль-Тураби Карлос был нужен и с практической точки зрения: его интересовали поставки оружия для суданских моджахедов. Чтобы чем-то себя занять, Карлос начал преподавать в столичной военной академии, обучая офицерский состав тактике. В своих докладах он ссылался на опыт больших революционных деятелей — Льва Троцкого, Эрнесто Че Гевары и других. Несмотря на рвение и мужество исламистов-суннитов, они не имели практически никакого представления о таких важнейших аспектах международного революционного дела, как организация нелегальной работы, обеспечение безопасности подпольных ячеек, контрразведка и борьба со спецслужбами или похищениями. Они не знали, как действовать на территории чужой страны, особенно в Западной Европе, и как вести себя там. Пробелы в знаниях должен был восполнить Карлос.

Но такая жизнь в пыльном и бедном городе выбивала его из душевного равновесия: его раздражал лицемер аль-Тураби, невежество, которое доктор выдавал за чистый ислам, отсутствие действия, постоянное пекло и засуха самой страшной африканской страны современности. В Хартуме Карлос, известный под именем Абдаллы Бараката, вел светский образ жизни: всегда был на людях, обедал в ресторанах и коротал вечера в компании жены и приятелей на светских мероприятиях. Дипломаты, встречавшие его на раутах, вспоминали, что он был «своим парнем, симпатичным, веселым и доброжелательным» Еще одной его страстью в то время стали петушиные бои, которые проводились в филиппинском клубе.

Однако вопреки расхожему мнению, что он погряз в пьянстве и потерял связь с реальностью, Карлос оставался в отличной форме и готовился к эвакуации, которую запланировал на сентябрь 1994 года.

В это время ЦРУ все активнее наседало на французские спецслужбы, требуя покончить с Карлосом навсегда. О его местонахождении сообщили сразу же по прибытии Карлоса в Хартум предположительно или сирийские, или суданские спецслужбы.

Судан оставался враждебным по отношению к Соединенным Штатам, что, впрочем, не мешало начать вести переговоры о его продаже. Впервые в Хартуме объявились чернокожие агенты ЦРУ, которым удалось подобраться близко к Карлосу и на одной из вечеринок похитить стакан с его отпечатками для идентификации личности. Экспертиза показала, что иорданец Баракат и Ильич Рамирес Санчес — это одно лицо. Скованные запретом на осуществление правосудия, американцы решили найти субподрядчика, которым стала Франция. Тем более что французская разведка имела канал связи с суданскими коллегами, что упрощало разработку клиента.

Согласно договору, подписанному ДГСЕ с разведкой Судана, суданская армия получала коридор для передвижения по территории Центральной Африканской Республики, что давало ей логистическое превосходство над силами южан. Вслед за ДГСЕ со спецслужбами Судана наладила отношения ДСТ, нисколько не рефлексируя из-за того, что приходится иметь дело с самым главным поставщиком радикального ислама на Черном континенте. Наоборот, представителей суданских спецслужб стали приглашать в Париж, ДСТ взяла шефство над суданскими офицерами, французы принялись снабжать силы этой страны средствами коммуникации и предоставлять аэрофотосъемку позиций, занятых мятежными войсками. Хороший задел для поимки всего одного человека.

Поручить операцию по захвату Карлоса было решено Филиппу Рондо, у которого уже был неудачный опыт преследования палестинского Джеймса Бонда: Рондо безуспешно искал Карлоса в Алжире, гнался за ним в Венесуэле и устраивал ловушки на Мальте. Но каждый раз Карлос оставлял его с носом. И не только. Именно Карлос положил конец его карьере разведчика: после неудачной попытки захватить революционера в Алжире Рондо был уволен из рядов СДЕКЕ. Официальной причиной увольнения было его отсутствие в течение двух суток на рабочем месте в бытность заместителем резидента французского посольства в Бухаресте. Причина солидная, однако этот инцидент произошел за 10 лет до увольнения. У шпионов — все по-шпионски.

В 1981 году ЦРУ возвращает Филиппа Рондо в роли контршпиона, но вот незадача — к тому времени он из лихого агента превратился в кабинетного бюрократа. Рондо защитил докторскую, написал несколько солидных справочников по Сирии, Ираку и Иордании, а также статьи для Большой французской энциклопедии и «Всемирного исламского атласа». После восстановления в службе разведки он не закончил с публицистикой и регулярно публиковал воинственные статьи, оправдывающие незаконные методы тайной полиции. В 1993 году уже ДСТ попросила его как единственного специалиста-ближневосточника украсить собой организацию. Согласно откровениям ДСТ, Рондо имел «шикарные арабские связи». И надо добавить, что не боялся запятнать руки: чего стоит только история, когда Рондо планировал заразить Рамиреса Наваса гепатитом, чтобы выманить Карлоса в Венесуэлу.

3 мая 2006 года ветеран разведки Мишель Аллио-Мари сказала:

— У него (Рондо. — Примеч. авт.) нет ни одного качества, которое ему приписывают. И он совсем не является козырем контрразведки, как о нем говорят. Он остался в моем кабинете (на моей должности — имеется в виду), потому что Карла Дель Понте решила, что он единственный, кому под силу остановить криминальную войну в Боснии. И он никого не остановил… За четыре года (проведенные в министерстве безопасности) я встретила Рондо только четыре или пять раз, потому что я предпочитала не иметь с ним никаких дел. Я считала, что он хуже своей репутации и его нужно остерегаться, ну, как, скажем, как Пруто или Баррила.

Фактически эти два полицейских являются антигероями в антитеррористической ячейке под командованием президента Франсуа Миттерана. Карлос должен был заплатить Рондо за то десятилетие, что он провел лишенный почестей, покинутый и несправедливо отверженный своими отцами командирами. Рондо хотел мстить. Не колеблясь, этот 50-летний мужчина сказал свое «да» и стал готовиться к поездке в Хартум.

Рондо буквально ходил по пятам Карлоса, выслеживал, где только мог, однажды даже оказался в кафе. Я спрашивал у Карлоса: как он не замечал этого немолодого белого француза в черной Африке. Он ответил:

— Почему не замечал? Он сфотографировал нас довольно открыто, под защитой полиции Судана. Несколько раз мы сидели за соседними столами в общественных местах.

— Ты даже улыбался на многих фото, сделанных им.

— Я добродушный, веселый и улыбающийся человек. Кроме того, улыбка — это достойный ответ. И почему бы мне этого не делать, если я общительный человек и стараюсь окружить себя приятной социальной средой.

Конечно, Рондо знал, что Карлос находится в Судане с ведома властей и, чтобы решить вопрос с его похищением, нужно получить согласие доктора аль-Тураби. Поначалу Тураби лукаво разводил руками — кто этот незнакомец, ему неизвестно. Но после того как Рондо продемонстрировал, что у него имеются фотографии, а также документы, подтверждающие личность «незнакомца», начался большой торг, который взял под свой контроль лично министр Шарль Паскуа.

Если мы обратимся к политическому справочнику, то сможем узнать, что Паскуа был замешан в коррупции. С 2004 года бывший министр оказался вовлечен в несколько коррупционных скандалов, в том числе так называемый «Анголагейт», связанный с нелегальной поставкой оружия в Анголу в 1990-х, где в то время бушевала страшная гражданская война. Паскуа быстро сдал своего патрона. По его словам, о нелегальных поставках знал и президент Ширак, и тогдашний глава его администрации Доминик де Вильпен, ставший впоследствии премьер-министром. Говоря о Шираке, Паскуа заявил:

— Я обвиняю его в том, что он не выполнил свой долг (главы государства).

В 2004 году имя Паскуа фигурировало в опубликованном в СМИ списке политиков, которые незаконно получали деньги от правительства Саддама Хусейна при реализации программы «Нефть в обмен на продовольствие». Эти обвинения через год повторил британский парламентарий Джордж Гэллоуэй в своем докладе в американском сенате. В апреле 2006 года эти обвинения выдвинула против него французская бригада по борьбе с экономическими преступлениями.

Кроме того, политик привлекался к суду по делу о незаконном финансировании своей предвыборной кампании в Европарламент в 1999 году. Его имя также всплывало в деле о коррупции при реализации общественных жилищных проектов в департаменте О-де-Сен.

Эта замечательная биография дважды министра внутренних дел Французской Республики позволяет судить о характере переговоров с суданскими властями в лице доктора Хасана аль-Тураби и генерала Хакима Абу Зейда, главы суданских спецслужб. Первая встреча министра и Абу Зейда состоялась в Париже, где стороны приступили к переговорам насчет судьбы «дорогого гостя».

Существует версия, высказанная писателем и журналистом Джоном Фоллейном, что посреднические услуги взял на себя Тегеран. Тогда становится понятной неожиданная экстрадиция двух иранских боевиков Ахмада Тахери и Мосена Шарифа Эсфахани обратно в Иран вопреки здравому смыслу и требованию Швейцарии, где было совершено преступление. Эта парочка иранцев находилась во французской тюрьме с ноября 1992 года, после того как в составе группы из 13 человек совершила операцию по убийству иранского роялиста и оппозиционера Казема Райави. А было все так: два автомобиля по-гангстерски ловко блокировали участок шоссе на территории Швейцарии, где должен был проезжать на своей машине оппозиционер. Когда Райави попал в ловушку, в него было выпущено шесть пуль.

Итак, решение Франции, по которому боевиков фактически распускали по домам, вызвало недоумение у многих ее союзников. На это министр внутренних дел Паскуа заявил, что он защищает национальные интересы и не следует задавать много вопросов. Фоллейн заключает, что под национальными интересами Паскуа подразумевал Карлоса. Иран имел очень тесные связи с Суданом и мог повлиять на его военно-политическое руководство, что было на руку французам. К тому же это очень в стиле Паскуа: коррупция, откаты, договорняк и все в таком духе. Так или иначе, через несколько месяцев после странной экстрадиции Паскуа встретился с доктором аль-Тураби и смог сам оценить лицемерие суданского шейха.

На секретных переговорах тот выпалил, что выдача гостя, попросившего убежище, — это не что иное, как предательство.

— К сожалению, я не смогу помочь вам, — с театральной печалью в голосе заявил аль-Тураби.

Паскуа не обращал внимания на это представление.

— Франция готова выступать поручителем Судана в Международном валютном фонде и Всемирном банке. Как вы знаете, сегодня из-за возражения США Судану очень трудно получить заем.

Живые глаза доктора впились в министра.

— А Франция могла бы обеспечить гарантии того, чтобы вы могли взять, сколько вам необходимо. Вам нужно новое оружие — так его можно купить за эти деньги.

Аль-Тураби быстро сбросил маску озабоченности — кроме обещаний личного обогащения Паскуа предложил списать весь внешний долг Судана. Сделка была заключена тем же вечером.

Вернувшись в Хартум, доктор аль-Тураби разгневанно заявил:

— Мы предоставили ему кров и убежище, считая его борцом за святые цели, но сейчас это уже не тот человек, не тот Карлос, которого мы пригласили… Его поведение бесстыдно и оскорбляет чувства правоверных мусульман… Он пьет алкоголь и проводит с женщинами столько времени, что я начинаю сомневаться в том, что он мусульманин. Его присутствие в нашей стране нежелательно, и его поведение снимает с нас любую ответственность за его дальнейшую судьбу…

Это был сигнал, что суданцы начали выполнять свою часть сделки.

Однажды я спросил у Карлоса, знал ли он о сговоре иностранных спецслужб с суданским руководством. Он ответил:

— ЦРУ и несколько служб спутникового слежения были заранее проинформированы о моем путешествии в Хартум. Сочувствующие сообщили, что американский спутник визуально отслеживал мои движения и что французская система слежения была установлена суданской тайной полицией в моей машине. Единственным арабским лидером, который открыто меня предал, был Хасан аль-Тураби.

Теперь настал черед суданского доктора торопить французов и ЦРУ — тайная полиция получила сведения о переговорах Карлоса с египетской разведкой «Мухабарат». Детали этих переговоров для суданцев оставались неизвестными, но тот факт, что местонахождение Карлоса теперь знает третья сторона, подвергало опасности самого аль-Тураби, справедливо опасающегося возмездия за сговор с врагом и предательство. Усиливала эти опасения и открытая враждебность «Мухабарата» к Судану. Карлос сказал мне:

— Египетский «Мухабарат» сделал мне открытый дипломатический коридор и предложил помощь по выходу из хартумской ловушки — это должно было произойти в сентябре 1994 года.

Но до его похищения оставались считаные дни.


Глава 15. Похищение

— Я приказал похитить Карлоса, я приказал похитить Карлоса в Судане.

Шарль Паскуа

Обычно я сажусь писать эту книгу в хорошем итальянском костюме из Флоренции, чтобы, наверное, стать ближе к герою, который всегда был одет с иголочки. Вчера мы снова долго говорили обо всем. Я спросил Карлоса, что он думает по поводу заявления Хасана аль-Тураби о том, что французам достался потерявший моральный и физический облик алкоголик.

— Доктор аль-Тураби выгораживал себя. Пытался сделать, как это говорят по-русски, хорошую мину при плохой игре. Во Францию меня доставили в прекрасной форме. Это могут подтвердить самые разнообразные свидетельства и фотографии. Аль-Тураби в тот день потерял доверие всего мусульманского Востока. Вся эта ложь, которую он про меня говорил, не соответствует действительному положению дел.

Сложно спорить: сразу после похищения Карлос предстал на публике жизнерадостным, одетым в белые брюки и красный пиджак, будто и не было этих часов отчаяния во французском лайнере, а потом в тюрьме.

Следующая ложь, связанная с пребыванием Карлоса в Хартуме, которую распространили охочие до сенсаций газетчики, — липосакция. Якобы перед самым похищением Карлос согласился на операцию из-за избытков жировых отложений. Он действительно лег под нож хирурга, однако это не было связано с косметологическими процедурами. Ему требовалось вмешательство врачей из-за варикозного расширения вен.

Но пребывание в больнице не лишило его бдительности: на его тумбочке у кровати всегда лежал пистолет, а за дверьми палаты поочередно дежурили телохранители. После операции к нему пришел странный посетитель: представившись оперативником уголовного розыска, он объяснил, что срочность его визита связана с раскрытием международного заговора, целью которого было убийство Карлоса. Для обеспечения безопасности офицер предлагал отвезти его в военный госпиталь, охраняемый службой безопасности Судана.

— Доктор аль-Тураби гарантирует вашу безопасность, — учтиво сообщил офицер-следователь.

При этих словах Карлос усмехнулся — он уже знал о том, что его готовят для обмена. Но в конце концов спецслужбы Судана не позволят захватить его беспомощным в больнице, а через несколько дней он исчезнет. Навсегда. Оставив ЦРУ один на один с Тураби и аль-Баширом. Кроме того, вопрос о его переводе в военный госпиталь был скорее добровольно-принудительным.

— Ну что ж, — Карлос махнул рукой.

Первые подозрения появились после того, как автомобиль поехал вместо госпиталя в Штаб управления государственной безопасности Судана. Там с Карлосом провел беседу заместитель ГБ доктор Нафаа, объяснив, что принятые экстраординарные меры сделаны для его же безопасности, чтобы исключить утечку информации.

— Сейчас вас отвезут на виллу рядом с домом доктора Хасана аль-Тураби. О вашем пребывании там будет известно только самым проверенным людям.

Карлос кивнул головой. Теперь его везли на окраину Хартума. Внутри вилла являла собой запущенную развалину. Он вздохнул и лег — послеоперационные швы причиняли нестерпимую боль. Пережив эту ночь, Карлос обратился к своим телохранителям, раздраженно высказав им, что на этой вилле он чувствует себя узником, и потребовал отвезти его домой. Но на все его просьбы они отвечали уклончиво.

К вечеру Лана отправилась в их дом, что был расположен недалеко от аэропорта. Оттуда она должна была привезти кое-какие вещи, книги и записи. Но к ночи она так и не вернулась. Измученный болями Карлос снова прилег, чтобы попытаться забыться до наступления утра. Однако ночью он проснулся от удушья — на него навалились телохранители, пытаясь связать руки и ноги, а военный врач суетился с наполненным неизвестным препаратом шприцем, пытаясь всадить его в Карлоса. Он отчаянно сопротивлялся и пытался дотянуться до пистолета, ругая почем зря сопящих чернокожих. Врачу все-таки удалось извернуться и сделать инъекцию. В глазах все поплыло, и он потерял сознание.

После того как мужчина был обездвижен, на него надели наручники, а ноги сковали кандалами. Накинув на голову капюшон, Карлоса небрежно втащили в машину и повезли по мрачному ночному Хартуму в аэропорт. Несмотря на то что была введена лошадиная доза транквилизатора, Карлосу удалось справиться с психотропным эффектом и вернуться в сознание. Через капюшон он видел, что на взлетной полосе его ожидал самолет премиум-класса — на таких обычно возили президентов или, в крайнем случае, министров. Это, конечно, льстило самолюбию революционера, но это тот случай, когда лучше своим ходом.

Бывшие телохранители быстро вытащили его из автомобиля и перенесли на борт. Он успел заметить испуганные взгляды суданцев, пятившихся от грозного пленника. Вся эта история напомнила мне пленение другого одиозного исторического деятеля — барона фон Унгерна-Штернберга. Белый генерал, ставший диктатором Монголии, был живым воплощением бога войны Махакалы для суеверных степняков. Монголы, навалившиеся и связавшие барона, выползали из юрты на четвереньках и задом наперед, прося прощения за свое вероотступничество. Так же выглядели и испуганные телохранители-негры, собственными руками передавшие грозного командира врагам. Предательство — неизменный аккорд любой трагедии.

Когда самолет поднялся в воздух, на голову Карлосу похитители натянули шерстяной колпак, после чего засунули его тело в брезентовый мешок и перетянули кожаными ремнями на уровне икр и груди. Бить его не били, однако делали все, чтобы он был максимально обессилен, вплоть до того, что за шесть часов полета ему не дали даже глотка воды. Услышав английскую речь, Карлос охрипшим голосом спросил: американцы ли они? На что ему ответили:

— Вы находитесь в ведении Французской Республики.

Да, Филипп Рондо ликовал — мечта всей жизни осуществилась! Неуловимый Карлос «Шакал» собственной персоной лежал на полу самолета, скованный крепкими ремнями и железом кандалов. Но все равно опасный — кто знает, может быть, он чертов Гудини, который сейчас сбросит с себя старательно завязанные узлы. Рондо на всякий случай придавил его ботинком.

— Для тебя мы подняли «Мистер-Фалькон», — хохотнул генерал.

Административный самолет «Мистер-Фалькон-900» фирмы «Дассо», который Рондо выбил у правительственных бюрократов для этой операции, предназначался только для очень важных особ. Способность самолета перевозить 12–19 пассажиров на трансконтинентальные расстояния привлекла к нему внимание правительств многих европейских стран, в том числе Турции, Великобритании, Франции и других, которые приобрели его для перевозки высокопоставленных лиц.

Еще французы могли похвастаться тем, что проявили смекалку, привлекая к операции англоговорящих агентов, чтобы дезориентировать Карлоса, который в случае провала мог бы мстить стране, организовавшей похищение. По замыслу министра Паскуа, Карлос должен был обвинить в этом правительства США или Израиля, что отводило бы подозрения от Франции. Кроме того, такая версия годилась бы для прикрытия в случае успеха агентов «Моссада» и ЦРУ, участвующих в операции.

Но теперь, когда враг не представлял угрозы, можно было вовсю говорить по-французски и поздравлять друг друга с победой. На такой приподнятой ноте борт приземлился на военном аэродроме окраины Парижа. Связанного пленника запихнули в микроавтобус и, прижав сапогами к полу, повезли в штаб ДСТ, который располагался у Эйфелевой башни — самого знаменитого романтического места Парижа. Там Карлосу уже официально огласили, что он находится в руках ДСТ, и предъявили ордер на арест, выписанный судьей Жаном-Луи Брюгьером, специализирующимся на делах, связанных с борьбой против международного терроризма на территории Франции.

Теперь проблемой для французских спецслужб было замаскировать похищение и нарушения всех международных норм. Похищение Карлоса попытались представить как его добровольную сдачу в руки французского правосудия. В отчетах было написано, что якобы Карлос ДОБРОВОЛЬНО сел в авиалайнер, направлявшийся на военный аэродром в Вилакубле. Такой идиотизм не смогли проглотить даже желтые таблоиды, которые вышли с заголовками, что Карлос похищен ДСТ, мстящим за смерть своих агентов. В то, что главный революционер сдался добровольно, не верил никто. Впрочем, это не мешало похитителям писать свои идиотские рапорты. Вот, например, хороший образчик лжи на государственном уровне:

«15 августа я дежурил в штабе контрразведки, когда поступило сообщение о том, что человек, опознанный как Ильич Рамирес Санчес, по прозвищу Карлос, уроженец города Каракас, 1949 года рождения, проживающий в Судане, находится в Вилакубле».

Согласно этому же отчету комиссара Пусселя, в 19:30 утра он прибыл в аэропорт и обнаружил скучающего немолодого мужчину, не имеющего при себе ни паспорта, ни какого-либо другого документа, подтверждающего личность. В отчете комиссар почему-то не уточняет, как он мог проверить документы у «скучающего мужчины», лежащего связанным в брезентовом мешке, в наручниках, кандалах и с двумя плотными мешками на голове.

На пресс-конференции, устроенной по случаю захвата «главного террориста современности», министр МВД Жан Паскуа выдал журналистам такую порцию лжи, что вслед за честным именем французского правосудия упало честное имя французских СМИ. Министр на голубом глазу повторил мантру о том, что якобы Карлос был арестован на военной базе Вилакубле недалеко от Парижа. На самом деле Паскуа знал, что Карлос находится в Хартуме, получив спутниковые снимки от ЦРУ. Именно Паскуа вел долгие месяцы торги за голову Карлоса с доктором Хасаном аль-Тураби. И именно Паскуа отправил группу захвата ДСТ во главе с генералом Рондо, чтобы доставить преданного суданцами революционера. Однако обо все этом министр и словом не обмолвился на пресс-конференции. Не сказал Паскуа и о том, какова была цена, заплаченная ненасытному доктору за предательство: он умолчал о круглой сумме, выданной наличными, списании всего внешнего долга Судана и лоббировании его интересов на международной арене. Я думаю, что французам было бы интересно узнать, как этим героям контрразведки удалось заполучить Карлоса.

Все слухи о том, что Франция заплатила за выдачу Карлоса, Паскуа категорически отвергал, переводя разговор на что угодно, кроме этого.

— Это все ложь врагов французской демократии! — взрывался министр.

А в то же время становилось очевидным, что та самая расхваливаемая на все лады французская демократия вступила в сговор с самым зловещим реакционным режимом Черного континента. Хасан Омар аль-Башир говорил в тон французскому министру:

— Мы ни о чем не договаривались и не действовали из какой-то выгоды.

Что касается доктора аль-Тураби, то суданский президент сразу пресекал разговоры о его очевидном участии в предательстве:

— Доктор аль-Тураби чистый и честный человек. Он не занимается такими делами.

Кстати, потом доктор продаст американцам другого харизматичного командира — шейха Осаму бин Ладена, своего зятя. Видит Аллах, что он честнейший и чистый человек.

Но не успел Карлос доехать в La Sante, как Паскуа начал восстанавливать «доброе имя» Судана и его международную репутацию. На пресс-конференции он заявил, что, выдав Карлоса, Судан порвал с террористическим прошлым. Тут уже даже США остудили пыл темпераментного француза, холодно заявив, что Госдепартамент не будет исключать режим Башира — Тураби из списка государств — пособников терроризма.

Паскуа вообще не переставал удивлять американцев. Позже он рассказал, что большая заслуга в поимке Карлоса принадлежит США и Сирии. Это заявление вызвало ярость в Вашингтоне и Дамаске, где старались скрыть или максимально преуменьшить свое отношение к этому эпизоду. Для США — заказчиков похищения Карлоса — афиширование этого факта противоречило стратегии «войны чужими руками», а вот сирийцам грозило ухудшением отношений со многими революционными группами Востока, в частности с палестинцами. Поэтому все могли благодарить министра Паскуа. Молодец министр! А вот что касается главного исполнителя — генерала Филиппа Рондо, — то он был сразу задвинут на задний план и лишь стараниями биографов Карлоса получил сомнительную славу.

В конце концов Паскуа признается, что именно он отдал приказ захватить Карлоса. На телеканал «Канал+» 1 июня 2007 года были приглашены Шарль Паскуа и известный режиссер Барбет Шредер, тот самый, что дружил с писателем Чарльзом Буковски и даже снял великолепный фильм «Пьянь» с Микки Рурком в главной роли.

Паскуа говорит, что Вержес абсолютный революционер.

М. Денисо (журналист) спрашивает у Б. Шредера, о ком он снимет свой следующий фильм. Шредер показывает на Паскуа. Все смеются…

Денисо: После Иди Амина Дада и Жака Вержеса…

Паскуа: …Это не большая честь для меня.

Шредер Шарлю Паскуа: Я бы хотел начать свой фильм с вопроса: «А вы знаете Вержеса, вы с ним встречались?»

Паскуа: Да.

Шредер: А Карлос? Вы видели его?

Паскуа: Нет, насчет Карлоса — я его никогда не видел и никогда с ним не встречался. Я приказал похитить Карлоса, я приказал похитить Карлоса в Судане и привезти во Францию, потому что это было бы ненормальным для спецслужб Франции иметь трех офицеров, убитых Карлосом, и не суметь заставить ответить за это. И я дал им распоряжение схватить его, с условием, что он мне нужен живой, но не мертвый. Это было бы слишком легко. Я хочу видеть его в камере заключенных здесь, на нашей территории. И нам это удалось. Он не знал, кто его похитил и куда везут. Он думал, что это были американцы. На протяжении всего полета у него был заклеен рот. Никто не разговаривал. Он сказал: «Отлично сработано». Ну, это все. Я его никогда не видел… потому что…

Шредер (прерывая): Потому что ходят слухи, что вы его знаете. Вы встречались с ним?

Паскуа: А, да, я с ним был знаком.

Шредер (прерывая его): То есть вы встречались с Карлосом и никогда не разговаривали с ним?

Паскуа: Я его встретил два или три раза еще раньше этих событий. Но я никогда не виделся с ним, будучи министром внутренних дел. Я его встречал задолго до этого!

Вот и всё. В 1994 году Франция нарушила и собственное национальное законодательство, и предусмотренные международные правила. Французы не получили Карлоса по экстрадиции из Судана, и у них отсутствовал даже ордер на арест, чтобы хоть как-то оправдать похищение в иностранном государстве. Тот ордер, что был выписан по делу об убийстве двух агентов ДСТ на улице Тулье, был аннулирован по сроку давности. А ордер, выданный за взрыв на улице Марбеф у редакции газеты «Аль-Ватан аль-Араби», имел силу лишь на территории Франции. Никакого запроса в Интерпол направлено не было. ДСТ наступили в грязь по самые уши.

Еще за несколько месяцев до того, как «Фалькон» сел в суданском аэропорту, министр Паскуа позвонил судье Брюгьеру, специалисту по терроризму, и приказал начать готовить юридические основания для похищения. С этого момента Брюгьер стал фактически «могильщиком» Карлоса, наплевав на судейскую этику. Будучи человеком неординарным, он был не чужд славе, а в родной Франции его считали звездой. Конечно, судить такого человека, как Карлос, было для Брюгьера большой удачей. Однажды я спросил у Карлоса, что он думает по поводу звездности этого эпатажного судьи.

— Я не знал ничего подобного. Я просто сказал охранникам насмешливо в первый раз, когда чрезмерно возбужденный судья Bruguiere (он пристрастился к кокаину) подошел ко мне в коридоре перед «избранными» журналистами, что он часть шоу-бизнеса. Но он никакая не звезда. Bruguiere лишен какой бы то ни было харизмы.

Тем не менее Брюгьер выбивался из ряда людей, носящих мантию судьи: он употреблял кокаин, курил дорогие кубинские сигары и носил с собой заряженный тяжелый пистолет «Магнум», как у персонажей американского вестерна. Специализацией его были плохие парни — ливийские джихадисты и иранские боевики, специалисты по торговле оружием и японские якудза. Брюгьер был командиром того самого военного судна, которое вторглось в территориальные воды Ливии, чтобы расследовать взрыв самолета в 1989 году. После того как взбешенный дерзостью французов полковник Каддафи развернул корабль, судья отправился в одиночку на самолете в Сахару, получив за это в прессе прозвище «адмирал». История больше похожа на легенду, но французы любят такие истории.

Брюгьер неоднократно попадал в скандалы. Однажды пресса уличила его в скандале, связанном со швейцарскими счетами. Не буду вдаваться в подробности дела, а приведу лишь характеристику судьи, данную политиком Мишелем Гонелем:

— Ну и когда же, как не сегодня, ему ссылаться на этику… Мне от этого даже смешно. Я не привык к этим черным играм, в которые играет Брюгьер.

И в понедельник перед французским информационным агентством AFP он повторил:

— Я понятия не имею, как эта запись попала в руки журналистам. Я к этому непричастен, но судья Брюгьер каким-то образом тут замешан. Он повторяет, что ее уничтожил, но это не внушает доверия. Он вспоминает о своей этике, и это заставляет смеяться всех, кто знаком с ним, особенно тех, кто участвовал в его избирательной кампании в 2007 году. Его кампания была за счет налогоплательщиков. Он боялся абсолютно всех, даже в своей тонированной машине и со своими телохранителями. Он манипулятор, у которого нет ни намека на этичность!

Что касается Ж.-Л. Брюгьера, он не дал никаких дальнейших комментариев.

Получив дело Карлоса, Брюгьер со страстью погрузился в чтение документов, однако раз за разом начал встречать сопротивление из самых неожиданных мест. В начале предоставлять информацию из архивов Штази о Карлосе отказались в Германии, где ранее давали такие гарантии. Потом и доказательства, предоставленные ДСТ, не внушали доверия: дело было шито белыми нитками. Первые встречи с политическим заключенным тоже не вызвали восторга у Брюгьера: Карлос оказался большим интеллектуалом, который мастерски владел ситуацией. Во Дворце правосудия Карлос появился элегантно одетым — на нем были белоснежные брюки и рубашка, поверх был надет бордовый пиджак. Он был в форме и совсем не соответствовал тому образу, который собирался лицезреть судья Брюгьер.

— Как поживаете, мсье судья? — с улыбкой произнес «террорист номер один».

Брюгьер сконфузился. А Карлос продолжал иронизировать, давая понять, что игру, которую затеял судья Брюгьер, он уже разгадал.

— Знаете, я возьму своим адвокатом Жака Вержеса — он террорист международного масштаба, — продолжая улыбаться, заявил Карлос.

Судья все сильнее и сильнее начинал белеть от злости. Ему так и не удалось увидеть Карлоса раздавленным, как это неоднократно случалось с другими его жертвами из рядов арабской вооруженной борьбы. Карлос, как ни в чем не бывало, травил байки из своего недавнего прошлого, говорил об отвратительной погоде в Хартуме и вспоминал подробности своего похищения. Не выдержав, судья призвал его к порядку и предъявил обвинение во взрыве редакции «Аль-Ватан аль-Араби» в Париже в 1982 году. Брюгьер также назвал ложью факт похищения Карлоса из Судана, на что он взорвался тирадой о профессиональной непригодности судьи, если тот верит отчетам, в которых он непонятно откуда появился на французской военной базе.

После первого допроса он был под конвоем отправлен в знаменитую тюрьму La Sante, по иронии судьбы расположенную неподалеку от Латинского квартала и улицы Тулье.

Об ужасах La Sante в течение семи лет рассказывала в своих дневниках Вероника Вассер, пребывая там в качестве главного врача. В тюрьме камеры переполнены, душ разрешается принимать не чаще двух раз в неделю, продукты низкого качества… Все это порождает нашествие вшей и кожных заболеваний. Крыс же тут так много, что заключенные вынуждены подвешивать свои вещи к потолку. Сегодня здесь над узниками постоянно висит угнетающая атмосфера. В результате заключенные пребывают в таком состоянии, что готовы глотать крысиный яд, биться головой о стену, есть вилки, лишь бы прекратить свое пребывание там, покончив с жизнью. Если в 1999 году во всей Калифорнии покончило с собой 24 человека из 160 тысяч заключенных, то во французской тюрьме самоубийц оказалось 124 человека.

La Sante была построена в 1867 году по проекту архитектора Эмиля Водреме. В 1899 году, после упразднения пересыльного пункта Ла-Рокет, в La Sante стали помещать осужденных на каторгу или на смертную казнь. Перед тюрьмой на бульваре Араго приводились в исполнение смертные приговоры (до отмены публичной казни в 1939 году), гильотина ставилась прямо на земле возле главного входа.

Во время Второй мировой войны и немецкой оккупации здесь помимо уголовников содержались политические заключенные, в том числе участники Сопротивления и коммунисты. После войны опустевшие от бойцов Сопротивления камеры заняли вишисты — надежда и опора Третьего рейха.

В разное время в знаменитой тюрьме отбывали наказание наш соотечественник Виктор Львович Кибальчич — писатель и член Коминтерна; Рудольф Гильфердинг — марксист и видный политик Германии; Павел Горгулов — поэт и убийца президента Франции Поля Думера. Еще одним великим обитателем «мертвого дома» был великолепный Жан Жене, писавший за решеткой свои чудесные книги. Другим священным монстром был поэт Гийом Аполлинер, помещенный в тюрьму в связи с подозрением в похищении из Лувра «Моны Лизы».

Жак Мерин, известный российскому зрителю как «враг государства номер один» в исполнении харизматичного Винсента Касселя, успел не только посидеть в этой тюрьме, но даже оттуда сбежать. Однако к Карлосу были применены особые меры безопасности.

«В действительности французская исправительная система, погрязшая в собственных противоречиях, держит в цепях льва, — пишет Карлос в своей книге “Революционный ислам”. — Боюсь, обрети я сегодня свободу, меня тут же убили бы безо всякого суда, а может, похитили бы, заставив исчезнуть навсегда.

Сегодня я — пленник Французского государства, не уважающего собственные законы. Положение могло бы изменить либо вмешательство Венесуэлы, либо вооруженная акция патриотов-интернационалистов. Я же продолжаю противостоять судебной машине и делаю это из удовольствия и по принципиальным соображениям».

С сентября 1994 года, практически сразу после прибытия во Францию, Карлоса много раз склоняли к побегу, чтобы пристрелить… Он вспоминает, что ему предлагали весь арсенал: автоматы АК-47, автоматические пистолеты, взрывчатку, детонаторы и гранаты…

— Чего мне только не предлагали! Достаточно, чтобы вооружить с десяток заключенных тюрьмы La Sante и попробовать прорваться на волю.

«Посланцы смерти» действовали якобы от имени алжирского генерала Смаила Ламари. Но эти попытки, по словам Ильича, выглядели совершенно нелепо — всем известна свирепая эффективность алжирских спецслужб!

Провокации следовали одна за другой: вряд ли можно назвать случайностью или совпадением тот факт, что в соседних с Карлосом камерах сидели либо «особо опасные» заключенные (они много раз пытались бежать, брали заложников, требовали предоставить им вертолет), либо психопаты, сексуальные маньяки, люди, зараженные СПИДом, отчаявшиеся бедняги, готовые на любую крайность, чтобы избежать пожизненного заключения.

— Хочу заявить сразу и однозначно: я никогда, ни при каких обстоятельствах не попытаюсь бежать, даже если мне захотят «помочь» политики. Я не имею права из личного эгоизма попасть живым в руки врага и заговорить. Весь мир знает, как «эксперты» американских спецслужб обращаются сегодня с военнопленными на базе в Гуантанамо. Я был и остаюсь революционным борцом, а революция сегодня говорит на языке Корана…

Как утверждал впоследствии Ив Бонне, бывший глава ДСТ, Карлоса следовало пытать, а не прятать под охрану. Остается только спросить у мсье Бонне: так же ли считал его друг Абу Нидаль, приславший ему телеграмму поддержки после увольнения? Единственное, в чем можно согласиться с бывшим шефом ДСТ, — это то, что мы узнаем теперь ровно столько, сколько этого захочет сам Карлос, ставший в заключении живым архивом под грифом «Совершенно секретно».


Глава 16. Заключенный номер один

Российский предприниматель Михаил Живило, которого следователи обвиняли в организации покушения на кемеровского губернатора Амана Тулеева, однажды побывал в La Sante. И его фантастический рассказ опубликовали в прессе. Так вот этот господин утверждал, что условия там созданы прекрасные. В одиночной камере — уютная мебель, кофеварка, микроволновая печь, телевизор с 30 каналами. Высокопоставленные заключенные имеют право получать питание из ресторана, выписывать любую прессу, в том числе и заграничную, посещать компьютерный и тренажерный залы, заниматься на курсах французского языка.

«Говорят, что именно в таких условиях отбывает пожизненное заключение в La Sante знаменитый международный террорист Ильич Рамирес Санчес, более известный как Карлос Шакал».

Узнай Карлос о фантазиях российского предпринимателя — он бы лишь горько посмеялся. Но я не стал тратить время нашего общения на разные небылицы. Дело в том, что тюрьма La Sante не была местом для легких прогулок. Одиночная камера Карлоса представляла собой прямоугольник размером 6 квадратных метров. В камере, запирающейся массивной дверью грязно-зеленого цвета, был стол из сбитых листов ДСП, металлический стул, койка, раковина и туалет. Никаких удобств и тем более излишеств. Пол был из бетона, а окно заделано специальным стеклом и решеткой. Распорядок дня был следующий: ровно в семь утра подъем, охранник передавал Карлосу почту, если таковая была, он мог долеживать еще час или подниматься на зарядку, а потом приносили завтрак: «выписанный из ресторана» черствый хлеб и жидкий кофе. Другим элементом комфорта была маленькая душевая кабина, очередь заключенных в которую растягивалась на весь день. В обед Карлосу приносили похлебку из самых дешевых ингредиентов, после чего отводилось время для получения почты, зарядки, и в 23:00 звучал отбой.

— Была полная тишина, — рассказывает мне Карлос, — надзиратели наблюдали за мной издалека, в том числе почти всему военному персоналу было запрещено со мной разговаривать. Моя камера могла быть открыта в сопровождении минимум трех тюремщиков. Общаться со мной мог только заместитель директора господин Вуатюрон, который приходил ко мне трижды за день, и говорили мы только в моей камере. Вуатюрон был настоящим профессионалом, он делал все возможное, чтобы отменить такие абсурдные меры наказания, как контроль службой безопасности моей двери под оптическим прицелом, днем и ночью каждые 20 минут. Осталось «всего лишь» 16 проверок при включенном свете между 19:00 вечера и 7:00 утра. Кстати, Вуатюрон получал всегда указания только по телефону и никогда в письменном виде, чтобы не оставалось никаких документальных следов.

— Я читал, что в La Sante можно заказать вкусную еду.

— Ты шутишь? По утрам мне приносили сухой и очень черствый батон, который было невозможно есть. Но потом они стали присылать ко мне самого старого заключенного с тележкой кофе. Он забирал у меня черствый хлеб и выдавал взамен потрясающий теплый батон, только вынутый из печи. С этого дня я сам начал брать хлеб с тележки, а они мне не запрещали.

Через некоторое время после заселения в La Sante Карлос смог получить телевизор, чтобы смотреть программы новостей; кроме того, ему было позволено раз в неделю брать книгу из скудного библиотечного фонда. На этом «привилегии» заканчивались: ему было запрещено видеться с кем-либо, кроме адвокатов, играть в спортивные игры, контактировать с другими заключенными или ходить на курсы французского языка, что было разрешено даже самым отвратительным маньякам и насильникам.

Каждый раз, когда Карлос покидал свою бетонную конуру, охранники расчищали все коридоры, чтобы предотвратить контакт с другими сидельцами. В своей книге «Революционным ислам» он так описывает свое пребывание в одиночной камере:

«Позиция французской администрации явно свидетельствует об отношении ко мне не как к “террористу”, но как к политическому заключенному, от которого при возможности неплохо было бы избавиться. Думаю, я сегодня единственный заключенный французских тюрем, которому запрещены свидания. Мелочность судебных властей и тюремной администрации доходит до того, что мне запрещено изучать французский язык — единственным моим учебником остается словарь.

Чего же они боятся? Что я смогу изъясняться на их языке, и хорошо изъясняться? Что поставлю в неловкое положение судей, делая по-французски неприятные для них замечания, указывая на пробелы в материалах дела, обличая недостатки в работе следователей? Чего они так сильно опасаются? Что я сделаю заявления, компрометирующие сильных мира сего, или выставлю на всеобщее обозрение непоследовательность судебной системы? Что мои аргументы камня на камне не оставят от устоявшейся системы идеологических взглядов добропорядочных мелких буржуа — этих винтиков государственной машины, которые, облачившись в судейские мантии, позволяют себе попирать ими же написанные законы? А может, они страшатся, что столь явные, вопиющие противоречия напомнят об их собственной некомпетентности и никчемности? Эти законники нарушают судебную процедуру, ущемляют мои права, боясь, что я использую язык как оружие, чтобы защищать права политического заключенного и обличать их систему, да еще подам другим дурной исламо-революционный пример.

Сегодня я — политический заложник, выданный 15 августа 1994 года светским властям на летном поле аэропорта Вилакубле. Никто не убедит меня в том, что люди, организовавшие мое “изъятие” из Судана, превосходно знающие, в какой грязи барахтаются политики и сколько преступлений было совершено во имя “свободы” и так называемых демократических ценностей, не поступят со мной так, как поступает медиакратия, закармливающая общественное мнение описанием искупительных жертв и охотно на этом наживающаяся! Горе несчастному, осмелившемуся пойти против государственных интересов, — таков закон, правящий западным обществом, но я этот закон отвергаю.

Французские тюрьмы далеко не курорт. Больше всего мне здесь не хватает теплоты человеческого общения, возможности перекинуться с кем-нибудь хоть словом. Я читаю ежедневные газеты, книги, посвященные нашей борьбе, пишу за шатким пластиковым столиком — им заменили старый деревянный стол, служивший мне первые шесть лет заключения. В Париже я слушал “Radio Orient”, смотрел новости, переключаясь с программы на программу (за телевизор администрация тюрьмы берет с меня ежемесячную плату в размере десятой части его стоимости)».

Однажды Карлоса даже попытались убить. Произошло это следующим образом. Летом, в день, когда все адвокаты Карлоса уехали из Франции в отпуск и уехал даже главный врач больницы Святой Анны, к нему в дверь постучал израильский врач. Рыжеволосый, он носил маленькие очки с толстыми стеклами и был открытым гомосексуалистом. Он хотел попрощаться напоследок и сообщить, что Карлоса ожидают в психиатрическом отделении. Карлос ответил, что у него нет приемов у психиатра, и продолжил читать газету. Позади доктора стояло 10 надсмотрщиков. Самый крайний, огромный негр, подал знак бровью, чтобы он живее собирался. На выходе Карлос заметил у одного белого надзирателя в руке шприц, который тот собирался в него вонзить.

— Поднявшись на второй этаж, сопровождающий психиатр с кем-то посовещался. Я же ожидал не внутри, а возле его кабинета, что было абсолютно неправильным со стороны сотрудника DPS в тюрьме. Я проскользнул в кабинет мимо десяти тюремщиков. Удивленный психиатр спросил, что я здесь забыл, и заявил, что у нас нет с ним встреч и что на сегодня он уже закончил работу (у него был какой-то больной вид сегодня). Через полчаса он мне сказал, что со мной все в порядке и что он не понимает, каким образом я к нему попал. Позднее мне рассказали, что они хотели воткнуть в меня шприц из-за моего «бунта» и перевести в камеру на третий этаж. После отпусков нашли бы мое разлагающееся тело, а в нем — нарколептическое вещество естественного происхождения. И это им сошло бы с рук!

Вскоре после похищения Карлоса из Хартума в Париж прилетела его жена Лана и безуспешно пыталась добиться встречи со своим мужем. Она обращалась в правоохранительные органы и судебные инстанции, но все было безрезультатно. После этого Лана Харрар навсегда исчезла из жизни Карлоса, а следы ее потерялись где-то на Ближнем Востоке. В разговоре с Карлосом я никогда не поднимал вопрос о том, что стало с Ланой и как сложилась ее судьба. Достаточно того, что я знаю, что мой друг счастлив с другой женщиной, которая стала ему женой уже в то время, когда он отбывал заключение. Лишь однажды я спросил у нее: не было ли вестей от Ланы, на что она ответила:

— Я никогда не получала новостей от Ланы Харрар, его жены-палестинки, которая находилась в Хартуме в момент его похищения. И от него больше никогда. Без сомнения, она находилась в опасности.

Карлос всегда сожалел о погибших и раненых на войне, которую вел он и его товарищи против мирового правительства. Но в то же время он прекрасно отдавал себе отчет в том, что без жертв войны не бывает. Однажды он признался, что его врагов погибло порядка полутора тысяч за четверть века борьбы. Чем больше на него обрушивались либеральные СМИ, тем больше рос МИФ КАРЛОСА: ему причисляли все возможные операции, совершенные за последние 20 лет. Самым смелым предположением стало то, что Карлос планировал использовать атомную бомбу, которую получил от Саддама Хусейна. Я спросил у него: так ли это? Все-таки самые бредовые теории должны получать или свое подтверждение, или опровержение.

— Статья Овидия Демариса (американский писатель, публиковавший статьи об атомной бомбе Карлоса) грубо неточна, и тема предмета автором плохо исследована. До 14 августа 1994 года у нас не было ядерного устройства, и я сомневаюсь, что мои товарищи приобрели его с тех пор. Военная агрессия против Ирака и Югославии доказала: чтобы дать отпор противнику, потребуется ядерный ответ. Весь этот дисбаланс нового мира с его обостренной жестокостью увеличил как доступность, так и вероятность применения оружия массового уничтожения со стороны проигравшего. Это факт. Но в мое время такой возможности не было.

Его забавляют такие статьи: пугливый западный обыватель всегда старается наделить сверхкачествами (в данном случае атомной бомбой) возмутителей спокойствия, чтобы оправдать собственную заурядность. У одних это библейский дьявол, другие говорят о секретных заговорах транскорпораций, у третьих все не обходится без инопланетного вмешательства. Карлосу достаточно было собственной биографии, чтобы ошарашить любого законопослушного гражданина. При этом он любит повторять, что «Фидель убил гораздо больше людей, чем я». И в этом есть смысл.

Когда Карлоса похитили и доставили во Францию, он всеми силами пытался продемонстрировать, что не чувствует себя политическим лузером, — он не проиграл, он военнопленный, похищенный силами разведок четырех стран, две из которых — ЦРУ и «Моссад» — возглавляют топы тайных служб. Через несколько недель своего заточения Карлос передал на волю свою страстную статью, в которой обрушился на лицемерное поведение западного истеблишмента:

«Они организовали мое похищение в духе Коза Ностры, когда надевают на голову мешок и везут в неизвестном направлении. Но вместо того чтобы меня прикончить физически, они пытаются оклеветать меня, придумывая несуществующие факты моей биографии».

Все ждали, что сейчас Карлос начнет выдавать одного за другим высоких должностных лиц, но этого не произошло. Он говорил, что является отцом-основателем международной революционной организации, поэтому не стоит ждать показаний на его союзников и товарищей, даже бывших:

— Мы убиваем предателей. Не стоит ждать, что предателем стану я, — рассказывал он мне многие десятилетия спустя.

Сегодня не секрет, что за похищением Карлоса и судилищем над ним стояли Израиль и США, а Франция выполняла лишь роль субподрядчика, призванного легализовать этот процесс. На этот факт он указывал неоднократно. На этом основании Жак Вержес требовал немедленного освобождения своего клиента и даже намеревался подать иск в Европейский суд по правам человека, но почему-то не стал. В то же время в прессе начали появляться свидетельства разной степени подлинности о старых связях таинственного адвоката и клиента. Оказывалось, что Вержес неоднократно посещал Карлоса в Сирии и в Восточной Европе. Жак Вержес начинал заметно нервничать, а Карлос в свойственной ему манере успокаивал его: мол, ничего страшного — скоро я выйду, а вы сядете, но мы продолжим общаться. Но в 1995 году Карлос резко порвал с Вержесом.

В своих многочисленных интервью Жак Вержес избегал говорить о Карлосе: он мог часами рассказывать о красных кхмерах и их ужасном вожде Пол Поте, рассуждать на тему этики и вспоминать о Магдалене Копп — его любимой клиентке. Но только не о Карлосе — он оставался мрачной тенью предательства в потемках души Вержеса. В моем распоряжении оказалось письмо, написанное ему Карлосом 24 марта 2005 года:

«Жак, мы встречались с тобой последний раз еще до La Sante в июле-августе 1991 года в Дамаске, я отдал тебе в моем офисе копии документов:

свидетельство о рождении моей младшей дочери («Эльбы») Розы Рамирес Копп, выданное посольством Венесуэлы в Бейруте, свидетельство о заключении брака с Магдаленой Сесилией Копп в Триполи (Ливия) со свидетельствами (на двух языках) по нормам министерства юстиции Ливии и министерства иностранных дел и посольства Венесуэлы.

Это давало тебе право немедленно вмешаться в дела, связанные с поездкой моей дочери (которая хорошо тебя знает) в Каракас, сопровождаемой в случае необходимости матерью.

Как у нас заведено, я дал тебе 10 000 американских долларов. За девять лет ты получал внушительные суммы, которые я тебе регулярно высылал с проверенными товарищами, например с шахидом Миром Муртазой Бхутто.

В твоей эгоистичной статейке, опубликованной 2 апреля, ты говоришь: “Сегодня день рождения Магдалены Копп, которая была подругой Рамиреса Санчеса по прозвищу Карлос и которую я защищал в 1981 году (а на самом деле в 1982-м)”.

Магдалена никогда не была “подругой” (Карлоса). Она была моим товарищем и моей женой, и она стала моей женой законно тогда, когда условия этому благоволили. Несмотря на то что я расстался с Магдаленой Копп 1 августа 2001 года, она все еще записана как моя жена в документах государства Венесуэла.

Ты предал меня. Ты скрыл от меня похищение моей палестинской жены Ланы Харрар. Ты воспользовался предоставленным иммунитетом, который тебе выдала “антитеррористическая организация”.

И не смей говорить что-то плохое о моих организациях!

Жду, когда копия этого письма дойдет до старшей коллегии адвокатов Парижа.

Генерал де Голль сказал: “Старость — это кораблекрушение”.

А твое моральное крушение выглядит жалко!»

В конце жизни Вержес выглядел ужасно, точно источенный какими-то переживаниями. Он умер 15 августа 2013 года в Париже (ему было не то 87, не то 88 лет, потому что год его рождения, вероятнее всего, все же 1924-й, а не 1925-й), оставив после себя больше полумиллиона евро долгов и 33 книги, написанные до и во время его легендарных процессов.

И еще один мистический знак, связывающий его с делом Карлоса: его отпевание проходило в церкви Святого Фомы Аквинского, в двух шагах от того самого бульвара Сен-Жермен, взрыв на котором упрямо приписывают Карлосу. Писатель Лимонов, всегда четко подмечающий детали, написал в своей записной книжке в тот день:

«Белые розы с лаконичной надписью на ленте “Мэтру”, красные розы с надписью “Дружески, Жорж Ибрахим Абдалла”, среди пришедших проводить Вержеса — алжирский министр культуры, африканцы, целое море народа. Первой жены нет, присутствуют сын и дочь, присутствует Мари Кристин де Солаж, присутствует бывший министр юстиции Франции Ролан Дюма, адвокаты пришли в своих тогах, венок из тюрьмы Ланнемезан от лидера революционной партии Ливана, прилетел с острова Реюньон брат-близнец Вержеса Поль, он лидер компартии острова. Сын Жака Вержеса Лиесс очень похож на него. Стоит крупный негр, генерал Бозизэ, бывший президент Центрально-Африканской Республики. Из церкви гроб выносят белые, смуглые и черные».

Пока отец-основатель международной организации находился в заключении в La Sante, спецслужбы начали охоту на его ближайших соратников, прежде всего Йоханнеса Вайнриха, который в 1995 году осел в Южном Йемене. Эта страна была тогда не лучшим убежищем — гражданская война, развязанная повстанцами, захлебнулась, что послужило поводом для ее объединения. Вайнрих пытался собрать разрозненные остатки организации, но без Карлоса получалось не очень.

Как и в случае с Карлосом, американо-израильские спецслужбы нашли субподрядчика, который должен был придать официальный статус аресту Вайнриха. На такую роль согласилась Германия, направив своих лучших людей для захвата. Как и Карлос, Вайнрих был захвачен третьей страной — Йеменом, который и выдал закованного в наручники революционера. На спецрейсе он был доставлен в тюрьму Моабит, снискавшую славу зловещего места в самом центре Берлина. Во время Второй мировой здесь содержались интернированные граждане СССР — дипломаты, командированные специалисты, советские военнопленные, обвиненные в агитации среди узников немецких концлагерей; поэт Муса Джалиль; болгарский коммунист Георгий Димитров, осужденный за поджог здания Рейхстага. В годы падения Восточного блока в Моабит попал бывший глава бывшей ГДР Хонеккер и глава Штази Эрих Мильке.

Впрочем, последний хорошо отделался: 1 августа 1995 года Мильке был досрочно отпущен на свободу и доживал свои годы в скромной крохотной двухкомнатной квартире в Берлине. Соседи запомнили его как тихого необщительного старичка, которого выгуливали в инвалидной коляске телохранители. А вот Йоханнесу Вайнриху так не повезло — после того как немецкие спецслужбы доставили пленника в Моабит, ему предъявили обвинения в десятках эпизодов террористических атак: попытке взорвать самолеты в аэропорту Орли, покушении на жизнь саудовского посла в Греции, взрыве по заказу Чаушеску радиостанции «Свободная Европа» в Мюнхене, взрыве Дома Франции в Восточном Берлине. За последний эпизод Йоханнес Вайнрих получил пожизненный срок.

В 2003 году над ним снова начался процесс уже по делу об организации пяти терактов в Западной Европе в 1970–1980-х годах, в результате которых было убито шесть человек. В частности, Вайнрих обвинялся в том, что в 1983 году совершил теракт в поезде и на вокзале в Марселе, организовал взрыв автомобиля в Париже и подверг ракетной атаке в аэропорту Парижа израильский пассажирский самолет. К удивлению заказчиков процесса, суд оказался в значительной степени беспристрастным и счел Вайнриха невиновным, мотивировав свое решение недостатком доказательств. По словам судьи Ральфа Эештедта, собранных доказательств не хватает для вынесения обвинительного приговора, а предположения и догадки не могут служить основанием для него.

Другой боец организации Карлоса — Криста-Марго Фрелих, которая, по версии обвинения, была причастна к взрыву редакции «Аль-Ватан Аль-Араби» (предположительно перегоняла машину со взрывчаткой), была выманена в Италию, где ее и арестовали. Ордер на арест был выписан все тем же судьей Брюгьером, которому было поручено покончить с Карлосом и его ближайшим окружением. Полгода фрау Фрелих провела во французской тюрьме, после чего ее все-таки оправдали.

Самым удачливым оказался сириец Исса, которого не удалось поймать ни одной спецслужбе мира. Он как сквозь землю провалился. И, возможно, в прямом смысле. Иначе как можно объяснить, что все эти годы он остается недосягаемым для могущественных разведок? А быть может, он до сих пор под надежной защитой сына Хафеза Асада — Башара — сражается против международной армии убийц и душегубов в Сирии. Кто знает, кто знает.

Магдалена Копп через год после ареста своего официального мужа Ильича Рамиреса Санчеса переехала из Венесуэлы в Германию, чтобы быть ближе к своей матери. Эльбита пошла в обычную школу, где вела жизнь простого подростка, далекого от идеалов отца. Когда Брюгьер предложил Магдалене дать показания на своего мужа — она согласилась. Именно Копп сказала, что мужчина, припарковавший начиненный взрывчаткой «опель» у редакции «Аль-Ватан», был не кто иной, как Вайнрих. Впрочем, это легко опровергалось охранником — единственным прямым свидетелем тех событий. Он сказал, что шофером был типичный араб, полная противоположность немецкому блондину Вайнриху.

Потом Магдалена оправдывалась и говорила, что не знает, зачем давала показания. А затем кто-то мудро предположил, что ей, переехавшей без копейки в кармане, было не на что воспитывать дочь и она решилась на предательство. Ведь это настоящая греческая трагедия, когда возлюбленная предает своего мужа, сражающегося с целым миром.

— Она женщина, — говорил мне Карлос, — она давала показания, потом отказывалась от них.

И, наверное, это действительно так: Магдалена не выдержала своего груза и надломилась. Уже в середине нулевых про нее сняли фильм «Черная комната» — там Магдалена делится переживаниями, вспоминает своего единственного мужа и пытается проанализировать свою жизнь. Получается не очень хорошо. В фильме показывают и Розу-Эльбиту — она посещает своего отца в тюрьме Пуасси. Я никогда не спрашивал Ильича про дочь. Некоторые страницы его биографии должны остаться закрытыми. В 2007 году Магдалена опубликовала свои мемуары под названием «Годы террора: моя жизнь с Карлосом» — крик души и попытку создать собственный мир воспоминаний. Она жила с дочерью в своем родном городе Ной-Ульм, Германия, до смерти 15 июня 2015 года.

Даже в тюрьме Карлос оставался верным себе: он был всегда одет в чистую и элегантную одежду, курил сигары, обменивался шутками с тюремным персоналом. В его жизни появилась новая женщина — Изабель Кутан-Пейре, ставшая не только его адвокатом, но и женой. Видя ее, он забывал про все на свете — однажды на полпути к тюремному фургону Карлос остановился и, развернувшись, пошел в сторону Изабель, улыбаясь и махая ей рукой. Опешившим конвоирам пришлось бежать за ним вслед, уговаривая вернуться к автомобилю. Изабель — красивая волевая женщина, чудесный человек, с кем я поддерживаю отношения продолжительное время.

— В 1982 году мы вместе с моим коллегой Жаком Вержесом должны были защищать перед французским трибуналом гражданина Швейцарии Бруно Бреге и немку Магдалену Копп, — рассказала мне Изабель. — Полиция и пресса их представили как «друзей Карлоса». Процессы, проходившие в исправительном суде в 1982 году и в апелляционном суде в 1983 году, были настолько бурными, что до сих пор в зале суда и вокруг Дворца правосудия всегда много полицейских. После своего освобождения Магдалена рассказывала Карлосу, что я была верным и смелым адвокатом. По этой причине чуть менее двух лет спустя, после его ареста в Хартуме 15 августа 1994 года, недовольный тем, как его защищали другие адвокаты до меня, он вспомнил обо мне и указал в качестве защиты, тем самым отстранив других французских адвокатов от дела. Я привыкла работать со сложными делами, которыми занимаюсь почти что с начала моей карьеры. Первый раз я его навестила 27 июня 1997 года. Сегодня, спустя 20 лет, можно насчитать несколько тысяч наших встреч в разных тюрьмах, куда его помещали.

Изабель вздыхает и затягивается сигаретой:

— Я рассказываю о человеке гордом и смелом, который не боится столкнуться лицом к лицу с жалкой средой; будь это хоть французские заключенные, мучившие его организованными провокациями, чтобы сломить его дух и превратить в сумасшедшего. Это действительно было их целью. Это твердил еще следователь Жан-Луи Брюгьер с августа 1994 года: «Вы должны стать сумасшедшим в тюрьме». На что Карлос отвечал: «Я здесь надолго не задержусь».

Тюремная администрация пыталась сломать Карлоса, а он продолжал себя вести как ни в чем не бывало. Чего стоит тот факт, что, в отличие от других зэка, он сдавал свою одежду в прачечную и каждое утро ровнял усы бритвенным станком. Карлос говорил:

— Тюрьма для меня — это еще и семейная традиция, которой я горжусь. Я принадлежу к четвертому поколению Рамиресов и Санчесов, которых арестовывали и сажали за то, что они защищали правое дело, руководствуясь политическими идеалами. Не будем забывать, что выбор оружия нам, революционным борцам, был навязан врагом, несоразмерностью противоборствующих сил. Сегодня это называют «асимметричными» конфликтами, объясняют неустойчивым, взрывоопасным международным положением, характерным для горячих лет холодной войны.

В заключении он штудировал право, изучал все тонкости юридических правил и со временем мог легко указать содержание того или иного параграфа при удобном случае. Полушутя-полувзаправду он говорил, что уважает закон и стремится к тому, чтобы он полностью соблюдался. Юридическая казуистика иногда приводила к перебранкам с тюремщиками, которые привыкли общаться с бесправными уголовниками и блатными. Однажды на него даже напали с дубинками из-за того, что он отказался сдавать свой ремень перед поездкой к британским следователям. Другим неприятным моментом была умышленная задержка корреспонденции тюремной администрацией. Столкнуться с этой проблемой пришлось и мне: моя новая книга, еще горячая после типографских машин, была отправлена назад, проделав путь из России во Францию и обратно в течение почти трех месяцев. В другой раз администрация сокрыла факт получения большого англо-русского словаря, высланного мной на имя начальника тюрьмы мадам Валери Хазет. На это безобразие я ответил статьей «Пошла ты к черту, Франция» в одном из российских федеральных изданий.

Помимо приятного общения с адвокатом Изабель у Карлоса было и менее приятное общение с судьей Брюгьером. Надо отдать должно выдержке Ильича — он надевал один из своих шикарных пиджаков и демонстрировал ироничное пренебрежение всем усилиям судьи вывести его из равновесия. Ильич внимательно слушал долгий, по-иезуитски витиеватый вопрос и так просто отвечал:

— А к кому вы обращаетесь, мсье? Согласно законам вашей собственной страны, меня здесь нет.

Эти игры приводили в ярость Брюгьера, который продолжал чеканить свои вопросы. Судья надеялся, что сбитый с толку заключенный, отрезанный от всего мира крепкими стенами La Sante, начнет сдавать своих союзников, но этого не происходило.

— Он забывал, — как-то сказал мне Карлос, — что я руководитель революционной организации. Что, он действительно думал, что я предам дело не только свое, но и многих людей по всему миру?

Несмотря на то что Брюгьер играл роль «доброго полицейского», французские власти не были настроены на на снисходительное отношение к пленнику. Тот факт, что он был похищен из Судана, скрывался, а судебные процессы первых лет проходили за закрытыми дверьми, что исключало предоставление официальных заявлений подсудимого прессе. Очевидно, что закрытые процессы преследовали ряд целей, в частности, снизить со временем угрозу последствий от заявлений, которые обязательно сделает Карлос, и отрепетировать судебный процесс, превратив суд над революционером в суд века. Реплики обвинения были срежиссированы, а недостаточность доказательств компенсировалась их театральной подачей.

Однажды Карлос рассказал, как ему удалось одурачить Брюгьера и Рондо. Историю я внимательно записал.

— За последние годы «допросов» следователь Жан-Луи Брюгьер попытался убедить меня в том, что в архивах Секуритате могут быть доказательства моего соучастия. Я ему ответил, что в Румынии я вел дело с ныне ушедшим президентом Николае Чаушеску и что в Секуритате не может быть дела на Карлоса. И добавил: «Зато есть дело Рондо, которое я держал в собственных руках». Рондо, задетый за живое, попал в мою ловушку и выступил со злобными заявлениями в ежедневной газете «Фигаро», где он вспомнил мой захват в Хартуме с официальным соучастием Судана. Тогда я выступил с заявлением с предъявлением гражданского иска против Рондо.

В итоге апелляционный суд в июне 1996 года удовлетворил иск Карлоса о его похищении. В постановлении суда было черным по белому написано, что арест был произведен вне всех правовых рамок, с нарушением международных норм и законов об экстрадиции. Это был настоящий удар по репутации министра Паскуа, генерала Рондо и судьи Брюгьера! Оказывается, похищен — ни больше ни меньше. После этого было начато беспрецедентное давление на причастных к этому решению судей, в результате чего уже Верховный суд отменил принятое постановление. Это уже был настоящий государственный терроризм, не имеющий ни малейшего отношения к праву.


Глава 17. Судебный спектакль

— Меня приговорят к пожизненному заключению только потому, что я Карлос.

Карлос, 1997 год

21 июля 1997 году Изабель Кутан-Пейре публикует обращение для прессы:

«Защита Ильича Рамиреса Санчеса, известного также как Карлос, от его имени, от имени права защиты и в интересах требований справедливости постановила, что заключенный во Франции вот уже почти три года:

— находится тайно и в полной изоляции;

— большая часть писем, адр