Андрей Иванович Колесников - Путин. Человек с Ручьем

Путин. Человек с Ручьем 5M, 274 с.   (скачать) - Андрей Иванович Колесников

Андрей Колесников
Путин. Человек с Ручьём


Допредисловие

В первую свою командировку с Путиным я вообще-то выехал без Путина. Я тогда не работал в кремлевском пуле. Мы написали тогда с Натальей Геворкян и Натальей Тимаковой книжку «От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным». И я тогда занимался таким эпическим жанром в журналистике, который главный редактор «Коммерсанта» Андрей Васильев называл «путевыми заметками». И, честно говоря, ни о чем таком даже не помышлял — работать в кремлевском пуле.

Мне казалось (самонадеянно, конечно), что после такого времени, проведенного с Владимиром Путиным чуть ли не наедине, да еще после ночных разговоров, стать просто одним из журналистов кремлевского пула — это как-то несерьезно, что ли. И я, честно говоря, после книжки с облегчением вернулся к тем занятиям, которые у меня были до этого. Я писал большие очерки, репортажи размером в полосу-полторы про русский характер. Были у меня заметки о том, например, почему наши люди — те же рыбаки — так бескомпромиссно, прямо в полынью зимой шагают за корюшкой в Финском заливе или едут на своих внедорожниках считай что в воду — подальше, на километр-два от берега, понимая, что даже если они прорвутся туда, в глубь Финского залива, то обратно днем, когда уже все подтает, они уже точно не вернутся никогда.

Корюшка и рыбаки очень похожи. Их привлекают риск и опасность. И у тех, и у других есть шанс. Рыбак ведь может и не оторваться от берега на льдине, а корюшка может и сорваться с крючка…

На бескрайнем льду Финского залива столкнулись две машины, «шестерка» и «девятка». Столкновение было практически лобовое. «Девятке» при этом досталось больше. А еще больше досталось водителю «девятки», которого до крови избил водитель «шестерки». Тот был уверен, что это «девятка» нарушила правила, не уступив дорогу. Водитель «девятки» с риском для жизни утверждал, что почему-то нигде не видел знака «Уступи дорогу», да и вообще склонен был вызывать гаишников. Его машина, как потом выяснилось, была застрахована, и ему позарез нужна была справка для страховой компании.

— Вот это я понимаю! — восхищенно сказал Виктор Иваныч. — Вот это съездили люди на рыбалку!

И вот я писал про русский характер. Почему наши люди такие. Почему они летом тонут. Почему они идут, приняв, купаться, прекрасно зная, что назад уже не вернутся, но все равно идут в воду и тонут в московских водохранилищах. И все это имело под собой конкретное такое объяснение, что это все — русский характер. Вот такой он у нас.

Кстати, Владимир Путин, не стань он президентом, все равно мог оказаться героем моих очерков как раз про этот самый русский характер. Он же, собственно говоря, в каком-то смысле образец русского характера. Тут надо понимать, правда, что такое русский характер. Надо понимать всю его абсурдность, авантюрность, непредсказуемость и при этом потребность человека, великого носителя русского характера, идти во что бы то ни стало и вопреки здравому смыслу чаще всего, идти и побеждать в конце концов в обстоятельствах, в которых победить немыслимо, а главное, чаще всего незачем. Это и есть апофеоз русского характера.

Вспомните, например, полет со стерхами. Это апофеоз русского характера. Ну зачем это было делать? Вот кто это может объяснить? Вот садишься в этот аппарат, принимаешь вид погонщика стерхов и ведешь их как пастух разбредающееся стадо. Для этого, конечно, нужно обладать русским характером.

Минут 15 Владимир Путин кружил в воздухе, управляя дельтапланом. Или нет для этого профессионалов? Почему обязательно самому надо было возглавить стаю стерхов? А очень нравится, сам он объяснил потом, «адреналинчик играет», не то что на истребителе, где ручку управления берешь, делаешь «бочку» (сознательно или скорей несознательно), да и все, дальше автоматика работает…

— Всем рекомендую попробовать, — закончил президент.

Рационального объяснения этому нет, конечно. Можно пытаться объяснить это с точки зрения пиара, но и это не будет объяснением. Никакой идеей пиара это не исчерпывается. Это русский характер — взять и взмыть в небо со стерхами с большим риском приземлиться, как Икар на самом-то деле. И такие поступки были свойственны Владимиру Путину, особенно в начале его президентского пути.

Но это не просто порыв. Это более или менее осознанное, но не до конца осознанное им самим действие. И даже скорее всего до конца не просчитанное, потому что такие действия до конца невозможно просчитать. Все равно остается высокая доля риска.

Что он думает в этот момент? Наверное, что-то вроде: я, во-первых, хочу, во-вторых, должен — но это же надо еще самому себе объяснить, почему ты должен, ведь с точки зрения здравого смысла это бессмысленно; ты это все равно себе до конца никогда не объяснишь. Но ты садишься в этот истребитель или даже в комбайн и, не умея им управлять, но в уверенности, что ты все равно сейчас научишься — ну чему там учиться особо, да? — трогаешься, чуть не наезжая при этом на своего же пресс-секретаря, который спасается просто чудом… Это — русский характер. Что же это еще?…

Была у меня еще заметка про наступление грибов в Воронежской области, которая помимо моей воли на моих глазах почему-то, по мнению многих, превратилась в классику жанра, каковой она, по-моему, не является. Я бы переписал там, например, полностью финал. Он был бы другим, лучше. Мне так сейчас кажется. Хотя, может, еще через полгода мне бы так уже совсем не казалось — и это нормально, наверное. И это, наверное, говорит о том, что моя журналистика не омертвела во мне самом.

И вот я писал спокойно эти заметки и считал, что я в этом жанре себя не исчерпал.

Сосед начальника ГО МЧС Воронежа на днях отравился грибами. К счастью, отравился он не сильно, потому что не успел съесть много, ему промыли желудок и выписали, он очень просился домой.

Зачем же он просился? — спросите вы. А просто он хотел доесть эти грибы, потому что не пропадать же им, в конце концов. А доев, он через несколько дней и умер в больнице.

В городе и области, считай, военное положение. Идет война с грибами. Грибы побеждают. Их запрещено собирать и продавать. Распоряжениями руководства города и области установлены наказания за хранение, употребление и распространение грибов.

Но вот гражданина Денисова наряд милиции задержал с поличным прямо в Центральном парке. И вроде ему деваться некуда: пакет с грибами в руках. У него проверяют документы. Оказывается, это не просто Денисов, а сотрудник станции защиты растений. Ему говорят:

— Как же так, нехорошо, гражданин, вы же лучше других должны понимать, какая обстановка в городе…

А он встает в позу обидевшегося человека:

— Да я всю жизнь эти грибы собираю и собирать буду! Потому что я не только грибник, а и человек, и у меня тоже есть права.

Тогда милиционеры на ходу меняют тактику и говорят:

— Вот мы вам их сейчас и зачитаем. Итак, гражданин, пройдемте в отделение, составимте протокольчик…

Денисов тут бледнеет, как поганка, потому что не хочет провести ночь в КПЗ даже из-за любви к грибам, и тоже тогда меняет тактику:

— Значит, так. Я эти грибы не собирал.

— Как это? — делано удивляются милиционеры.

— Я их… нашел!

Тут уж милиционеры по-настоящему удивляются. Они чувствуют подвох, но не могут его обнаружить.

— А разница-то какая? — честно спрашивают.

— Такая! — с торжеством говорит Денисов. — Нашел всю кучу прямо в пакете, поднял, чтобы посмотреть, нет ли в ней ложных опят и бледных поганок, а тут вы!

— Не хитрите, гражданин, — облегченно говорят ему милиционеры, поняв, наконец, смысл этой уловки. — Вас взяли с поличным.

И тогда Денисов в полном отчаянии решается на крайнюю меру:

— Нет, не взяли. Мне их подбросили, эти ваши грибы!

— Кто?

— Вы!

— Когда?

— Только что! Я сам видел…

И этот разговор продолжается еще долго и заканчивается штрафом в размере трех МРОТ прямо тут, в Центральном парке, хотя мог закончиться и гораздо, гораздо хуже, потому что милиционеры очень обиделись на его последнее предположение.

А еще я отвлекался и на сиюминутные события, которыми страна жила, ездил на репортажи в горячие точки. Но не так, конечно, часто, как в «Московских новостях», где это раньше было моей непосредственной работой. Но тем не менее по мере необходимости и такое тоже было. А потом раз — и поступило предложение от главного редактора Андрея Васильева закрыть брешь, которая образовалась в кремлевском пуле после ухода Вики Арутюновой, которую позвали на ВГТРК, где она до сих пор работает, по-моему, заместителем гендиректора по связям с общественностью, и я согласился. Он меня купил тем, что это хотя бы на две недели, ну, максимум на месяц, пока мы ищем замену Вике — все равно, значит, без тебя с этим никто особо не справится.

До этого была история с «Курском». Когда я, еще не будучи журналистом кремлевского пула, там оказался. Это была сложная история. Ни одного журналиста из этого так называемого кремлевского пула там ведь не было, в Видяеве. Потому что Владимир Путин хотел поговорить с матерями и с женами подводников (а все ведь понимали, что на самом деле со вдовами уже) один на один. Тележурналист Аркадий Мамонтов, именно тогда — и, видимо, насовсем — прославился своими ежечасными, без преувеличения, прямыми эфирами на канале «Россия 1» (тогда он, по-моему, РТР назывался). Он тоже туда не ехал же. Ему тоже сказали, что там ничье присутствие не желательно. Да и там-то, внутри, не было журналистов. И по той же самой причине. Все объясняли это слишком деликатной ситуацией. Хотя эту ситуацию нельзя было считать настолько деликатной, я полагаю, чтобы заблокировать все Видяево от журналистов. Потому что это было то, чем жило не только Видяево — этим жила тогда вся страна. Вся страна умирала вместе с этими моряками и нуждалась хоть в какой-то информации об этом. А ежечасные включения такие заполнить хоть чем-то — да, это был подвиг…

В результате то, как я попал туда, было такой совершенно репортерской историей, конечно. У нас в это время активно работал Российский фонд помощи, который был создан по мотивам существования газеты «Не дай Бог!», функционировавшей в 1996 году, накануне выборов президента России. И в чем-то, а большое количество людей настаивают, что во многом, я считаю, оказавшей влияние на эти выборы. В последнем номере мы напечатали, когда уже было ясно, что победили товарища Зюганова, и притом триумфально, письма людей, которые читали эту газету (а они не могли ее не читать, потому что она распространялась тиражом в 10 млн экземпляров, на прекрасной бумаге, к тому же еще и бесплатно; это было единственное издание, которое лежало во всех почтовых ящиках страны; формата — как тогда называли — «Правды»).

И там был адрес редакции. Люди брали в руки эту единственную доступную им газету, видели этот адрес — а они же еще помнили, что можно написать в газету, и получить ответ, и решить проблему. И мы получали просто мешки писем с просьбами о помощи. И тогда Володе Яковлеву, владельцу «Ъ», пришла в голову светлая идея сделать Российский фонд помощи, которым занялся Лева Амбиндер, работавший в газете «Не дай Бог!» не помню уже даже кем. Сейчас это грандиозная организация, у него там 300 человек работает. Называется она сейчас «Русфонд» — как я понимаю, так короче. Но выросла она оттуда, из Российского фонда помощи.

И, в общем, мы с сотрудником Российского фонда помощи обратились с просьбой взять нас на борт с родственниками, которые летели в Видяево из Москвы.

Просьба была законная, потому что мы реально хотели помочь: мы хотели составить полные списки, которых не было тогда; и благодаря нам, кстати, они появились — точные списки подводников — в общественном пространстве. Они до этого были такие сбивчивые, противоречивые. Даже там, на месте, в Видяеве. И мы занимались тем, что составляли их; и я тоже занимался этим, помимо того, зачем туда приехал.

А вообще, конечно, это было для меня впечатляющее зрелище. Во-первых, мы летели тем бортом только с родственниками. Потом вместе с родственниками сели в два или три автобуса, и — в чем, собственно, впечатляющее зрелище и состояло — эти автобусы выезжают за ворота аэропорта, и я вижу десятки, наверное, даже сотни журналистов, которые стоят по обе стороны автобусов у забора. Стоят, значит, коллеги наши… А я — ну чего говорить, спецкор газеты «КоммерсантЪ» — смотрю на них из-за затемненных окон этого автобуса и еду дальше прямиком в Видяево.

По-журналистски это было, наверное, то, что тогда было нужно. И жили мы вместе с ними на пароходе, и со многими тогда просто породнились, я считаю. И большая часть моей работы там была не журналистская, а именно в качестве сотрудника этого фонда. То есть я не занимал чье-то место. Мы много сделали.

На встрече с президентом Путиным в Доме офицеров гарнизона Видяево рядом со мной сидела немолодая женщина. Она задала несколько вопросов президенту, и он долго отвечал, так долго, что она, мне показалось, потеряла к нему интерес и спросила меня, верю ли я в то, что он действительно отдаст деньги, которые только что пообещал ей и остальным родственникам. «Я, — сказала она, — не верю, потому что такого еще не было». Она была в курсе ситуации в Южно-Сахалинске, когда после землетрясения правительство России пообещало предоставить всем пострадавшим квартиры и даже дома — и почти никому в итоге ничего не дало. Знала, что, когда взорвались дома в Москве, Лужков свои обещания выполнил, а правительство России опять обмануло людей.

Я мог сам привести и другие примеры, но не стал. Потому что дело-то не в этом. Выполнит или не выполнит свои обещания президент? Не знаю. Хорошо бы, конечно. Но я знаю, сколько других людей, кроме него, хотят помочь людям, попавшим в эту страшную беду, но не знают как.

Женщина, о которой я рассказал, потеряла на этой подлодке своего сына. Ему было 19 лет, и за две недели до смерти был день рождения у его отца. Он прислал отцу свидетельство подводника, которое только накануне получил. Он написал, что это единственное, что у него есть, единственный подарок, который он может сделать своему отцу, подводнику с тридцатилетним стажем.

Я сказал ей, что есть Российский фонд помощи, который может помочь, если напечатает в газете «КоммерсантЪ» ее адрес и номер счета в банке. Она, мне показалось, обиделась. Она сказала, что ей не нужны ничьи деньги. Она сказала, что ей нужен ее сын, расплакалась, а потом спросила Путина, когда достанут со дна моря ее мальчика. Путин ответил, что скоро, в течение нескольких недель. Вот с этим она теперь и живет.

Никто из них ни у кого не просит и не попросит помощи. Но если бы вы только знали, как она им нужна. Не стану рассказывать, что представляет собой поселок Видяево, где живет подавляющее большинство семей экипажа «Курска», — на это просто жалко места. Вы поверите, что все там дышит на ладан. Но расскажу про квартиры, в которых они живут по многу лет. Я был в них. Там, конечно, нет горячей воды. Но во многих квартирах нет даже унитазов — не поставили, когда строили, а потом у новоселов так за всю жизнь и не накопилось денег — или просто сломались. Заходить в эти квартиры неловко — боишься обидеть тем, что видишь, как им тут живется. Они нищенствуют и всю жизнь копят на то, чтобы выучить своих детей, которые не должны жить так, как они, и все в душе гордятся, когда их дети выбирают военные училища, то есть ту же нищенскую судьбу.

Да, они обижаются, когда слышат, что им хотят помочь. Но как же им нужна эта помощь!

И вот я узнал, что журналистов никаких не будет, что Путин прилетает. Я поговорил с Алексеем Алексеевичем Громовым, который тогда был пресс-секретарем и который, надо отдать ему должное, сказал: «Да, я знаю, что ты здесь. Но все-таки он бы хотел поговорить с ними один на один». Но прямой просьбы не приходить я не услышал. Честно говоря, не знаю, как бы я действовал в таких обстоятельствах, если бы подобная просьба прозвучала… не могу даже прогнозировать, пошел бы я или нет. Но, поскольку такой просьбы не было, я даже не думал, идти ли.

Дальше все зависело от самого президента. Я сидел во втором ряду. Он посмотрел на меня со сцены, на которую поднялся, — и я просто видел, как с обеих сторон от него люди (в том числе и сотрудники ФСО) ловили его взгляд: вот чуть-чуть бы он по-другому посмотрел, качнул бы головой, сделал бы едва уловимое движение, незаметное, может быть, даже мне, — и меня не было бы уже в этом зале. Но он, видимо, такого движения не сделал, и я остался. Более того, мы записали весь разговор на диктофон. Потом я передал эту запись Максиму Ковальскому в еженедельник «Власть»; они там ее расшифровали — было как-то не очень хорошо слышно, но они разобрались тем не менее с этим. И событием стал не только репортаж о встрече в Видяево, но и через некоторое время публикация в еженедельнике «КоммерсантЪ-Власть» этой стенограммы, которой, разумеется, ни у кого не было и быть не могло.

Получается, что с Видяева в каком-то смысле и началось такое журналистское общение с Владимиром Путиным в качестве президента. И за время этого общения он всегда реагировал на мои вопросы. Даже когда он уходил от ответа — бывало и такое, конечно, как хотя бы на пресс-конференции 2016 года, — все равно он отвечал. Произносил какие-то слова, максимально возможные в той ситуации. Так что у меня вопросов к нему нет.

На самом деле вопросов, как ни странно, еще много. Я, например, все время забываю поинтересоваться, пишет ли он стихи. Потому что таланты открываются последовательно и с интервалом в годы. Вдруг он садится за рояль и начинает играть. Кто бы мог подумать, как говорится. Потом раз — рисует кошку какую-нибудь. Просто на пустом месте. Никогда он о таком своем умении до сих пор не говорил. Никогда таких навыков не демонстрировал. А видно, что есть в нем какие-то способности к этому — к рисованию кошек. А потом начинает петь. Я думаю, что скорее всего выяснится, что и стихи-то он тоже пишет какие-нибудь. Я не исключаю, что в журнале «Русский пионер» мы их и опубликуем первыми. Вообще не исключаю.

Есть, конечно, к нему и еще кое-какие вопросы. Чуть более серьезные. Еще пока что остались. Но я думаю, что будет время их задать.


Предисловие

7 мая 2000 года в Андреевском зале Государственного Кремлевского дворца состоялась церемония инаугурации Владимира Путина. Это была не первая полноформатная встреча президента и журналиста, но первый полноформатный репортаж о такой встрече.


Инициативная группа из ближайшего окружения первого президента России за две недели до мероприятия убедила всех заинтересованных лиц, что церемония должна состояться не в Государственном Кремлевском дворце, больше известном съездами КПСС, а в Большом Кремлевском дворце, еще больше известном торжествами по случаю коронаций царствующих особ. Перенос церемонии из ГКД в БКД, безусловно, соответствовал здравому смыслу и масштабу предстоящего события.

Масштаб удалось сохранить не в последнюю очередь и благодаря тому, что председателю Центризбиркома Александру Вешнякову запретили отдавать удостоверение президента Владимиру Путину прямо в Андреевском зале. Тогда Вешняков исхитрился сделать это вообще на день раньше инаугурации, пока это еще хоть кого-то интересовало.

Была проведена работа и с патриархом Московским и всея Руси Алексием II. Он несколько последних дней перед инаугурацией не скрывал своего твердого намерения тоже принимать посильное участие в церемонии, мотивируя это свое намерение тем, что в прошлый раз, четыре года назад, он ведь уже участвовал, и ничего страшного не случилось. Патриарху в конце концов прямо сказали, что тогда надо приглашать муфтия и всех остальных. Таким образом, и эта проблема была разрешена.

Накануне инаугурации весь кремлевский полк получил трое суток увольнения. Бойцы, говорят, долго не верили; думали, их заставят маршировать на плацу до последней секунды, а уж в последнюю секунду тем более. Но их отпустили вплоть до утра 7 мая.

Все остальные тренировались без выходных. Последняя репетиция состоялась перед самой церемонией. В ней приняли участие все главные действующие лица, кроме Владимира Путина и Бориса Ельцина. Массовку, полторы тысячи приглашенных, исполнял полк специального назначения, подъехавший из ближайшего Подмосковья.

Собственно говоря, на этот раз его назначение состояло в одном: проверить, сколько же человек вмещают три зала Большого дворца. И даже еще у́же: сколько гостей смогут уместиться на полутора метрах по обе стороны ковровой дорожки, по которой пройдет Владимир Путин.

Эксперимент показал, что если не толкаться локтями и не наступать друг другу на пятки, то полторы тысячи человек с комфортом продемонстрируют свое уважение без пяти минут президенту России.

Впрочем, организаторам церемонии именно пятки приглашенных представлялись наиболее уязвимым местом, я бы сказал, ахиллесовой пятой церемонии. «Оттопчут, обязательно оттопчут, и другу другу, и, не дай бог, самому…» — предсказывали скептики. Это дисциплинированные бойцы полка специального назначения стояли, выдохнув раз и навсегда, вдоль этой самой дорожки, доведя тем самым вместимость Георгиевского, Александровского и Андреевского залов до абсолютных значений. А на гражданских надежды не было никакой. Но это был, пожалуй, первый и последний неизбежный риск. В остальном церемонию просчитали с необычайной тщательностью.

Генеральная репетиция прошла хорошо. Единственное замечание в тактичной форме сделали только председателю Конституционного суда Марату Баглаю, длинная речь которого привела в нехорошее замешательство организаторов. Баглаю посоветовали подумать, как сократить выступление в несколько раз, но чтобы оно не утратило первоначального смысла. Для убедительности ему показали секундомер, который в этой церемонии по важности мог сравниться разве что с Конституцией РФ.

На фоне Баглая хорошо смотрелся отсутствующий председатель Центризбиркома. Речь, которую прочитали за него, была ограничена несколькими рублеными фразами, из которых лишний раз следовала неизбежность прихода к власти нового президента Путина. Вешнякову передали «спасибо» и особо поблагодарили за отсутствие в его речи цифр использованного на выборах электората. Таким образом, генеральная репетиция, можно считать, удалась.

Когда все было кончено, близко к полуночи в малоосвещенных залах Большого Кремлевского дворца, никому заранее не сказавшись, появился сам Владимир Путин. В полной тишине он прошел тот путь по ковровой дорожке, который ему предстоял и следующим утром. Показанный результат удовлетворил Владимира Путина. Все было правильно.

По словам очевидцев, спал в эту ночь Владимир Путин, как обычно, хорошо.

Борис Ельцин утром 7 мая встал на час раньше, чем обычно, около пяти. Его дочь Татьяна Дьяченко рассказала, что он очень волновался и сам был немного удивлен этим. Домашние, которым тоже пришлось проснуться, не знали, чем ему угодить, и понимали, что тут уж ничего нельзя поделать и что это волнение закончится теперь только вместе с церемонией.

Борис Николаевич уединился в своем кабинете и несколько раз внимательно перечитал сценарий церемонии. Позавтракав, он долго вместе с дочерью выбирал галстук и костюм. Сначала речь шла о черном костюме, но через некоторое время остановились на темно-синем, черный показался слишком грустным. Первый президент России был готов к отъезду на 15 минут раньше срока и всех поторапливал.

Его волнение передалось и остальным. Пытавшихся сказать, что волноваться нечего, Ельцин тут же одергивал: «Как это нечего?» Впрочем, домашние понимали, что событие и правда не рядовое. Провожали его и Наину Иосифовну, как всегда в самые ответственные моменты, всем домом до самых ворот: дочери, внуки Глеб и Ваня…

Церемония инаугурации заняла всего 30 минут.

Самые страшные опасения организаторов оказались напрасными. Приглашенные на инаугурацию вели себя не хуже военных, тем более что среди самих приглашенных гражданских было не так уж и много. От генеральских звезд на погонах веяло как минимум Днем Победы. Некоторым недоразумением на их фоне выглядел новоизбранный депутат Госдумы из Екатеринбурга Николай Овчинников в мундире полковника.

Владимир Путин вошел в Георгиевский зал как положено, ни раньше, ни позже. Люди, хоть чуть-чуть знающие его, понимают, чего ему это стоило.

Он шел по Георгиевской дорожке очень прямо, немного отмахивая левой рукой и не глядя ни на кого из присутствующих. Многие сочли это за чудовищное волнение, однако ничуть не бывало: Владимир Путин действовал строго по сценарию, в котором его взгляду не отводилось никакой роли.

Он, видимо, и сам хорошо понимал, что стоит ему на кого-нибудь посмотреть, как наверняка придется здороваться, хотя бы кивком головы… и так полторы тысячи раз… Нет, он безукоризненно прошел сквозь строй, не задев никого своим взглядом. А как же им хотелось! Полторы тысячи человек — политики, военные, актеры, музыканты, журналисты — прильнули, аплодируя, к бархатным канатам, отделявшим их от него, и не дождались.

В стороне от всех у самой стены сидел только один приглашенный — бывший шеф Комитета государственной безопасности Владимир Крючков. Старенький человечек невысокого роста, он с трудом мог стоять и поднялся, пожалуй, только один раз, когда заиграл Гимн России. Видно было, что и это дается ему с большим трудом, но он достоял до окончания музыки. После этого он привставал еще несколько раз, чтобы посмотреть на большом телемониторе, что же все-таки происходит, но за спинами гостей ему ничего не было видно.

В Андреевском зале началась тем временем самая торжественная часть. Молодцом показал себя Марат Баглай, своим выступлением заслуживший политическую реабилитацию при жизни, так как речь его была на этот раз неумолимо коротка, но столь же прекрасна, как на генеральной репетиции.

Однако преподнес сюрприз Александр Вешняков, который, наоборот, по сравнению с генеральным прогоном решил внести дополнительную ясность в работу Центризбиркома и с такой холодной страстью и так долго перечислял заслуги своего ведомства в победе Владимира Путина, что поневоле закрадывалось сомнение, а не слишком ли они велики.

Первому президенту России Борису Ельцину пришлось начать свое выступление фактически с импровизации, так как два телесуфлера, которыми должны были пользоваться выступавшие, стояли так неудачно, что на них падали блики от яркого света софитов, из-за которых было совершенно невозможно разглядеть текст на экране.

Борис Николаевич, у которого накануне не было задачи заучивать свою речь наизусть, попал, безусловно, в трудное положение, но грамотно, как и подобает профессионалу, вышел из него. После двух минут импровизации он отступил на несколько десятков сантиметров и нашел такое положение, при котором текст на телесуфлере был хоть как-то виден.

Уж не знаю, успел ли он шепнуть об этой проблеме своему преемнику, но тот не растерялся и сделал все четко.

Впрочем, неприятная неожиданность Путина подстерегла на обратном пути — из Андреевского в Георгиевский зал. Неожиданность имела вид телохранителя, которому накануне сказали, что он должен неотлучно находиться рядом с президентом после того, как тот примет присягу.

В начале своей работы я видел разных сотрудников ФСО. На уровне руководства я, как правило, встречал понимание того, чем я занимаюсь. А вот на уровне более или менее рядовых сотрудников — совсем уж рядовых там не было — все иногда бывало непросто.

Вообще они по-другому вели себя по отношению к журналистам, чем сейчас. Сейчас ты смотришь и удивляешься. Безо всякого преувеличения. Почти у всех у них по два высших образования. Представить себе, чтобы, как раньше, кто-то из них назвал тебя (с плохо скрытым неуважением) «уважаемым», уже невозможно. Этого давно уже нет. Хотя и для этого была причина: «уважаемыми», как правило, называют охраняемых особ. Но они в это слово вкладывали, конечно, свой смысл…

Телохранитель решил не задавать начальству лишних вопросов, решив, что и сам в состоянии разобраться в деталях. И как только президент закончил процедуру приема власти и пошел по живому коридору на выход, он, не раздумывая, начал его охранять. Хорошо еще, что никто не стал ему препятствовать в этот момент в исполнении долга, а то и вовсе не известно, чем бы дело закончилось. И можно ли осуждать его за это?

Так они и прошли через все три зала, сопровождаемые аплодисментами оторопевшей элиты нации, от которой телохранитель и на этот раз надежно уберег своего президента.

В остальном все было красиво и даже эффектно.

Возможно, стоит добавить, что ни до, ни после церемонии Путин не выглядел особенно веселым или хотя бы радостным. Кажется, он начал понимать, что произошло.

Сразу после церемонии передачи под командование Путину кремлевского полка Борис Николаевич и Владимир Владимирович с женами тут же, в Кремле, уединились пить чай. Рассказывают, что Ельцин сказал Путину чрезвычайно красивые слова, смысл которых был такой, что он, Борис Николаевич, не ошибся в выборе преемника.

Вечером в банкетном зале Большого Кремлевского дворца Владимир Путин давал прием в честь своей инаугурации. Опять было очень много гостей.

Я не сразу разглядел в толпе первого и последнего президента Советского Союза Михаила Горбачева. Его тоже пригласили, и он тоже пришел и стоял в вестибюле бывшего Кремлевского Дворца съездов, с которым у него столько связано.

В огромном вестибюле было тесно от настоящего и будущего России, а он стоял один и ни с кем не заговаривал, и с ним почему-то тоже никто, я хотел подойти к нему, о чем-то спросить, да раздумал.

А чего говорить? И так все ясно.

Дальше так и пошло. Владимир Путин при этом не забывал напоминать, что стать президентом ему предложил Борис Николаевич Ельцин.

«Это было неожиданно. Я отказался в первом разговоре. Сказал, что это очень тяжелая судьба. Но потом согласился и увлекся, вошел, так сказать, во вкус…»

Так Владимир Путин обозначал причину, по которой он снова (и снова) становился кандидатом в президенты. Просто вошел во вкус.

Вторая (неуловимо, но неумолимо становившаяся традиционной) церемония инаугурации президента Российской Федерации Владимира Путина прошла как-то просто и буднично. Мне не нашлось места у бархатного канатика, отделяющего гостей от президента России. Поэтому я не увидел Владимира Путина. Зато увидел много другого, чего не увидели прильнувшие к телеэкранам россияне.

К инаугурации все было готово за несколько часов до ее начала. Любые подозрения в том, что такого не может быть, беспочвенны, и я готов доказать это.

На виду у всей Красной площади столицы без устали трудился «Первый канал». Между чудовищных размеров кранами от собора Василия Блаженного до Большого Кремлевского дворца были натянуты тросы, по которым несколько дней катались сложнейшие технические устройства на шариках и роликах. Высокопоставленные сотрудники Кремля (а других там просто нет), выглядывая из окон на необычный в этих местах трамвайный, как им казалось, шум, всякий раз, говорят, инстинктивно приседали из естественного опасения, что эти роботы по какой-нибудь производственной необходимости влетят к ним в окно. Но ничего страшного не случилось. Никто никому никуда не влетел. А просто были опробованы новейшие (для отечественного телевидения) технологии показа такого рода мероприятий.

Организаторы долго готовили парад на лошадях на Соборной площади. Достаточного количества лошадей в кремлевском полку не нашлось, и недостающих привезли из конного полка «Мосфильма». Мне рассказывали, что, когда с лошадьми начали работать, обнаружилась одна трагическая подробность: при первых звуках музыки лошади падали ниц. Хорошо хоть не замертво. Выяснилось, что накануне они участвовали в съемках некоего исторического фильма, и тогда специально обученным дрессировщикам стоило чудовищных усилий уложить их на землю под музыку какого-то марша. Потом все стало, слава богу, получаться, и эпизод с падающими лошадями был отснят на славу. Кто же тогда мог знать, что через короткое время России потребуются лошади, твердо стоящие на ногах? Увы, первое время на Соборной площади лошади под звуки российского гимна продолжали делать то, к чему только-только наконец-то привыкли. В результате до последнего момента уверенность в том, что они устоят на ногах при виде Владимира Путина, отсутствовала. Но смысла лишний раз суетиться уже не было. Накануне инаугурации лошадям задали корма и оставили их в покое.

Не сразу решилась и проблема президентского оркестра. Его тоже пришлось срочно доукомплектовывать. На «Мосфильме», впрочем, свободных единиц, не занятых в церемонии инаугурации, похоже, не осталось. И президентский оркестр пополнили лучшими представителями оркестра Министерства обороны. Когда на Соборной площади я подошел к одному из этих профессионалов и спросил, удалось ли ему сыграться с коллегами, он с непонятной беспечностью ответил:

— А чего там? Репертуар-то один и тот же: «Славься!»

Свое дело сделала и Центральная избирательная комиссия. Удостоверение президента ее сотрудники во главе с Александром Вешняковым вручили Владимиру Путину накануне в более или менее интимной обстановке в Ново-Огареве…

За полчаса до начала церемонии у канатиков, образующих коридор для прохода президента России, не осталось ни одного свободного места. Человек, вставший у этого бархатного канатика, знал, что делал. Во-первых, ему мог, проходя мимо, машинально кивнуть Владимир Путин. Во-вторых, это событие в жизни человека могла зафиксировать телекамера. В-третьих, это могли зафиксировать коллеги. В общем, был смысл держаться за это место.

И они держались. За их спинами на высоте пары метров были укреплены десятка два (в каждом зале) плазменных мониторов. По ним только и можно было наблюдать из Александровского и Георгиевского залов за церемонией инаугурации. За все то время, что она продолжалась, мимо нас по коридору, образованному нами же, пронесли флаг Российской Федерации, герб Российской Федерации и два раза, туда и обратно, прошел президент Российской Федерации. То есть можно с уверенностью сказать, что присутствующие в этих двух залах исполняли роль массовки в этой красочной церемонии. И многие еще дали бы многое, чтобы поучаствовать вчера в этой массовке.

Буквально пара десятков человек из нескольких сотен стояли, повернувшись лицом к мониторам, а не к канатикам. Среди них был кинорежиссер Александр Звягинцев. Я как-то случайно оказался рядом с ним и вдруг понял, как мне повезло. В этот момент начали трансляцию проезда кортежа президента России по Кремлевской набережной к Соборной площади. Количество камер, снимающих это событие, не поддавалось, на мой взгляд, даже приблизительному подсчету.

— Как вы думаете, вы могли бы снять лучше? — шепотом спросил я у него.

— Вряд ли, — с сомнением сказал он. — Понимаете, идее этого изображения подвластно все.

Я не понял, честно говоря, что он имел в виду. Именно поэтому Александр Звягинцев еще больше вырос в этот момент в моих глазах…

— Все американское кино на этом построено, — пожал он плечами.

— Так это мы американское кино смотрим сейчас? — понял я. — Точно! Вот это колесо автомобиля, замирающее прямо у самого объектива… Где-то я это уже видел. В «Крестном отце»?

Он опять пожал плечами.

— Ну а вы, — спросил я снова, — иначе бы все-таки, я чувствую, сняли эту церемонию?

— У каждого свои методы, — вздохнул он. — На самом деле здорово снято. У нас так эти вещи, по-моему, никогда еще не снимали.

Владимир Путин вышел из машины и поднялся по лестнице на второй этаж. Он шел, как мне показалось, точно так же, как и четыре года назад: активно махая одной рукой и прижав другую и почти не глядя на людей, аплодирующих ему. В этом смысле он никому не дал шанса отличиться.

Церемония, как все видели, была довольно короткой. Президент даже не стал надевать тяжелую цепь, символ власти. И правильно: без скипетра она вообще не смотрится.

Я особо не задумываюсь, сохраняю ли я объективность. Более того, да никто, я считаю, не может сохранить объективность. Никакой журналист, сколько бы он ни старался. Даже когда он приводит, как в газете «КоммерсантЪ» считается нужным, второе мнение… считается, что надо… или считалось… Сейчас, как мне кажется, во многом прежние стандарты утрачены. В то же время появились какие-то новые, с которыми тоже нужно считаться. Но я думаю, что, даже выбирая вторую точку зрения, журналист уже все равно для себя примерно понимает, как он оценивает произошедшие события, и вторую точку зрения он, даже может быть подсознательно, выбирает так, чтобы она не противоречила, так сказать, генеральной линии, которая у него в голове уже проложена.

Короче говоря, я не верю в объективную журналистику. Я считаю, что ее не существует, да ее и не должно существовать. Вообще интересна, мне кажется, авторская позиция, авторская точка зрения. Не надо лицемерить — она всегда существует. И не надо ее прятать, да еще от себя самого. Особенно в том типе журналистики, которым занимаюсь я. В репортажной, грубо говоря. В других типах, из которых преимущественно состоит газета «КоммерсантЪ», такая полная отчужденность все-таки более возможна, чем в том, которым занимаюсь я. А в том, чем занимаюсь я, это, может быть, даже и противопоказано.

Зато президент произнес более или менее длинную речь. Из нее можно было понять, что за четыре года наша страна прошла длинный путь. Но путь, который ей предстоит пройти, еще длиннее, зато в конце нас всех ждет счастье. Только свободные люди в свободной стране могут быть по-настоящему успешными, сказал президент. И ни слова о том, что, как он говорил на старте предвыборной кампании, страна эта должна быть конкурентоспособной. Что, уже не должна? Недолго в таком случае у нас была такая интересная национальная идея. А жаль тогда, по-человечески жаль (нас всех).

Когда Владимир Путин закончил свою речь, снова прошел живым коридором и уже принимал парад (приглашенные части оркестра и лошадей не подвели организаторов), гости, стоявшие в этом оцеплении за канатиками, еще минут десять не сходили со своих мест. Чего они ждали? Что президент еще вернется к ним? Или переживали случившееся?

— По-прежнему настаиваете, что красиво? — снова спросил я Александра Звягинцева, который по телевизору, не отрываясь, смотрел на парад коней.

— Да, все было снято очень красиво, — подтвердил он.

Про то, как было сыграно, он ничего не сказал.

* * *

Третья инаугурация президента России оказалась хороша тем, что была коротка. Ничто и никого не отвлекало от церемонии, даже улицы Москвы были девственно чисты. По всему маршруту проезда их тщательно зачистили от людей, очевидно, опасаясь несанкционированных проявлений человеческих чувств.

Гостей и участников церемонии собрали в Андреевском, Александровском и самом простом и демократичном Георгиевском залах. Министров определили, как обычно, в Андреевский, и они в отличие от остальных видели происходящее собственными глазами, а не на экранах, расставленных по всему периметру Александровского и Георгиевского залов.

И я, к примеру, удивился, что только одного министра сослали в Георгиевский зал, к простому народу — спортсменам, олигархам, чиновникам и журналистам. Это был Рашид Нургалиев, министр внутренних дел. Сигнал, а ведь это был сигнал, позволял делать несмелые предположения…

Все залы быстро заполнились; людей было, судя по всему, больше, чем на прошлых инаугурациях: победу Владимира Путина ковали многие и многие — «Общероссийский народный фронт», доверенные лица… Одним из последних в Георгиевский зал прошел бывший министр финансов Алексей Кудрин (но был перенаправлен в Андреевский). Интересно, что бизнесмены Михаил Фридман, Алексей Мордашов и Владимир Евтушенков, к примеру, были определены в Георгиевский зал, а вот Алишер Усманов и Михаил Прохоров оказались удостоены Андреевского.

Считается почему-то, что Владимир Путин не доверяет бизнесу и бизнесменам. А мне кажется, что это вообще не так. Мне кажется, что он окружил себя бизнесменами, которым, наоборот, доверяет. Вот Тимченко, например, разве не бизнесмен, не предприниматель? Он бизнесмен, представитель крупного капитала, я бы сказал, даже крупнейшего. И это только одна фамилия. И это человек, которому он доверяет. Он доверяет ему, хотите вы этого или нет.

Другое дело, что Путин, когда пришел на эту работу, первое, что стал делать — видимо, считал это своей важнейшей задачей, — он начал выстраивать отношения с олигархами. И к достоинствам его первого и второго сроков многие относят равноудаление олигархов. И даже то, что так вышло с Ходорковским, многие считают проявлением жесткого равноудаления (на самом деле, думаю, тут были и другие причины), после чего они все стали для него более или менее чужими. Но не все ведь. Тут, мне кажется, надо понимать, что он далеко не всех олигархов равноудалил, а точнее, сначала всех равноудалил, а потом некоторых опять приблизил.

Мне кажется, у меня есть простое рабочее объяснение тому, почему он это делает. Он считает, что с какими-то задачами, которые он поручает, с конкурсами, которые многим кажутся формальными, поскольку победы в них отдаются людям, считающимся его близкими друзьями, — он уверен, что больше никто с такими задачами не справится. Он ведь прошел этот путь уже… и люди не справлялись, и подводили и его, и тысячи других людей. А Аркадий Ротенберг может, например, построить Крымский мост. А больше никто не может построить. И попытки взяться за это дело есть и у других людей, но они и сами в конце концов понимают, что все это сложно слишком. Очень сложно, потому что санкции будут скорее всего сразу же, а у тебя, может быть, компания, которая торгуется, допустим, на Лондонской бирже, и для тебя это имеет решающее значение, и для людей, которые в этой компании работают, — может, даже тем более.

А для человека, который близко и давно его знает, в конце концов, может быть, решающее значение имеет соображение выполнить задачу. И именно потому, что его попросил об этом Владимир Путин. И даже, может быть, не в первую очередь как президент, а это тоже очень важно, потому что, кроме всего прочего, эти люди тоже умеют считать, в том числе и, как ни странно, такие дружеские услуги. Они понимают: да, в конце концов они тоже могут стать «невыездными» в результате того или иного бизнес-поступка. Но штука в том, что мы все равно знаем, что Владимир Владимирович Путин не забудет об этом. Он нас оценит. Он человек благодарный в этом смысле. И все равно мы получим еще такой контракт, что всем остальным небо с овчинку покажется.

Глава одного федерального ведомства с удовольствием вспоминал подробности инаугурации Дмитрия Медведева:

— Вышли мы потом на солнышко с двумя министрами, не скажу с какими, подошли к моей машине на Васильевском спуске, разложили на капоте рыбку, хлебушек, открыли что полагается, и так хорошо нам было…

Новым по сравнению с прошлой инаугурацией было то, что Владимир Путин вышел из Белого дома. Заработали телевизоры, фиксируя каждый его жест. Как только он начал спускаться по ступеням парадного выхода, в Георгиевском зале вдруг злобно залаяла собака. Многие вздрогнули и начали аккуратно оглядываться. Оказалось, что у актера и каскадера Александра Иншакова так работает вызов телефона. И долго он еще не мог унять своего пса.

Величественный проезд от Белого дома до Кремля был снят, как всегда, безукоризненно: Константин Эрнст никак не отличился в том смысле, что, как и раньше, это была работа на высоте.

— Голливуд, — шептали вокруг, — ну Голливуд же!..

— Да, — сказал кто-то за моей спиной, — теперь, после такого проезда, трудно себе представить, что новый президент может выходить не из Белого дома…

Мимо к выходу пронесли девушку. Она совсем немного не дождалась Владимира Путина: потеряла сознание где-то в начале Георгиевского зала. Придя в себя, она потом рассказывала, что мечтала увидеть живого Путина на инаугурации всю жизнь. Ради этого, подумал я, исполнившись сочувствия к ней, церемонию можно было бы и повторить.

Может, кстати, и повторят.

Ближе всех припал к одному из экранов Рашид Нургалиев. И напрасно: когда Владимир Путин вошел в Георгиевский зал, трансляция вдруг прекратилась. Гости разволновались. Впрочем, я потом выяснил, что проход вступающего в должность президента на экранах притушили специально, видно, чтоб гости не отвлекались на телевизоры, а повернулись к господину Путину лицом, хотя и так ничего не было видно за спинами тех профессионалов, которые заняли место в первом ряду партера, возле бархатных канатиков, часа за два до церемонии.

Но никак не было предусмотрено то, что трансляция не включилась, когда начал говорить Дмитрий Медведев. Слышны были только какие-то странные звуки, похожие на звук скрещивающихся клинков. Можно было предположить, что там, в Андреевском зале, идет какой-то бой.

Потом картинка все-таки появилась (выяснилось, что это была проблема связи только в Большом Кремлевском дворце), Дмитрий Медведев договаривал свои последние мысли по поводу происходящего. Потом Владимир Путин произнес свои. Их оказалось немного, и вот он уже пошел обратно, к выходу, а прохожие из-за канатиков хватали его за руки, словно пытаясь остановить или предупредить о чем-то важном, чего, может, не надо делать… Так, по крайней мере, казалось издали.

Я увидел байкера, лидера «Ночных волков» Хирурга, стоявшего у канатика, с ног до головы в коже и цепях. «Ребята не поймут, если пиджак надену…» — оправдывался он потом на улице (хотя даже медицинский халат на Хирурге выглядел бы в этих стенах, по-моему, уместней).

— Мы просим всех оставаться на местах! — раздалась команда откуда-то сверху.

Так недвусмысленно подобная фраза звучала здесь последний раз в году, наверное, 1937-м.

На улице долго не расходились, как будто ждали чего-то еще (некоторые и дождались: вечернего приема тут же, в Георгиевском зале). Ценные подарки гостям не дарили: памятные медали в этот раз в отличие от предыдущих вручили вместе с приглашениями, чтоб никого в суматохе разъезда не обделить.

— С праздником! — на секунду остановился возле меня главный санитарный врач России Геннадий Онищенко и пояснил, очевидно, уловив в моих глазах недоумение: — С Днем Победы!

Вечером состоялся прием по случаю инаугурации. Здесь снова оказались и спортсмены, и политики, и бизнесмены. Не было только журналистов (и правильно). 20 столов, каждый из которых был накрыт на 30 человек, стояли «свиньей», готовые к отражению любой внешней и тем более внутренней угрозы.

За одним из таких столов выделялась олимпийская чемпионка по прыжкам в высоту Елена Исинбаева. Она казалась такого роста, что могла взять 5,09 и без шеста. И вдруг в какой-то момент неожиданно стала обычного человеческого роста. Туфли с 15-сантиметровыми каблуками стояли под столом взамен шеста.

В ответ на ласковую, даже вкрадчивую просьбу диктора отключить мобильные телефоны и не пользоваться фото- и телеаппаратурой присутствующие начали лихорадочно звонить и фотографироваться, ведь им так кстати напомнили, что у них есть телефоны и фотоаппараты.

Столы были уставлены яствами. Съесть их было невозможно, но можно было хотя бы попытаться сфотографировать, чем гости тоже активно занимались. Здесь по отечественной традиции было все сразу: и бастурма, и рыбная нарезка, и завитушки разрезанных киви, и недоспелая чилийская черешня… Особенно выделялась раскладка из соленых огурцов: по четыре штуки на стол. Вилок тоже было четыре, но не на стол, а на каждую тарелку.

Сияли гербы на тарелках с золотой, а не кобальтовой, как раньше, сеткой.

Огорчало только одно: ни один из телевизоров, которых было развешано больше, чем столов, не работал, как и на самой инаугурации.

После единственного тоста, который произнес вновь избранный президент (за великую Россию, а за что же еще?), началась главная интрига вечера — попытки деликатного прорыва к главному столу, за которым сидели Владимир Путин и Дмитрий Медведев.

У нас был один эпизод, когда мы писали книжку, для меня очень многозначительный. Мы сидели, когда, собственно говоря, книжку «Разговор от первого лица» только закончили, — и ужинали. Он решил с нами поужинать. Такой ужин людей, которые вместе закончили большую, напряженную работу. И это должен был быть, видимо, ужин победителей. Мы понимали, что книжка хорошая будет, что все ее будут читать. И сделали мы ее в рекордный срок. И он понимал, что… против его ожиданий, видимо, даже… что все получилось не так муторно, мучительно, как он предполагал. И ему самому в какой-то момент — а потом еще в какой-то, и еще — было очень даже интересно.

Разговор у нас за столом был оживленный, не пристрастный, как наши разговоры под диктофон, каждый из которых, как я уже рассказывал, начинался с фразы «освободите Бабицкого». И в какой-то момент, мне кажется, Владимир Владимирович Путин, как-то расчувствовавшись и, главное, расслабившись, поднял бокал с вином. Мы тоже взялись за бокалы. И он как-то так неуверенно совершенно говорит, даже с такой вопросительной интонацией слегка, застенчиво: «Ну, — говорит, — за Россию?» Я аж замер из-за этой неуверенности. Он не был уверен, что с этими людьми — с нами — можно и нужно пить за Россию. Что мы способны это оценить искренне.

Ну, мы, конечно, не военачальники, которые еще и троекратным «ура» этот тост встретят, но вот настолько ли мы свои люди, которым можно предложить такой тост? А на самом деле для него это все существенно — то, что происходит с Россией. Он не может просто так взять и бросить это все. Бросить Россию. На человека, на преемника, — ну понятно же, что проголосуют за его преемника, — в котором он не уверен… А в ком можно быть уверенным?.. Ну, мы тогда, конечно, выпили. За Россию грех не выпить. Но, честно говоря, мне даже захотелось как-то приободрить его после этого: да мы нормальные люди, с нами можно пить за Россию. Может быть, мы необязательно встанем, но мы-то Россию тоже любим. Про себя-то я это точно могу сказать.

У тех, для кого попытка прорыва оказалась удачной, в жизни теперь будет меньше проблем: великому тренеру пообещали ледовый театр, великой музейщице — великий музей или как минимум приход на ее великий юбилей… Видимо, не остался без обещания и великий режиссер, но не тот, а другой, то есть Эмир Кустурица.

Владимир Путин уехал с приема только через два часа, но, конечно, не домой, а в спорткомплекс «Мегаспорт» на Ходынском поле, где играли сборные легенд советского и российского хоккея и звезд Любительской хоккейной лиги, которую не так давно придумал, собственно говоря, Владимир Путин. За нее он и выступил в четвертом периоде. За героев спорта играл Герой России Сергей Шойгу, а наблюдал с самой верхней ложи, курируя происходящее, бывший премьер-министр Италии Сильвио Берлускони.

— У нас старый новый президент! — произнес сомнительную фразу диктор, представляя господина Путина, уже выкатившегося на лед.

После нее он, кстати, неожиданно вернулся на скамейку запасных.

Уже через пару минут после начала периода президент, конечно, забил гол. Мог ли он не сделать этого? Лично я гнал эту мысль как безумную.

Владимир Путин на самом деле очень старался. Он достаточно уверенно держится на льду и упал, запутавшись в коньках, только один раз. Впрочем, он, олицетворение в этот момент самой России, встал с колен и бросился в атаку, которая была прервана свистком арбитра: основное время матча закончилось вничью.

Но по буллитам, один из которых опять забил Владимир Путин (хотя вратарь не дрогнул и не сдвинулся с места, когда президент шел на него), выиграла сборная любителей. А вот Герой России не забил, а трибуны так болели за него, крича то ли «Шой-гу!», то ли «Шай-бу!».

После матча я тоже вышел на лед, когда Владимир Путин раздавал автографы игрокам прямо на свитерах, и спросил, что его больше вымотало: инаугурация или игра.

— Конечно, инаугурация, — после некоторого раздумья ответил он.

А ведь мог бы уже и привыкнуть.


Про жизнь и про смерть

В аэропорту Мурманска самолет с семьями членов экипажа АПЛ «Курск» встречали несколько военных и гражданских. Они посадили людей в три автобуса и повезли в Видяево. Я, зная об ажиотаже вокруг этого рейса, удивился было, что возле трапа ни одной телекамеры, но стоило выехать за ворота аэропорта, как увидел их десятки. Самих журналистов, наверное, была не одна сотня. Их просто, как и обычно в те дни, никуда не пустили. На КПП у въезда в Видяево у нас два раза проверили документы. Впрочем, подробные списки пассажиров салонов были составлены еще раньше. Военные пытливо и даже, мне показалось, искренне интересовались, нет ли в автобусах журналистов.

Автобусы остановились на площади перед гарнизонным Домом офицеров. Это центр жизни поселка Видяево. Здесь все собираются и ждут. Ждали и нас. К тому времени в Видяево уже приехали около двухсот родственников экипажа. Приехавшие вышли из автобуса. Многие встретились впервые за много лет.

Попросили зарегистрироваться, потом тех, кому негде было остановиться в Видяеве у родственников, повезли на плавучий госпиталь «Свирь», на рейд подлодок. Была уже поздняя ночь. Курить разрешали только на корме, на вертолетной площадке. Там после ужина собрались человек пятнадцать. Рядом стояла подлодка «Тамбов» с нарисованным на рубке волчьим оскалом. В темноте лодка казалась красивой и даже нарядной. Ее плавные хищные очертания внушали непонятный, но отчетливый оптимизм. И, видимо, не мне одному, потому что на вертолетной площадке среди родственников экипажа царило некоторое даже оживление. Капитан «Свири» обсуждал с ними происшедшее на «Курске».

— Что случилось? — переспрашивал он. — Взрыв, наверное. Такой большой силы… никакая торпеда изнутри не смогла бы так разорвать корпус этой лодки. Поверьте бывшему подводнику, она с кем-то столкнулась, а уж потом взрыв.

— И даже, я слышал, там, рядом, нашли части какого-то другого объекта, — добавил подошедший капитан второго ранга.

— Какого объекта? — переспросил его кто-то из родственников с непонятной надеждой.

— Так ведь никто не знает.

— Они все погибли. Там нет ни одного живого! — громко сказала одна женщина. Она очень хотела, чтобы ей возразили.

— А может быть, и есть, — неохотно ответил капитан. — Может, норвеги поднимут. Все-таки водолазы.

— А может, и лодку поднимут? — спросила эта женщина.

— Нет, не поднимут, — уверенно ответил капитан. — Нет таких средств на флоте.

— А Клебанов сказал…

— Это он теоретически сказал. Правда, говорят, что заводы скоро получат заказы.

— Господи! — воскликнул кто-то в темноте. — Что же они нас так мучают! А трупы они будут поднимать, не знаете?

— Как вы смеете! — закричала девушка лет двадцати. — Какие трупы?! Не знаю, конечно, как ваш там, а мой брат жив!

— Зачем мы здесь? — спросил еще кто-то. — Привезли, жрачки дали, распихали по каютам… Зачем?

— Странный вопрос, — обиженно возразил капитан и ушел.

Но за себя прислал помощника, который скомандовал:

— Сейчас я поставлю перед вами задачу — выспаться.

— Какой же тут может быть сон? — удивленно переспросили его. — Мы уже несколько суток не спим.

— Так, — мне показалось, помощник даже обрадовался. — Если кому для сна нужны специальные препараты, пожалуйста!

— Боюсь, не помогут.

— У нас не помогут? У нас помогут!

Ушел и помощник. Его, правда, тут же сменил еще один капитан второго ранга. Каждый работал с родственниками по десять минут. По ним можно было сверять часы.

— А может, и жив кто-то в этих отсеках, с первого по четвертый? Почему их не обследуют?

— Нет-нет, — поспешно добавил кавторанг. — Сегодня уже и министр выступал, и командующий флотом Попов.

— Что? Что они сказали? — закричали ему.

— Не помню, — смутился он. — Я сам не слышал, не уполномочен, не знаю… Но что-то такое говорили.

— Да знаю я, — устало сказала девушка. — Попов опять наврал, что живых там нет.

Утро началось с того, что по «Маяку», единственному на судне источнику информации, передали песню «Как прекрасен этот мир, посмотри!». Я посмотрел. Было хмуро, холодно и тоскливо. Я подумал, каково сейчас просыпаться тем из них, кто все-таки заснул. Несколько человек опять курили на вертолетной площадке.

— У Сереги, моего шурина, два друга там были. Золотой, так Димку Колесникова из Нижнего зовут, и Рашид откуда-то. Всем по двадцать с небольшим было, женились чуть не перед учениями, а жен видели не больше двух недель.

— Повезло им, не все успели жениться, теперь вдовам пособие дадут.

На «Свири» все родственники делились на две, мне показалось, равные части: тех, кто считал, что экипаж «Курска» давно погиб, и уверенных, что их ребенок, муж, брат жив и ждет, когда его вытащат.

Утром на «Свири» распоряжался контр-адмирал Кузнецов, командир дивизии подводных лодок. Он говорил, что для всех желающих будет организована экскурсия на «Воронеж», напоминал, что пожилым людям не рекомендуется подниматься по крутым трапам лодки, и приказывал выделить группу медобеспечения для этой экскурсии.

Я спросил, что, по его мнению, случилось с лодкой. Адмирал сказал, что не спит пятые сутки, и добавил, что лодка, конечно, с кем-то столкнулась:

— Это 110 процентов. Но с кем? Не знаю. А зачем американцы заказывали док в Норвегии для своей лодки? А англичане приехали к нам не их ли железки со дна собрать? Но меня не это беспокоит, — добавил контр-адмирал. — Люди, которые приехали, что с ними делать?

— А что? — удивился я.

— Они что, теперь жить тут будут? Не вижу смысла. Свозим их в море, наберут водички — и домой. Но поедут ли?

Контр-адмирала в это утро мучили сомнения:

— А ведь подъезжают. Ну как им объяснить, что живых на лодке нет и что достать мы их не можем? У меня самого там друзья… — Он подумал и добавил: — Были. Извини, главком приезжает, мне надо ехать встречать.


Возле Дома офицеров утром этого дня, как всегда, было много людей. Уточнялись списки погибших, составлялись списки на материальную помощь, на возврат денег за проезд в Видяево. Родственники подписывались под письмом президенту России. В нем был пункт о немедленном подъеме лодки, об оставлении ее в списках дивизии, о дислокации в Видяеве, о переименовании дивизии отчего-то в «Русь», о передаче магазина «Мебель» под церковь и об отстранении от должности маршала Сергеева, главкома Куроедова, командующего Северным флотом Попова и начальника штаба ВМФ Моцака. Решались или не решались тысячи мелких вопросов. Но большинство людей пришли к Дому офицеров просто потому, что больше некуда.

На трех этажах распоряжался заместитель комдива по воспитательной работе Иван Иваныч Нидзиев. В кабинете орготдела шло производственное совещание.

— Отставить на время всю работу с семьями, понятно? — командовал он.

— Но мы же не можем…

— Можете. Работать только по направлениям, которые укажу.

И он указывал.

— Где бирка «Центр психологической разгрузки»? Ее нет! А вы знаете, что приезжает главком? И скотчем, скотчем приклеить ее по краям, я уже устал это повторять. А вы метите дорожки, метите, не останавливайтесь! Вымели? Еще раз метите!

Его растерянно слушались.

Тем временем подъехал главком Куроедов. С ним были губернатор Мурманской области Евдокимов и вице-премьер Клебанов. Тут же, на улице, их остановили люди.

— Мы всех достанем, — повторял Клебанов, пытаясь пробиться через толпу. — Нет, оттуда никто не ушел, водолазы работают, мы всех достанем.

Они наконец прорвались через толпу и быстро поднялись на третий этаж. Только кто-то уцепился за рукав губернатора:

— Товарищ губернатор, там такая ситуация… У шестерых подводников… Ну, в общем, они были не расписаны, а некоторые даже с бывшими женами не развелись, и как теперь вдовам-то быть, у них ведь есть дети…

Губернатор машинально кивал. Было видно, что он очень не хочет опаздывать на совещание. Возможно, просто не привык.

Возле кабинета за закрытыми дверями стояла депутат Госдумы Вера Лекарева. Она прибыла полчаса назад и уже попыталась взять ситуацию под контроль. Это был настоящий депутат Государственной думы в полном смысле этого слова. Она привела нескольких родственников экипажа в актовый зал, рассказала, что она в своей жизни много работала с разными семьями и делала это блестяще, как и все остальное.

— Неужели мы и с вашей бедой не справимся? — задавала она риторический вопрос. — Вот, говорят, приехали большие начальники, я к ним сама пойду и все решу. Ну, я пошла!

Но к начальникам ее не пустили, и она стояла злая, с двумя помощниками, и спрашивала у пожилого капитан-лейтенанта:

— Почему? Я же депутат. Вот вы пускаете священника, я вижу! Вот, пустили. Чем же я хуже?

— Чем депутат хуже священника? Сами подумайте.

Лекарева вернулась и заявила родственникам, которых к тому времени собралось уже человек восемьдесят:

— Не волнуйтесь! Найдем средства на оздоровление детей.

— Да их спасать надо! — закричали ей.

— Это я и хотела в целом сказать, — все-таки немного смутилась Лекарева.

— Их же специально топят!

— Ничего, напишем депутатский запрос, я взяла бланки.

Микрофон у нее забрал полковник Сидоров, главный редактор журнала «Ориентир». Так он представился. Сидоров сказал, что вчера вернулся с крейсера «Петр Великий».

— Вы так хотели слышать слова очевидца, — сказал он. — Так вот, слушайте. Место катастрофы там — чистое море. Кто хочет туда, не советую ехать. Мне сказали, что у вас есть желание пойти туда на «Свири», но ведь это тихоходный корабль, 12 километров в час… А метровые волны… Не стоит! — Он уверенно посмотрел в зал. — Вот вы говорите про командующего Северным флотом Попова, что и он в чем-то виноват… Так вот. Вчера на «Петр Великий» приезжал представитель английских ВМФ, они долго разговаривали, что делать, потом представитель улетел. Был разговор с норвегами: сказали, что ничего не могут сделать.

В зале заплакали.

— Но это еще не все! После этого разговора Попов всех отогнал, встал на корме, сорвал галстук, достал сигарету и долго плакал! Я Попова знаю давно, а теперь убедился, что он достойнейший человек!

— Нам его слезы не помогут, — сказала пожилая женщина.

— И еще я скажу. Там очень трудно работать. Наш матрос упал за борт с катера, но его вытащили. Один спуск норвежского водолаза стоит десять тысяч долларов, об этом тоже надо помнить.

— Да что он нас укачивает! — возмутился кто-то.

— Офицеры на «Петре» без сил! Они работали 12 суток и спят там, где их оставляют эти силы. Два наших офицера чудом остались живы в спускаемом аппарате. Ой, девочки, как это сложно! Я четыре дня назад был в Чечне…

— Не надо сравнивать! У нас уже не держава, а похоронное бюро!

— Я переживаю, сочувствую, мое выступление спонтанно. Но надо знать Попова…

Полковник Сидоров наконец снова отдал микрофон Лекаревой. Ей стали жаловаться, что в городке Видяево живут полуголодные люди, а в домах нет горячей воды, унитазов…

— И с соседями я переругалась! — в отчаянии добавила одна женщина.

— Ничего, помирим! — обрадовалась решаемому вопросу Лекарева. — Я считаю, давно надо поднимать проблему федерального закона о защите прав военнослужащих.

Тут в зал вошли Попов, Куроедов и Евдокимов. Их принялись внимательно слушать.


Попов сразу приступил к делу.

— Вчера, — сказал он, — мы вскрыли девятый отсек. Видимости там нет. Лопнула масляная цистерна. Видеокамера ничего не видит. Думаем, как опустить туда человека.

— А человек увидит? — с сомнением спросили его.

— Надеемся, что муть осядет, — твердо сказал Куроедов.

— А почему воду не откачиваете из отсека?

— Очень хороший вопрос, — еще больше оживился он. — Мы, как выяснилось, шесть дней качали, как говорится, из моря в море. Потом нашли трещину, из которой утекала вода.

— Как же вы смогли довести аварийно-спасательную службу до такого состояния? Это же идет с 83-го года! — поднялся с места отец одного из ребят. Он повторял это уже не первый день в разных местах, и его не очень, честно говоря, слушали. Всех смущал этот 83-й год: слишком уж давно.

— Вот вы говорите 83-й. А я признал состояние флота закритическим три года назад, когда принял его, — заявил Куроедов. — Но вернемся к лодке. Проект, над которым работают ученые, будет доложен мне уже в начале ноября.

— Как в начале ноября? — опять застонали в зале. — Начнутся шторма… Что же вы делаете? И как можно было объявлять в стране траур, когда наши мальчики живы?

— Давайте перейдем к другому вопросу. От вас, я слышал, было предложение выйти в точку катастрофы. Если вы подтверждаете, я дам корабль. Вот проведем завтра митинг памяти экипажа… — и вперед!

Зал просто взвыл.

— Да что вы их все хороните! — кричали одни. — Заживо!

— Достаньте сначала хотя бы один труп! — другие.

— Достать? Хороший вопрос, — опять одобрил Куроедов.

— Ломайте лодку пополам и тащите ребят!

— Не смейте! — плакала девушка за моей спиной. — Водяные пузыри… Живы они, живы…

— Кто принял решение, что люди мертвы?

— Вы командующему Северным флотом не верите? — неожиданно резко спросил Куроедов.

— Конечно, нет! Ответьте!

— Тогда я вам технически объясню. Когда открыли люк и ничего не увидели, опустили камеру, она тоже ничего не увидела. Вот осядет масло…

— Да масло не может осесть! Оно легче воды!

— Действительно. Значит, поднимется.

Было полное впечатление, что он просто издевается над людьми, которые сидели в этом зале. Но ведь этот человек, я уверен, оскорбился бы, если бы ему это сказали. Он пытался им объяснить, насколько все сложно в деле, в котором они ни черта не понимают, зато берутся о нем судить, и только забывал иногда, что масло легче воды.

— Вы верите, что ребята живы? — спросили его.

И знаете, что он сказал?

— Хороший вопрос! Я отвечу на него так же прямо, как вы спросили. Я до сих пор верю, что мой папа, который умер в 91-м году, жив.

Тогда ему задали еще вопрос. Тоже, наверно, хороший:

— Почему вы сразу не обратились за иностранной помощью?

— Я вижу, — ответил он, — что вы больше смотрите четвертый канал, чем второй.

— Когда вы сообщили наверх, что спассредств не хватает?

— Три года назад, — невозмутимо доложил он.

Я думал, кто-нибудь из отцов даст ему по физиономии. Но они, наоборот, как-то сникли и потеряли интерес к этому разговору. Им стало просто не до него.

И ему, впрочем, не до них. Он сунул микрофон вице-премьеру Клебанову. Тому задали единственный вопрос, который всех только и интересовал:

— Когда вы их вытащите оттуда?

— Может быть, через несколько месяцев. Может быть, через год. Не знаю точно.

Он сказал это почти беззаботно. Зал взревел. У людей, оказалось, еще остались силы. Невысокая женщина в мохеровой кофте и длинной, до пят, юбке подбежала к нему, схватила за грудки и стала трясти:

— Ты, сволочь, иди туда и спасай их!

Сразу несколько полковников бросились к ней оттаскивать. Это оказалось нелегко. Она вцепилась в Клебанова и кричала:

— Вы такие подонки… подонки…

Клебанов долго поправлял галстук. Лицо его стало каменным. Было такое впечатление, что он обиделся. Он перестал отвечать на вопросы и только вдруг выпалил:

— Получите вы своих сыновей!

Ему мгновенно простили тон.

— Когда? — хором спросил зал.

— Спасательная операция будет продолжаться.

После этого он исчез. Через пять минут ушел и Куроедов.

Я ожидал какой угодно реакции от родственников экипажа, но из них снова как будто выпустили пар. Только одна активистка (за эти дни их возникло немало) сказала, что собирает подписи за то, чтобы разрезать лодку, потому что живых там явно нет. Он говорила, что тоже мать и что для нее это было трудное решение, но ведь она его приняла. «Хоть похороним по-человечески», — говорила она, и голос ее звучал ультимативно. И, наверное, она была права, но, конечно, она не должна была это говорить. Какое-то предательство в этом было, что ли. Многие ведь думают так же, как она, но никто не решился собирать подписи за то, чтобы разрезать лодку, у тех, кого она добивала этим своим предложением. И, конечно, ей, как и Клебанову, и полковнику Сидорову, и Попову с Куроедовым, сразу несколько человек сказали, что мальчики живы и что водолазы еще найдут их и вытащат. Сказали не так, как тем, не с отчаянием и ненавистью — с укором.

В переговорном пункте на втором этаже Дома офицеров я застал семейную пару из Брянска. Они звонили домой, чтобы сказать, что возвращаются. После этой встречи они решили ехать домой. Они были первыми.

— Может, останетесь? — спросил я. — Завтра будет корабль, отвезут вас на это место, если, конечно, не обманут.

— А могут? — спросили они.

— Могут, — ответил я, вспомнив свой разговор с контр-адмиралом Кузнецовым.

— Нет, — спокойно сказали они, — мы уж лучше поедем.

Они ушли, а я обратил внимание, что рядом два полковника держат в руках какую-то бумагу и тихо, надо отдать им должное, совещаются, кому вручить для ознакомления проект указа президента «Об увековечении памяти экипажа АПЛ «Курск».


А еще через час два матроса на задах Дома офицеров закончили сколачивать из свежих досок невысокую трибуну для приезда Владимира Путина. Президент, сказали они, наверняка будет выступать в актовом зале, но надо подготовиться к любому повороту событий. Это было разумно.

Люди начали ждать президента часов с пяти вечера. Приехал он почти в девять, но никто даже не подумал возмущаться, потому что все это было не главное и потому что он все-таки приехал. И теперь они готовились сказать ему все.

— Ну и самоубийца! — легко удивилась пожилая женщина на крыльце Дома офицеров. — Приехал все-таки. Да мы же сейчас его на куски порвем!

Путин был в черной рубашке и черном костюме, попросил охрану не отталкивать людей, прошел в зал. Около полутысячи человек заполнили все места и единственный проход. Наступила, безусловно, кульминация драмы этих дней в гарнизонном городке Видяево. Адмиралы негромко распоряжались убрать из зала прессу, которой и так тут не было. Я не увидел даже съемочной группы РТР, которая прибыла за час до приезда президента. Все было сделано для того, чтобы никто из посторонних не мешал диалогу президента с его народом.

— У нас планировалась встреча в штабе флота в Североморске, — начал Путин.

— Непонятный разговор! — сразу перебили его.

— Я буду говорить громче, — ответил президент. — Слова соболезнования, извинения…

— Немедленно отмените траур! — опять возмущенно перебили его из другого конца зала.

Начало, как и ожидалось, не предвещало ничего хорошего.

— Траур? — переспросил Путин. — Я так же, как и вы, надеялся и надеюсь до последнего хотя бы на чудо. Но есть точно установленный факт: люди погибли.

— Замолчите! — крикнули ему.

— Я говорю о людях, которые погибли точно. Такие в лодке, безусловно, есть. По ним этот траур. Вот и все.

Ему хотели что-то возразить, но он не дал:

— Послушайте меня, послушайте, что я скажу. Да послушайте! Трагедии в море были всегда, в том числе и тогда, когда нам казалось, что мы живем в очень успешной стране. Трагедии были всегда. Но того, что все у нас находится именно в таком состоянии, я не ожидал.

Он сказал, что страна и армия теперь должны жить по средствам, иметь меньшую армию и меньше подводных лодок.

— Да бросьте вы, — сказали ему. — Вы хоть знаете, что экипаж «Курска» на этот рейс формировался из двух экипажей? У нас вообще нет флота.

— Надо сформировать его не из двух, а, может быть, из десяти и на этом закончить. Чтобы не было таких трагедий.

— А вы считаете, что экипаж виноват в этой трагедии? — неприязненно спросила его женщина из первого ряда.

Нет, сказал президент, он так, конечно, не считает. А кто виноват? Опытные политики предлагают ему немедленно расправиться с военным руководством, отдать под суд. Но, может быть, подумал он, надо сначала разобраться?

Путин говорил спокойно, иногда даже тихо, извиняющимся тоном, потом вдруг начинал атаковать зал. Впрочем, перемена тактики мало помогала ему.

— Почему в седьмом и восьмом отсеках прекращены работы?

— Каждые три-четыре часа я задаю этот вопрос. Я спрашиваю военных: «Вы можете доказать, что там все кончено?» Доказать! Мне отвечают: «Все наши и иностранные специалисты говорят, что это так». Я разговаривал со своим старшим товарищем, академиком Спасским, ему за 70, он был главным конструктором подводных лодок, я знаю его много лет. «Игорь Дмитриевич, — спрашиваю я его, — все, конец?» — «Чтобы подтвердить это, — говорит он, — мы должны разрезать лодку». — «А если там есть какие-нибудь воздушные пузыри?» — спрашиваю я…

Его опять перебивают, хотя я вижу, как кто-то в зале вздыхает с облегчением.

— Почему вы медлили с иностранной помощью? — вспыхивает румянцем молодая девушка. На лодке был ее брат. Путин долго подробно объясняет. Он говорит, что лодку начали конструировать в конце 70-х годов вместе со средствами спасения и что Северный флот ими располагал. Он вспоминает, что Сергеев позвонил ему 13-го в семь утра, а до этого времени Путин ничего не знал. Сергеев рассказал, что развернули спасательные работы, а Путин его сразу спросил, нужно ли что-нибудь еще от него лично, от страны, от других стран.

— Ответ, — сказал Путин, — был понятный. Они полагали, что у них есть все средства спасения.

Иностранные спасатели, по его словам, официально предложили свою помощь 15 августа. Ее сразу приняли. Только на шестой день они залезли в девятый отсек.

— А если бы мы попросили 13-го? Залезли бы в лодку 19-го. Вряд ли бы что-то изменилось.

— Да что же, у нас нет таких водолазов? — крикнул кто-то в отчаянии.

— Да нет в стране ни шиша! — рассердился президент страны.

Он добавил, что и у правительства Норвегии нет. Контракт на спасение экипажа «Курска» был заключен с коммерческой фирмой, которая специализируется на работах на морских буровых вышках. Теперь водолазы считают, что спасать некого, а значит, нужен новый контракт — на поднятие тел погибших моряков. Между тем у этой фирмы нет даже лицензии на такие работы. Путин дал задание МИДу договориться с норвежским правительством, чтобы фирма как можно скорее получила такой контракт, и вроде бы согласие получено. Кроме того, фирма поставила еще два условия: сменить водолазов и оборудование. Пока все это не произойдет, работы не продолжатся.

Этот ответ производил впечатление внятного. Люди внимательно и напряженно слушали его. Никто уже не перебивал Путина. Наконец-то за столько суток они услышали то, что было понятно, что не вызывало возражений.

— Сколько же мне ждать сына? — спросила тут одна женщина без злости. Действительно хотела узнать сколько.

— Я понимаю, — ответил Путин. — И уехать невозможно, и сидеть тут нет сил.

— Да и денег нет, — добавила она в сердцах.

Путин буквально ухватился за ее слова:

— Я расскажу про деньги.

— Не надо про деньги! — попросили сразу несколько человек из зала.

— Я понимаю. Да если бы я мог, я бы сам туда залез!

Следующий час Путин рассказывал про деньги. Он пожаловался, что у нас много запутанных законов, которые загоняют в угол любую проблему, и пообещал в этом случае обойти их все.

— Одна женщина, жена механика с «Курска», подошла ко мне и сказала, что десять лет зарабатывала сыну на ученье. И вот муж погиб. И спросила, а нельзя ли получить зарплату мужа за десять лет вперед, чтобы выучить сына. Я подумал, что это будет справедливо. Каждому из погибших будет выплачено среднее жалованье офицера за десять лет вперед.

Зал просто присмирел. Люди стали шевелить губами, пытаясь прикинуть, сколько же это будет. Потом долго спорили, сколько это — среднее жалованье. Путин сначала сказал, что три тысячи в месяц, а потом заглянул в свои бумажки и извинился: шесть. Зал принялся было спорить и убеждать президента, что его обманули и офицеры столько не получают, но, когда Путин объяснил им, что если принять его цифру, то семьи получат гораздо больше, возражать не стал.

Тон выступлений с мест категорически изменился. Встала женщина из Дагестана, объяснила, что ее сын был гражданским специалистом, а деньги пообещали только членам экипажа, и вспомнила Путину, как он признавался в любви к дагестанцам после чеченского вторжения.

— Конечно, — сказал Путин, — приравняем вашего сына к членам экипажа.

В актовом зале гарнизонного Дома офицеров маме Мамеда удалось сесть в первый ряд прямо напротив президента. Он время от времени, отвечая на другие вопросы, смотрел ей прямо в глаза, но она никак не могла спросить его о самом главном: жив ли ее сын. Потом Путин сказал: все специалисты считают, что живых нет, а он сам надеется только на чудо; и она поняла, что вопросов у нее больше нет.

Но Путин добавил, что решил заплатить каждому члену экипажа средний оклад офицера за десять лет службы. Получалось около 24 тысяч долларов, это она быстро подсчитала. И тогда у нее возник новый вопрос. И уж его-то она задала.

— Мой сын — дагестанец, — сказала она президенту. — А вы признавались, что раньше просто уважали дагестанцев, а после чеченского вторжения полюбили их.

Президент кивнул. Она же знала, что нельзя просто так попросить о чем-нибудь любого человека, тем более президента. Сначала надо его похвалить, и тогда он не откажет. И теперь она могла приступить к главному.

— Дело в том, что он — гражданский специалист, а вы сказали, что дадите деньги только членам экипажа…

Она даже не договорила. Путин перебил ее и сказал, что это не проблема и ее сына завтра же приравняют к членам экипажа.

— Это правда? — переспросила она.

— Конечно, — очень серьезно ответил Путин.

Она поняла, что новый президент — человек дела. И когда мы возвращались с Гаджиевыми ночью на «Свирь», она искренне прославляла Путина и говорила, что раньше ошибалась в нем.

В следующий раз я встретился с этой семейной парой на борту самолета рейса Мурманск — Москва. Пассажирами этого рейса были в основном отечественные и иностранные журналисты, которые провели всю неделю в Мурманске и возвращались в Москву несолоно хлебавши, злые, как черти, на всех, кто держал их на голодном пайке, не пустил дальше Мурманска и не дал даже поговорить с родственниками членов экипажа подлодки. Их просто трясло от злости, и казалось, что самолет летит в зоне турбулентности. Если бы они узнали, кто сидит в самом конце салона и тихонько переговаривается на аварском, они бы не поверили в свое журналистское счастье и разобрали бы мать и отца Мамеда на маленькие кусочки.

Я тихонько спросил Гаджиевых, почему они решили вернуться. Они ответили, что делать в Видяеве нечего: заявление на матпомощь Путину они написали, а надежду на то, что их сын жив, он у них отнял при той встрече.

Мать Мамеда добавила, что раз Путин пообещал на следующий же день приравнять ее сына к членам экипажа, то, наверное, уже сделал это. Они не знали тогда, что директор ФСБ Патрушев вместо этого взял дело их сына вместе с другим уроженцем Дагестана, погибшим на подлодке, в разработку — только потому, что на чеченском сайте «Кавказ» появилась информация, что это он взорвал подлодку «Курск».

Другая женщина попросила квартиру в Питере для себя и родителей. Ей дал, а им отказал и долго объяснял, что не может расселить на основании этой трагедии весь почему-то Североморск. Но сказал, что квартира в центральной части страны гарантирована каждой семье отдельно от тех денег. На вопрос, что такое центральная часть, он ответил, что это, по его мнению, Москва и Питер. Какой-то женщине стало плохо, и на этот раз я не был твердо уверен, из-за чего. Ее на руках над головами вынесли из прохода.

На следующий острый вопрос, уже не про деньги, Путин отвечал абсолютно уверенно:

— На вопросы за мои сто дней я готов ответить, а за те 15 лет я готов сесть с вами на скамейку и задавать их другим.

Наконец встала та самая женщины в мохеровой кофте, которая несколько часов назад с ненавистью бросилась на Клебанова. Я замер. Ее слова многое значили.

— Мы с Украины, — сказала она, — а те деньги, которые вы обещали, обложат такими налогами, что страшно.

— Дадим здесь наличными, — сдержанно улыбнулся Путин. — Через один из негосударственных фондов.

— А сейчас?

— Я с собой-то не привез.

И зал рассмеялся.

Потом было еще много вопросов, в том числе конструктивных. Предложили организовать в Видяеве ЗАТО.

— Ну зачем же? — спросил Путин. — Одни жулики у вас соберутся, ну в лучшем случае подмандят внешний вид пары зданий. Женщины меня простят за такое выражение?

Женщины простили. Президент уже полностью овладел залом. Этот зал принял даже его ответ на самый тяжелый вопрос: почему он так поздно приехал?

— Первое желание такое и было, — признался Путин. — Но потом подумал: один слух, что я приеду, что бы тут произвел? А сколько людей я бы привез? Да мы бы вам не дали работать. А как было бы просто. Я бы легко прикрыл себе одно место. Команды бы раздал, кто-то не выполнил — получите!

И наконец:

— Нам сегодня сказали страшную правду, что мальчиков достанут не раньше чем через год.

— Нет! Нет! Нет! Нет! В течение нескольких недель, я вам обещаю.

Встреча продолжалась два часа сорок минут. Он ушел с нее президентом этого народа, который только что готов был разорвать его. На следующий день все родственники уже писали заявления с просьбой о материальной ссуде в размере среднего оклада офицера за десять лет. Митинг памяти, вызвавший столько ярости, когда о нем сказал Куроедов, Путин по просьбе родственников отменил. По кораблю «Свирь» ходят вежливые офицеры и предлагают родственникам помочь купить билеты домой. Те соглашаются. Все теперь тихо в городке Видяево.

Пустынно.

Как будто кого-то не хватает.

Я и сейчас отвечаю за каждую строчку этого репортажа. О чем-то я тогда не мог написать даже, потому что тогда у меня рука не поднялась и язык не повернулся. Но я очень хорошо помню женщину, которая сидела рядом со мной, уже хорошо мне знакомую к тому времени: когда Путин сказал, что их уже нет в живых — а это было то, чего они на самом-то деле ждали все эти дни, и все боялись им это сказать в глаза… до этого они галстуками душили некоторых очень заметных чиновников из Москвы…

И эта женщина рядом со мной тут же заснула. Они же не спали несколько суток. И в каком-то смысле это, страшно сказать, было для них облегчением — такая определенность. Тогда я об этом даже писать не стал. Но, может быть, это то, о чем я лучше всего помню. Как, конечно, навсегда запомню эту командировку в Видяево, где я — в самый первый раз, — не будучи тогда корреспондентом кремлевского пула, на один вечер стал им.

* * *

Через два с половиной месяца после инаугурации Владимир Путин отправился в свою первую поездку по стране в качестве президента — первую в том смысле, что его в этом качестве впервые сопровождал я. И в этой поездке в Татарстан господин Путин ярко проявил почти все те качества, которые впоследствии я буду подмечать в нем не раз. И не два. Татарскому же народу президент подарил несколько сюрпризов и одну легенду.


Владимир Путин прибыл в Казань и тут же поехал в татарский кремль, чтобы принять участие в совещании по проблемам ликвидации последствий урагана, обрушившегося на республику.

Вообще-то ураган был не такой уж и сильный. И в Татарстане не очень понимали, зачем оно нужно, совещание, ведь татары могли бы и сами справиться, тем более что от урагана пострадали и другие регионы страны.

Но говорят, что на этом совещании очень настаивал министр МЧС Сергей Шойгу. Наверное, он хотел показать себя Путину в деле. И добился своего.

В совещании участвовали кроме Путина и Шаймиева президент Башкортостана Муртаза Рахимов, полномочный представитель президента РФ по Приволжскому федеральному округу Сергей Кириенко. Это президиум. В зале сидело в основном правительство Татарстана.

Президент Татарстана, как всегда, хорошо подумал, прежде чем сказать.

— Конечно, ураган нас задел, — наконец заметил он. — Но ведь зато и дожди в результате прошли, что редко бывает в 20-х числах июня!

Генерал-майор Власов из МЧС доложил обстановку и попросил показать документальный фильм про ураган. Ключевой в фильме была фраза: «Спасатели смогли пробиться туда, куда не мог пробиться никто». Внимательный зритель при этом мог заметить, что для этого им пришлось спилить дерево.

В следующем кадре это дерево несла на плече домой жительница республики. Если бы президент Татарстана раньше посмотрел этот фильм, у него была бы возможность сказать, что, хотя ураган повалил много деревьев и линий электропередачи, многие обеспечили себя дровами на всю зиму.

Генерал Власов добавил, что первый день урагана стал последним днем 50-летней женщины, а общий ущерб составил 244,7 млн рублей. Впрочем, сказал он, уже роздано 2000 листов шифера и 2050 кг гвоздей.

— А вот вы сказали — 244,7 млн рублей. Как вы считали этот ущерб? — спросил его Путин.

— Предварительно, товарищ президент! — нашелся генерал.

— Это ваша оценка или по данным из районов? — терпеливо спросил Путин.

— Из районов… — отчего-то сник генерал.

— И?

— 18,2 млн рублей потрачено по временной схеме… — пробормотал генерал совсем упавшим голосом.

Видимо, в это мгновение он уже поставил крест на своей карьере.

Не то чтобы Владимир Путин не любит, когда ему возражают подчиненные. Это они сами почему-то не любят ему возражать. Боятся — потому что имеют дело с президентом. Думают, может быть, о том, что вот, была история с Ходорковским, была история вот с этим, с этим и еще вот с этим. И приговор вот по делу Улюкаева вынесен: тоже не все понятно, чего вдруг… А если непонятно, то, конечно, страшновато.

Людям есть чего опасаться, есть что терять, когда с тобой разговаривает президент. Да и от греха… вообще лучше не спорить. Это вообще в характере русского человека — идея чинопочитания. Она заложена в нас, исконно русских, русских без преувеличения. У кого-то вся жизнь уходит на борьбу с этим великим качеством. И случается, что кто-то побеждает себя.

Вслед за генералом докладывал министр сельского хозяйства республики.

— Трудности для товаропроизводителей начались еще зимой. С выпадением снега в сельском хозяйстве начались непредвиденные события.

Сейчас, по его словам, ситуация до предела обострилась.

— Наблюдается массовое появление саранчовых вредителей. Потребуется обработка 125 тыс. га. Конечно, были выделены некоторые материальные средства, но их явно недостаточно.

Он с напором посмотрел на Путина.

— Но ведь саранча не относится к стихийным бедствиям? — осторожно спросил президент.

— На сегодня нет, — без удовольствия согласился министр.

После такого же выступления министра энергетики докладывать начал лидер «Единства».

— Республика Татарстан идет впереди федерального законодательства о чрезвычайных ситуациях, — по-моему, с одобрением начал он.

— Идет впереди? — перебил его Шаймиев. — Ну что ж, вот приведем в соответствие — и вернемся назад!

Шойгу хотел что-то сказать, но ему не дал Путин.

— Сергей Вадимович… ой, Владиленович! — обратился он к Кириенко. — Вот видите, какая ситуация! Некоторое надо приводить в соответствие с федеральным законодательством, а некоторое — наоборот! Творчески надо подходить к этому!

— Конечно! Комиссии создавать… — горячо поддержал его Шаймиев.

— Разрешите, я закончу? — вступил Шойгу.

В его голосе, мне показалось, прозвучала угроза.

— Кириенко мне в самолете так и сказал, — продолжил все же Путин, — оформит и будет выходить с предложениями.

Все молчали.

— Я вам искренне говорю! — разволновался Путин.

— Да я уже заканчиваю… — опять встрял Шойгу.

— Быстро отреагировали — минимум потеряли! — настаивал президент.

— Вот, собственно, и все, что я хотел сказать, — закончил наконец Шойгу.

Потом наступила ночь, и все пошли спать. Следующий день обещал необыкновенное. В Казани наступал Сабантуй, праздник всех татар. Ельцин на Сабантуе, как известно, разбил горшок.

Путин должен был встречать Сабантуй в Советском районе. Там есть березовая роща, так вот в ней все и происходило.

Чтобы попасть на майдан, на главный праздник, надо было метров семьсот пройти через всю эту рощу по неширокой асфальтированной дорожке.

Это был извилистый путь. Из кустов то и дело выглядывали картонные мишени медведей и зайцев в натуральную величину. Между березами висели татарские поговорки на русском языке: «Пока ленивый подпоясался, усердный уже кончил!» Тут же, у дорожки расположился партизанский отряд со скромной табличкой «Хозяйство Бородина». Самого Пал Палыча видно не было.

На майдане — большой поляне, готовой к веселью, — уже разминались батыры. Им предстояло бороться на кушаках, лупить друга друга мешками с травой, ползать по гладкому столбу, врытому в землю, и купаться в кислом молоке.

Вокруг майдана поставили скамейки человек на 150. Я присел на одну в ожидании президента. Было солнечно и почти жарко. Рядом переговаривалась немолодая пара. По виду женщина была русской, а мужчина заслуженным татарином с медалями и орденами.

— Касимовские татары сильно отличаются, чтоб ты знала, от вологодских татар, — объяснял он ей. — И особенно от ярославских.

— В лучшую сторону? — доверчиво переспрашивала она. — А от рязанских?

— От рязанских меньше, но тоже отличаются в лучшую сторону.

— Вы, наверное, касимовский татарин? — не выдержал я.

— Да, — с достоинством сказал он. — А вы русский?

Я не стал спорить.

— Балет у нас все равно лучше, чем у вас, — внезапно заявил он. — Билеты за месяц не купишь.

— Сцена только не очень, — бросилась сглаживать неловкость его жена. — Неровная, некоторые жалуются. У вас, наверное, ровнее?

— А в концертном зале у нас был? — опять повернулся ко мне ее муж. — Шикарный!

— Зато, — говорю, — наш Ельцин ваш горшок разбил, когда на Сабантуй приезжал.

Тут уж они не стали спорить.

— Да, разбил. Мало кто разбивает. Как разбил? Никто не знает. Может, подсказали ему. Может, платок просвечивал. А может, и сам разбил. Ведь он очень медленно палку на горшок опускал.

— Но ведь так еще труднее, — заметил я.

— Он ведь сильный у нас был. Теннисом занимался, — резонно ответили мне.

— А вообще, — зачем-то добавил татарин, — в татарском народе национализма нет.

— Как нет? — удивился я.

— Нет, так-то, конечно, есть, — легко согласился он, — но в основном в Набережных Челнах.

Тут по громкоговорителю кто-то тревожно сказал: «Готовность ноль!» Сотни людей замолчали. Через минуту на майдан вступил Путин.

Был он в бежевой маечке и брюках чуть светлее.

— А вам мы просто радоваться будем, Владимир Владимирович Путин! — бодро сказал по громкоговорителю тот же голос, что и объявил готовность ноль. — Наш народ ликует!

Тут бы и начаться празднику, но выступил Альберт Ковалеев, глава администрации Советского района. Он заявил, что в научно-исследовательских институтах республики неуклонно сокращается путь от изобретения до внедрения новейших разработок.

— Поэтому, — немного волнуясь, добавил он, — результаты скоро будут ощутены, и все наше общество встанет на путь исправления для блага родного Татарстана.

Короткое слово взял президент Шаймиев. Я его не узнал. Вчера на совещании по урагану этот человек виртуозно излагал свои непростые мысли хорошим русским языком, а тут, перед своим народом, он вдруг словно нарочно забыл его.

— Ваш приезд в наш народ, — сказал он, как будто еще и пародируя предыдущего оратора, — она отзовется добрые пожелания вашей деятельности, направленная на улучшение условий населения.

Вот так он сказал, и тут было о чем задуматься.

Потом несколько слов сказал Путин.

— Никогда, — говорит, — не подозревал, что это настолько широкий праздник.

Может, с Масленицей перепутал.

— Уважаемые женщины и мужчины, желающие принять участие в армрестлинге! — объявили по громкоговорителю…

Как и следовало ожидать, под навесом в стороне от майдана Путин оставался недолго. На столе для армрестлинга он легко и безжалостно победил начинающую спортсменку Юлю Деганову. Чемпионка мира и Европы по армрестлингу Марина Павлова, которая стояла рядом, пожала плечами.

Говорят, что, когда Тони Блэр был в гостях у Владимира Путина в Москве, тот предложил английскому премьер-министру сыграть партию-другую. Тони Блэр согласился, но предупредил, что играть не умеет. Владимир Путин легкомысленно объяснил ему правила этой игры — и проиграл первую же партию.

Потом Путин долго, сидя у самого ковра вместе с Шаймиевым, наблюдал за борьбой на кушаках и, мне показалось, тоже рвался в бой, но удержался, видимо, потому, что ответственные люди в администрации очень просили его на всякий случай не делать этого, и уж не проигрыша ли они опасались?

Не выдержал он у глубокой миски с катыком — татарским кислым молоком. Национальная забава состоит в том, чтобы найти в этой миске монету. Нашел — молодец. Кто-то спросит: а зачем это? Не скажите. Ведь любая национальная забава и отличается прежде всего своей полной бессмысленностью.

Вот и президент нашей страны стащил футболку, бесстрашно обнажив торс, на него надели белый халат, очень напоминающий смирительную рубашку, и он нырнул с головой в катык.

Его не было долго. Так долго, что я испугался. Вынырнул он с монеткой в зубах. Да, теперь будет так: Ельцин разбил горшок, а Путин нашел денежку в катыке. И этой истории теперь суждена долгая самостоятельная жизнь, ибо через несколько минут я уже слышал от одного татарина, что монетку эту ему выдали гораздо раньше, и все это время он держал ее за щекой… а с ним спорили, что Путин не такой и что, если надо, мог и пять минут в катыке провести, потому что таких легких нет ни у одного президента в мире…

Потом Путин долго смотрел скачки и вручал «Оку» победителю на рысаке «Гордый Джо», долго обедал, затем брал на руки перепуганного насмерть татарского мальчика и все спрашивал, не жарко ли тому, а мальчик, у которого в глазах стояли слезы, не знал, что надо отвечать этому великому человеку, а потом Путин долго шел в толпе к соревнованиям по борьбе, и был момент, когда эта толпа от свалившегося на нее счастья чуть не задавила его, и это был самый страшный кошмар личной охраны президента, но все в конце концов обошлось…

А меня мучил один вопрос. И я его в конце концов задал:

— Владимир Владимирович, вот эта монетка…

— Что? — спросил он.

— Ведь вы бы не вынырнули из катыка, пока не достали ее, так?

— Нет, ни за что не вынырнул бы. — Он еще немного подумал. — Ни за что.

— А если бы так и не нашли?

Он беспечно засмеялся.

А зря. Мог ведь и утонуть.

* * *

В декабре 2004 года великая актриса Алиса Фрейндлих отметила юбилей. Перед приездом президента России актриса очень волновалась. Она пила успокоительные капли. Дочь Варя, специально приехавшая к маме для встречи с президентом России, капель пить не стала и поэтому нервно спрашивала у фотокорреспондентов, все ли, по их мнению, так на столе. Фотокорреспонденты, вдруг почувствовавшие себя людьми, принимающими решения, распорядились убрать со стола чайник.

— Будет мешать, — твердо сказал один.

Варя испуганно убрала чайник. Она даже не уточнила, чему мог помешать чайник. Мог ли он помешать, например, пить чай?

Наверное, с испугу она разлила чай в чашки минут за пятнадцать до появления президента России. Другие люди, и в самом деле принимающие решения, распорядились убрать и чашки. Но тогда на столе остались стоять только рюмки. Вот наконец не стало и их. Все, таким образом, было готово к приезду президента России.

В комнате было много икон. Висела стенгазета с шапкой на первой полосе «Открытое письмо бабушке». В этом при большом желании можно было усмотреть политику.

Войдя в комнату, президент подарил актрисе цветы и начал было сам разливать чай, когда Алиса Фрейндлих, справившись наконец с охватившим ее волнением, робко произнесла:

— А у нас еще шампанское есть. — Президент внимательно и очень серьезно посмотрел на нее. — Ну да, у вас протокольное движение, — пролепетала актриса.

Что-то она под «движением» имела в виду. Не очень понятно что. Но господин Путин то, что хотел, понял:

— Да, я понимаю, хороший повод, чтобы не налить. Я вообще-то не откажусь.

Алиса Фрейндлих убежала искать шампанское. При виде актрисы с бутылкой в руке президент России встал как при первых звуках гимна.

— Кто откроет? — спросила она.

— Я сам, — заявил президент.

— Я знала, что вы хороший мужик, — вздохнула актриса. — Но чтобы до такой степени!

Похоже, не очень везло ей в жизни с хорошими мужиками.

Открывая бутылку, господин Путин страшно морщился на радость фотографам. Между тем пробка вышла легко, а от горлышка пошел только легкий дымок.

— Гениально, — прошептала актриса.

— Это гораздо проще…

— Чем руководить страной? — уточнила актриса.

Она на глазах справлялась с волнением.

— Нет. Чем то, что делаете вы, — потупился господин Путин.

То есть он признает, что руководить страной все-таки труднее, чем открывать шампанское. Возможно, это кого-то заинтересует.

Когда шампанское было налито в бокалы, госпожа Фрейндлих попыталась сдуть возникшую пену.

— Требуйте долива после отстоя, — озабоченно сказал президент.

— Я тоже хочу шампанского. Напишите мне разрешение, что мне можно выпить с вами 50 граммов, а то я за рулем, — сказала Варя.

— Разрешения я вам писать не буду, а шампанского налью, — сказал господин Путин, продемонстрировав Варе логический тупик.

Варя вышла из комнаты.

— Что-то она нервничает, — пожал плечами президент.

— Не каждый день к нам президент приезжает, — ответила актриса. — У нас же все больше шпана какая-то бывает: интеллигенция заходит…

— Ну значит, теперь полный набор всего есть, — привлекательно улыбнулся президент.

Актриса использовала наконец домашнюю заготовку (в конце концов она же была у себя дома): пригласила господина Путина на свой моноспектакль «Оскар и Розовая Дама», в котором она играет сиделку, в чьем воображении возникает больной десятилетний мальчик Оскар, и собственно Розовую Даму, которая время от времени навещает его. У президента в голове сразу возникла театральная реминисценция, которой он поспешил поделиться. Он рассказал, что в свое время ходил на спектакль Константина Райкина, где тот тоже играл две роли сразу.

— Я думал, это невозможно будет смотреть, а оказалось очень интересно, — с удивлением вспоминал президент.

Актриса предложила ему пирожных, и президент с сомнением посмотрел на фотокорреспондентов.

— Согласен, я с большой радостью, только вот коллеги уйдут. — Он показал на журналистов. — А они же покажут, как я…

И президент показал, как он обычно надкусывает пирожное. Смотреть на это и правда не было никаких сил.

— Давайте выпьем за вас, — сказала на прощанье Алиса Фрейндлих, — чтобы у вас хватило сил разобраться с этим тяжелым спектаклем, который вы режиссируете. Но ничего, вы выдержите, вы же спортивный человек.

Господин Путин ничего не ответил. Видно, убежденности в этом у него нет.

* * *

В конце лета 2005 года я летел из Барнаула в Москву «основным бортом» российского президента и разговаривал с Владимиром Путиным о том, о чем президента до тех пор не решались спрашивать не только журналисты, но и его ближайшее окружение.

Я был на похоронах алтайского губернатора Михаила Евдокимова. В Барнаул полетели несколько журналистов из кремлевского пула. Так вышло, что в середине дня мы разделились. Я попал в больницу, где в тяжелом состоянии лежала вдова губернатора. Президент заходил к ней, и они о чем-то довольно долго говорили. Я стоял в коридоре, где алтайский хирург рассказывал, что она получила травмы, несовместимые, они думали, с жизнью. Но она пришла в сознание. Врач говорил, что до сих пор никто ей не смог сказать, что ее мужа нет в живых. Это предстояло, видимо, сделать Владимиру Путину.

Остальные журналисты до больницы не доехали и улетели в Москву «передовым бортом». Билета на рейсовый самолет у меня не было. Пресс-секретарь президента предложил помочь. Так я оказался на «основном борту».

Моим соседом был личный врач президента. Он рассказывал, что за пять лет не пропустил еще ни одной командировки президента и что ни в одной из них его помощь по серьезному поводу, к счастью, подопечному не потребовалась.

— Покушайте, — сказал он мне, — вы же, наверное, проголодались.

Профессионал определил это по каким-то, видимо, безоговорочным для него признакам. Я думаю, что скорее всего по моему взгляду на поднос с едой, который уже лежал передо мной на откидном столике. Но притронуться к еде я не успел. Меня позвали в соседний салон.

Там я увидел побогаче накрытый стол и президента страны. Он пригласил садиться. Всего нас было пятеро: он, я, его помощник, пресс-секретарь и шеф протокола.

Президент предложил выпить. Я отказался:

— Я не пью.

— Придется, — сказал он. — Не чокаясь.

Автокатастрофа, в которую попал Михаил Евдокимов, произвела на Владимира Путина, судя по всему, огромное впечатление. Их отношения не были только рабочими, президента и губернатора. Однажды господин Путин летал в Чечню и, когда возвращался на вертолете, предложил подвезти Михаила Евдокимова, который еще тогда не был губернатором и приехал в Чечню как артист. По дороге вертолет обстреляли. Так что Михаил Евдокимов был для Владимира Путина не чужим человеком.

— Странная история с этой аварией, — сказал Владимир Путин. — Почему все-таки у него не было сопровождения? Оно бы не позволило его машине идти с такой скоростью.

— Так сняли же сопровождение, — сказал я. — За несколько дней до аварии.

— Да я знаю, — ответил президент. — Меня интересует зачем.

Он так и сказал: не почему, а зачем.

— Ну, про это тоже все говорят в Барнауле, — сказал я. — Известно же, что у него с депутатами конфликт неразрешимый. Начальник УВД, говорят, поддерживал их.

— А вы знаете, что он последние три месяца вообще на Алтае не был? — спросил Владимир Путин. — Он просто не хотел, не мог он туда заставить себя поехать. Ему было морально тяжело.

— Весь Барнаул говорит, что его убили, — сказал я.

— Вы серьезно? — переспросил господин Путин. — Разве не понятно, что это такое роковое стечение обстоятельств?

— Когда барнаульского мэра незадолго до этого убили, тоже, говорят, было роковое стечение. Но что такое роковое стечение? Вы же сами говорите: если бы было сопровождение, ничего не произошло бы.

Владимир Путин взял трубку телефона, стоявшего на столе (желтая «вертушка» с гербом), и попросил соединить его с генпрокурором. Когда соединили, он вышел из комнаты, где мы сидели. Его не было пять минут.

Когда он вернулся, мы продолжали говорить уже на другие темы. Один из собеседников знал, что у меня вышла книжка «Первый украинский» про «оранжевую революцию», и спросил, с кем, как мне кажется, на Украине сейчас можно иметь дело. Я искренне ответил, что, как мне кажется, ни с кем.

Господин Путин слушал, мне казалось, бесконечно рассеянно. Тогда я уже сам спросил его о том, что меня, собственно говоря, и интересовало:

— А вы с преемником-то определились?

— В принципе да, — кивнул он. — Да ведь тут особых проблем нет. Но надо, конечно, еще посмотреть. Два, кажется, кандидата есть? Я точно не помню.

Он посмотрел на своего помощника. Тот кивнул.

— Правда, оба мне пока не кажутся стопроцентным вариантом.

Я слушал очень внимательно. Так внимательно, как я слушал сейчас, я не слушал, кажется, никогда.

— Да разберемся, — добавил президент. — Край непростой, конечно. Но это не главная сейчас проблема.

— Погодите! — не удержался я и перебил его: — Вы что, про Алтайский край сейчас говорили?

— Да, — удивился он. — А вы что подумали?

Я внимательно посмотрел на него. Я бы не сказал, что в уголках его глаз спряталась хитринка. И все-таки у меня было ощущение, что со мной сейчас поступают довольно безжалостно.

— Да нет, я про вашего преемника, — сказал я.

— А-а, — ответил он. — Про моего. Ну понятно.

— И что?

— А что?

— Определились?

— А почему вас это так интересует?

— Потому что это всех интересует. И вас, по-моему, это интересует не меньше, чем всех остальных. Потому что от этого кое-что зависит.

— Ну, — произнес он, — допустим, я определился.

— Тогда давайте вы нам скажете, — от всей души попросил я.

Я подумал, что можно еще добавить, что я никому больше не скажу. Я подумал, что могу сейчас пообещать что угодно.

— А вы считаете, что надо уходить? — поинтересовался он.

— Конечно, — искренне ответил я.

— Что, так не нравлюсь? — спросил он.

Я должен был что-то ответить. И я бы, наверное, ответил. Но он решил снять это неожиданное напряжение. В конце концов, мы просто сидели и ужинали.

Мне кажется, главное — держаться подальше от своего героя. Сохранять дистанцию. Потому что это залог твоей независимости, объективности, с точки зрения твоей авторской журналистики. Это важно. Это не просто объективность — это авторская объективность. Это невозможность навязать тебе точку зрения и невозможность носиться исключительно со своей точкой зрения. Это все не очень просто. Для этого отношения должны быть рабочими между тобой и президентом, и должна существовать дистанция.

Или должен быть, рискну сказать, такой президент, который будет это все терпеть. Я понимаю, что Владимир Владимирович Путин, конечно, далеко не все читает, да я вообще не знаю толком, читает ли он мои заметки. Но мне кажется, что иногда — судя по его недовольному виду при взгляде на меня на каком-нибудь мероприятии, — а неизбежно глазами сталкиваешься и видишь, что, похоже, сегодня с утра прочел, а оно все оказалось, мягко говоря, не туда ему (как ты и предполагал, конечно). Но вроде терпит.

— Что, — спросил он, — вы считаете, не надо менять Конституцию?

Это была подсказка.

— Конечно, не надо. Вы сами знаете, что не надо.

— А почему, кстати? — искренне (уверен, что искренне) спросил он.

Он первый раз смотрел на меня, по-моему, с настоящим интересом.

— Потому что, если вы сейчас что-нибудь поменяете, через год от нее вообще ничего не останется.

«Оно вам надо?» — хотел добавить я, но удержался, потому что хитринка, которой я сначала предпочел не заметить, теперь достигла просто неприличных размеров.

— А, ну ладно, тогда не будем, — легко согласился этот человек.

— Так кто преемник? — еще раз спросил я.

— Скажите, если бы это был человек, который был бы во всех отношениях порядочный, честный, компетентный, вот вы бы, лично вы стали бы помогать, чтобы он стал президентом? — спросил он.

Я поразился мгновенной перемене ролей:

— А почему я должен помогать? Я работаю журналистом. Я никому не должен помогать.

— Нет, ну вы гражданин тоже. Вот почему бы вам не помочь стать президентом честному человеку?

Это уже было просто издевательство.

— Вы ему лучше меня поможете.

— Нет, ответьте! — завелся он. — Почему на меня не смотрите?

Я поймал себя на том, что и правда смотрю куда-то левее и выше его.

— Что, портрет Сталина там хотите найти? — съязвил он.

— Портрет Путина, — ответил я.

— Засчитывается, — кивнул он. — Но и его там нету. Ну так что, будете помогать?

— Не буду, — буркнул я.

— Ну а если человек-то хороший? — неожиданно сказал он. — И честный. И порядочный. И компетентный. Такому помогли бы?

Мне вдруг показалось, что он на самом деле говорит о конкретном человеке.

— Такому помог бы. Но такого нет, — произнес я.

— О! — кивнул он. — Все-таки помогли бы. Ну вот, а вы не хотели отвечать.

Он был, по-моему, очень доволен этой победой.

— Да не собираюсь я никому помогать. Вы можете сказать, что это за человек? — сказал я.

— Вам понравится, — сказал он после некоторого молчания.

И вот с тех пор я смотрю на некоторых людей в Кремле и думаю: он мне нравится или нет? А вот он? Или он?.. Нет, он не понравится никак. Ну, значит, он, слава богу, не будет преемником. А вот он… Ну да… Или просто его бросили на самое течение и смотрят: выплывет или не выплывет?.. Так, ломаю голову я. Он думает, что человек, с которым он определился, мне понравится. Но я ведь понимаю, кто мне может понравиться… Думая об этом, не так уж и сложно сойти с ума. Не этого ли, кстати, добивался господин Путин, произнося все это?

Впрочем, он больше не собирался говорить на эту тему.

Позвонил телефон. На этот раз президент не стал выходить из комнаты. Его соединили, судя по всему, снова с генпрокурором.

— Понимаю… Да, слышу… — говорил господин Путин. — То есть вы проанализировали ситуацию и считаете, что это должно быть мое решение? Все, спасибо.

На следующий день начальник Алтайского УВД, по распоряжению которого Михаила Евдокимова лишили охраны, был уволен.

Разговор продолжался. Я говорил о том, что меня интересовало. Ну про свободу слова, про что же еще? Я сказал, что на телеканалах ее нет и что нормального человека это не может устраивать.

— А что именно вас не устраивает? — спросил он.

— Меня не устраивает, что через некоторое время после того, как арестовали Ходорковского, у меня пропало ощущение, что я живу в свободной стране. У меня пока не появилось ощущения страха…

Я хотел добавить: «Но, видимо, вот-вот появится», но он перебил меня:

— То есть ощущение абсолютной свободы пропало, а ощущения страха не появилось?

— Да, пропало ощущение, которое было при вашем предшественнике, — сказал я.

— Но ощущения страха не появилось? — еще раз уточнил он, казалось, размышляя над тем, что я говорю.

— Пока нет, — ответил я.

— А вы не думали, что я, может быть, такого эффекта и стремился достичь: чтобы одно состояние пропало, а другое не появилось?

— Не думал, — ответил я. — Не ожидал.

Он пожал плечами и снова сделался безразличным.

— Ну так что, освободите телеканалы? — спросил я.

— Да никто их не захватывал. Телевидение сейчас такое же, какое общество.

— А вам оно нравится?

— Мне — нет, — неожиданно ответил он.

— Ну так надо менять! — обрадовался я. — Вот в этом многие бы вам помогали.

— Ну, вместе и будем менять. Вы думаете, так просто — поменять? Поменяем. Но не будет возврата к тому телевидению, которое было тогда, в то время, о котором вы говорите. Это время прошло. Его нет больше. Оно не вернется. Забудьте.

Он, казалось, убеждал в этом не только меня.

Меня раньше все спрашивали (сейчас как-то поутихло все это): почему он вас терпит? А я отвечал, как правило, так, как легче всего ответить: на меня, видимо, просто давно все махнули рукой. На самом деле это разве так? Никто на тебя рукой не махнул. Но тут, возможно, в борьбе — часто с самим собой, и, может быть, прежде всего с самим собой, — ты это право завоевал. Может быть, какое-то уважение к себе ты завоевал. А одно из соображений, по которым «терпит», если уж в этих выражениях об этом рассуждать, оно состоит, пожалуй, вот в чем: я же вижу, что они все, включая Владимира Владимировича Путина, не считают меня своим врагом. Есть такой термин — у них же — я не знаю, как у него, но от них я часто слышу: «это вражеское издание», «вражеский журналист». Они даже как-то любя это произносят.

А врагов много. В какой-то момент кажется, что вокруг только враги. Но не только враги, значит. Потому что есть люди, которые, может быть, высказываются так же жестко, но врагами при этом не являются. Это тонкая грань, но она при этом существует. Один человек… так сказать, высокопоставленный источник в администрации президента, будем так называть его… однажды дал мне, мягко говоря, одно подробнейшее интервью. И когда одна заметная журналистка улучила момент и на моих же Пионерских чтениях спросила его: «А почему не мне? Почему ему? Мы же тоже знакомы!» — он именно в этих выражениях ей и ответил: «А потому что Колесников — не враг».

4 августа 2017 года. Не такой уж он приветливый, зовущий и манящий, этот Байкал. С озера дует сильный ветер, гонит волны, водолазы в мрачных костюмах прочесывают дно в поисках запрещенки… И опять — этот ветер… И вода — холодная.

На крохотном дощатом причале стоит ящик, из которого Владимиру Путину предстоит выпустить 50 000 мальков омуля путем нажатия рычага на торце ящика. Рядом — ванна для демонстрации самих этих мальков, и в ней их — всего тысяча, и им ежесекундно меняют воду ведрами…

50 000 мальков — это, конечно, ничто для Байкала. Владимир Петерфельд, директор байкальского филиала Госрыбцентра, говорит: для того чтобы восстановить популяцию омуля, какой она была в советское время, надо выпускать 20–25 млн мальков за год, а не 1,5 млн, как сейчас. Но где ж их взять?

— Браконьерят, — вздыхает Владимир Петерфельд, — народ не такой дисциплинированный, как в советские времена…

Советские времена многим здесь не дают покоя, потому что тогда озеро было другим, то есть священным. Его никто не трогал, оно было предметом культа во всех мыслимых значениях этого слова.

— А сейчас омуль — в депрессивном состоянии… — расстроен и сам, похоже, в некоторой депрессии Владимир Петерфельд (сказывается, похоже, стокгольмский синдром, ведь кто же он, если не заложник вот этих вот мальков?..).

— Конечно, такая агитация туризма идет, все едут, мусорят, ловят… — Владимир Петерфельд угрюмо перечисляет свои беды.

И мне, конечно, жаль и его, и омуля, который так близко к сердцу принимает все происходящее. Да и всем тут его жаль. И хариуса. И сига тоже.

Вертолет Владимира Путина сел на площадку перед зданием выставки-музея прямо на берегу Байкала и, как ни странно, не задел лопастями ни музей, ни провода — а ведь казалось, обязательно должен задеть…

Владимир Путин прошел на причал и очень заинтересовался ванной, где демонстрационно, а скорее демонстративно плавали мальки омуля.

Метрах в четырех от президента я с потрясением увидел телеоператора. Дело в том, что он стоял по грудь в воде, и выше него была только его камера. Оттуда, из глубины, в которой он находился уже больше получаса, телеоператор и снимал теперь президента.

Владимир Путин между тем внимательно разглядывал мальков. Кто-то из сопровождающих сачком зачерпнул штук сто и показал президенту. Владимир Путин забрал сачок, и понес мальков в воду. Тут, в воде, у самой пристани, он увидел еще одного рабочего, который что-то мастерил около длинного желоба.

— Здорово! — окликнул его президент.

— Здорово… — угрюмо ответил рабочий, не обращая никакого внимания на президента и почему-то не добавив: «Коль не шутишь…»

Президент окунул сачок в воду и вытряхнул мальков в Байкал.

— Да это!.. — воскликнул еще один сопровождающий. — Нельзя!

Он имел в виду, что эти мальки были тут для демонстрации жизни в неволе и не были созданы для свободы.

— Чего нельзя? — удивился Владимир Путин.

Ему тут запрещали. Он не понимал.

И он зачерпнул еще один сачок и выпустил и этих тоже. И еще один.

— Осторожно, главное — ботинки не замочите! — заклинали его.

— Ничего, с ботинками разберемся… — бормотал Владимир Путин, черпая из ванны очередную порцию мальков.

Он намерен был переловить и отпустить их всех до единого, в этом можно было не сомневаться.

— Вот отсюда выпускаем! — взмолились сопровождающие.

— Че надо делать? — заинтересовался президент.

Ему показали ручку, которую следовало дернуть, чтобы мальки пошли по желобу в озеро.

Приняв решение, он не отступает. Странно, что не все еще как будто это понимают. А это надо учитывать в отношениях с Владимиром Путиным. Но пока он не принял решения, дискутировать с ним можно, на мой взгляд, и пытаться объяснять ему что-то.

Эпизод про монетку в чане с кислым молоком про это. Уже тогда, когда я толком еще не разбирался во всем, для меня это было уже очевидно, и об этом я писал. Правда, к этому времени уже была написана книжка «Разговор от первого лица», и многое было, я считал, мне про него уже известно.

Владимир Путин нажал, открылся затвор, но мальки не спешили наружу, и их стали смывать в Байкал с помощью воды из ведра.

— Ну-ка дай ведро, — сказал президент рабочему, который метал воду в желоб без остановки. И теперь это делал Владимир Путин. Казалось, он наконец нашел себе достойное занятие, но тут ведро у него аккуратно забрали: не его это все-таки, решили, забота.

— Не дают ничего сделать… — пожал плечами президент.

Я не удержался и обратил его внимание на оператора, который, по-моему, увидев, что на него глядит президент, готов был уйти под воду с головой.

— Такого, по-моему, еще не было! — сказал я.

Ведь и в самом деле не было, чтобы человек, стоя на дне озера, снимал Владимира Путина из его глубин.

— Да… Вот это да… А почему бы вам оттуда не попробовать писать?.. — мечтательно предложил Владимир Путин. — Я себе представляю ручка, блокнот, и в таких белых перчатках…

И он руками изобразил процесс письма.

Я сказал, что такого-то не только не было никогда, но никогда, надеюсь, и не будет. Владимир Путин пожал плечами. Он не был в этом уверен.

Василий Сутула, директор Байкальского государственного заповедника, провел небольшую экскурсию по выставке-музею. Но сначала он все объяснил президенту про выпущенных мальков, чтоб тот не тревожился:

— До пяти лет будут расти… Станут половозрелыми… Пойдут в реку…

— А найдут реку? — с сомнением спросил Владимир Путин.

— В него же код заложен! — успокоил его Василий Сутула.

— Ну что, — негромко спросил меня помощник президента Андрей Белоусов, — не стал омуль выходить сразу?.. Странно… Все-таки президент… Не каждый день…

Василий Сутула показывал Владимиру Путину между тем изображение «ленты времени» на стене музея. Лента начала тянуться задолго до времен Чингисхана и долго тянулась после него, а Байкал, давал понять Василий Сутула, был всегда и всегда будет.

Главное, что изображено все это было предельно доходчиво.

— Здесь у нас идет позитивная информация, — объяснял директор заповедника. — У нас есть и негативная, но здесь — только позитивная! Успешная борьба с пожарами, с браконьерами…

Отовсюду на стендах на меня свисали красиво написанные вечные вопросы «Кто виноват?», «Что делать?», нечего было и пытаться ответить на них. Следовало лишь подчиниться их величию, так же как и величию самого Байкала, который ни в чем ни перед кем не был виноват и которому ничего не надо было делать, кроме того чтобы быть.

И доконал меня, конечно, последний вопрос, вывешенный уже у самого выхода: «Кто ты на самом деле?» Я не понимал, откуда эта жестокость.

Владимир Путин поглядел на вопрос, качнул головой и зашагал прочь, на совещание, где таких вопросов ему не задают (а только просят, как через полтора часа попросит его ветеран войны и труда Иван Голощапов из сгоревшей деревни Черемушки снова стать президентом, и он по многолетней привычке ответит: «Я подумаю»).

Там он сам задает такие вопросы.

* * *

В ноябре 2007 года, в День памяти жертв политических репрессий президент России Владимир Путин приехал в Бутово, где похоронены больше 20 тысяч расстрелянных в 1937–1938 годах. Там президент России впервые выглядел растерянным у всех на глазах.

Рядом с храмом Воскресения Христова и новомучеников и исповедников российских, рядом с огромным крестом, к подножию которого Владимир Путин возложил вчера цветы, есть длинный зеленый забор с колючей проволокой. Кажется, что там, за забором, то ли тюрьма, то ли казарма. Возле небольших ворот табличка «Бутовский полигон». Забор бы я, проезжая мимо, заметил, ворота и табличку уже вряд ли.

За забором какой-то странный для таких мест простор. Оказывается, что деревья растут только по периметру забора, а внутри несколько гектаров засеянной травой земли. Земля почти ровная, иногда только по ней волнами идут едва заметные холмы в несколько десятков метров длиной. Диакон Дмитрий, который служит в новой церкви, говорит, что эти холмы появились здесь совсем недавно.

— Мы сделали эти холмы. Надо было дать понять, — говорит он, — что здесь были расстреляны и похоронены все эти люди. Вот здесь. И здесь. И здесь.

— И здесь? — спрашиваю я и показываю себе под ноги.

— Да, — говорит он, — тут везде.

Ты идешь по дорожке, посыпанной песком, и понимаешь, что то, что ты сейчас чувствуешь, и называется: земля горит под ногами. Не прикасаться к ней, не топтать ее — вот все, что сейчас от тебя требуется. Потому что ты же никогда не ходил по могилам. Листья шуршат под ногами, как куски пенопласта в руках. Мороз по коже.

— Здесь похоронены больше 20 тысяч человек, — говорит диакон Дмитрий. — Это только те, про кого мы точно знаем. Больше трехсот причислены к лику святых, это те из примерно тысячи, кто проходил по церковным делам: не только священнослужители, но и церковные старосты, и просто активные миряне. Здесь лежит первый русский летчик Данилевский, труппа одного прибалтийского театра в полном составе… Здесь люди шестидесяти национальностей, греки, японцы, немцы… эфиоп есть…

Он как-то нервно улыбается, словно извиняясь: может, кому-то это неинтересно, конечно, но вот есть у нас и такое… Диакон не знает, что может быть интересно журналистам и фотографам. Он рассказывает, что раньше эта земля принадлежала ФСБ… «или КГБ, я не знаю»… и что тут стояла казарма, а потом и ее не стало, и просто бурьяном все поросло.

— А потом ее отдали нам.

— Как отдали?

— Это произошло чудесным образом, — пожимает он плечами. — Вот так — отдали, и все. Так бывает. Мы сами были удивлены.

Он показывает, как отдали, толкая руками от себя сырой воздух; толкает, словно избавляясь от какого-то ненужного и даже опасного груза.

— Пока мы не поставили здесь крест, — говорит он, — люди вокруг держались подальше от этого места, говорили, что здесь невозможно было простоять даже минуту, становилось плохо до невыносимости просто, ужас живых людей сковывал. А после того как поставили крест, стало все-таки не так жутко тут находиться.

Мы слышим, как в нескольких метрах от нас громко смеются фотографы чему-то. Девушка рядом со мной дергается от этого смеха, как от винтовочного выстрела.

— Видите, — без осуждения говорит диакон, — люди здесь уже находят в себе силы смеяться. Это хорошо.

Мы идем с ним от креста, к которому сходятся несколько линий холмов, к небольшой деревянной церкви на территории полигона.

— Говорят, расстрельная команда на всю Москву состояла из десяти человек, — продолжает диакон. — Они тут в основном и работали. В день до пятисот человек расстреливали. А потом водитель, который еще недавно был жив, рассказывал нам, что как-то привез людей для исполнения приговора, на расстрел, а во рву вся расстрельная команда лежит. Он, понимаете, увидел их всех лежащими во рву! На него это произвело сильное впечатление.

— А правда, — спрашивают его, — что раньше тут был яблоневый сад?

— Да! — очень оживляется он. — Был! Даже когда их расстреливали, он еще был. Яблоки в детские дома возили… Но людей все-таки закапывали тракторами и бульдозерами, и почти все яблони снесли. Но, кстати, еще некоторые остались. Яблок что-то давно нет, правда.

Мы возвращаемся в храм. Я вижу здесь уполномоченного по правам человека Владимира Лукина. Он протиснулся куда-то в сторону от алтаря. Я спрашиваю его, как вышло так, что Владимир Путин приезжает сегодня сюда.

— Так ведь сегодня День памяти жертв политических репрессий. — Он смотрит на меня с таким недоумением, словно президент страны каждый раз приезжает в этот день на могилы политзаключенных.

— Разве он делал это раньше хотя бы раз?

— Ну знаете, — говорит Владимир Лукин, — если бы он сегодня не приехал, это невозможно было бы понять. Сегодня еще ведь 70 лет пику государственного террора. СССР, как вы помните, провозгласил террор государственной политикой, а Россия является правопреемницей…

Я думал, он скажет — государственного террора.

— …правопреемницей СССР, — закончил он. — И, значит, отвечает за все. Готова отвечать. Отвечает…

Он сказал, что это он, «если честно, написал письмо президенту».

— Я предложил, если есть возможность, полететь самолетом, слетать в Магадан, там памятник Эрнста Неизвестного стоит, там же основные лагеря… — Владимир Лукин как-то разволновался и от этого говорил и выглядел странно заносчиво. — А если нет, то куда-то в Подмосковье съездить… Нет, я не говорил про Бутово, это они как-то сами… Патриарх же здесь бывал… Я просто писал письма.

Патриарх и президент появились в храме вместе. Патриарх шел с трудом, опираясь на посох. Поднявшись к алтарю, он перед началом службы благодарил президента за то, что тот посещает «одну из русских Голгоф».

— Мы должны помнить тех, — сказал он, — кто отдал свои жизни за веру и правду. Совершая богослужение на Бутовском полигоне, мы молимся за них. И мы просим прощения перед этими людьми, молимся об укреплении нашей веры в наше Отечество.

Владимир Путин внимательно слушал патриарха. Он словно проверял, каких слов, по мнению святейшего, заслуживают расстрелянные.

После короткого молебна он и патриарх возложили цветы к огромному кресту с церковной вязью и пошли на полигон. Они прошли его насквозь. У небольшого деревянного креста был еще один молебен, певцы из хора в теплых куртках поверх ряс пели так громко, что мне казалось, будто их слышно даже на МКАД, километрах в трех отсюда. В этот момент как будто даже прекратилось движение машин по кольцевой дороге, и не было слышно этого бесконечного рева в холодном воздухе, и только потом я понял, что движение же, наверное, и правда перекрыли из-за приезда президента.

Подойдя к деревянной церкви, президент сказал несколько слов журналистам. Эти слова имели значение. Они имели большое значение. Он сказал, что «трагедии такого рода повторялись в истории человечества неоднократно, и все это случалось, когда привлекательную на первый взгляд, но пустую на поверку идею пытались ставить выше основных ценностей — человеческой жизни, ценности прав и свобод человека».

Это было то, что от Владимира Путина очень хотели услышать родные миллионов расстрелянных политзаключенных и очень много других людей. И он никогда раньше не называл коммунистическую идею пустой. Как-то он это так просто и понятно сказал, что я ему сразу поверил.

— Все мы хорошо знаем, — продолжил Владимир Путин, — что 37-й год, хотя он и считается пиком репрессий, был хорошо подготовлен предыдущими годами жестокости. Достаточно вспомнить расстрел заложников в годы Гражданской войны, уничтожение целых сословий — духовенства, российского крестьянства, казачества.

То есть Владимир Путин не сделал никакого акцента на исключительной роли Иосифа Сталина. Наоборот, он убрал этот акцент.

— Для нас это особая трагедия, — продолжил он. — Масштаб ее колоссален — сосланы, уничтожены, расстреляны были десятки тысяч, миллионы человек. Причем прежде всего люди со своим собственным мнением, которые не боялись его высказывать… Уничтожались наиболее эффективные люди, цвет нации. Мы до сих пор ощущаем эту трагедию на себе. Нам надо многое сделать, чтобы это никогда не забывалось, чтобы вспоминать об этой трагедии.

На самом деле для этого оказалось достаточно передать Бутовский стрелковый полигон НКВД Церкви.

— Но память нам нужна не сама по себе, — говорил президент. — А чтобы определять пути для развития страны… Политические споры, баталии, борьба мнений нужны, но нужно, чтобы этот процесс был не разрушительным, был созидательным.

Теперь должно было стать понятней, почему «Единая Россия» не примет участия в предвыборных дебатах. Они, видимо, рискуют стать разрушительными.

Владимир Путин должен был после этого пойти в домик при церкви, там накрыли стол с чаем. Но он остановился возле стенда, на котором было отмечено, сколько людей каждый месяц расстреливали на Бутовском стрелковом полигоне.

Я, может быть, первый раз увидел растерянного президента.

— Умопомрачение какое-то, — пробормотал он. — Кажется, что это невозможно. За что?!

Он смотрел на настоятеля храма отца Кирилла и словно ждал от него ответа на свои вопросы. Казалось, Владимир Путин искренне не понимает, до какого состояния может дойти глава такого государства, которое оказалось вот и у него, Владимира Путина, в руках (и уже даже уходит из них), чтобы творить такое.

Ему, видимо, было важно это понять. Он, наверное, как-то совсем не мог представить себя в такой роли на этом месте, которое сам занимает уже столько лет, и хотел понять, что же должно было случиться с человеком, чтобы стать палачом. Что-то же такое случилось. Событие какое-то, может быть. Случай, что ли.

Отец Кирилл, внук одного из расстрелянных на полигоне, развел руками и добавил, что здесь расстреляли мальчика двенадцати лет. Разрешалось расстреливать только с пятнадцати, и мальчику приписали в документах три лишних года. И расстреляли бабушку, которой было далеко за семьдесят, и тоже непонятно за что.

— Может, она олицетворяла какое-то нравственное начало в своей деревне?! — предположил отец Кирилл.

Он тоже всего этого искренне не понимал.

* * *

Через 10 лет после посещения Бутовского полигона, вечером 30 октября 2017 года Владимир Путин принял участие в открытии Стены скорби — мемориала памяти жертв политических репрессий.

Стена скорби, может, лучшее, что создал скульптор Георгий Франгулян за свою жизнь. И даже наверняка. По крайней мере, это точно главное. Огромный двусторонний горельеф, состоящий, как сказал режиссер Павел Лунгин, из бессловесного хора неживых людей… Несколько проходов в горельефе в высоту чуть больше человеческого роста — чтобы можно было остановиться и почувствовать себя частью этого великого множества.

— Свет! — подбежал к Павлу Лунгину Георгий Франгулян. — Они выключили свет!

Оказалось, что в какой-то момент и в самом деле было выключено освещение фронтальной части Стены. Подсвечена была только тыловая часть. И здесь уже строился еще один хор, каждый человек из этого хора был под отдельным зонтом, потому что лил дождь, было холодно и ветрено. Темноту раздвигали прожекторы, от всего этого было просто не по себе.

Там, на неосвещенной стороне, собирались участники церемонии — человек сто их тут было, почти все в креслах-каталках, и было сразу понятно, что это и есть жертвы репрессий, уцелевшие жертвы. Они еще не знали, что церемонию перенесли туда, где ее, наверное, никогда не проводили: памятник решили открыть с тыла. Люди терялись в догадках. Их попросили переехать туда, к микрофону и хору. Они долго и медленно двигались через эти проходы в своих колясках… И то, что я видел сейчас, означало для меня, что церемония открытия уже состоялась.

И мне кажется, я понимал, что произошло. Слишком уж открытой была фронтальная часть, обращенная к Садовому кольцу и к проспекту Сахарова, и может, показалась кому-то в последний момент беззащитно открытой…

Но ничего тут не было беззащитней этих людей в инвалидных колясках.

— А знаешь, — громко говорил один старик, наклоняясь к другому: они оба, видимо, плохо слышали. — Я, наверное, мог бы обнять внуков своих палачей… Да, я мог бы.

— Что ты сказал?! — И я подумал, что не понимаю: он не расслышал или возмутился.

— Да, именно. Они не виноваты.

— А детей не мог бы? — переспросил его второй, со странной насмешкой.

— Детей нет, — признался первый. — Детей еще не мог бы…

Я подумал, что разговоры эти они ведут половину своей жизни, а может, больше, и все вопросы и ответы свои знают лучше своих друзей, и будут вести до конца своей жизни, потому что ничего в этой жизни важнее для них нет.

Я увидел главного редактора «Новой газеты» Дмитрия Муратова с цветами в руках, который сейчас был интересен тем, что был в жюри, которое выбирало проект мемориала. Он рассказал, что голоса за Георгия Франгуляна были отданы почти единодушно, хотя были и другие талантливые проекты. Так, один скульптор предложил сделать мемориал из сталинских высоток, которые, в свою очередь, предложил изготовить из лесопильного бревна…

Другой проект состоял из зеркал, в которых отражалось все вокруг, кроме людей, потому что нет человека — нет, как известно, и никакой проблемы…

Или такой: наклоненные друг к другу под большим углом вышки… Правда, Наталия Солженицына, увидев этот проект, испуганно сказала, что это же памятник охране.

Дмитрий Муратов показал на довольно молодого человека, проходившего мимо:

— Это Роман Романов, директор Музея ГУЛАГа… Без него, может, и не вышло бы. Он герой…

Герой был, как и полагается всякому настоящему герою, скромен и застенчив.

— А вы знаете, что Франгулян работал безо всякой прибыли? — спросил меня Дмитрий Муратов. — У него в те годы тоже были жертвы…

Откуда же я мог это знать? Я знал только, что, по неофициальным, но проверенным данным, на строительство мемориала было истрачено 600 млн руб. и что в основном это были деньги московской мэрии. И было много частных пожертвований. Что немаленькие деньги пожертвовал, например, тогдашний первый заместитель главы президентской администрации Вячеслав Володин. Потому что у него тоже были жертвы…

Начали собираться члены Совета по правам человека при президенте, заседание которого закончилось за четверть часа до этого в Кремле. Они приехали на автобусах, в одном из которых ехал и российский президент.

Теперь они говорили про это заседание, а один из них рассказывал мне, что год назад обсуждали, должен это быть памятник жертвам сталинских или политических репрессий.

А другой убеждал его:

— Конечно, политических, причем начиная с октября 1917 года…

— И заканчивая?.. — не удержался я.

Нет, я так и не смог получить удовлетворительного ответа…

В Бутово, десять лет назад, конечно, все это было более пронзительно. Ты идешь и понимаешь, что идешь, собственно говоря, по людям. Под твоими ногами земля, где лежат десятки тысяч людей расстрелянных. И вот их фамилии здесь же. Ты не можешь не чувствовать просто подошвами своими этих людей. И хотя это было довольно давно, я думаю, что он помнит все, что с этим связано. И на него тот полигон без мемориала, который он открывал в этот раз, произвел гораздо большее, мне кажется, впечатление, чем сам мемориал. Хотя мемориал, на мой взгляд, несомненная удача архитектора. Поступок с его стороны. Эта та ситуация — редкая ситуация, — когда очень хорошо поработали и комиссия, и жюри, отобрав эту работу при таком количестве достойных вариантов. Удивительно даже, что все так вышло с этим монументом. Но монумент — он и есть монумент, а расстрелянные люди — это полигон Бутово.

А этот вопрос «за что?»… На такой вопрос, я думаю, никто не может ответить. Никогда. На такой вопрос, мне кажется, можно всю жизнь отвечать. И я не думаю, что на такой вопрос есть для каждого человека удовлетворительный ответ. Потому что нет причины, по которой это могло бы быть. И в этом смысле это вопрос риторический. Такой великий риторический вопрос. На который Владимир Путин не сможет никогда (да и не должен на самом деле) ответить, потому что вопрос риторический.

Да и не думаю я, что он задает себе такой вопрос каждый день. Я думаю, что свое отношение к репрессиям, к Сталину он давно определил. Отношение к репрессиям у него отличается от отношения к Сталину. К Сталину у него отношение сложное. А к репрессиям — однозначное. И отношение к Сталину у него является частью его отношения к репрессиям. Но этим не исчерпывается. Интересно, что с ним на эту тему, мне кажется, и именно в таких выражениях никто не разговаривал особенно. Глубоко, про отношение к Сталину… нет, я такого разговора не припомню. Ну, наверное, тут дело в том, что это не исчерпывается одним вопросом, их должно быть несколько, и каждый следующий должен быть глубже предыдущего. Тут надо, что называется, копать и копать. И вот как раз и ему самому, может быть, надо копаться к себе. И такой разговор с журналистом, возможно, мог бы помочь ему просто возненавидеть этого человека. А не пытаться еще и при этом отдать ему должное.

Тут началась церемония, выступил Владимир Путин, который говорил, что «репрессии не щадили ни талант, ни заслуги перед родиной, ни искреннюю преданность ей, каждому могли быть предъявлены надуманные и абсолютно абсурдные обвинения. Миллионы людей объявлялись врагами народа, были расстреляны или покалечены, прошли через муки тюрем, лагерей и ссылок. Это страшное прошлое нельзя вычеркнуть из национальной памяти и тем более невозможно ничем оправдать, никакими высшими так называемыми благами народа».

Все это были правильные и, наверное, очень нужные людям, которые сейчас сидели перед ним в колясках и на стульях, слова, а только когда он просто молчал, приехав десять лет назад на Бутовский полигон, и только смотрел на списки расстрелянных там людей, это, может, было еще правильней.

Он и про это вспомнил:

— Когда речь идет о репрессиях, гибели и страданиях миллионов людей, то достаточно посетить Бутовский полигон, другие братские могилы жертв репрессий, которых немало в России, чтобы понять — никаких оправданий этим преступлениям быть не может… И в заключение хотел бы попросить разрешения у Наталии Дмитриевны Солженицыной, хотел бы процитировать ее слова: «Знать, помнить, осудить. И только потом — простить». Полностью присоединяюсь к этим словам…

Наталия Солженицына тоже, конечно, была на этой церемонии, почему-то не выступила, однако выступил патриарх Кирилл, и тоже ни к одному слову нельзя было придраться.

А потом — Владимир Лукин, глава совета Фонда памяти жертв политических репрессий, который закончил эпически. Он рассказал, что у него есть мечта: чтобы будущие президенты давали клятву верности своему народу именно здесь, на этом месте.

Поскольку Владимир Путин стоял сейчас на этом месте и все слышал, то можно будет проверить, внял ли.

Он возложил цветы и уехал, перед этим подойдя к этим людям, а они еще долго сидели, не двигаясь с места, и одна самая, может, пожилая тут женщина, которую убеждали ехать домой, потому что простудится иначе же обязательно, пожимала плечами:

— Да я же на плед села… Мне тепло тут. Мне тут хорошо.


Про врагов

Самым громким событием турне Владимира Путина по странам Евросоюза стала прошедшая 6 ноября 2003 года в Риме пресс-конференция руководства Европейского союза, премьер-министра Италии Сильвио Берлускони и президента России Владимира Путина, в которой активное участие принял французский журналист Лоран Зэкини из газеты Le Monde, которому Владимир Путин годом раньше предложил сделать обрезание.

Секретарь Еврокомиссии Романо Проди рассказал, что Россия должна вступить в ВТО в следующем году. После этого господин Проди заявил, что задал российскому президенту вопрос про ЮКОС. Он оговорился, что вопрос этот, конечно, внутренний, но Евросоюзу не безразличный.

— Закон, заверил нас президент Путин, не нарушался и не нарушается, — закончил он свою мысль.

Было совершенно непонятно, как сам господин Проди относится ко всему этому. Но, очевидно, его задача и состояла именно в том, чтобы скрыть свое личное отношение.

Был задан вопрос, не собирается ли Россия в ближайшее время перейти на расчеты в евро в деле энергообмена с Евросоюзом. Господин Путин отвечал, что Россия не против, но есть проблемы, решение которых не зависит от него. Так, торговля нефтью на биржах идет в долларах. Таким образом, господин Путин давал понять, что, была бы его воля, и Россия давным-давно торговала бы в евро.

Следующий вопрос должна была задать девушка, сидевшая, как и я, в третьем ряду. Я видел, как она уже взяла микрофон. В эту секунду пресс-секретарь ЕС Рейо Кемппинен, высокий лысый человек, сделал знак рукой и показал ей на человека, сидевшего рядом. Девушка растерянно посмотрела на соседа. Он тем временем забрал у нее микрофон и задал вопрос.

Вообще-то на этой пресс-конференции распоряжались два других пресс-секретаря — итальянского и российского лидеров. Они и согласовывали между собой тех, кто будет задавать вопросы. Но пресс-секретарь ЕС не захотел быть статистом.

Между тем я сразу узнал журналиста, задающего вопрос. Более того, я, можно сказать, никогда и не забывал этого лица. Моя память хранит его как самое дорогое воспоминание. Именно этот дядя из газеты Le Monde год назад задал Владимиру Путину вопрос про Чечню в Брюсселе, на таком же саммите Россия — ЕС, и тут же получил предложение сделать обрезание. И вот он уже спрашивает про диктаторский режим, складывающийся в России в связи с Чечней и делом ЮКОСа:

— Нет ли по этому поводу разногласий у ЕС и России и сохранится ли в России правовое государство?

— Нет! — твердо ответил Владимир Путин.

Трудно сказать, к чему относилось это «нет». В отчаянной попытке быть беспристрастным я скажу, что оно, возможно, выражало отношение господина Путина к этой ситуации в целом. Российский президент был взбешен и не скрывал этого. То, что он ответил бы сейчас, по мощности заряда должно было перекрыть все, что он когда-либо говорил про террористов в сортире и журналистов на хирургическом столе. Сказанное им обречено было стать журналистским хлебом на многие месяцы вперед. Эти слова могли сделать его предвыборную кампанию или погубить ее. Эти мгновения должны были, короче говоря, стать моментом истины для президента России.

— Нет! — еще тверже повторил он, словно набирая в грудь побольше воздуха.

И в эту секунду на руку Владимира Путина легла тяжелая рука Сильвио Берлускони. Инстинктивно господин Путин попытался вырвать руку, но итальянский премьер, видимо, был готов и не дал этого сделать.

— Я тоже хотел бы добавить пару слов, — с нажимом произнес Сильвио Берлускони, не отпуская руку коллеги. — В печати Европы существует искаженное видение деталей…

Он спасал своего коллегу. Зачем он это делал? Может, они и правда друзья… Он тащил Владимира Путина, не очень выбирая выражения, а главное — крепко держа его руку.

— Вот есть мнение, что в Италии нарушается свобода печати, — говорил итальянский премьер-министр. — При этом 85 % печати свободно критикует меня или даже относится ко мне и к правительству откровенно враждебно. То же самое и по другим вопросам. Что касается ЮКОСа, у меня есть прямая информация от итальянцев, живущих в России: российские фирмы, продающие нефть, нарушают закон!

Интересно, конечно, посмотреть на этих итальянцев, живущих в России, которые напрямую поставляют информацию своему премьер-министру. На месте российских спецслужб я бы всерьез заинтересовался этими парнями.

— Я знаю, что президент Путин делает различие между исполнительной и законодательной властью, — продолжал господин Берлускони. — Он делает это!

Тут господин Берлускони на секунду притормозил. Он, похоже, все-таки понял, как выглядит в этот момент, и сказал, скосив глаза на коллегу:

— Я вам потом выпишу счет как ваш адвокат… в евро.

И продолжил:

— Теперь насчет Чечни. Там был референдум. Подавляющее большинство голосовавших решило принадлежать Российской Федерации. Чечне была дана возможность через выборы получить президента. Кроме того, ЕС сам решил, что не надо посылать наблюдателей на эти выборы. Давайте посмотрим в лицо фактам!

Закончив, он наконец убрал свою руку с руки господина Путина. Тот к этому моменту производил впечатление уже совершенно спокойного человека.

— Готов вам заплатить, — кивнул он своему коллеге. — Стоит того. Впервые мы имеем такого солидного адвоката.

Отношения Владимира Путина с коллегами — бывшими и ныне действующими — очень разные, конечно. Шрёдер до сих пор ему близок, как говорится. Он председатель совета директоров то одной крупнейшей российской компании, то другой, то третьей. Очень преданный Владимиру Путину человек. До сих пор. Тем более что он в результате этой работы явно не беднеет.

Ну, конечно, у него очень тесные отношения с Берлускони. Не всегда это афишировалось, но известно, что Путин к нему ездил отдыхать на виллу, когда работал президентом. Буквально мог на выходные, как говорится, туда-обратно метнуться. Эти отношения сохранились, и можно заметить, что любые нападки на Берлускони… а их много было… встречали жесточайший отпор со стороны Путина, если происходили в его присутствии. Это продолжалось и раньше, и, я уверен, будет продолжаться до самого конца.

И Владимир Путин стал говорить про Чечню — практически то же самое, что сию секунду произносил его коллега. Следовало признать, что господин Берлускони довольно толково пересказал его позицию. Видимо, он слышал ее уже столько раз, что, толкни его ночью, и он выпалит все это не просыпаясь.

После этого господин Путин дошел до господина Ходорковского. И тут он посмотрел на французского журналиста, который задавал вопрос. А я подумал о том, что надежда получить искренний эмоциональный ответ все-таки осталась, несмотря на весь энтузиазм господина Берлускони.

— Я понимаю, что задание вам поставлено, надо его отработать — и я отвечу на этот вопрос, — сказал он.

Бедный француз мгновенно вспотел и покраснел.

— Конечно, люди, которые за пять-шесть лет заработали миллиарды долларов… ни в одной западноевропейской стране такой результат был бы невозможен… возможно, заработали их законно. Но, заработав миллиарды, они потратят десятки, сотни миллионов, чтобы спасти миллиарды. Мы знаем, куда тратятся эти деньги: на каких адвокатов, на какие пиаровские кампании, на каких политиков. В том числе и на то, чтобы задавать эти вопросы.

Обвинение, брошенное господином Путиным французскому журналисту, было тяжелым. И я уверен, что выстраданным. Похоже, Владимир Путин искренне уверен в том, что все журналисты, так или иначе выражающие поддержку ЮКОСу, куплены этой компанией. Причем это касается и западных журналистов.

Между прочим, что мешает, например, Лорану Зэкини предположить в ответ, что и Сильвио Берлускони защищает Владимира Путина не задарма? Так, после этой пресс-конференции сразу стали говорить, что господин Путин обменял поддержку коллеги на что-то очень материальное, и скорее всего на газ, — договорились же они, что одна итальянская фирма будет заниматься реэкспортом российского газа, и это решение стало абсолютно беспрецедентным.

Мне-то все-таки кажется, что все проще — Сильвио Берлускони защищал Владимира Путина потому, что испугался за него, поняв, что тот сейчас может наговорить сам.

То, что дальше произнес господин Путин, много дает для понимания ситуации с ЮКОСом:

— У нас проблема есть, и я бы разделил ее на две части. Первая часть заключается в осмыслении того, что произошло в процессе приватизации в начале 90-х годов. Нам часто говорят: «Такие сложные законы. Поэтому, если мы что-то и нарушили, давайте не будем об этом говорить. А вот эти остальные 145 млн граждан — давайте их даже не будем беспокоить на эту тему, их это не касается». Сомневаюсь, что такая логика была бы приемлема в любом демократическом государстве.

Во-первых, должен сказать, что, даже если законы и были сложными, противоречивыми, их надо было бы все-таки исполнять. Второе — особое внимание государства должны привлекать случаи, когда в процессе дележа государственной собственности были совершены преступления против личности. В том числе убийства. Некоторые из арестованных — а это целая группа лиц — подозреваются именно в организации убийства. И наконец, третье — все должны исполнять действующие законы сегодня. Никто сегодня не должен уклоняться от исполнения законов. А в числе претензий к арестованным — в том числе и неисполнение законов в последнее время, в 1999 году, в 2000-м… Наша цель — не пощипать отдельных бизнесменов, а навести порядок в стране. И мы будем это делать последовательно и жестко. Вне зависимости от попыток этих людей защищаться, используя в том числе и шантаж. Шантаж государственной власти бесперспективен.

Ну вот и все. Все, что говорил президент России днем раньше (прежде всего о недопустимости отзыва лицензий ЮКОСа на нефтяные месторождения), было похоронено этим обвалом.

Наступила небольшая пауза. Потом от Евросоюза выступил Хавьер Солана, до этого вообще молчавший:

— Верховенство закона — это очень важно. Давайте помнить об этом…

Он, видимо, понимал, что надо же как-то реагировать на все это, но не мог собраться с мыслями.

Господин Проди сказал, что это ведь он сам спросил сегодня утром президента России про ЮКОС:

— Я поставил этот вопрос! И я получил ответ.

Я думаю, в истории с ЮКОСом было что-то и очень личное. Я был на том совещании, на котором, как считается, Ходорковский публично задавал Путину такие мрачные вопросы. Но тогда, что называется, Ходорковский первый начал — и просто не мог не заслужить «обратку». Многие думают, что личное было в том, что у Ходорковского была идея парламентской республики, и эта идея была покушением на личную власть Владимира Путина. В этом смысле говорили, что это было личным для Путина.

Но я так не считаю. Это было бы слишком просто, да и реальной угрозы Путину тут не было. Дело даже не в том, что Путину была несимпатична совсем эта идея, хотя, конечно, она ему была несимпатична. Во главе этой гипотетической парламентской республики наверняка стоял бы все равно Путин. Хотя сама идея ему, конечно, не нравилась. Но гораздо больше его, говорят, завело тогда то, что ему доложили — в деталях, — что Ходорковский покупает голоса в Госдуме и скоро скупит всю Госдуму.

Но я думаю, было еще что-то, совсем уж личное, действительно личное. Такое, чего нельзя простить. Я могу только предполагать, что это такое было. Ну, в крайнем случае не было.

И было, как я понимаю, несколько предупреждений, недвусмысленных знаков Ходорковскому, чтобы тот остановился. Чтобы не делал этого. Но тот как-то не внял.

Он ничего не сказал о том, удовлетворил его этот ответ или нет. Он, видимо, и хотел дать это понять: я же, мол, не говорю, что нам в Евросоюзе все это очень нравится. Но мы же дипломаты с хорошим стажем.

И уже через несколько часов стало известно, что Романо Проди собрал журналистов и заявил им, что адвокатская деятельность господина Берлускони является его личной инициативой и не отражает позиции всего Европейского союза. Заминка при этом, конечно, в том, что именно господин Берлускони сейчас является председателем этой организации.

Но все это по большому счету не имеет никакого значения. Проблемы с руководством Евросоюза господин Путин компенсирует дружбой с главами государств этого союза. А эта дружба уже прошла некоторые испытания.

* * *

10 февраля 2007 года президент России Владимир Путин выступил на Мюнхенской конференции по вопросам политики безопасности. Выступление российского президента было настолько агрессивным по отношению к США и НАТО, что иногда Владимиру Путину не хватало в руках знаменитой туфли, которой в свое время стучал по трибуне ООН генсек ЦК КПСС Никита Хрущев.

Конференция началась с выступления канцлера Германии Ангелы Меркель. Она сидела в зале, где ее окружали друзья: министры обороны стран НАТО, сенаторы США, депутаты бундестага и Европарламента, эксперты, бизнесмены из 40 стран мира… Здесь был президент Украины Виктор Ющенко, слушавший Ангелу Меркель с таким вниманием, будто представлял себе на ее месте Юлию Тимошенко. И совершенно, по-моему, не слышал Ангелы Меркель президент России Владимир Путин, который был полностью захвачен подготовкой к своему докладу.

Мне кажется, Владимир Путин готовился к этому выступлению всю свою жизнь (по крайней мере, в большой политике). Или шел к нему. И это был закономерный финал — хотя бы и промежуточный. Он давно хотел высказаться о наболевшем, то есть о том, как складываются его отношения с западным миром. Он, без сомнения, понимал, что делает.

У Ангелы Меркель таких амбиций не было. Она выступала, сидя за столом в президиуме, а не стоя, как Владимир Путин. Она рассказала, что «НАТО является самым сильным выражением в области политики мировой безопасности». Она утверждала, что в Афганистане НАТО «находится на правильном пути, даже если он оказался сложнее, чем мы себе это представляли».

Владимир Путин сидел прямо перед ней, в первом ряду, чуть ниже канцлера, и было такое впечатление, что он все время упирается взглядом в ее, так сказать, туфли. И она все время чувствовала этот взгляд.

— Есть такие области в отношениях между нами и Россией, — говорила она, глядя сверху вниз на президента России, — где договориться невозможно, но и утверждать, что мы могли бы в этом мире обойтись друг без друга, было бы ложью… А вообще, когда вы сидите напротив президента России, то это сложная задача — вслух рассуждать про Косово…

Господин Путин даже не улыбнулся — он что-то дописывал в свою речь по ходу. Больше того, он, по-моему, помрачнел, думая о чем-то своем. А она, судя по всему, отнесла это насчет того, что сказала сию секунду. После этой мизансцены задача что-нибудь сказать про Косово в присутствии господина Путина для Ангелы Меркель, видимо, еще больше усложнилась.

С Меркель у Путина отношения на самом деле, на мой взгляд, гораздо более близкие, чем это принято думать. Дружескими их язык, наверное, не повернется назвать. Но — товарищеские тем не менее. Это тоже очень много значит. Более товарищеские, чем принято считать. Все понимают, что в публичном поле и он, и она, и они все просто вынуждены произносить какие-то другие слова, чем наедине. А политика строится на основе и тех слов, и этих. Все это сильно перемешано и вообще безумно сложно.

Несколько минут назад депутат Госдумы Константин Косачев задал вопрос канцлеру Германии. Он сказал ей, что возрастающая роль НАТО в международных делах приводит к тому, что состояние безопасности в мире на самом деле значительно ухудшилось, и предположил, что НАТО необходима реформа.

Ангела Меркель объяснила ему, что в начале 90-х годов по Европе бродили сотни тысяч беженцев из бывшей Югославии, а после вмешательства НАТО это брожение прекратилось.

— Легко сказать: ну почему там у них нет никакого прогресса?! — воскликнула Ангела Меркель, пристально глядя на господина Косачева. — А я предлагаю думать о том, как было бы страшно, если бы НАТО не было вообще!

По виду господина Косачева было ясно, что, даже если он будет думать об этом всю ночь напролет, ему не станет страшно. Наоборот, он наконец-то начнет жить, как и когда-то раньше, с долгожданной уверенностью в завтрашнем дне.

Ответив еще на несколько вопросов, Ангела Меркель как-то неровно, словно шатаясь, сошла со сцены, выронив по дороге бумаги, чем выдала свое нервное, как выяснилось, состояние.

Господин Путин, поднявшись на трибуну, предупредил, что сейчас произойдет что-то из ряда вон выходящее.

— Если мои рассуждения покажутся нашим коллегам излишне полемически заостренными либо неточными, я прошу на меня не сердиться, — сказал он, — это ведь только конференция… И надеюсь, что после двух-трех минут моего выступления господин Тельчик не включит там «красный свет».

Господин Тельчик вел эту конференцию и предупреждал, что концом каждого выступления является красный свет на трех или четырех светофорах, развешанных в зале.

Господин Путин сообщил, что «предлагавшийся после холодной войны однополярный мир не состоялся».

— Как бы ни украшали этот термин, он в конечном итоге означает на практике только одно: это один центр власти, один центр силы! Это мир одного хозяина, одного суверена! И это в конечном итоге губительно не только для всех, кто находится в рамках этой системы, но и для самого суверена, потому что разрушает его изнутри. И это ничего общего не имеет, конечно, с демократией! Потому что демократия — это, как известно, власть большинства при учете интересов и мнений меньшинства.

Владимир Путин дал понять, что намерен защищать демократию до самого ее конца.

— Кстати говоря, — продолжил он, — Россию — нас! — постоянно учат демократии.

Он сделал паузу и с улыбкой посмотрел в зал. Эта мысль по определению, видимо, должна была показаться всем здравомыслящим людям абсурдной. Но никто не улыбнулся, даже господин Косачев только двусмысленно вздохнул.

— Но те, кто нас учит, сами почему-то учиться не очень хотят! — добавил тогда Владимир Путин. — Односторонние, нелегитимные часто действия не решили ни одной проблемы. Более того, они стали генератором новых человеческих трагедий и очагов напряженности. Судите сами: войн, локальных и региональных конфликтов меньше не стало… Людей в этих конфликтах гибнет не меньше, а даже больше, чем раньше! Значительно больше. Значительно больше!

Президент России на этой конференции избрал, возможно бессознательно, один ораторский прием. Он стал повторять одну и ту же фразу. От этого она должна была звучать, очевидно, более убедительно.

— Мы видим все большее пренебрежение основополагающими принципами международного права, — с тревогой произнес президент России. — Больше того, отдельные нормы, да, по сути, чуть ли не вся система права одного государства, прежде всего, конечно, Соединенных Штатов…

Он поколебался, прежде чем произнести название этой страны. Наверное, сначала он не собирался этого делать, но потом решил, что это выглядит как-то малодушно, что ли, и добавил для ясности, ибо понимал, что терять ему после этой речи будет уже нечего.

— Так вот, система права, — продолжил он, — перешагнула свои национальные границы во всех сферах: и в экономике, и в политике, и в гуманитарной сфере навязывается другим государствам! Ну кому это понравится? Кому это понравится?! И это ведет к тому, что никто уже не чувствует себя в безопасности. Я хочу это подчеркнуть: никто не чувствует себя в безопасности! Потому что никто не может спрятаться за международным правом как за каменной стеной!

Постепенно Владимир Путин перешел к конструктивной части своего доклада:

— Но есть ли у нас средства, чтобы противостоять этим угрозам? Конечно, есть! Достаточно вспомнить недавнюю историю. Ведь произошел же мирный переход к демократии в нашей стране! Ведь состоялась же мирная трансформация советского режима. Мирная трансформация! И какого режима! С каким количеством оружия, в том числе ядерного оружия! Почему же сейчас при каждом удобном случае нужно бомбить и стрелять? Неужели в условиях отсутствия угрозы взаимного уничтожения нам не хватает политической культуры, уважения к ценностям демократии и к праву?!

Ангела Меркель неожиданно кивнула, словно подтверждая, что ей не хватает ни того, ни другого, ни третьего.

Затем господин Путин обратил внимание на застой в области разоружения, о котором мир как-то запамятовал в последние годы.

— Мы договорились с США, — проинформировал президент России, — о сокращении наших ядерных потенциалов на стратегических носителях до 1700–2200 ядерных боезарядов к 31 декабря 2012 года. Россия намерена строго выполнять взятые на себя обязательства. Надеемся, что и наши партнеры будут действовать также транспарентно и не будут откладывать на всякий случай, на черный день лишнюю пару сотен ядерных боезарядов. И если сегодня новый министр обороны Соединенных Штатов здесь нам объявит, что Соединенные Штаты не будут прятать эти лишние заряды ни на складах, ни «под подушкой», ни «под одеялом», я предлагаю всем встать и стоя это поприветствовать. Это было бы очень важным заявлением!

Владимир Путин сделал длинную паузу и с отеческой улыбкой посмотрел на министра обороны США господина Гейтса, который оказался в патовом положении. Он не мог, конечно, встать и сказать, что не будет ничего такого прятать ни под одеялом, ни под подушкой. Это было бы очень глупо. И он рисковал в самом деле нарваться на аплодисменты. Но и молчать в этой ситуации было не лучшим выходом. Впрочем, другого у господина Гейтса не было. Он еще, правда, мог выйти из зала, и тогда аплодисменты, адресованные ему, были бы более заслуженными, но это был бы аварийный выход из положения.

Между тем я поймал себя на том, что президент России, обрушиваясь с какой-то апокалиптической критикой на США и НАТО, ни одного плохого слова не сказал про ЕС. Более того, он пользовался любым случаем, чтобы столкнуть лбами США и ЕС.

— Ракетного оружия, реально угрожающего Европе, — говорил он, — с дальностью действия порядка 5–8 тысяч километров, нет ни у одной из так называемых проблемных стран. И в обозримом будущем и обозримой перспективе и не появится. И не предвидится даже! Да и гипотетический пуск, например, северокорейской ракеты по территории США через Западную Европу — это явно противоречит законам баллистики! Как говорят у нас в России, это все равно что правым ух… а, нет! (президент России попробовал показать на себе и понял, что не так рассказывает. — А.К.) — правой рукой дотягиваться до левого уха!

Когда Путин занимается тактическими вопросами — он тактик. Стратегическими — стратег. В случае с ним нет смысла думать и говорить, видит ли он и действует ли на пятнадцать ходов вперед (или, например, назад) или руководствуется какими-то сиюминутными соображениями. Мне кажется, что он старается думать и о том, и о другом, но я вижу, что он готов быть непонятым — и в данную минуту, и через год.

И понимает, что в каких-то вещах он никого не убедит и что на это не надо даже тратить силы. И он не будет тратить силы. Сделает то, что считает нужным, то, что должен, — и пойдет дальше, решив, что время покажет. Я думаю, что он считает себя и стратегом, и тактиком. А кто-то его не считает ни стратегом, ни тактиком. На это Путин обречен, как любой президент любой страны.

Владимир Путин раскритиковал расширение НАТО на восток, причем в таких выражениях, которых он сам не позволял себе до сих пор.

— И что стало с теми заверениями, которые давались западными партнерами после роспуска Варшавского договора? Где теперь эти заявления? — спросил он. — О них даже никто не помнит! Но я позволю себе напомнить, что было сказано. Генеральный секретарь НАТО господин Вернер в Брюсселе 17 мая 1990 года сказал: «Сам факт, что мы готовы не размещать войска НАТО за пределами территории ФРГ, дает Советскому Союзу твердые гарантии безопасности». Где эти гарантии?!

Владимир Путин обвинил западные страны в том, что они не пускают к себе российский капитал. Журналисты в баре, который усилиями организаторов был превращен в пресс-центр, слушали Владимира Путина, по-моему, не дыша. Выступление российского президента полностью захватило их. Многие перестали даже что-нибудь записывать, забыв про ручки.

— Мы открыты для сотрудничества, — говорил господин Путин. — Зарубежные компании участвуют в наших крупнейших энергетических проектах. По различным оценкам, до 26 % добычи нефти в России — вот вдумайтесь в эту цифру, пожалуйста! — до 26 % добычи нефти в России приходится на иностранный капитал. Попробуйте!.. Попробуйте привести мне пример подобного широкого присутствия российского бизнеса в ключевых отраслях экономики западных государств! Нет таких примеров! Таких примеров нет!

Президента России не смущало, что 26 % добычи нефти в России приходится на весь иностранный капитал, и при этом для сравнения он предлагал посчитать процент присутствия только российского капитала во всей западной экономике.

Под конец досталось Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе, которая давно вызывает у президента России особые чувства. На этот раз он не стал их сдерживать:

— ОБСЕ пытаются превратить в вульгарный инструмент обеспечения внешнеполитических интересов одной или группы стран в отношении других стран. И под эту задачу «скроили» и бюрократический аппарат ОБСЕ, который абсолютно никак не связан с государствами-учредителями. «Скроили» под эту задачу процедуры принятия решений и использования так называемых неправительственных организаций. Формально, да, независимых, но целенаправленно финансируемых, а значит — подконтрольных!

Мне было интересно: что произойдет, когда господин Путин закончит? Будут ли аплодисменты? Хотя бы из вежливости? В конце концов, хотя бы в благодарность за то, что Владимир Путин сделал наконец то, о чем они все просят его с тех пор, как он начал работать президентом России: он стал им понятней. Можно даже сказать, что теперь он как на ладони.

Было понятно и то, что мы присутствовали при вполне историческом событии. Мы стали свидетелями «мюнхенской речи Владимира Путина». Оставалось понять, с каким знаком эта речь входит в историю. Это обстоятельство и должны были прояснить аплодисменты — или их отсутствие. И то и другое также было обречено попасть в историю.

Аплодисменты были жидкими. Но были. В конце концов, Константин Косачев не сидел сложа руки.

Владимир Путин после этого не сошел со сцены. Ему предстояло ответить на вопросы.

— Вы могли бы признаться в том, что за счет расширения НАТО восточные границы стали более надежны, безопасны, — сказал депутат бундестага. — Почему вы боитесь демократии? Я убежден, что только демократические государства могут стать членами НАТО. Это стабилизирует соседей. И к вопросу о том, что происходит внутри вашей страны. Убили Анну Политковскую, это символ. Можно сказать, это касается многих журналистов. И потом, страхи всякие, закон о неправительственных организациях… Это вызывает тревогу.

Кроме того, президента России попросили поделиться прогнозом развития ситуации в Сербии и Косово и «прокомментировать опыт, который сложился у российских военнослужащих в Чечне». Ему также рассказали, что в «90-е годы российские эксперты активно помогали Ирану в разработке ракетных технологий, и Иран сейчас имеет продвинутые ракеты среднего и дальнего радиуса действия, что позволяет ему нанести удар по России и по части Европы».

— Я уверен, что историки не напишут в один прекрасный день, что во время нашей конференции была объявлена вторая холодная война, — сказал другой депутат бундестага, который сразу решил оценить исторический замах господина Путина. — Но могли бы.

Некоторые участники конференции были под впечатлением от речи президента, которое сами себе не могли, похоже, толком объяснить, и обращались к нему с теплотой в голосе, которой сами стеснялись. От этого их вопросы звучали еще жестче.

— Я понимаю вашу искренность, — сказал один американский сенатор, — и надеюсь, что вы согласитесь с нашей искренностью. США не разрабатывают новое стратегическое оружие уже более двух десятилетий, а вы недавно испытали «Тополь-М», который уже размещен в шахтах и на мобильных установках. Вы критиковали США за односторонние действия и дважды сказали, что военные действия могут быть законными, только если они одобрены ООН. США ведут боевые действия в Ираке и Афганистане по решению ООН.

В общем, вопросы сыпались на господина Путина «градом».

— Вы говорили об опасности однополярного мира, — говорили ему, — а в России, по мнению многих, мы видим все более однополярное правительство, где конкурирующие центры влияния вынуждены следовать партийной линии, будь то Госдума, руководство в регионах, СМИ, бизнес-сообщество, НПО.

Президент России отвечал на эти вопросы еще полчаса. Он рассказывал, что все его «действия внутри страны, в том числе касающиеся изменения порядка избрания в Государственную думу, направлены именно на укрепление многопартийной системы в стране». И мне казалось, ему уже совершенно не важно, верит ли ему кто-нибудь в этом зале.

— НАТО — это прежде всего военно-политический блок. Военно-политический! — разъяснял он собравшимся, и становилось ясно, что он еще не поставил на них крест. — И конечно, обеспечение собственной безопасности — это прерогатива любого суверенного государства. Мы с этим и не спорим. Пожалуйста, мы против этого не возражаем. Но почему обязательно нужно выдвигать военную инфраструктуру к нашим границам при расширении?! Вот на это нам может кто-нибудь ответить?!

Господин Путин внимательно вглядывался в листок, на котором записывал вопросы.

— Знаете, — хмурился он, — я так накарябал здесь, что уже сам не разберу, что я записал… Я тогда отвечу на то, что сам могу прочитать, а если я на что-то не отвечу, вы напомните мне свои вопросы… Что будет с Косово, с Сербией? Это могут знать только косовары и сербы. И давайте не будем за них решать, как они устроят свою жизнь. Не нужно корчить из себя Господа Бога и решать за все народы все их проблемы!

Некоторые в зале сидели уже просто с каменными лицами — любая попытка корчить Господа Бога закончилась бы у них провалом хотя бы по этой причине. На других лицах я видел мольбу: «Ну хоть Бога-то не надо трогать! Бери нас, грешных!»

— Если кто-то из участников этого весьма сложного процесса между этими народами почувствует себя оскорбленным, униженным, это будет тянуться веками, — предупредил президент России. — Мы только загоним проблему в тупик.

Я подумал, что российский президент, может быть, решил напугать европейцев и американцев всем своим видом не в последнюю очередь именно из-за Косово. Он давал им понять, что все для себя решил, мосты сжег, терять ему теперь нечего и они видят перед собой человека, который пойдет до конца. И поэтому лучше с ним не связываться. Вот так же Владимир Путин, похоже, уверен, что примерно те же мысли он не так давно внушил президенту Грузии Михаилу Саакашвили и только по этой причине Грузия не ввела войска в Абхазию и Южную Осетию. Теперь, не исключено, Владимир Путин решил распространить положительный опыт и на Косово.

Насчет опыта российских военнослужащих в Чечне Владимир Путин высказался коротко: «Опыт малоприятный, но большой».

В какой-то момент стало понятно, что Владимир Путин начал уставать. Он говорил уже часа полтора. Отвечая на вопрос, зачем в «90-е годы Россия оказывала Ирану помощь в создании ракетной техники», президент России заявил:

— Россия здесь ни при чем. Уверяю вас. Меньше всего здесь замешана Россия. Меньше всего.

Сразу стало не очень понятно: так ни при чем или все-таки замешана, но меньше всего? Владимир Путин решил исправить собственное замешательство:

— Если вообще хоть как-нибудь замешана… Но, наверное, там, знаете, на уровне бизнеса что-то могло происходить. У нас обучали специалистов в институтах и так далее. И мы по просьбе, по информации наших американских партнеров на это жестко отреагировали. Сразу же и жестко… Но из Соединенных Штатов до сих пор поступает военная техника и специальное оборудование. До сих пор! До сих пор поступают из наличия в вооруженных силах, из Пентагона запчасти к самолетам F-14! Несмотря на то что расследование идет в США по этому поводу, с границы эти запчасти забрали, вернули назад и через некоторое время опять, по имеющимся у меня сведениям… если они не точны, проверьте их, — озабоченно произнес президент России, и американский журналист, сидевший впереди меня, расхохотался и захлопал — либо информированности выступавшего, либо его актерскому мастерству, — опять на границе задержали те же самые грузы. Даже с пометкой «вещественное доказательство»!

Президент России считает, что нет никаких оснований подозревать Иран в том, что у него есть ракеты, которые угрожают Европе:

— Вы ошибаетесь! Сегодня у Ирана… вот здесь есть господин Гейтс, который наверняка знает эту информацию точнее, чем я, и наш министр обороны… у Ирана сегодня есть ракеты с дальностью 2000 километров.

— 1600–1700 километров! — крикнул Сергей Иванов, а не господин Гейтс.

— 1600–1700 километров, — согласился господин Путин. — Всего! Ну посчитайте, сколько километров от границы Ирана до Мюнхена! Нет у Ирана таких ракет! Они только планируют разработать на 2400. И то неизвестно, смогут ли они это сделать технологически. А вот уже 4, 5, 6 тысяч километров… Я думаю, что для этого нужна просто другая экономика даже.

Владимир Путин очень обрадовался вопросу про то, что США не разрабатывают ядерное вооружение, а Россия разрабатывает. Владимир Путин так не радовался, наверное, самому этому факту. Президенту нравится, что Россия с помощью технологичных решений ищет адекватный, но недорогой ответ на создание американской системы ПРО.

— Да, Соединенные Штаты не разрабатывают якобы наступательного оружия. Во всяком случае, общественности об этом неизвестно… Хотя наверняка разрабатывают. Но мы даже сейчас спрашивать об этом не будем… Мы знаем, что разработки идут, — не удержался все-таки он. — Но сделаем вид, что мы об этом не знаем. Не разрабатывают. Но что мы знаем? Это то, что в США активно разрабатывается и уже внедряется система противоракетной обороны. Если вы говорите, что система ПРО не направлена против нас, то и наше новое оружие не направлено против вас.

— Так. Что я забыл? — с душой переспросил господин Путин у зала.

Мне казалось, между ним и присутствующими готов рухнуть занавес. И это был железный занавес.

Забыл он ответить, разумеется, на вопрос о правах человека в России.

Сразу после Мюнхенской речи (я еще в автобус не сел, Владимир Путин только-только уехал, ну, минута, может быть, прошла) мне позвонил пресс-секретарь Алексей Громов и спросил: как мне — понравилось — не понравилось. И я ему честно сказал, что мне не понравилось. Что все слишком жестко. Что речь конфронтационная явно. Что это не пойдет России на пользу в отношениях ни с теми, кто был в зале, и уж тем более с теми, кто был героями этой речи, то есть с США в первую очередь.

Как вы помните, он там впервые говорил о многополюсном мире и о том, что однополярный мир не имеет перспективы. В Сирии мы получили в результате — только в Сирии, я считаю, — мир биполярный, двухполюсный. А тогда я был абсолютно убежден, что от такой речи хорошо никому не будет. И я считаю, это и на самом деле было так. Потому что все были ошеломлены, а Владимир Путин, может быть, даже впервые стал восприниматься как человек, от которого исходит опасность и угроза миру. И это желание стать еще одним полюсом, еще одним центром сил, центром мира — это место можно же только завоевать, это место нельзя приобрести мирным путем, это всем было понятно… Значит, действительно конфронтация, значит, действительно война.

И я думаю, что тогда по крайней мере Алексею Алексеевичу Громову важно было получить эту точку зрения. И тогда, в первые годы президентства, — я потом, честно говоря, уже даже привык к этой практике, когда мне кто-то звонит и спрашивает: ну, каково это было? — а я по-честному говорю, что все это было ужасно. А потом это раз — и прошло. Видимо, решили, что они сами понимают все — хорошо это было или плохо, конфронтационно или нет.

Выступление премьера Италии Маттео Ренци на XX Петербургском экономическом форуме было блестящим. В каком-то смысле он, конечно, повторил Владимира Путина, когда сказал, что будущее возглавит тот, кто опередит его. Но эта фраза не бросилась в глаза на фоне общего умопомрачительного ораторского искусства Маттео Ренци. Он ведь не может сказать «широкополосный Интернет». Он говорит «ультраширокополосный Интернет». Что такого, если разобраться, сказал Маттео Ренци? Да конечно, ничего. Если не считать, что ближайшее будущее для Италии (которое и которую он, видимо, и намерен возглавлять) должно состоять в том, что один евро бюджета должен расходоваться на культуру, а один — на безопасность. А также, что «можно вернуть принципы, по которым Россия и Европа будут вместе». А также что «у нас есть поговорка, что итальянское правительство живет меньше, чем кошка на автостраде». И что «нас объединяет чувство изумления, которое мы испытываем перед красотой» (действительно, больше уже, пожалуй, почти и ничего). А больше вроде ничего и не сказал. И сколько раз речь Маттео Ренци прерывалась бурными аплодисментами? Да постоянно.

Причем он же не в первый раз выступает в присутствии российского президента, но так хорош не был, кажется, никогда. Очевидно, что, кроме Владимира Путина, ему нужна аудитория еще как минимум в 2–3 тыс. человек.

Модератор Петербургского экономического форума, ведущий CNN Фарид Закария начал задавать вопросы. Тут все и началось.

Сначала это были вопросы исключительно Владимиру Путину. Так, господин Закария спросил, возможна ли сейчас холодная война, к которой, кажется, идет дело.

— Мне бы не хотелось думать, что кто-то переходит к холодной войне, — Владимир Путин говорил уже не так вяло, как во вступительном слове, но и не так, как иногда с ним это случается (последнее время, правда, все реже). Он анализировал отношения России и НАТО, говорил, что «после крушения СССР мы думали и ожидали, что наступит эпоха всеобщего доверия», но «увидели поддержку экстремизма и радикализма» (видимо, чеченского. — А.К.) «вместо ожидаемой поддержки от партнеров» (видимо, Европы и США. — А.К.).

— Но, когда нам удалось справиться с этими проблемами, зачем нужно было расширять инфраструктуру НАТО, двигаться к нашим границам?!

Владимир Путин понемногу разжигал сам себя, и ему в отличие от сидевшего рядом премьера Италии Маттео Ренци требовалось для этого присутствие не многотысячной аудитории, а присутствие прежде всего, похоже, Маттео Ренци. Ну и ведущего, американского тележурналиста, которого Владимир Путин воспринимал, как вскоре выяснилось, прежде всего как потенциального, а затем и реального противника.

— Абсолютно наплевательское отношение к нашей позиции! Ну просто во всем! — уже восклицал Владимир Путин.

Из его уст прозвучала и новая версия происхождения такого наплевательского отношения. Он, может, и не хотел ничего этого говорить, но уже и не считал нужным сдерживаться. Российский президент сказал, что на Западе, видимо, никто уже «не думал, что в начале 2000-х годов (то есть когда он пришел к власти. — А.К.) Россия сможет восстановить свой оборонно-промышленный комплекс… думали, не то что новых вооружений не появится, а даже прежних не удастся сохранить!.. И одно за одним!.. Взахлеб ведь поддержали «арабскую весну»!.. К чему пришло? К хаосу… А зачем надо было поддерживать госпереворот на Украине?..

Владимир Путин уже и возможность холодной войны не исключал:

— Если будем в такой логике дальше действовать, нагнетать, наращивать усилия, чтобы пугать друг друга, то когда-нибудь придем и к ней.

Маттео Ренци никак пока не комментировал все это — так, словно слова Владимира Путина не имели к нему никакого отношения, было такое впечатление, что он даже и думает о чем-то постороннем. И в самом деле уже ведь начинался футбол Италия — Швеция.

Между тем модератор уже интересовался у Владимира Путина его позицией по Сирии и спрашивал, зачем же Россия поддержала Башара Асада. Неожиданно Владимир Путин рассказал, что согласен с инициативой американских переговорщиков, которые предлагают, не дожидаясь выборов, ввести в правительство Асада членов оппозиции. Между тем даже сама эта инициатива до сих пор не была обнародована публично. Господин Путин и сам это понимал:

— Может, лишнего скажу…

И все-таки сказал.

Фарид Закария спросил Владимира Путина, почему тот так восторженно отзывался о Дональде Трампе:

— Что именно в этом человеке привело вас к такому его восприятию?

— Вы известны в вашей стране, — издалека начал господин Путин, обращаясь к господину Закарии. — Вот вы лично. Зачем вы передергиваете?

Фарид Закария улыбался то ли осторожно, то ли растерянно. Он не ожидал такого стремительного перехода на личности. Хотя это так естественно не только везде, где возникает Дональд Трамп, но и везде, где возникает Владимир Путин.

— Над вами, — продолжал российский президент, — берет верх журналист, а не аналитик (аналитики ведь не передергивают. — А.К.). Я сказал, что он яркий человек.

Неожиданно получилось, что Владимир Путин оправдывается. Он ничего такого далеко идущего, таким образом, не имел в виду, просто сказал, что Дональд Трамп — яркий человек…

— Но что он точно говорил, — продолжил президент России, — что готов к восстановлению широкоформатных (Маттео Ренци сказал бы «ультраширокоформатных». — А.К.) отношений с Россией.

Фарид Закария еще настаивал, что это был «официальный перевод Интерфакса», а Владимир Путин уже был в том состоянии, когда правду говорить легко и приятно. И он наговорил ее много. Так, он в присутствии Маттео Ренци сказал о том, что санкции против России «никак не отражаются на США» и что «им плевать». А на Европе отражаются, и как! «Но она терпит».

Более того, президент России повернулся к итальянскому коллеге и добавил:

— Сейчас Маттео объяснит, зачем терпеть. Он яркий оратор. Италия может гордиться таким премьером.

Это вышло без преувеличения грубо. Господин Путин не вкладывал, видимо, при этом в свое замечание никакого уничижительного смысла. На него, видимо, тоже произвела впечатление вступительная речь итальянского премьера, и он все хотел как-то отметить это. И вот наконец отметил.

Англичанин или француз, тем более швед или норвежец отнеслись бы к этой ремарке, наверное, спокойней (но тоже среагировали бы). Но для итальянца это были совершенно вызывающие слова, которые он ни за что не смог бы оставить без последствий, даже если бы захотел.

— Я искренне говорю! — закончил Владимир Путин, и эти слова уже тонули в гуле зала, который был по всем признакам одобрительным. И этого Маттео Ренци тоже не мог не почувствовать.

И может быть, раскаялся уже наконец, что приехал все-таки на этот форум, хотя сколько же ему все подряд говорили, что не надо!

Следует отдать ему должное: он все еще пока молчал. И считал, видимо, до десяти.

Тем временем Фарид Закария, который, судя по тому, что тут происходило, прекрасно справлялся с функциями модератора, уже спрашивал у Владимира Путина, как тот относится к Хиллари Клинтон, и вспоминал, как Владимир Путин однажды сказал, что «муж и жена одна сатана».

— Чего не скажешь сгоряча! — отвечал теперь Владимир Путин, зная за собой эту трагическую особенность, с которой он, впрочем, совершенно не собирается бороться (потому что все равно бесполезно).

И он тут же снова ее продемонстрировал, заявив, что с Хиллари Клинтон, когда она была госсекретарем США, гораздо больше общался сидящий в этом же зале министр иностранных дел Лавров, у которого и надо про Хиллари Клинтон спрашивать.

— Он (Сергей Лавров. — А.К.) скоро уже как Громыко (министр иностранных дел СССР в 1957–1985 годах. — А.К.)! Сколько вы уже работаете?

То есть Владимир Путин снова даже не попытался притормозить.

Мне кажется, Владимиру Путину нравятся публичные возражения, споры. Он-то готовится, как правило, к любой встрече. В том числе и с неизвестным. Но сталкивается, как правило, по его представлениям, наверное, с достойным противником редко. И он, может, думает, зря потратил те усилия, которых не стоила подготовка к какой-нибудь дискуссии глобальной.

Он любит оживленные дискуссии, потому что для него это, мне кажется, очень серьезная, конечно, возможность встретить хоть какое-то сопротивление. И мне кажется, его окружение это чувствует, и много экспромтов позволяется — в том числе на больших пресс-конференциях. В общении с журналистами, когда на самом деле дозволено все. Дозволено все, и на самом деле очень малая часть вопросов с кем-то согласована. Просто потому, что этого не нужно. Чем более яростный вопрос, чем более вызывающий, тем больший интерес вызывает он у президента, и тем больше интерес в конце концов к самому президенту.

В реальной работе, например, с членами правительства такое, конечно, редко происходит. Редко с ним спорят. Есть всего несколько человек, которые, как считается, могут ему возражать. Некоторые — это известные всем люди, некоторые известны не очень. Таких людей, повторяю, не много. В этом смысле Владимиру Путину предпочитают, что называется, верить на слово.

Впрочем, про Хиллари Клинтон он сам выражался уже очень аккуратно и несколько раз повторил только, что Россия будет работать с тем президентом, которого выберет Америка…

Наконец, модератор дал слово Маттео Ренци. И выяснилось, что ничто не забыто. Итальянский премьер нашел в себе силы согласиться с «мудрым подходом президента России к ситуации в Сирии» и безжалостно добавил, что российского министра иностранных дел теперь будет называть «мистер Громыко-Лавров».

При этом Маттео Ренци вполне определенно заявил:

— Надеюсь, что мы будем плодотворно работать с госпожой президентом США.

Соединенные Штаты Америки, по его словам, создали великую модель демократии, у которой есть чему поучиться (а то Владимир Путин несколько минут назад в который раз вспоминал про драматическое несовершенство этой модели: кандидату в президенты США, чтобы выиграть выборы, бывает достаточно, чтобы за него проголосовало меньшинство избирателей…).

И наконец, Маттео Ренци высказался по поводу тех, кто заставляет Европу терпеть санкции.

— Не США приняли это решение за других. Хотя позиция США кажется мне предельно ясной. На самом деле существует проблема подхода и поведения России. А ускорить проведение ряда процедур (санкционных. — А.К.) — это было европейское решение, и президент России это знает.

Да, зря, конечно, Владимир Путин задевал итальянца за самое живое. Тот тоже сначала, видимо, не собирался все это говорить вслух.

— Вы спрашиваете: «Сколько вы еще будете терпеть?» — продолжал Маттео Ренци. — Ответ простой: это минские соглашения и их выполнение… Я здесь не для того, чтобы, как мы, итальянцы, можем сказать, «ласкать шерсть». Но я здесь представляю великую державу Италию! И я не буду говорить сладких слов, чтобы понравиться залу.

Только сейчас подтверждались мои худшие опасения. Только теперь можно было осознать степень раздражения, а скорее всего негодования Маттео Ренци.

И если у кого-то возникло предположение, что Маттео Ренци приехал на форум потому, что он наш друг, то мы тут становились свидетелями того, как легко можно потерять друзей.

После пленарного заседания, которое на этом и закончилось, Владимир Путин и Маттео Ренци еще уединились на переговоры, после которых вышли только через два с лишним часа. Возможно, Владимир Путин старался загладить. Это, конечно, если он решил, что обидел.

Так или иначе, пресс-конференция показала, что Маттео Ренци все-таки, кажется, отошел сердцем (не в последнюю очередь, наверное, потому, что Италия в конце концов на 88-й минуте выиграла у Швеции, и потому, что сообщил ему об этом именно Владимир Путин, по его же собственным словам. Хотя итальянский премьер и тут припомнил, что «публично обсудил на форуме в том числе то, с чем не согласны друг с другом»).

Между тем вопросы про санкции продолжались, но теперь спокойствие Владимира Путина могло бы убаюкать даже Маттео Ренци.

— Мы были бы готовы сделать первый шаг (это Владимир Путин комментировал слова Николая Саркози о том, что Россия должна сделать первый шаг в деле отмены санкций. — А.К.), если бы были уверены в том, что нас, как говорят в народе, не кинут. Но кто нас сможет убедить в этом, я пока не знаю, убеждать надо вообще-то партнеров в Киеве — выполнить Минские соглашения. Я же не президент Украины, я не могу подписать за президента Украины!.. Надо помочь им выйти из этой замкнутой спирали!

Если бы «замкнутая спираль» была не фигурой речи, а просто фигурой, то она могла бы порекомендовать некую возбуждающую воображение инсталляцию.

Все-таки им удалось не разругаться.

А так-то пар выпустили.

* * *

19 октября 2017 года президент России Владимир Путин выступил перед участниками Валдайского клуба. Это долгожданное для огромного количества политологов и журналистов событие продолжалось дольше трех часов и было ознаменовано подробными рассказами российского президента о том, как Россия много лет разоружалась перед Западом и как больше этого никогда не будет. Речь Владимира Путина выглядела конфронтационной не хуже мюнхенской и вдруг превращалась в такую миролюбивую, какой до этого не была никогда.

На третий день работы Валдайского клуба члены его ждали Владимира Путина. Обстановка была, конечно, нервной и накануне подогревалась сообщениями о том, что Владимир Путин обязательно «скажет что-то очень важное». Разумеется, все решили, что он объявит об участии в президентских выборах в 2018 году (после случившегося накануне с Ксенией Собчак это казалось бы, впрочем, признаком не очень солидной поспешности). Разумеется, ничего подобного произойти не должно было — и не произошло.

Владимир Путин прилетел в отель «Поляна 1389» около четырех часов вечера, успел тут провести еще две встречи, а потом появился в зале, где его ждали члены Валдайского клуба. Модератором дискуссии был главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» Федор Лукьянов. Он напомнил про смысл дискуссии именно этого года: «созидательное разрушение», «из которого рождается целый мир», и признался, что третий день пытается понять, на каком из двух этих слов надо сделать акцент.

Сопредседатель Валдайского клуба Андрей Быстрицкий выступил со вступительным словом и сравнил ситуацию в Валдайском клубе в связи с очередным его заседанием с нотными листами Ференца Листа, в которых были пометки на полях: «Играть быстрее… Еще быстрее… Быстро, как только возможно… Еще быстрее…»

— На следующий год, — поделился Андрей Быстрицкий, — надо придумать что-нибудь особенное!

Нынешний мир, говорил Андрей Быстрицкий, не столько производит безопасность, сколько тратит прежнюю. При этом он сам говорил так стремительно, что я невольно с сочувствием думал про переводчика всех этих его слов и про то, что он, выступая сейчас, быстрее всех остальных соответствует рекомендациям Ференца Листа: «Быстро… Еще быстрее… Быстро, насколько возможно…»

Между тем надо признать, что Андрей Быстрицкий сэкономил Владимиру Путину несколько драгоценных, видимо, минут.

— Когда собираются эксперты, — произнес Федор Лукьянов, — они могут позволить себе алармизм и могут себе позволить даже со страхом смотреть в будущее. Политики себе этого позволить не могут. Поэтому для оптимизма хочу дать слово президенту России Владимиру Путину.

Речь последнего была в той же мере яркой, в какой и откровенной. Следует признать ее при этом временами очень откровенной. Владимир Путин сказал, что, конечно, обострилась конкуренция за место в мировой иерархии, и продолжил было о том, о чем говорит в последнее время постоянно, что некоторые государства (а вернее, конечно, одно) поставили под сомнение наличие правил вообще; что это приводит к жесткой конфронтации; что ввергает мир «в архаику и варварство»… Было уже понятно, что речь будет конфронтационной (не в этом ли, как однажды в Мюнхене, содержалась ее особенная важность?). Но не было понятно, насколько конфронтационной она станет (хотя можно было, конечно, не сомневаться…).

Тут Владимир Путин обвинил Европу в потакании «старшему брату» в истории с бомбардировками Сербии, в истории с независимостью Косово, в том, что Европа должна была помнить о «веками длящихся противоречиях в самой Европе, и помнила, разумеется, не могла не знать и не помнить, а все равно получила Каталонию» и «серьезнейший политический кризис…»

Возник в его речи, конечно, и Крым в связи с этим, и Курдистан, и «правильные борцы», и «сепаратисты» в терминологии, очевидно, «старшего брата»…

И Владимир Путин естественным образом пришел к тому, из-за чего его речь, очевидно, тоже следовало считать очень важной: к отношениям с США в сфере ядерного разоружения. Это действительно то, на чем не могут не специализироваться большинство приглашенных экспертов, сидевших сейчас в зале, или по крайней мере то, что их больше всего интересует и что они готовы в любой момент начать обсуждать с перманентной страстью скорее всего остального.

Российский президент рассказал, как в 1990-х годах американские специалисты «совершили 620 проверочных визитов на предприятия российского оружейного комплекса»:

— На все совершенно секретные объекты!.. Потом еще 170 визитов на обогатительные комбинаты… Прямо в цехах были созданы постоянные рабочие места, куда американские специалисты ходили как на работу… Да просто на работу! И там стояли американские флаги (вот это, конечно, выглядело драматичней всего остального, пожалуй, вместе взятого. — А.К.)! И все это продолжалось десять лет!

Российская сторона, по словам Владимира Путина, получила за все это только одно: полное пренебрежение российскими национальными интересами, поддержку сепаратистов на Кавказе и так далее.

— Конечно, — вздохнул Владимир Путин, — посмотрели, в каком состоянии наш оружейный комплекс…

Это было бы неожиданное признание, если не учитывать, что обо всем этом договаривались еще до того, как Владимир Путин стал президентом России.

Самое сильное впечатление на него, судя по всему, произвело то, что Россия выполнила все обязательства по уничтожению химического оружия, построила для этого восемь огромных заводов, с которыми «надо было решать, что потом делать…», а Соединенные Штаты отложили утилизацию своего химического оружия до 2023 года.

То же самое произошло и с оружейным плутонием, который из обогащенного согласились превратить в «обедненный».

— США построили один такой завод, довели его готовность до 70 %, а в этом году попросили заложить в бюджет деньги на консервацию этого завода. Где деньги? — по привычке, приобретенной на заседаниях президиума Госсовета, спрашивал Владимир Путин. — Украли… Но нас интересует: что с плутонием и ураном?..

И он возвращался к химическому оружию, потому что это, похоже, задевало его больше остального, в этом он видел унижение России, а значит, и свое собственное:

— Мы же закончили утилизацию химического оружия! Это не заметили! Где-то в Канаде промелькнуло, и все!.. Человечество, — неожиданно спокойно закончил российский президент, — несмотря ни на что, способно выработать общие правила поведения.

Того, что такое возможно, после всей этой его речи ничто, честно говоря, собственно, не предвещало.

Выступили коллеги Владимира Путина, сидящие в креслах на сцене перед участниками клуба. Джек Ма, создавший и владеющий Alibaba, недоумевал, почему его до сих пор не приглашали в этот клуб, и демонстрировал оптимизм, которого, судя по всему, был лишен весь Валдайский клуб от начала до конца.

— Я чувствую, — говорил Джек Ма, — все большую уверенность в России!

Он настаивал, что «мы делали машины для людей, а теперь людей пытаются делать наподобие машин, а надо делать машины наподобие машин, а людей — наподобие людей…».

Бывший президент Афганистана Хамид Карзай настаивал, что афганская демократия — это афганская демократия, а не американская, и не надо, как делал бывший госсекретарь США Джон Керри, «приезжать и считать наши голоса…».

— Да Джон считать-то не умеет… — успокаивал его господин Путин. — С арифметикой у него пока не очень…

Владимир Путин демонстрировал необыкновенную расслабленность, а может, и недопустимую.

Российского президента спрашивали, возможно ли сейчас полное ядерное разоружение — тема по-прежнему интересовала западных экспертов.

Да, возможно, отвечал он и переспрашивал:

— Хочет ли Россия этого? Да, хочет и стремится к этому. Но есть вопросы…

Опять эти «но»… Главное «но» состоит в том, что, по его мнению, на Западе создаются новые виды вооружений, по разрушительной силе не очень уступающие ядерным.

— И мы к этому будем готовы! — воскликнул Владимир Путин.

— Понятно… — поощрительно проговорил еще один сильно расслабленный человек в этом зале, модератор господин Лукьянов. Он даже вопросы задавал, казалось, нарочито вяло и как-то простовато, формулировал цинично, даже словно нехотя, словно не считал нужным промолчать, хоть и не было никакого желания говорить… При этом, страшно сказать, было в его словах какое-то необъяснимое очарование…

Еще один вопрос, следующий, снова был про ядерный контроль: Дмитрий Суслов из Высшей школы экономики предположил, что «мы возвращаемся в 50-е годы прошлого века, которые закончились Карибским кризисом…».

— Мы не возвращаемся в 50-е… — качал головой господин Путин. — Нас пытаются вернуть в 50-е годы!..

И опять он говорил про химическое оружие, да как же не давала ему покоя эта тема!

— Американская сторона ничего не делает!.. «У нас на химическое разоружение денег нет!» — словно передразнивал он партнеров. — У них печатный станок работает, и у них денег нет! А у нас есть!.. Мы не вышли из соглашений!.. Мы приостановили некоторые из них, ожидая реакции наших коллег… Теперь их СНВ-3 не очень устраивает!.. Но мы не собираемся из него выходить!.. Что касается договоров о ракетах средней и меньшей дальности (РСМД) … Если бы у нас не появились, как и у США, ракеты морского и авиационного базирования, может, у нас и было бы искушение выйти из этого договора… Когда СССР в свое время уничтожил в соответствии с договором наземные ракеты, у США другие остались… И у нас в России они появились!..

Он добавил, что не только «Калибры», чья эффективность на виду, — 1,4 тыс. км, а и ракеты 4,5 тыс. км дальности…

— Мы просто выровняли ситуацию! — пожимал он плечами… — Если кто-то захочет выйти, наш ответ будет мгновенным!

А мне кажется, что Путина не боятся на Западе… «боятся» это вообще как-то… грубовато. Даже люди, которые видят, что бояться нечего, делают вид, что очень боятся. Иногда это просто гораздо более выгодно — бояться Владимира Путина. И публично испытывать страх перед Путиным по разным причинам. А на самом деле я не думаю, что они его боятся. По большому счету он ничем не угрожает им. Да и угрожать-то нечем, честно говоря, кроме, естественно, ядерного оружия. Но все понимают, что Владимир Путин — не тот человек, который будет его применять когда-нибудь. Это не лидер Северной Кореи — вот кого действительно боятся. Потому что понимают: этот способен, может быть…

И с тем же газом все понимают, что проблем не будет. Потому что мы от этого газа зависим не меньше, чем они. От бесперебойности всех этих поставок. Тут, по-моему, тоже все более или менее очевидно. Мне кажется, тут их можно даже объединить всех в один пул, так сказать, по тому признаку, что они не боятся. Иногда, конечно, нужно, чтобы Путин как угроза миру встал во весь рост. И это регулярно происходит. Потому что это человек, который сказал в свое время, как мы знаем, про многополярность мира. И сейчас пытается насаждать эту многополярность — хотя бы в Сирии. Да и все его действия об этом свидетельствуют.

Они понимают — многие из них, — что, решив что-то для себя, он уже не остановится. Вот в этом смысле он вызывает опасения, глобальные такие опасения, долгоиграющие. И это, кстати, правда.

Наконец, кажется, политологи услышали от него по этому поводу все, что хотели, и перешли к другим вопросам.

На большинство он отвечал так же, как много раз до этого: про дело Магнитского, про ситуацию с КНДР и Украиной. И тут не было никаких новостей, и вопросы, как и ответы, следовало считать в целом бессмысленной тратой времени (впрочем, судя по тому, как подробно он на них отвечал, сам Владимир Путин так не считал). Но вдруг один из членов Валдайского клуба вспомнил, как бывший министр иностранных дел России Андрей Козырев, разговаривая с бывшим президентом США Ричардом Никсоном, сказал, что у России нет национальных интересов, а есть только общечеловеческие, а господин Никсон в ответ покачал головой, — и тут Владимир Путин обезоруживающе, так сказать, честно проявил отношение и к Андрею Козыреву лично, а особенно к тому, что тот сказал:

— Это говорит о том, что у господина Никсона есть голова, а у господина Козырева — только черепная коробка…

Это по всем признакам оскорбительное замечание с головой выдавало во Владимире Путине человека, для которого разговор о существовании национальных интересов России является настолько главным, что по сравнению с ним в его голове моментально меркнут все правила приличия.

Главный редактор Russia Today Маргарита Симоньян спрашивала, как Владимир Путин относится к тому, что эту телекомпанию и радио Sputnik пытаются сделать в США иностранными агентами, и надо ли бороться с этим или подставить другую щеку, и вопрос был риторическим, и президент России отвечал, что «у России и США, конечно, несопоставимые мощности, просто несопоставимые, у нас нет мировых СМИ!.. А то, что происходит… Это просто не знаю, как назвать! Недоумение — это слишком мягко сказано!.. Их СМИ влияют на политику чуть не во всех странах!..» (Неожиданно энергично закивал Хамид Карзай.)

Господин Путин заявил, что он снимает шляпу перед талантом и бесстрашием сотрудников Russia Today:

— И в данном случае мы будем действовать зеркально! Тут же последует ответ!

Политологи, которых господин Лукьянов призывал формулировать коротко, были, конечно, не способны на такое. Не для этого они в конце концов сюда приехали и спрашивали Владимира Путина после длительных вступлений, как ему видится историческая миссия человека, который будет избран президентом России, и президент России вынужден был отвечать, что надо сделать Россию «очень гибкой с точки зрения экономики, политической системы, укрепления безопасности».

Он вспомнил вдруг про слова Джека Ма о значении Big Data и рассказал историю, которую, по его представлениям, должны были знать все тут, а судя по реакции участников клуба, знал он один: про то, как из интернет-магазина 14-летней девушке в США стали приходить предложения покупать товары для беременных и как по понятным причинам возмутились ее родители… А потом выяснилось, что она и правда беременна! Оказалось, одна машина посчитала это, изучив новые предпочтения девушки, не осознаваемые до сих пор ею самой, в интернет-пространстве, и передала информацию другой машине, которая стала отправлять девушке конкретные предложения, потому что ей это теперь было так нужно…

Владимиру Путину, судя по всему, это не очень понравилось: история говорила о том, что все это уже очень похоже на восстание машин, а не хотелось бы. Для этого человек должен быть более гибким, чем машина… И по крайней мере, видимо, чаще ходить к врачам…

Федор Лукьянов «с глубоким прискорбием» сообщил, что клуб работает уже два с половиной часа, и, обращаясь к президенту, сочувственно поинтересовался: «Вы как?» Господин Путин пожал плечами: «Хорошо…» — и вопросы продолжились.

Но все неожиданно пошло по второму кругу: вопросы про Украину («Петлюре… ставят памятник на Украине! Это человек нацистских взглядов!.. И все молчат, кроме Сионистского конгресса! Вам своего клиента жалко, что ли, в Киеве?! А мы любим Украину!..» Владимир Путин добавил впопыхах, что считает ее чуть не частью России и что рано или поздно произойдет объединение… Не в том смысле… Но обязательно произойдет…), и про Дональда Трампа (президент России оборвал участника клуба, который стал неаккуратно выражаться о президенте США…), про учения НАТО вблизи российских границ («Пусть они тренируются… У нас все под контролем…»). Одной даме из США он признался:

— Мы вам слишком доверяли! И это была наша ошибка. Ваша ошибка — в том, что вы злоупотребили этим доверием!

На этом можно было бы и закончить эту встречу: мысль тоже была не новая, но на этот раз господин Путин формулировал ее предельно жестко, не задумываясь, видимо, о том, что после такого заявления перевернуть эту страницу в отношениях с США, как он потом предлагал, будет тем более затруднительно.

Но его еще успевали спросить о масштабной ротации губернаторов (то, что произошло, естественно, и дальше будет продолжаться, и надо это делать, чтобы был баланс между искушенными профессионалами и начинающими этот путь людьми… Так говорил Владимир Путин… И все было сделано удачно…).

Тут его спросили, почему он, руководствуясь своими стереотипами, так критически настроен к США — и его еще прорвало, и он опять вспомнил о «беспрецедентной, ничем не обоснованной антироссийской кампании в США»:

— Кто-то проиграл господину Трампу, и развернули антироссийскую истерию!.. Но по любому вопросу ищете российский след!.. Я не создавал стереотипы!..

И он снова, уже в четвертый, кажется, раз или в пятый вспомнил историю с химическим оружием и несколько других таких же историй… Да, пора было это заканчивать.

— Мы не спрашивали вас, как делали всегда раньше на Валдайском клубе… Ну, вы понимаете… — так же нехотя говорил господин Лукьянов.

— Нет, — качал головой Владимир Путин.

— Ну собираетесь ли вы…

— Пора заканчивать! — первый раз за вечер быстро произнес Владимир Путин, и он, конечно, хотел пошутить. Ну да, пошутил. Но не закончил.

Федор Лукьянов убеждал его, что он — талисман и что полюс «видимо, зла» для равновесия, и что «нужны!..».

Владимир Путин тогда упомянул, что надеется: если этого и не произойдет, его не сразу «снимут с довольствия, как солдата, который демобилизовался», а потом рассказал анекдот про олигарха, который разорился и поделился с женой, что Mercedes придется сменить на Lada, а особняк на Рублевке — на московскую квартиру… И как потом сказал ей: «Но ведь ты будешь меня любить?!» — и как та ответила: «Буду очень любить и очень скучать!..»

— Я не думаю, что по мне будут так скучать! — закончил Владимир Путин и после этого выдержал еще и чаепитие с теми же примерно людьми, только числом раз в пять поменьше.

А вопросы-то были все равно те же. И все началось сначала.

И так и будет на такой же встрече в 2018 году.

И в 2019-м тоже.

И дальше. И снова.


Про войну и про мир

Владимир Путин, приехавший на Всеармейское совещание в Минобороны 22 февраля 2003 года около полудня, рассказал участникам совещания много интересного. Так, он объяснил, что именно отличает хорошего военного от не такого хорошего. У хорошего должен быть широкий кругозор, а не только специальные знания. Участники совещания в подавляющем большинстве лихорадочно конспектировали. Не знаю, правда, все ли успели записать, что «сегодня нормализуется обстановка в Республике Чечня» и что «люди там возвращаются к мирной жизни». Но явно записали, что численность армейской группировки в связи с этим будет неуклонно сокращаться.

И тут президент произнес:

— Необходимо сказать о том, что баланс сил в мире со всей очевидностью нарушен, а новая архитектура безопасности еще не создана.

Этой фразы, как и нескольких следующих, не было в первоначальном тексте его речи.

— Мы не можем не замечать, — опять сказал президент, так сказать, от себя, — растущую агрессивность в некоторых влиятельных странах мира.

Кого же он имел в виду? Да понятно кого. Не так уж много влиятельных стран в мире, а таких, у которых последнее время растет агрессивность, и вовсе две.

И только на второе место по опасности для мирового сообщества Владимир Путин поставил угрозу международного терроризма. Впервые. Понятно, что если такое высказывание в адрес США и Великобритании было запланировано, а не стало экспромтом, то место для него было выбрано правильное. В этой аудитории к словам президента отнеслись с большим пониманием. Осталось подождать, как отнесутся к этим словам те, в чей адрес они были произнесены.

После президента дали слово трем молодым военным. В большую политику они не вмешивались, а про жизнь сказали. Правда, первому из них далось это с трудом. Капитан-артиллерист начал очень трогательно заикаться на фразе «Товарищ Верховный главнокомандующий!». Никак ему не давалось последнее слово. И никогда ведь раньше в своей жизни капитан, как потом выяснилось, даже не думал заикаться. Но с другой стороны, что вы хотите — встречи с главой государства ни для кого даром не проходят.

Капитан штурмовал это слово раза четыре, и неудача всякий раз преследовала его. Сидевший рядом со мной офицер-летчик от стыда за вооруженные силы даже закрыл голову руками и только шептал с отчаянием: «Ну, давай… Давай!» Президент же с явным сочувствием смотрел на капитана. Тот, справившись в конце концов с неприятным словом, уже без запинки начал хвалить окружающую его действительность…

Президент выступил с коротким ответным словом. Он посвятил его в основном защите артиллериста от возможных последствий конфуза со словом «главнокомандующий».

— Не смущайтесь своих ошибок, — защитил он капитана. — Речь ваша была точной, и правительство должно обратить на нее внимание.

В зале раздались бурные аплодисменты. Так благородная попытка приободрить капитана-артиллериста привела к мгновенно возникшим обязательствам государства перед военнослужащими. Теперь, не дай бог, снимут с замерзающих бомжей теплый камуфляж.

После этого объявили перерыв, а президенту дали пообщаться с несколькими молодыми офицерами практически наедине. Владимир Путин начал с того, что сказал все тому же артиллеристу, чтобы тот не расстраивался. Он уже и правда, похоже, не расстраивался. Да и чего ему, в самом деле? Еще чуть-чуть позаикался бы — и в депутаты можно баллотироваться.

Президент спросил артиллериста, есть ли у него гаубица. У того она была.

— А какая? — уточнил президент.

Вопрос был не праздный. Владимир Путин рассказал, что они с Сергеем Ивановым, когда проходили сборы после института, стреляли из гаубицы образца 1938 года, так что теперь ему есть что вспомнить.

— Я не стрелял, я юрист, — обиделся министр обороны, слушавший беседу.

А президент тогда кто же?

Артиллериста его гаубица устраивает. Она не 1938 года. Но ему категорически не нравится газета «Красная звезда». Он заявил, что там часто нечего читать. Казалось бы, велика беда — ну и не читай! Но не читать он тоже не может.

Владимир Путин согласился с капитаном (да и разве можно с ним было в этот день спорить?). Он сказал, что уже думает, как бы «сделать ее более молодежной, что ли… укрепить с точки зрения содержания и полиграфической базы», чтобы в результате получить издание «ну, не совсем уж для молодых, а и для среднего возраста»…

Владимир Путин часто и помногу встречается с простыми людьми. Самыми разными. Кому-то такие встречи кажутся театрализованными, но я бы не называл это словом «показуха». Я бы называл это неотъемлемым и неизбежным элементом работы президента. Президент должен встречаться с людьми. Он это понимает прекрасно — и время от времени увлекается этим.

Какие-то вещи начинают его интересовать, или он бывает растроган… много случаев таких мы знаем. Ну хочет он поцеловать мальчика в живот — и ничего не может с собой поделать. Он себя не сдерживает. Но, собственно говоря, может быть, жизнь и состоит из таких мгновений. Особенно для мальчика. Мальчику, когда вырастет, об этом уж точно расскажут, сам он вряд ли это запомнил (а может быть, кстати, и запомнил).

Так что я бы тут тоже не драматизировал. Все более жизненно в этом смысле тут устроено. С одной стороны — это часть работы, а с другой — реальные человеческие эмоции. Я думаю, что в такой же ситуации безусловно находится любой лидер любого государства. И ведут они себя в такой ситуации все с разной степенью успешности, с разной степенью искренности. Мне кажется, мало кому вообще удается в такой ситуации не то что проявить человеческие эмоции, показать их, а по-настоящему их испытать. Мне кажется, что Путину иногда удается.

Обстановка на этой встрече была раскованной. Офицеры наконец-то говорили то, что думали. Владимир Путин узнал, что рюкзаки, с которыми спецназ отправляется на боевые дежурства, носили еще дедушки, которые ходили с Александром Суворовым в альпийские походы. И теперь их нужно прошивать двойным швом. Полиуретановые коврики, на которых не холодно спать на голой земле, офицеры и солдаты покупают за свой счет. Боевые группы занимаются уборкой снега и чистят картошку на кухне.

Министр обороны с интересом слушал все это, пока президент не сказал ему: «А почему вы ничего не записываете? Пометьте себе!» Сергей Иванов начал записывать. А офицеры уже говорили про катастрофическую нехватку мер воздействия на солдат. Ведь гауптвахту отменили в прошлом году.

— «Губы» не осталось? — расстроенно переспросил Владимир Путин.

Очевидно, с ней у президента были связаны какие-то приятные воспоминания.

— Ну, может быть, может быть… — начал он, но тут же счел нужным оговориться, что «губа» — не единственный метод и что надо активно заниматься профилактическим патриотическим воспитанием. Офицеры страшно обрадовались.

— Да! — воскликнул один. — НВП надо снова в школе ввести!

— Вот это правильно, — согласился Владимир Путин.

— Чтобы они уже с третьего класса в форме ходили! — развивал наступление офицер.

— Ну, не надо так уж военизировать… — остудил его президент. — Есть и другие методы.

— Да, идеологическую подготовку надо снова ввести в армии!

— Вам сколько лет? — поинтересовался Владимир Путин.

— 28. Скоро будет…

— Значит, когда ее отменили, вам было где-то 18?

— Так точно!

— Вот поэтому вы и не знаете, что это такое, — заключил президент.

Так что отличников политической подготовки в армии не будет. Зато они будут в школе.

* * *

В ходе визита Владимира Путина в Таджикистан в апреле 2003 года его ждали в одном из полков 201-й дивизии. Туда сейчас перенесли и штаб дивизии. После совещания в штабе президент идет осматривать новую казарму. В комнате отдыха два солдата показательно играют в нарды. Путин чрезвычайно оживляется.

— А ну-ка, подвинься, — внезапно говорит одному.

От Путина в последнее время что-то не ждут сюрпризов. Он перестал кататься на боевых истребителях и подводных лодках и полностью переключился на горные лыжи. И вот оказывается, что тяга к экстремальному отдыху никуда не делась.

Играют они довольно долго. Солдат сидит весь пунцовый. Но, похоже, не от смущения, а от страшного напряжения. Он думает. Он не хочет проиграть. Он хочет выиграть.

Ситуация на доске очень сложная.

— Попал солдат, — шепчет один из генералов. — Поймали тебя! Сдавайся!

Да, там какая-то сложная комбинация. Но солдат не сдается. Он настоящий боец. Министр обороны, стоящий рядом, подбадривает солдата. Но что толку от поддержки министра обороны, если солдат играет с Верховным главнокомандующим?

— Стоп! — пораженно говорит президент. — Лишний ход! Да за тобой глаз да глаз нужен!

Солдат нервно кивает. Ну да, не вышло у него. Игра продолжается. Путина ждут пять лидеров ЕврАзЭС, главы пяти стран, но он сам вдруг перестал куда-нибудь спешить и играет в нарды с солдатом. И я понимаю в этот момент, что вот ведь как он освоился в должности президента.

Тут второй солдат, которого Путин попросил подвинуться, начинает подсказывать первому. Зря он это делает — положение на доске становится хуже. Но по-человечески понятно: парень тоже хочет войти в историю дивизии.

У одного из генералов сдают нервы, и он напоминает президенту, что там все ждут.

— Сдавайся, — еще раз говорит один генерал солдату.

Эти слова звучат как приказ.

— Я же не проиграл, — страдальчески улыбается солдат.

Умрет, а не сдастся.

Путин встает из-за доски с явным сожалением. Не доиграл.

У выхода его ждет рядовой состав дивизии. Много жен. Путин идет было к солдатам, но дорогу ему властно преграждает женщина лет 45.

— Христос воскресе! — уверенно говорит она. — От имени всего нашего женсовета…

Вот и все. Поговорили. Три минуты президент слушает, как хорошо зарекомендовал себя здесь, в Душанбе, женсовет 92-го полка. Он уже уходит, а она кричит ему в спину:

— Есть у нас профессия такая — служить родине! Есть такая профессия!

Пока она говорила, чуть в стороне стояла девочка лет трех и плакала от того, что она не может увидеть президента из-за спин десятков взрослых людей.

— Девочка, что ты плачешь? — спросил ее президент, сев на корточки.

Тут она, конечно, расплакалась по-настоящему.

Я думаю, Владимир Путин сентиментален. Это касается животных, это касается детей. В максимальной степени — животных. В еще более максимальной — детей. В отношении к ним он сентиментален в той же степени, в какой может быть жестоким по отношению к тем, кого он считает чужими. А животных и детей он считает своими, конечно.

Ранним июньским утром 2003 года президент поехал с базы отдыха Центробанка на военно-морскую базу Балтийского флота. И, я думаю, не пожалел об этом. Его ждали «Маршал Устинов» (ракетный крейсер) и Александр Квасьневский (президент Польши). Господин Квасьневский прилетел минут за десять до российского президента из своей резиденции в Польше. И Владимир Путин предложил ему морскую прогулку.

Все корабли заняли свои позиции. Группировка, которую возглавлял «Устинов» (Северный флот), должна была выдержать ракетную и торпедную атаку группировки, которой руководил командующий Балтийским флотом Владимир Валуев. Обозримый горизонт был усеян кораблями…

Владимир Путин пришел в боевую рубку вместе с Александром Квасьневским. Туда же подошла Валентина Матвиенко. Увидеть ее в простого покроя теплой офицерской куртке синего цвета тоже было событием в жизни журналиста. Через несколько минут ожидалась атака нашей группировки ракетами. Мы должны были ответить залпами из зенитных ракетных комплексов. В принципе мы могли ни о чем особенно не беспокоиться. Ведь на нашей стороне был атомный ракетный крейсер «Петр Великий», лучший военный корабль России. Да и «Адмирал Левченко», и «Маршал Устинов» не последние корабли на Северном флоте.

Корабли уже демонстрировали, как они умеют ставить дымовые завесы. Через несколько минут дымом заволокло весь горизонт. Смысл завес довольно хитрый. Температура завесы выше, чем температура корабля. Ракета, которая наводится по тепловым целям, по идее должна растеряться. Правда, ведь неясно, как она себя поведет, растерявшись.

В это время в боевой рубке из микрофонов неожиданно раздалась немецкая речь. Владимир Путин очень оживился:

— О, а это кто?

— Немцы вызывают, — объяснил ему адмирал Куроедов после некоторого замешательства. — Разведчик. Имеет название «Оккер». Приближается к нашему кораблю.

Оказалось, «Оккер» хотел подойти к нашему кораблю как можно ближе и сфотографировать его. Да, губа у него была не дура. Я был, мягко говоря, удивлен, что ему разрешили.

— В конце концов, он же на работе, — нехотя объяснили мне офицеры. Может быть, они понимали, что, если не разрешат, «Оккер» и сам подойдет.

Офицеры рассказали, что «Оккер» на Балтийском флоте, мягко говоря, недолюбливают. Корабль этот известный. «Оккер» отвечает за этот флот перед немецким военно-морским командованием уже не первый год. Говорят, справляется со своими обязанностями очень хорошо, даже слишком.

Через несколько минут «Оккер» подошел к «Маршалу Устинову» чуть ли не вплотную. Президенты стояли именно на том борту, с которого он приблизился, и делали вид, что странный этот корабль их совершенно не интересует. Действительно, ведь они давно привыкли, что их все фотографируют.

Президент России был спокоен. Может быть, демонстративно спокоен. Он улыбался, даже смеялся, разговаривая с польским коллегой на капитанском мостике. Но потом все же здравый смысл взял верх, и они зашли в боевую рубку. Александр Квасьневский начал честно вглядываться в выданный ему бинокль. Но Владимир Путин быстро заскучал и снова вывел коллегу на капитанский мостик. Пуск ракет по нашим кораблям был произведен с расстояния 50 км. В принципе сбить их могли с нескольких наших кораблей. Но никто почему-то не спешил. Через минуту-полторы эти ракеты можно было легко разглядеть. Они шли очень низко, словно облетая нашу группировку и решая, на что следует обратить самое пристальное внимание. За каждой ракетой тянулся хвост белого дыма. Одну наконец сбили первым же выстрелом с «Настойчивого». Вторая летала довольно долго, ее даже теряли из виду. Кто-то из гражданских громко разволновался, что так она может и в нас попасть.

— Не бойтесь, не попадет, — успокоил министр обороны. — Если все промахнутся, она просто упадет в воду.

— А если не упадет?

Сергей Иванов не успел ответить на этот истеричный вопрос. Ракета была сбита, кажется, с «Петра Великого». В это же мгновение наш «Маршал Устинов» выпустил еще две ракеты, которые, потеряв цель, тут же бесславно ушли под воду.

Владимир Путин со спокойным интересом наблюдал за этой картиной. А Александр Квасьневский, мне показалось, и вовсе охладел к происходящему. Он о чем-то не договорил с коллегой. Кажется, об энергетических проблемах Польши. И он хотел договорить. В результате они снова увлеклись друг другом.

Через десять минут Владимир Путин ненадолго прервался, чтобы выслушать доклад министра обороны о предстоящих флотам учениях. Надо сказать, что российский флот развоевался. В начале июля Северному флоту предстоят совместные российско-французские учения в акватории Норвежского моря, а уже в августе покажет себя, хочет он этого или нет, Тихоокеанский флот. (Он, конечно, хочет.) Там пройдут командно-штабные учения, в которых будет задействовано 20 тыс. военнослужащих, 10 тыс. гражданских, а также 18 министерств и ведомств. В общем, все уйдут на фронт.

Владимир Путин утвердил учения, демонстративно расписавшись в документах и картах, и опять отошел на капитанский мостик.

— А что это у нас по правому борту? — вдруг озабоченно спросил он.

— По-моему, это просто яхта какая-то, — прищурившись, ответил министр обороны.

— В районе учений? Да не может быть!

Господин Квасьневский с интересом смотрел на них. Между тем министр обороны быстро все выяснил.

— И правда яхта. Наша, российская, — успокоил он. — К тому же вне зоны учений. Далеко она.

— А сколько до нее километров? — решился поинтересоваться я.

— Сколько кабельтовых? — холодно переспросил министр. — И это сейчас уточним… 11 кабельтовых. Сами сосчитаете, сколько километров?

Я не был уверен в себе.

— Пять с половиной километров, — закончил министр. — Я же говорю: далеко. Не бойтесь.

Бояться яхты и правда, видимо, не стоило. Я вообще-то с самого начала боялся за яхту.

Тем временем было обнаружено еще одно разведывательное судно, на этот раз норвежское.

— Оно нам тоже хорошо известно, — пояснил мне министр обороны. — Называется «Марьята». Оно нам иногда вообще-то здорово мешает. Связь нарушает.

«Марьяте» подходить к «Маршалу Устинову» запретили. Она подчинилась. Наверное, и так узнала все что нужно. А на подлете уже был и шведский разведывательный самолет «Орион». Это действовало на нервы даже мне.

Раздалась команда:

— Атаковать подводную лодку!

Но, увы, она атаковала нас раньше.

— Стрелять будет «Адмирал Левченко»! — сказал Владимиру Путину Сергей Иванов.

— А если промажут? — спросил президент.

В это время Владимир Путин по предложению господина Куроедова вглядывался в мрачную глубину балтийских вод, рассчитывая увидеть там торпеду.

— Если с «Левченко» промажут, на нас торпеда пойдет, — заключил Сергей Иванов.

— Так они с «Петра»-то долбанут по ней? — озабоченно спросил президент.

— Долбанут, — успокоил его главком.

— А если и они промажут?

— Ничего страшного. Торпеде установлена такая глубина хода, чтобы она не попала в корабль. Ого, да «Петр» поражен!

Владимир Куроедов был по крайней мере заинтересован этим фактом. Он сбегал в рубку и что-то уточнил.

— Да, так точно. Молодцы подводники! Дело в том, что это наша лучшая подводная лодка! — бодро обратился он к Александру Квасьневскому. — Практически бесшумная…

— Саш, а Саш! — обратился к польскому президенту и Владимир Путин. — Пора валить отсюда!

— Да ну что вы, — расстроился адмирал. — Все нормально! Вы знаете, какая на «Петре» система защиты?

— А что же она не сработала?

— А мы ее не включили, — сказал адмирал Куроедов.

Президент вопросительно посмотрел на него. И вопрос в его глазах стоял очень серьезный.

— А зачем? — продолжил адмирал. — У подводников тоже должен быть шанс.

— Александр, остаемся! — воскликнул Владимир Путин. — Будем биться до конца! Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!

Польский президент только кивнул.

Обстановку разрядила Валентина Матвиенко.

— Ой, я тоже хочу на торпеду посмотреть! — с чувством сказала она, выходя из боевой рубки на свежий воздух.

Но было поздно. Три торпеды прекратили свое существование, одна упрямо билась за выживание где-то в глубинах Балтийского моря. Но и она была обречена.

Уже через час «Устинов» швартовался к причалу на базе. Принимая рапорт у командующего Балтийским флотом Владимира Валуева, Владимир Путин, выслушав его, вдруг хмуро спросил:

— Так это вы стреляли по нашему кораблю?

Командующий растерялся. Он явно ни за что не хотел признаваться, что это он стрелял. Но и скрывать правду было страшно. В итоге фраза, которую он произнес, дорогого стоила:

— Относительно да!

— Поздравляю. Хорошо стреляли! — без улыбки пожал ему руку Владимир Путин.

Он оценил учения на «удовлетворительно».

Да, но вот по какой шкале?

* * *

Поздно вечером 26 ноября 2015 года закончилась пресс-конференция президента России Владимира Путина и президента Франции Франсуа Олланда, на которой российский президент рассказал о том, почему не горят костры от сжигаемой Турцией нефти на границе с Сирией, зачем в Сирии развернуты системы С-400 и за что сражаются в Сирии российские военные.

До пресс-конференции Владимир Путин и Франсуа Олланд общались почти три часа. Это был тот случай, когда им было что обсудить: французский президент летал к американскому, к нему в Париж приезжали премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон, канцлер Германии Ангела Меркель, премьер-министр Италии Маттео Ренци… Обсуждали одну и ту же тему: террористические атаки и как с ними бороться. В эту тему органично входила судьба ИГ и Сирии, влекомой Башаром Асадом.

Именно Франсуа Олланд взял на себя роль главного переговорщика цивилизованного мира по естественным причинам: нападение на этот мир произошло в Париже.

Визит в Москву должен был стать для Франсуа Олланда не только завершающим, но и обобщающим. И, судя по всему, стал им.

Они вышли к журналистам скорее друзьями. Между тем остаться друзьями после такого рода переговоров было не так уж просто. Результат мог быть любым. Но Франсуа Олланду, похоже, пригодилось на этот раз именно то, за что его ругают прежде всего выбравшие президентом соотечественники: мягкость и терпимость.

Внешняя политика Владимиру Путину, конечно, нравится больше, чем внутренняя. Ну как — нравится… Это же на поверхности. Ему интересно заниматься внешней политикой. Потому что, по его, наверное, собственному представлению, он все про всех знает. Чьи-то ходы, вопросы и ответы может просчитать намного вперед, как ему представляется, я думаю. И по этой причине и ответы его иногда предвосхищают вопросы — и это ему тоже не может не нравиться. Я думаю, что Владимир Путин уверен, что в вопросах внешней политики он очень компетентен. Ну и ему сейчас этим очень много приходится заниматься, в том числе и не в публичной сфере. Намного больше даже, чем в публичной.

Конечно, сейчас он каких-то поездок лишился в результате санкций и нынешних отношений с Западом. Но у него все равно много поездок, хотя, конечно, и не так, как раньше. Но это связано и с тем, что он везде уже был. Он уже ездит без особого удовольствия и от многого отказывается. От тех поездок и командировок, от которых можно отказаться, он, мне кажется, отказывается. По-человечески я это понимаю, и это совпадает с моими собственными ощущениями. Я же тоже начинал ездить в одно время, считай, с ним. И у меня ощущения точно такие же. Лишний раз куда бы только не поехать. Лучше не надо. Но если я еще могу сделать все, чтобы пропустить какую-нибудь «двадцатку», если туда лететь одиннадцать или пятнадцать часов, то он себе этого позволить не может. Но, впрочем, и для меня, когда я понимаю, что на «двадцатке» во Вьетнаме, возможно, будет встреча с Трампом, для меня тоже нет выбора: ну да, надо ехать, есть же великая газета «КоммерсантЪ»…

И там они хотят встретиться и вроде уже договариваются обо всем, но потом американцы там грубо себя ведут, допустим, и они не могут решить, строго говоря, кто к кому поедет. И это в пределах не то что одного города или одного микрорайона, я бы сказал, а в пределах одного квартала. Но здесь принципиальнейший — якобы — вопрос возникает: либо мы к вам, либо вы к нам. И дальше начинается вот эта дипломатическая история, которая приводит к тому, что они не встречаются. А Путин же понимает, что вопрос, скажем, с КНДР без него вряд ли решится. И это видно, что не хотят решать его без России. А для них это краеугольный вопрос, вопрос не только внешней или внутренней, а вообще любой политики. Ну и Путин пожимает плечами: не хотите — как хотите. Да все равно они придут. Хотя я, например, думаю, что и без него может решиться.

И это тоже элемент игры на мировой арене. И ему интересна, конечно, эта игра. И он играет в нее, безусловно.

Но внутренняя политика тоже все же в каком-то несчастном виде существует. Хлопот-то все равно много.

Реальная политика уже второй год как вышла из-под ковра, поднялась сначала над паркетом, потом взошла над плинтусом и наконец свечой взмыла в небо, где горят российские пассажирские лайнеры и истребители. Поэтому и на пресс-конференции никто из двоих особо не выбирал выражений, хотя поначалу Владимир Путин вроде и попробовал:

— Те, кто применяет в отношении террористов двойные стандарты, использует их для достижения своих политических целей, ведет с ними преступный бизнес, играют с огнем. История показывает, что такие действия рано или поздно выйдут боком самим пособникам.

С другой стороны, выбирай — не выбирай, а все равно понятно, что говорил он про Турцию и ее настырного лидера Реджепа Тайипа Эрдогана.

Франсуа Олланд, в свою очередь, говорил прежде всего про Сирию: надо создать коалиционное правительство на переходный период, который «должен привести к принятию новой Конституции, к выборам, в которых будут участвовать все политические фракции, группировки и члены диаспор».

— И конечно, Асад не может играть никакой роли в будущем этой страны, — бодро заключил Франсуа Олланд, и стало ясно, что, о чем бы ни говорили эти люди почти три часа, все равно есть настолько дорогие сердцу и уму каждого истины, что о главном они не договорятся…

Вопросы французских журналистов были предсказуемыми (как, без сомнения, и российских). Французская журналистка сразу спросила Владимира Путина, признает ли он, что «тот факт, что господин Асад остается сейчас у власти, мешает достижению общих целей».

— Договорились ли вы о том, по каким группировкам необходимо наносить удары, а по каким — нельзя? — задала она еще один мучающий ее вопрос.

И на что она рассчитывала? На то, что Владимир Путин скажет что-нибудь отличное от того, что он говорил по этому поводу раньше? Что Башар Асад должен уйти для достижения общих целей и что он, Владимир Путин, за ужином наконец понял это?

— Я считаю, что судьба президента Сирии должна всецело находиться в руках сирийского народа, — ответил российский президент.

Впрочем, кое-что он все-таки сказал:

— Мы все считаем, что успешно бороться с террористами в Сирии невозможно без наземных операций, а никакой другой силы для проведения наземных операций в борьбе с ИГИЛ, «Джебхат ан-Нусрой» и прочими террористическими организациями, кроме правительственной армии Сирии, сегодня не существует.

Это прозвучало даже как попытка оправдания того, что Владимир Путин так держится за Башара Асада (и, конечно, наоборот).

— В этой связи, — продолжил российский президент, — я считаю, что армия президента Асада и он сам являются естественными союзниками в борьбе с терроризмом. Есть там, наверное, и другие силы, которые говорят о своей готовности бороться с террором. Мы сейчас пытаемся установить с ними отношения, с некоторыми уже установили, и мы готовы будем поддержать и их усилия в борьбе с ИГИЛ и другими террористическими организациями, так же, как мы поддерживаем армию Асада.

Тут российский президент отступил на полшага — прежде всего от сирийского президента.

— И мы договорились, — добавил Владимир Путин, — о том, что, так же как с некоторыми другими странами региона, будем обмениваться информацией о том, какие территории заняты здоровой частью оппозиции, а не террористами, и будем воздерживаться от того, чтобы наносить туда наши авиационные удары.

И договорились, он сказал, даже о том, что будут обсуждать, куда следует наносить эти удары.

Это было то, что Владимир Путин давно предлагал западным странам, то, от чего они, по его словам, отказывались, то, что превратилось уже, кажется, исключительно в инструмент информационной атаки с его стороны.

Но вот теперь Владимир Путин говорил, что с Францией все-таки договорились.

Обычно Владимир Путин не признается в своих ошибках, в том, что он что-то сделал не так. А те немногие, кто все-таки решается ему возражать, как и те, кто не решается, — они же видят, насколько он, если что-то решил, идет до конца. А многие не понимают, кстати, насколько он в этом смысле абсолютно, несокрушимо последователен. И пытаются настаивать на своем. Хотя, казалось бы, уже даже в истории с Чечней, с которой он начинал, все должно было стать понятно, если бы люди повнимательней смотрели на то, что он делает. Он еще не приступил даже толком к отправлению своих обязанностей в должности исполняющего обязанности председателя правительства, а уже сказал, что мы будем вести себя максимально жестко, мы пойдем до конца. То, что произошло в Дагестане, то, что они вошли на территорию Дагестана, отрезало все пути к отступлению — и ему, и этим боевикам. Они просто разрушили негласный, может быть, набор правил. И, сделав это, в его представлении они потеряли вообще на что-нибудь право, и дальше их нужно было только давить, давить их…

Не сразу все это поняли, и я думаю, что в истории с Сирией тоже не все поняли, когда было объявлено о том, что мы туда заходим, что он и там пойдет до конца. Что Башара Асада он не отдаст, если уж сказал про это. Во время всей этой сирийской операции временами, наверное, казалось, что не может не отдать… такое чудовищное давление было, что казалось, что Бог с ним, с этим Асадом.

В данном случае это вроде бы привело к победе над террористами, хотя, на мой взгляд, мягко говоря, еще не окончательной. Но есть и другие случаи. Сейчас гораздо более сложная, тяжелая история с Крымом. Естественно, сейчас уже всем понятно, что и в этом случае он тоже пойдет — и идет, главное, — до конца. И уже в каком-то смысле дошел до конца.

Получив вопрос от журналиста НТВ Вадима Глускера об «особом месте» Турции в широкой коалиции, российский президент постарался максимально воспользоваться этой подачей, чтобы обсудить турецкий вопрос:

— Мы слышим сейчас о неких племенах, близких для Турции, туркоманах и так далее… Во-первых, возникает вопрос: что на этой территории делают представители турецких террористических организаций, которые сами попадают в объективы фотокамер, а потом выкладывают сами себя в Сеть? Второе: что на этой территории делают выходцы из Российской Федерации, которые находятся у нас в розыске за совершенные преступления и которые точно относятся к категории международных террористов?

Это был новый поворот темы. На наших глазах рождался еще один аргумент, почему российские Воздушно-космические силы активно бомбили именно этот район.

— Наши военнослужащие, — продолжил Владимир Путин, — работали в этом квадрате над тем, чтобы предотвратить возможное возвращение этих людей на территорию России для совершения преступлений. Они выполняли свой долг перед Родиной, перед Россией напрямую. Напрямую!

Да, до сих пор именно в таких выражениях о том, что делают российские военные в Сирии, президент России не говорил.

Владимир Путин между тем становился все азартнее и азартнее. Высказался он и по поводу обстрела колонны, которую российские военные накануне просто сожгли:

— Что же касается обстрела гуманитарной колонны, то, насколько мне известно, эта гуманитарная организация, на которую ссылаются турецкие власти, уже объявила о том, что ее колонны и ее представителей в это время и в этом месте не было. Допускаю, что там была какая-то колонна.

Действительно, это можно было допустить с большой долей вероятности, ведь кого-то все-таки сожгли.

— Но уж точно не мирная, — энергично продолжил Владимир Путин. — И если там и была какая-то колонна, то, наверное, в соответствии с международным правом нужно было согласовать, какая колонна, куда она идет, что она делает… И если этого ничего не было сделано, то у нас возникают подозрения, что колонна была, но совсем не с гуманитарным грузом. Это еще одно свидетельство пособничества деятельности международных террористов.

Было очевидно, что он слишком хорошо все знает про эту колонну. И он даже демонстрировал — именно то, что он все это знает, а не смысл этого знания.

Становилось все интереснее. Пресс-конференция разгоралась медленно, но верно.

Французская журналистка спрашивала как в последний раз:

— Обращаюсь к обоим президентам! Господин Путин, почему вы сейчас развернули системы залпового огня С-400? И господин Олланд: развертывание С-400 соответствует ли духу работы международной коалиции?

— С-400 — это не система залпового огня, это система противовоздушной обороны, — холодно поправил российский президент журналистку, причем он был, видимо, настолько выше всего этого, что даже не воспользовался случаем, чтобы хоть улыбнуться, демонстрируя уровень ее некомпетентности, с которым не следует выходить на разговор с такими людьми, как он. — И у нас не было этих систем в Сирии, потому что мы исходили из того, что наша авиация работает на высотах, до которых не может дотянуться преступная рука террористов.

Странно: такое выражение, с одной стороны, хотелось видеть проиллюстрированным карикатурой Кукрыниксов, а с другой, в сложившихся обстоятельствах оно звучало даже как-то естественно…

— У них нет соответствующей военной техники, которая способна сбивать самолеты на высоте более 3–4 тысяч метров. Нам в голову не приходило, что мы можем получить удар от той страны, которую мы считали своим союзником, — делился российский президент. — Ведь наши самолеты, работая на высотах 5–6 тысяч метров, работали абсолютно не защищенными в отношении возможных атак со стороны истребителей. Если бы нам в голову только пришло, что это возможно, мы, во-первых, давно бы там установили такие системы, которые бы защищали наши самолеты от возможных атак!

В каком-то смысле это был крик души.

— Во-вторых, есть другие технические средства и военные защиты, например, сопровождение истребителями или как минимум технические средства защиты от нападения ракет, в том числе тепловая защита. Специалисты знают, как это сделать! Мы этого ничего не делали, повторяю еще раз, потому что считали Турцию дружественным государством и просто не ждали никаких атак с этой стороны! — Владимир Путин продолжал быть откровенным и даже безоружным, как тот бомбардировщик. — Именно поэтому мы считаем этот удар предательским…

Владимир Путин не в первый раз произносил это слово, на первый взгляд странное для политика. Но для него это, видимо, ключевое слово в случившемся. И до этого деливший людей на «своих» и «чужих», Владимир Путин после гибели наших штурмана и пехотинца перестал воспринимать Реджепа Тайипа Эрдогана как главу государства, с которым в любых обстоятельствах надо разговаривать (а ведь российский президент еще недавно говорил, что для него не важно, что за человек с ним встречается, потому что главное — интересы государства, которое он сам, Владимир Путин, представляет и защищает), а воспринимает его исключительно как предателя.

И для него это приговор.

Штука в том, что надо различать оттенки этих понятий: свой — чужой. Я не уверен, что Путин склонен различать. А их очень много, я считаю. Если ты предатель, то с тобой разговор вообще невозможен. С самого начала. Так было, например, с Андреем Бабицким у Владимира Путина, когда тот с самого начала встал на сторону врага, то есть работал как корреспондент радио «Свобода» в Чечне на той стороне. Вот он был точно врагом. И в тот момент, когда он пропал, он был уже не просто врагом, которого можно рассматривать как «достойного» врага, но он был уже предателем.

Врагами были чеченцы, а Бабицкий стал предателем, потому что ситуация вроде не вынуждала его перейти на сторону врага. А самих чеченцев ситуация в какой-то степени вынуждала стать врагами России. И поэтому Путин относился к ним, я думаю, даже более уважительно, чем к Бабицкому.

Когда тот неожиданно пропал — а мы писали в это время книжку «Разговор от первого лица» и разговаривали с Путиным… В эту книжку не вошла фраза, с которой, как правило, начиналась тогда любая наша встреча с Владимиром Путиным, и фраза эта была: «Отпустите Бабицкого!» Никогда не произносилось им, что он имеет к этому какое-то отношение… просто человек пропал. Но как-то это было для нас абсолютно очевидно, что, наверное, сильно он надоел и где-то его держит, наверное, все-таки, грубо говоря, российская армия. И, наверное, не очень хорошо сейчас этому человеку.

Новости тогда, между прочим, все начинались едва ли не каждый час с новости, которая новостью не являлась, — с сообщения о том, что по-прежнему ничего не известно о судьбе Андрея Бабицкого. Эти разговоры не вошли в книжку. Это не имело отношения к предмету нашего обсуждения. Но я не исключаю, что в какую-нибудь книжку они еще войдут — сказать, что у нас ничего не сохранилось из тех разговоров, будет, мягко говоря, преувеличением.

То есть не то чтобы даже для самого Реджепа Тайипа Эрдогана приговор. А это Владимир Путин сделал для себя окончательные выводы по этому поводу. И для него это приговор Реждепу Тайипу Эрдогану.

И хорошо это или плохо, но трудно представить себе, что должно произойти, чтобы эти выводы изменились.

И еще труднее представить себе, чтобы президенты России и Турции провели, например, двухстороннюю встречу в Париже на саммите по климату через два дня… Для Владимира Путина это, думаю, исключено.

— Сейчас мы убедились, что это возможно, — закончил он. — У нас там погибли люди. И мы обязаны обеспечить безопасность нашей авиации. Поэтому мы развернули там современную систему С-400. Она действует на дальние расстояния и является одной из наиболее эффективных систем подобного рода в мире. Но мы этим не ограничимся. Если надо, мы будем сопровождать деятельность нашей авиации и истребителями, другими средствами, в том числе средствами радиоэлектронной борьбы. Их на самом деле много, мы теперь будем их применять.

Вот чего вы добились, имел он в виду.

Он, кажется, уже все сказал, а только не выговорился:

— Смотрите, мы заранее проинформировали наших американских партнеров о том, где, когда, на каких эшелонах будут работать наши летчики. Американская сторона, которая возглавляет коалицию, в которую входит Турция, знала о месте и времени пребывания наших самолетов. И именно там и в это время мы получили удар.

Конечно, он еще не сказал о роли США в этой истории. И пытался делать по возможности аккуратно. И в начале пресс-конференции ему бы это удалось. Но не теперь:

— Спрашивается, мы зачем эту информацию передавали американцам? Или они не контролируют, что делают их союзники, или эту информацию раздают направо и налево, не понимая, какие будут последствия. И мы, конечно, с нашими партнерами должны будем на этот счет провести достаточно серьезные консультации. Но системы противовоздушной обороны никак не направлены против наших партнеров, с которыми мы вместе боремся с террористами в Сирии.

К Турции это замечание уже, конечно, не относится.

Тут вступил наконец и Франсуа Олланд, про которого с начала этой пресс-конференции все уже и забыли. Ему, видимо, уже совсем надоело в течение последнего получаса переминаться с ноги на ногу, и он, можно сказать, робко поинтересовался:

— Если можно, прокомментирую тот инцидент, который произошел во вторник и который привел к тому, что турецкими средствами был сбит российский бомбардировщик… Совершенно очевидно, что в этом месте и в это время нужно избежать любого риска и любого возможного повторения таких происшествий. Главное — воздержаться от эскалации! Единственная цель, которую мы должны все перед собой поставить, — это борьба с ИГИЛ и уничтожение террористов. У нас нет других целей!

Вряд ли это было именно то, с чем следовало встревать в разговор.

Журналистка Интерфакса сообщила российскому президенту последние новости:

— Буквально несколько часов назад президент Турции дал интервью, в котором сказал, что если бы турецкие ВВС знали, что речь идет о российском самолете, то действовали бы иначе. Также он сказал, что весь нефтяной груз, который перехватывается у ИГИЛ, турецкими силами уничтожается. Если российская сторона располагает другими данными, то президент готов уйти с поста, если это будет доказано. Хотелось бы услышать ваши комментарии на эти заявления…

Такой вопрос сейчас был очень кстати. Владимир Путин как раз передохнул.

— Теперь что касается нефти и о том, что она якобы на территории Турции уничтожается… Я вот на «двадцатке» (саммите G20. — А.К.), кстати, в Турции, в Анталье, показывал фотографии (я уже говорил об этом публично), сделанные с высоты 5 тысяч метров нашими летчиками. Автомобили, перевозящие нефть, выстроены в цепочку и уходят за горизонт! Это выглядит как живая нефтяная труба!

Метафора, используемая не в первый раз, была убедительной, особенно для людей с воображением, какими, без сомнения, являются многие (но не все, конечно, нет) журналисты.

— Речь идет о поставках нефти в промышленных масштабах с захваченных террористами сирийских территорий. Именно с этих территорий, а ни с каких других! И мы видим с воздуха, куда идут эти машины. Они днем и ночью идут в Турцию! Допускаю, что высшее политическое руководство Турции об этом ничего не знает. Трудно в это верится, но теоретически это возможно.

На самом деле он этого, разумеется, даже не допускал.

— Это тем не менее не означает, — продолжил Владимир Путин, — что турецкие власти не должны пресекать подобные противоправные сделки. А на этот счет есть специальная резолюция Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, запрещающая напрямую покупать нефть у террористов (только через третьи руки. — А.К.), поскольку в этих бочках, которые везут, не просто нефть, там кровь наших граждан. Потому что на эти деньги террористы покупают оружие, боеприпасы, а потом устраивают кровавые акции и с нашим самолетом на Синае, и в Париже, и в других городах и странах мира!

Нет, не встретятся они в Париже.

— Если там турецкие власти перерабатывают, уничтожают ее, мы что-то не видим дыма от костров по уничтожению этой нефти!

Либо у Владимира Путина было свое некое собственное представление об утилизации нефти, либо он уже теперь просто глумился над турецким коллегой.

— Повторяю, речь идет о промышленных масштабах! Там нужно было бы соорудить специально целые предприятия по уничтожению этой нефти (да, все-таки глумился. — А.К.)! Ничего этого на самом деле не происходит. Если высшее политическое руководство Турции об этом ничего не знает, то пусть узнает. Допускаю, что там могут быть какие-то элементы коррупции, сговора — пусть с этим разберутся. Но в том, что эта нефть идет именно в Турцию, у нас нет никаких сомнений. Мы видим это с воздуха: постоянно туда идут груженые, оттуда — пустые… Потом опять: груженые с территории Сирии, захваченной террористами, в Турцию, а оттуда опять пустые! Мы это видим каждый день!

Непонятно, как, зная обо всем этом, Владимир Путин вообще согласился приехать в Анталью на саммит «двадцатки», в гости прямо к пособнику террористов. Впрочем, именно ему в том числе он показывал в конце концов эти снимки… Может, для этого и ехал…

— Теперь по поводу того, уходить президенту Турции или не уходить в отставку. Это абсолютно не наше дело. Это дело турецкого народа, — разъяснял Владимир Путин свою любимую мысль. — Мы никогда в это не вмешивались и вмешиваться не собираемся. Но очень жаль, что тот беспрецедентный уровень наших межгосударственных отношений, который был достигнут с Турцией за последние годы, за последние десять лет… Он действительно был… Это очень высокий уровень… Мы считали Турцию не просто соседом, а дружественным государством, почти союзником… Очень печально, что это так вот бездумно и грубо разрушается.

Французский президент заскучал, казалось, окончательно и теперь уже бесповоротно. Но это было не так.

— Если позволите, Владимир Владимирович, я хотел бы ответить на вопрос, который был адресован вам, но с французской точки зрения! — попросил вежливый французский президент.

Он сначала долго повторял то, что говорил до этого, в основном все про координацию в широкой коалиции, пока не перешел непосредственно к нефти:

— Нужно бить по ИГИЛ, по центрам подготовки, по тем центрам, где тренируют эту террористическую армию, но главное, бить по источникам ее финансирования, по тому, что дает ей жизнь, в первую очередь по нефти! Если есть какой-то другой способ улучшить сотрудничество, то сложно его придумать, не начав с расстрела тех грузовиков, которые возят нефть, передавая ее в руки тех, кто берет на себя право покупать ее, давая таким образом ИГИЛ бесконтрольное количество денег!

Точка сотрудничества была мигрирующей по дорогам Сирии в направлении Турции и просматривалась прежде всего через прицелы бомбардировщиков.

— Мы не хотим останавливаться и будем бить и по этим конвоям грузовиков, и по тем нефтеперерабатывающим заводам или базам, где обрабатывают нефть, которая, безусловно, служит основным источником финансового дохода для ИГИЛ! — не останавливался и президент Франции.

Франсуа Олланд, видимо, понял, что интересным на этой пресс-конференции он может стать, только если начнет говорить что-то в этом же роде.

— И по поводу наших самолетов, которые якобы не распознали турецкие ВВС, — исключено, невозможно! На них есть опознавательные знаки, и их хорошо видно. Это именно наши самолеты, а не какие-то другие! — вернулся к началу вопроса Владимир Путин.

Таким образом, очевидно: если бы извинения со стороны Реджепа Тайипа Эрдогана, о которых много говорят в последние сутки, и прозвучали, то они все равно не были бы приняты.

Так что, может, и правда не надо было ему извиняться.

Просто смысла не было.

* * *

18 июля 2017 года президент России Владимир Путин на самолете прилетел на аэродром Раменское в городе Жуковском в первый день работы Международного авиационно-космического салона (МАКС), обследовал всю экспозицию, рассмотрел идею переноса авиасалона из Жуковского в Кубинку и традиционно съел мороженое, которое стремительно становится новой национальной забавой, особенно в среде высших государственных чиновников.

На аэродроме Раменское в первый день работы салона, который принято называть президентским, было празднично и торжественно. То есть я еще никогда в жизни, признаться, не видел, чтобы по газону летного поля меж двух павильонов в толпе праздно, если не ошибаюсь, шатающихся людей плавно двигался гольф-кар в сопровождении мотоциклетного эскорта с включенными мигалками. Это было совершенно завораживающее зрелище, глаз, конечно, не оторвать.

Владимир Путин прилетел на авиасалон на самолете (конечно, на чем еще он мог прилететь на авиасалон). В ожидании его чиновники оживленно общались друг с другом. Некоторые, судя по всему, не видели друг друга давно. Так, и.о. губернатора Ярославской области Дмитрий Миронов и губернатор Тульской области Алексей Дюмин при встрече обнимались, как родные братья (по несчастью)…

Произнеся короткое вступительное слово, Владимир Путин поехал к нашему павильону.

Здесь президент расспросил пилотов МС-21, нравится ли им летать на нем и что они при этом чувствуют. И что они могли ответить: «Нравится, да!..» А дело в том, что этим людям просто вообще нравится летать.

Гораздо охотнее Олег Кононенко говорил Владимиру Путину о том, что очень хочется оставить МАКС в Жуковском, то есть там, где он сейчас.

Так стало понятно, что есть идеи перенести его в другое место.

— Злые языки, — подтвердил Олег Кононенко, — утверждают, что у нас последний МАКС в Жуковском. Написали письмо вам летным составом… Хотелось бы, чтобы вы посмотрели… Безопасность здесь хорошая, площадь хорошая… И старые машины отсюда не перевезти…

— Да? — удивился Владимир Путин. — Я не знал обо всем этом… — И он повернулся к вице-премьеру Дмитрию Рогозину: — Действительно есть такая идея?

Тот замялся, и стало понятно, что идея по крайней мере была. Но теперь, после того как летчик поделился с президентом своей болью, Дмитрий Рогозин и в самом деле ведь не знал, есть ли такая идея, — а была, ведь еще полминуты назад точно была.

И теперь это Владимир Путин должен был сказать Дмитрию Рогозину, есть ли такая идея.

По первым минутам экскурсии мне стало ясно, что Владимир Путин намерен в этот день быстро пройти свой путь. Он не задавал лишних вопросов, споро переходил от стенда к стенду и уже минуты через две осматривал внутреннее убранство салона, созданного компанией «Вемина».

— Это уже для МС-21 салон, — кивнул специальный представитель президента Российской Федерации по вопросам природоохранной деятельности, экологии и транспорта Сергей Иванов, который всегда долгожданный гость на МАКСе: он участвовал в сохранении и развитии салона в свое время.

— Разработчики, по-моему, не уверены в таком счастье… — на всякий случай добавил я. — Но мечтают…

— Решенный вопрос… — пожал плечами Сергей Иванов, который, по привычке, видимо, курирует вопросы не только сохранности группировки амурских леопардов, но и развития популяции МС-21.

В павильоне, где были выставлены образцы иностранной военной техники, в рассказах Владимиру Путину чаще всего слышалось «fifty-fifty…». То есть тут предпочитали все делать пополам с российскими фирмами, прежде всего из «Ростеха». И даже французы разговаривали с Владимиром Путиным на немецком. И вот этот акцент следовало признать неповторимым.

Я, конечно, предполагал, что в небольшом павильоне «Росвертола» может находиться его новый председатель совета директоров Анатолий Сердюков. Но не думал, что он и правда будет там находиться — и мирно беседовать с депутатом Госдумы Вячеславом Фетисовым, которого он знал, когда тот работал министром спорта, а этот — министром обороны.

Вот теперь около санитарного вертолета, который готовились показать Владимиру Путину, стоял бывший министр обороны и бывший подследственный Анатолий Сердюков, к которому, странное дело, не подпускали журналистов. Просто категорически останавливали на дальних подступах. Анатолий Сердюков был единственным таким человеком на всем этом авиасалоне. Даже про Владимира Путина нельзя было сказать такое.

Я все-таки подошел к нему и спросил, первый ли раз он так близко увидит Владимира Путина за последние годы.

Анатолий Сердюков долго молчал, потом вздохнул так тяжело, как только может вздохнуть человек, и произнес: «Потом, ладно?..»

Я видел, что он страдает. Молчать ему было так же трудно, как говорить. И поэтому про то, что он сейчас делал, можно было сказать: нет, ни того, ни другого. Он не молчал, нет. Но уж точно и не говорил.

А Вячеслав Фетисов рассказал мне, как оказался причастен к проблемам санитарной авиации. Два года назад ночью девушка и юноша на мотоцикле врезались в стоящую машину. Это было в Лыткарине, юноша умер сразу, а девушку отвезли в больницу в тяжелейшем состоянии.

— В какой-то момент маме показалось, что девочка может выжить, — рассказывал Вячеслав Фетисов. — Ее надо было эвакуировать в Москву, а вертолета не могли найти. Так вышло, что я оказался причастен к этой истории, удалось помочь… С тех пор участвую в этом…

Он показал на стенд, где светилась надпись: «Единая система национальной службы санитарной авиации».

— А девушка? — спросил я.

— Жива-здорова, — кивнул Вячеслав Фетисов. — А если бы не тот вертолет…

Тут в павильон вошел Владимир Путин.

— Я правильно стою? — вдруг прорвало Анатолия Сердюкова.

Ему кивнули, и все-таки он машинально сделал шаг назад. Потом подумал и сделал шаг вперед. То есть в результате он остался на том же самом месте.

Бывали ведь случаи, когда Владимир Путин разочаровывался в людях. Ну, например, с губернаторами. Допустим, доверяет он человеку очень. Ну, безгранично. И предлагает ему должность, допустим, губернатора. Тот даже уезжает работать губернатором, а потом, во-первых, сам понимает, что это не его дело, а во-вторых, по его работе, по краткосрочным даже результатам это понимает сам Путин. Да, это такое абсолютное разочарование, причем и с той, и с другой стороны. И тут довольно быстро ситуация разворачивается.

Отчасти в такой ситуации, я думаю, Путин и сам чувствует себя виноватым в том, что стал вообще предлагать человеку работу, которая на самом деле не для него. Переоценив вроде его возможности, а на самом деле не изучив их. И поэтому он такого человека не бросит, а предложит ему другую работу, которую посчитает равноценной, — или тот человек сам его о такой работе попросит. Или Путин попросит кого-то еще найти этому человеку работу, потому что это дело не одной секунды, так сказать. А дальше возможны любые варианты.

То есть я, например, сталкивался с тем, что люди, которые потеряли большую государственную должность и которым Путиным была обещана равноценная замена (а потеряли они ее иногда в результате каких-то своих ошибок, а иногда нет), эту замену было поручено подыскать каким-то доверенным лицам Владимира Владимировича. Но они не могли это сделать — и те люди совсем терялись из его вида. Не потому, что они никому не были нужны, чтобы их пристроить, а просто оказывалось, что нет, например, подходящей должности сейчас для такого человека, а потом и подзабыли.

Это, конечно, результат, с одной стороны, глубокого разочарования самого Владимира Владимировича Путина в уволенных людях, а с другой — того в том числе, что, может быть, люди, которым было поручено подыскать отставленному какую-то такую настоящую работу, посчитали, что жизнь продолжается, корабль плывет, а Владимир Путин, поручая им это, на самом деле имел в виду спустить всю ситуацию на тормозах, и, может быть, это именно то, что сейчас и надо сделать. А поскольку он не напоминает и более ясного поручения не дал, то и не надо усердствовать. Да, точно не надо усердствовать. Ну а с постоянным звонками этого отставленного мы как-нибудь справимся — до нас так просто и не доберешься. Да ни в жизнь.

А сам Владимир Путин, может быть, и действительно спустил все на тормозах, а если не так, то он, может, думает, что если человек не дает о себе знать, то и слава богу, может быть, для него, этого человека. Может, он уже и сам нашел для себя действительно любимое занятие на всю свою жизнь. Потому что уж как-нибудь дал бы о себе знать, если бы дело было не очень хорошо у него.

Владимиру Путину на носилках выкатили из вертолета макет человека в натуральную величину и продемонстрировали его. Потом вернули обратно в вертолет.

Таким образом, Владимир Путин даже с манекеном встретился глазами, а вот с Анатолием Сердюковым — нет.

Хотя, с другой стороны, зачем, если господин Сердюков и так при его молчаливом одобрении стремительно поднимается по служебной лестнице, если дела пойдут так же ходко, то скоро, пожалуй, и до министра обороны дорастет.

И я не удивился, что через минуту, когда Анатолий Сердюков вышел проводить кортеж Владимира Путина (а не его самого), на вопрос одного из коллег, как дела, он со странным воодушевлением воскликнул:

— Нормально!

То есть это «нормально!» теперь, после посещения президентом павильона «Росвертола», выглядело как минимум «расчудесно!».

Владимир Путин наскоро осмотрел павильон «Космос» и приступил чуть ли не к главному, из-за чего приехал сюда, или по крайней мере к тому, чего от него тут все так ждали. То есть он подошел к лотку «Мороженое» в торце павильона «Космос» (мороженое он ест на всех без исключения МАКСах уже несколько последних лет подряд).

За секунду до этого в его руках оказались необходимые для ритуала деньги.

— Какое у вас? — поинтересовался он у девушки за прилавком.

— Есть «Вологодский пломбир»… — приветливо отозвалась она. — Есть пломбир в стаканчике… 60 рублей… Есть «Кубанское»…

— Дайте вологодское, — попросил Владимир Путин (хотелось написать «Володя»…).

— Я заплачу! — воскликнул глава «Ростеха» Сергей Чемезов.

— Сами заплатим, — твердо, хоть и негромко произнес Владимир Путин.

— Да нас много народу-то!.. — рассмеялся Сергей Чемезов.

Он, видимо, подумал, что Владимир Путин решил заплатить за всех.

— Вот себе и покупайте, — повернулся к нему президент.

Этот стремительный торг закончился тем, что Владимир Путин заплатил за себя сам, а искренний порыв Сергея Чемезова, увы, закончился ничем.

Более того, Владимир Путин, оказывается, запомнил эту интересную попытку оплатить за него и, когда забрал свое вологодское, кивнул на деньги, которые продавщица положила в блюдце:

— На сдачу дайте ему!

— Спасибо, я заплачу, — упрямо произнес, улыбаясь, причем вполне беззаботно, Сергей Чемезов.

Владимир Путин отошел метра на три от лотка и теперь не спеша ел свой «Вологодский пломбир», искоса поглядывая на Сергея Чемезова. Похоже, он до сих пор не чувствовал себя удовлетворенным.

— Можно за счет министерства вон то, оранжевое?! — подбежал к лотку сбоку один из высших государственных деятелей. — И синенькое!..

Девушка отпустила и то, и другое.

— И «Коровку» одну… — попросил Сергей Иванов.

И ему досталось.

— А денег вам хватает? — счел своим долгом добавить Сергей Иванов.

Она кивнула: Сергей Чемезов с той же светлой беззаботной улыбкой продолжал финансировать этот проект.

— «Ростехнологии» сегодня платят за все?! — развеселился Сергей Иванов. — Может, все-таки добавить?!

— Не надо, — остановил его Сергей Чемезов.

— Крем-брюле… Один пломбир!.. — летело со всех сторон.

Поедание мороженого в одной команде с президентом на глазах становилось таким захватывающим видом спорта, как хоккей.

— Сдача-то осталась! — крикнул Владимиру Путину корреспондент телеканала «Дождь» Антон Желнов.

Владимир Путин услышал. Более того, похоже, это было то, что он хотел услышать.

— Сергею Викторовичу (Чемезову. — А.К.), — кивнул президент. — Он разберется.

Владимир Путин еще пару секунд постоял, подумал и подошел к все еще стоявшему у лотка Сергею Чемезову, деликатно постучал ему в спину и спросил:

— Прибыль у вас какая в прошлом году?

— 80 млрд рублей, — прямо и быстро ответил Сергей Чемезов, этот бесстрашный человек.

— Восемьдесят миллиардов!.. Мороженое-то может купить?!

Сергей Чемезов снова улыбнулся, теперь уже очень аккуратно.

— Пойдемте, поговорим с вами и об этом тоже, — сказал ему президент и увлек за собой в свой микроавтобус.

Вот ведь какой бывает цена одного неосторожного слова.

Через несколько минут на аэродроме начались демонстрационные полеты. Владимир Путин наблюдал, причем не в первый раз, на что способен Sukhoi Superjet, Як-152, которому нет еще и года… В VIP-зоне гости навалились на еду. Проголодались, прежде всего потому, что перенервничали. И меня поразило, что несколько человек, когда фигуры высшего пилотажа выполнял Су-35, сидели, повернувшись спиной к летному полю, и налегали на мясо. Было такое впечатление, что Су-35 они видели уже много раз, а вот мяса — никогда.

Когда в небо взмыла пара модернизированных Т-50, принесли десерт.

— Чрезвычайно высокий уровень боевой эффективности! — комментировал диктор на аэродроме. — Сейчас пара Т-50 продемонстрирует элементы боя!.. Р-а-з!

И очень хорошо ушло пирожное с киви.

* * *

Бурный день 11 декабря 2017 года для Владимира Путина начался рано утром на российской авиабазе Хмеймим в Сирии. С президентом не было никого из журналистов, кроме личного оператора и фотографа. Владимир Путин сам принял решение лично пообщаться и с летчиками, и с бойцами сил специального назначения, и с командным составом. В конце концов он так делал и в Чечне, и в Дагестане.

Визит был первым и получился прощальным. Для спецслужб это, разумеется, была особая задача, можно даже сказать, что ни с чем подобным они даже не сталкивались. На каком-то этапе обсуждалось участие в проекте двух-трех журналистов, но из соображений безопасности (не их самих, а информационной безопасности) было решено от их услуг благоразумно отказаться.

Был у меня один случай близкого взаимодействия с ФСО… я его описывал в заметке, но и пересказать, может, надо. Это было, когда Владимир Путин был в Волгограде. Он осмотрел Мамаев курган, зашел внутрь, я тоже зашел, обошел все внутри, вышел, начал спускаться. Его остановили какие-то люди, в основном молодые — студенты, школьники, — наверное, не случайные. Он начал им что-то отвечать. И вдруг я чувствую — а я уже к тому времени не первый день работал в президентском пуле — какой-то посторонний звук, которого в такой ситуации быть не должно. И я поначалу даже не понимаю, что это такое может быть, что меня в этой ситуации раздражает. А он продолжает разговаривать. И вдруг я вижу, что прямо над нами — и на нас — идет вертолет. И я понимаю, что это то, чего просто не может быть. Не должно быть. Никак. Вообще. Потому что это ведь не просто нарушение всех правил безопасности, но самое вопиющее их нарушение, какое только можно себе представить.

Ну, то есть покушение — так, мельком успеваешь подумать в такой ситуации. И даже не успеваешь особо. Тут никакая мысль не успевает мелькнуть, потому что это все происходит в считаные секунды, и кажется, что этот вертолет летит прямо на тебя. А ты же стоишь рядом с президентом. А он пикирует прямо на него… То есть на тебя пикирует. И потом на очень маленькой, ничтожной высоте пролетает над нами и уходит дальше. Президент продолжает между тем чего-то подписывать… он так, мельком, поглядел на это. Я доверяю в этой ситуации только себе, ни с кем не советуясь — не дай бог с кем-то поговорить на эту тему, точно получишь какие-нибудь не то чтобы указания, но большие просьбы не писать об этом, — подробно излагаю этот эпизод в своей заметке.

Проходит еще несколько дней. Я сижу один в автобусе, что-то пишу, как обычно, лихорадочно. Остальные выходят (это где-то, по-моему, за границей было). И я слышу краем уха и краем сознания фиксирую, что какой-то человек спрашивает у моих коллег, которые стоят снаружи: «Нет, где он?.. Ну, где он? Покажите мне его!» Кто-то любезно подсказывает, что он — то есть я — в автобусе. И я через мгновение вижу, как какой-то человек вбегает в салон, вроде бы рассеянно его оглядывает, цепким таким взглядом хватает меня, запоминает, чтобы уже не забыть никак, и, как будто бы ошибся автобусом, уходит. И дальше на самом деле не происходит ничего. И только года, наверное, через три я узнаю, что реально происходило в те дни.

Человек этот, который теперь уже работал начальником службы безопасности одной крупной, я бы даже сказал, транснациональной компании, уйдя по разным причинам из службы безопасности президента, три года назад возглавлял группу, которая отвечала непосредственно за безопасность Владимира Владимировича Путина в этой поездке. И он мне рассказывал — а мы с ним стали уже, рискну сказать, друзьями (вот есть отношения товарищеские, которые с какого-то момента переходят в дружеские), — он мне рассказывал: «В тот момент, когда я увидел пикирующий на нас вертолет, я понял — это все. Никто из нас уже не успевает никуда убежать. Укрыть, спасти президента в такой ситуации уже невозможно технически. Ты еще успеваешь это просчитать, но убежать уже не успеваешь. И ловишь себя на совершенно ужасном ощущении, что ты в этой ситуации думаешь про себя только. И про свою жизнь. Вот больше на самом деле ни про чью». «Это все сказки, — говорил он, — что в этот момент думаешь о своем долге. Ты будешь делать все автоматически, ты можешь на самом деле защитить охраняемый свой объект от пули даже, если есть хоть шанс из миллиона. Но даже когда ты будешь спасать его, ты будешь прощаться со своей жизнью. И в этот момент будешь думать все равно про это, даже спасая его».

«И тут, — говорит он, — я смотрю: нам всем конец. И мне конец тоже. А вертолет пролетает мимо». Как выяснилось потом, это был случайно совершенно залетевший туда вертолет спасателей. Как они там оказались, в этом совершенно закрытом безвоздушном пространстве?! Наверное, раз в сто лет такое случается. Они заблудились и начали метаться по этому периметру, а с ними уже выходили на связь, на них орали: «Куда?!», «Стоять!!!» Так что любой на их месте потерялся бы окончательно в этой ситуации. И они зарулили прямо на Владимира Владимировича Путина. И прошли так над нами.

И он рассказывал мне: «Ну ладно, вот это вот все страдания, но, елки-палки, наутро я читаю репортаж Колесникова, блин… И тут мы собираемся все и начинаем думать, что с этим делать. Потому что нельзя оставить это просто так. И думаем: «Ну чего, может, ему темную устроить?»

А темная в исполнении этих людей — мало бы, видимо, не показалось. И потом, говорит, я забегаю в этот автобус, смотрю… а чего, вроде нормальный человек. «Ты мне нормальным человеком показался, — говорит. — Да к тому же уже к этому времени прошло несколько дней, я еще раз перечитал репортаж… да… и понял насчет тебя…» Он, может быть, до конца даже и не осознавал, что именно он понял, но я теперь могу сказать совершенно точно: он понял, что я — не враг. Это было самое главное для него. И темная была отменена, как я понимаю. Более того, мы с ним в результате стали друзьями и до сих пор дружим, потому что я не только не враг, а в режиме «свой — чужой» — для него по крайней мере — я свой.

Между тем телевизионная картинка о поездке появилась в Москве в первых выпусках новостей (которым повезло выйти в это время) — уже через полчаса после того, как самолет Владимира Путина взлетел с базы Хмеймим и взял курс на Каир.

На базе Владимир Путин объявил операцию Воздушно-космических сил России в Сирии законченной, назвал терроризм абсолютным злом, сказал, что Сирия сохранена как независимое государство и что значительная часть российского военного контингента будет выведена (две базы в Хмеймиме и Тартусе остаются как действующие).

Ключевое слово тут, конечно, «значительная», то есть, разумеется, сирийцев на произвол судьбы никто тут бросать не собирается, хотят они этого или нет.

Визит российского президента практически совпал с заявлением министра иностранных дел Франции Жан-Ива Ле Дриана о том, что Россия зря приписывает себе заслугу в освобождении Сирии от террористов: начали поздно, а освободили толком только Дейр-эз-Зор… «Пусть такие заявления делают со своих авиабаз в Сирии», — поделился со мной своими соображениями высокопоставленный источник в администрации президента России, прекрасно отдающий себе отчет в том, что своих баз у Франции в Сирии нет. Поэтому и сказал.

В Египте Владимир Путин провел даже меньше времени, чем предполагалось по сценарию. Многие в Египте надеялись, что президенты, выйдя к журналистам прочитать свои заявления, объявят о возобновлении авиасообщения между Россией и Египтом. Но и этого не произошло, хотя даже в аэропорту российского президента приветствовали надписи на русском языке: «Здравствуйте, господин Путин!» и «Когда русские туристы снова будут приезжать к нам в Египет?».

На самом деле, Владимир Путин и в Египте, и потом, уже вечером, в Анкаре прежде всего обсуждал с коллегами историю, которая возникла после заявления Дональда Трампа о том, что США теперь считают столицей Израиля Иерусалим (о том, что последствия у этого решения будут громкие и даже разрушительные, дал понять уже хотя бы вечерний взрыв в Нью-Йорке, на Манхэттене).

В начале восьмого вечера Владимир Путин был уже в аэропорту Анкары. Турецкие журналисты, которых много (и даже слишком) было в этот вечер здесь, в президентском дворце, считали, что Владимир Путин и Реджеп Тайип Эрдоган должны обсудить и проблему города Идлиба, который окружили и готовы штурмовать сирийские правительственные войска, но ситуация осложняется тем, что внутри — турецкие подразделения, которые вошли в Идлиб в свое время, чтобы успеть сюда раньше курдов. И успели. Только теперь не понять пока, что с ними делать: не так уж рвутся они отсюда выходить.

При этом все журналисты, в промышленных масштабах поглощая долму и ананасы в пресс-центре, соглашались не только в том, что долма на удивление вкусна, но и в том, что главная тема этих внезапных, уже считай что ночных переговоров — ситуация с Иерусалимом.

Переговоры один на один были между тем не очень длинными, так что, когда российских переговорщиков позвали на заседание в расширенном составе, для многих из них это стало сюрпризом, причем не очень приятным: они же думают, что люди они в этих делах тертые и что в этом-то случае можно уж точно не торопиться.

Так что главе «Газпрома» Алексею Миллеру пришлось успевать на расширенный состав бегом.

Эти переговоры оказались гораздо длиннее, и по понятным причинам: их совместили с обедом.

Между тем в зале для пресс-конференций происходили непонятные и даже интригующие вещи. Так, на высокую сцену вдруг начали затаскивать тяжеленный стол. К нему подтащили два стула, положили на стол ручки… Было ясно, что подпишут еще и какие-то соглашения. И главное, какие? А никакие: это стало ясно через десять минут, когда стол с таким же трудом стащили со сцены, и она снова стала девственно чиста (если бы еще не две стойки с микрофонами…).

Наконец Владимир Путин и Реджеп Тайип Эрдоган вышли к журналистам. Вопросы не предусматривались. Президент Турции в интерпретации переводчика, как обычно, назвал журналистов «членами прессы» (три раза), а Владимира Путина — «господином дорогим другом президентом».

Реджеп Эрдоган подтвердил, что главной темой стал неожиданный новый статус Иерусалима.

— Решение США, — сказал турецкий президент, — привело к большой волне возмущения у мусульман и разумных иудеев!.. В ходе акции протеста от рук израильской армии погибли четыре мирных (но возмущенных. — А.К.) палестинца и ранены больше двух тысяч! Израиль словно подливает масла в огонь! Люди с совестью и принципами не могут игнорировать такое событие! Мы созываем саммит Организации исламского сотрудничества… И я понял, что у нас с Владимиром Путиным похожие подходы!

Последнее заявление было неожиданным. Президент Турции брал на себя смелость говорить за Владимира Путина принципиальные вещи.

— Дорогие члены прессы! — передохнув, произнес президент Турции. — Относительно договора о поставках С-400! Товарищи (министры обороны. — А.К.) проделали большую работу и в течение недели ее завершат!

Я подумал, что стол, видимо, для этого и нужен был: чтобы подписать наконец соглашение о поставках С-400.

И вот, значит, отложили на неделю.

Владимир Путин, наоборот, был более сдержан (его заявления всегда более уклончивы, чем у его коллег, — в отличие от ситуации, когда он отвечает на вопросы: тут он расслабляется, и даже слишком…).

Владимир Путин, впрочем, рассказал, что сегодня он с коллегой согласовал кредитное соглашение (Россия предоставит Турции кредит).

— Оно, — добавил Владимир Путин, — будет подписано, я думаю, в ближайшее время.

После заявлений мне удалось выяснить, что стол вносили и выносили именно по поводу этого соглашения.

Насчет решения США по Иерусалиму Владимир Путин, и правда, выглядел жестким. Это решение, по его мнению, «не помогает урегулированию ситуации на Ближнем Востоке и может вообще перечеркнуть перспективы палестино-израильского мирного процесса».

Похоже, они и правда нашли в этот вечер общий язык.

Владимир Путин и Реджеп Эрдоган ушли. Вышли и члены делегации. В зале, отойдя в угол, остались только Сергей Шойгу и его турецкий коллега, который еще минут десять что-то жарко объяснял российскому министру обороны.

— Разберемся… — пробормотал Сергей Шойгу, отойдя наконец от него и неожиданно рванувшись не к тому выходу, где турецкий коллега, по-моему, надежно перекрыл Сергею Шойгу пути к отступлению.

И вырвался все-таки из блокады.

Сказали же вам — через неделю.


Про управление

В машину к Владимиру Путину я подсел 30 августа 2010 года на 350-м километре трассы Хабаровск — Чита. Вышел на 530-м.

— А ведь вы не все написали в своей статье вчера, — сказал он, поздоровавшись.

— Как это? — удивился я. — Выложил все начистоту.

Накануне он из арбалета брал биопсию у серых китов в Тихом океане, а потом, когда я спросил, кто следующий после гепардов, белых и бурых медведей, сказал, что я. И что если мне не нравится, как он будет стрелять в меня из арбалета, то можно антенки вставить, чтобы следить, в какой популяции я нахожусь и куда в ней передвигаюсь по Москве.

— А ведь я вам еще сказал, что можно и жучка вживить на всякий случай, чтобы и жена знала, где вы… что вы… — произнес он, приветливо открывая дверь своей канареечной раскраски Lada Kalina Sport. Или вам это ни к чему?

— Вы и это готовы сделать? — удивился я. — Вот уж действительно разведчики бывшими не бывают! Что, и спецсредства остались? Пользуетесь регулярно?

— Спецсредств нет, — сухо сказал он. — Это в прошлом.

— Давайте о настоящем поговорим, — предложил я.

— Давайте, — вздохнул он.

— Я так понимаю, ехать нам недалеко…

— Ничего себе недалеко! — засмеялся Владимир Путин. — Две с лишним тысячи километров!

— Я имею в виду — до первой остановки.

— Так можно считать, — согласился он.

— Трудно рулить и разговаривать на темы, которые потом будут передаваться из уст, можно сказать, в уста? Самоконтроль не тот… Жалеть не будете?

— Нет, — опять засмеялся он. — Да я сейчас вообще отдыхаю. Я отдыхаю — первый раз за десять лет, может быть.

— Ну так давайте поработаем. Скажите, чем сложнее заниматься — экономикой или политикой?

— Если заниматься хорошо, то даже огородом интересно заниматься, — без улыбки ответил премьер. — Если делать с полной самоотдачей. Мне говорят: ой какая у вас страна большая, как вам тяжело… А я просто знаю, я просто убежден: это не важно. Когда я работал в Петербурге, в городе с населением в пять миллионов человек, то работал с утра до поздней ночи, каждый день, и было ничуть не легче. И чем конкретнее задача, тем сложнее. И результаты либо есть, либо нет. Но если так уж глобально, то на политическом уровне принимаются решения, которые влияют на все стороны жизни и затрагивают все абсолютно. То есть решения на политическом уровне более ответственные. Но для тех, кто принимает такие решения, это плюс, — в который раз рассмеялся премьер. — Экономические решения, кстати, можно потом подправить, а политические труднее.

Как я стал работать с новым премьер-министром, то есть продолжил работать с Владимиром Путиным? Надо сказать, что это было тоже непростое решение, и могу сказать, что из всего кремлевского пула — а пул был довольно большой — только мы с Дмитрием Азаровым ушли в премьерский. И понимаете, тут какая еще штука: ведь, конечно, мы очень много ездили. За первые два срока мы объездили почти весь мир. Потому что Владимиру Путину этот мир был очень интересен. Не менее даже, может, интересен, чем нам.

У меня было два паспорта, и такое ощущение, что они постоянно заканчивались — мы все время куда-то ехали. И это были иногда очень длинные командировки, в виде турне по нескольким странам, и невозможно было иметь один паспорт. Потому что нужно было оформить сразу несколько виз, а значит, сдать примерно в одно время в разные посольства… Приходилось иметь два, а то и три. Вот я только что выяснил, что и три паспорта можно иметь. Я, может быть, сейчас заведу, хотя в этом сейчас особой производственной необходимости нет. Она была только тогда — поездок было очень много. И для кого-то это было очень дорого. Я имею в виду имело огромное значение. Дорого не по деньгам. Денег редакции, по крайней мере тогда, никаких на это не жалели. Было по-человечески дорого: такие захватывающие поездки, сдать скорей эту несчастную заметку или передать что-нибудь, хоть отдаленно похожее на молнию, да поесть наконец вечером обязательно национального, и от души, чтоб искры из глаз летели, да искупаться непременно в чем-нибудь местном — хоть в море, хоть в океане, хоть в бассейне, но во что бы то ни стало, хоть кровь из носу… И для кого-то в этом уже чуть не единственный смысл в такой работе был… А некоторых я так больше и не видел с момента заселения в отель и до момента посадки в автобус, по дороге в аэропорт, когда уже все было кончено. И заметки у них какие-то, наверное, выходили…

А кто знает, что в премьерском пуле будет? Будет ли премьер за границу ездить? Так-то уж не будет… На самом деле разным руководствовались (может, кто-то и высоким: какая разница, кто президент, главное, что я — в президентском пуле…), но в результате весь пул, все фотокорреспонденты, пишущие журналисты — все остались в президентском пуле. А кого-то просто редакции оставили, кстати, может быть.

Работа в премьерском пуле оказалась совершенно особенной и для меня поначалу очень трудной. Потому что мы получили совершенно новую реальность как журналисты. Владимир Путин получил, я думаю, новую реальность как премьер. Экономическую такую реальность.

Я погружался в нее с трудом, но мне становилось очень интересно в конце концов. И я там вспоминал время от времени свои разговоры с одним сотрудником топливно-экономического отдела «Коммерсанта», который, рассказывая мне как-то о каких-то своих событиях, говорил: «Ну ладно, это же не политика. Тебя это не интересует. Ты же думаешь, что главное — это политика…» Так вот, я даже в каком-то смысле перестал думать, работая в пуле премьера, что главное — это политика. На самом деле страшная сила экономики открылась мне тогда во всей своей, так сказать, великой простоте и сложности и красе — тем более великой. Тем более что это время пришлось на экономический кризис. Жесточайший, которого с тех пор-то и не было. И я никогда не забуду, когда мы приезжаем, например, на «Ростсельмаш» и видим, не побоюсь этого слова, уходящие за горизонт ряды комбайнов… сотни, может, тысячи комбайнов, которые стоят здесь же и далеко уже за складами завода, сколько хватает глаз… Потому что их некуда девать. Их никто не берет, никто не покупает. И уже никогда не купит…

И вот разгрести эту груду железа, мне кажется, ну просто нереально никогда уже. И вот это чувство какой-то безысходности постоянно с тобой в таких командировках. И ты тоже уходишь в эту экономику (заметки-то надо писать), уходишь… Ну, не как Путин, который в половине второго, в два домой уезжал… мне казалось, что он даже ночует там, в Белом доме… Пораньше.

И потом мы приезжаем снова года через полтора на «Ростсельмаш» — и ты не видишь уже ни одного из этих комбайнов. И все равно, хоть каждый день об этом писал, не очень понимаешь — как? Как оно все произошло это? Хотя вроде бы все это было на твоих глазах, в ежедневном режиме, в экономических без преувеличения терминах было тобой же описано. И тебе твой приятель, твой однокурсник после одной из заметок говорит: «Я все прочитал — и ничего не понял! Ты откуда все это знаешь сам-то?»

А реализовали комбайны. Денег дали покупателям, госсубсидии…

Но все равно есть вещи, в которых ты ничего не понимаешь. Но вроде больше уже, как кажется, таких, экономических в том числе, вещей, в которых я хоть чуть-чуть да разбираюсь. Хотя недавно я вот был на одном совещании… участники начали выступать, и я поймал себя на таком забытом уже ощущении — я не понял ни слова, о чем они говорили. Выражение лица Владимира Владимировича Путина было такое же, мне кажется, как и у меня. Он, по-моему, тоже ничего не понимал. Он просто механически, ошарашенно давал слово одному выступающему за другим. И я сейчас даже честно не вспомню, о чем они говорили. Но тем не менее сейчас для меня это уже из ряда вон выходящее событие — а тогда… И заметка у меня не вышла — я просто приехал в редакцию, честно сказал: пишите сами. И профильный отдел написал в итоге, как мне кажется, хоть я и не уверен, конечно, очень толковую заметку, которую я сам с удовольствием прочитал и из которой хоть чуть-чуть понял, о чем там шла речь.

— Были такие, которые вам хотелось подправить? — поинтересовался я.

— Нет!

— И опять, как раньше, вы говорите, что ни о чем не жалеете! — Я был поражен. — Как десять лет назад! Никаких ошибок!

— Я вам откровенно говорю! Я вот посматриваю назад… даже сам думаю… Нет!

— Но вы себя лучше знаете, чем я…

— Это уж точно!..

— И чем все остальные, вместе взятые. И вы-то понимаете, что ошибки были. Вы просто не хотите себе признаваться в этом.

— Ну… — задумался он. — Наверное, можно было сделать что-то более точно, эффективно, мудрее… Но в целом… ошибок с точки зрения выбора… — он словно уперся в это слово, — …развития, выбора способа решения проблем… Вот один из кардинальных вопросов нашего бытия! Он лежит в основе очень многого. И лежит при этом на поверхности, связан с зарплатой, пособиями и так далее… Что я имею в виду: в прошлые годы нас иногда поругивали, а иногда очень жестко поругивали за то, что скупердяйничаем и слишком много денег направляем в резерв — и в золотовалютный, и в резервы Центрального банка, а потом еще придумали и резервный банк правительства. Ну зачем вы это делаете, говорили нам, нужно развивать инфраструктуру, развивать реальный сектор экономики, банковскую систему… Отдайте эти деньги людям наконец… раздайте их! То, что мы считали нужным, мы и раздавали — в виде пособий и так далее. Развивали нацпроекты. Но… я вот сейчас главное скажу… мы уже тогда исходили из того, что будут мировые кризисы и нам понадобятся резервы… И вот главное: нельзя вбрасывать в экономику страны деньги, которые реальным сектором страны не заработаны!..

(Он так страстно сказал это, что руль у него в руках вильнул, и мы едва не вырвались на встречную. Впрочем, можно было не беспокоиться: машин там не было, а гаишники на всякий случай сами расчищали нашей канарейке дорогу.)

— И нельзя снимать сливки с нефтегазовой отрасли целиком и вбрасывать их в экономику! Это будет вести к инфляции… Это будет накачивать отрасли экономики, ориентированные на экспорт, а не на внутренний спрос. Центробанк и экономический блок правительства сдерживали этот процесс, но все-таки, видимо, недостаточно. И у нас стали развиваться те отрасли экономики, которые были ориентированы не на внутренний спрос, а на внешний.

— То есть ошибки были! — едва ли не с торжеством сказал я.

— А как только наш внешний рынок сократился в объемах, — не обращая внимания, продолжил он, — наши производители стали, нефтехимических удобрений, металлов… они не знали, куда девать свой товар. На внутреннем рынке стоит дорого, на внешнем — вообще не берут. Двойной удар получился: и по ценам, и по объемам. А вот если бы Центральный банк сдерживал эти процессы… там много всяких инструментов… не давали бы закупать по импорту столько, сколько хотелось бы… накладывали бы определенные ограничения на экспорт… тогда у нас развитие экономики шло бы более сбалансированно. Нужно за это упрекнуть правительство? Можно? Да, наверное, тем более что я это сам признаю.

— И упрекали.

— Да упрекали-то за другое! Да, за другое! Упрекали, почему мало даем! Да если бы больше давали в период кризиса, было бы еще хуже, вот в чем все дело. В конечном итоге мы удержались, политика была правильной и удовлетворительной.

— Скажите, вы уже давно во власти. Уже… Уже давно. Почему? Вы считаете, что есть вещи, которые должны сделать только вы и никто другой?

— Нет, я считаю, что нам надо создать механизм всем миром. Это механизм устойчивой российской государственности. Она должна быть устойчива к внутренним воздействиям, внешним проблемам, и мы все должны быть уверены в том, что это сбалансированный механизм. Сбалансированные отношения внутри власти, сбалансированные отношения между гражданским обществом и властью, у нас должно быть реальное разделение властей, каждая из которых должна быть самодостаточной и иметь собственную компетенцию. При этом одна власть не должна погружаться и принимать участие в решениях другой.

А что касается, чего бы мне надо делать и чего бы мне не надо делать, то у меня не остается никакого выбора, кроме двух: либо смотреть на берегу, как вода утекает, как что-то рушится и пропадает, либо вмешиваться. Я предпочитаю вмешиваться.

— Но все то, о чем вы говорили сейчас, вы говорили и десять лет назад, когда вышла книжка «Разговоры с Владимиром Путиным».

— А это долгий процесс! Для того чтобы наладить это, нужны десятилетия. Так же как производство там, не знаю, какого-нибудь корабля многоразового использования… А вы хотите, чтобы мы в одночасье создали такое во всех отношениях сбалансированное государство!.. Эх!

— Очень хочу!

— Да в некоторых странах это не удается вообще никогда! А в некоторых затягивается на десятки-десятки лет! Но это все-таки не блины печь!

— А у нас вы видите свет где-то там, где его пока никто не видит?

— Вижу! — с вызовом произнес он. — То, что мы делаем, убеждает меня, что мы на правильном пути. Конечно, мы не могли не учитывать реалии. Вся финансовая система развалилась при СССР, вся социальная, у нас экономика начала рушиться, потому что была настроена на закрытое производство… Железный занавес, когда потребляется только то, что производится, причем потребляется любого качества…

У нас, по сути, экономика переходного периода, и эту экономику переходного периода обслуживает политическая система переходного периода, и, по мере того как у нас экономика будет становиться более зрелой, эффективной, нам, конечно, потребуются другие способы политического регулирования.

— Мне кажется, вы на этом пути видите и учитываете много опасностей, которых не существует… Вот история с Юрием Шевчуком на вашей встрече, посвященной благотворительности. Но все теперь говорят, что это была именно встреча с Юрием Шевчуком.

— Ну и что? — перебил он. — Мне сказали, что это певец. Ну что, я очень рад.

— Вы поэтому попросили представиться? — удивленно спросил я. — Вы что, правда знали только, что это певец?

— Ну я не знал, как его имя и фамилия! Ну неужели не понятно?! — Премьер как будто упрашивал, умолял поверить ему. Но это было обманчивое впечатление.

— Вы жили в Питере и не знаете, кто такой Шевчук? — переспросил я. — Так может быть?!

— Да не знал! Да мало ли у нас в Питере талантливых людей?! Среди них и господин Шевчук. Потом мне еще, помню, про него сказали, что он оппозиционно настроенный. Ну и замечательно! У нас, слава богу, люди имеют право говорить что хотят и делают это. Я вообще не хотел с ним полемизировать!

— Но разговор-то получился. О чем надо.

— Я не вправе давать оценку такому разговору.

— Но я-то вправе. Хороший разговор. Он все сказал. Вы тоже. Пострадавших нет.

— Ну и ладно… Меня позвали на благотворительный концерт! Это было связано с тем, что нужно было собрать деньги на помощь больным лейкемией детям. И о том, что там находятся люди, которые хотят затеять со мной какие-то политические споры, немножко типа подраскрутить, я узнал за пять минут до начала разговора!

Но я не считаю, что там какое-то событие эпохальное произошло. Я считаю, что нормальная вещь. Потом вопросов задавалось много и считалось потом, что это острые вопросы, а там остроты-то не было никакой! Я и сейчас не вижу этой остроты. Будут или не будут разгонять…

— Несогласных?

— Ну да. Слушайте, все наши оппоненты выступают за правовое государство. Что такое правовое государство? Это соблюдение действующего законодательства. Что говорит действующее законодательство о марше? Нужно получить разрешение местных органов власти. Получили? Идите и демонстрируйте. Если нет — не имеете права. Вышли, не имея права, — получите по башке дубиной. Ну вот и все!

— Ну уж! Все в правовом поле? Закрыли на реконструкцию Триумфальную площадь, а на ее реконструкцию нет даже документации.

— Послушайте. Поверьте мне: я этого не знаю! Я этим не занимаюсь! Я говорю откровенно и даю вам честное партийное слово! Я и Шевчука не знал, и не знал, что они собирались на Триумфальной площади… э-э… регулярно. Да, до меня иногда доходило: вот они выступали на Триумфальной площади, вот их разогнали. Спрашиваю: а чего их разогнали? А потому что им разрешили в одном месте, а они пошли в другое. Я говорю: а зачем они пошли в другое? И до сих пор не пойму. Разрешили бы им. Они хотят че-то сказать. Правильно? Нет, ну правда?! Критиковать власть. Вот в Лондоне определили место. Где нельзя, бьют дубиной по башке. Нельзя? Пришел? Получи, тебя отоварили. И никто не возмущается! Если целью является что-то сказать, нужно сделать по-другому. Пригласить Колесникова Андрея… Как вас по батюшке?

— Иваныч, конечно.

— Еще пару тройку камер, западных, восточных, российских, всех собрали, достали, значит, знамя, с костями и черепом там, не знаю, сказали, что мы всех вас, власть, видели вон там, и назвали место, и пока мы не получим то, что хотим, будем вас критиковать. И вот чем хорош современный мир? Можно сказать за углом общественного туалета, а услышит весь мир, потому что там будут камеры все! Сказали и чинно, стуча копытами, удалились в сторону моря!

А здесь цель-то другая! Не подчиниться действующему законодательству, сказать, что мы хотим правового государства для кого-то другого, а не для себя самих, а нам позволено то, что мы хотим, и мы вас будем провоцировать на то, чтобы вы нам дали дубиной по башке. И, поливая себя красной краской, говорить, что антинародная власть ведет себя недостойно и подавляет права человека. Если цель — провокация, успеха можно добиваться постоянно. А если цель — донести до общественности, мировой и российской, нет смысла власть провоцировать и нарушать законы.

— А при том что людей, как вы говорите, отоваривают…

— А отоваривают? — с нескрываемым интересом спросил премьер.

— Отоваривают, — успокоил я его. — Но если отоваривают, значит, есть опасение…

— Не надо опять об этом, — прервал премьер. — Я же все сказал. Получите разрешение на площадь икс и идите. А они говорят: мы хотим на площадь игрек. Им говорят: туда нельзя. Значит, нельзя.

— Но…

— Я сейчас скажу, и вам не понадобятся больше наводящие вопросы. Я же понимаю, к чему вы ведете. Если цель в том, чтобы власть пошла на уступки, и она пойдет, то найдется другой повод для провокаций, вот в чем все дело. И это будет продолжаться бесконечно.

— А вот есть один человек, — сказал я, — с которым вы хотели встретиться и поговорить… И все в рамках правового поля. И никаких провокаций.

— Кто это? — удивился премьер.

— Дмитрий Анатольевич Медведев.

— А. Это было не так.

— Как не так? Вы сказали, что сядете, договоритесь и вместе решите. Еще многие подумали — кто будет президентом. Скорее вы имели в виду — кто из вас выдвинется на эту должность. Так?

— Да это общемировая практика! Американский президент, уходя, как правило, всегда предлагает своего преемника. И чего в этом ненормального, если уходящий человек предлагает стране такого-то господина, потому что знает, что он порядочный, профессиональный человек, который эффективно справится с работой на этом месте.

— Да. Но после этого начинается реальная политическая борьба, и он проигрывает.

— Да, проигрывает. Альберт Гор проиграл в свое время. Ну что ж поделаешь — проиграл. А потом проиграл кандидат Буша. Ну и что? Это жизнь. Президент представил стране своего кандидата, страна его не приняла. Ну что же. Другой будет работать. И он предложит своего вице-президента. Это общемировая практика. Что здесь необычного? Я не понимаю. Почему там это можно, а у нас это кажется чем-то запредельным?

— Потому что там после этого предложения начинается борьба, а у нас, если один человек предлагает другого, тот становится президентом, и поэтому нам очень интересно, кого Дмитрий Анатольевич Медведев предложит на пост президента. Возможно, себя. Возможно, вас. А когда вы говорите, что сядете и договоритесь, интриги это добавляет еще на полгода.

— Ничего это не добавляет! Не сказал бы я этого, вы бы что-нибудь другое придумали. Едем дальше!

(Мы поехали. До ближайшей остановки осталось километров 70.)

— По данным всех социологических служб, у вас и у президента в последнее время упал рейтинг. Вы чувствуете на себе падение рейтинга?

— Нет!

— Ну, может, реже здороваться стали… Реже звонить…

— Нет! А потом я внимательно не слежу, но вижу, он колеблется, кризис же, многие переживают тяжелые для себя времена, я их понимаю… Мы много делаем, но не до всех это доходит, я могу человеку сказать: мы делаем то-то и то-то, а он мне скажет: да иди ты…

А если не доходит, значит, я плохо работаю. Что скажешь на это? Только одно: что он прав, этот человек.

— Иногда кажется, что со страной вообще ничего нельзя сделать. Что любой глобальный проект все равно завалится где-то, на каком-то уровне, где он почему-то не заинтересует чиновников. У вас бывает такое ощущение? Чувство бессилия? Отчаяния?

— Я вам откровенно скажу: я исхожу из важности. Если я считаю, что та или иная проблема является приоритетной, я перестаю думать о том, какие нас ожидают политические издержки в ходе ее решения или административные. Я даже не очень задумываюсь, какие последствия ожидают меня лично, — скажут: взялся и не может решить. Но если я считаю, что это для страны нужно, я начинаю и себя мобилизовывать. Это честно я вам говорю, как есть. Есть, конечно, проблемы, которые решаются десятилетиями. Например, то же жилье. Легче всего было бы тихонько сказать себе: ну крутится и крутится такая поганка, ну и ладно. Все к этому привыкли, потихонечку ворчат, а всегда же можно на это ответить, что денег нет на то и на это, давайте будем думать о повышении зарплаты и так далее… Но мы ж так не делаем. Мы взяли и всех ветеранов обеспечили жильем… Сейчас занимаемся жильем для военнослужащих. Казалось, понимаете, что это не-воз-мож-но! Просто невозможно. Но мы сделаем это, доведем до конца.

У меня сейчас сформировалось устойчивое мнение, и я попробую его сформулировать. Чем больше действующий политик заботится о своем рейтинге, тем быстрее он начинает его терять. Потому что человек становится зависимым от всяких фобий и все время думает, прежде чем принять решение, как оно повлияет на его так называемый рейтинг. Перестает руководствоваться интересами дела. Это сказывается на результатах, и люди это сразу почувствуют. Чуйка у нашего человека есть!

— То есть вы тяжелой наркологической зависимости от рейтинга не чувствуете?

— Ни наркологической, ни политической.

— А то, что вы сказали, что после смерти Махатмы Ганди и поговорить-то не с кем, это шутка была?

— Конечно, шутка. Я на ходу придумал. Надо было отделаться от одного журналиста, немецкого, кажется.

— То есть вам есть с кем поговорить? Посоветоваться?

— Я с вами советуюсь все время. Только что мы были на Камчатке, и я сказал, что, по данным местной прессы, произошел резкий скачок стоимости бензина. Он (камчатский губернатор Алексей Кузьмицкий. — А.К.) сказал, что такого не может быть. Я попросил, чтобы проверил. Он проверил: точно. Сейчас цены снижены.

Вопросы, вроде «как вам понравилось то-то и то-то», в конце концов у них прекратились. Сами стали с усами.

Я надеюсь, что на дальнейшем развитии событий это не сказалось. Здравый смысл тем не менее, могу сказать, сохраняется. Возможно, они освоили какие-то новые технологии этой обратной связи. Я этого не исключаю тоже. В конце концов, это доморощенные способы — спрашивать по телефону: ну, как оно? Может быть, появились какие-то фокус-группы с моментальной обратной связью, более репрезентативные, чем эмоциональные, не вражеские, но и не дружеские впечатления журналиста. Наверняка появились.

И на самом деле я уже как-то совсем свободно себя почувствовал в своей журналистике. Мои репортажи, которые в публичном пространстве появлялись поздно ночью или наутро, были уже всегда каким-то сюрпризом. Ведь когда я что-то откровенно на месте критиковал, было понятно уже, что я примерно такую заметку и напишу. А теперь нет. И меня такие отношения даже больше устраивали, потому что в своем представлении я занимался теперь абсолютно чистой журналистикой — свободной на самом деле журналистикой, что важнее всего остального вместе взятого для человека, который пишет заметки.

— А вы к журналистам как относитесь: как к неизбежному злу, которое либо рядом с вами, либо все время пишет о вас?

— Есть разные журналисты. И если иметь в виду, что политическая журналистика всегда оппозиционна к власти, к ней нужно относиться как к боли: это неприятно, но она нужна организму.

— Тогда я вам доставлю еще одну боль.

— Ну.

— Помните, в книге «От первого лица» вы рассказывали о том, что однажды, когда еще были подростком, на лестнице подъезда загнали крысу в угол?

— А, было, да! А потом она погналась за мной! Я еле убежал.

— И после этого вы поняли, что нельзя никого загонять в угол.

— И очень хорошо понял. На всю жизнь.

— Скажите, а зачем же вы тогда загнали в угол Михаила Ходорковского?

— Почему загнал в угол? — удивился премьер. — Он несет заслуженное наказание. Выйдет на волю — будет свободным человеком. Нет, я уж точно не загонял его в угол.

— А вы следите за вторым процессом?

— Вторым процессом? Я когда узнал о втором процессе, очень удивился, спросил, что за процесс, он ведь уже сидит свое. Какой второй процесс? Но если такой процесс идет, значит, в этом есть необходимость с точки зрения закона. Не я веду это дело!

(Временами человек в темных очках и серой футболке за рулем искренне казался мне таксистом, к которому я подсел, разговорчивым таким человеком, которому хотелось скоротать время за длинной дорогой, потому он меня и подобрал.)

— Такое впечатление, что проблемы 2012 года для вас не существует — не потому ли, что вы для себя все решили?

— Нет, интересует, как и… хотел сказать, как и всех, но на самом деле больше, чем всех. Но я не делаю из этого фетиша. В целом страна у нас устойчиво развивается, нормально, я проблем больших никаких не вижу, ну кризис, конечно, нас немножко подзадержал, но, с другой стороны, помог сконцентрироваться на приоритетах… Главное, чтобы эти проблемы 2012 года не стащили нас с пути вот этого стабильного развития. Хотя, конечно, в такие времена происходят моменты политической борьбы, которые отвлекают общество и государство от экономики, но это та доплата, которую нужно заплатить, чтобы общество и государство остались конкурентоспособными.

— Скажите, в Мюнхене вы произнесли ту самую знаменитую речь. Как вы считаете, она актуальна сейчас?

— Я думаю, она была полезной. Потому что, по сути, я же говорил правду. Я же правду сказал!

— Но если даже и так, то ведь далеко не сразу. Прошел не один год, прежде чем вы осознали ее.

— Вы правильно сейчас сказали: я просто не мог осознать ее глубины. А не потому, что я не решался сказать. Или считал несвоевременным. А на самом деле все очень просто: как в быту. Нам сказали одно, а сделали совершенно другое. Причем в полном смысле этого слова надули! В ходе вывода войск из Восточной Европы генсек НАТО сказал нам, что СССР, во всяком случае должен быть уверен в том, что НАТО не будет расширяться дальше существующих на сегодня его границ. Ну и где же это все? Я так и спросил их. Им ответить-то нечего. Обманули самым примитивным образом. И кстати говоря, к сожалению, я должен это констатировать, и я без стеснения произнесу то, что сейчас скажу вам вслух: вот в такой большой политике такие элементы, как минимум элементы надувательства, встречаются нередко, и мы вынуждены это учитывать.

Сказать было правильно. Все жили по умолчанию: кто-то понимал, кто-то недопонимал.

Вот сейчас взяли нашего гражданина якобы за наркотики, увезли в Соединенные Штаты, его адвокат американский, выступая в суде, очень точно сформулировал проблему: российский гражданин в африканской стране обвиняется в контрабанде или там в незаконном обороте наркотиков. При чем тут интересы США? Никто не может даже ясно сформулировать! Они взяли гражданина чужого государства, тайно вывезли к себе. Ну куда это годится-то?!

В этом смысле то, что я говорил в Мюнхене, актуально и сегодня.

— У меня страшный вопрос рождается: вы что, не верите в перезагрузку?

— Хм-хм. Вы знаете… Я очень хочу верить в нее. Во-вторых, я очень ее хочу. В-третьих, я вижу, намерения сегодняшней администрации США улучшить отношения с Россией совершенно четко прослеживаются. Но есть и другое. Например, происходит дальнейшее перевооружение Грузии. Зачем? Ну это же реально. Мы же видим. Если бы не было перевооружения два года назад, не было бы и агрессии, и крови, которая там пролилась. А ведь, между прочим, нашим партнерам об этом говорили, в том числе и наши европейские друзья. И все отмалчивались. И чем закончилось? Довели до войны. Сейчас продолжают перевооружение.

Мы много раз говорили о нашей позиции по отношению к ПРО в Европе. Ну вроде бы договорились, что в Польше не будет противоракет, а в Чехии еще не решен вопрос по радарам. Замечательно! И практически тут же объявляют, что в других странах Европы планируется то же самое. Ну и где эта перезагрузка? Так что в этой части мы ее не видим.

У меня такое ощущение, что Обама настроен искренне. Я не знаю, че он может, че не может, я хочу увидеть, получится у него или нет. Но он хочет. У меня такое чутье даже, что это искренняя его позиция.

— История еще одного президента. По-всему видно, поставили не на человеке, может, а на президенте Лукашенко жирный крест, учитывая информационную очень сильную кампанию, которая развернулась против него.

— Я не смотрел. Но мне рассказывали.

— «Крестный батька-3», например.

— Не видел.

— Разве? Тогда посмотрите. Это ведь сильный фильм, большая часть населения страны, мягко говоря, с предубеждением теперь относится к господину Лукашенко, и в этом смысле телевидение является, как и раньше, мощным пропагандистским ресурсом. На ваш взгляд, после того, что господин Лукашенко говорил лично про вас, вас задело это по-человечески?

— Я, честно говоря, уже не помню, что он там про меня говорил! — засмеялся Владимир Путин. — Пытался как-то цапать, но я как-то на это не заточился. У меня внутреннего протеста в отношении него по этому поводу не возникло. Я даже не помню, что он говорил.

Тут премьер резко затормозил, увидев на дороге группу людей. На этой трассе это было так непривычно, что нога сама, видимо, потянулась к тормозу.

В разговоре такого желания у него, по-моему, ни разу не возникло.

* * *

В октябре 2011 года президент России Дмитрий Медведев и председатель правительства Владимир Путин занимались уборкой кукурузы под Ставрополем. Для председателя партии «Единая Россия» и первого номера предвыборного списка в поле под Ставрополем, в пяти метрах езды от аэропорта, приберегли несжатую полоску кукурузы.

Почему же именно кукурузы? Если расчет был на лирические воспоминания о царице полей, воспетой Никитой Сергеевичем Хрущевым, и о том, что, кажется, только с ее помощью можно догнать и перегнать Америку, так как все остальные ресурсы уж давно испробованы, — то расчет был верный.

Кроме того, при взгляде на царицу полей не покидала мысль о «Детях кукурузы» — культовом фильме ужасов по роману Стивена Кинга про тех, кто из кукурузы приходит, молчаливо истребляет все живое и в кукурузу с облегчением возвращается.

Скорее всего кукуруза появилась в жизни Владимира Путина и Дмитрия Медведева не от хорошей жизни. Если бы исторический съезд «Единой России» состоялся раньше 24 сентября, пока не сжали, к примеру, овес, и если бы предвыборная кампания не началась в то время, когда никаких других культур уже не осталось, то, конечно, заниматься уборкой кукурузы на глазах у всей страны пришло бы в голову в последнюю очередь.

Но съезд состоялся именно 24 сентября, а выборы в Госдуму пройдут 4 декабря. Так кукуруза в очередной раз оказалась на острие политической борьбы.

Президента и премьера здесь, у дороги, ждали «Иришка» и «Таня», а также «Батько». Кроме разных видов кукурузы, на столе в мисках лежали здесь и обычные семечки подсолнечника, и гречка тоже.

Господа Медведев и Путин погрызли семечек, сели в разные «УАЗы-Patriot» (к полю в кортеже из 40 автомобилей они подъехали на одной машине, и сначала было не разглядеть, кто там на пассажирском сиденье, но за рулем у него был Медведев. Оказалось, что, конечно, Путин).

В паре сотен метров от кромки поля их, кроме того, ждали два комбайна «Ростсельмаша» (на борту — тоже ни одной русской буквы, экспортный, видимо, вариант). «УАЗы» долго не трогались с места, словно не могли решить, кто идет первым номером (хотя это ведь давно ясно). В итоге в кукурузу сначала погрузилась машина господина Путина. Его комбайн первым начал и уборку урожая.

Два комбайна удалялись в разные стороны, и только огрызки початков из-под обоих расстреливали тылы. Чей-то могучий ум, очевидно, увидел это величественное зрелище в каком-то своем нервном и неглубоком ночном сне и сделал его стабильной явью. Урожай кукурузы 4 декабря должен обернуться урожаем голосов сельских тружеников.

Комбайн премьера до сих пор шел с опережением.

— Это что-нибудь значит? — спросил один из организаторов этого события, озабоченно всматриваясь в даль.

Президент и премьер сидели за рулем.

— До конца, до конца руль выворачивайте! — советовал Дмитрию Медведеву комбайнер Саша.

— Да габаритов не чувствую! — отвечал президент, вероятно, опасаясь выскочить на встречную, где коллега его тем временем интересовался у своего комбайнера Саши:

— Ну как скорость?

— Да нормально… Очень хорошо!

Несколько лет назад, однажды летом, Владимир Путин под Ростовом-на-Дону попробовал тронуться с места на комбайне. К счастью, журналисты тогда успели отскочить. На этот раз попытка оказалась более удачной.

Путин входит (и даже вошел уже, безусловно) в историю хотя бы по чисто техническим причинам. Столько лет руководить страной — конечно, войдешь в историю. Но этим все не исчерпывается.

Конечно, история Путина — это не история (хотя многие убеждены в обратном, что мне, правда, кажется простой кухонной конспирологией) попытки личного обогащения. Я думаю, что этого нет и в помине — да и вряд ли Путин в течение всего этого времени испытывал какую-то нехватку денег. Я думаю, что он вообще не задумывается об этом. И не думаю, что он будет когда-нибудь испытывать нехватку денег. Если ему нужны — они у него появляются. По крайней мере, я уверен, что дело не в деньгах. Многие со мной не согласятся в этой ситуации, но я полагаю, что логика у него, наверное, такая: если уж я занимаюсь этим делом, то я попытаюсь сдвинуть с мертвой точки эту гору. Тем более что она только кажется такой неприступной, но в принципе страна наша может… заслужила… жить лучше. И есть для этого возможности. Но что мы будем делать все спокойно и без фанатизма…

От этого часто возникает впечатление, что он делает все слишком осторожно, а надо бы делать все во много раз быстрее. Но он считает, что слишком многое можно испортить, если делать хоть чуть-чуть быстрее. Он скажет, если вы его спросите, — главное, что он именно так и думает, — что все делается именно так, как надо, теми темпами, какими можно обращаться с такой страной. Это важное, я думаю, его соображение. Должно пройти некоторое время, чтобы начинающий водитель почувствовал габариты своего автомобиля, и я думаю, что Владимир Путин далеко не сразу, так сказать, почувствовал габариты своей страны. И я думаю, что сейчас он уверен, что он очень неплохой водитель. По крайней мере получше многих. И уж что-что, а габариты он чувствует.

Теперь можно поехать и побыстрее — а есть ли смысл? Потому что дороги плохие, водители вокруг вообще безнадежны, девушек-блондинок за рулем слишком много кругом, а пассажиры нервные. Все страхи и тревоги любого водителя ему тоже в этой ситуации, в этом положении присущи. Но, повторюсь, самое главное — почувствовать габариты. И на самом деле это проверяется только экспериментальным путем, и мы сможем сказать об этом вообще только через много лет. Но мы-то вряд ли, честно говоря, сможем. При всем желании. Скорее всего, это скажет кто-нибудь другой… скажет, чувствовал ли Путин на самом деле габариты страны или этот автомобиль то и дело на что-нибудь натыкался, съезжал в кювет, с кем-нибудь сталкивался без конца, и вообще можно было ехать другой дорогой, которая явно короче.

— Действительно легко управляемая машина! — поделился премьер в начале встречи с крестьянами и городскими активистами партии «Единая Россия». — Чуткая (то есть отнеслась к нему по-человечески. — А.К.)!

Кроме них, здесь был, например, и вице-премьер Игорь Сечин — и тоже по партийной линии: возглавляет ставропольский список «Единой России», а как же.

Первым после господ Путина и Медведева выступил именно директор «Родины» Виктор Орлов:

— А мне люди говорили: «Ты ж передай привет! Ты ж скажи спасибо!..» Как я слышал, Владимир Владимирович, профицит намечается в стране!

Обрадовав этим известием Владимира Путина, Виктор Орлов перешел к оргвопросам.

— Что касается цен на зерно… — отвечал на его вопросы премьер. — Мы осуществляем, как известно, зерновые интервенции. В этом году экспорт будет 24–25 млн тонн. После этого будем вводить ограничения, чтобы не оставить страну без хлеба.

По выражению лица Виктора Орлова было понятно, что эта перспектива его не очень пугает.

Дмитрий Медведев и Владимир Путин стремительно втягивались в узкоспециальный сельскохозяйственный разговор, интересный, может быть, всего-навсего 30 миллионам российских крестьян. Временами казалось, что это встреча не с активом сельского хозяйства и партии, а двусторонняя встреча президента и премьера.

— На отечественном рынке уже 71 % своего мяса! — говорил председатель партии. — А в 2005-м было 50!

— А ведь это результат общенационального проекта «Сельское хозяйство»! — подхватывал первый номер списка, который, будучи первым вице-премьером, за этот проект и отвечал.

— Но есть еще резервы! — отмечал Владимир Путин.

— Так племенное стадо и длинные деньги нужны! — соглашался Дмитрий Медведев.

В какой-то момент они даже кивать стали друг другу одновременно.

Один фермер, Олег Губенко, в сердцах признался:

— Для нас важно, чтобы человек, приходя в супермаркет, покупал не полную гадость, неизвестно кем произведенную (то есть то, что сделали конкуренты. — А.К.), а нашу продукцию!

— Я вас увидел… — поделился своим наблюдением премьер. — То ли батюшка переодетый, то ли казак.

А мне показалось, что переодетый казак.

Другой фермер из Красногвардейского района Ставропольского края с некоторой обидой рассказал, что он собирает 75 центнеров кукурузы с гектара (а не то что некоторые).

— Сколько убираете с гектара? — переспросил его премьер. — У вас что, кукуруза толще?

Фермер не стал отрицать очевидного.

В конце встречи кто-то спросил их, сидели они раньше за рулем комбайна или не случалось.

— Я не в первый раз! — кивнул премьер, вспомнив, очевидно, предыдущий опыт агрессивного вождения комбайна.

— А я немного на свеклоуборочном ездил, — застенчиво сказал Дмитрий Медведев. — Но не убирал… Девушек можно катать!..

И то от комбайна польза.

* * *

От совещания президента Путина с членами правительства по экономическим вопросам в мае 2013 года ждали всякого. Примерно годом ранее такое совещание закончилось выговором трем министрам. И готовящееся имело все шансы повторить успех прошлогодней давности, а может, и превзойти его.

— Нужно выполнять все, что запланировано, — заявил господин Путин, имея в виду прежде всего свои майские указы годичной давности. — Ожидания в обществе очень большие. И это показала — вы наверняка это видели — недавняя «Прямая линия».

Оснований предполагать, что министры не видели «Прямой линии», не было никаких. Если они и не видели «Прямой линии», то уж видели записанную.

— Понятно, что нужно было время на формирование правительства, на то, чтобы запустить этот весьма сложный механизм. Но, для того чтобы задачи, которые мы сами перед собой поставили, решить, нужно уже сейчас вкалывать как следует, — продолжил господин Путин.

Он таким образом дал понять, что время, отведенное правительству на адаптацию, можно считать исчерпанным. И теперь они остались один на один: президент и правительство. Между ними, он считает, больше нет извиняющих обстоятельств.

В первые два президентских срока Владимира Путина в Кремле по понедельникам проходила встреча с членами правительства. Снова оказавшись в Кремле, Владимир Путин не вернулся к этому формату. Видимо, это было бы, по его мнению, как-то искусственно: в конце концов, председателем правительства стал человек, под которым еще не остыло кресло президента.

То, что происходило на этом совещании, уж очень напоминало ту самую понедельничную встречу в Кремле. Такие же, только более развернутые (все-таки не за неделю накопились) отчеты министров о текущей деятельности, короткие вопросы и нервные ответы… Да, это была она, понедельничная.

Владимир Путин для начала раскритиковал реформы в здравоохранении («За последние восемь лет финансирование здравоохранения увеличилось почти в четыре раза, но новейшие важнейшие шаги, о которых мы много раз говорили, — это внедрение стандартов и порядков оказания медпомощи, — не были сделаны в установленный срок, во всяком случае в полном объеме»).

Потом заявил, что нельзя откладывать структурные преобразования в целом.

Потом опять вернулся к здравоохранению:

— Что получилось, например, с доплатами медицинским работникам первичного звена и скорой помощи? Эти известные 5 тыс., 10 тыс., 3 тыс. и 6 тыс. руб. Эти обязательства переданы на региональный уровень. Мы когда-то ввели это с федерального уровня, я вводил это, хорошо помню.

Президент отметил, что это было правильное и своевременное решение. Кто бы сомневался: ведь это он его принял.

— Теперь договорились о том, что передадим на региональный уровень, — продолжил Владимир Путин. — Средства выделили? Выделили. Не обманули? Нет, не обманули. Доведены они до регионов через систему ОМС? Доведены. А до медицинских работников не дошли. Просто потому, что механизм доведения не был грамотно и в срок отлажен.

Господин Путин давно не смотрел в текст своей речи:

— Я помню очень хорошо наши разговоры на совещаниях по этому поводу, когда коллеги убеждали, что мы деньги переведем, это будут и должны быть региональные обязательства, и они их исполнят, поскольку деньги мы же туда направим… Я прошу вспомнить о том, что я говорил! Я сказал им (действительно, из тех, кто был тогда, сейчас в Екатерининском зале никого почти не осталось. — А.К.): «Не заплатят, будут сбои». — «Нет, заплатят. Мы их (деньги. — А.К.) окрасим». Окрасили? Кому нужна такая краска? Где деньги, Зин?! Помните замечательные слова Высоцкого?..

Министры помнили, конечно, хотя и виду не подавали, то есть никто не кивнул, например, в знак согласия (непонятно же, какая реакция в такой ситуации окажется наиболее верной). Сложнее было вспомнить, где деньги.

Наконец президент сказал о том, чему в начале совещания вряд ли кто-то придал решающее значение, но что в конце совещания оказалось и кардинальным, и определяющим, и каким угодно еще:

— Знаете, можно сколько угодно спорить и ругаться по поводу так называемого «ручного способа управления». Хорошо, давайте не в ручном.

Когда Путин начинает заниматься такими абсурдными вещами, как контроль за установкой пожарной рынды в деревне, я понимаю, что он просто заводится. На мой взгляд, это такое, человеческое чувство, когда его начинает переполнять. Бесить просто оттого, что никто не может сделать элементарных вещей. Как та же пожарная рында — это же элементарная вещь. И он тогда пойдет и будет делать до конца сам. На одной из наших, в общем-то, немногочисленных встреч он рассказал, что все, вот буквально все приходится делать своими руками. И не просто все, а каждый день и за всем приходится следить самому. Раз за разом. Иначе, говорит, ничего не получится. Иначе все рухнет. Это проверено потому что.

И приходится все время возвращаться к одному и тому же. Заниматься мелочами. И давно уже для него, мне кажется, это не попытка на своем примере научить подчиненных, как надо вести себя его подчиненным с их подчиненными. А просто он давно махнул рукой на то, что вообще кто-то должен это сделать, если он отдал распоряжение, и что можно об этом забыть. Он давно уже понял, что нет, что к этому надо будет постоянно возвращаться, пока не сделают. Потому что так устроены люди… по крайней мере наши люди. Ну так устроены русские люди, и по-другому не будет все равно.

И отсюда, возможно, эта идея о ручном управлении. Хотя все считают, что у него полностью все в ручном управлении, я могу сказать (несмотря на то что я тоже так считаю), что я понимаю и другую сторону этого дела: полностью не может быть все в ручном управлении. Просто одному человеку это не под силу. Это нереально. Это преувеличенное впечатление. Он может, конечно, какими-то делами — как с образовательным центром «Сириус», например, — заниматься вплоть до стульев и мониторов в лекционных залах и лабораториях. Но в целом нельзя по любому поводу заниматься всем. Страна слишком уж большая, очень уж много регионов. Огромная же на самом деле работа на правительстве, да и губернаторы ведь тоже в целом не бездействуют — там своя история. Так что не все ручное и в ручном, что кажется, хотя, повторяю, я думаю, что он давно не питает никаких иллюзий по поводу исполнителей.

Это не то, что он не хочет делегировать полномочия. Он вот делегировал-делегировал, а все равно ничего из этого не получается. И он написал, например, колонку свою первую в журнал «Русский пионер» о проблеме кадров. Он же там объяснил внятно очень — это было первое такое его признание, — что ну да, я с трудом меняю кадры. Но не потому, что мне трудно уволить человека и я до и после этого испытываю тяжелейшие нравственные страдания, которые мне не позволяют этого сделать в следующий раз или даже подумать об этом. Конечно, не поэтому, а только потому, что я лучше все равно не найду никого… я знаю уже, и это проверено. Люди — они такие, какие они есть у меня. Из такого подхода и складывается его система управления, его так называемый ручной режим, который во многом действительно ручной режим, но и не ручной тоже. Ситуация, как обычно, гораздо сложнее. И запутаннее, и мрачнее. И веселее.

Спрашивает он с человека, а толку-то? А если он видит, что дело все равно не делается? Ну уже он сам отдает какие-то распоряжения. Или начинает спрашивать, если хочет достичь результата, вообще в ежедневном режиме. А еще оказывается, что человек на этой должности, исполняя его прямое поручение, вдруг становится в какой-то прекрасный день коррупционером — и вообще уже вдруг под следствием?.. Многое для него в жизни становится, я думаю, до сих пор сюрпризом.

Господин Путин призвал, кроме того, не пересматривать принятые документы и не готовить «очередных бумажек, лишь бы отчитаться о выполнении поручений — не в бумажках дело…».

Еще через пару минут выяснилось, что и он, и правительство временами вводят себя в блуд. Господин Путин проиллюстрировал эту беду конкретным примером:

— Мы недавно разбирали итоги реализации программы по расселению аварийного жилья. Заранее всем было видно, что там концы с концами не сходятся, а принцип справедливости явно упущен. Программу тем не менее приняли и, прямо скажем, по всем регионам прошлись, заставили их подписать и буквально через месяц констатировали, что она невозможна к исполнению. Зачем принимать такие документы? Понимаете, мы сами себя обманываем, в блуд вводим и дискредитируем свою собственную работу!

Так что, если кто-то захочет ввести себя в блуд, один проверенный механизм уже точно есть.

Кроме того, президента, как выяснилось, беспокоит пенсионная система (тут, конечно, ничего удивительного: рано или поздно об этом начинает думать любой здравомыслящий человек).

По его мнению, правительство до сих пор не сформулировало понятной для всех пенсионной формулы:

— Или она готова, или она не готова. Коллеги говорят, что готова, но тогда давайте ее опубличивайте! Примите на правительстве, вносите в Думу, и будем ее обсуждать с людьми! Это келейно сделать не удастся, да и не надо этого делать келейно! Зачем?!

Это замечание касалось министра труда и социальной защиты Максима Топилина, человека без выговора. И он должен был среагировать, чтобы не стать человеком с выговором.

— Другой важный момент, — продолжил президент. — Мы дали людям право выбора — направить 4 % страховых взносов на распределительную или накопительную часть пенсии. Решение они должны принять до конца декабря текущего года. Сегодня май, а активной информационно-разъяснительной работы в обществе не видно, хотя соответствующее поручение дано!

То есть он имел в виду, что мало кто понимает, что такое накопительная, что такое распределительная части, да и откуда на человека свалились эти 4 %. И зачем же человеку эта новая головная боль?..

Президент предоставил слово сопредседателю комиссии по реализации положений указов президента Владиславу Суркову, который автоматически стал первым человеком, который мог вступиться за правительство. Господин Сурков этот шанс использовал, но стал в этом смысле человеком не только первым, но и единственным.

— Я все-таки хотел бы, — заявил господин Сурков, — понимая прекрасно, что бумажка — это всего лишь бумажка, отметить, что с точки зрения формальной дисциплины, то есть своевременности подачи докладов, правительство работает достаточно безупречно.

Впрочем, глава аппарата правительства оговорился:

— Содержание, конечно, этих докладов вы оценили… Это все у меня тоже есть, повторять это глупо, тут я с вами только могу согласиться, честно говоря.

Но:

— Более чем из 200 поручений, которые даны в развитие указов, в 2012–2013 годах должно быть выполнено 151 — и 111 все-таки выполнено. Это довольно большой процент. Из них уже 88 снято с контроля вами. И часть из них находится также, на мой взгляд, в положительном тренде по исполнению.

Доклад Владислава Суркова был, мягко говоря, кратким, но было бы и странно, если бы он оказался таким же продолжительным, каким бывает его обычное многозначительное молчание на заседаниях правительства.

Министры, которым президент дал слово, в отличие от господина Суркова, не переформатировали свои доклады по ходу речи президента в реплику. И скорее всего зря.

Так, министр здравоохранения Вероника Скворцова с блеском проиллюстрировала мысль господина Путина насчет того, что любое отсутствие деятельности можно превратить в толковый доклад о проделанной работе.

О претензиях по поводу ушедших на региональный уровень доплат медработникам она, впрочем, ничего не сказала: видимо, в написанной до совещания работе об этом не было ни слова.

Доклад министра образования и науки Дмитрия Ливанова отличался позитивностью. Вернее, если быть точным, он отличался позитивностью от доклада президента и не отличался позитивностью от доклада Вероники Скворцовой.

Я потом спросил у Дмитрия Ливанова, готов ли он был к оргвыводам по итогам вчерашнего заседания.

— Конечно, — кивнул министр. — Я всегда готов.

— То есть еще к одному выговору, например? — уточнил я. — Ведь один вы год назад уже получили.

— Ну да, — снова согласился он. — Теперь, видимо, должен быть строгий выговор.

— А потом строгий выговор с занесением, — вспомнил и я более раннюю практику. — И только потом следует увольнение.

— Да… — сказал министр. — А вот до этого, может, и не стоит доводить.

Но все-таки он был в этом не уверен.

Между тем наводящих вопросов президент никому из министров не задавал, пока очередь не дошла до министра труда Максима Топилина. Дело в том, что речь очень быстро зашла именно о пенсионной реформе и об этих самых 4 %. Министр заявил, что пенсионная реформа должна начаться в 2015 году и что в этом случае и право выбора, куда направить 4 % — в накопительную или распределительную систему, — должно быть у человека тоже до 2015 года, тем более что по этому поводу есть соответствующее поручение президента.

Последнее замечание произвело сильное впечатление на президента России. Он заявил, что на него не надо переводить стрелку и что он никогда не давал таких поручений. Он не является сторонником непроработанных решений — это правда, но поручений не давал, и не надо путать его замечание о том, что не стоит спешить, с его поручением перенести введение новой пенсионной формулы на 2015 год.

В Екатерининском зале загрохотали отодвигаемые стулья: это корреспонденты информагентств бросились в коридор передать миру диалог президента с министром труда. На лицах министров появились нехорошие улыбки. Они поняли смысл этого грохота: через несколько минут ленты агентств будут переполнены.

Еще примерно полчаса совещание продолжалось в закрытом режиме. Ничего нового по сравнению с тем, что уже было сказано, Владимир Путин не произнес, хотя и говорил более резко — прежде всего о том самом ручном управлении и о системе, которую надо выстраивать немедленно, если кто-то хочет управлять страной по ней.

Тут-то и выяснилось, что, пока такой системы нет, Владимир Путин намерен взять управление правительством в свои руки.

— Реализация указов (президента России. — А.К.), — заявил Владимир Путин, — это не какой-то довесок к текущим задачам правительства. Я хочу предостеречь от подобного факультативного, поверхностного подхода. Указы — это и есть стратегическая основа и база для работы всей системы власти. И надеюсь, что мы все вместе и я в особенности будем самым строгим образом следить за выполнением этих задач.

До сих пор он не говорил такого: «я в особенности». Видимо, считает, что пришло время сказать.

Перед входом в стоматологический кабинет больницы села Головнино один из врачей сказал премьеру, что им в больницу очень нужен маммограф.

— Что вам нужно? — переспросил премьер.

— Маммограф, — уже не так уверенно повторил врач.

Господин Путин позвал губернатора:

— Раздевайся! Ложись.

Губернатор снял куртку и без лишних раздумий лег в стоматологическое кресло. Владимир Путин взял в руки бормашину. Губернатор машинально открыл рот. В глазах его было все то же, что бывает в глазах человека, который приходит на прием к зубному врачу. То есть в них было все то же, что бывает в глазах губернаторов во время встречи с премьером.

— Ну что, купишь маммограф?! — спросил премьер, нацеливаясь сверлильным прибором в рот губернатору.

Евгений Савченко энергично кивнул глазами.

— Маммограф, — на всякий случай пояснил он потом премьеру, — это для женщины…

— Знаю, — перебил его господин Путин.

Было бы очень странно, если бы премьер чего-то не знал.

Господин Путин попросил соотнести планы развития каждого министерства «с задачами, которые изложены в указах президента Российской Федерации от 12 мая прошлого года, внести соответствующие коррективы и на ближайшие пять лет, и на каждый год».

— Я прошу, — продолжил президент, — в течение месяца такие планы подготовить, сделать их достоянием гласности и представить мне. Повторяю: в течение месяца. А в конце текущего года я встречусь с каждым из вас — обсудим результаты работы за год — и публично заслушаю доклады по достигнутым результатам.

То есть теперь правительство будет работать не по своим планам, а по майским указам Владимира Путина, и для каждого министра часом икс станет встреча с президентом в конце года.

Членов кабинета министров ждет не система, а именно ручное управление. И управлять правительством теперь намерен Владимир Путин.

И это гораздо серьезней, чем отставка одного или двух министров.

Это вотум недоверия правительству, который ему вынес Владимир Путин.


Про силу

В конце 2001 года в Кремле прошла беспрецедентная пресс-конференция Владимира Путина. Это потом она станет традиционным форматом общения президента с народом, но тогда это было впервые. Кремлевская служба пригласила несколько журналистов, посмотреть эту пресс-конференцию в том же самом Кремле, этажом выше зала, где Владимир Путин отвечал на вопросы своего народа.

С журналистами Владимир Путин был ровен и любезен, но чувствовалось, что и его задела эта пресс-конференция. Он почти сразу спросил, как нам все это понравилось. Этот вопрос не оставил равнодушным никого. Понравилось всем, а некоторым даже очень понравилось.

В этом вопросе нет желания понравиться, как может показаться. Я думаю, что между фразой «как вам понравилось?» и желанием нравиться на самом деле бездна. Вот он произносит, допустим, все ту же Мюнхенскую речь свою, и со всех сторон люди, с которыми он выходит из зала и идет к машине, со всех сторон успевают так нахвалить эту речь, что ты поневоле начинаешь гордиться собой, уважать себя так, как ты еще две минуты назад себя не уважал. Так можно начать себя уважать даже безмерно, уже до конца жизни, что бы потом эта жизнь с тобой еще ни сделала.

А ведь западных журналистов ты же не спросишь: ну, как это было? Потому что они тут же все это опубликуют — российский лидер не уверен в себе.

Президент сказал, что, пожалуй, нет другого формата, который позволил бы высказать столько необходимого такому количеству людей. При этом он, по его словам, сознательно удержал кое-какую информацию.

— Не стал говорить. Например, по поводу нашей уголовной политики. Помните, сказали, что за мелкие правонарушения конопатят людей в тюрьме… Конечно, нам нужно, чтобы люди с серьезными правонарушениями получали большие сроки. Нам нужно менять практику помилования. Вообще-то это исключительное право президента. Понимаете, в прошлом году мне вот такой фолиант приносят… Это люди, которых надо помиловать. Вот мы и помиловали более 2 тысяч убийц. Ни в одной стране мира ничего подобного нет.

Президент сказал, что он принял решение де-факто делегировать это право губернаторам и президентам субъектов Федерации.

При этом реально помиловать все равно сможет только сам Владимир Путин своим указом. Я спросил президента, почему он все-таки не сказал это в прямом эфире.

— Да как-то не было прямого вопроса. Я все думал: сказать, не сказать… Сказать, не сказать… Не сказал… Тем более не очень приятно в прямом эфире говорить, что я помиловал больше 2 тысяч убийц, — помявшись, закончил он.

Это прозвучало искренне. Хотя вообще-то чего же тут стыдиться? Помиловал — и хорошо. Люди же все-таки, хоть и подонки, конечно. Я подумал, что и правда, может, невмоготу ему стало нести эту ношу в две с лишним тысячи спасенных душ убийц. И кому угодно было бы невмоготу. Но это он работает президентом, а не кто-нибудь другой.

Кто бы что ни сделал (и не только Путин) и в публичном поле, да и просто в человеческих отношениях, всегда у кого-то будет впечатление, что он был недостаточно жесток, а у кого-то — что он был чрезмерно жесток. Владимир Путин в этом случае не исключение, и я считаю, что он ориентируется только на себя самого. Я думаю, что у него есть ощущение, что, дескать, все рассудит время, и в этом смысле он никуда не спешит со своими выводами и спокойно относится к тому, что его кто-то недооценивает или переоценивает. Он привык уже к этому в своей должности и понимает, что на этой должности он обречен на такое к себе отношение — другого просто не может быть. И в этом смысле он просто перестает интересоваться мнением окружающих. В какой-то степени оно становится гораздо менее ему интересным, что, на мой взгляд, нехорошо.

То есть я думаю, что он читает, знакомится там, что-то слышит, но у меня нет впечатления, что он принимает это к сведению. Потому что, как он, наверное, думает, за многие годы убедился в том, что все это, честно говоря, не имеет особого значения, что думают радикалы отсюда или радикалы оттуда. Да и «центристы» тем более. И так понятно, что они будут думать. А надо только самому сделать верный вывод из тех данных, что тебе собрали и что ты сам успел накопить — может, за всю жизнь…

Он, конечно, смотрит те же фокус-группы, например, опросы, о которых мы ничего не знаем и никогда не узнаем. О чем-то он может захотеть рассказать, как в случае с Крымом, когда он рассказал, что перед тем, как там появились так называемые «зеленые человечки» и «вежливые люди», там были проведены внутренние, глубоко, так сказать, зашифрованные для внешнего мира опросы, которые подтвердили, что да, Крым — наш. И готов быть нашим. Хочет, жаждет быть нашим. И в этом смысле он будет уверен в том, что опирается на мнение народа, причем не просто какой-то его части, а абсолютно подавляющей части.

Президиум Госсовета по проблемам угольной отрасли продолжался четыре часа. В основном речь шла о достижениях. Почти все говорили о том, что за последнее время отрасль ожила. Многие считали, что этим она обязана идущей приватизации. Так, Аман Тулеев заявил, что приватизация должна закончиться уже к следующему году. Его поддержал и Виктор Христенко. А когда президент Коми господин Торлопов попросил отложить приватизацию одного угольного предприятия на год, это вызвало оживленную реакцию президента России:

— Конечно, делайте так, как считаете нужным. Только пусть тогда шахтеры идут стучать касками не к Горбатому мосту в Москве, а к зданию вашей администрации.

Срезал он и Анатолия Чубайса. Когда тот сказал, что уголь для него не чужая отрасль, президент едва не подмигнул:

— В каком смысле?

Имея скорее всего в виду народный имидж Чубайса как главного приватизатора.

— В прямом, — угрюмо ответил Чубайс.

Получилось грубо. А в целом господину Чубайсу все очень нравится. Он отчитался, например, что смертность на шахтах снизилась в два раза. Все так поняли, что этим обстоятельством отрасль обязана хорошим отношениям угольщиков с энергетиками. А господин Чубайс продолжал:

— Успехами последних двух лет мы обязаны прежде всего программной реструктуризации. Раньше, да еще год назад ни одно заседание межведомственной комиссии здесь, в Кемеровской области, не начиналось без десятитысячной толпы шахтеров, которые обвиняли нас, что мы действуем по указке Международного валютного фонда. Собственно, по этой указке мы и отработали, и отрасль встала на ноги!

Владимир Путин слушал-слушал Анатолия и не выдержал:

— Да я знаю: у нас много сделано в последнее время.

Господин Чубайс сразу замолчал.

— Да не выспался он. Не в форме сегодня, — огорченно сказал один из сотрудников РАО ЕЭС, сидевший рядом со мной.

К Анатолию Чубайсу цеплялись едва ли не все выступавшие. Наименее удачно это получилось у министра путей сообщения господина Фадеева, который, видимо, от волнения все время путался. Так, он похвалил председателя РАО ЕЭС за то, что тот пообещал сжигать 30 млн тонн угля в своих топках. Между тем господин Чубайс говорил только про то, что ежегодно бессмысленно сжигается 30 млрд тонн газа. То есть господин Фадеев просто перепутал уголь с газом. Участники совещания хихикали, Анатолий Чубайс откровенно смеялся. Невозмутимым оставался только сам господин Фадеев:

— Сезонные тарифы будем поднимать. Это надо выполнять, потому что на высочайшем уровне сказано.

Тут уж не выдержал и Владимир Путин:

— Да это же совещание. Я сказал, но ведь у вас должно быть свое мнение — не надо так буквально понимать.

— Да нет, сделаем! Не снижая годового уровня. Начнем, и все! Сейчас добавим, а летом сбросим. Нормально!

На совещании выступили все губернаторы региона. Почти все жаловались на свои отношения с федеральными министерствами. Один из губернаторов вообще заявил, что министерства без конца разводят их.

— Когда спирт разводят, получается вполне приемлемый для употребления продукт. А когда министерство разводит целый регион, это никуда не годится, — согласился президент.

Это совещание нельзя было закончить, его можно было только прекратить. Владимир Путин и сделал это, сказав, что уже после полутора-двух часов любое совещание становится бессмысленным, а они работают уже больше четырех.

Владимир Путин появился в Александровском зале Кремля ровно в 17.00. Текст речи лежал перед ним на столе. Он читал его ровно и уверенно. Мы узнали, что в концепции национальной безопасности речь идет о защите от возможных техногенных, природных и террористических угроз. В первую очередь от них должны быть избавлены важнейшие для национальной безопасности объекты. Их не так уж мало, но их перечень составляет государственную тайну.

Техногенные катастрофы угрожают России чаще, чем все остальные. Их удельный вес в общем количестве национальных катастроф — 70 %.

— Значительная часть аварий происходит из-за недостаточной квалификации персонала, — произнес Владимир Путин.

Когда я записывал эту мысль, стараясь не упустить ни одного слова, вдруг услышал характерный стук. Так стучат пальцем по микрофону. Я подумал, что у Владимира Путина сломался микрофон. Но нет. Действительность превзошла худшие прогнозы.

Подняв голову, я увидел, что президент смотрит на другую сторону стола справа от себя. Не хотел бы я, чтобы кто-нибудь когда-нибудь так смотрел на меня.

— Сюда нужно смотреть! И слушать, что я говорю, — Владимир Путин сделал резкое ударение на слове «я». — А если неинтересно, пожалуйста…

И он кивком указал на дверь, через которую входили журналисты.

Люди, к которым обращался Владимир Путин, онемели. И кто же были эти люди? Один из них — обычно немногословный министр энергетики Игорь Юсуфов. Другим пострадавшим (вообще потерял дар речи) стал и.о. министра науки, промышленности и технологий Андрей Фурсенко.

А главным виновником приступа начальственного гнева стал министр здравоохранения Юрий Шевченко, с которым господин Путин беседовал полтора часа назад о росте рождаемости в Свердловской области. Это он что-то увлеченно рассказывал коллегам. Скорее всего обсуждали ведь ту же самую тему. Ибо о чем еще можно говорить с таким увлечением?

Между тем такой срыв у Владимира Путина произошел впервые. Он продемонстрировал, что из себя его могут вывести не только вопросы засланного французского журналиста про Чечню и ЮКОС. Точно такая же реакция вполне, выясняется, возможна, когда ему кажется, что его невнимательно слушают коллеги.

В сентябре 2003 года Владимир Путин пытался объяснить студентам и преподавателям Колумбийского университета, как сложно устроена жизнь в России. Попытка эта завершилась, по-моему, неудачей, но показала, что за словом в карман он не лезет.

Встреча с Владимиром Путиным широко анонсировалась в Колумбийском университете. В нескольких красочных брошюрах было подробно рассказано о России. Это был доброжелательный рассказ. Подчеркивалось, что американцы мало знают об этой удивительной стране. Недостаток знаний тут же восполнялся. Так, утверждалось, что Россия зарабатывает на туризме больше, чем Таиланд, Греция и Португалия. А российский модельер Елена Ярмак (живет на Брайтоне) стала лучшим дизайнером мира 2003 года («Российская культура, таким образом, снова на подъеме!» — говорится в буклете). Грамотность в России составляет 99,6 %, в то время как в Америке — всего 97 %. Ну, и никаких вопросов уже не вызывало утверждение о том, что, по данным агентства «Валидата», 78 % жителей Чечни хотят жить в составе России.

В результате, чтобы увидеть президента такой прекрасной страны, на входе в актовый зал выстроилась длинная очередь из студентов, преподавателей, славистов, русистов и журналистов. Впрочем, интерес ко встрече проявили только российские журналисты, которым больше было некуда себя, собственно говоря, девать. У американских журналистов хлопот было, очевидно, больше. Встречей с российским президентом не заинтересовался ни один национальный телеканал.

Президент России извинился за то, что у собравшихся были сложности с проходом в здание. Он рассказал, что и сам часто злится на свою службу безопасности, а также и на чужие, но не обижается на них. Такой уж это человек.

Во вступительном слове российский президент сказал, кроме того, что знает, как Россия стала для многих людей в этом зале научной судьбой и что Колумбийский университет долгие годы ковал кадры советологов. И тут докладчику изменила выдержка.

— Мир капитальным образом изменился, СССР больше нет, а советология существует! — с досадой воскликнул он. — Упразднить ее надо! Я только что говорил вашему ректору: упразднить! Я вот смотрю на ваш потолок, тут написаны названия предметов: литература, философия, медицина… Нет советологии! И правильно!

Судя по тому, как растерянно улыбался, но ни разу даже не кивнул ректор, меры по горячим следам приняты не будут.

Зато на предложение российского президента задавать вопросы зал откликнулся бескомпромиссно. Бойкая студентка Колумбийского университета Оксана Буранбаева тут же спросила, почему президент назвал ВИЧ-инфекцию угрозой для России. Тот вынужден был довольно долго отвечать, хотя было видно, что ему не хотелось тратить время на этот вопрос. Американский паренек, хорошо говорящий по-русски, признался, что ему очень нравится, как по-русски говорит Владимир Путин.

— Что-что вам нравится? — переспросил его президент.

— Как вы… — замялся паренек, — режете правду-матку.

— Случается, — с некоторым, я бы сказал, кокетством пожал плечами президент.

— А как вы употребляете крепкие выражения!

— Вы преувеличиваете мои способности!

— Ну, можно сказать, крылатые выражения… — Паренек умел подбирать слова. — Вы считаете, они являются неотъемлемой частью языка?

— Я ведь не филолог, — пояснил президент. — Но у меня есть мнение. Вот российская знать одно время разговаривала в основном на французском. Встает вопрос: что с этой знатью произошло?

Владимир Путин сделал паузу и испытующе посмотрел на паренька, словно сомневаясь, что тот знает. Но тот, видимо, знал. Кивнул, во всяком случае, уверенно.

Русскую знать подвело, таким образом, знание французского. Недаром сам Владимир Путин уже не первый год учит английский.

Милая девушка спросила его насчет свободы слова. Она сослалась на мнение тех людей, которые считают, что Владимир Путин попирает эту свободу.

— Да у нас не было никогда свободы слова, так что я не знаю даже, что попирать! — недоуменно воскликнул российский президент.

Эти слова отчего-то очень понравились залу; он зааплодировал, что явно придало уверенности Владимиру Путину.

— После начала 90-х годов наступил ренессанс свободы. Свобода воспринималась как вседозволенность, анархия, стремление к разрушению…

Никто уже не аплодировал. Зал притих.

— Должны существовать определенные ограничения, заключенные в законе, который принят в условиях демократии, — продолжил российский президент.

Зал, до этого очень оживленно реагировавший почти на каждую реплику Владимира Путина, теперь молчал. Очевидно, американцы почувствовали, что в этих словах может таиться какая-то серьезная неприятность для интересующих их свобод.

Но президент не остановился на этом, а пояснил свою мысль. Он рассказал, что ее хорошо иллюстрирует ситуация со штурмом на Дубровке. По его словам, съемочная группа одного телеканала, дав взятку, прошла через оцепление и транслировала напрямую штурм здания, поставив под угрозу жизни заложников и двухсот бойцов спецназа. Это было сделано, по мнению Владимира Путина, не для того, чтобы рассказать правду о происходящем на Дубровке, а в борьбе за рейтинг.

— Разве можно в этой борьбе ставить под угрозу жизни людей? — спросил он. — Нельзя.

Американцы явно слышали обо всем этом впервые. История с Дубровкой была, видимо, не очень понятна им, в подробности они старались не вникать, у них своих хватает. Оставалось, в общем, поверить на слово. Но тема, безусловно, интересовала и самого Владимира Путина. Он продолжил:

— Пресса должна быть свободна, но если есть экономическая база ее развития.

Я обратил внимание на то, что в последнее время никто уже не говорит о том, что пресса должна быть свободна, без оговорок. Сразу появляется какое-нибудь «но».

— А если газетой владеют один-два денежных мешка, то это уже свобода защиты корпоративных интересов, — закончил президент, добавив, что на эту тему можно, конечно, спорить, но он так считает.

Аудитория опять никак не реагировала на эти мысли. Этих людей учили все-таки, видимо, по-другому. Газетами и всем остальным владеют люди, которые могут и хотят все это купить, чтобы потом все это с выгодой продать. Это ведь очень просто.

Но какой-то осадок у людей в зале, похоже, остался. Следующие вопросы не были такими доброжелательными, как в начале встречи. Президента спросили, как он относится к тому, что предстоящие президентские выборы уже называют «выборами Путина». Президент уверенно ответил, что это способ предвыборной борьбы, а цель ее в том, чтобы убедить людей не ходить на выборы, потому что и так якобы все ясно.

Один профессор университета, высокий худой дяденька с добрыми глазами, сказал, что, по его мнению, в Россию стали возвращаться старые времена. Вот разогнали ВЦИОМ. Ученые из России просят не говорить с ними откровенно по телефону и быть осторожней с электронной почтой. Новая роль ФСБ охлаждает, по мнению ученого, отношения между странами.

Дяденька задал вопросы и хотел отойти от микрофона. Но Владимир Путин попросил его задержаться.

— Минуточку… Да, времена меняются. Вот наших высокопоставленных дипломатов в американском аэропорту заставляют снять ботинки и остаться в трусах. Вас в нашем аэропорту не заставляют? А ведь у вас нет дипломатической неприкосновенности. А у них есть.

Дяденька хотел опять отойти от микрофона и сесть на место, и опять Владимир Путин не отпустил его.

— Давайте говорить конкретно. Вот вы назвали только одну конкретную вещь: ВЦИОМ. Центр изучения общественного мнения был свободным, потом государство решило подмять его под себя, так как он давал не те результаты. Так?

— Да, точно! — воскликнул профессор.

— Вот вас как зовут?

— Марк.

— Марк?

— Марк.

— Марк! Но ВЦИОМ-то — государственная организация! И мы хотим, чтобы она была приватизирована. А ее сотрудники не хотят. Они хотят гарантированно получать зарплату!

Короче говоря, Марк с головой рухнул в эту яму. Владимир Путин торжествовал. Бедный профессор выбрал не самый удачный пример. Если бы он получше знал российскую специфику, он бы мог сказать, что Россия — страна, где порой государственные организации ведут себя как частные и наоборот. Но Марк мечтал только об одном: как бы поскорее отойти от этого микрофона и больше не позориться.

Владимир Путин тут же высказался и о спецслужбах («они не должны совать свой нос в гражданское общество, но должны стоять на страже государственных интересов». Так что и здесь есть «но»), и о приватизации («от передела собственности ущерба будет еще больше, чем от самой приватизации»).

* * *

На пресс-конференции после саммита Россия — ЕС в Брюсселе 11 ноября 2002 года ничто не предвещало беды. О Калининградской области говорили мало, удовлетворенно улыбаясь. Информация Кристины оказалась верной. Господин Расмуссен, председательствовавший и на пресс-конференции, комментируя итоги саммита, неожиданно перешел к проблемам Чечни. Это не было запланировано. То есть сразу надо сказать — он первый начал. Господин Расмуссен сказал, что проблему Чечни нельзя рассматривать как чисто террористическую. У нее должно быть политическое решение, должны быть соблюдены права человека. Особо он отметил, что надо срочно доставить в Чечню гуманитарную помощь.

Владимиру Путину все это явно не могло понравиться. Но он более или менее спокойно проинформировал о том, как российская сторона видит достигнутые договоренности, сказал, что с проблемой Калининграда остались экономические вопросы (то есть до сих пор не решено, будут жители области платить за транзитные документы или не будут). «Это, — сказал российский президент, — приемлемый для нас результат».

Потом датский премьер-министр долго оправдывался, отвечая на вопрос, как он допустил проведение чеченского конгресса в Копенгагене. В вопросе были совершенно конкретные претензии: почему конгресс проводили на грант одной из правительственных организаций Дании и почему визы участникам конгресса были выданы в рекордно короткие сроки. Господин Расмуссен туманно отвечал, что по Конституции Дании правительство должно защищать свободу слова и собраний. Говорил он как-то неуверенно и все время искоса поглядывал на господина Путина. Возможно, президент России почувствовал слабость и неуверенность датчанина. В этот момент и прозвучал ответный вопрос датского — как потом выяснилось, французского — журналиста. Он спросил, зачем российские войска используют в Чечне противопехотные мины и не думает ли господин Путин, что, искореняя терроризм в Чечне, он уничтожает народ Чечни. Не об этом ли человеке как о своем в зале говорили чеченцы на улице, подумал я.

Президент России начал издалека: с того, что никто не может обвинить Россию, что она подавляет свободу. Коснулся фактического предоставления независимости Чечне в 1996 году в Хасавюрте. Рассказал, что Россия поплатилась за это в 1999-м, когда чеченские боевики напали на Дагестан. Перешел к попытке создания халифата на территории Российской Федерации, а затем и во всем мире. Все это пока звучало убедительно. И тут президент России обратился лично к журналисту, задавшему вопрос. Он начал объяснять, какая тому грозит опасность. Он в опасности, если христианин, потому что радикалы-экстремисты преследуют христиан. Если атеист, то тоже в опасности, потому что им не нравятся атеисты.

— Но если вы мусульманин, то и это вас не спасет. Приезжайте к нам, у нас многоконфессиональная страна, хорошие врачи, сделают вам обрезание… — Владимир Путин помедлил, подбирая нужные слова. — И я порекомендую сделать эту операцию таким образом, чтобы у вас больше ничего не выросло!

Все растерялись. Датский премьер-министр хотел что-то сказать, но либо раздумал, либо не смог. И тогда все сидевшие за столом — и он, и Хавьер Солана, и Романо Проди — попытались сделать вид, что вообще ничего не произошло.

Я думаю, Владимир Путин уверен в том, что то, что он делает, соответствует потребностям его народа. Это можно называть по-разному — манипуляцией или соответствием чаяниям. Бывает, что соответствует, а бывает, что и манипулирует. Я думаю, что так уж, от случая к случаю, оно и происходит. Очень много тут, конечно, все равно делается по наитию. И это часто случается просто на твоих глазах. Часто он говорит то, что совершенно не собирался говорить… он может потом даже жалеть об этом, а потом это вдруг начинает работать на него.

Он жалеет, например, что не удержался и предложил тому французскому журналисту кастрировать его… ну не сумел вовремя остановиться, он про это открытым текстом говорил. Просто не удержался, вовремя не остановился — а надо ведь было…

А народ — на ура. Наконец-то нашелся человек, который сказал этим журналистам — тем более западным. И вслух сказал, и при этом глядел в глаза им всем. Ну, ему, журналисту этому. Оказалось, что это именно то, чего его народ и ждал… вообще, может быть, все эти годы. А он себя корил даже, может, сгоряча. Пока не понял, как его слово отозвалось.

Потом высокопоставленные сотрудники кремлевской администрации объясняли в кулуарах, что французский журналист не должен был задавать такого вопроса, что никто не ожидал подвоха, ведь так хорошо обо всем договорились — и вот опять эта Чечня! И в тысячный раз надо объяснять им все заново: и про мир в Хасавюрте, и про вторжение в Дагестан… И все равно ведь ничего не поймут. Таким образом, немудрено, что президент сорвался.

А Владимир Путин уже отвечал на следующий вопрос, когда французский журналист, получивший рискованное предложение от российского президента, вдруг встал и буквально выбежал из зала. Куда он побежал? Ведь спасения, как сказал ему российский президент, нет нигде…

После того как Владимир Путин завершил свой ответ журналисту французской газеты, среди его российских коллег начался большой переполох. Они интенсивно обменивались впечатлениями, сводившимися к тому, что ничего подобного за три года от президента никто не слышал.

Иностранные журналисты помалкивали. Потом ко мне подошел немец с вопросом, правильно ли он все понял. Этот немец хорошо, как ему казалось, знал русский язык. Я повторил так, чтобы он понял. Этот журналист очень обрадовался и побежал передавать новость в редакцию. Потом оказалось, что таких, как он, было мало.

Выяснилось, что синхронист ЕС смог перевести фразу российского президента «Приезжайте к нам в Москву… и я буду рекомендовать сделать операцию таким образом, чтобы у вас больше ничего не выросло!» так: «Приезжайте к нам в Москву… и мы вас с радостью примем!» По этой причине многие иностранные корреспонденты самого важного и не услышали.

Зато потом, когда разобрались, очень оживились. Некоторые решили, что под шумок можно запросто присвоить славу человека, задавшего Путину этот вопрос: «Не думаете ли вы, что, уничтожая террористов, на самом деле уничтожаете целый чеченский народ?» Так, уже на следующий день по крайней мере два человека утверждали, что это они авторы вопроса. Один из этих журналистов заперся в своем бюро в Брюсселе и на все звонки отвечал, что да, это он спросил Путина про Чечню, но никаких интервью давать не намерен. Люди удивлялись, ведь звонили ему по другому поводу и никто у него не собирался брать никакого интервью. Но после этих слов сразу, конечно, хотелось.

У журналистов кремлевского пула иностранные корреспонденты на следующий день, уже в Осло, интересовались, чем, по их мнению, вызван такой резкий ответ. Ответить, честно говоря, было нечего. И тогда некоторые иностранцы выдвигали свою версию произошедшего. По ней выходило, что во всем виновата российская сторона. Дело в том, что вопросы про Чечню не были предусмотрены на этой пресс-конференции: было решено не портить праздничного настроения, вызванного тем, что ЕС и Россия наконец-то договорились по Калининграду. Но когда российский журналист нарушил договоренность и задал вопрос про Чечню датскому премьеру, все и началось.

Это похоже на правду. Впрочем, тут была одна тонкость: датский премьер не должен был вести пресс-конференцию. Эта честь могла принадлежать кому угодно — и Хавьеру Солане, и Романо Проди, сидевшим за столом на пресс-конференции. И о том, что не датчанин будет вести пресс-конференцию, тоже договорились, хотя еэсовцы почему-то не спешили давать обещание именно по данному пункту. А когда лидеры пришли на пресс-конференцию и датский премьер-министр дал слово Владимиру Путину, стало ясно, что именно эта договоренность не сработала. Тут-то посыпались и все остальные. С российской стороны сразу прозвучал вопрос в нескольких частях к датскому премьеру. Самым невинным пунктом был такой: чем Аслан Масхадов отличается от бен Ладена? (Была и первая часть вопроса, обращенная к Владимиру Путину: просьба прокомментировать итоги саммита. Но даже российский президент признался, что так заслушался второй частью, что совершенно забыл, о чем спросили его.)

Тут же, видимо, сработал запасной вариант и у еэсовцев: встал журналист «Ле Монд» и спросил Владимира Путина про уничтожение чеченского народа. А уж наш президент не обманул ничьих ожиданий и ответил так, что последняя фраза сразу стала претендовать на то, чтобы затмить знаменитое, но выработавшее свой пиаровский ресурс «мочить террористов в сортире».

Мне кажется, в последнее время Путин точно стал отходчив. Но для этого должно было пройти время. Это касается, мне кажется, и отношения к журналистам, и к коллегам по правительству, и к бизнесу. Это правильное слово: он именно отходчив. Я не сравниваю отходчивость с великодушием, это не синонимы.

Стал ли он более — или менее — великодушен? Да нет. Я думаю, он великодушен в той же степени, что и в начале своей карьеры на этом посту. Моя генеральная линия защиты (или нападения на Владимира Путина) состоит в том, что он вообще не изменился за все это время. Потому что в его возрасте человек не может меняться. И в моем, например, возрасте не может меняться. И вообще, после 5–7 лет не может меняться уже по большому счету.

Могут меняться какие-то частности. Могут возникать какие-то новые, сиюминутные, тактические идеи. Он может признать — хотя с Владимиром Путиным это сказать будет довольно самонадеянно — может даже признать свою ошибку. Правда, это очень, очень и очень редко у него бывает. Но принципиально измениться человек не может — а Владимир Путин тем более.

14 июля 2017 года президент России Владимир Путин приехал в Белгородскую область, встретился с бойцами стройотрядов и надолго задержался на Лебединском ГОКе, где встретился с рабочими, которым объяснил и про США, и про Украину, и про Россию, и прежде всего про них самих.

На окраине Белгорода студенты стройотрядов строили школу. Стену в коридоре шпатлевали Максим Михайлов и Диана Грудякина (последнее не казалось преувеличением).

— Сложное занятие? — переспросил меня Максим Михайлов. — Нет. Это же не землю копать!

Были некоторые волнения, связанные с маршрутом, по которому будет осматривать школу Владимир Путин. Я спрашивал, не подойдет ли он, например, сначала к стендам, выставленным на улице.

— Нет, — заверяли меня опытные люди. — Это строители поставили, подрядчики. Повествуют о развитии компании. Стенды сначала внутри стояли, но мы их, конечно, оттуда убрали. Но попытка у них была хорошая.

К стендам Владимир Путин не подошел. Он подошел к группе студентов, сбившихся в отряд. Екатерина Красикова, в меру розовощекий командир Центрального штаба российских студенческих отрядов, рассказывала президенту, каким задором пылают молодые ребята, попавшие в стройотряд.

— А вы уже немолодая? — переспрашивал ее Владимир Путин.

Девушка держалась.

Президенту вежливо напоминали, что он в свое время в стройотряде получал звание плотника 4-го разряда.

— Почему получал? — уточнял Владимир Путин. — Получил.

И его просили, чтобы для бойцов стройотрядов, как в его время, обучение для получения рабочей специальности было бесплатным, а не как сейчас.

— Сделаем, — коротко, но после долгого раздумья отвечал Владимир Путин.

И рассказывал про непростую, прямо сказать, серую схему получения такой специальности в его время. Схема, впрочем, представлялась убедительной. Как мне казалось, грех было ею не воспользоваться.

Владимир Путин старательно расспрашивал студентов. За годы работы президентом ему пришлось овладеть навыками интервьюера. Правда, разговорить своих собеседников на таких публичных встречах ему удается в лучшем случае через раз.

— А куда ездили?.. — спрашивал он теперь. — А где там жили?.. А сами откуда?..

Его приглашали на слет активистов стройотрядов, который будет в конце октября.

— А где? — уточнял он.

— В Якутии…

— Я несколько раз был в Якутии зимой, — мечтательно вспоминал Владимир Путин. — Там было минус 50. Воздух при этой температуре замерзает…

— Но мы-то в конце октября собираемся… — буквально перебивали его.

Он не спорил. Он просто хотел вспомнить не только свою студенческую молодость, но и вот эту вот президентскую, как бы ловчее сказать, немолодость.

Из школы Владимир Путин на вертолете перенесся на Лебединский горно-обогатительный комбинат (ГОК), вернее, на его карьер, где был встречен совладельцем этого ГОКа Алишером Усмановым и министром промышленности Денисом Мантуровым. Масштабы происходящего тут без преувеличения поразили Владимира Путина. Карьер, где добывается железорудное сырье, занесен в Книгу рекордов Гиннесса, так что преувеличить тут ничего не получится даже при желании, и господин Путин мог убедиться почему: 220-тонные «БелАЗы» в чреве этого карьера кажутся муравьями… После осмотра карьера Владимир Путин встретился с рабочими Лебединского ГОКа.

Рабочие спрашивали президента, как он видит планирование развития их металлургической отрасли не на один-два года, а хотя бы на 20–30. Что ж, для Владимира Путина это была цифра, за которую он по известным ему причинам готов был отвечать. И он разъяснял, что да, такое планирование приемлемо (в том числе, видимо, для него лично).

Одна из рабочих призналась, что острее всего в их глубинке, на ее взгляд, стоят вопросы здравоохранения, прежде всего кадровые.

— Хорошая глубинка! — воскликнул президент, насмотревшийся на «БелАЗы» в карьере. — Надежная.

Его должны были спросить о встрече с Дональдом Трампом. И спросили.

— Можно сказать, что он достаточно откровенный человек и сильно отличается от телевизионной картинки, от образа, который он сам создавал в ходе избирательной кампании… — повторил Владимир Путин для начала то, что уже говорил на пресс-конференции в Гамбурге.

При этом он не мог не знать, что все, что бы сейчас он ни сказал про Дональда Трампа, могло быть использовано против них обоих. И обязательно будет использовано. Тем не менее он говорил:

— Но чем бы я хотел с вами поделиться и что меня удивило: он умеет слушать!.. Это не всегда бывает!.. И умеет живо реагировать…

И Владимир Путин рассказывал про людей, которым что-то говоришь, а они о своем — «ж-ж-ж…», и «лепит горбатого, как в народе говорят… Сегодняшний американский президент не такой!.. Он дискутирует…».

В общем, Владимир Путин еще больше осложнил жизнь Дональду Трампу. И по-другому поступить, видимо, не мог.

Политики предыдущего поколения — Буш, Шрёдер, Ширак, Берлускони — были эпичней. Ну вот не выросли эти, новые, в великих политиков. Но я не думаю, что здесь прослеживается какая-то адская закономерность, из которой можно делать выводы далекоидущие. Я думаю, что очень большой шанс вырасти в большого, а может, и в великого политика у нового французского президента Макрона. По крайней мере, он местами ведет себя как начинающий великий политик, мне кажется. Шанс у него есть. Но наверняка ведь упустит.

И это происходит при Владимире Путине и в каком-то смысле с его участием. Мы же ездили в Версаль, когда Макрон Путина неожиданно пригласил вопреки мнению всех без исключения своих коллег на Западе. И пригласил к тому же в Версаль, где мы не были никогда до этого. Это, понятно, серьезней, чем приглашение в Елисейский дворец, где только ленивый не был. А вот ты в Версале, в королевском замке… Переговоры происходят в королевских покоях. Пресс-центр у нас оборудован в картинном зале, посвященном одной из великих войн. В общем, все по-королевски.

А потом он отчитывает буквально Владимира Путина, дождавшись какого-то из вопросов, — и все в шоке. А Владимир Путин, в свою очередь, не отчитывает его — и все тем более в шоке. И у нас в стране, может, в первую очередь… такого от него совсем не ожидали. Я имею в виду прежде всего ответ на вопрос о давлении на Russia Today и Sputnik. Все думали, что он так сейчас отбреет Макрона, так вступится за тех и за других, что тому мало не покажется вообще до конца его президентского срока. А ничего подобного не происходит. И тот, и другой микропоступки Макрона — и приглашение, и эта резкость — говорят о том, что он человек независимый, а в политике эти слова и произносить-то страшно без риска показаться дурачком. Но я скажу, что он — независимый. Или ладно, мы пока не знаем, от чьего мнения он зависит. От мнения какой-нибудь училки?.. Вряд ли. Макрон не производит такого впечатления.

Его неожиданно спросили, не заменят ли машины человека. Но ведь вообще-то вопрос был законный. Просто вряд ли Владимир Путин об этом в последнее время много думал. Но оказалось, что, конечно, думал, и по крайней мере немало.

— Заменят, конечно, — заверил господин Путин. — Это было всегда!.. Вспомним только вид забастовки, который был изобретен в Англии во время технологической революции. Это называлось «работа по правилам…».

Рабочий расстроился, а Владимир Путин призывал его подумать «без свиста художественного» и начать готовиться. И сам готов был начать готовиться.

Тут рабочий, приехавший из Донбасса, спросил про Украину — тоже вряд ли Владимир Путин мог избежать этого вопроса:

— Как долго там будет продолжаться?

— Вопрос, конечно, риторический, — пожал плечами Владимир Путин. — Я много раз говорил, что у нас один народ. И он очень терпеливый. Но ситуация, конечно, ухудшается… Объем ВВП страны по сравнению с периодом Виктора Януковича сократился более чем на одну треть… Как долго так будет продолжаться? Не знаю…

Только тут стало ясно, что он, видимо, неправильно понял вопрос. Рабочий-то спросил его про Донбасс, про то, что у него больше всего болело, а Владимир Путин отвечал про судьбу Украины — наверное, про то, что больше всего болело у него.

— Это будет зависеть от людей, которые там живут! Сколько они будут терпеть?! — воскликнул Владимир Путин.

Я вздрогнул. Владимир Путин открыто призывал к революции на Украине, к насильственному свержению существующего строя? Опровергая таким образом самый главный свой собственный тезис — насчет того, почему случились события в Донбассе и Луганске: был сначала насильственно свергнут Виктор Янукович и так далее…

Владимир Путин и сам, конечно, понял, что вырвавшееся было, мягко говоря, перебором, и добавил:

— Надеюсь, это закончится бескровно, демократическими процедурами…

Зачем-то его опять спросили про его отношение к фильму Оливера Стоуна, и главное, «будет ли продолжение по типу «Мушкетеры. Двадцать лет спустя».

Владимир Путин, кажется, вздохнул. Ему опять приходилось начинать сначала.

— Господин… — Президент хотел добавить, видимо, фамилию, но вместо этого произнес то, что ему вот прямо сейчас пришло в голову. — Товарищ… Барин… Песков!.. Где он? Смылся куда-то?!

Говорил он, впрочем, сейчас ну просто с нежностью.

И конечно, с той же нежностью обвинил во всем своего пресс-секретаря. Что это Дмитрий Песков убедил его согласиться на фильм Оливера Стоуна, хотя сначала он, Владимир Путин, все равно отказывался, говорил, что ему уже и сказать-то нечего и что на все вопросы он давно ответил… Но господин Песков рассказал ему, что «это не для нас, а для американской публики. И не о вас, а о стране…».

— Они приезжали, я узнавал об этом за сутки, мне говорили, что нашли вот такую брешь в графике, ну ладно, мы встречались, я начинал, говорил, потом выходил — и тут же про них забывал… — Российский президент рассказывал про то, как снимался этот фильм, так, как будто его задачей сейчас было просто убить всяческое значение этого фильма.

И даже не посмотрел его толком Владимир Путин — потому что когда начал в самолете, после очередной загранкомандировки, то в результате некоторой усталости быстро заснул.

И это был без преувеличения просто приговор для амбициозного американского режиссера.

Чем-то он все-таки сильно не понравился Владимиру Путину во время съемок.

И никакого продолжения, пообещал Владимир Путин, не последует.

И вот один рабочий наконец задал Владимиру Путину вопрос, который ему до сих пор, и в это трудно поверить, никогда не задавали:

— Вы уверены в завтрашнем дне?

И все!

— Последнее — это был вопрос или утверждение? — переспросил президент, словно выигрывая время, и ведь выиграл, и понял, в каком направлении ему сейчас действовать.

— А вы уверены? — переспросил он рабочего. — Я не шучу! Надега есть внутренняя?

Ну как этот простой человек мог теперь сказать, что ее нет? Он и сказал, что есть, потому что он много работает, чтобы завтрашний день не казался проблемой.

— И если людей, которые много работают, будет как можно больше, победа России станет неизбежной! — с облегчением воскликнул Владимир Путин.

То есть он сейчас весь в войне с какими-то врагами. И ведь на вопрос-то не ответил.

Вопрос про искажение истории тем более не застал его врасплох. На эту тему он мог говорить долго и счастливо и умереть в один день с этой историей. И вообще он разговорился. Рабочие нравились ему своей простотой, доходчивостью и чем-то еще, гораздо менее уловимым. Да и мне, честно говоря, тоже. Я поймал себя на том, что тоже чувствую что-то такое, что трудно пояснить, но от этого оно существует еще больше.

И он через несколько минут ведь сказал про это.

Президента спросили про вопросы журналистов, российских и иностранных:

— С кем вам все-таки приятней и интересней общаться?..

— С вами, — перебил он даму. — Мне всегда легче общаться с теми, кто работает на земле… Я чувствую себя органичной частью такого коллектива!..

Потому что он ведь тоже работает на земле. В отличие от журналистов.

— Все остальное, — продолжил Владимир Путин, — такой пинг-понг… Это скорее вопросы пропаганды… Это не то, из чего жизнь состоит… Она состоит из того, чем занимаетесь! Что может быть интересней России? Ничего!

На какое-то мгновенье я даже перестал себя чувствовать частью России.


Про европейца

На встрече с молодыми милиционерами в 2003 году Владимир Путин рассказывал, что болезненные процессы реформирования системы МВД не только не бросают тень на всю систему (Ну конечно! Нет тени у оборотней!), а, наоборот, подчеркивают жизнеспособность правоохранительных органов. Затем господин Путин прослушал первое отделение концерта, посвященного Дню милиции, и прошел в Ореховый зал, где его ждали молодые милиционеры.

— Только не краснейте, — инструктировали их перед встречей с президентом, — когда будете задавать вопрос.

— А если не получится? — спросил один юный лейтенант и сильно покраснел.

— Надо, чтобы получилось.

За четверть часа до появления главы государства милиционеры сели за стол. Осталось пустым только одно кресло. Возле него стояла табличка «В. П. Иванов». Имелся в виду замглавы президентской администрации. Что-то он все не шел. Кресло просили не занимать. То есть ждали. И только за пять секунд до того, как вошел президент, сотрудник протокола скомкал табличку, схватил кресло и оттащил его от стола. Ведь ни в коем случае не должно сложиться впечатление, что кто-то мог позволить себе не прийти на встречу с президентом России.

Владимир Путин объяснил начинающим милиционерам, что все люди должны быть равны перед законом. Судя по тому, с каким вниманием молодые люди слушали его, можно было сделать вывод, что эта мысль самим им как-то не приходила в голову.

Министр внутренних дел Борис Грызлов, поколебавшись, сказал:

— Сегодня было с болью принято решение показать борьбу с коррупцией на всю страну.

Голос его дрогнул в нужном месте. Да, Борису Грызлову сейчас больно, быть может, больше, чем всем остальным. Ведь это он руководит борьбой с коррупцией. Так же, как и борьбой с оборотнями. Так же, как и самими оборотнями.

Почему же было принято это нелегкое решение?

— Телеграммы пришли, — объяснил он, — от руководителей в регионах, которые поняли, что можно достичь каких-то результатов в борьбе с коррупцией.

Я думаю, что они поняли это с болью.

Владимир Путин кивнул и предложил задавать вопросы.

— Меня, как оперативного сотрудника, интересует, что наш контингент становится все более образованным и читает новый Уголовно-процессуальный кодекс, — поделился своей болью младший лейтенант. — А там записано, что легко можно отказаться давать первичные объяснения. Вся следственная проверка тогда теряет смысл! Надо внести изменения в УПК!

— Это предметно, — нахмурился президент. — Я дам поручения в администрацию президента рассмотреть этот вопрос. Не должны они уклоняться…

Оказывается, новый УПК можно так запросто менять. Мне, конечно, возразят: изменения вносит сама жизнь. От себя добавлю: в лице лейтенанта милиции.

Миниатюрная девушка-милиционер Алина Тимашева из Краснодара заявила, что законы в нашей стране должны быть как можно более тоталитарными.

— Тот тоталитаризм, который вы имеете в виду, имеет свое собственное значение. Я согласен, законы должны быть жесткими, но в демократической стране — демократическими.

— Но только жесткими! — тоненьким голосом жалобно попросила Алина.

— Ну хорошо, согласен, — кивнул Владимир Путин.

Лейтенант Квашнин из милиции на транспорте также высказался насчет проблемы сбора первичной информации.

— Надо менять и Административный кодекс. В коммерческих организациях ответы на наши запросы не дают, — пожаловался он. — Возможны ли санкции к ним в ближайшее время?

— Я боюсь в окончательном виде формулировать. Все должно быть взвешено, не должно быть тирании, — произнес Владимир Путин.

— Происходит сращивание органов власти с преступностью, — выступил еще один молодой милиционер. — Это правильно?

— Но нельзя забывать и о положительном в развитии российского бизнеса, — ответил господин Путин. — В их поддержке и состоит смысл нашей экономической политики. Только чтобы некоторые не пытались руководить этим процессом за какой-нибудь откат. И в армии были громкие дела с большими посадками, — напомнил он. — Мы и должны будем это делать. Не нужно упускать эту работу ни на одну секунду. Сегодняшний уровень коррупции говорит о многом. Будем делать это спокойно, без рывков, но уверенно и жестко.

Лет через десять на заседании Совета по развитию гражданского общества и правам человека председатель Национального антикоррупционного комитета Кирилл Кабанов предложил наконец уже начать бороться с коррупционерами. Закон о запрете чиновникам иметь счета и активы за границей, по его словам, не работает, особенно в региональных законодательных собраниях: «Люди продолжают проживать за границей и пользоваться счетами…» При этом идет расхищение бюджета, преступники становятся миллиардерами, «а потом отсидят четыре года, если отсидят, и выходят на свободу пользоваться похищенным!».

Кирилл Кабанов предложил наказывать за хищение бюджетных средств 20-летним сроком заключения и не выпускать, пока преступник не вернет все награбленное.

— Посадить в зиндан и ждать, пока отдаст! Может быть, и так… — вслух рассуждал замечтавшийся Кирилл Кабанов.

А Ирина Хакамада из-за другого края стола грозила ему милым кулачком. Впрочем, грозила совершенно серьезно и даже как-то отчаянно, отчего это смотрелось еще милее.

Ей, видимо, не нравились такие суровые меры.

— И по поводу Костромы, насчет строительства объездного моста, — неожиданно и торопливо сказал профессиональный борец с коррупцией Кирилл Кабанов. — Мы проработали вопрос, нужен ведь мост…

Господин Путин кивком головы согласился, что нужен, но остальные инициативы борца с коррупцией Кирилла Кабанова назвал «жесткачом»:

— Но если сами правозащитники считают, что такое возможно, то можно подумать…

Заседание шло уже три часа, и господин Путин собирался его закончить уже несколько раз, и даже закончил и собирался встать, когда Ирина Хакамада все-таки успела вставить, что, если так все и закончится, «пресса напишет, что вы поддержали Кирилла» (Кабанова с его идеей сажать коррупционеров на 20 лет и заставлять их возвращать награбленное с использованием зиндана. — А.К.).

— А это очень плохо, особенно сейчас, это плохой сигнал для рынка!

— Ира, пожалуйста, — кивнул господин Путин.

Тогда Ирина Хакамада рассказала Владимиру Путину о разнице между российской и китайской системой управления и наказания. Китайская, которую она поставила в пример, предусматривает, во-первых, нулевую таможенную пошлину на ввоз товара, лишая чиновников стимула давать себя коррумпировать, «а если он берет и дальше, то расстреливают».

Закончила она мирно:

— Я не против Кирилла Кабанова, но у нас же среда такая…

Теперь уже он мог показать ей кулачок.

— Я правильно понял, — переспросил господин Путин, — что вы сторонница смертной казни?

— Только после того, — заявила Ирина Хакамада, — как будет введена нулевая таможенная пошлина…

Видимо, она уверена, что нулевой пошлины не будет никогда, а тогда и смертная казнь не будет востребована.

— И чем это лучше Кирилла Кабанова? — пожал плечами Владимир Путин, решивший, видимо, уловить в ее замечании только мысль о том, что смертной казни за коррупцию она не исключает.

Если смотреть так, то это даже хуже Кирилла Кабанова.

Старший лейтенант из Амурской области обратился со своей болью:

— С принятием нового УПК изменилось положение подозреваемых, выпускаемых после задержания.

— Что, не можете наладить работу с судами? — с преувеличенной тревогой спросил господин Путин.

— Вообще трудно стало задержать человека! — в сердцах признался старший лейтенант. — Раньше делали это через прокуратуру. А теперь надо в суд идти. Потеря времени, понимаете? Я уж не говорю о качестве…

— Тов-а-а-рищ старший лейтенант! — с укоризной, как-то нараспев произнес господин Путин. — Я и не сомневался, что у вас возникнут такие сложности. Но это единственный способ обеспечить права граждан. Практически нет страны в мире, где граждан можно лишить свободы внесудебным способом…

Нет, не убедил. Милиционер сидел явно расстроенный.

— Между прочим, это напрямую касается и вас! Вам тоже нужны такие права!

— Мне? — с ужасом переспросил старший лейтенант.

— Ну конечно! А если вас арестуют?

— Меня?! — еще больше поразился старший лейтенант.

— Конечно! Вам потребуется защита в суде. И вы ее получите!

Больше старший лейтенант ни о чем не просил.

* * *

Приверженность европейским ценностям Владимир Путин мог неожиданно продемонстрировать не только молодым милиционерам, но и тертым политикам и финансистам. По крайней мере на время, как сделал, например, на мировом экономическом форуме в Давосе в 2009 году, через два года после наделавшего много шуму выступления в Мюнхене.

В Давосе он также выступал с речью, причем вступительной. Представлял бывшего (в тот момент) президента и действующего премьера России бессменный президент форума Клаус Шваб:

— Премьер-министр Владимир Путин — наш первый оратор. Вы в первых рядах борьбы с экономическим кризисом! Ни один современный вопрос, начиная с терроризма и заканчивая проблемами климата, не может быть решен без участия России.

Впрочем, Клаус Шваб, начав неожиданно за здравие, закончил презентацию нашей страны так же неожиданно за упокой:

— Россия была и остается вызовом мировому сообществу! Чтобы решить эту проблему, мир должен много инвестировать в Россию… Некоторые опасаются, что ее политика и дальше будет носить конфронтационный характер. Давайте же послушаем Владимира Путина!

Премьер-министр, который до этого сидел в кресле на сцене демонстративно расслабленно, быстро встал и рванулся к трибуне. Он поблагодарил Клауса Шваба за добрые слова (потом, правда, стали говорить, что это переводчик выдал желаемое за действительное, когда сообщил о том, что Россия — вызов для всего мира. Но и господин Шваб не отказывался от своих слов).

Перейдя к делу, господин Путин проанализировал причины кризиса, притом что господин Шваб предложил не зацикливаться на этом. Владимир Путин мог и не говорить ничего такого. Но тогда у него не было бы повода сказать:

— Практически любое выступление на тему кризиса начинается с упреков в адрес США. Я не буду этого делать.

И господин Путин продолжил:

— Напомню лишь, что всего год назад с этой трибуны звучали слова американских представителей о фундаментальной устойчивости и безоблачных перспективах экономики США. Сегодня же гордость Уолл-стрит — инвестиционные банки практически перестали существовать. За год им пришлось признать потери, превосходящие их прибыли за последнюю четверть века. Только один этот пример лучше всякой критики отражает реальное положение дел.

Начало речи мало чем отличалось от концептуальной мюнхенской речи двухлетней давности. В этом смысле Владимир Путин был абсолютно последователен. Он говорил тогда в основном о том, что у однополярного мира нет никаких перспектив, но говорил это так, что даже у людей, которые сидели не в зале заседания, а в пресс-баре, как мы, мурашки бегали по коже.

Теперь господин Путин был безразличен и даже холоден к собственным выводам, что, по идее, должно было бы еще больнее ранить американцев, которых много было в конгресс-холле форума. Он констатировал то, что раньше яростно доказывал, и в этом смысле пошел дальше своей мюнхенской речи.

— Серьезный сбой, — продолжил Владимир Путин, — дала сама система глобального экономического роста, в которой один региональный центр бесконечно печатает деньги и потребляет блага, а другой производит недорогие товары и сберегает напечатанные другими государствами деньги (очевидно, он имел в виду Россию и Китай, вместе взятые. — А.К.).

Этот Владимир Путин всем был хорошо известен. Он говорил то, чего от него ожидали, хотя все, наверное, понимали, что это — только начало (не предвещающее, конечно, ничего, как всегда, хорошего). Даже люди, сидевшие на сцене, переглядывались с удручающе понимающими усмешками.

Но оказалось, что это было не начало, а конец. Ничего подобного больше господин Путин за все следующие полчаса так и не сказал. Все, что он произнес после этого, поставило аудиторию в тупик. Заметив, что «пирамида ожиданий» рухнула, господин Путин перешел к тому, что «нельзя позволить себе скатиться к изоляционизму и безудержному эгоизму».

Он понимал, наверное, что его позиция, мягко говоря, уязвима. В конце концов, правительство принимало и принимает меры, которые являются стопроцентно изоляционистскими. Недавно в Германии господин Путин даже, можно сказать, извинялся перед госпожой Меркель за то, что немецкие автомобили и комбайны после повышения ввозных пошлин вряд ли будут покупать в России, и утешал ее тем, что это повышение зато не касается немецких комплектующих.

Наверное, поэтому он оговорился:

— И даже если в условиях кризиса определенное усиление протекционизма окажется неизбежным, то здесь всем нам нужно знать чувство меры.

То есть он считает, что по крайней мере ему оно пока не изменило.

— Вторая возможная ошибка, — заявил премьер, — это чрезмерное вмешательство в экономическую жизнь. Слепая вера во всемогущество государства… В Советском Союзе в прошлом веке роль государства была доведена до абсолюта, что в конце концов привело к тотальной неконкурентоспособности экономики. Этот урок нам дорого обошелся.

Такого от премьера, уверен, не ожидал услышать никто. («Что, — с торжеством сказал мне один из членов российской делегации через несколько минут после речи господина Путина, — ждали еще одного Мюнхена?! Не дождались!..»)

А уж когда Владимир Путин заговорил про то, что в последние несколько месяцев «происходит размывание духа предпринимательства, который надо беречь и не давать бизнесменам возможности перекладывать ответственность за их решения на государство», я подумал, что в подготовке речи принял посильное участие на правах консультанта бывший советник Владимира Путина Андрей Илларионов.

Потом премьер произнес, что «бизнесу необходимо списание безнадежных долгов» и «плохих» активов (замминистра экономического развития России Станислав Воскресенский позже, уже ночью, подробно объяснял, что имел в виду премьер. Речь идет не о прощении банкам долгов и не о том, что они, в свою очередь, простят безнадежных клиентов с выданными им кредитами, а о том, что возможно «разделение проблемных банков на две части: одну, с «плохими» активами, которые будут реструктурированы и станут управляться новой командой менеджеров, и на другую, «здоровую» часть»).

— Уклониться от расчистки балансов — значит законсервировать и затягивать кризис, — продолжил премьер.

Он добавил, что «в основу реформы стандартов аудита, бухгалтерской отчетности, системы рейтингов должно быть положено возвращение к понятию фундаментальной стоимости активов».

— Как этого добиться, — продолжил он, — вопрос. Давайте вместе подумаем.

То есть премьер еще и советовался с аудиторией. Да, это был Путин, которого мир еще не видел. Казалось, премьер удивляется и сам себе. Он признался, что «кризис затронул и Россию самым серьезным образом», хотя дал понять, что результатом, хочет этого кто-нибудь или нет, «будет качественное обновление России за ближайшие 10–12 лет» (срок назван настолько точно, что заставляет задуматься, доверит Владимир Путин кому-нибудь, кроме него самого, за такое время сделать это: в конце концов, обещание дал лично он).

На пресс-конференции 2016 года я задал Владимиру Путину такой умозрительный, квазифилософский вопрос, и он же был абсолютно прав, назвав меня провокатором. Это была попытка выяснить, собирается ли он баллотироваться на новый срок. Конечно, провокация. Но в публичном пространстве и публичный отказ от ответа на публичный вопрос о многом говорит. Даже все говорит. Главное — задать вопрос, а дальше наблюдать за нюансами. Правила игры в этом состоят. Я свою часть правил выполняю — и надо теперь посмотреть, как он справится со своей частью.

А может быть, в чем-то и нарушить надо правила игры. Чтобы он нарушил свои. Я просил его назвать причины, по которым ему стоило бы снова становиться президентом, и те, по которым ни в коем случае не стоило бы. Я думаю, что он на самом деле на этот вопрос для себя давным-давно ответил. Я думаю, что ответ был готов и год назад, и еще раньше — в тот момент, когда он решал для себя, войдут ли войска в Крым. Я думаю, что он понимал уже, что пойдет на еще один президентский срок. Потому что это то, за что он должен нести ответственность и не увиливать от нее. Может показаться, я оправдываю его желание остаться у власти так. Но не так. Он сам кого-то не увольнял только потому, что люди должны были сначала исправить то, что сделали. Или сделать до конца. Именно не увиливать, потому что в случае с Крымом это на самом деле ужасающе тяжелая ноша. Огромную, может быть, бо́льшую часть этой ноши несет его, так сказать, народ — и он сам должен ее нести. Я как-то говорил в фильме на НТВ, что это его крест. Я могу только повторить: это его собственный, можно сказать, личный крест. Прежде всего потому, что он сам все это и начал.

Другое дело, мне кажется, что через шесть лет перед ним будет стоять ровно тот же вопрос (а может быть, и сейчас уже стоит, опять же): а что дальше? И не окажется ли, что это все еще его крест через эти шесть лет? Мне кажется, что он потратит эти шесть лет на поиски человека, который будет нести этот крест дальше. У меня точно нет ощущения, что он готов к какому-то продолжению в этом, нынешнем своем качестве еще через шесть лет. Я уверен, что этого не будет. Но это означает, что такого человека надо искать. И то, что он остается пока, означает, что такого человека сейчас нету. И на это в том числе он потратит ближайшие шесть лет. Поэтому скучно не будет — по крайней мере ему самому.

Под конец премьер предложил сокращать военные расходы, и с этого момента я думал об одном: неужели с прежним Путиным, который за то время, что был президентом, эти расходы только наращивал, и очень успешно, покончено раз и навсегда.

Конечно, этот Путин был приятней во всех отношениях, зато тот Путин был как-то ближе и понятней — по крайней мере своему народу. Он призвал мир к взаимному доверию и солидарности и сел на место. Хорошо, участники форума все это время сидели…

А потом он отвечал на вопросы бизнесменов, приехавших на форум. Сначала его спросили, каким он хотел бы видеть имидж России в глазах западного мира. Премьер раздраженно произнес, что отвечает на этот вопрос уже множество раз и что России не нужна, как он уже накануне говорил, чья-то помощь, как людям с ограниченными возможностями, и что «Россия не претендует на какой-нибудь эксклюзив».

— Мы хотим, чтобы нас принимали без изъятий и исключений, — говорил он и смотрел на человека, который его об этом спрашивал так, как смотрел на людей, задававших такой вопрос последние девять лет.

Это был тот самый Владимир Путин, к которому мы все привыкли, как к родному.

— Вы лучше задумайтесь, — продолжал этот Владимир Путин, — каким должен быть имидж вашей страны в России! Не надо нас задирать! Не нужно думать, что у вас все хорошо!

Еще через несколько минут он припоминал американцам поправку Джексона — Вэника, которую они никак не отменят. Еще через несколько минут я слышал:

— Не надо нам пудрить мозги!..

Это было все еще в Давосе. Но он уже вернулся.

— Вы сказали вчера, — спросил его один журналист, — что государство не должно вмешиваться в частную экономику и что не должно быть ощущения, что государство всемогуще. Но именно вы сделали много, чтобы воспитать в людях это ощущение. Вы передумали?

И Владимир Путин подробно, без всякого раздражения пояснил, что он имел в виду. Он сказал, что есть сферы экономики, которые без прямого, эффективного влияния государства не могут развиваться — например, самолетостроение, атомная промышленность.

— Да, мы восстановили влияние государства в «Газпроме», с 38 до 51 %, — продолжил он. — Но что в этом удивительного?! Единственное, что было необычного и что не нравилось нашим партнерам и возможным конкурентам, — восстановление мощи отдельных отраслей… А сейчас мы протянули руку помощи некоторым частным компаниям, чтобы у них не пропали залоги в иностранных банках по бросовой цене. Государство должно поддерживать компании, но я имел в виду, что целиком перекладывать ответственность за проблемы частных компаний на государство нельзя…

Разъяснение было неутешительным для тех, кто так воодушевился накануне.

Казалось, Владимир Путин не только вернулся из Давоса. Казалось, он никуда и не уезжал.

* * *

На заседании Совета по межнациональным отношениям в Йошкар-Оле 20 июля 2017 года Владимир Путин призывал сберечь согласие, которое достигнуто в обществе за последние 10–15 лет (то есть, конечно, при нем). Мешает этому согласию то, что на муниципальном уровне нет ответственности за межнациональное единство.

В необходимости введения этого института и состояло революционное предложение Владимира Путина…

Григорий Ледков, президент Ассоциации коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, поднял тему деятельности оленевода.

— Жизнь его непростая, — пояснил Григорий Ледков.

Дело в том, что подготовлен проект реестра о малочисленных народах, «но не хватает волевого решения».

— Какое ваше мнение, Владимир Владимирович, насчет волевого решения?

— Чего не хватает? — как-то безвольно переспросил Владимир Путин.

— Надо вносить в Думу! — воскликнул Григорий Ледков.

— Кто возражает? — уточнил президент.

Ведь обязательно кто-то возражает.

На этот раз это было Министерство юстиции России.

Владимир Путин, чтобы решить проблему оленевода, предложил для начала подключить депутатов Госдумы, и Григорий Ледков с восторгом согласился. Лед-то тронулся!

Ефросиния Гыштемулте, руководитель движения «Я — мигрант», повествовала о трудной судьбе проекта «Женщина — мигрант. Пятая стихия».

И эта стихия разыгралась на наших глазах. Ефросиния прочла президенту двустишие: «Приехал ты на день, а может, навсегда. Люби Россию так же, как и я» — и разрыдалась, глядя на Владимира Путина.

Действительно, это было как минимум политическое завещание.

Прослезились и некоторые. Асламбек Паскачев, председатель Российского конгресса народов Кавказа, сначала высказался о мигрантах-заключенных, у которых нет паспорта.

— Надо принять решение, — осуждающе или, может быть, осужденно сказал он, сразу напомнив Григория Ледкова.

— Какое? — переспросил и его Владимир Путин.

— Они зависли в России, — пояснил господин Паскачев.

Владимир Путин продолжал смотреть на него.

— У них нет паспорта, — терпеливо говорил Асламбек Паскачев.

Владимир Путин терпеливо смотрел на него.

Коллеги, наконец, пояснили, что этих людей для начала надо пересчитать и что такая проблема действительно существует.

Владимир Путин наконец понял, что от него требуется, и даже обрадовался:

— Хорошо, позанимаемся!

Кроме того, Асламбек Паскачев предложил организовать «поголовную дактилоскопию мигрантов, прибывающих в Россию».

— Я же не возмущаюсь, когда меня всего снимают! — объяснял он. — И в глаза смотрят, и их тоже снимают?!

Чего уж там, Асламбек Паскачев выглядел сильно возмущенным.

В какой-то момент он мимоходом обронил, что тут вообще не обойтись без миграционного кодекса, и двинулся было дальше, но Владимир Путин остановил его:

— Как? Вы считаете, что нужен миграционный кодекс?

В конце концов Владимир Путин на этом заседании наконец-то нашел себе задачу по плечу.

— Есть же Административный кодекс! — стал настаивать Асламбек Паскачев.

— И что нужно?

— Системно подойти к этому… — сжалившись, объяснил Асламбек Паскачев.

Напоследок он решил сделать все, что должен был, чтобы его выступление на совете не осталось незамеченным. То есть он подчеркнул, что в совете собрались, конечно, очень достойные люди, но «форма не соответствует содержанию».

— Следующее заседание надо провести в национальных костюмах, — предупредил он. — Вам (он обращался к Владимиру Путину. — А.К.) подойдет черкеска.

— Европейский костюм мне подойдет, — пытался сопротивляться господин Путин.

— И кинжал, — неумолимо закончил Асламбек Паскачев.

Владимир Путин вздохнул. Бессмысленно было сопротивляться неизбежному.

Ему оставалось закончить это заседание. В последних словах Владимира Путина заключалась квинтэссенция:

— Постараемся отреагировать. Не знаю, что удастся сделать.

* * *

18 декабря 2017 года президент России Владимир Путин вручил Государственную премию правозащитнице Людмиле Алексеевой. Накануне церемонии в круглом фойе 1-го корпуса Кремля ее начала ждали члены президентского Совета по правам человека и региональные уполномоченные по правам человека.

Уполномоченная по правам человека Татьяна Москалькова разговаривала со своим предшественником, Олегом Мироновым, который работал уполномоченным с 1998 года по 2004 год. Он объяснял ей, что кинофестиваль «Сталкер», который был организован с его участием и посвящен правозащитной деятельности, замкнут сам в себе и на себе и что фестивальные фильмы надо показывать по телевизору. Она объясняла ему, что не все еще пока зависит от нее.

— Чем прежде всего, как вы думаете, занимаются правозащитники? — спрашивала Олега Миронова Татьяна Москалькова.

— Пользуются случаем, — кивал он. — Вот и вам надо!

— Нет! Они говорят правду! И я вам сейчас тоже скажу! О правах человека нельзя говорить в общем!.. В общем так…

Еще через минуту Татьяна Москалькова объясняла уже одному телекорреспонденту, что правозащитники сейчас чувствуют себя уверенно в России.

— Не те диссиденты, — уточняла она на всякий случай, — кто покинул Родину, а прежде всего те, кто вернулся! Они получают пособия от государства. Это огромный шаг вперед!

— Есть диалог между властью и правозащитным движением? — уточнял корреспондент.

— Да, есть диалог между властью и правозащитным движением! — констатировала Татьяна Москалькова.

Здесь, в фойе, не было Людмилы Алексеевой. Говорили, что она не очень хорошо себя чувствует и что сегодня скончался ее близкий товарищ, председатель правления «Мемориала» Арсений Рогинский.

Казалось, организаторы вообще были не очень уверены, что Людмила Алексеева сможет приехать. Но она приехала.

Владимир Путин сказал в своем вступительном слове, что принято решение: выделить в 2018 году из федерального бюджета дополнительно 4,3 млрд рублей на уход за тяжелобольными (что-то, видимо, достанется и Владимиру Вавилову).

— С Людмилой Михайловной (Алексеевой. — А.К.) в чем-то можно не соглашаться, в чем-то поспорить, но это не мешает относиться к ней с огромным уважением за ее мужество и за ее позицию… — говорил президент.

Людмила Алексеева была в инвалидном кресле. Ее из первого ряда подвезли к президенту и развернули лицом к гостям. Я, честно говоря, думал, что все сейчас встанут. Но люди, похоже, чувствовали себя не очень уверенно в Екатерининском зале и не понимали до конца, какие тут правила поведения и надо ли им соответствовать…

— Я хотела бы, — произнесла она, взяв микрофон, который вложили ей в руку, — сказать небольшое ответное слово. Мне разрешили. Владимир Владимирович, можно?

Она посмотрела на президента. Он кивнул. Да, можно было продолжать.

— В прошлом году, — начала Людмила Алексеева, — Государственную премию по правозащите вручали в первый раз, и ее получила Лиза Глинка.

Людмила Алексеева вдруг навзрыд заплакала, я понял, что она же не сможет продолжать. Но она продолжила:

— Она погибла через неделю после этого… Погибла, когда была на пути к тем, кто нуждался в ее помощи…

Тут я понял, ради чего она смогла продолжить:

— Владимир Владимирович, возьмите фонд доктора Лизы под свой патронат!..

Мне казалось, она простонала это.

Президент кивнул.

Людмила Алексеева перечисляла коллег, которые больше, чем она, заслужили эту премию (среди них прежде всего была Светлана Ганнушкина): они работают «не только самозабвенно, но и круглосуточно — я уже так, увы, не могу».

И она вспоминала, как 5 декабря 1965 года вместе с друзьями-правозащитниками вышла на Пушкинскую площадь:

— …чтобы провести, как теперь говорят, несанкционированный митинг под лозунгом «Уважайте Конституцию!». Под каким еще лозунгом можно в День Конституции?.. Уже четверть века, как нет СССР, мы живем в Российской Федерации, и Конституция у нас другая, права человека прописаны в ней как высшая ценность, а защита прав человека — как обязанность государства, и правозащитное движение — уже не малая горстка диссидентов, как полвека назад: у нас нет региона, где бы не было правозащитников… Но главный наш лозунг не изменился: «Уважайте Конституцию!»

Людмила Алексеева посмотрела на Владимира Путина. Он снова кивнул, а я подумал: разве могла она говорить по-другому?..

Конституцией — точнее, перспективами переписать ее — Владимира Путина начали искушать едва ли не с первых лет его первого президентства.

Еще в 2003 году один студент на встрече с Владимиром Путиным предложил, чтобы президента избирали на три срока. «Когда человек долго находится у власти, — ответил Путин, — кураж пропадает… Человек обрастает всякими околотворческими коллективами, которые в простонародье называют камарильями», а потом, когда его спросили, чего он не может себе позволить, а очень хотел бы, сказал:

— Не могу выйти за рамки Конституции РФ. Иногда очень хочется.

Хорошо хоть, что он себя пересиливает пока.

— Но что бездомным от того, что Конституция гарантирует им право на жилище? Или безработным — право на труд, или жертвам пыток в отделе полиции «Дальний» — в конституционном запрете на пытки? Или жителям Челябинска — в праве на благоприятную окружающую среду?.. Сегодня представители власти постоянно заверяют нас в своем уважении к правам человека и гражданина. Эти заверения, — неожиданно добавила она, — значимый шаг на пути к действительному соблюдению наших прав, потому что это показывает, что они понимают, что знают: это их обязанность.

Я подумал, что правозащитники, сидящие в зале, начнут сейчас недоуменно переглядываться друг с другом: в конце концов, не для того, чтобы хвалить власть, пришла сюда Людмила Алексеева. Но они только все внимательней и внимательней слушали ее, они ловили каждое слово, каждую букву — и это была буква закона:

— В нашей стране стал работать институт уполномоченного по правам человека. Это реальный шаг к обеспечению и защите прав граждан государства. Важным правозащитным институтом является президентский Совет по развитию гражданского общества и правам человека. Рискну назвать его общественным государственным органом, ведь состоит этот совет из гражданских активистов, а руководит ими советник президента. Президент периодически встречается с нами, членами совета, выслушивает наши доклады, которые мы сами решаем, про что будут, и дает свои поручения правительству и администрации исправлять выявленные членами совета нарушения прав граждан. Это совместные шаги общества и государства по построению в России действительно демократического правового и социального государства — такого, которое прописано в нашей Конституции!

Честно говоря, я и сам ждал от Людмилы Алексеевой других слов. Мне казалось, что они у нее обязательно найдутся: резкие, пронзительные, такие, какие может сказать только один человек в стране, и этот человек — она, Людмила Алексеева. И что всем вдруг станет стыдно, потому что нельзя не стыдиться, и что она скажет то, что так хотел сказать каждый из тех, кто сидел сейчас в этом зале.

Она цитировала Александра Герцена, который считал, что «России, чтобы стать свободной страной, нужно два непоротых поколения».

— Одно такое поколение, — говорила она, — выросло: я вижу это, глядя на молодежь в нашем гражданском обществе, на тех, кому сейчас около 25! Но в XXI веке история движется гораздо быстрее, чем во времена Герцена, и для созревания нашего гражданского общества не понадобится еще 25!

И в общем, было ясно, что до второго поколения Россия еще может попробовать дожить…

Людмила Алексеева вспоминала, как перед этой речью ей звонили разные друзья из НКО и просили сказать о том и о другом, и еще о третьем, и о четвертом тоже:

— Каждый убеждал сказать о тяжелом положении тех, кем он занимается: о заключенных, о многодетных семьях, о детях-сиротах, о людях с инвалидностью, содержащихся в интернатах, о больных, у которых нет возможности купить нужное им лекарство… Это море человеческого горя…

И что она поняла: на самом деле надо говорить «только о том, что необходимо для улучшения положения всех россиян»…

Она заканчивала:

— Это наша страна!.. И от нашего гражданского участия не меньше, чем от власти, зависит, какое будущее будет у этой всеми нами любимой страны!

Я видел, она за многое благодарна Владимиру Путину, и не все еще из этих благодарностей произнесла вслух. А не то что высказала все, что у нее накипело. Может, у нее и не накипело совсем, кстати.

— Сен-Симон, — вдруг произнес Владимир Путин, — и другие социалисты-утописты, а потом и многие другие люди, которые искренне стремились к добру, мечтали о городах Солнца… Но таких городов нет и вряд ли когда-нибудь будут.

Идея заключалась в том, что «Колокол», в который звонил Герцен, «всегда будет нужен в любом обществе», потому что городов, где неукоснительно соблюдаются права человека, просто не существует.

— Вы знаете, это не секрет, в Штатах проводили на улице опрос прохожих, — продолжал Владимир Путин, — зачитывая им статьи Конституции, собственно, Билль о правах Соединенных Штатов… И кто-то обещал вызвать полицию, кто-то говорил, что это является провокацией и что сейчас они позвонят в ФБР…

Примеров из российской действительности предсказуемо не нашлось.

— Мы вместе, — поддержал Людмилу Алексееву Владимир Путин, — сделаем все для благополучия и счастья России.

— Владимир Владимирович, может быть, подумать о масштабной амнистии в честь вашего избрания на пост президента? — вдруг спросил Владимира Путина немолодой правозащитник.

— Можно подумать, — неожиданно легко согласился президент.

— Это может стать хорошей традицией! — воскликнул обрадованный правозащитник, и я не очень понял: он сейчас, видимо, отдавал себе отчет в том, что Владимир Путин и дальше раз за разом будет становиться президентом?…

— Ну да… — рассеянно кивнул Владимир Путин.

— И милость к падшим призывал! — восторженно продекламировал правозащитник. — Да, Владимир Владимирович?!

— Конечно, — снова кивнул президент.

Казалось, ему хотелось прежде всего успокоить коллегу. А ведь на самом деле сейчас были произнесены важнейшие слова, и произнес их не правозащитник, а Владимир Путин.

— Я работаю на своем посту столько, сколько вы работаете на посту президента! — издалека обращала на себя внимание уполномоченная по правам человека Свердловской области.

Было ясно: раньше, чем он, она не уйдет, тем более после такого, можно сказать, общения один на один.

Рядом с происходящим в инвалидном кресле сидела Людмила Алексеева, к которой подходили все без исключения присутствующие. Ее здесь уважали и почитали как небожителя. Да ведь она им и была. Она протягивала к этим людям обе руки. Она гладила их, пожилых, по головам.

— Желаем вам крепости! — говорили ей.

— Да, так и будет, — повторяла она. — А главное, вам!..

Она фотографировалась с правозащитниками, и Владимир Лукин, стоявший рядом с ней, кричал:

— Знаете, как называется эта фотография?! Борщев с шампанским!

Валерий Борщев смущался и прятал бокал с шампанским за спиной, а вернее, за спинами своих коллег.

Я тоже подошел к Людмиле Алексеевой и все-таки решился спросить:

— Не слишком ли миролюбивой была ваша речь? Не надо ли было заострить?

Люди, гудевшие, смеявшиеся вокруг, вдруг затихли. И вообще, честно говоря, неожиданно наступила просто гробовая тишина.

— Ведь столько проблем… — по инерции пробормотал я, но этого она, кажется, даже не услышала. Впрочем, выяснилось, что она услышала все, что надо.

— Я так чувствую, — сказала Людмила Алексеева, — я не политик, и я не дерусь с властью.

Она помолчала, подбирая слова, и от этого тишина, мне показалось, уже просто звенела у меня в ушах.

— Я стараюсь власть убедить, — продолжила Людмила Алексеева. — Поверьте, это удается гораздо чаще, чем можно подумать!

Я знаю, что известную фразу Александра Сергеевича Пушкина о том, что правительство у нас все еще единственный европеец и могло бы быть стократ хуже, если бы хотело, — часть думающей публики употребляет, имел в виду Владимира Путина.

Но сам Владимир Путин вряд ли думает в таких категориях вообще. Я считаю, что нет смысла никакого, если хочешь разобраться в Путине, оперировать такими категориями. Ну вот спросите его — и он изумится. Что, например, значит: «от него зависело бы стать стократ хуже»? Не в этом кругу правил он живет, не такими понятиями оперирует в принципе. Спросите его — ну, он пожмет плечами и скажет: «Ну я мог бы быть и стократ лучше, но не могу, а главное, считаю, что я не должен быть стократ лучше, потому что это было бы пагубно для страны». Нельзя быть лучше, но и нельзя быть хуже.

Может быть, даже для кого-то прозвучит удивительно, но он на самом деле во многом, мне кажется, и правда живет для России, и в этом его корысть. Конечно, он хочет остаться в истории, я думаю. Все остальное уже есть, все остальное испробовал. А единственный способ в его ситуации остаться во весь рост, а не потому только, что, какой уж у тебя там срок, ты и сам толком не помнишь, — попытаться чего-то сделать для страны. И он же не хочет остаться в истории каким-то адским злодеем.

Он хочет остаться человеком, который принес ей какую-нибудь великую пользу. Который принес ей Крым. Который разбил террористов на дальних подступах к России. Да просто сохранил Россию, для той же истории. Для прошлого и будущего. Да, вот это: польза для России. Такая, какая может быть связана с его именем навсегда. А чтобы принести пользу России, можно предположить, есть ситуации, когда надо быть гораздо хуже, чем ты есть на самом деле. Или убрать себя вообще из истории надо, чтобы возникнуть в ней в другом виде, более масштабном, может, и в другой момент.

Она снова замолчала. Продолжила, словно возражая уже не мне, а себе:

— Как я могу не быть благодарна?.. Я сказала: да, не надо думать, что все от власти зависит… Будет у нас гражданское общество — и власть вынуждена будет относиться к нему с почтением!

Она ведь хотела сказать, что гражданского общества у нас нет.

— Я жила в Казани, — добавила Людмила Алексеева, и я увидел, как она устала, и жалел теперь, что начал.

Но я же видел, что она не жалела:

— Я жила в Казахстане, я все видела… То, что происходит сейчас, не сравнить не только со сталинским тоталитаризмом, но и с брежневским застоем! Надо это понять!

Я поблагодарил Людмилу Алексееву и отошел от нее. Ей уже со всех сторон рассказывали, что все эти слова — на самом деле лучшая ее речь не только сегодня, а и вообще, может, в ее жизни… И что она сейчас дала всем великий урок, как исчерпывающе отвечать на этот вопрос, как думать об этом…

Она, мне казалось, хочет еще что-то добавить.

Впрочем, мне так казалось, когда она еще только произносила свою первую речь в этот день.

Нет, не добавила.


Про будущее и прошлое

Настроение у людей, заполнивших 18 марта 2014 года Александровский зал Кремля в ожидании начала в Георгиевском, где с кардинальным обращением должен был выступить президент России, было каким-то отчаянно веселым. Так, наверное, и должны чувствовать и вести себя люди, которые все для себя решили, но еще не поняли этого.

Зал взорвался аплодисментами после второго предложения, которое произнес президент России:

— Добрый день, уважаемые члены Совета Федерации, уважаемые депутаты Государственной думы! Уважаемые представители Республики Крым и Севастополя!.. Они здесь, среди нас, граждане России, жители Крыма и Севастополя!

Аплодировали стоя. Аплодировали, такое впечатление, не то что даже жителям Крыма и Севастополя (их легко было узнать по свитерам и курткам, в которых они сидели в Георгиевском зале, сообщая происходящему особенную трогательную ноту), а именно своему президенту, который выступил гарантом этого триумфа воли, свидетелями и даже участниками которого они теперь были.

Президент начал издалека, можно даже сказать, с самого начала, то есть с князя Владимира, которому Украина и Россия обязаны даже, быть может, не меньше, чем Владимиру Путину, и вскоре уже перешел к проблемам реабилитации крымско-татарского народа. Он заявил, что процесс реабилитации должен быть закончен, и вскоре пояснил, что, видимо, имел в виду: крымско-татарский язык будет одним из трех государственных в Крыму.

Генерального секретаря ЦК КПСС Никиту Хрущева, который в 1954 году стал инициатором передачи Крыма Украине, Владимир Путин даже по имени не назвал. А в причинах, по которым он передал Крым, пусть разбираются историки.

Большевикам, которые еще раньше передали Украине нынешний восток и юг Украины, повезло больше: «Пусть Бог будет им судья».

— Для нас важно другое: решение о передаче Крыма было принято с очевидными нарушениями действовавших даже тогда конституционных норм, — заявил Владимир Путин (как будто тогда эти нормы кого-нибудь волновали хотя бы так же, как сейчас. — А.К.). — Вопрос решили кулуарно, междусобойчиком… По большому счету это решение воспринималось как некая формальность, ведь территории передавались в рамках одной большой страны… И когда Крым вдруг оказался уже в другом государстве, вот тогда уже Россия почувствовала, что ее даже не просто обокрали, а ограбили!

Владимир Путин добавил, что «миллионы русских легли спать в одной стране, а проснулись за границей, в одночасье оказались национальными меньшинствами в бывших союзных республиках».

Владимир Путин высказывал сейчас вслух то, о чем он думал не только с начала своего президентства, а с того момента, когда сам только читал о национальных конфликтах (таких, например, как в бывшей Югославии) в газетах и смотрел по телевизору. Мысли были выстраданные. И мысль о Крыме, может быть, самая выстраданная.

Он называл передачу Крыма уже вопиющей исторической несправедливостью, и теперь ему надо было объяснить, почему же он мирился с ней все эти годы.

Как мне кажется, Крым много лет не давал ему покоя. И я даже могу сказать, что был свидетелем когда-то такого беспокойства. И я не писал даже об этом. Но тут я отвечаю за свои слова — Крым очень давно его беспокоил. И, несмотря на это, он, я говорил, руководствовался, когда наши подразделения сил специального назначения туда входили, мне кажется, далеко не своими внутренними многолетними ощущениями того, что несправедливо, что Крым — не наш, и что эту ситуацию надо попытаться когда-нибудь изменить, и что в этом состоит его историческая миссия. То есть не только ими.

И он объяснял, рассказывая, как в начале 2000-х годов (то есть в свой первый президентский срок) сам давал указание активизировать работу по окончательному определению российско-украинской границы, и признал, что Россия, проведя тогда эту работу (а Россия уже тогда была он), «фактически и юридически признавала Крым украинской территорией», «мы тем самым окончательно закрывали этот вопрос».

Он признал, значит, что сам в свое время сделал многое для того, чтобы «закрыть вопрос».

— Исходили из того, — добавил Владимир Путин, — что хорошие отношения с Украиной для нас главное и они не должны быть заложником тупиковых территориальных споров.

Таким образом, теперь он из этого больше не исходит.

Вышедших на Майдан с мирными лозунгами Владимир Путин приветствовал, но «те, кто стоял за последними событиями на Украине, преследовали другие цели: они готовили государственный переворот очередной, планировали захватить власть, не останавливаясь ни перед чем. В ход были пущены и террор, и убийства, и погромы. Главными исполнителями переворота стали националисты, неонацисты, русофобы и антисемиты. Именно они во многом определяют и сегодня еще до сих пор жизнь на Украине».

Ни одно Послание Владимира Путина Федеральному собранию не прерывалось так часто такими бешеными аплодисментами, как эта мобилизационная речь. Зал не состоял из людей равнодушных. Он состоял из людей мобилизованных.

— Ясно и то, что легитимной исполнительной власти на Украине до сих пор нет. Разговаривать не с кем, — пожал плечами президент. — Тем, кто сопротивлялся путчу, сразу начали грозить репрессиями и карательными операциями. И первым на очереди был, конечно, Крым, русскоязычный Крым. В связи с этим жители Крыма и Севастополя обратились к России с призывом защитить их права и саму жизнь… Разумеется, мы не могли не откликнуться на эту просьбу, не могли оставить Крым и его жителей в беде, иначе это было бы просто предательством.

Президент, до сих пор говоря про юридические тонкости и оперируя понятием «делимитация», вдруг начал разговаривать на другом языке.

Дело в том, что он действительно считал бы это предательством и никогда не смог бы не сделать того, что сделал. Это было, строго говоря, выше его сил.

Так что всего уже происшедшего с Крымом и до сих пор происходящего, в том числе в этот момент в этом зале, не могло не произойти.

И бесполезно говорить, что чего-то можно было избежать. Ничего из того, что было, и главное — будет, избежать было нельзя: потому что «это было бы просто предательством».

Владимир Путин неожиданно рассказал, что российская группировка в Крыму была усилена (а все-таки не купили какие-то люди неизвестно где камуфляжную форму и не стали выглядеть от этого кадровыми военными, которыми любая страна могла бы гордиться, если бы, конечно, была уверена, что это ее военные).

— Но мы даже не превысили предельной штатной численности наших вооруженных сил в Крыму, а она предусмотрена в объеме 25 тыс. человек. В этом просто не было необходимости! — воскликнул Владимир Путин.

Президент цитировал устав ООН, в котором есть пункт о праве наций на самоопределение (он всегда цитируется в таких случаях, а трактуется всегда по-разному), объясняя, почему референдум легитимен.

Безусловно, Владимир Путин вспомнил и про косовский прецедент, и даже про письменный меморандум США от 17 апреля 2009 года, представленный в Международный суд ООН в связи со слушаниями по Косово: «Декларации о независимости могут, и часто так и происходит, нарушать внутреннее законодательство. Однако это не означает, что происходит нарушение международного права».

— Сами написали, раструбили на весь мир, нагнули всех (чтобы уже окончательно стало понятно, что американцы тогда сделали в том числе и с Россией. — А.К.), а теперь возмущаются. Чему? Ведь действия крымчан четко вписываются в эту, собственно говоря, инструкцию!

И вот после этого президент перешел от Крыма непосредственно к политике США.

Он давно это хотел сказать.

Но не было, как говорится, подходящего случая.

— Наши западные партнеры во главе с Соединенными Штатами Америки, — заявил президент России, — предпочитают в своей практической политике руководствоваться не международным правом, а правом сильного. Они уверовали в свою избранность и исключительность, в то, что им позволено решать судьбы мира, что правы могут быть всегда только они. Они действуют так, как им заблагорассудится: то тут, то там применяют силу против суверенных государств, выстраивают коалиции по принципу «кто не с нами, тот против нас». Чтобы придать агрессии видимость законности, выбивают нужные резолюции из международных организаций, а если по каким-то причинам этого не получается, вовсе игнорируют и Совет Безопасности ООН, и ООН в целом.

Так он это до сих пор не формулировал.

Очевидно, что он готов пойти не только до конца, а и гораздо дальше.

— Нас раз за разом обманывали, принимали решения за нашей спиной, ставили перед свершившимся фактом. Так было и с расширением НАТО на восток, с размещением военной инфраструктуры у наших границ. Нам все время одно и то же твердили: «Ну, вас это не касается». Легко сказать… — он покрутил головой. — Не касается!..

Аплодисменты и массовые подъемы с мест усиливались и учащались.

Уже можно было и не садиться.

Вскоре выяснилось, что нынешняя «политика сдерживания России» началась вообще в XIX веке.

Владимир Путин обратился напрямую с благодарностью к народам Китая и Индии (ничего не сказал в этой связи народам СНГ — и, видимо, не случайно: пока не заслужили), а также напрямую к народу США (надежды на руководство нет, а народ с его генетическим ощущением свободы со счетов не списывается):

— Разве стремление жителей Крыма к свободному выбору своей судьбы не является такой же ценностью? Поймите нас!

Психологически это был, между прочим, совершенно выверенный ход: поговорить с народом.

Искривленная форма «Прямой линии».

Так же он поговорил с европейцами, прежде всего с немцами и с украинцами:

— Не верьте тем, кто пугает вас Россией, кричит о том, что за Крымом последуют другие регионы. Мы не хотим раздела Украины, нам этого не нужно.

Все, Зюганову не верим. (Перед началом речи Владимира Путина он объяснял журналистам, дополнительно окаменев лицом — впрочем, он и без этого был достаточно грозен, — что «процесс не только начался, а и обязательно продолжится» (имея в виду, очевидно, восток и юг Украины), и было ясно: и Сиваш, если надо, перейдет вброд.)

— Крым, эта стратегическая территория, должен находиться под сильным, устойчивым суверенитетом, который по факту может быть только российским сегодня. Иначе, дорогие друзья — обращаюсь и к Украине, и к России, — мы с вами, и русские, и украинцы, можем вообще потерять Крым, причем в недалекой исторической перспективе. Задумайтесь, пожалуйста, над этими словами.

Кажется, речь тут шла о какой-то ядерной войне.

Президент высказался и про НАТО, и про перспективу для Севастополя стать городом натовских моряков:

— Вы знаете, я просто не могу себе представить, что мы будем ездить в Севастополь в гости к натовским морякам. Они, кстати говоря, в большинстве своем отличные парни, но лучше пускай они к нам!

Под конец президент не забыл сказать и о том, что «некоторые западные политики стращают перспективой обострения внутренних проблем. Хотелось бы знать, что они имеют в виду: действия некоей «пятой колонны», разного рода «национал-предателей», или рассчитывают, что смогут ухудшить социально-экономическое положение России и тем самым спровоцировать недовольство людей?»

Он пообещал заранее отреагировать, а потом попросил наконец Федеральное собрание рассмотреть конституционный закон о принятии в состав России двух новых субъектов Федерации — Республики Крым и города Севастополь, а также ратифицировать подготовленный для подписания договор о вхождении Республики Крым и города Севастополь в Российскую Федерацию.

— Не сомневаюсь в вашей поддержке! — заявил он.

В этом сомневаться и правда не приходилось.

— Свершилось! — сказал после речи и подписания прямо тут же, в Георгиевском зале, соответствующих договоров, уже в раздевалке БКД Анатолий Карпов. — Какая речь! Необходимо было привести все эти аргументы, а то до сих пор на Западе не слышали их.

И вряд ли услышат: среди журналистов в этот раз было удивительно мало иностранных.

— Тиражировать теперь надо в Интернете, переводить на все иностранные языки, — сказал Вячеслав Фетисов. — Мне есть что терять (в конце концов, человек столько лет играл в НХЛ, и как играл, а потом тренировал. — А.К.)… Но даже сомнений не было…

— Гениально, — произнес раввин Берл Лазар. — Это если коротко.

— А если не коротко? — уточнил я.

— Тогда придется пересказать всю речь дословно. — Он как будто ждал этого уточнения.

— Я вынужден был объехать весь мир, чтобы понять: лучше курорта, чем Крым, нет! — отовсюду, кажется, несся голос Владимира Жириновского.

— Мы с Западом сейчас живем в параллельных мирах, — сказал министр «Открытого правительства» Михаил Абызов. — Параллельные группы людей и политиков, параллельные аргументы… Но рано или поздно надо будет искать пересечения. В геометрии Лобачевского параллельные прямые, между прочим, пересекаются!

Мы, правда, живем в геометрии Путина.

* * *

27 ноября 2003 года историки в бывшей Ленинской библиотеке в присутствии Владимира Путина выясняли отношения друг с другом, попутно пытаясь выяснить отношение Владимира Путина к попытке реставрации сталинизма. Посмотрев на редкие книги, которые, конечно, есть в таком уважаемом учреждении, Владимир Путин в кабинете директора встретился с историками. Формальным поводом для похода в библиотеку стал ее 175-летний юбилей. А инициатором разговора с историками был, как ни странно, советник президента по экономическим вопросам Андрей Илларионов, который во время разговора сидел с ними за одним столом.

Историков представляли Анатолий Кирпичников, профессор Санкт-Петербургского университета и руководитель Староладожской археологической экспедиции, Андрей Сахаров, директор Института российской истории РАН, Владимир Соловьев, историк и писатель, и Александр Чубарян, директор Института всеобщей истории РАН.

Владимир Путин в самом начале выступил коротко, упомянув, что все мы должны радоваться, что ушли от однопартийного освещения истории. Сейчас при изложении истории нашего государства следует, по его мнению, руководствоваться прежде всего фактами. При этом надо воспитывать чувство гордости за страну.

Мне, например, трудно понять, как можно совместить два этих подхода. Проблема заключается в том, что в нашей истории были ведь моменты, которыми, как бы ни хотелось, не получится гордиться. Их еще называют черными страницами истории. Или придется их вычеркнуть?

Президент дал слово профессору Кирпичникову.

— Я не каждый день вижу президента, — сказал тот. — Время к тому же ограниченно. Поэтому после каждого тезиса буду протягивать листочек. Там будет место для вашей, Владимир Владимирович, резолюции.

— А проект резолюции вы тоже подготовили?

— Не решился, — признался профессор.

На его лице было искренне сожаление. Если бы он знал, что можно сразу и резолюцию принести…

— Есть, во-первых, такая идея. Вы в последнее время объездили столько исторических мест, сколько никто не посетил со времен Ивана Грозного. И даже товарищ Ленин и товарищ Сталин туда не ездили. Например, Кирилло-Белозерский монастырь… И я предложил журналу «Родина» издать статьи об этом в журнале «Родина». Как вы к этому относитесь? И сразу ваше мнение о переподчинении журнала «Родина» от вашей администрации правительству. И сразу мое мнение: не надо этого делать. И, кстати, хотим напечатать ваше вчерашнее выступление перед деятелями культуры в виде аналитической статьи в этом журнале. Выступление просто блестящее!

Наверное, господин Кирпичников хотел намекнуть президенту, что если не переподчинить журнал «Родина» правительству, то у такой статьи вообще нет шансов появиться в печати. То есть он хотел нащупать слабое место президента и побольнее задеть его.

— Насчет исторических личностей, — ответил Владимир Путин. — Состояние, в котором находилась наша страна, требовало возвращения к историческим истокам. Вот я и ездил. Я не думаю, что вообще были такие периоды, когда возвращение к истокам было настолько необходимо.

— Волнообразно, — туманно пояснил профессор Кирпичников. — И вот что еще. У нас вышел новый сборник «Литературного наследия», четвертый номер, и тоже с вашей статьей. Моя статья здесь, между прочим, тоже есть… О поиске национальной идеи. Может пригодиться. И опять хочу напомнить про ваше блестящее выступление вчера…

— Найти его, я думаю, несложно, — заметил президент. — Я не думаю, правда, что она какую-то ценность представляет, моя речь…

Я не поверил своим ушам. Президент только что заявил, что к его словам не следует относиться слишком серьезно. Да, но… В общем, над этим надо думать. Если и правда дело обстоит так, то это слишком многое меняет. Если не все.

Не нужна сейчас она, мне кажется, никому особенно — национальная идея. Потому что национальной идеей уже, ясное дело, для решающей части страны много лет является сам Владимир Владимирович Путин. И никакая другая идея стране и не нужна. Стране нужно, чтобы он был, Владимир Путин. И он будет. И он это понимает. И он будет соответствовать этой идее, олицетворением которой он сам и является. Я думаю, что это важнейшая вещь, и эта национальная идея не будет утрачена страной и после того, как закончится его последний, видимо, срок. Ну да, видимо.

В каком виде дальше он сохранит себя как национальную идею? Ведь не может же автоматически стать национальной идеей его преемник, да? У меня в этом нет никаких сомнений. Он может даже и должность никакую не занимать, но страна уже давно обрела национальную идею — и больше ей ничего не надо.

Профессор Кирпичников тем временем перешел к теме черной археологии и рассказывал о своих раскопках в Старой Ладоге.

— Там вас не подвели к нашему раскопу. Сказали, что змеи, которые покусали вещего Олега, могут выползти через тысячу лет и вас покусать тоже.

— Кто такое сказал? — с тревогой спросил президент. — Наверное, это шутка была?

— Я думаю, да, — мгновенно согласился господин Кирпичников. — Ну сказали, что там по дороге забор покосился, что трава слишком высокая для вас… Как будто наш президент с Марса прилетел и по траве никогда не ходил!

Он рассказал, что холм, где, по некоторым данным, находится вещий Олег, пытаются вместе с ним раскопать черные археологи. Профессор даже насыпал гвоздей и фольги и закопал их в разные места, чтобы сбить их со следа.

Президент не стал комментировать эти откровенные признания. Тогда профессор попросил предоставить льготы людям, которым не чужды проблемы археологии.

— Они дают деньги, но получают недостаточно льгот, — сказал он, подкладывая президенту очередную бумагу в прозрачной папочке. — А должно быть так: дал деньги — получи льготы. Как Сорос действует? Так. Я уверен, мы с вами одинаково думаем по этому поводу. Позвольте, я вам еще папочку дам. Речь идет об инициативных московских людях…

То, чем на наших глазах занимался господин Кирпичников, называется лоббированием. Давно на моих глазах не происходило ничего подобного. В какой-то степени это был и шантаж. Под телекамерами президент никак не мог завернуть все эти бумаги.

— И вот еще что. Я думаю, надо внести Старую Ладогу в список культурного наследия.

— Что это даст? — спросил президент.

— Прежде всего моральный подъем, — уклончиво ответил профессор. — У вас есть, конечно, экспертный совет, который должен все обсуждать. Я, признаюсь, грешник. Я готов, если надо, войти в этот совет и работать.

— А вы все в Старой Ладоге копаете? — предпочел сменить тему президент. — Всю Ладогу уже раскопали? Что, кстати, раньше возникло — Ладога или Новгород?

— Да Новгорода вообще не было! — возмутился профессор. — Был, правда, пред-Новгород… Рюриково городище… Мы пораньше возникли. И вот еще что. Не согласились бы вы стать почетным председателем Всероссийского общества охраны памятников? Вот папочку я вам кладу. Есть хорошие аналоги. Великий князь Николай Михайлович работал в такой должности, принц Чарльз работает. Великие династические фамилии.

— Я простой человек из рабочей семьи, — вздохнул президент. — Может, несколько лет пройдет, и мне перестанут, как сейчас, предлагать быть почетным председателем различных организаций. Я не могу их все возглавлять. Но я бы поработал, например, у вас в экспедиции рабочим. Приеду и буду работать.

Профессор, похоже, не понял, что предложил ему президент. В перерыве между раскопками на обед и на краткий сон он мог подписать у президента такое количество бумажек, какое ему даже присниться не могло.

— Я, может, не смогу долго лопатой махать, — продолжил президент.

— Ничего, у нас есть кисточки и ножички.

— Вот, можно, я буду ножичком?! — обрадовался президент.

— Конечно.

— Да я без шуток говорю. — Президент, кажется, начал обижаться, что его перестали принимать всерьез. — Приеду и буду работать. Отпуск возьму.

— Ну, тогда в июле зову, — неуверенно сказал профессор Кирпичников, до которого, кажется, стало доходить. — И приглашаем вас в нашу школу, прямо в Старой Ладоге. Там хорошие профессора будут лекции читать.

В связи с этим господин Кирпичников попросил, чтобы президент распорядился заплатить по 100 долларов всем, кто будет читать эти лекции (к президенту пошла папочка). И чтобы разрешили провести конференцию «Военное дело Руси и России», а Министерство обороны России профинансировало бы этот проект (папочка отправилась по маршруту).

— Пока они ссылаются на то, что грядет шестидесятилетие Победы и все деньги уходят туда.

— Они уже передумали, — сказал президент. — Они уже согласились с вами.

Я даже не поверил, когда увидел, что все папочки из рук профессора Кирпичникова перекочевали в руки президента Путина. Это означало, что ему больше нечего сказать.

— Мы, историки Академии наук, Владимир Владимирович, ничего у вас не просим, — заметил господин Сахаров. — И лекции мы читаем бесплатно. С татарами договариваемся, когда историю обсуждаем и битвы некоторые… Сложные это люди, порой сепаратистски настроены. Но ученые могут договориться обо всем. Без денег, без просьб каких-то.

Без папочек, наверняка хотел он добавить.

— А знаете почему? — спросил президент. — Вам, кроме головы и авторучки, больше ничего и не нужно. А ему еще ножички и кисточки нужны.

— И последняя просьба, — заявил профессор Кирпичников.

Я удивился. Ведь папочек больше не было.

— Можно сфотографироваться? — жалобно спросил он.

— Легко, — обрадовался президент.

Он, видимо, поначалу решил, что надо будет снова искать деньги для профессора.

Пока они вставали, профессор Кирпичников полушепотом рассказал президенту анекдот. В нем арестовали Михаила Ходорковского, и Штирлиц шел по коридору, чтобы сообщить об этом в Центр, но не смог, потому что Чубайс выключил электричество.

— Страшный анекдот, — сказал президент.

А ведь надо, чтобы анекдот смешным был.

* * *

В самом начале 2004 года в Кремле с участием Владимира Путина состоялась презентация детского сайта президента России. За его содержание шла недетская борьба.

С создателями своего детского сайта www.uznai-prezidenta.ru Владимир Путин встретился лицом к лицу, а через Интернет увиделся и с первыми посетителями, все понимающими подростками из Ярославля.

Владимир Путин разговаривал с разработчиками сайта как со старыми знакомыми. По крайней мере и он, и они хотели показаться такими и друг другу, и журналистам. Президент, похоже, даже решил сделать вид, что волнуется.

— Уже сегодня мы сможем, наверное, получить первую реакцию на нашу работу, — нервно сказал он своим единомышленникам, собравшимся за круглым столом.

Среди единомышленников были компьютерные специалисты и детский писатель и поэт Григорий Остер. Впрочем, буквально на второй минуте презентации один из единомышленников заявил:

— Мы с самого начала считали, что главный сайт не место для «вредных советов».

Было понятно, что имеет в виду этот сумрачный компьютерный гений, решившийся надеть по исключительному случаю довольно темный костюм и относительно белую рубашку. Вот вопрос на сайте: «Откуда берется власть президента?» И ответ: «Из умения граждан владеть собой». Вопрос: «Кто платит президенту зарплату?» Ответ: «Твои родители». Вопрос: «Может ли девочка двенадцати лет стать президентом?» Ответ: «Да, может». Вопрос: «Почему нельзя прогуливать выборы президента?» Ответ: «Чтобы не впасть в детство». И там много еще таких вопросов и ответов.

— Я не понимаю, о чем идет речь, — поспешно сказал Григорий Остер.

— А ряд ваших текстов был ведь исправлен, — так же поспешно подсказал компьютерный гений.

— Нам бы хотелось посчитать и вас создателем сайта, — с мягкой улыбкой сказал президенту еще один компьютерный гений. — Вы ведь тоже участвовали в нашей работе.

— Надеюсь, это был положительный вклад, — с еще более мягкой улыбкой нерешительно ответил президент.

Ему оставалось еще только застенчиво покраснеть.

— Да, положительный, — развеял все его сомнения компьютерный гений. — Так, вы ведь поправили тексты Григория.

Господин Остер с интересом смотрел на коллег. Казалось, он давно уже не ждал от них никаких сюрпризов, и вот им все же удалось удивить его.

— Мне кажется, наш проект удался, — продолжил третий компьютерный гений. — Ведь мы преследовали два стратегических направления. Первое — патриотизм. И второе — новейшие технологии. Мы их соединили. В итоге ничего подобного тому, что вышло у нас, не существует.

Как же не существует, сразу захотелось спросить мне. А блок «Родина»?

— Давайте лучше спросим детей, что им понравилось, — предложил президент.

— «Загадки Кремля», «Река времени!» — хором ответили ярославские дети.

— В Ярославле есть своя Красная площадь и свой кремль, — вполголоса пояснил президенту сидящий по правую руку от него компьютерный гений. — Вот они все так и полезли на эти «Загадки Кремля».

— А почему нет на сайте раздела про ваши школьные годы? Интересно было посмотреть на ваши оценки, — спросила одна девочка.

— Да нашли уже и мой дневник и опубликовали, — поморщился президент.

Видимо, тем, что опубликовали, трудно гордиться.

Трудно сказать, является ли Владимир Путин перфекционистом. Все хотят казаться перфекционистами. Наверное, Владимир Путин считает себя перфекционистом. Но, честно говоря, я никогда об этом не задумывался. Не думаю, что на самом деле задумывался и он. Если он действительно истинный перфекционист, то вряд ли он рефлектирует по этому поводу. Что я сам думаю? Я не думаю, что он перфекционист. Он не озабочен тем, чтобы сделать все как можно лучше и лучше всех. Он хочет сделать хоть что-то, что в его ситуации можно сделать, и не будет биться с тем, чего изменить не в состоянии. Это касается, например, борьбы с коррупцией.

— Не в моих оценках дело, — продолжил он. — Важнее понять принципы, связанные с устройством нашего государства, помочь вам в своем позиционировании в обществе…

В этот момент мне наконец и стало ясно, зачем нужен этот сайт. Ведь Григорию Остеру пришлось бы, например, долго переводить детям смысл этой фразы. Этим он и занимался на сайте (см. расшифровку, скажем, текста присяги президента).

— А как вы оцениваете анимацию? — спросил детей компьютерный гений, явно отвечавший за анимацию.

— Хорошо, — слабым голосом ответил какой-то ярославский мальчик.

Остальные дипломатично промолчали.

— Значит, можно было бы сделать и лучше, — безжалостно закончил за доброго мальчика президент.

— Между прочим, со временем можно было бы сделать совет сайта, — сказал президент. — В него могли бы войти уважаемые люди.

Григорий Остер горячо поддержал эту идею. Компьютерные гении промолчали. Очевидно, они считали такой совет вредным.

— Есть ли у вас какие-то предложения по сайту? — продолжил Владимир Путин. — Что-то еще надо сделать?

— Когда мы можем увидеть продолжение «Реки времени»? — требовательно спросил подросток, привыкший за свою короткую жизнь к тому, что за приквелом неизбежно следует сиквел.

На прощание Григорий Остер, только-только, видимо, опомнившийся от предательского удара, нанесенного ему в начале встречи, решил нанести ответный удар. Дождавшись, пока президент уйдет, он сказал журналистам, что лично ему не очень нравятся мультипликационные персонажи, которые водят детей по сайту (Добрыня Никитин, Илья Муромцев и Аленушка Попович), и что на самом деле президенту иногда приходилось мирить разработчиков.

— А в каких местах президент поправил ваши советы?

— Да не было никаких идеологических правок. Все, что я хотел сказать, я сказал, — оправдывался Григорий Остер.

В это мгновение он, не сомневаюсь, проклинал ту секунду, в которую согласился участвовать в этом амбициозном проекте.

— И не президент правил Григория, — вернулся он к задевшей его фразе, — а мы вместе работали… Была, например, у меня мысль, что к власти надо относиться как к домработнице. Президент попросил убрать эту мысль.

— Чем мотивировал?

— Не все дети, он сказал, понимают, что в семью можно взять домработницу.

— И все-таки: что не так в персонажах? — спросил я детского писателя.

— Видимо, слишком добрые они для Григория, слишком русские, — с готовностью подсказал один русоволосый компьютерный гений.

Удивительно, как все эти единомышленники за каких-нибудь полтора года побороли столько сильных чувств друг к другу и сделали в конце концов невинный детский сайт. Это, похоже, и в самом деле тот случай, когда без вмешательства президента было не обойтись.

Через несколько минут после пресс-конференции я встретил взбешенного господина Остера в коридоре.

— Я этих мальчиков называю молодогвардейцами! — яростно сказал он. — Настоящая «Молодая гвардия»! Я, главное, не могу понять, откуда они взялись. Кто, грубо говоря, за ними стоит. — Он с мучительным недоумением посмотрел на меня. — Ну не президент же, а? Он скорее в мою сторону склонялся. А эти… Как будто в сталинское время росли. И до сих пор мечтают о нем. Вы себе не представляете, что у нас во время работы там было…

Я утешил его тем, что теперь это, в общем, примерно понятно.

* * *

21 июля 2017 года президент России Владимир Путин приехал в Сочи в образовательный центр «Сириус» и встретился с 900 его учениками, проговорив с ними почти три часа. Владимиру Путину задавали в этот вечер, во время «Недетского разговора», вопросы, которых не задавали никогда, и поэтому получали ответы, которых никогда не слышали. И даже ответ на вопрос, будет ли Владимир Путин опять президентом и есть ли у него преемник, звучал иначе, чем обычно.

Студия, в которой Владимиру Путину предстояло ответить на недетские вопросы, представляла собой гигантское помещение внутри бывшего международного пресс-центра Олимпиады. В нем было образовано несколько обширных колец из стульев и кресел. Подростки стояли и на балконах по периметру всего помещения. Их тут было почти 900 человек, вся проектная смена.

Владимир Путин вкратце рассказал учащимся историю создания «Сириуса» — как он его придумал. И что ему сразу стали говорить, что ничего не получится: «Эти хоккеисты здоровые сразу набьют морду этим очкарикам… с велосипедами…» А потом Владимир Путин поговорил с выдающимися хоккеистами, и те сказали: эти ребята знают цену победе и будут ценить это в других. А потом Владимир Путин долго думал, как назвать школу:

— И название тоже я придумал! Чтоб было понятно, что здесь собрались талантливые, устремленные в будущее люди… яркие… Яркие! И я понял: самая яркая звезда на небе — Сириус! Хорошее же название?..

Вряд ли тут был человек, который стал бы его разубеждать.

У Владимира Путина поинтересовались, что он делает вечерами, листает ли ленту инстаграма. Владимира Путина этот вопрос очень рассмешил: он, видимо, представил себя листающим ленту инстаграма.

— Я думаю, — признался он, — как бы мне быстрей до койки добраться… До постели… Нет, я этим не пользуюсь…

Он рассказал, что знает: есть около пяти тысяч аккаунтов под его именем, и ни к одному он не имеет никакого отношения:

— Я начинал, как вы знаете, в органах внешней разведки… — поделился он одним из самых теплых своих воспоминаний.

Тогда у него, конечно, был псевдоним: Платов. «Но сейчас пользоваться псевдонимом нелепо!» То есть и под псевдонимом ника у него нет, дал понять Владимир Путин:

— Здесь-то чего прятаться?

Почти сразу он получил вопрос насчет того, хотел ли бы он побыть непрезидентом. Господин Путин не стал делать вид, что понял этот вопрос по-своему, и рассказал, что когда-нибудь ему придется покинуть пост президента и что в Конституции все по этому поводу написано.

Мне было интересно: может, он сейчас хоть детям расскажет то, что никак не хочет рассказывать взрослым.

— Нужно ли мне продолжать, я еще не решил, — признался Владимир Путин.

Но на самом деле сказал, а не признался.

Ну а на вопрос, что бы он выбрал: науку, искусство или спорт, — ответил единственно верным для себя способом:

— По-моему, я уже выбрал.

Между тем молодые люди все пытались заглянуть туда, куда им, кажется, не должно прийти в голову заглядывать — далеко в будущее, туда, где уже в целом пенсии раздают: у Владимира Путина интересовались, чем он собирается заниматься, когда он уйдет с поста президента.

— Я пока не решил, ухожу я с поста президента или нет! — повторил он с интонацией классного руководителя.

Такое впечатление, что от него требовали решить это прямо здесь и сейчас. И это было бы очень интересно: именно в такой аудитории объявить о принимаемом решении, которое на самом-то деле, конечно, уже есть, и вот это было бы со всех точек зрения концептуально.

В конце концов, для кого он будет следующим президентом? Ведь и для них уже тоже.

Для них уже тоже, да еще как.

И за его преемника они уже будут голосовать. Или, может, против.

Но Владимир Путин рассказывал, впрочем, впервые, что его очень интересуют экология и животные: тигры, медведи и белухи. «Меня это очень захватывает!» — прибавлял Владимир Путин.

И не удерживался:

— Я найду, чем заняться (кто бы сомневался? — А.К.). Но сначала надо ответить на главный вопрос.

Между тем Владимир Путин поразил меня ответом на другой вопрос: какие три вещи являются главными в его жизни.

— Почему три? — для начала переспросил он. — Почему не пять?

Я так и подумал, что он выигрывает время, и когда ему что-то ответили, засмеялся:

— Ну, ладно, я выиграл время… Первое: сама жизнь… Это самая большая ценность… Любовь и свобода.

Он, конечно, потом оговаривался насчет свободы: где она начинается и где заканчивается и что, наверное, заканчивается там, где начинается свобода другого человека… Но все было уже сказано, я вспоминал, как недавно я про это же спрашивал Наину Ельцину, и она, не задумываясь, сказала: «Во-первых, свобода, во-вторых, любовь…»

Но главное — он сказал про ценность жизни как таковой, жизни как она есть, просто жизни. Это было неожиданно, это было то, чего он никогда не говорил-то. То, о чем, видимо, с некоторых пор стал думать. Но: жизнь выше любви и свободы? И то и другое не стоит жизни? Об этом, как он сам и сказал потом, можно думать бесконечно. И в этом порядке слов есть, конечно, смыслы, которых он в него даже не вкладывал. И от этого ответ был еще ценнее.

Его спрашивали, какое у него самое яркое воспоминание детства, и Владимир Путин честно рассказал, что он уже большой мальчик и что запамятовал, а потом все равно вспомнил, что много времени провел на ленинградских улицах… и «мы там… функционировали…». Он рассказал, что помнит свое «некорректное поведение по отношению к другому человеку и его резкий отпор, и это было неоднократно».

То есть приставал Владимир Путин к какому-то пареньку, но тот стоял насмерть, а он никак не мог, видимо, успокоиться, будучи, как сам сказал, «в полубеспризорном состоянии».

И про одну свою схватку в самбо вспомнил:

— Мы отдали все. Я уже почти не дышал. Но я выиграл. И я горжусь до сих пор, что я смог это сделать. Это вообще хорошее качество — умение идти до конца.

Могло показаться, что он не удержался, чтоб не похвалить себя. Да нет, он смотрел сейчас на себя глазами этих подростков и старался вычленить из своего поведения что-то стоящее, что-то полезное и для них.

Вопрос об агрессии по отношению к нему и о его агрессии по отношению к другим людям тоже был по существу: Владимира Путина никогда об этом не спрашивали.

Президент рассказывал, что спокойствие и уравновешенность являются большим преимуществом в отношениях с людьми, особенно с теми, кто не может с собой совладать.

Таким образом, он имел в виду, что подавление агрессии прежде всего прикладное значение.

Он признался, что иногда не в состоянии сдерживаться все-таки и что это — «проявление слабости», но «в целом удается справиться, чего и вам желаю».

Несмотря на то что он говорил про агрессию, я поймал себя на мысли, что встреча с этими молодыми людьми идет уже час, а никакой депрессии в связи с этим не наступает. Я имел в виду прежде всего самого себя: накануне, например, в Йошкар-Оле уже через полчаса после начала заседания Совета по межнациональной политике мне казалось, что из меня всю душу вынули: такое эмоциональное истощение за такой рекордно короткий срок трудно и припомнить…

А тут я, да, видимо, и не только я, чувствовал только странный эмоциональный подъем. Этими эмоциями был заряжен весь этот зал, заряд был мощный, эта позитивная энергетика, казалось, разрывала этот зал и добивала до меня-то сейчас уж точно…

Паша и Саша, чемпионы мира по футболу среди воспитанников детских домов, спрашивали Владимира Путина, выиграет ли российская сборная чемпионат мира по футболу. Он переадресовал вопрос им самим, и Паша вместо ответа стоял с каменным лицом, не шелохнувшись, и ответ был понятен…

— Садись… — вздыхал Владимир Путин.

Отвечая еще на один вопрос, Владимир Путин неожиданно поправил свое впечатление о режиссере Оливере Стоуне, о котором еще несколько дней назад высказывался скептически. Сегодня это был для него очень порядочный, уравновешенный, да и вообще неординарный человек. Похоже, именно это Владимир Путин и хотел сделать: поправить. Понял, что в прошлый раз перебрал, рассказав, как хорошо ему спится под фильмы этого человека. И теперь хотел быть по-другому понятым.

Владимиру Путину задавали неожиданные вопросы. Он не слышал этих вопросов ни на одной пресс-конференции, хотя вопросы ведь были очевидные:

— Какое событие в жизни оказало на вас самое большое влияние?

А просто в этих вопросах не было никаких попыток журналистского самовыражения, как на его больших ежегодных пресс-конференциях, или вопросов от регионов… Нет, ничего такого не было, а чувствовалось желание и правда что-то понять из того, что было неясно, разобраться, что ли, в нем, таком невыносимо далеком, и без всякой задней, как говорится, мысли… И этим встреча отличалась от всех остальных, какие у него до сих пор были.

Он долго думал:

— Событие? Такого не было… Чтобы раз — и изменило… То есть было…

Любопытно было наблюдать за этим мыслительным процессом на его лице.

— Было, — повторил он. — То есть все-таки развал Советского Союза… Извините, такой взрослый ответ. Но и вопрос был взрослый…

Он рассказывал, как мучительно поступал на юридический факультет Ленинградского университета — с подробностями, которые для него важны и которыми он до сих пор не делился: о преподавателях, долго не веривших, что он всерьез туда собрался, про тренера, который долго не мог смириться с этим выбором…

Владимир Путин, видимо, считал, что подростки должны все это услышать — и они слушали очень внимательно и даже, кажется, слышали.

Он сопротивлялся пророненной одним из них вскользь фразе насчет исчезающих углеводородов, и только по одному этому искреннему сопротивлению было исчерпывающе ясно, как он к углеводородам в действительности относится, что бы ни говорил про экономику будущего:

— Говорят, что это в известной степени возобновляемо! И во-вторых, это еще не скоро случится (исчезновение углеводородов. — А.К.)! Мы открываем новые и новые запасы… И они подтвержденные…

Но признавал, что рано или поздно придется начинать думать о чем-то большем:

— Каменный век закончился не потому, что камни кончились, а потому, что новые технологии появились!

Для него придумали «Свою игру» — аналог программы на НТВ: чтобы происходящее никак не напоминало недавнюю «Прямую линию с Владимиром Путиным» (только оно все равно напоминало). Разделы «Это мы не проходили», «В гостях хорошо», «А дома лучше», «Кот в мешке»…

Я ни секунды не сомневался, что он выберет кота в мешке.

— Давайте кота, — кивнул Владимир Путин. — Номер 1.

Вопрос оказался о том, не хочет ли он иногда полакомиться фастфудом.

— Сосиска в тесте? — с отвращением переспросил Владимир Путин. — Нет. Не хочу. Я не хочу сосиску в тесте!

Впрочем, он тут же припомнил историю, которую никогда не рассказывал: о том, что, когда он стал президентом, его в первый же день спросили, что он любит есть, а он говорил: что ему приготовят, то он и будет есть, а у него все допытывались, и тогда он припомнил, что недавно в отпуске ему понравились гребешки, и сказал им об этом. И как на следующий день ему подали гребешки, он почувствовал что-то не то, но говорить уж не стал, а на вопрос, понравились ли, на всякий случай кивнул и услышал: «Ну слава богу! А то мы сегодня столько кур зарезали!..»

И на вопрос о колонизации Марса Владимир Путин отвечал обстоятельно и терпеливо, но тут я почувствовал, что, кажется, он вдруг устал и даже потерял интерес не только к ученикам, но и к самому себе. Кажется, слишком уж с головой он ушел в этот ответ, в этот метан на планете Марс, который слишком быстро исчезает…

Казалось, стремительно исчезает и энергетика этого «Недетского разговора», и я даже увидел первого зевнувшего… Нет, это был все-таки не Владимир Путин…

Было любопытно, как это ощущение через несколько минут вдруг ушло, хотя я уже думал про законы публичного общения и про то, что подростки и студенты больше одного академического часа выстоять, как известно, не в состоянии… Но тут выяснилось, что у всех вроде бы даже открылось второе дыхание, и Владимир Путин уже, можно сказать, с энтузиазмом отвечал на вопрос, есть ли у него преемник:

— «У него» это у кого?!

— У вас!

И, хотя не ответил по существу ничего, определенный подъем уже наметился…

Ему показывали черный ящик, в котором оказывался космический спутник размером 10 на 10 сантиметров, а он рассказывал, что и у него ведь есть черный чемоданчик…

— Конечно, ваш чемоданчик круче… — говорили ему, впрочем, точно без всякой зависти.

Он вставал с места, шел и рассматривал спутник — его все это беспокоило: «Хорошо, я с Роскосмосом поговорю, с Комаровым, но там конкурс, вы готовы?..»

И очень долго и прилежно Владимир Путин отвечал на вопрос: «Как вы относитесь к тем, кто косит от армии?»

Он, видимо, думал, что в ответе именно на этот вопрос и состоит его сокрушительная воспитательная миссия на этом форуме и что именно им, этим молодым людям, он сейчас может и должен доходчиво, раз и навсегда объяснить, что косить от армии — очень и очень, невыносимо плохо.

Главное — для них это и правда было важно, может быть, важнее всего остального — примерно для половины сидевших в зале вопрос не был академическим.

— Какие тайны, неразгаданные истории вы хотели бы раскрыть? — интересовались у него.

Это был очередной вопрос, который Владимиру Путину никогда не задавали. И если бы не задали, никогда бы не услышали историю про Совбез, членам которого Владимир Путин, оказывается, в какой-то момент порекомендовал курс лекций о теории Большого взрыва Вселенной и слушал эти лекции вместе с ними (так вот они, оказывается, чем на самом деле занимаются на этих своих со всех сторон закрытых заседаниях!).

И коллеги, по его словам, сначала отнекивались, но поскольку редко спорят с ним, то и тут согласились в конце концов, а потом увлеклись… А он в какой-то момент спросил академика РАН, который читал эти лекции:

— Вот вы говорите, что все в какой-то момент разлетелось во все стороны… А первоначальная масса-то откуда взялась?!

— А это не к нам вопрос!.. — торжественно ответил ему ученый. — Это к батюшке, пожалуйста!

Владимир Путин рассказывал подросткам о своих родителях, которые любили его очень, и что он «постоянно ощущал это…».

— Родители нас любят, — объяснял он им, будучи в этот момент по одну с ними сторону баррикады. — Мы это не сразу понимаем… Мы постоянно все забываем, а мама ничего не забывает… Как кормила, обувала, оберегала… И мы не должны забывать…

Казалось, для него важно сказать об этом, потому что вообще никогда не говорил он об этом вслух, да еще сразу почти тысяче человек — а просто не спрашивали.

— И вы как будущие родители не будете иметь права на чужую жизнь, в том числе и на жизнь ваших детей, — предупреждал их Владимир Путин. — Для этого талант надо иметь…

Вопросы по-прежнему были новые для него:

— На что вы готовы ради достижения цели?

И он, думая на ходу, долго рассказывал, что цель далеко не всегда оправдывает средства.

О том, что ему интересно с ними, можно было судить хотя бы по тому, как он отвечал на вопрос о своих пристрастиях в музыке. До сих пор он говорил по этому поводу сдержанно: да, слушаю, да, классическую… Сейчас он говорил:

— Я люблю популярную классическую музыку. Бах, Бетховен, Моцарт, может быть, в первую очередь Моцарт, Рахманинов, Шуберт, Лист… Шуберт в обработке Листа… Чайковский, Стравинский, Шостакович… Мне трудно понять такого автора, как Шнитке, я пока до этого не дорос…

Признался, что его любимые приемы в дзюдо — бросок через спину и передняя подножка… Вот и делайте теперь выводы, политологи…

— Баловались ли вы в детстве? — спросила его самая маленькая, наверное, девочка. — Бесились?

И он признавался, что постоянно: а больше нигде бы не признался, даже говорить об этом не стал бы.

Один молодой человек спросил, сколько раз он подтягивается, и оказалось, что было — 15–17 до тех пор, пока не почувствовал резкую боль в спине, а все равно продолжил, и «доподтягивался так, что потом полгода подтягиваться не мог»…

— А ты сколько? — ревниво спросил он у молодого человека, который, наверное, единственный тут был в костюмчике и при галстуке.

— 25 раз, — засмущался тот.

Владимир Путин запомнил и, когда сборная по синхронному фигурному катанию попросила, чтобы он сфотографировался с ними на льду, рассмеялся:

— Мало того что Ванька подтягивается 25 раз, унижает меня, так еще и вы хотите, чтобы я выглядел как утка на льду?!

И в феминизме он в этот вечер не видел «ничего плохого», и «Волгу» свою пожертвовал одному школьнику, который пообещал сделать из нее хороший беспилотник… Он должен был давно закончить и даже говорил, что у него встреча с президентом Азербайджана в «Бочаровом Ручье», но остановиться не мог и предлагал задать ему вопрос из этого сектора, и еще из этого, а потом тем, у кого сегодня день рождения, а их было четверо, а еще человек пять пытались сделать вид, что у них тоже сегодня день рождения… «У моего отца сегодня…» «Передайте микрофон отцу…»

И Ашот из Саха-Якутии произвел на него впечатление, которого Владимир Путин скрывать не стал…

И один мальчик спросил, есть ли у него мечта.

— Мечта? — переспросил Владимир Путин. — Понимаете, она в течение всей жизни деформ… трансформируется. Надо просто радоваться, что она есть…

На самом-то деле ведь с мечтой за жизнь происходит именно то, что он чуть не произнес сначала: идут годы, и она только деформируется. По сравнению с тем, какой она была вначале.

И правильно, что он не стал их расстраивать раньше времени.

Ведь она только деформируется, черт бы ее побрал.

* * *

18 ноября 2017 года президент России Владимир Путин прилетел в Ялту и в Ливадийском дворце открыл памятник императору Александру III. С утра Александр III был открыт для диалога с любым посетителем Ливадийского дворца (праздных среди них, впрочем, не было: территорию зачистили не хуже, чем во время Ялтинской конференции, но и те, кто зачищал, с удовольствием снимались на фоне того, кто сказал, что «у России есть только два союзника — ее армия и флот»), но к двум часам дня Александра III тщательно укутали в непрозрачное сукно: интригу, видимо, следовало держать до последнего, то есть до Владимира Путина, который прилично (а не то чтобы, например, неприлично) опаздывал: в конце концов, бесконечные мероприятия в Мариинском дворце накануне закончились для него за полночь.

Церемония открытия памятника началась между тем без президента России, и могло показаться, что это даже вызов, продемонстрированный необязательностью. Так, оркестр сыграл несколько жизнеутверждающих мелодий, потом еще несколько, а потом… (хочется написать «на сцене…») на площадке перед затянутым в сукно памятником появился неожиданно жонглер. В руках он держал винтовку, которой, собственно говоря, и начал жонглировать. Я такое видел, конечно, на фестивалях «Спасская башня» на Красной площади, но там этим отличались целые оркестры, которые соревновались друг с другом в этом странном умении. Но чтобы выпустить одного-единственного жонглера — в этом было нечто особенное. Я подумал, что организаторы отчаянно тянут время и что, наверное, после жонглера должен выйти какой-нибудь глотатель шпаг ввиду военного положения Александра III, которое он много времени занимал, так что это тоже могло показаться организаторам уместным.

Винтовка у жонглера, как мне тут же пояснил один знающий человек, была облегченной, сделанной специально для роты почетного караула: видимо, солдаты этой роты не должны чувствовать ничего, что их дополнительно обременяло бы во время многоминутного стояния у Вечного огня.

Потом состоялась церемония поднятия государственного флага Российской Федерации, сыграли гимн, а Владимира Путина все не было. Но разве можно было начать без него? Впрочем, уже начали.

— Может быть, президент имеет право прийти только после того, как флаг уже поднят? — интересовались друг у друга многострадальные люди, получившие заветный пригласительный билет на торжество (таких было больше ста человек).

Но и все равно не было Владимира Путина. Я подумал, что сукно вот-вот спадет, потому что ничто другое уже не могло произойти, и тогда явление президента будет уже, как бы это помягче сказать, неуместным (нет, помягче не получилось).

И тут вдруг все счастливо разъяснилось. Один из сотрудников протокола, лицо которого готово было просиять при взгляде на аллею, где должен был в конце концов появиться Владимир Путин, объяснил мне, что на самом деле все идет по плану:

— Не такое уж это и событие, чтобы президент от начала до конца присутствовал. Памятник все-таки!

Я понял. То есть если бы это был, например, живой император, то Владимир Путин встретил бы его, по всей видимости, первым. А памятник мог и подождать: у него теперь впереди и так вечность.

— Скоро будет, — заверил меня сотрудник протокола. — Уже подъезжает, информируют.

Между тем с Александра III сдернули наконец покрывало. Оказалось, он сидит в сапогах и шапке на камне и глядит на море. Деревья на обрыве, в нескольких метрах от него, отчасти заслоняли ему вид на море (в Крыму, да и везде, это, как известно, вообще отдельная опция, но Александр III заслужил этот вид всей своей трудовой биографией).

— Да, — вздохнул один из гостей, стоявший рядом со мной, — это вам, конечно, не скульптор Щербаков, который везде уже, по-моему!.. Это — художник!..

Он имел в виду скульптора Андрея Ковальчука, создавшего памятник.

— Не кажется ли вам, что Александр III вышел каким-то уж очень классическим памятником? — вступил я в разговор с этим человеком. — И вдаль смотрит очень уж целеустремленно. И поза напоминает писателя Достоевского, установленного около Библиотеки имени Ленина…

— Так они и жили в одно время! — оживился мой собеседник… — Что же тут странного!

— Двуглавый орел, конечно, просматривается на заднем плане, — продолжал я. — Нет никаких неожиданностей. А ведь он, говорят, и водку за голенище от жены прятал, например… А ничего такого не просматривается.

Я понял, что уже, конечно, в критическом азарте и сам сильно перебрал: еще бы скульптор чекушку императору за голенище засунул…

Но мой собеседник неожиданно кивнул:

— Да, было дело! Даже бутылки гнутые после него появились… Да, это все история наша! Российская!..

Чем дольше я вглядывался в Александра III, тем больше он мне, между прочим, нравился. И казался уже, можно сказать, живым человеком, который только для вида опирается, судя по всему, на какую-то палку.

— Да нет, не палка это, — поморщился мой собеседник. — Меч! А на что же ему еще опираться?!

— Да мог бы вообще ни на что не опираться… — пробормотал я.

— Нет, так не пойдет, — возразил мой собеседник. — Как это не опираться?

Тут ведь пришел Владимир Путин и произнес недлинную речь. Она в каком-то смысле потрясла меня.

— Мы открываем, — сказал Владимир Путин, — памятник императору Александру III, выдающемуся государственному деятелю и патриоту, человеку сильного характера, мужества, несгибаемой воли! Он всегда чувствовал огромную личную ответственность за судьбу страны: сражался за Россию на ратном поле, а став главой государства, делал все для развития и укрепления державы, для стабильности, для развития, для того, чтобы сберечь ее от потрясений, внутренних и внешних угроз!

Дело в том, что Владимир Путин говорил так, как будто памятник самому себе. Каждое слово относилось, кажется, прежде всего к нему самому (и даже слова о сражении на ратном поле: разве не Владимир Путин с размахом действовал в свое время в Дрездене, разве не он в одиночку выходил против разъяренной толпы, обороняя здание советского торгпредства?!).

Да, это был он, Владимир Путин.

— Современники называли его царем-миротворцем, но… он для России эти 13 лет (на самом деле уже 17. — А.К.) не поступками… э-э… уступками!.. а справедливой и непоколебимой твердостью… отстаивал интересы страны прямо и открыто, и такая политика обеспечила рост влияния России, повышение ее авторитета в мире! Открывались заводы и фабрики, расширялась сеть железных дорог… началось качественное перевооружение армии.

Да, Владимира Путина, конечно, ни с кем нельзя было спутать сейчас, даже с Александром III.

— При этом он считал, — продолжал, можно сказать, за глаза, Владимир Путин, — что сильное, суверенное, самостоятельное государство должно опираться не только на экономическую и военную мощь, но и на традиции… Что великому народу важно сохранять самобытность, а движение вперед невозможно без уважения к своей истории, культуре и духовным ценностям…

Без сомнения, авторы многочисленных памятников и бюстов Владимира Путина, которые будут в скором времени возникать при его жизни и творчестве, могут списывать речи на открытии этих бюстов со слов Владимира Путина на открытии памятника Александру III: в конце концов, Владимир Путин сам произносил эти слова, то есть благословил их или по крайней мере одобрил.

Впрочем, правление Александра III (как ведь и Владимира Путина) не было таким уже однозначным. Ему приписывают ограничения земского и городского самоуправления, усиление полицейского режима или ликвидацию многих положений судебной реформы 1864 года (например, чрезвычайный закон о борьбе с революционным движением, создание охранных отделений и политического сыска, ликвидацию мировых судов), введение ограничений в сфере печати и образования (по новым «временным правилам о печати» можно было закрыть любой печатный орган)… Сложный, в общем, человек. Противоречивый.

Кто-то сделал знак, и гости рванулись к Владимиру Путину, плотно окружив его. Но я все-таки увидел, что он беседует с девушкой, которая оказалась ближе всех к нему.

Девушку звали Полиной Левченко, она учится на третьем курсе факультета журналистики Севастопольского филиала МГУ имени Ломоносова. Владимир Путин, услышав только, что она будущий журналист, не стал ее ни в чем ограничивать и спросил, наоборот, что бы она написала на памятнике Александру III. Полина неожиданно ответила, что ничего не написала бы, а издала бы книгу, в которую собрала бы прозу и поэзию про императора. Тут Владимир Путин попросил такую книгу сделать и сообщил, что найдет спонсора (такие книги про самого Владимира Путина, как известно, уже существуют). Девушка, конечно, онемела, и уж не от слов про спонсора, которые она, кажется, и вовсе пропустила мимо ушей (а зря).

Я между тем нашел в толпе скульптора Александра Ковальчука. Он оказался очень приветливым человеком и рассказал, что ему хотелось сделать Александра III сильным и мудрым.

— Да, — подтвердил скульптор, можно сказать, мои опасения, — сидит и смотрит на море! Камень, на котором сидит, неслучаен: кресло смотрелось бы неорганично природе!.. Да, опирается на шашку!..

— Не на меч разве? — с тревогой спросил я: ведь все считали тут, что на меч.

— На шашку, — успокоил меня Андрей Ковальчук. — Он рубил сплеча не мечом, но шашкой!

— А почему он сидит?.. Подумают, что больной… — все еще тревожился я.

— Наоборот! — замахал руками скульптор. — Сидит очень мощно! И думает. О чем? О России. Глядит на море… Тут, конечно, кусты были, они мешали ему глядеть на море… Просто ничего ему не видно было! Но, слава богу, договорились вырубить кусты…

Насчет идеи всей композиции скульптор, по его словам, прежде всего посоветовался с владыкой Тихоном, сам памятник создавался в Москве, а перевозили его в Крым частями на машинах:

— Отдельно — орла, отдельно — императора, отдельно — барельеф (с картой Крыма как частью единой и неделимой России. — А.К.). Денег дали два московских бизнесмена, Олег Сиенко и Игорь Алтушкин (очевидно, покоренные историчностью фигуры императора и возможностью осваивать эти благословенные места и дальше).

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Андрей Ковальчук, — теперь он сидит и все время любуется морем.

Да завидно, чесслово.

В отношениях Владимира Путина с так называемым «большим бизнесом» все очень сложно, конечно, все настолько переплетено, что давать этому простые определения нельзя. Они не работают здесь вообще. И ближний круг Путина — это далеко не только те, кто с ним в товариществе «Озеро» начинал и продолжал. Но и они тоже, конечно.

Мы смотрим, он время от времени открывает как будто из-под земли выросшие огромные храмы, академии. И вдруг выясняется, что это то один бизнесмен построил, то другой. И всех он так или иначе об этом просил — не сами они чаще всего. Просил впрямую. Звонил, разговаривал. Мне кажется, примерно так: звонит он и предлагает кому-нибудь чем-нибудь отвлеченным заняться — а вдруг это покажется человеку интересным? И дальше этот человек для себя решает, интересен ли ему этот проект или нет. Может, и есть люди, которым в этой ситуации такой проект покажется неинтересным.

И это не то, что называется «предложением, от которого нельзя отказаться». Все сложнее. Некоторые отказываются — и такое тоже бывает. И если они это делают, внятно аргументируя отказ — а я видел, как это происходит, — то отказ и принимается. Но это должны быть необыкновенной, конечно, силы аргументы.

21 сентября 2017 года президент России Владимир Путин приехал в компанию «Яндекс», которая отмечала свое 20-летие, и обошел несколько стендов, представляющих основные сервисы компании. У первого стенда, посвященного истории и настоящему компании, Владимира Путина встретили ее генеральный и финансовый директора. Грегори Абовски (в мирной жизни уж не Григорий ли Абов?) показал президенту карту локаций компании на территории РФ. До Уральских гор флажками было усеяно много местности в РФ, а вот дальше был словно девственно чистый айсберг. Это было даже красиво.

— На Дальнем Востоке вас нет, — констатировал Владимир Путин.

Генеральный, а также финансовый директора замялись, а потом, как ни странно, стали спорить с очевидным, которое зафиксировали сами (ну в конце концов, кто мешал им воткнуть пару флажков в районе Владивостока и Петропавловска-Камчатского, ведь известно, с каким трепетом Владимир Путин относится к российскому присутствию в этих районах). Они говорили в том смысле, что все равно ведь интересы компании распространяются и на эти территории и что без этого невозможно даже помыслить развитие «Яндекса» как национальной, да что там — транс-, конечно, национальной компании…

— Нет вас на Дальнем Востоке, — повторил президент безо всякого, впрочем, мстительного удовлетворения.

Тут уж генеральный директор Александр Шульгин нашел в себе силы произнести:

— Понимаем… Замечание принято…

А финансовый уже рассказывал, что «Яндекс» — единственная компания в мире, которая победила американцев в открытой конкуренции…

— А Корея? — что-то свое вдруг вспомнив, светлел лицом Владимир Путин.

— Но это не открытая конкуренция… — сокрушенно качал головой Грегори Абовски.

Что-то мне это напоминало… А, ну да! «Нет, это не закрытый перелом… А это открытый перелом!..»

— «Гугл», — разъяснял Грегори Абовски, — монополизировал рынок с помощью «Андроида» и выдавливает конкурентов! Мы некоторое время тому назад обратились в ФАС… Суды, арбитражи… ФАС восстановила конкуренцию, российские пользователи теперь могут выбирать!.. За последние пять месяцев наша аудитория в итоге сильно выросла!..

Теперь право на открытую конкуренцию «Яндексу» остается доказать в американских судах. И тогда у американских пользователей тоже наконец появится право свободного выбора, которого они, оказывается, лишены с рождения — «Яндекса», разумеется.

Основатель «Яндекса» Аркадий Волож, который сопровождал президента по всему маршруту, прокомментировал состояние искусственного интеллекта на сегодняшний день (проблемой создания искусственного интеллекта в компании занимаются вплот- ную).

— Искусственный интеллект! — воскликнул Аркадий Волож. — Он научился не только видеть, слышать, разговаривать!.. Он многое научился делать лучше, чем человек! Он, например, лица распознает на фото лучше, чем человек!..

— А когда он полностью заменит человека? — вдруг негромко спросил его Владимир Путин.

Аркадий Волож ответил не сразу. Он смотрел на президента, казалось, со странным трепетом. Он не ожидал, что такая простая прогулка по выставке вдруг превратится в разговор о судьбе машин и человечества.

— Надеюсь, что никогда… — наконец выдохнул он.

Но что-то тут, мне показалось, было не так. Слишком уж не сразу он ответил. И не тот ли он дал ответ, который, по его представлению, хотел услышать президент. А что он тогда думал на самом деле, Аркадий Волож?

— Да? — переспросил Владимир Путин.

Похоже, у него в этом деле был какой-то личный интерес.

— Но эти машинки уже умеют самообучаться, — так же негромко произнес Аркадий Волож.

Похоже, он рассказывал сейчас то, чем предпочитал ни с кем до сих пор особо не делиться.

Будущее, которое в двух словах сейчас рисовал Аркадий Волож, представить себе было нетрудно. Оно обрисовано в таком количестве фантастических романов и фильмов, что иногда кажется, будто ты об этом так давно, например, читал, что это уже даже в прошлом.

Но для Аркадия Воложа это, что самое неприятное, была, судя по всему, реальность сегодняшнего дня.

На стенде, где Владимиру Путину рассказывали о системной работе по подготовке персонала для этой реальности, его больше всего заинтересовало, работает ли в этом смысле «Яндекс» с образовательным центром «Сириус» в Сочи. Как и в случае с Дальним Востоком, Владимир Путин является яростным защитником интересов этого центра, который он сам и выдумал (в отличие от Дальнего Востока).

Аркадий Волож мог вздохнуть с облегчением: по счастью и даже, может, по какой-то счастливой случайности, этим летом отбор новой группы кандидатов на месячную стажировку в «Сириусе» проводился как раз на платформе «Яндекса». И дальше ведь так будет. И теперь всегда. И всегда бесплатно.

На очередном стенде Владимира Путина вернули к эволюции искусственного интеллекта, и тут я наконец понял величие главного замысла этих людей из «Яндекса». В этот замысел были посвящены, конечно, не все… Более того, возможно, всего несколько человек или даже, например, три человека. А может, и вовсе замысел этот существует в голове только Аркадия Воложа, а остальные в его компании, влекомые гением этого человека, даже не отдают себе отчета в том, над чем на самом деле работают. А работают они над исключением самих себя… Откуда? Отовсюду.

Речь, конечно, идет о том, что «Яндекс» становится или по крайней мере должен стать, и, конечно, раньше других, компанией искусственного интеллекта, где интеллект человеческий не будет востребован просто потому, что зачем же он нужен, когда есть действительно мощный и лучезарный.

Кажется, вот в чем тут фокус… Надеюсь, в общем, что мне не показалось. Или, вернее, что показалось…

У стенда «Яндекс. Здоровье» еще один топ-менеджер честно предупредил Владимира Путина, что у него самого здоровье плохое, поэтому ему, наверное, и поручили заниматься этим порталом. И молодой человек, которому, может, и правда для начала надо маленько похудеть, долго рассказывал, что обычно человеку, чтобы сходить к врачу, надо часа два и что поэтому люди обычно и не ходят, а потом, конечно, жалеют всю жизнь, потому что из-за того, что не ходили, жизни этой им, оказывается, маловато осталось отмерено… И вот «Яндекс» создал портал, благодаря которому можно получить консультацию считай что любого врача по Интернету 24 часа в сутки, нажав (а, настаиваю, не кликнув) на одну только кнопку…

И молодой человек добавлял, что если все пойдет хорошо, то в скором времени и живые врачи не нужны будут, потому что их заменят очень умные машины… Гораздо более умные, он имел в виду, чем все вот эти… И я вздрогнул: ну надо же, опять! Человек Воложа говорил сейчас с Владимиром Путиным… А мне уже казалось: человек Воланда…

Владимир Путин слушал внимательно, но попрощался все-таки быстро: идея исчезновения живых врачей из жизни, наверное, не была ему близка… И тут я стал свидетелем следующего маневра. Владимир Путин сделал несколько шагов по коридору, задал всем, кто шел вокруг него и впереди него, направление движения, и все рванулись по многолетней привычке, чтобы не дай бог ему не помешать… А сам он замедлил шаги и, пока они стремились вперед, наоборот, вдруг заговорил с этим молодым человеком полушепотом, и я слышал только обрывки фраз: «Работай потому что над собой!.. Забудь даже и думать!..»

Рядом с ними не было ни телекамер, ни вообще посторонних, и этого Владимир Путин и добивался от созданной им самим ситуации. И когда он все-таки направился к очередному стенду, попрощавшись с молодым человеком, я спросил у этого человека, что же такое сказал ему президент.

— Да вот… — растерянно отвечал тот, ошеломленный тем, что с ним сию секунду случилось. — Сказал, чтобы я никогда не говорил, что у меня плохое здоровье, тем более при таком количестве людей!.. Что нельзя над этим шутить… Что надо просто заниматься и заниматься…

Я оставил юношу с этим, без преувеличения, горем, с которым ему теперь жить… Горем, потому что он так никогда до конца и не поймет, что же это было, и будет мучиться осмысливая… Но будет ли заниматься?.. А ведь, может, и будет.

Стенд «Яндекс. Погоды» был интересен тем, что, судя по рассказу создателей, он вполне мог заменить весь Гидрометцентр, и уже сегодня, и даже вчера… Президенту говорили, что сервис дает прогноз вплоть до улицы, на которой пройдет дождь, и с точностью в пределах десяти минут рассказывает, когда он начнется и когда закончится… Да, мы были в будущем. В будущем Гидрометцентра.

— Мы строим цифровую модель реального мира!.. — вдруг проговорился один из создателей.

Да, он наконец произнес эти слова.

— Да, цифровая экономика сейчас важна как никогда… — Владимир Путин при этом был все-таки на своей волне и отдался ей полностью, без остатка…

— И все-таки, — спросил он, — насколько достоверны ваши данные о погоде?

— Они достоверны, — успокаивали его.

— Перепроверяете? — на всякий случай уточнял он.

— Обязательно… — терпеливо отвечали ему.

— А сколько стоит?

— А бесплатно!

— О-о!.. — единственно возможным способом реагировал Владимир Путин.

Но, по-моему, верил не до конца. Как это — такое богатство и бесплатно?

Путин и недоверчив, и подозрителен. Это разные вещи, конечно. И то, и другое, конечно, профессиональные черты, мне кажется, у него. Обязательно любой сотрудник КГБ, я думаю, должен быть недоверчив, он обязан быть подозрителен. Так ему гораздо лучше. Ему не приходится ни в ком разочаровываться. И это прекрасно для него со всех точек зрения. И такая ситуация кажется, наверное, Владимиру Путину беспроигрышной, и поэтому, наверное, и недоверчивость, и подозрительность кажутся ему самому рабочими чертами характера. Тем более в его должности. А мне не кажутся.

Ему не говорили, что 45 млн пользователей сервиса сами по себе суть крайне рекламоемкий продукт, да ему это было и не нужно знать. Так сервис выглядел просто ослепительным в своей чистоте, и разве надо было к этому что-то еще добавить?

Стенд «Яндекс. Такси» ознаменовался тем, что президенту обозначили цифру — миллион поездок в день. Все, на этом можно было закончить. Ну да, еще рассказать: Uber, потрясенный величием и мощью «Яндекс. Такси», отдал ему свой сервис в управление…

Но этого мало было только Аркадию Воложу. Его естественный интеллект все еще генерировал искусственный… И он намерен был продемонстрировать Владимиру Путину не просто сервис «Яндекс. Такси», а беспилотный автомобиль. «С кем вы, Аркадий Волож?» — хотелось крикнуть мне! С ними или с нами, людьми?! Определитесь, наконец!

Владимир Путин вышел во двор. Белая машина стояла у первого подъезда офиса «Яндекса». Правда, за рулем сидел человек. Это было странно, если учитывать амбиции Аркадия Воложа.

Президенту показали багажник, где была установлена система, управляющая движением и реагирующая на многочисленные датчики, и объяснили, что она сейчас поедет по двору, повернет налево, за угол, а потом вернется к людям.

Он кивнул, посмотрел на водителя… Тот вышел. Машина тронулась и скрылась за углом. И больше мы ее не видели. И никто, кажется, не видел.

Владимир Путин сел уже в свою машину, с водителем, да еще каким, и уже уехал, не дождавшись ту, без водителя (да еще какого), а я все стоял и думал, что надежда умирает последней.

Надежда на то, что она так и не вернется.

И она не вернулась.


Про тщеславие

Музыкой небесных сфер завершился официальный визит главы российского государства Владимира Путина в столицу Казахстана Астану.

Январское утро 2004 года у Владимира Путина началось, казалось, с приятной процедуры. Он осматривал достопримечательности относительно новой столицы Казахстана. Этот город все время строится. И в этом, конечно, его главная проблема. Каждый дом сам по себе, может быть, не так уж и плох. Но поскольку единый замысел в этом сложном произведении напрочь отсутствует, то строительство каждого здания является, похоже, самоцелью.

Безусловной и безжалостной самоцелью было строительство и главной достопримечательности Астаны — мемориального комплекса «Астана — Байтерек». «Байтерек» по-казахски — тополь, растущий в степи. На вершине этого тополя живет волшебная птица Самрук. По преданию, птица Самрук круглый год довольно сильно осложняет жизнь рядовым казахам, заслоняя собой солнце и меча налево и направо огненные стрелы. Зато в конце года она в виде компенсации откладывает золотое яйцо.

Одно такое яйцо лежит и на вершине комплекса «Байтерек». Золотым оно кажется, правда, только издали, а при более близком рассмотрении оказывается стеклянным. Комплекс представляет собой высокую трубу с прутьями. В какой-то момент Нурсултан Назарбаев понял, что вокруг трубы надо воткнуть именно 101 прут (по числу человеческих национальностей, зафиксированных в Казахстане), а длина комплекса должна составлять 97 метров. Это тоже, конечно, не случайность. Дело в том, что столичные функции город получил именно в 1997 году. Если потомки от нечего делать решат покопаться в чертежах комплекса и сопоставят их с политическими реалиями наших дней, то магия цифр наверняка откроется им с новой невиданной силой, о которой не подозреваем даже мы, современники Нурсултана Назарбаева. Дымчатая аура его пытливого ума нежно обволакивает эту архитектурную загадку. Ведь именно он, президент Казахстана, лично проектировал этот многозначительный комплекс.

Может быть, именно поэтому «Байтерек» теперь и раскачивается из стороны в сторону, да так, что и правда кажется, что сидишь, грубо говоря, в яйце на вершине голого тополя, обдуваемого многофункциональным степным ветром жел. По крайней мере, лампы дневного света качаются под потолком с очень неприятной амплитудой.

Именно в это яйцо ранним субботним утром и завел президент Казахстана своего российского коллегу. Внутри яйца находится панорамный зал с двумя предметами особой важности. Сначала надо сказать о глобусе с 17 лепестками, которые символизируют 17 религий, функционирующих в мире. На каждом лепестке фломастером расписались яркие представители этих религий. За православную расписался митрополит Астанинский, Алма-Атинский и Семипалатинский Мефодий.

Рядом с глобусом стоит машина исполнения желаний. Все очень просто. До обидного просто. Настолько, что даже странно, как до такой очевидной вещи не додумались Зураб Церетели с Юрием Лужковым. Внутри медного полушария находится слепок человеческой ладони. Современники, лояльные нынешней казахстанской власти, предполагают, что это ладонь самого Нурсултана Назарбаева. Но есть и другие мнения. Так, независимые новейшие историки Казахстана считают, что это может быть и ладонь прораба-турка, который решил таким наглым и беспроигрышным образом отметиться в вечности.

Так вот, если вы, оказавшись в яйце, вложите свою ладонь в медную ладонь прораба, то должна заиграть музыка небесных сфер. Все, машина исполнения желаний в рабочем состоянии. В этот момент надо успеть загадать желание. И следует постараться, чтобы это не было желание поскорее выйти наружу.

Осмотр композиции президенты начали с довольно подробного макета города Астаны. На этом макете очень хорошо видно, с какой всепоглощающей страстью застраивает Нурсултан Назарбаев свой город. Только так, наперекор разуму и здравому смыслу и создаются по-настоящему гениальные произведения. Уверен, что если бы Зурабу Церетели на его смелые эксперименты отдали целый город, у него тоже получилась бы Астана.

Флажками на макете отмечены какие-то объекты. Президент России, до этого молча слушавший президента Казахстана, вдруг спросил, что это за флажки. Вопрос застал Нурсулатана Назарбаева врасплох.

— Ну, там такие… — пробормотал он. — Увеселительные всякие дела…

Владимир Путин с интересом и даже как-то поощрительно посмотрел на коллегу. Он, похоже, после напряженных вчерашних переговоров о проблемах Байконура и модернизации казахстанской системы противовоздушной обороны и не предполагал, что ничто человеческое ему не чуждо.

В этот момент откуда-то с лучшими намерениями выскочил официант с подносом шампанского. К этому подносу уже потянулись руки. Но быстрее всех до него добрался личный фотограф президента Казахстана. Он локтем с такой силой двинул по подносу, что тот буквально взлетел на воздух — и через мгновение от полутора десятков бокалов практически ничего не осталось. Осколки их еще долго прыгали по полу и ступенькам, а густой запах французского шампанского только терзал воображение.

Президенты с хрустом прошлись по битому стеклу (другого пути у них не было), и только тут стало ясно, какая в яйце замечательная акустика. Никакая система dolby surround digital не сможет передать всю полифонию этого режущего слух омерзительного звука. Казалось, дробящиеся под президентскими ботинками осколки фужеров впиваются прямо тебе в уши.

Подойдя к машине исполнения желаний, Владимир Путин по предложению Нурсултана Назарбаева сунул свою ладонь в углубление. Через некоторое время что-то где-то щелкнуло, и откуда-то полилась музыка. Президент России с явным недоумением покрутил головой. Ему было не очень понятно, что же теперь делать. Ну не загадывать же в самом деле желание.

Надо было видеть в этот момент лицо президента Казахстана. Он был счастлив, как только может быть счастлив неизвестный художник, к которому на закате жизни вдруг пришло признание. Он улыбался самой широкой из всех своих улыбок.

Отойдя от машины исполнения желаний, Владимир Путин хотел спуститься вниз, но тут возникла некоторая заминка. Дело в том, что Нурсултан Назарбаев не желал расставаться со своим детищем. Он так и стоял возле него, взглядами настойчиво приглашая еще кого-нибудь из членов российской делегации испытать эту вещицу. Но все бесстыдно опускали глаза.

Самым воспитанным оказался по долгу службы министр культуры Михаил Швыдкой. Он подошел к машинке и покорно вложил в нее ладонь. Но время шло, а музыки не было. Нурсултан Назарбаев со всевозрастающим недоумением и зреющей яростью глядел на свое изобретение. Занервничало и его окружение, и особенно аким Астаны Темирхан Досмуханбетов. Он подбежал к Михаилу Швыдкому и начал суетливо шарить по полушарию обеими руками, надеясь все же извлечь из этого инструмента хоть какие-нибудь звуки.

— Вот видите теперь, чем министр отличается от президента, — попытался с некоторой пользой для себя выйти из неловкого положения Михаил Швыдкой.

В этот момент усилия акима вдруг увенчались успехом. Музыка заиграла, и так внезапно, что руки от неожиданности отдернули и министр, и аким.

Так в результате и выяснилось, что министр от президента ничем не отличается.

Я не думаю, что Путину понадобилось много времени для того, чтобы освоиться в компании мировых лидеров. Он сам рассказывал, как поначалу робел (рассказывал свободно и просто — потому что, видимо, уже не робел) в компании Клинтона, например, и о том, как тот ему помогал, когда они оказывались в одном зале, советом каким-то сиюминутным.

Недолго потому, я думаю, что они очень много общаются между собой. Это мы, журналисты, где-то шляемся, ждем, пока они поговорят, сидим, маемся. Они-то в это время один на один сидят и разговаривают. Два часа, три. А потом у них еще обед на два часа. И вот так вот пять часов друг напротив друга. Или, как в Минске при обсуждении минских соглашений — там почти двадцать получилось. После одного такого пятичасового разговора ты перестаешь робеть, потому что по-другому совершенно уже человека воспринимаешь. И когда потом выходишь на пресс-конференцию и начинаешь отвечать на вопросы, ты, совершенно не подчеркивая (как это иногда кажется), не пытаясь обратить на это внимание, называешь коллегу, который рядом стоит, отвечая на вопросы журналистов, на «ты» и по имени. А журналисты дергаются, ищут за этим подтексты.

Иногда кажется, что он это делает, чтобы подчеркнуть, что у них такие отношения — да не в этом дело. Просто они столько разговаривали, глядя друг на друга, что по-другому у него особо и язык-то не повернется назвать коллегу. Неудобно просто перед ним. И это будет уже что-то особенное означать для его собеседника. И это будет неправильно, если не на «ты» и не по имени, наверное. Хотя я не исключаю, что иногда даже и сознательно это может быть у Путина. Но очень редко.

В июле 2004 года в США проходил саммит восьмерки мировых лидеров — семь остальных мировых лидеров тогда еще считали Россию восьмым. Владимир Путин прилетел в американский город Саванна накануне днем. В этот же день ему предстояла встреча с Джорджем Бушем. Из аэропорта Саванны на вертолете он прилетел на остров Си-Айленд. У него практически не осталось времени, чтобы привести себя в порядок: встреча с Джорджем Бушем началась буквально через несколько минут.

Всю российскую делегацию поселили в одном коттедже. Помощник президента России Сергей Приходько вышел на связь с журналистами из гостиничного номера в этом коттедже при помощи телемоста и рассказал о бытовых условиях, в которых оказались члены делегации. Примерно в это же время в международном пресс-центре города Саванны Национальное географическое общество США организовало телемост с бортом затонувшего «Титаника». Сразу скажу: никакого сравнения (и никаких аналогий). Телемост с господином Приходько привлек пристальное внимание мировой общественности. «Титаник» не заинтересовал и десятка человек.

Так вот, бытовые условия в некотором смысле превзошли ожидания. Накануне саммита некоторые члены российской делегации откровенно запаниковали. В частных разговорах с журналистами они рассказывали, что американцы запросили за каждый номер в коттедже какие-то невозможные деньги, к тому же предупредили, что придется скорее всего жить по двое в одном номере (правда, было сказано, что в номерах есть душ и горячая вода).

Кто-то другой, возможно, в этой ситуации и опустил бы руки. Кто-то, но не помощник президента по экономическим вопросам Андрей Илларионов. Он выбил у организаторов 30-процентную скидку. Стало хотя бы понятно, отчего в дипломатических кругах переговоры перед саммитом называли изнурительными.

На беседу с господином Бушем господин Путин прибыл на электромобиле. Об этом виде транспорта говорят теперь все журналисты в международном пресс-центре и долго еще будут говорить за его пределами. На Си-Айленде об электромобилях никто не говорит. Там ими все активно пользуются. Электромобиль развивает скорость до 25 миль в час. На острове никто не нарушает правил движения, потому что их здесь нет. Взрослый человек, сев в электромобиль, превращается в ребенка. Он думает, что может позволить себе все, чего он был лишен всю жизнь на большой дороге. В результате серьезные люди на дорогах Си-Айленда с особым удовольствием практикуют подставы и подрезания.

Когда президент России садился за руль электромобиля, он, конечно, и не подозревал обо всем этом. Его единственной задачей в тот момент было сесть в машину и доехать до места назначения.

И он справился с поставленной задачей. Переговоры состоялись. Интересно, что встреча по времени совпала с триумфом американской дипломатии в Организации Объединенных Наций. Пока Владимир Путин и Джордж Буш не спеша беседовали на Си-Айленде, в Нью-Йорке молниеносно приняли новую резолюцию по Ираку. Впрочем, российские переговорщики считают происшедшее триумфом российской дипломатии. И это по-человечески понятно.

Джордж Буш, по словам господина Приходько, был в бодром настроении. Много и с удовольствием рассказывал, как съездил в Европу. Путешествие произвело на него чудесное впечатление. Таким образом, он с достоинством переносит смерть коллеги, бывшего президента США Рональда Рейгана, по которому сейчас скорбит вся Америка.

Господин Буш начал эту встречу с комплиментов в адрес господина Путина. Он, по словам американского президента, очень сильный лидер, крепко любящий свой народ и глубоко понимающий его самые сокровенные чаяния. То есть даже сам народ может и не понимать своих чаяний (настолько они сокровенны), а господин Путин уже понял и пользуется этим. На благо народа, конечно. Кто бы сомневался?

— Мне была предоставлена возможность, — сказал Джордж Буш, как-то нежно поглаживая ручку кресла, в котором он сидел, — поблагодарить за помощь в очень важных вопросах. Я имею в виду новую резолюцию ООН по Ираку.

Интересно было в этот момент взглянуть на правую руку господина Путина. Он буквально стиснул ею ручку своего кресла. Президент Буш тем временем квалифицировал принятие резолюции как великую победу иракского народа. Рука господина Путина разжала ручку кресла.

Российский президент поздравил американского с позитивными изменениями в экономике США.

— Это его заслуга, — сказал Владимир Путин переводчику, кивнув в сторону господина Буша (то есть экономика США тут ни при чем). — И это происходит, — продолжил российский президент, — несмотря на непомерный рост цен на энергоносители.

Он сказал это с очевидным осуждением. Природа этого осуждения осталась для меня полной загадкой. Кто, если не мы, простые россияне, живем последние годы как у Христа за пазухой благодаря росту цен на энергоносители? (А если кто-то не уверен, что живет именно так, а не иначе, пусть запросит последние данные о росте ВВП РФ за первый квартал текущего года и росте товарооборота с ведущими мировыми производителями за тот же период.)

Владимир Путин поблагодарил Джорджа Буша за все, что он делает и для своей экономики, и для нашей.

— В современном мире значение американской экономики очень важно для всех, — заявил он, — в том числе и для России.

Затем президент высказался насчет новой резолюции ООН.

— Это не просто принятие очередного документа. Это изменение качества ситуации в Ираке, качества пребывания там вооруженных сил. Если до этого нагрузку и основную ответственность возлагали на себя США, то теперь само иракское руководство практически получает весь набор суверенных прав. И международное сообщество будет иметь влияние на ситуацию.

Президент России был явно доволен и даже, похоже, воодушевлен новой резолюцией. И в самом деле, поди плохо: помирил, можно сказать, в очередной раз Францию и Америку с их, казалось, взаимоисключающими вариантами резолюции.

На этом открытая часть встречи закончилась. Переговорщики сообщили журналистам волнующую подробность: во время беседы в комнату то и дело входил скотч-терьер. Он осматривал помещение и молча покидал его. Эта трогательная деталь должна была, видимо, придать происходящему особо доверительный, почти интимный характер.

Владимир Путин покинул резиденцию господина Буша так же, как и появился: внезапно, то есть на электромобиле. Справа сел его охранник, сзади переводчик и еще один охранник. Машина завелась у президента России не сразу. С полминуты он возился с зажиганием. Бывают ситуации, когда такие полминуты все и решают. Но это был не тот случай. Владимиру Путину неоткуда, да и некуда было бежать с этого острова.

На следующее утро саммит начал работу. Остров Си-Айленд находится в 130 км от Саванны, где, как было сказано, расположен международный пресс-центр. В пресс-центре стоит электромобиль, полная копия такого, на котором катаются по острову президенты. В пресс-центре висят их портреты (они продаются по $3 тыс. каждый, ни один за два дня не куплен, потому что дураков нет). Господин Путин на этом портрете гораздо больше похож на президента Украины Леонида Кучму, чем на самого себя. Впрочем, господин Буш вообще ни на кого не похож. Кроме того, в пресс-центре много неплохой бесплатной еды и бесплатных компьютеров. Последнее обстоятельство удивило всех журналистов. До саммита нам предлагали платить за рабочее место в пресс-центре $350 в день, в противном случае не гарантировали ничего. Журналисты были крайне возмущены тем, что их принимают за людей, которым не жалко отдать $1050 за три дня. К голосам протеста присоединился чистый и сильный голос помощника президента Андрея Илларионова. Но на этот раз ему не удалось выбить у организаторов хотя бы трехпроцентную скидку. В результате не заплатил почти никто, а организаторы уже сгоряча заказали несколько сотен компьютеров. Всю ночь перед началом работы саммита они мучились, что им делать: разрешить журналистам пользоваться аппаратурой или обидеться, что им не заплатили, и лишить корреспондентов удовольствия работать на «восьмерке». Под утро они приняли трудное для себя решение. Так в международном пресс-центре появились бесплатные компьютеры. Несчастные, заплатившие за них, ненавидят весь мир.

Пройдя проверку службы безопасности, ты попадаешь, собственно, в кремлевский пул. И дальше — пожалуйста, вот перед тобой выбор: что ты в этом пуле делаешь… или не делаешь. Если ты стремишься к конкуренции с теми, кто в этом пуле работает (например, со мной), то ты очень сильно должен быть мотивирован. Каждую секунду ты должен быть заряжен на то, чтобы совершить множество поступков, среди которых непосредственное написание заметки, в общем-то, уже не важно. Потому что есть огромное количество нюансов, деталей работы в кремлевском пуле.

Эта работа начинается задолго до самой командировки, в которую ты летишь, задолго до события, если оно в Москве. Потому что ты пытаешься (или не пытаешься) загодя узнать, из чего состоит завтрашнее мероприятие президента. Тебе либо рассказывают об этом — либо не рассказывают. Если тебе все-таки про это рассказывают, то дальше, если ты хочешь заниматься реальной журналистикой, ты должен выяснить, что именно делаешь завтра ты. Куда ты, грубо говоря, записан. Есть несколько точек, несколько событий в одном главном событии, и тебя, наверное, куда-то уже записали, уже пристроили, но это не всегда то, что тебе нужно, чтобы получился репортаж. Соответственно тебе нужно убедить сотрудников пресс-службы, что тебе необходимо быть именно там, а не вот там, где тебе вообще нечего делать.

Сейчас пресс-служба является отлаженной, как часы, машиной и одно из ее больших достоинств — лояльность по отношению к журналистам. Это было не всегда. Пресс-служба, в которую я пришел в самом начале, была совсем другая, могу это совершенно честно сказать, местами даже грубоватая пресс-служба. Сейчас все иначе. Мы все друг к другу на самом деле более или менее хорошо относимся.

И вот если у тебя получилось еще и в этом разобраться, то дальше — а существует еще много нюансов, о которых я, поскольку я там каждый день работаю, даже говорить не буду, — если ты совладал со всеми этими нюансами, а потом выяснилось, что ты угадал с местом, где будешь находиться… и еще выяснилось, что ты там не зря, и ты не ошибся (а такое тоже более чем возможно), то заметка готова именно в тот момент, когда для тебя все это сложилось (или сложилось в меньшей степени, чем ты предполагал), и написать об этом — уже последнее дело, честно говоря. Ну да, конечно, постараться надо, и тут, конечно, многое, если не все, зависит от времени, которое у тебя осталось. Но само написание заметки — это в большей степени техническая сторона (хотя кому-то кажется, что наоборот) дела; а творческой стороной я считаю эту подготовительную работу.

Все, таким образом, хорошо в международном пресс-центре, кроме одного: отсюда практически невозможно попасть на остров Си-Айленд, где работают президенты. Организаторы считают, что все видно и по телевизору. А на Си-Айленде бывает по две бригады (человек по сорок) теле- и фотокорреспондентов в день.

Вчера мне все-таки удалось попасть на остров. Это достойное во всех отношениях курортное место. Здесь жарко (35–37 градусов по Цельсию в тени) и очень влажно. В воде в океане не хватает транспарентности. То есть она довольно мутная и на вид до боли напоминает воду Москвы-реки.

Первый день начался с рабочего пленарного заседания. Мы встали перед самым входом в здание, где должно было начаться заседание. Лидеры по идее подъезжали к этому зданию на электромобиле, делали полукруг почета и вставали у входа, где их уже с нетерпением ожидал гостеприимный хозяин мира, президент Соединенных Штатов Америки.

Первым он сам на электромобиле и появился. Его машина, выкрашенная в цвета национального флага (за рулем он был лично), влетела на круг перед домом на большой скорости. Мог ли господин Буш въехать солидно и не спеша? Нет, не мог, так как очень, видимо, хотел произвести впечатление на публику (тем более что публика, по приблизительным подсчетам, составляла около миллиарда телезрителей по всему миру)? Проезжая мимо нас, господин Буш повернул к нам голову и громко крикнул:

— Hi, everybody!

И сразу на душе стало как-то легче.

Эффектно притормозив (одну ногу он опустил до земли, еще не остановившись, это считается признаком мастерства у таких ездоков), он вышел из машины, подождал было коллег, но потом ему, видимо, сказали, что протокол позаботится о том, чтобы не создавать пробок на дороге.

Следующим (и тоже за рулем) появился канцлер ФРГ Герхард Шрёдер. Он был в легкой рубашке, без галстука и даже без пиджака. Господин Шрёдер тоже шел на предельной скорости и чудом, я бы сказал, вписался в поворот. У него явно шалили нервы.

Премьер-министр Италии Сильвио Берлускони приехал уверенно и спокойно. Он не давил ни на газ, ни на тормоз. Водить электромобиль — вот истинное призвание этого человека.

Новый премьер-министр Канады Пол Мартин неприятно удивил меня. Он пришел пешком. В этот же день у Владимира Путина состоялась двусторонняя встреча с господином Мартином. Не понимаю, о чем можно говорить с человеком, неспособным достойно поучаствовать в такой веселой клоунаде.

Но тут я увидел, что пешком идет ко входу и премьер-министр Великобритании Тони Блэр. Впервые этот человек позволил себе проводить самостоятельную политику, по смыслу противоположную действиям президента США.

Еще через три минуты на электромобиле к крыльцу подъехал премьер-министр Японии господин Коидзуми. Он, единственный из всех, занял заднее сиденье электромобиля. Никакого фанатизма в поведении господина Коидзуми, таким образом, замечено не было.

Смену поколений мировых лидеров Путин перенес болезненно, я думаю. Эта великая волна вынесла не сказать чтобы случайных людей — волеизъявление народа все-таки, ладно… Но людей, которые, на мой взгляд, на самого Владимира Путина не производят сильного впечатления.

Народ так устроен, что ведь и ошибаться может. Как и Владимир Путин. Мало ли кого выбрал народ! Народ же выбрал Николя Саркози, например, чтобы далеко не ходить, а вернее, никуда не ходить. С Саркози были товарищеские отношения… и остались, наверное, товарищеские. Но кто он, как показал ближайший срок Николя Саркози, по сравнению с Шираком? Да никто.

С теми людьми ему было действительно интересно. Просто потому, что он же и сам больше, может, других чувствовал их величие… Они, рискну сказать, были великодушными, они не были подвержены каким-то сиюминутным интересам — как государственным, так и личным. Они могли беспристрастно смотреть на Россию, на Владимира Путина, на то, что он делает с этой Россией. Они могли в лицо ему сказать, что он делает не так. И постоянно говорили. Но — вот это на самом деле точное слово «великодушие» — они могли позволить себе быть великодушными.

Это то, чего начисто, как мне кажется, лишены нынешние лидеры. Пожалуй, что все без исключения, считая даже, наверное, и китайского. Хотя про него мне не по себе даже такие слова говорить, но я все равно скажу то, что думаю. И это при том, что они в отличных отношениях, и вопросы про Китай идут всегда красной строкой на любой большой пресс-конференции, и отвечает Путин на них максимально подробно, понимая, насколько большое значение это имеет для китайцев — там будут транслировать еще два дня ответ на этот вопрос…

Это как-то так автоматически получилось, что сейчас политиком мирового уровня среди них всех является только Путин. Конечно, в начале — на первом его сроке, на втором — у меня бы язык даже не повернулся так сказать на фоне тех действительно, я считаю, великих людей.

Не подъехали еще только двое: президенты России и Франции. Ну, Владимир Путин, понятно, опаздывал. Все бы, я понимаю, удивились, если было бы по-другому. Но президент Франции? Почему опаздывал он? Была ли в этом замешана большая политика?

Судя по всему, да. Появившись, Жак Ширак произвел сильное впечатление. Он пришел (а не приехал) в костюме и, главное, при галстуке. А саммит-то анонсировался именно как встреча без галстуков. Все лидеры, кроме господина Шрёдера, не посмели надеть галстук (а Герхард Шрёдер даже, напомню, пиджак). А Жак Ширак эпично нес на себе ярко-красный галстук с демонстративно большим узлом. Что-то он, конечно, хотел сказать всем этим. И уже сказал. Мало кто, по-моему, правда, понял.

Прошло минут семь, и я увидел, наконец, кортеж президента России. Он состоял из двух электромобилей. За рулем первого сидел глава протокола Игорь Щеголев. Он прокладывал маршрут и рукой указывал путь Владимиру Путину. Тот сидел за рулем второй машины.

Я удивился, как непритворно обрадовался ему господин Буш. Он еще издали заулыбался коллеге, к тому же с каким-то облегчением, что ли. Словно напряжение с него спало, и уже можно было не притворяться, что рад видеть коллег, а и на самом деле хоть немного порадоваться. Последний год в отношениях двух президентов не давал и малейшего повода к такой радости. Можно даже сказать, что они обходили друг друга стороной.

Ну и хорошо. Милые бранятся — только тешатся.

Господа Буш и Путин скрылись за дверями дома. Заседание началось. Через несколько минут в дом вбежал вспотевший помощник Герхарда Шрёдера. Он держал в руках пиджак шефа. Тому стало, значит, все-таки неуютно одному сидеть в рубашке в этой компании.

С галстуком господина Ширака из дома никто не выбежал.

* * *

В июле 2007 года в Ростове-на-Дону Владимиру Путину было, если я ничего не путаю, очень хорошо. Вечером в пятницу после заседания Госсовета он поужинал с его членами в ресторане на левом берегу Дона, а на следующее утро президента России ждали на скачках. На ипподроме были накрыты доброкачественные столы. Интересно, что одинаковая еда предназначалась и для президентов, которые должны были приехать из Армении, Азербайджана, Узбекистана, Молдавии и Венесуэлы, и для журналистов, которых со всеми возможными почестями посадили на ту же трибуну, только метров за 150 от главных гостей.

На столах были сазан под маринадом, колбасная и рыбная нарезка, рыба в кляре, тарталетки с красной икрой, селедка, помидоры-огурцы, фрукты… Здоровая ростовская пища то есть.

Ипподром в Ростове большой, и это хорошо, потому что, как мне рассказали жители соседних домов, он уже предназначен под снос, и места под частные коттеджи хватит нескольким десяткам не последних, прямо скажем, ростовских семей, которые давно уже, видимо, живут с ощущением, что лошади топчут их землю и пылят своими копытами на их участках.

Люди эти уже, наверное, вселялись бы в эти дома, если бы некоторое время тому назад не стало известно, что на ипподром может приехать президент России. И тогда в дышавший на ладан ипподром его владелец успел к приезду президента вдохнуть три миллиона долларов. Ипподром теперь и в самом деле выглядит если и не на три, то уж на миллион долларов точно.

Министр сельского хозяйства России Алексей Гордеев казался в этот день крайне озабоченным. Это был его день. С уверенностью можно было сказать, что это был день, к которому он готовился по крайней мере весь год.

— Вы же любите лошадей? — осторожно спросил я его.

— По работе, — быстро ответил он.

— И только?

— Нет, ну и бизнес какой-то еще, — так же быстро согласился он. — Теневые ставки на скачках, туда-сюда…

Я не стал спрашивать, шутит ли он. Все было слишком очевидно.

Министр вышел на улицу встретить президента. Здесь, у входа на ипподром, было пустынно. Метрах в двадцати, правда, я увидел рассеянных (по тротуару) горожан как раз из этих двух соседних домов. Их было человек десять.

У служебного входа затормозил какой-то очень серьезный кортеж. Я подумал, что президентский, и не ошибся. Из «шестисотого» «Мерседеса» с номером 001 и буквами «К.РА» вышел президент Чечни Рамзан Кадыров. Он с чувством поздоровался с Дмитрием Козаком. Губернатор Ростовской области обрадовался, увидев его:

— О, либо первый, либо мертвый!

Это выражение господина Кадырова знакомо губернаторам и журналистам уже не первый год. По-моему, оно относится прежде всего все-таки к жеребцам.

Впрочем, чеченский жеребец Джасил жив и здоров, хотя принимает участие не в первых скачках на Приз президента России и все никак не выигрывает их. То есть бывают все-таки случаи, когда слова президента Чечни расходятся с делом.

— Джасил в хорошей форме? — спросил я господина Кадырова, который приехал сюда вместе с сенатором Умаром Джабраиловым и еще с несколькими людьми, которые теперь довольно нервно посматривали на мирных горожан, при виде кортежа инстинктивно сбившихся в кучку у забора.

— В очень хорошей, — подтвердил президент Чечни. — Выиграет сегодня.

— А если не выиграет? — спросил я.

— Не выиграет? — задумался господин Кадыров. — Нет!.. Ну как?.. Выиграет! Я сказал — выиграет!

— А если все-таки не выиграет? — переспросил я.

— Нет, ну я сказал, что дерби выиграет, — резко повернулся Рамзан Кадыров к губернатору Ростовской области, — и что он, не выиграл?!

— Выиграл, — подтвердил губернатор, по-моему, нехотя.

Видимо, в дерби участвовала и ростовская лошадь.

— А вот когда Чавес подъедет, что кричать будем? — спрашивал тем временем Дмитрий Козак министра сельского хозяйства.

— Вива, по-моему, — пожимал плечами господин Гордеев.

Мимо на хорошей скорости, не притормозив, пролетел «Мазерати».

— И какой же русский не любит быстрой езды, знаете? — спросил господин Козак. — Тот, на котором ездят.

Те, кто стоял вокруг, засмеялись. Только Рамзан Кадыров внимательно посмотрел на полпреда и даже не улыбнулся. Я сначала подумал, что президент Чечни посчитал, что тут могут быть оскорблены национальные чувства русских людей, но потом подумал, что, наверное, он просто решал, над чем они тут вообще смеются.

Кортеж Владимира Путина притормозил у служебного входа. Господин Путин исподлобья огляделся по сторонам и кивнул группе снова некстати расслабившихся горожан. За пять-семь минут к этому же входу подъехали Владимир Воронин (ни с кем не поздоровался и не поглядел по сторонам), Ильхам Алиев (внимательно огляделся по сторонам и ни с кем не поздоровался), Ислам Каримов (произвел тот же эффект) и Роберт Кочарян (оглядел всех и поздоровался со всеми).

Наконец я увидел кортеж президента Венесуэлы. Он еще только притормаживал, а на приоткрытых дверцах уже гроздьями висели латиноамериканские юноши, которые были то ли его телохранителями, то ли группой его искренней поддержки.

— Ола! — крикнул президент Венесуэлы окружающим.

— Ола, — заявили они в ответ.

Его юркая охрана уже открывала ему двери служебного входа.

Скачки уже начинались. На президентской трибуне не было ни одного свободного места. Ростовские девушки ходили между столиков и принимали ставки. А надо было бы им принимать поздравления на конкурсах красоты.

Владимир Путин сидел в окружении коллег. Слева от Владимира Путина, наклонившись к нему и постоянно что-то негромко говоря, сидел президент Узбекистана. Этот полукруг замыкал господин Воронин.

Президент Венесуэлы сидел за другим столиком, метрах в двадцати и немного дальше от дорожек. Это был чисто венесуэльский стол, здесь сидели его жена, дочь, две внучки, каждую из которых Уго Чавес с нескрываемым удовольствием примерно раз в полминуты целовал в темечко (мне казалось, ответное удовольствие успело как-то притупиться).

— О, подслушивает! — обрадовался президент России, увидев, что я стою несколькими метрами ниже.

Я сказал, что нет, сейчас подсматриваю, и покачал головой, что, по моей мысли, должно было обозначать: «Ну что здесь у вас можно услышать интересного?»

Господин Путин правильно истолковал этот жест:

— А следующий ГУАМ на Соловках только что предложено провести!

Разве это не интересно, давал, кажется, понять господин Путин.

Он радостно засмеялся. Эта идея ему искренне нравилась. Ильхам Алиев и Владимир Воронин, чьи страны являются активными членами организации ГУАМ (в нее входят Грузия, Украина, Азербайджан, Молдавия, которые, собираясь вместе, пару дней чувствуют себя оппозицией СНГ), осторожно улыбались, показывая, что шутка им тоже нравится, но что это все-таки такая шутка. Я подумал, что на самом деле некоторые из сидящих за столом не только входят в ГУАМ, но, кажется, и выходят из него.

— Вот думаем Виктору Андреевичу (тогдашний президент Украины Виктор Ющенко. — А.К.) позвонить, посоветоваться, — продолжал Владимир Путин.

— Там ведь ипподрома нет, — сказал я.

— А он там и не нужен, — опять развеселился господин Путин. — Там другие развлечения.

— На кого надо ставить? — спросил я господина Путина, подойдя к нему и президенту Азербайджана.

Пренебрегал ли я или нет более или менее сформулированными правилами поведения журналистов? Иногда. Прежде всего правилами, сформулированными пресс-службой. Я об этом много уже рассказывал, но все равно все время получаю про это вопросы. Иногда я шел на пренебрежение этими правилами просто потому, что я ничего не мог с собой поделать. Я понимал, что, если я об этом не напишу, я себе просто этого не прощу. И в этой ситуации единственное, что я мог сделать, это просчитать последствия. Я понимал, что должен буду за это ответить, я знал примерно меру ответственности, соизмерял ее с тем, о чем я пишу, и, главное, с пониманием того, что я не могу об этом не написать: ну ладно, хорошо, ну не будет меня в течение ближайшего месяца в кремлевском пуле, грубо говоря. Или вообще, например, не будет в пуле. Но я сам-то по себе останусь. Я, если что, готов.

Такое было два раза. Про один случай я много рассказывал, потому что стоит один раз рассказать, как потом просят еще и еще разочек, по возможности хоть чуть-чуть другими словами… Это было связано с поездкой в Киев в 2004 году и выносом боевого красного знамени Победы и с нюансами вокруг этого выноса. В результате я остался в Киеве и поработал во время «оранжевой революции» там. Потому что обратно на этот борт меня уже не взяли — и я предложил даже сам себя таким образом высечь. Простить меня нельзя было по этим правилам, а наказывать… я так понимаю, тем людям, которые должны, обязаны были это сделать, было по-человечески тяжело. И я считал своим долгом помочь им, облегчить их участь. И я сам предложил — и не жалею об этом до сих пор.

Был и второй случай, громоздкий, о котором я никогда не рассказывал. И рассказывать не намерен. Он, конечно, гораздо более впечатляющий.

А, да, еще третий был…

Но в этот раз я обязательно должен сказать, что я все-таки мало о чем рассказываю. Есть правила игры, правила поведения, правила жизни. И когда ты каждый день в этой игре и в этой жизни, ты не можешь позволить — а я даже и не хочу — взять и рассказать про все или про сотую, может, часть. Хотя, конечно, иногда очень хочется. И даже прямо сейчас. Я уже здесь рассказал много того, о чем не рассказывал никогда, но, как мне кажется, по сравнению с тем, что я могу рассказать и что рвется с языка, когда начинаешь об этом… Это все же очень мало, да почти ничего, на самом-то деле. Но по сравнению с тем, что обычно про эту жизнь известно, может, и кое-что.

Президент поделился сокровенным знанием о том, что в третьем забеге все шансы, по мнению знающих людей, у Актрисы, и просто даже не может быть двух мнений.

— А в президентском? — спросил я.

— На первый номер надо ставить, — уверенно произнес Ильхам Алиев.

Я быстро посмотрел программку. Под первым номером должен был идти рыжий азербайджанский жеребец Авсарбей, арендованный в Турции.

— Понятно, — сказал я.

— В прошлый раз нас чуть не засудили, — с обидой сказал Ильхам Алиев. — Не хотели давать первого места. Пришлось Владимиру Владимировичу вмешаться.

И он с особой теплотой посмотрел на господина Путина.

Я хорошо помнил этот случай. Я сам поставил на азербайджанского жеребца и страшно расстроился, что он пришел вторым, хотя долго вел забег. И я помнил, как потом выяснилось, что фотофиниш неожиданно выявил двух победителей.

— Ну вот тут есть мнение, что Ментик может выиграть, — задумчиво произнес господин Путин. — То есть даже не Мент… А если бы Мент был, вообще бы ни у кого, значит, шансов не было.

— Мент — это выросший Ментик, — высказал свое мнение президент Азербайджана.

На дорожках готовились к третьему забегу. Перед ним на лошадях с трюками выступали казаки.

— А как, кстати, — резко повернулся Владимир Путин, — правильно: казаки́ или каза́ки?

— А вы сами-то как думаете? — на всякий случай переспросил я.

— А я знаю: казаки́, — пожал плечами президент России с ударением на последнем слоге.

То есть он хотел выяснить, только ли он это знает.

Позже я обратил внимание на то, что президент Азербайджана совершенно не общается с президентом Армении, и подумал, как каждый из них делает вид, что за этим столом сидят не пять человек, а четыре. И только я это решил, как Ильхам Алиев и Роберт Кочарян, улыбаясь и даже смеясь, начали интенсивный обмен какими-то любезностями.

Тем временем Актриса бездарно сыграла в третьем забеге. Я, как и многие люди на ипподроме, проиграл вместе с Актрисой. Она какое-то время шла первой, а потом, было такое впечатление, отвлеклась на что-то постороннее. По моим подсчетам, на угольного цвета собачку, шнырявшую под конкурными препятствиями.

Господин Путин выглядел виноватым больше жокея Актрисы.

Через несколько минут он сам уже активно общался с жокеем, который чертил в воздухе руками какие-то фигуры высшего пилотажа. За этим занятием господин Путин пропустил четвертый забег.

Поразительно, что президент России при этом совершенно, казалось, не замечал президента Венесуэлы. Он не обращал на него никакого внимания. Казалось, он вообще не в курсе, что тот здесь. Через полчаса я уже думал, что эта мысль не претендует даже на художественное преувеличение.

Вместе с тем президент Венесуэлы несколько раз вставал со своего места, переминался с ноги на ногу, но как-то не решался подойти к столу с президентами СНГ. И что-то эта история не вязалась с образом пламенного революционера, который обязан был бы уже давно обратить на себя внимание — хотя бы криком «Ола!». А мог бы, если такой уж пламенный, и скатерть поджечь…

Лошади готовились к пятому забегу. Я подошел к президенту Татарстана Минтимеру Шаймиеву и спросил его как профессионала, кто тут все-таки выиграет через пять минут.

В этом забеге бежал и жеребец Рэди Сэт Суинг из Татарии, и я был уверен, что господин Шаймиев начнет сейчас боготворить его.

— Я посмотрел предварительные результаты, — неторопливо сказал президент Татарстана, — есть, честно говоря, и порезвее жеребцы, но покрытие тут, на ипподроме, очень плохое, так что все зависит от того, как они тут тренировались. Кто больше тренировался, у того побольше шансов, кто меньше — у того поменьше…

— То есть у азербайджанского жеребца — минимум?

— Ну почему? — сказал господин Шаймиев. — Наоборот, есть шанс…

— Так он же не тренировался.

— Значит, он посвежее, — одними глазами улыбнулся президент Татарстана.

Не знаю, почему я поставил в этом забеге на второй номер. Под ним должен был бежать армянский жеребец, но в последний момент его заменили на самую темную лошадку, тверского конезавода, которая никогда ничего серьезного не выигрывала и ни с кем из жеребцов этого забега не встречалась. Наверное, поэтому я и поставил на него свои три тысячи рублей.

Зато я хорошо знаю, почему я поставил еще три тысячи на Ментика.

Тверской жеребец победил. Это была прекрасная уверенная победа. Владелец жеребца сидел, оказывается, недалеко от президента России и, когда второй номер пришел первым, вскочил с места и буквально заржал от восторга. Его нельзя и, главное, не нужно было успокаивать. Но были все-таки попытки.

Господин Путин хотел уйти сразу после пятого забега. Но не получилось. Его окружили те самые девушки, которые принимали ставки. С каждой секундой их становилось все больше и больше. Они бежали сюда со всего ипподрома. Их было неправдоподобно много. И всем был нужен как минимум автограф.

Президент Венесуэлы тем временем вышел на улицу, к служебному выходу, туда, где стоял лимузин российского президента. Владимир Путин так и не подошел к Уго Чавесу. Теперь президент Венесуэлы, похоже, решил подкараулить президента России возле его служебной машины, рассчитав, что мимо нее он не пройдет.

В качестве операции прикрытия Уго Чавес подошел все к той же группе ростовчан, которая уже устала исполнять свой гражданский долг под палящим солнцем, и заговорил с ними. Говорить ему пришлось больше получаса, потому что у президента России был еще двусторонний протокол с президентом Азербайджана. Когда Владимир Путин подошел к машине, Уго Чавесу удалось перехватить его. Общение заняло полминуты, и встречей двух друзей назвать происшедшее не поворачивается язык. Это была встреча одного друга с человеком, который собирался ехать на встречу двух друзей, один из которых был врагом этого друга.

На этом день господина Путина, мягко говоря, не закончился. Он поехал на праздник «Русское поле», туда, где колосились поля пшеницы и стояли готовые сожрать их комбайны.

Выслушав объяснения колхозников, купивших огромную машину для полива полей удобрениями (в день поливает 300 гектаров), Владимир Путин предложил идущему всегда рядом первому вице-премьеру Сергею Иванову (что-то нигде не было видно отвечающего за национальный проект «Сельское хозяйство» первого вице-премьера Дмитрия Медведева):

— Хорошая машина. В «Рособоронзаказ», я думаю, можно включить.

Машину и в самом деле оставалось бы, по-моему, только чуток модернизировать.

Подойдя к новому комбайну «Ростсельмаша» и увидев, что дверца открыта, господин Путин забрался в него, крикнул: «Сереж, давай сюда!» — дождался, пока господин Иванов сядет рядом, наскоро послушал, как управляется этот чудовищных размеров аппарат, понажимал на педали… Неожиданно у комбайна резко поднялась косилка и, по-моему, приоткрылся ее зев. Я вздрогнул, вспомнив трагические кадры из мультика «Ну, погоди!». Я до последнего не верил, что все это адское сооружение тронется с места. Хотя бы потому, что перед косилкой с камерами застыли десятки журналистов.

Но тут Владимир Путин захохотал — и оно тронулось. Правда, проехало всего несколько метров и встало. Но когда все было успокоились, вдруг тронулось снова. И опять почти сразу встало.

Владимир Путин и Сергей Иванов выбрались на свежий воздух, по-моему, чрезвычайно довольными.

— Что это было? — спросил я президента России.

— Тренировка прессы, — коротко ответил он.

Тренировали ее в таком случае, по-моему, на нового президента.

Еще через несколько минут президент России опять сел в машину, на этот раз в небольшой по сравнению с комбайном автомобиль, который работает на биотопливе (позже его конструктор с торжеством напомнил мне, что год назад в Ижевске я сказал ему, что модель этого автомобиля, стоявшая на такой же выставке, взята напрокат из мультика «Тачки», а он, обидевшись, ответил, что через год в нем можно будет покататься, — и вот обещание выполнено). И опять господин Путин не захотел ехать без господина Иванова, которого на этот раз довольно долго искали.

Это выглядело уже настолько демонстративно предвыборно, что теперь уже вызвало подозрения, что нас тут не только тренируют, но и от нечего делать вводят в заблуждение.

Хорошо, что к этому моменту сил не осталось не только на тренировку, но и на заблуждения.

* * *

17 ноября 2017 года в новом здании Мариинского театра репетировал оркестр. Через два часа Владимир Путин должен был встретиться здесь с деятелями культуры на открытии Культурного форума. Оркестр играл, впрочем, мне казалось, так вдохновенно и безукоризненно, что любая репетиция, по-моему, шла им только во вред: убивала, хотите вы или нет, вдохновение, которого эти люди пока еще точно не были лишены.

А в это время Владимир Путин тут же, в Мариинке-2, проводил совещание по «выявлению поддержки и профессиональной подготовки талантливой молодежи в сфере искусства». И пианист Денис Мацуев уже рассказывал, что никогда москвичи и питерцы не побеждали в Конкурсе Чайковского, ах да, был один, в 1966 году, а так-то и он сам, и остальные издалека приехали (то есть были выявлены уже тогда, значит, система существовала все-таки)… И Денис Мацуев признавался:

— Никогда не забуду жест моей бабушки, которая продала свою квартиру в Иркутске за $15 тыс., и я на эти деньги приехал из Иркутска и существовал в Москве, и родители мои тоже все бросили и приехали ради меня…

Смысл, наверное, должен был состоять в том, что бабушки для хорошего образования внуков не должны продавать квартиры: в конце концов, не у каждой бабушки такая квартира есть. А вернее, была.

Григорий Заславский, ректор ГИТИСа, настойчиво предлагал вывести театральные вузы из-под Министерства образования и науки и переподчинить их Министерству культуры. Под Министерством образования и науки они оказались в 2012 году, и тогда все радовались еще сильнее, чем теперь расстраивались.

Казалось, тема возникла — и благополучно умрет, погребенная под грудой других проблем: Николай Цискаридзе, рассказывая о том, как он работает ректором Академии русского балета, горевал из-за того, что он как педагог заполняет бумаг гораздо больше, чем врач, которому, как правило, единственное, что мешает, — пациенты.

— И у меня только ведь один класс!.. — вздыхал Николай Цискаридзе и все понимал: да, есть люди, которым сейчас гораздо тяжелее, чем всем остальным, да еще вместе взятым.

Позже Владимир Путин предложил Николаю Цискаридзе все-таки сделать филиал Академии русского балета во Владивостоке: об этом договаривались несколько лет назад. Николай Цискаридзе объяснил, что филиал работает уже два года, хотя нет никакого даже помещения, а сам он стоит на улице с табличкой «Академия русского балета».

— Я сейчас заплачу… — оживился Владимир Путин.

Николай Цискаридзе обещал привезти Владимира Путина туда, где он стоит с табличкой, чтобы Владимир Путин и правда заплакал — и нет, видимо, причин, чтобы не произошло и то и другое.

Николай Цискаридзе вдруг вспомнил, как он звонил по одному вопросу одному человеку:

— Ну министром спорта был… Да как же… — нервничал Николай Цискаридзе. — А, Мутко!!

— Как же все это скоротечно… — задумчиво качал головой Владимир Путин. — Вот уже и забыли человека…

Да, для этого стоит только стать вице-премьером…

— Когда прид