Пьер Бриан - Дарий в тени Александра

Дарий в тени Александра [Darius dans l'ombre d'Alexandre ru] 2310K, 600 с. (пер. Перевод издательства «Вече»)   (скачать) - Пьер Бриан

Пьер Бриан
Дарий в тени Александра

Вече. 2007 г.


БЛАГОДАРНОСТИ

Я хотел бы поблагодарить всех тех, кто помогал мне на протяжении четырех лет подготовки и редактирования, в особенности в области изысканий в персидской и арабо-персидской литературе и иконографии. Филипп Жину (Париж) любезно передал мне неизданную рукопись о сасанидских текстах, в которых говорилось об Александре; Марина Гайяр (CNRS, Париж) разрешила мне использовать ее неизданный французский перевод "Дараб-наме" Абу Тахера Тарсуси, а также великодушно передала мне неизданные переводы Ибн Балхи и Динавари. Франсис Ришар (Отдел восточных рукописей BnF), Доминик Жерен (Кабинет медалей, BnF), Мариан Масхкур (Париж) и Мари-Франсуаз Клерго (Коллеж де Франс) помогли мне собрать различные изображения; Ф. Ришар направлял меня в поиске рукописей и соответствующих им иллюстраций; Д. Герен оказал неоценимую помощь во время исследований в Кабинете медалей; М. Масхкур познакомил меня с иллюстрациями, полученными в ходе исследований кофеен Ирана; я благодарен М. Ф. Клерго за возможность воспроизвести в этой книге оригинальных рисунков с исключительно интересной картины, которые она осуществила с большим талантом и точностью (рис. 40). Я также благодарен коллегам, которые собрали для меня библиографические сведения: Массмеху Фархаду (Галерея свободного искусства, Вашингтон) Шарлю-Анри де Фушекуру (Париж), Роберу Иллебранду (Эдинбургский университет), Марии Субтельны (Университет Торонто), Марии Шупп (CNRS, Париж), Жилю Вейнштейну (Коллеж де Франс), Юрико Яманака (Осака). Библиотекари Коллеж де Франс, Института исследования Ирана (университет Paris-Ill) и французского Исследовательского института в Иране (Тегеран) облегчили мне доступ к ценным фондам. Особенно тепло я думаю сейчас о своей подруге, которая читала и перечитывала наброски и черновики этой книги и своими постоянными поощрениями и ценными предложениями помогла мне довести это предприятие до конца в намеченные сроки.

Дарий претерпел великое, бесспорное поражение, когда он должен был отступить перед добродетелью, мужеством, великодушием и справедливостью. Он был изумлен, встретив противника, столь же непобедимого в своем благородстве, как и перед натиском удовольствий, испытаний и фаворитизма.

Плутарх. О судьбе Александра

О вы, стоящие с высоко поднятой головой, знающие традиции великих царей, посмотрите, что остается от этих могучих государей... Кто теперь поет дифирамбы их справедливости? Небо прекратило вращаться вокруг них, и от них не осталось других воспоминаний, чем слова разных людей, говорящих, что один имел великий дух, а другой не имел его, порицающих одного и восхваляющих другого. Теперь наша очередь...

Фирдоуси. Шах-наме


ЧАСТЬ 1 МЕЖДУ ПАМЯТЬЮ И ЗАБВЕНИЕМ


ИСТОРИЯ ДАРИЯ И ИСТОРИЯ АЛЕКСАНДРА

Историки и читатели их трудов всегда были очарованы вопросами, связанными с историей великих империй, особенно вопросами их возникновения и распада. Если говорить о философии истории, достаточно напомнить Жака Бениня Боссюэ его размышления о "Возвышении и падении империй" (1681), "Размышления о смене империй" Вольнея (1791), размышления о причинах падения Персидской империи от руки Александра, изложенные Гегелем в своем публичном курсе (1826-1829). Еще в античные времена была создана теория пяти империй: Ассирийской, Мидийской, Персидской, Македонской и Римской. При чтении "Введений", написанных Полибием для своей "Истории" и Дионисием Галикарнасским для "Римских древностей", становится ясным, что эта теория главным образом продвигала идею превосходства Римской империи над всеми прочими, включая Персидскую империю, которая не смогла сопротивляться наступлению Александра Великого весной 334 года. В результате четырехлетней войны Дарий III, десятый Великий царь и потомок основателя династии, Кира (ок. 557-530), погиб, убитый приближенными (июль 330 г.).

Но, с удовольствием констатируя исчезновение Персидской империи, рассуждая об идее ее внутренней неустойчивости, древние авторы не стремились объяснить причины и условия ее падения, лишь постоянно подчеркивая недостатки и пороки последних ее правителей. Нынешние историки также не задаются вопросами о причинах явной внезапности исчезновения некоторых древних империй. Даже если их формулировки несколько меняются, суть вопроса остается практически неизменной: что надо ставить на первое место - структурные причины или конъюнктурные, а также насколько важны личные факторы? Именно на этом настаивает Жак Ле Гофф в своем "Святом Людовике" [1]: "заявляемое противопоставление между индивидуумом и обществом" суть ложная апория. "Знание общества необходимо для того, чтобы понять, как в нем формируется и живет конкретный персонаж". В рамках монархических государств Античности историк, знающий о важности структурного анализа, должен уметь также использовать инструменты, позволяющие ему постичь личность последнего правителя, понять его политическое видение и оценить его способность к созданию стратегий и даже к тому, способен ли он вести за собой армии.

Именно по этой причине в момент завершения своей книги о Персидской империи я решил провести особое изучение личности Дария III, которая была как бы продолжением и дополнением изучаемой темы. У меня было желание провести полный структурный анализ на основании возможностей, предлагаемых источниками и исторической проблематикой. Безусловно, это было очень беглое впечатление, поскольку известно, что ни одна книга не может быть полностью исчерпывающей, ведь могут появиться новые документы, а интерпретации, кажущиеся прочными в тот момент, когда они выдвигаются, могут быть вновь поставлены под сомнение, в том числе и в форме авторского раскаяния. Однако внимательное прочтение недавних публикаций позволяет мне думать, что ни в целом, ни в отдельных деталях интерпретация истории Персидской империи в моей книге 1996 года еще не была подвергнута уничтожающей критике.

Принимая во внимание материалы из этой книги, которые относят нас к самому раннему этапу македонского вторжения, имея анализ монархии Ахеменидов и подробное описание империи, а также пытаясь восстановить стратегию, проводимую Дарием по отношению к Александру [2], следует выбрать и предложить читателю несколько иной угол зрения на проблему. Желание посвятить книгу последнему из Ахеменидов было огромным еще и потому, что она стала первой публикацией такого рода. Конечно, существуют труды, восстанавливающие персидскую историю в ее династической последовательности, а также работы, в которых дан необычный взгляд на завоевания молодого македонского царя, и которые - по крайней мере лучшие работы, - упоминают его противника с большей или меньшей степенью точности и доброжелательством. Но, хотя во многих странах каталоги издателей и списки книготорговцев изнуряюще повторяют друг друга, красноречиво свидетельствуя о постоянном росте интереса к биографической литературе, занимающейся "воссозданием событий", никогда не было ни одной книги, посвященной истории Дария.

Это наблюдение, возможно, удивит некоторых читателей, но большинство находится во власти кажущегося очевидным расхожего мнения, независимо от того, осуждают ли они наличие этого печального пробела или, напротив, не видят причины смущаться его, поскольку, в конце концов, все они считают, что на фоне личности самого Александра его персидский враг, с его отсутствием харизмы, не стоит такой предупредительности и не заслуживает обширных упоминаний в документах.

Тем не менее подобный дисбаланс создает определенную проблему и стоит того, чтобы на него обратили особое внимание. Конечно, заметно, что письменных источников, посвященных Дарию, не слишком много, и что они не особенно связаны между собой, но было бы упрощением приписывать потерю памяти об историческом персонаже лишь документарным пробелам. Исторические предпочтения являются, были и остаются отражением эпохи и точки зрения, используемой методики и способа постановки вопросов. Я абсолютно убежден, что сохраняющаяся незаинтересованность Дарием III и его империей является проявлением общей недооценки эпохи Ахеменидов в истории древнего Ближнего Востока. В особенности следует отметить, что, за исключением Кира и Дария I, персидские цари не слишком интересовали историков и биографов.

Вследствие принципиальных заявлений, которые, став в наше время банальными и даже ритуальными, приумножили вред эллиноцентрических и александрофильских представлений, специалисты, изучающие Александра и его эпоху, не смогли извлечь всю возможную пользу от увеличения знаний об эпохе Ахеменидов. Однако Михаил Ростовцев в многочисленных работах, публиковавшихся с начала XX века, довольно рано проложил новые пути, которые должны были существенно изменить подход к изучению структурных и генетических взаимоотношений между эллинским и ахеменидским обществами. Во вступительной главе своего монументального труда об эллинском мире (1941) он не обошел вниманием империю Дария III. Сама логика повествования не позволяла надолго задерживаться на персоне Великого царя, но в книге выражено глубокое убеждение автора: эллинские государи возводили свои государства не на развалинах империи Ахеменидов - они возводили фундамент своей власти на вполне жизнеспособном наследстве - империи Дария, побежденной Александром. И хотя значительное число историков, изучающих эллинистический мир, не упустили возможности черпать вдохновение в трудах Ростовцева, имелись и такие специалисты по эпохе Александра, которых подобное видение предмета отнюдь не вдохновляло. В семидесятые годы прошлого века эстафету подхватили историки, изучавшие мир Ахеменидов: их исследования, проводившиеся в течение последующих тридцати лет, принесли весьма значительные результаты. Но и в этом случае необходимо с сожалением отметить: они не слишком существенно изменили общее мнение относительно истории Александра.

По различным причинам, которые нет необходимости повторно здесь анализировать, многие специалисты по эпохе Александра все еще de facto считают, что им необходимо лишь опосредованно изучать историю взаимоотношений с Ближним Востоком под управлением Великих царей. Однако если включение истории Александра в общую историю Македонии и греческих городов не вызывает вопросов, то для историка, изучающего биографию Александра, также должно быть абсолютно очевидным, что анализ его завоевания стран Ближнего Востока вплоть до Центральной Азии и Индии и политики, которую проводил македонский царь по отношению к различным народам, предполагает некоторое взаимное влияние - можно даже сказать, тесную связь, - с исследованиями, касающимися организации и эволюции империи Ахеменидов.

Но в исследованиях и книгах относительно истории Александра, появившихся за несколько последних десятилетий, этого не происходит. Парадоксально, но Персидская империя представлена там иногда даже более кратко, чем в трудах, появлявшихся в течение XIX века. Разумеется, эти соображения не повлекли за собой снижения усилий исследователей эпохи Александра после издания труда де Друазана "Александр" (1833), - тем более что его описание Персидской империи нам сегодня кажется наиболее подходящим. По крайней мере, он счел необходимым посвятить часть введения Дарию и его империи. В истории такой демарш применялся с давних пор. Как можно попытаться объяснить результаты войны между Македонией и персидской империей, совершенно не интересуясь не только Дарием и его окружением, но и странами, над которыми он властвовал, и их населением? Никто не может сегодня поставить под сомнение, что исследования, посвященные Дарию III, предполагают наличие двух сторон - а именно, ахеменидской и эллинистической, - которые затем соединяются, образуя единое целое в момент политического и культурного перехода, ставшего следствием столкновения между Дарием и Александром.

Именно поэтому в книге об Александре, первое издание которой вышло в 1974 году, я доказывал необходимость отхода от "психологического" подхода к изучению личности Александра и перехода к более "рациональному" подходу. Как тогда, так и сейчас я считаю, что вследствие сосредоточения на личности молодого македонского царя, мы "слишком часто пренебрегаем [его противником], как будто Александр существовал сам по себе, совершая подвиги в одиночку". Именно этому вопросу я посвятил главу, где рассказывается о "сопротивлении завоеванию" [3].



БИОГРАФИЧЕСКИЙ ТУПИК

Книгу об Александре я начал не без некоторой обдуманной провокации со следующего заявления: "Эта книга не является биографией". Отчасти мой выбор определялся количеством страниц в серии: я решил тогда поговорить об "исследовании некоторых существенных и совершенно естественно поднимающихся вопросов"; я хотел "показать всем основные аспекты исторического явления, которое нельзя сводить только к личности Александра, какова бы ни была значимость этой персоны". В этой формулировке можно ясно увидеть мое недоверие к биографическому жанру, или скорее никогда не покидавшую меня сдержанность ввиду нередких случаев исключительной сосредоточенности на образе "великого человека", который этот жанр измыслил и долгое время пестовал. Таким образом, вполне возможно, что усердное знакомство с трудами, посвященными Александру, во многом поспособствовало сохранению у меня этого состояния настороженности - поскольку, начиная с Античности и до наших дней, огромное множество посвященных ему биографий скорее напоминают хорошо составленные хвалебные речи, в которых не предполагается достаточное количество уважительного внимания к противоположному "лагерю", и еще меньше уважения к профессии историка.

Конечно, эта сдержанность относительна и контролируема. Тем не менее, как справедливо говорит Жак Ле Гофф в своем труде "Святой Людовик", "биография не есть только коллекция всего того, что можно и что нужно знать о персонаже". Если историк считает себя настоящим профессионалом, он должен оценивать со всей скрупулезностью надежность доступных ему источников, и при этом важно, чтобы он располагал достаточным количеством документов, имеющих между собой определенные связи. Так обстоит дело с биографией св. Людовика, поскольку он, "(наряду со святым Франциском Ассизским) является личностью, жившей в XIII веке, о котором мы лучше всего информированы из первых рук". И если, - снова цитируя Ле Гоффа, - долг историка состоит в том, чтобы "рассказать о жизни человека единственно при помощи подлинных документов, принадлежащих определенной эпохе" (стр. 313), то данная книга не может быть расценена как биография, поскольку, как мы увидим далее, мы не располагаем подлинными документами эпохи Ахеменидов. Как описать жизнь человека, который ненадолго появляется в документах в возрасте сорока четырех лет [1] и шестью годами позже умирает, не оставив ни наследника, ни воспоминаний, и даже последние моменты жизни которого были сразу же использованы его врагами?

Природа и способ создания документальной базы привели к парадоксальной ситуации: несмотря на крепкую связь с долгой историей Ахеменидов, о фигуре Дария и его решениях можно узнать только из текстов, повествующих об Александре, составленных в македонском лагере, а иногда и вовсе в "западном" лагере. Этим объясняется требуемая длина и желательная точность фрагментов текста, посвященных в этой книге методам, среде, стилям и предположениям авторов римской эпохи, изложивших - на греческом или латинском языке - историю Александра. Именно поэтому, желая вновь соткать образ Дария, мы в этой книге вновь обращаемся к личности Александра.

Мы не будем говорить о греко-римских источниках, упоминающих Дария, поскольку ни один античный автор не считал необходимым сделать последнего Великого царя главным персонажем своего рассказа или написать его биографию. Все авторы стремились прежде всего писать об Александре - либо чтобы превознести его до небес, либо чтобы осудить за его недостатки и излишества, или, во всяком случае, чтобы рассказать о его пути и подвигах. Все они были вынуждены в самых разных контекстах упоминать Дария III, или, говоря более точно, того, про кого не известно ничего, кроме того, что он был противником молодого македонского героя. Нередко его даже выделяли из ряда славных носителей этого имени лишь малоприятным определением "тот Дарий, который был побежден Александром".

Занимаясь исследованием последней фазы эпохи Ахеменидов (особенно это касается IV в. до н.э.), мы постоянно оказываемся в крайне невыгодном положении. Ввиду редкости собственно ахеменидских источников - если они вообще существуют, - историк вынужден пытаться читать греко-римские источники, пытаясь вытащить из них то, что скрыто в них греко-римской интерпретацией событий. Действуя с осторожностью и строго просеивая информацию, при таком методе из греко-римского источника можно извлечь массу очень важных сведений об империи Ахеменидов, которую завоевал Александр и растащили его преемники.

Таким образом, множество эллинистических записей возникло как отражение военных и хозяйственных забот. В них древние авторы прямо или косвенно приводят сведения о мостах, ущельях и горах, которые пришлось преодолевать армиям, об оросительных системах, мешающих движению военных кораблей на Тигре, о хлебных амбарах и складах, где македонские войска могли снабжаться, о деревнях, где они становились на зимние квартиры, о городах и дворцах, где они находили отдых и добычу, об именах и функциях администраторов сатрапий, которых они захватывали, а также о правилах ахеменидского двора, обряды и ритуалы которого Александр перенял. В некотором смысле важно то, что они существуют, пусть даже в виде литературных фрагментов. Для историка Античности описание трофеев, захваченных при взятии города или лагеря, эквивалентно инвентаризационным спискам после кончины, на которые опираются современные историки: что знали бы мы о богатстве царского лагеря, если бы, вследствие поражения персов на Иссе, во многих эллинистических текстах не была бы описана палатка Дария, вход Александра в роскошные апартаменты побежденного, и, наконец, если бы не были захвачены огромные сокровища, оставленные в Дамаске Великим царем до сражения, а затем скрупулезно пересчитанные и зарегистрированные специальными хозяйственными службами македонцев?

Для того, кто решил отправиться на поиски Дария в источниках, посвященных Александру, способ чтения документов в принципе тот же самый, но в нем имеются некоторые специфические трудности. Легче найти документы о состоянии империи, чем о самом Дарий. Региональные исследования могут базироваться также на локальных текстах, что не подходит для биографического исследования - по крайней мере, для Дария III. К тому же, ввиду весьма эмоциональной ангажированности древних авторов по отношению к Александру и их активного присоединения к победившему македонскому большинству, они выписывают образ его противника крайне осторожно, стараясь при этом повести дело так, чтобы, даже упоминая Дария, говорить об Александре. В подобной ситуации рискованно, если не сказать невозможно, восстановить с достаточной степенью уверенности "реальный" образ персидского Дария, оказавшийся вложенным в ткань повествования этих авторов или выраженный неосознанно теми или иными словами. Как мне кажется, причина этого состоит в том, что чаще всего эти авторы игнорируют Великого царя полностью или почти полностью, с его мыслями и его стратегией, даже когда некоторые из них изображают, что говорят как бы от персидского лагеря, приписывая Великому царю некие мысли, чувства и слова. Их внимание полностью приковано к македонскому царю, и они даже не являются историками в современном понимании этого слова.



ОБРАЗЫ, ПАМЯТЬ, ИСТОРИЯ

Автор этой книги с удовольствием использовал бы в качестве эпиграфа прекрасное посмертное обращение к Дарию, написанное в 1180 году Готье де Шатильоном в книге "Александриада": "О, Дарий, если однажды поверят тому, что мы пишем, Франция с полным правом будет считать тебя равным в славе Помпею" [1]. Профессиональные реалии очень быстро ставят на место исторические амбиции!

Конечно, Дарий III, Великий царь, не является Луи-Франсуа Пинаго, этим антигероем, давшим свое имя книге, в которой Ален Корбен пытался успешно решить парадоксальную задачу - "снова заставить существовать человека, о котором уничтожено даже воспоминание, [... чтобы] воссоздать его, дать ему второй шанс - довольно прочный - и возможность запомниться в своей эпохе" [2]. Объясняя свой демарш, автор пишет, что он не собирался писать биографию - "попытка, без сомнения, абсурдная, когда речь идет о крестьянине XIX века. Речь шла [...] о том, чтобы вернуть к жизни фрагмент исчезнувшего мира, который мог бы стать элементом необычного сюжета" [3].

Естественно, можно было бы отклонить сам принцип методологического сравнения на том вполне понятном основании, что сведения о Дарии не столь драматически недоступны, как информация о Луи-Франсуа Пинаго, и что последний из персидских царей не настолько неизвестен истории. Тем не менее необходимо отметить, что все, что мы "знаем" о нем и его жизни, укладывается в несколько слов [4]: родовое имя; имя его жены; его матери; его дочерей и сына; имя, которое он носил прежде, чем стать царем (даже при том, что существуют две различные традиции); крохи информации о его положении при дворе до его восшествия на престол; названия сражений, которые он проиграл; дата его смерти и возраст, которого он достиг к этому моменту. И больше ничего или почти ничего: или, точнее, "остальное" совмещается с историей завоеваний Александра. Конечно, историки уже давно научились не отступать в страхе перед отсутствием документов, и их задача состоит в том, чтобы создать историю из того, чего мы не знаем. Но в данном случае пустота достигает столь гигантских масштабов, что было бы неразумно пытаться завербовать ее себе в союзники.

Благосклонно упоминая о Пинаго Корбена, критик написал, что, в конечном счете, "закрыв книгу, мы не стали знать об этом человеке намного больше, чем ранее" [5]. У меня есть все основания опасаться, что читатель придет к такому же выводу после прочтения этой книги, поскольку в конечном счете - если предположить, что кому-то захочется отнести его к категории "великих людей Античности", - последний из ахеменидских царей все равно останется "неизвестным" среди тех, кто обладал верховной властью и водил за собой армии.

Однако Дарий, естественно, говорил, писал письма, посылал письменные приказы, возможно, он даже сам до 334 года лично осуществлял кампании в разных уголках своей империи, и, без сомнения, он любил, составлял заговоры, и поддерживал дружеские отношения, но мы не нашли никаких следов этой общественной и частной жизни. О ней нам известно лишь через посредство греческих и римских авторов. Обрывочные цитаты царских писем, речей или его письменных документов либо являются подозрительными, либо представлены в виде таких намеков, что любое восстановление оригинала попросту исключено. Возьмем простой пример у Арриана, описывающего расположение ахеменидских армий во время сражения при Гавгамелах: "Аристобул говорит, что план, воспроизводящий ход сражения таким, каким его определил Дарий, был составлен позднее" [6]. Эта формулировка ясно показывает, что Арриан не имел перед глазами документа, даже в виде свободного изложения Аристобула. Согласно широко использовавшейся в античный период практике, ссылка на документ, которым мог бы воспользоваться Аристобул, придавала авторитетность его собственному сочинению. Короче говоря, современный историк не в состоянии будет утверждать наверняка, что у Аристобула был в руках такой документ, или что ссылка подтверждает истинность дальнейших выводов Арриана. Он лишь с полным правом может утверждать, что в штабе Ахеменидов был скрупулезно разработан свой план сражения, но подобное утверждение можно сделать и без дополнительного замечания Арриана.

К тому же эти авторы намереваются главным образом представлять единственного героя этой истории - Александра, вставляя Дарию черты и речи столь стереотипные, что нынешние историки мало что могут извлечь из них для того, чтобы вернуть исторической личности его подлинные черты. Если мы возьмем в качестве примера многочисленные рассказы, которые - не только в древних источниках, но и в средневековой или даже современной драматургии и историографии, - касаются смерти Дария, становится ясно, что внутри повествований могут варьироваться детали, но основная функция этих произведений - превозносить "рыцарское" отношение Александра к своему врагу, украшенному всеми теми достоинствами, которые обычно связываются с образом "достойно проигравшего". Точно также многочисленные появления матери, жены и дочерей Дария менее всего призваны рассказать о чувствах, обуревающих Великого царя, но нужны для того, чтобы продемонстрировать сыновнюю привязанность и "восхищающую сдержанность" Александра. Каждому персонажу приписываются строго определенные сюжетом роли. Невероятный успех подобных сцен и рассказов в исполнении художников - поборников древних обычаев и певцов героического величия молодого македонского царя - обусловлен еще и тем, что чаще всего они уподобляли Александру своего покровителя, использовавшего их и дававшего им заказ.

Среди пьес, взятых из античного театра, действо "Царь персов припадает к ногам Александра" являлось одним из наиболее часто представлявшихся, и всем понятно, что в нем главным образом иллюстрировалось благородное величие Александра, а не почиталась память Великого царя, молчаливо осужденного за то, что своим поражением он допустил, чтобы женщины, столь благородные по происхождению и великие душой, попали в лапы врага. И если взять сцену, где Александр бросает свою мантию на тело Дария, убитого своими приспешниками, снова именно македонский царь недвусмысленно выведен в качестве положительного героя. В любом случае Дарию отведена роль не творца собственной истории, а лишь пешки в руках Александра.

Видя такое положение, романист или писатель-фантаст может встать на путь, проложенный Эндрю М. Рамси, который в 1727 году, будучи вдохновленным "Киропедией", опубликовал любопытное произведение, оказавшееся настоящим бестселлером:

"Ксенофонт ничего не говорит в своей "Киропедии" ни о чем, что происходило с Киром начиная с шестнадцати и кончая возрастом сорока лет. Я воспользовался молчанием древних авторов относительно молодости этого принца, заставив его путешествовать, и рассказ о его путешествиях позволяет мне описать религию, обычаи и политику всех тех стран, по которым он проезжал, особенно в тех странах, где в то время происходили основные преобразования - Египта, Греции, Тира и Вавилона". [7]

Воспользовавшись привилегиями inventio и imitatio, он позволил себе переплетать ссылки на древние тексты и элементы фантастики:

"Я почти ничего не приписывал древним в плане религии, лишь допустимые, вполне формальные пассажи [...]. Насколько возможно, я минимально отступал от точной хронологии событий [...]. Единственная свобода, которую я позволил себе, состоит в том, что я ввел в исторические эпизоды некоторые частные ситуации и характеры, чтобы сделать свое повествование более поучительным и интересным" [8].

Заметно, что автор также старается придерживаться общего уровня познаний своего времени. Чтобы еще раз подчеркнуть свою приверженность реальным историческим данным, он воспроизводит в приложении письмо Николя Фрере, которое, как он говорит, подтверждает его хронологию жизни Кира с точки зрения исторических знаний того времени, принятых среди специалистов [9].

Такого же подхода придерживаются авторы исторических романов - именно так действует Гор Видал, который в романе "Создание" уводит читателя из Пасаргад в Афины и Индию, двигаясь вместе со своим героем-рассказчиком, Киром Спитамой, внуком Зороастра, другом детства и послом Ксеркса. То же делает Мари Рено, которая на страницах книги "Персидское дитя" выводит Дария III, а затем и Александра, увиденных глазами молодого евнуха Багоаса, фаворита Великого царя, а затем и его македонского победителя. И совершенно неважно, в сущности, что первый из них (Кир Спитама) был творением современного романиста, а второй (Багоас) упоминался у Квинта Курция в его цикле рассказов и пьес - они оба ожили на книжных страницах.

У историка, занимающегося изучением биографии последнего Дария, могут возникнуть трудности, если он, сославшись на "молчание древних", займется ни на чем не основанным восстановлением образа последнего из Ахеменидов. Более того, в отличие от специалистов по "пинаготическим исследованиям", или, говоря шире, многих историков прошлого и настоящего, у него нет возможности проконсультироваться в кадастровых регистрах или архивах, хранящих гражданские акты, где он мог бы найти точные даты рождения и смерти царя и множество других сведений, которые позволили бы заполнить, хотя бы частично, пустоту первых сорока четырех лет жизни человека, дожившего всего до пятидесяти.

Имея перед собой множество оригинальных документов, биограф святого Людовика может позволить себе не изучать жизнь короля после смерти короля и не будет предлагать сверим читателям "историю легендарного образа короля-святого", так как "этот увлекательный сюжет выходит за рамки поднятой проблематики". Напротив, историк, исследующий последние годы империи Ахеменидов, будет вынужден предпочесть этот подход, то есть изыскивать черты образа Дария III в литературе и иконографии, или, точнее, изучать этапы и условия конструирования разносторонних воспоминаний о Великом царе. В целом меня очень удивляет тот факт, что ни историки Персидской империи, ни историки Александра, насколько мне известно, никогда не пытались систематически заняться подобными исследованиями. Единственно, кто идет подобным путем - романисты и специалисты, исследующие легенды об Александре. В настоящее время они энергично и крайне плодотворно трудятся или над версиями, которые, восходя к "Роману об Александре" Псевдо-Каллисфена, были созданы и распространились в западных странах в Средние века, или над персидскими и арабо-персидскими версиями, в которых был создан и пронесен через века парный портрет Искандера и Дара.

Однако при этом следует подчеркнуть наличие лакуны, которая наложилась на документарный пробел, имеющийся у историков. Удивительно, насколько тщательно и с какой проницательностью эти специалисты анализируют пути и средства, при помощи которых создавалась память об Александре - мифы, легенды и просто выдумки, - при этом совершенно не желая заняться изучением тех же древних и средневековых романов об Александре с целью вычленения из них элементов образа Дария [10]. Особенно огорчительно, что никто не исследует подобным образом персидские и арабо-персидские тексты, поскольку на основании письменных источников и чтения наизусть странствующими аэдами "книг царей" сформировалось представление иранцев о своем прошлом. Особенно заметно это стало после того, как тысячу лет назад широко распространилась поэма Фирдоуси "Книга царей" ("Шах-наме"). В ней, помимо множества других глав, рассказывается о трогательной истории Искандера и Дара, их битвах и их братском примирении в тот миг, когда царь Ирана делает свой последний вздох. По этой причине - несмотря на мою неопытность в этой, достаточно специфической, области, - мне показалось необходимым заняться поисками образа Дара. Параллельное расследование напрашивалось еще и потому, что персидская версия частично восходит к греческому роману Псевдо-Каллисфена.

На основании анализа греко-римских, персидских и арабо-персидских традиций можно было бы понять, почему, когда и как родились - в терминах их отбора и обработки - описания и образы, которые, накапливаясь с античных времен, и соткали полотно памяти о Дарии. Это расследование сможет отчасти приоткрыть путь для восстановления биографии Дария, но эта биография все равно останется неполной, неопределенной, субъективной - одним словом, калейдоскопичной. Цель этой книги состоит в том, чтобы объяснить, почему Дарий был осужден, наравне со многими другими, бродить бесплотной тенью по полям исторического забвения.



ЧАСТЬ 2 НЕВЕРОЯТНАЯ БИОГРАФИЯ


ГЛАВА 1. ПРИЗРАК ДЛЯ СВОИХ

Прежде чем начать подробно рассматривать греко-римскую традицию изображения Дария и создавшие ее историографические источники, необходимо рассмотреть документальную базу, которую мы окрестим "ахеменидской". Она состоит из источников, происходящих из самой империи, письменных, иконографических, археологических или нумизматических. В принципе они способны несколько осветить ахеменидскую точку зрения на Великого царя, начало его правления и его решения перед лицом македонского вторжения. Чтобы правильно рассчитать свои силы, давайте просто попытаемся ответить на следующий вопрос: каковой была бы история Дария, созданная лишь при помощи современных свидетельств, полученных из Персии или других стран, входивших в империю? Каким бы вероятностным это ни казалось, мы увидим, что это упражнение будет весьма поучительным и прольет достаточно света на изучаемый вопрос.


РАЗМЫШЛЕНИЯ НА РАЗВАЛИНАХ

"Я приветствую вас, одинокие развалины, святые могилы, молчаливые стены! К вам я обращаюсь; вам я шлю мою молитву... Сколько полезных уроков, трогательных или суровых размышлений предоставляете вы разуму, умеющему прислушиваться!... О руины! Я вернусь к вам и вашим урокам! Я приду в мир вашего одиночества, и там, уйдя от огорчительного накала страстей, я полюблю людей, приходящих лишь в воспоминаниях..."

Так, в форме обращения, высказывается Вольней во введении к опубликованному им в 1791 году труду "Руины", являющемуся описанием его поездки на Восток (1784). Автор грустно бродит по жалким остаткам Пальмиры, от которой остался лишь "мрачный скелет". Книга задумана как меланхолическое размышление о том, как рассыпались в прах великие цивилизации прошлого, павшие жертвами "медленного истощения от деспотизма". Пораженный грандиозностью руин, Вольней выдает читателю свои "Размышления о создании и падении империй", помогая себе напыщенной речью "Дух гробниц и развалин", многословной и педантичной, появившейся внезапно, но очень своевременно:

"И мне на ум пришла история прошлых времен; я вспомнил древние века, когда в этих краях жили двадцать замечательных народов, [среди которых] Персия, владычествующая от Инда до Средиземного моря... собиравшая подати с сотни народов... Где они, валы Ниневии, стены Вавилона, дворцы Персеполя, храмы Баальбека и Иерусалима?"

Размышляя о руинах Востока и глядя на богатую Европу, Вольней опасается, как бы однажды ему не пришлось так же стоять "на берегах Сены, Темзы или Свидерзее", - конечно, если все корни деспотизма не будут вырваны из ее души.

Подобные восклицания, в которых вмешиваются описательные потуги и романтические порывы, встречаются также, но в менее сдержанной форме, у путешественников, посланных с различными миссиями или поехавших самостоятельно в поисках великих цивилизаций древности. Так, сэр Роберт Кер Портер в 1817-1820 годах совершил большое турне по Грузии, Персии, Армении и Вавилонии, и затем опубликовал в 1821 году свой отчет о путешествии, полный размышлений, описаний и иллюстраций. Он старался как можно точнее описать и изобразить встречавшиеся ему памятники и изображения, но при этом его охватывала величественная тоска, навеянная дворцами, от которых остались только гигантские скелеты с дверными и оконными проемами, со скульптурами из твердого черного камня: "С головой, полной воспоминаний о Кире, основавшем эту империю, и Александре, отобравшем ее, я повернулся спиной к пустым могилам, к этому пустынному центру руин. Все вокруг было тихо и безмолвно; это было похоже на монументальные свидетельства о расе героев..." (Travels, 1,683). Вскоре Гегель, прочитавший записки Кера Портера, также высказался о полном запустении:

"Персидская империя принадлежит прошлому. Остались лишь редкие следы ее былого расцвета. Наиболее красивые и богатые города, такие как Вавилон, Сузы, Персеполь, ныне полностью во прахе, и лишь редкие развалины указывают нам еще, где они находились..." (Уроки философии и истории, стр. 142, 152).

С тех пор рефлексия относительно резкого и непонятного исчезновения ахеменидской цивилизации и того, что от нее остались лишь редкие разрозненные материальные свидетельства, становится общим местом у историков, рассуждающих о бурной истории "восточных империй".

Европейские путешественники [1] открывали этот мир, читая древних авторов: "проще всего определить местоположение Персеполя по описаниям Арриана [Арриан], Квинта Курция и Диодора Сицилийского; огромное удовольствие доставляет возможность проехать по этой стране, имея в руках томик древнего автора"(XVI,89). Именно так говорит один из наиболее известных путешественников, пересекавших страну начиная с XVII века - шевалье де Шарден. В записках, сделанных во время путешествия, размышления о неумолимом течении времени переплетаются с желанием разместить руины в историческом времени. Говоря о двух гробницах, расположенных над террасой, описание которой он только что привел, Шарден упомянул неотчетливое воспоминание о Дарий, но он ощущал сильный скептицизм по отношению к местным традициям.

Два с половиной века спустя, во время своего приезда 3 мая 1902 года, Пьер Лоти уже смотрит на дворцы и могилы, думая о знаменитых (и к этому времени уже хорошо известных) Дарий Великом и Ксерксе. Читатель не удивляется романтическому настрою его речи, несколько напоминающему "руинизм" Вольнея:

"Неизъяснимый покой ушедших навсегда цивилизаций витает над этими апрельскими полями, которые знавали в былые времена сарданапалову пышность, затем пожары, резни, приход великих армий, вихри великих сражений. Что касается эспланады, на которую мы только что поднялись, то в этот час, в эти мгновения наступающего вечера, это место несказанной меланхолии... Два крылатых гиганта встречают меня перед входом - это Ксерксу пришла фантазия установить их вечными часовыми. Они рассказывают мне о своих хозяевах множество глубоко личных подробностей, которые я и не надеялся постичь; созерцая их, я понемногу постигаю, насколько величественной, торжественной и великолепной видел жизнь этот полу-легендарный человек, и это созерцание дает мне больше, чем прочтение десятка исторических томов". ("К Исфахану", 130).

Продолжая поездку, Лоти и его компаньоны вновь приходят на следующее утро, 4 мая, "попрощаться с великими молчаливыми дворцами". И теперь, при тусклом свете бледного рассвета, развалины имеют более дряхлый и более зловещий вид - таким способом автор погружает читателя в атмосферу, позволяющую упомянуть "македонскую орду" и факел Александра. При подобной концовке автор, не колеблясь, использует все наиболее подходящие литературные приемы:

"Наступая на эту древнюю таинственную землю, моя нога ударяется о едва торчащий из земли кусок дерева - мне пришлось раскопать его, чтобы увидеть полностью. Это фрагмент балки, которая должна была быть огромной, сделанной из нерушимого ливанского кедра. Не приходится сомневаться - это элемент остова здания времен Дария... Я поднимаю его и снова бросаю на землю. Одна из сторон деревяшки черна, обуглена и крошится - это огонь, принесенный факелом Александра!... Следы этого легендарного огня все еще существуют, вот они, у меня в руках, все еще заметные спустя более чем двадцать два века!... Можно сказать, что в этом куске кедра дремало древнее заклятие, вызывающее духи давно минувшего... мне приходит на память пассаж Плутарха; пассаж, который я переводил когда-то во время занятий с угрюмой скукой, по указке преподавателя, но теперь он внезапно оживает и становится ясным; описание ночной оргии в городе, раскинувшемся здесь, вокруг этих эспланад... И вот дикие крики опьянения и ужаса, внезапная вспышка кедрового каркаса, треск настенных эмалей и падение гигантских колонн, опрокидывающихся одна на другую, падающих на землю со звуком, подобным раскату грома... Именно тогда, в ту ночь, обуглилась часть балки, которой касаются сейчас мои руки" (стр. 143).

Разумеется, воспитанный на современных трудах, по отношению к которым он отлично умеет демонстрировать сдержанность, столь подходящую для путешественника по руинам, Лоти, как и его предшественники, был вооружен смутными воспоминаниями о прочитанных греческих авторах, особенно Диодоре Сицилийском, который в римскую эпоху создал первое литературное описание событий. Он напоминает о том, что именно "вследствие прихода македонских армий персы узнали о существовании западных народов". Это замечание призвано подчеркнуть главенство памяти об Александре над воспоминанием о Персеполе, и в результате лишить остроты воспоминание о Великих царях, из которых были упомянуты только Дарий Великий и Ксеркс.

Давайте вернемся на полвека назад. В 1841-1842 годах художник Эжен Фланден совершал научную поездку по Персии в обществе архитектора Паскаля Коста. Об этом рассказывают поразительные по точности планы и чертежи, которые и сегодня еще составляют важный архитектурный и иконографический источник. Помимо этой общей публикации в трех томах инфолио, Эжен Фланден написал свой личный отчет. В нем он познакомил читателя со своими собственными размышлениями о руинах Персеполя. При этом он выдвигает аргументы против ставшего уже доминирующим тезиса о творческой скудости персидского искусства; напротив, он утверждает, что "в этих дворцах ахеменидских принцев ничто нельзя назвать ни диким, ни варварским" ("Описание путешествия", стр. 148). Он также пытается связать недвусмысленно печальный конец последнего Великого царя со своими собственными рассуждениями. Он пишет: если "археолог соберется вызвать из небытия великие тени персов времен Ксеркса", он непременно "ощутит должное почтение к бойцам, которым у Арбел изменила удача". Фланден описал "остатки великолепных дворцов, откуда бежал побежденный Дарий, чтобы вскоре умереть от удара кинжала предателя". Этот довольно литературный образ вписывает Персеполь в рамки ахеменидской истории вместо того, чтобы полностью отказаться от него, как принято делать с позиций традиционного "ориентализма". Но можно ли в действительности углядеть, пусть даже смутно, силуэт Дария III на террасе Персеполя или где-либо поблизости?

Именно об этом думали некоторые путешественники, спрашивавшие себя о тождественности главных действующих лиц и о датировании рельефов, вырезанных на обрыве Накш и - Рустам, у подножия гробниц ахеменидских царей (рис. 1). На одном из таких рельефов изображены два всадника, одетые так, как предположительно могли быть одеты цари; правый всадник держит в вытянутой правой руке кольцо, в то время как левый всадник, за которым стоит слуга, держащий зонт, укрывающий его от солнца, также вытягивает правую руку, как будто для того, чтобы завладеть этим кольцом. Публикуя в 1711 году рассказ о своих "Путешествиях", известный голландский путешественник Корнелий де Брюин не преминул предложить читателю рисунок. Мы легко можем сравнить его отчет с чертежами трех других путешественников - Шардена, Нибура и Морье - поскольку они были объединены на одном и том же листе (рис. 2) русским государственным секретарем А. Н. Олениным, который в письме от 4 августа 1817 года, "во имя святой античности", настоятельно просил Роберта Кер Портера сделать точное описание, чтобы таким образом окончательно рассеять все сомнения: именно это не преминет сделать опытный путешественник, предлагая своим читателям подробное описание (I, стр. 548-557) и рисунок (№ 23 в указанном издании), который он представляет как более точный, чем те, что сделали его предшественники, но столь же красивый (рис. 3).

Шарден и Де Брюин собрали в одном месте всю информацию о том, что же именно изображено на рельефе. Первый изучил изображенных людей и заявил, что речь идет о царе Индии и о царе Персии (Рустаме), "которые, после долгой и кровавой войны, согласились закончить ее личным поединком; что этот бой состоял в том, чтобы взяться за железное кольцо и вырывать его у своего противника... Царь Персии победил царя Индии"(XVI,182). Де Брюин также задал себе вопрос о личности изображенных персонажей, и поведал одну из сообщенных ему версий следующими словами:

"Есть мнение, что первый - Александр, а другой - Дарий, который этим жестом уступает ему империю. Другие говорят, что эти фигуры представляют собой двух могучих принцев или генералов, которые после долгой войны, не принесшей успеха ни одному из них, договариваются, что тот, кто вырвет кольцо из рук противника, будет признан победителем..." ("Путешествия", II, стр. 282).

На самом деле речь здесь идет о красивой истории, которую легко состыковать со слухами о поединке, в котором два царя сошлись, согласно некоторым греко-римским авторам, во время битвы при Иссе и/или Гавгамелах [2]. В действительности же, как подчеркнул знаменитый Сильвестр де Саси в 1793 году в своих "Воспоминаниях о различных персидских древностях", эта история ни на чем не основана: различие в стиле доказывает, что рельеф относится к пост-ахеменидской эпохе (он создан спустя приблизительно пять веков после времен Дария I), и, согласно записям, в этой сцене изображена инвеститура сасанидского царя Ардашира (левый всадник) богом Ахура-Маздой (правый всадник). Но Саси очень сурово обошелся с Де Брюином, поскольку тот - совсем как Шарден - выпустил в свет наиболее пылкие из услышанных им историй. Саси заключил: "Но нет никакой причины базировать свои заключения на подобных сказках..." Таким образом, предания свидетельствуют о наличии у персов определенных воспоминаний об ахеменидской эпохе, которые восприняли и которыми руководствовались европейские путешественники, с той лишь разницей, что местные предания восходили к роману о Дара и Искандере, а не к истории Дария и Александра.


ЦАРЬ БЕЗ ДВОРЦА

Если отделить изменения и разрушения пост-ахеменидского периода, Персеполь, который посещают сегодня, и есть тот самый Персеполь, разграбленный и частично разрушенный Александром в 330 году, то есть город Дария III. Перечитывая греко-римских авторов, можно легко перенести то или иное описание на местность, которую мы знаем благодаря раскопкам и восстановлению, выполненным американской миссией, а также благодаря работам, продолжаемым там иранскими археологами (рис. 4): терраса и две царские гробницы, возвышающиеся над ней, дворцы, земляные укрепления, которые ныне считаются осыпавшимися. В военном квартале города находят даже наконечники стрел и вооружение. Нет только никаких письменных источников, подтверждающих пребывание в городе последнего персидского царя. Более того, работы с остатками зданий и рельефами не дали никаких, даже самых незначительных, следов присутствия Дария в этом месте. Единственно, что мы имеем, так это следы пожара, на самом деле выявленные археологами, но они являются скорее подтверждением активного присутствия Александра, чем отсутствия его противника. Иными словами, историк, изучающий эпоху Дария, будет идти по Персеполю полный радости первооткрывателя или сраженный охватившей его неудержимой печалью?

Одно из качеств, присущих всем Великим царям, является стремление к строительству - это свойство проявил еще Кир в Пасаргадах. Именно это свойство присуще всем царям, от Дария I до Артаксеркса III. Им характеризуются в описаниях все цари, даже при том, что эти описания достаточно скудны и бедны событиями. В них отсутствуют какие-либо ссылки на внешние войны и даже на внутренние проблемы - за единственным исключением описания и рельефа, вырезанных Дарием I в Бехистуне. Обычно подобные описания главным образом посвящены утверждению законности власти царского рода. Они прославляют качества, особо важные для монархии и династии, причем постоянно упоминая генеалогию живущего царя и упорно настаивая на привилегированных отношениях между ним и Ахура-Маздой, великим богом-покровителем династии, к которому вместе с Митрой и Анахитой обращаются все цари, начиная с Артаксеркса II.

Царские деяния происходят как во дворцах, так и на полях сражений. Отличный воин, царь, достойный своего звания, также строит и возводит в своих столицах величественные монументы; он заканчивает и, при необходимости, восстанавливает сооружения, которые были начаты его предшественниками. Плутарх, желая противопоставить великодушие Александра скупости, приписываемой им последнему ахеменидскому царю, утверждает, что "некоторые цари редко приезжали в Перейду, а Ох [Артаксеркс III] из жадности не побывал там ни разу" [3]. В действительности с первых работ, торжественно начатых в Сузах и Персеполе во времена Дария I, в больших царских резиденциях строительство и восстановление сооружений никогда не прекращались, и то, что было верно для Ксеркса или Артаксеркса I, было верно и для царей, правивших в IV веке: они строили и восстанавливали. Об этом свидетельствует, например, надпись об Артаксерксе II в Сузах:

"Артаксеркс, Великий царь, царь царей, царь народов, царь на этой земле, сына царя Дария, Дария - сына царя Артаксеркса, Артаксеркса - сына царя Ксеркса, Ксеркса - сына царя Дария, Дария - сына Гистаспа, Ахеменида, заявляет: Дарий, мой предок, построил эту ападану [парадный зал], а затем, во времена моего деда Артаксеркса, этот зал сгорел; тогда, благодаря Ахура-Мазде, Анахите и Митре, я повелел восстановить эту ападану. Да охранят меня Ахура-Мазда, Анихита и Митра от любого зла..." (A2 Sa).

В Персеполе особенно много следов Артаксеркса III в юго-западном углу террасы. Его присутствие подтверждено несколькими найденными надписями с его именем. После обращения к Ахура-Мазде и упоминания всех предков до Дария I, Артаксеркс III приказал вырезать: "Эта каменная лестница была построена мной и в мое время" (А3Ра). В результате тщательных исследований можно показать, что царь приказал построить дворец, лестница которого по фасаду была украшена рельефами, некоторые из которых были взяты прямо со дворца его предка Артаксеркса I. Кроме того, он пристраивает к западному фасаду дворца Дария лестницу, украшенную рельефами, изображающими двенадцать народов, пришедших воздать почести Великому царю, взяв за образец изображение поклонения народов, высеченное на восточном и северном фасадах ападаны Дария и Ксеркса, с тем исключением, что количество поклоняющихся здесь не столь велико.

Если выбор цифры "двенадцать" намеренный (а не навязанный космогоническими представлениями), очень соблазнительно связать изображение с детальным описанием царского кортежа Дария III, выполненным Квинтом Курцием. После колесниц, посвященных богам, и следующих десяти богато украшенных колесниц "следовала конница двенадцати народов, разных по вооружению и нравам" [4]. Но важно признать, что, в отличие от Артаксеркса III, помимо этого - чисто вероятностного - сближения между иконографией Персеполя и латинским литературным источником, ни Дарий III, ни его непосредственный предшественник, похоже, не оставили ни малейшего следа своего пребывания в Персеполе (равно как и в какой-либо иной царской резиденции). И похоже, что надпись Артаксеркса III, которую мы только что цитировали, представляет собой последний пример из свода ахеменидских надписей: насколько известно в настоящий момент, не существует слов, сказанных от лица Дария III, ни в Персеполе, ни каком-то другом месте.


ЦАРЬ БЕЗ МОГИЛЫ

Именно к этому периоду относится первое литературное упоминание о городе, выполненное Диодором Сицилийским, который, скорее всего, получил все эти сведения от какого-то спутника македонского царя. Помимо крепости и насыпей Диодор упоминает о существовании царских могил в следующих терминах:

"В восточной части крепости, в четырех плетрах [123 м], имеется гора, называемая царской горой, где находятся царские погребения. Внутри гора выдолблена, и в результате в центре горы образовались комнаты, ставшие гробницами. Поскольку туда не было пробито наклонного въезда, тела в эти комнаты поднимались при помощи специальных устройств" [5].

Описание Диодора не свободно ни от ошибок, ни от приблизительности. Похоже, что он спутал гробницы Персеполя и могилы Накш и - Рустам, расположенные в 4 км на север от Персеполя (рис. 5-6). В частности, можно задаться вопросом о том, что это были за подъемные устройства. Согласно Ктесию, однажды родственники Дария I хотели посетить надгробный памятник, который царь приказал построить на горе Накш и - Рустам:

"Когда жрецы, которые поднимали их кверху, увидели их, они испугались и от страха отпустили веревки; близкие царя упали и разбились. Дарий был этим очень огорчен и приказал обезглавить всех жрецов, число которых было сорок" [6].

Если, ввиду наличия обрыва в Накш и - Рустам, можно понять существование подвижной платформы, подтягивавшейся кверху с помощью веревок и талей, то в Персеполе такая система кажется ненужной ввиду того, что гробницы расположены над террасами и доступ к ним не составляет особого труда. Там две гробницы были вырублены на склоне в скале (рис. 7), одна на северо-востоке (гробница VI), другая - на юго-востоке (гробница V). И та и другая украшены резным крестообразным фасадом, точно соответствуя четырем царским гробницам Накш и - Рустам (рис. 8). Одна из гробниц Накш и - Рустам формально идентифицируется вырезанными на ней надписями - речь идет о гробнице Дария I. Хотя три другие не имеют никаких отличительных надписей, было решено, что они содержат останки трех его непосредственных преемников, то есть Ксеркса, Артаксеркса I и Дария II. По неизвестным причинам (на обрыве Накш и - Рустам еще оставалось место), цари IV века решили расположить свои гробницы на горе Персеполя, создав их по тому же образцу. И на той и на другой изображены носильщики трона, и на одной из них, южной гробнице (V), каждый из тридцати носильщиков трона описан при помощи короткой трехъязычной надписи. Тридцать носильщиков трона, изображенные на гробнице Дария I, обозначены следующим образом (DNe 1-30): "Этот - перс... этот - мидиец... и так далее". Эта гробница и записи иногда приписываются Артаксерксу II (А2Ра), а иногда - Артаксерксу III (А3РЬ), но некоторые авторы предпочитают это не уточнять (А? Р).

В любом случае похоже, что ни Артаксеркс IV, ни Дарий III не имеют личных погребений. Если очень короткий срок владычества первого и драматические обстоятельства его физического устранения Багоасом могут стать правдоподобным объяснением (за неимением более полных доказательств), случай с Дарием III является более сложной задачей, просто потому, что согласно греко-римской и персидской традициям, Александр решил устроить своему побежденному врагу "царское погребение", говоря точнее - в царском некрополе, расположенном, согласно Арриану, в Персии, там же, где были похоронены его предшественники. [7]

Разумеется, это и является причиной давнего допущения, что Дарий III был похоронен в Персеполе, или по крайней мере что при его жизни были начаты работы по строительству специфической гробницы. Но где точно? Вот что пишет по этому поводу шевалье Шарден:.

"Жители Персеполя, я имею в виду людей любознательных, полагают на основании преданий, что Нимруд, которого мы называем Немрот, был похоронен в первой гробнице, а Дарий, которого они называют Дараб - во второй; но они не имеют никаких доказательств этого, кроме своих преданий... Очевидно, эти бессодержательные, ненадежные предания о месте погребения Дария послужили основой для еще более пустого и забавного утверждения, что местом погребения является роскошное здание дворца Дария. Европейцы, живущие в Персии, его иначе и не называют... [Наши источники] говорят довольно единообразно, что "Александр забальзамировал его тело и отдал его матери, приказав ей похоронить его в гробнице предков" (XVI, 161-162).

Хотя имя Дара (Дараб) приписывается двум царям "Шах-наме" (наш Дарий III и его отец) [8], в действительности кажется, что персы, расспрашиваемы путешественниками, говорят именно о противнике Александра, поскольку убеждены, что их царь был похоронен в одной гробниц, расположенных над террасами. Шарден считал "эту пустую легенду" достаточно ценной информацией. Он исповедовал странные теории об истории этого места и о природе памятников, считая, что эти монументы относятся к храмам, а не к царским дворцам, датируемым им временами первых мифических иранских царей, а не эпохой Ахеменидов (XVII, 18-34). На основании очень своеобразного прочтения источников он также весьма неожиданно заключал, что Дарий был похоронен в Экбатанах.

В ходе трех своих визитов в Персеполь Шарден не упустил возможности изучить или просто увидеть своими глазами руины всех древних зданий, имевшихся в окрестностях (XVI, 147), но, похоже, он не решился выйти за пределы террасы и ее окрестностей. Таким образом, покидая террасу и двигаясь прямо на юг, приблизительно через пятьсот метров можно увидеть слегка выступающий из земли контрфорс. Обогнув его, обнаруживается другая гробница (названная гробницей VII), ориентированная точно на юг, то есть развернутая к террасе задним фасадом (рис. 9). Площадь, на которой можно разместить декоративные скульптуры, была недостаточна, и архитекторы добавили три ряда кладки из хорошо подогнанных тесаных каменных блоков. Это расширение наверху позволило идентичным образом воспроизвести мотивы с фасадов прочих гробниц (рис. 10). В центре отлично узнаваем царь на трехступенном пьедестале под аркой, стоящий лицом к зажженному на алтаре огню. На верхнем уровне на кладке из песчаника было высечено его обращение к Ахура-Мазде. Поскольку заметно, что фигуры стражей по бокам каменной кладки (рис. 11) оставлены в виде контуров, становится ясно, что работы были прерваны или заброшены: отсюда название "незавершенная гробница", данное монументу. Это ясно подтверждается остатками того, что могло бы быть эспланадой, ведущей к гробнице: она забита кусками скал разных форм и размеров, которые можно считать остатками от проекта нивелировки поверхности, который так никогда и не был завершен, и/или карьером, откуда были извлечены и где были вырезаны каменные блоки (рис. 12). Кроме того, нет ни дверей, ни внутренних помещений - короче, не наблюдается гробницы в строгом смысле этого слова, точно размеченного фасада, ни входа, ни выхода.

Если Шарден об этом не говорит ни слова, то другие путешественники не упустили возможности это описать. Можно найти довольно нечеткое описание у де Брюина, в контексте, который, впрочем, не вполне ясен. Описав свое пребывание в Персеполе в ноябре 1704 года, он описал обе гробницы, расположенные выше террасы, также считая, что нет никаких оснований полагать, что Дарий III был похоронен именно там:

"Нельзя утверждать, что тело царя Дария почиет в одной из этих могил, так как древние авторы ничего об этом не говорят; и тот же Квинт Курций, который достаточно подробно описал события жизни Александра Великого, говорит просто, что этот принц отослал тело Дария, убитого Бессом, царице Сисигамбис, матери этого монарха, чтобы та похоронила его в гробнице предков" ("Путешествие", стр. 277).

Затем, в тексте главы, посвященной этому вопросу, он говорит о другой гробнице, "вырезанной в скале неподалеку от Персеполя", на которой вырезано изображение "царя, стоящего перед алтарем, на котором горит священный огонь"; царь "держит в руке изогнутую дугой змею". Хотя автор и не присовокупил рисунок и не предложил никаких других способов идентификации, похоже, что он ссылается на то, что мы называем незаконченной могилой.

Лишь Карстену Нибуру, побывавшему в Персеполе в марте 1765 года, мы обязаны первым действительно точным описанием. Дав описание обеих гробниц, расположенных выше террасы, он не преминул сделать также описание третьей. Он предлагает, хоть и весьма приблизительно, несколько путей интерпретации этого монумента, вовсе не упоминая гипотезу о том, что это гробница, предназначенная для Дария III:

"В четверти лье на юг на той же горе подобным же образом вырезана скала перпендикулярно к обрыву, поскольку здесь также имеется склон. Выбранные здесь камни [sic] были первоначально уложены наверху фасада, чтобы сделать его более высоким, а в самой скале вырезали эти фигуры; но эта работа не продвинулась слишком далеко. Есть только две завершенные фигуры - одна с круглым туловищем, которое, скорее всего, должно отождествляться с солнцем, и вторая - в длинном одеянии, с дугой в руке, которая стоит перед алтарем. Несколько фигур сбоку закончены лишь наполовину; так что, возможно, это сооружение не было завершено, либо по причине смерти того, кто руководил проектом, либо потому, что в Персию была привнесена другая религия, либо по какой-то иной причине. Со временем рядом остались лежать крупные обломки скалы, которые не были удалены, и остались лежать на месте..." ("Путешествие", стр. 125).

Гробница также описана Джеймсом Морье в "Путешествии в Персию..." в 1818 году. Главным образом он задается вопросом о каменных блоках, оставшихся лежать перед фасадом. Он пытается убедить себя и читателей, что они были помещены там намеренно, чтобы создать нечто вроде лабиринта, который прежде был покрыт широкими каменными плитами и землей: из этого он заключал, что посвященные могли проникать внутрь гробницы только через тайный подземный вход! Несколько лет спустя сэр Джон Уизли вслед за Нибуром вернулся к более реалистичной версии: он утверждал, что памятник так и не был закончен. Кроме тoгo, он высказывает мнение, что эта гробница древнее, чем другие царские гробницы ("Travels", стр. 271-272 и № 56).

В знаменитом описании "Путешествия в Персию", опубликованном в 1841 году, Фланден и Кост также посвятили памятнику несколько строк и два рисунка, на главном из которых запечатлено то, что они назвали "гробницей 12" (рис. 13). Они замечают, что "у нее есть признаки двух [других] гробниц", но они остаются верны благоразумной осторожности: "У этого памятника есть множество свидетельств прерванной работы" (III, стр. 132). Затем они добавляют: "Невозможно точно сказать, каково его точное назначение". Упоминая о наблюдениях Нибура и Фландена-Коста, лорд Керзон в 1892 году также выказывается очень осторожно. Пытаясь связать гробницу с именем Арсеса или Дария III, он удивляется выбору места, так как если бы гробница была закончена, она едва возвышалась бы над поверхностью земли: "Похоже, это указывает на ослабление ранее существовавших запретов, строго определявших невозможность легкого доступа в гробницу"(стр. 183-185). И, наконец, в то же самое время, в основном основываясь на чертежах Фландена и Коста, Перро и Шипье высказались весьма немногословно и немного точнее: "Три другие гробницы были высечены из горного массива, на который опирается терраса Персеполя. Одна из них только намечена; будет вполне достаточно внимательно посмотреть на две другие" ("История искусств", V, стр. 633).

Связывание ее с именем Дария III вошло в обиход только в XX веке. В 1923-1924 годах Эрнст Херцфельд провел шесть недель в Персеполе, делая фотографии, описания памятников и составляя планы... Опубликованное на французском и персидском языках, сопровожденное тридцатью иллюстрациями и планом, его сообщение было представлено на рассмотрение правительству Тегерана, с целью побудить его обеспечить охрану этого места и разрешить там проведение раскопок. Иллюстрация XIII (фотография гробницы) подписана следующим образом: "Незаконченная гробница Дария III". Вот как описан сам памятник:

"И, наконец, недалеко от внешней границы пригорода, отмеченной в этом месте остатками ограды, с южной стороны выпуклой верхушки горы, ограничивающей южную четверть террасы, высечена третья царская гробница. Работа осталась незаконченной: без сомнения, это гробница последнего Дария, не завершенная к моменту прихода Александра. Выполнена только верхняя часть - изображение царя, стоящего перед алтарем с зажженным огнем. Все остальное - лишь открытая горная выработка. Скульптура, являющаяся точной копией изображений с других гробниц, является, тем не менее, доказательством упадка искусства". ("Сообщение", стр. 32-33.)

Уверенность Херцфельда может удивить, поскольку он не добавил ничего нового к уже известным фактам; основанная на очень субъективной эстетической оценке, ссылка на "упадок искусства" малоубедительна.

Эта идентификация была принята AT. Ольмстедом в книге (1948), вышедшей уже после смерти автора. Книга посвящена истории Персидской империи; ясно видно, что автор столь же неправомерно думал, что Дарий III вел работы на террасе (стр. 493-494; 517). Он основывался на сообщениях археологов, с которыми находился в тесном и постоянном контакте и которых он мог часто встречать, поскольку речь шла об экспедиции Чикагского института востоковедения. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Эрих Шмидт, сменивший Э. Херцфельда на посту руководителя американской экспедиции, выражает свою убежденность авторитетной формулировкой, не оставляющей места для сомнений: "Мы не сомневаемся в том, что незаконченная гробница предназначалась для Дария III" ("Персеполь" III, стр. 107). Он добавляет, что, очевидно, тело умершего царя не было там похоронено; скорее оно было внесено в одну из двух гробниц, существовавших уже к этому времени выше террасы, в каждой из которых было достаточно места (по его мнению, вероятнее всего это гробница VI). Согласно этой интерпретации, незаконченная гробница была заказана самим Дарием. С этого момента данная идентификация рассматривалась как непреложный факт в большинстве научных публикаций и в путеводителях.

Тем не менее остается еще много сомнений, и сегодня, когда эта идентификация принята, ее сопровождает по крайней мере один вопросительный знак. У двух немецких археологов, В. Кляйсса и П. Кальмейера, возникли затруднения с датировкой в результате исследований местности, проведенных в 1973 году и опубликованных в 1975 году. Решив выполнить теоретическую реконструкцию первоначального плана некрополя (рис. 14), они высказались против общепринятой датировки, основываясь на тщательном археологическом, стилистическом и иконографическом анализе. Согласно их мнению, сооружения не датируются 330 годом, так как техника постройки была очень близка к методам построения гробницы V. Из этого они заключили, что она была первой попыткой построения гробниц после того, как царей перестать хоронить в Накш и - Рустам. Но эта попытка завершилась техническим фиаско, следствием которого явился выбор места у обрыва выше террасы. Их заключения не были приняты единогласно: не придерживаясь утверждения, что речь идет о гробнице Дария III, другой археолог, М. Роаф, несколькими годами позже (1988), оценил, что стиль резьбы более поздний, и "датировка памятника второй половиной ахеменидского периода будет более вероятной" (стр. 146-147).

К сомнениям археологов добавляется двусмысленность греко-римской литературной традиции. Древние авторы утверждают, что Александр принял решение похоронить Дария согласно персидским традициям в гробницах его предков в Персеполе [9]. Очевидно, именно существование подобных данных оправдало уверенность исследователей в том, что гробница Дария существовала. Но проводились ли похоронные мероприятия? Об этом можно поспорить. Поскольку внимание древних авторов было сосредоточено на том, чтобы полностью, день за днем, проследить кампанию Александра, эти авторы ничего не говорят о практической реализации царского повеления, так что, скорее всего, все сводится, как обычно, к вероятностным аргументам.

Уже не в первый раз, горя желанием поразить воображение окружающих, Александр заботится о том, чтобы с честью предать земле бренные останки своих противников. Давайте вспомним пример Статиры, жены Дария: "Он проявил на похоронах столько страсти, сколько требует в Персии древний обычай" [10]. Сразу после Исса "он разрешил матери Дария похоронить его согласно обычаям его страны, так, как она хотела; она приказала похоронить его небольшому числу очень близких родственников". Повторяющаяся ссылка на "персидские обычаи" иллюстрирует желание Александра показать, насколько он уважает своих врагов: в этом смысле захоронение Дария "согласно царским обычаям" находилось в полном соответствии с его обычной политикой. Кроме того, стремясь показать свое уважение к желанию, высказанному Великим царем перед его кончиной, Александр пытался унаследовать власть Дария в очевидной династической последовательности. У Ахеменидов, так же как и у македонцев, проведение похоронных церемоний создает прецедент, позволяющий наследнику подтвердить законность своих притязаний. Но, более озабоченный тем, чтобы гнать Бесса к границам Бактрии, Александр не смог возглавить погребальный кортеж. [11]

Можно также процитировать сопоставления. Наиболее значительными являются похороны останков Митридата, который погиб, преданный собственным сыном:

"Помпей дал денег на похороны Митридата и приказал своим начальникам похоронить его останки с царскими почестями, поместив их в царские гробницы в Синопе, потому что он восхищался его великими успехами и полагал его одним из величайших царей своего времени..." [12]

Слова и формулировки в обоих случаях полностью соответствуют, но важно помнить, что проведение параллелей не позволяет делать надежные выводы. Положение Александра после гибели Дария не было совсем таким же, как позиция Помпея после смерти Митридата. В тот момент, когда ему приходилось противостоять сопротивлению Бесса и бесчисленных иранских народностей, захоронение Дария в Персеполе, возможно, желательное с точки зрения политического жеста, могло оказаться также и полным опасностей. Семьюдесятью годами раньше, когда Кир Младший приговорил к смерти одного из близких родственников, Оронтаса, подозреваемого в измене, он позаботился о том, чтобы бесследно устранить тело: "Никто никогда больше не увидит Оронтаса ни живым, ни мертвым, и никто не сможет точно сказать, как он умер. Любой мог делать свои предположения, но его могила никогда не была найдена" [13]. Конечно, Дарий III не был мятежником, поэтому нет оснований предполагать, что его остатки были развеяны. Тем не менее в момент, когда присоединение персидского населения не было завершено полностью, Александр мог счесть опасным создать таким образом место поклонения в историческом центре персидско-ахеменидской власти.

Можно было бы придать больше значения сведениям, которые сообщает один только Плутарх [14], согласно которым Александр переслал останки Дария его матери Сисигамбис, жившей в царской резиденции в Сузах. Согласно этой версии, похороны Дария носили скорее частный характер, чем публичный. Верно также, что пассаж Плутарха вписывается в греческое представление об отношениях между матерями (авторитарность, даже излишняя) и сыновьями (слабость), имевшими место у Ахеменидов. В доказательство приводится ожесточенное стремление Парисатиды забрать останки своего сына Кира и похоронить их (тело Кира, несмотря на все предпринимавшиеся попытки, так никогда и не было обнаружено) [15].

Подчеркнем, наконец, что другие умолчания позволяют выпустить на волю определенные сомнения. Известно, что на обратном пути из Индии Александр заехал в Пасаргады и Персеполь [16]. В рассказах об этом посещении немало эпизодов с разрушенными гробницами и наказаниями, наложенными на реальных или предполагаемых виновников. В Пасаргадах царь подверг допросу магов, ответственных за охрану гробницы Кира, и "Орксин был обвинен в ограблении храмов и царских гробниц". Прибыв в Персеполь, Александр выразил сожаление по поводу принятого в 330 году решения разрушить часть царских дворцов и позаботился о том, чтобы назначить сатрапа-македонца, Певкеста, обязав его усвоить персидский язык и культуру. Итак, никогда не вставал вопрос о гробнице, в которой Дарий III был бы похоронен и возле которой Александр мог бы предаваться духовному созерцанию.

Короче говоря, мы видим, что изучение литературных источников не позволяет решить проблемы, возникшие вследствие анализа археологических свидетельств. Верно только одно: какой бы ни была датировка незаконченной гробницы, Дарий не был похоронен там, и никто не может доказать, что он был похоронен в одной из двух других гробниц. Если предположить, что решение, принятое Александром, было выполнено, то допустимы любые гипотезы, в том числе та, согласно которой Дарий похоронен "в Персии", но не в самом Персеполе: можно предполагать другие места захоронения, и снова без документальных подтверждений...

Что бы там ни было между Александром и Дарием, это является еще одной иллюстрацией колоссального контраста в сохранении памяти о царях. Александр был похоронен в гробнице, которую так никогда и не нашли; и наоборот, тело Дария, скорее всего, не нашло вечного успокоения в гробнице, в которой царь должен был очутиться по праву родства. Весь мир разыскивает гробницу Александра, и существует множество людей, которые считают, что нашли ее; но никто не собирается разыскивать гробницу Дария III, и "незаконченная гробница" является местом, не хранящим памяти об усопшем. Без сомнения, именно это делает столь волнующими и трогательными размышления на развалинах безымянного, незаконченного и заброшенного памятника, который порой обходят стороной даже гиды и туристы.


ЦАРЬ БЕЗ ЛИЦА

Ограничивая исследование персидско-ахеменидскими документами, мы не можем ничего сказать о внешнем облике царя. Известно о существовании монет с изображением царя, которые чеканили начиная с периода владычества Дария I - золотых дариков и серебряных сиклей (рис. 15 а, b). Неизменно на лицевой стороне изображался царь в виде сражающегося воина (стреляющий, бегущий...); увенчанный короной, одетый в царские одеяния, он сражается с невидимым врагом при помощи своего лука и копья. Т. Хид был одним из первых, кто в 1760 году дал (довольно произвольно) рисунок царской персидской монеты (рис. 16).

В начале прошлого века Эрнест Бабелон, специалист по нумизматике, знания которого всегда высоко ценились и почитались, выдвинул и защищал тезис, согласно которому лица на монетах были индивидуализированными портретами персидских монархов. Таким образом, он возражал против того, что их нельзя отличить один от другого. На основании конкретных примеров Бабелон подчеркивал, что, по его мнению, всем отлично известен портрет Кира в Пасаргадах (тот, что сегодня принято называть "крылатым гением" (рис. 17), а с другой стороны, того или иного царя можно распознать по барельефам Персеполя:

"Вы легко определите личные особенности портретов, не зависящие ни от моды, ни от мастерства исполнителей. При этом необходимо упомянуть портреты царей, выгравированные на цилиндрических или конусообразных печатях из драгоценных камней. Несмотря на миниатюрность и скудость изображений и сложности, присущие этому роду гравюр, можно различить портреты различных принцев и можно достичь вполне заметного результата, сравнивая эти предметы между собой и сопоставляя их с портретами на монетах" ("Трактат" И/1, столбец 258).

Он считал, что аналогичным образом дела обстоят и с гравюрами на монетах:

"Трудно требовать от этих миниатюрных портретов скрупулезной точности и идеального сходства... Но мы утверждаем, что граверы, делавшие портреты для монет, не ограничивались созданием отвлеченного изображения Царя царей: подобная концепция противоречила бы естественной логике, согласно которой все развивается от конкретного к абстрактному, а не наоборот... В начале каждого царствования определялся царский облик, наиболее соответствующий чертам нового властителя, и этот портрет, однажды созданный, сохраняется на весь период царствования данного государя неизменным, или меняется очень мало" (столбец 259).

Начиная с клада, обнаруженного на полуострове Афон, автор использовал все доступные ему способы, чтобы отличить монеты, отчеканенные при Дарий, от тех, которые были отчеканены при Ксерксе, и, пойдя дальше, составить общую картину индивидуализированных царских портретов (рис. 18). Стоит прочитать некоторые из обоснований, которые автор приводит, чтобы идентифицировать того или иного царя. Вот что он говорит по поводу Дария II: "Этот царь легко узнаваем по крупному семитскому носу, и по этому признаку можно предположить, что его мать была вавилонянкой".

Все наоборот у Кира Младшего, у которого "прямой нос и лицо, выдающее мягкий и интеллектуальный характер, которое соответствует скорее греку, чем азиату"(И/2, 1910, столбец 50-51)! Здесь вновь появляются весьма сомнительные физиогномические критерии, которые подводят к достаточно старому историографическому течению, согласно которому Кир Младший "почти грек", а "вавилонизация" династии стала одной из причин "упадка Ахеменидов".

Что касается "портрета" Дария III, который, очевидно, наиболее трудно вычленить, Бабелон дает слово Ш. Ленорману, который демонстрирует очень специфический тип дарика, датированный предположительно периодом господства Дария III [17]. Вот комментарий, полученные на основании царского портрета, изображенного справа (рис. 19):

"На монете изображен стрелок с бородой, человек зрелого возраста, а известно, что последний Дарий вступил на трон в сорок пять лет. Хотя на мозаике Помпеи борода этого Дария скрыта под ниспадающей частью тиары, можно найти достаточное сходство между этим подробно прописанным портретом персидского царя и изображением персидского принца, которое очень отличается на медали герцога Люнна. Мужественное выражение лица, орлиный нос, глубокие глаза и борода до середины груди, заметно вытягивающаяся вперед..." (Н/2, столбец 68).

Слабость аргументов, выдвинутых Ленорманом и принятых Бабелоном, очевидна, и ловкость художника не может скрыть бессодержательность их утверждений. "Крылатый гений" Пасаргад не является портретом Кира Великого, и ни лицо, ни осанка, ни царский венец персонажей барельефов Персеполя не позволяют отличать одного от другого: те, кто изображены в Персеполе и в других местах, не являются какими-то персонифицированными царями - это сама царская власть во всей славе, сопровождаемая безличными и нематериальными атрибутами. И если дискуссия о дате появления первого портрета никогда не прекращалась, то же самое относится и к царским монетам.

Конечно, недавние исследования показали, что начиная с Дария I до Дария III портреты на монетах менялись, но эти же исследования также доказали, что изменение изображений никогда не переплетается с изменениями во власти. Можно также с легкостью утверждать, что царские монеты в огромном количестве чеканились во время царствования Дария III, чтобы финансировать потребности армии и флота. Нет никаких сомнений, что монеты, отчеканенные во время его царствования, принадлежат к типу IVb, согласно наиболее обычной современной типологии (рис. 20). Но этот тип чеканился начиная приблизительно с 380 года, и эти монеты ходили в Вавилоне и после смерти Александра: на монетах можно увидеть царственного лучника, несущего в правой руке копье (рис 21). В целом невозможно таким образом отделить монеты, отчеканенные во время царствования Дария III, от других монет типа IVb. И даже

если мы могли бы установить, что некая монета была отчеканена в один из годов царствования Дария, из этого не следовало бы, чтобы царская фигура является изображением правящего царя. Короче говоря, приходится признать: прижизненного портрета нашего Дария не существует [18].


ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ И ИСТОРИЯ ПРАВЛЕНИЯ

Давайте теперь оставим центр империи и переместимся в провинцию. Начнем с другого вопроса, даже если он удивит вас: если отмести рассказы греческих и латинских авторов, как определить, что новый Великий царь вступил на трон? При отсутствии хроник и подробных архивов - по пометкам о годе правления в частных документах или в заголовках публичных документов - речь идет о вавилонских клинописных табличках, арамейских папирусах или о малоазийских надписях на греческом языке или на различных местных языках. При работе с табличками или другими документами, упоминающими имя Дария или Артаксеркса, при отсутствии других указателей часто трудно бывает определить, о каком именно Дарий или Артаксерксе идет речь. Как правило, в текстах указывалось имя царя без указания имени его отца. В принципе, пометка о годе правления может позволить решить этот вопрос, но в любом случае это не может быть достаточным критерием.

Давайте теперь обратимся к замечательному примеру трехъязычной записи Ксанфа, в арамейской версии которой говорится: "В месяце сиван 1 года царя Артаксеркса". О каком Артаксерксе идет речь? Только по контексту можно понять, что речь не может идти ни об Артаксерксе I, ни об Артаксерксе II. Издатели решили, что это Артаксеркс III, то есть дата - 359/8. Но эта гипотеза была в свою очередь оспорена, так как датировка ставит почти неразрешимые хронологические и исторические вопросы в рамках истории Малой Азии IV века до н.э. Именно по этой причине договорились считать, что это первое официальное упоминание о том, кто был известен до тех пор в греческих рассказах о кровавой борьбе внутри угасающей ахеменидской династии под именем Арсеса. Есть определенная вероятность, что этот царь принял имя Артаксеркса (Артаксеркса IV), как и большинство его предшественников. Согласно этой гипотезе, надпись Ксанфа придает господству Арсеса/Артаксеркса неожиданную административную реалистичность: жизнь империи продолжается даже в период, который, если верить классическим источникам, был заполнен гнусными и кровавыми дворцовыми переворотами, главной фигурой которых становится зловещий Багоас (Багой). Стоит добавить, что этот царь также цитируется или упоминается в некоторых вавилонских текстах: есть фрагмент, в котором зафиксирована дата смерти Артаксеркса III и прихода его преемника; хронологическая компиляция эллинистической эпохи четко обозначает его как "сына Артаксеркса". Есть очень неполный повествовательный текст, в котором упоминается его имя и имя Александра в контексте восстановительных работ, ведущихся в Эсагиле в Вавилоне.

У Дария III не было этого шанса. Его имя появляется только как элемент датировки на не слишком важных документах. В Египте, например, известен папирус, датированный "вторым годом, третьим месяцем сезона ахет (время половодья, середина июля - середина ноября) фараона Дария". Ввиду некоторых совпадений речь предположительно идет о Дарий III. В других документах речь идет о более заметных событиях, но действительно потрясающая информация в них не содержится. Стоит вспомнить о стеле в Мемфисе, датированной 4 годом господства Александра Великого. На ней говорится, что бык, похороненный под ней, родился (?) во времена господства "царя [Верхнего] и Нижнего Египта, Дария, да живет он вечно", то есть, по всей видимости, Дария III: одна из многочисленных египетских иллюстраций преемственности политических событий. Кроме того, Дарий и его предшественник служат хронологическим референтами в арамейском папирусе Вади-Далие, которым зафиксирована продажа раба: "20-й день месяца адар 2 года, года воцарения Дария, в городке Самария, расположенного в провинции Самария". Таким образом, получается 19 марта 335 года до н.э., что соответствует одновременно 2 году Арсеса/Артаксеркса IV (чье имя не упоминается и кто к этому моменту уже умер) и году воцарения Дария.

Недавно появившаяся партия папирусов и пергаментов, написанных на арамейском и происходящих с территории Древней Бактрии, датированная годами между Артаксерксом III и Александром, вносит в исследования, несомненно, новаторскую струю. Но вносимая ими новизна скорее относится к положению Бактрии в ахеменидской империи, чем собственно к господству Дария. [19]

Среди найденных вавилонских табличек очень немногие с уверенностью датируются годами его правления, и они не затрагивают вопросы "большой истории" даже опосредованно. Одна из них является списком продуктов, предназначенных для персонала храмов Вавилона и Борсиппы, во времена Дария; очень вероятно, что имеется в виду Дарий III. Другая, полученная из Ура, датирована (вероятно) мартом 331 года. И, наконец третья, из Ларсы, датированная тем же временем, показывает, что дела идут спокойно и нет оснований предполагать какие-либо серьезные события, происходящие в Вавилонии (месте концентрации и подготовки царской армии).


ИМЕНА ЦАРЯ

Другая группа вавилонских документов принесла новую и очень интересную информацию. Речь идет о том, что принято называть "астрономическими таблицами", или астрономическими вавилонскими табличками. О них было известно уже давно, но опубликованы они были только совсем недавно. Среди них содержится совсем небольшая группа, датированная ахеменидским периодом между 464 и 331 годами до н.э. Эти таблички не являются хроникой: они содержат астрономические наблюдения, регистрировавшиеся день заднем вавилонскими специалистами - теми, которых греки называли халдеями. К астрономическим наблюдениям добавлялись и другие типы сведений (но это присоединение не носило регулярного или систематического характера): метеорологические данные (небольшой дождь, ясное или облачное небо, проливные дожди и т.д.); уровень вод Евфрата в Вавилоне; цены на пять продуктов первой необходимости на рынке (ячмень, горчица, финики, кунжут, шерсть); и, иногда, памятная пометка в связи с обсуждаемым днем.

Вернемся, однако, к описательным документам, которые можно в них отыскать. Давайте рассмотрим здесь сведения, которые можно найти в табличках относительно личности самого Великого царя. На табличке, датированной 333 годом, можно прочитать: "[год 3] Арташата, [который назван царем] Дари-ямуш". Отсюда мы узнаем, что, прежде чем оказаться царем, наш Дарий носил красивое персидское имя Арташат ("полный счастья и правды") и, согласно обычаю, много раз подтверждаемому классическими источниками, при воцарении взял себе имя Дария. Выбор царского имени проливает свет на идею, которую хотел воплотить новый царь во время своего правления, и место, которое он хотел занять в длинной цепочке царей ахеменидской династии. Отметим, что, как и его два одноименных предшественника, Арташат пришел к власти в результате долгой и кровавой борьбы, которая практически обескровила династию. В этом смысле возможно, что взятым на себя тронным именем Дарий он хотел подчеркнуть идею о том, что его воцарение должно прекратить кровавую анархию и стать началом возрождения династии. Таким образом, если смотреть на политическую программу Дария через призму выбора его имени при воцарении, это был неплохой выбор.

Как только были выявлены искажения, возникшие вследствие адаптации к греческому языку царских имен, ранее известных в персидской или вавилонской форме, стало понятно, что информация, приходящая стой и с другой стороны, достаточно близка. Но это неверно в случае с Дарием III. Конечно, принятие царского имени при воцарении подтверждено классическими источниками, в частности Юстинианом, который пишет: "Народ... поместил его на трон и, чтобы придать ему должное царское величие, удостоил его именем Дария". Как и Диодор, он посвятил яркий пассаж славному подвигу, совершенному будущим Дарием во время кадусийской войны, ведшейся Артаксерксом III. Но Юстиниан в этом пассаже дает ему имя Кодоман [20], что полностью отличается от того, что мы видели на вавилонских табличках - Арташат. Возможно, там речь идет о третьем имени, или скорее о прозвище, об этимологии которого специалисты продолжают спорить до сих пор.

Что бы там ни было, информация, полученная из табличек, достаточно важна. Даже несмотря на ее скромность, с ее помощью Дарий вписывается в хронологию и монархические традиции ахеменидской династии. Можно сказать, что в каком-то смысле она делает его обычным, одним из многих, в том смысле, что она позволяет не сводить все к его роли несчастного противника Александра. У ахеменидского Дария появляется реальность, которую все греко-римские источники старались уничтожить. Хотелось бы пойти дальше и наполнить портрет персидского Великого царя другими деталями, но, к несчастью, имеющийся объем документов не позволяет этого.


КАМПАНИЯ ДАРИЯ III В ЕГИПТЕ?

Принимая во внимание, что о деятельности и политике Дария в начале царствования и в период 334-330 годов сообщения греко-римских источников столь же беглые, сколь и спорные, восстановление сведений о персидских военных операциях становится крайне деликатной задачей. Можно заметить, что в астрономических табличках время от времени встречаются более или менее явные указания о войнах, ведшихся Великими царями (Артаксеркс II), среди которых некоторые противоречат классическим источникам. Поэтому возможно, что Дарий также проводил кампании во главе своих войск еще до высадки Александра, о которых мы ничего не можем узнать на основании чтения греческих и латинских авторов. Проблема состоит в том, что документы, которые могли бы об этом свидетельствовать, не только редки, но чаще всего очень расплывчаты, темны и неопределенны.

Особенно красноречивую иллюстрацию этого положения мы находим в египетском документе - иероглифическом тексте, традиционно называемом "Стела сатрапа" (рис. 22). С момента его открытия в 1870 году было множество дискуссий, которые продолжаются и поныне. В противоположность другим документам, которые были использованы в этой главе, данный памятник не относится не только ко временам царствования Дария, но даже не к ахеменидскому периоду: он датирован 7 годом царствования молодого царя Александра, сына и преемника Александра Великого, то есть ноябрем 311 года. Речь идет об одном из многочисленных документов Египта периода Лагидов, в которых упоминается ушедшая эпоха Ахеменидов. О ней говорится практически только в негативных выражениях. В этих документах хвалят Птолемеев, в том числе первого из них, который на данный момент был просто наместником Египта (откуда и его имя на стеле). На стеле сказано "Его величество [Александр IV] находится в Персии". Эта стела была первоначально помещена в святилище Буто, расположенном в западной Дельте. В документе превозносятся "фараонские" качества Птолемея:

"Это молодой человек, с могучими руками, добивающийся выполнения своих планов, ведущий войска, несгибаемый, твердо стоящий на ногах, ожидающий опасность (?), не показывая спины, заставляющий бежать своих врагов, ловкий, когда берется за лук и не знающий промаха при обращении с мечом. Ни один воин не способен сравниться с ним. Храбрые воины покорствуют его руке. Никто не противится его приказам. Нет никого ему равного в обеих землях Египта [21] и сопредельных странах".

Если документ и касается последних лет ахеменидской истории, то это прежде всего потому, что среди деяний, приписываемых ему жрецами, он был выделен из трех его преемников стереотипной формулировкой, вызывающей множество вопросов: "Он вернул статуи богов, найденные в Персии, а также все священные предметы, и поставил их на прежнее место". Узнав о некоторых эпизодах недавней истории храма, изложенных ему "теми, кто стоял рядом с ним, а также благородными людьми Нижнего Египта", он оказал очень важную услугу храму Буто и его божествам - подтвердил, по просьбе жрецов Пе и Деп (два божества Буто), дарение земель. Жрецы представили ему историю следующим образом:

"Болотистая область, называвшаяся "земля Уаджет", принадлежала богам Пе и Деп с незапамятных времен. Враждебно настроенный Ксеркс забрал ее и не делал пожертвований с нее (= земли) богам Пе и Деп".

Это послужило основанием для решения Птолемея:

"Этот великий начальник [Птолемей] сказал: пусть служба писцов выпустит письменный приказ, в котором говорится: "Птолемей Сатрап. Я отдаю земли Уаджет Хорендоту [Гор-защитник-его-отца], хозяину Пе, и Уаджет, хозяйке Пе и Деп, с этого дня и навсегда, как и все находящиеся там города, деревни, всех рабов, все... (?), все воды, всех быков, всю домашнюю птицу, все стада и все хорошее, что там получено с этой земли, что существовало там прежде и то, что расположено на ней, а также дар, который сделал царь Верхнего и Нижнего Египта, хозяин Обеих Земель, да живет он вечно"".

Декрет Птолемея является возобновлением древнего пожалования, отмененного Ксерксом. Птолемей принял такое решение, выслушав своих информаторов, которые также рассказали ему, что "эта болотистая область" уже была отдана богам Пе и Деп "царем Верхнего и Нижнего Египта, сыном Ра" Хабабашем. Тот принял подобное решение, "пройдя по болотистым областям, находящимся в окрестностях, пройдя по болотам дельты и осмотрев все каналы, ведущие к морю, чтобы отогнать подальше от Египта персидские суда".

Чтобы попытаться определить время царствования Хабабаша, когда он противостоял в Дельте надвигающимся персидским войскам, у нас есть имя царя - Ксеркс. В течение долгого времени думали, что данный текст намекает на одно из восстаний в Египте, которое Геродот датирует концом царствования Дария и которое было подавлено его преемником Ксерксом [22]. Согласно этой гипотезе, Хабабаш должен быть главой мятежа: он передал земли в дар Буто, а Ксеркс, подавив восстание, аннулировал этот акт дарения. Интерпретация очень соблазнительная, поскольку она отлично вписывается в картину разрушений, осуществлявшихся "фанатичным" Ксерксом, данную в классических текстах.

Но отныне оказывается, что такая интерпретация непригодна. С одной стороны, странно, что в 311 году дар Хабабаша, конфискованный Ксерксом около 484 года, не был возвращен ни одним из независимых фараонов, руководивших Египтом между 404-400 годами до н.э. и повторным завоеванием Египта Артаксерксом III в 343 году. Еще более важно то, что мы сегодня располагаем семью или восемью египетскими документами, которые бесспорно свидетельствуют, что царствование фараона Хабабаша, известного как в Верхнем, так и в Нижнем Египте, приходится на период незадолго до появления там Александра. Таким образом, следует допустить, что через несколько лет после 343 года (ни один из документов не позволяет восстановить хронологию абсолютно точно), Хабабаш снова прогнал персов и правил в течение двух лет, прежде чем был побежден последней персидской контратакой, поскольку с 334 году и до прихода Александра Египтом уже руководил персидский сатрап.

В приведенный контекст очень точно укладывается ссылка на инспекцию, проведенную Хабабашем в Дельте одновременно с передачей в дар области храму Буто. В этом легко узнать постоянную заботу фараонов IV века, а потом и самого Птолемея, поскольку страна подвергалась атакам из Сирии как по суше, так и морем. Чтобы помешать продвижению вражеского флота и армии, они укрепили устье Нила - настоящие "двери" в Дельту, и столицу страны Мемфис, "возводя тесно расположенные крепости, земляные укрепления и выкапывая рвы" [23].

И очевидно, что остается имя, данное врагу - "Ксеркс". Принимая во внимание, что речь здесь не может идти о сыне Дария, необходимо предложить другую гипотезу. Может ли быть так, что, как в некоторых греческих текстах, имя "Ксеркс" стало в Египте чем-то вроде общего названия, обозначающее любого персидского Великого царя? Но тогда о каком из последних персидских царей идет речь - об Артаксерксе III, Арсесе/Артаксерксе I/ или Дарий III?

Датировка Дарием III предполагает простор для стратегических предположений. Если она и была принята многими историками завоеваний Александра, то это потому, что они надеялись найти там объяснение того, что иначе является необъяснимой тайной: почему флот Дария III, столь превосходящий по количеству и качеству македонский флот, не попытался помешать Александру пройти Проливы весной 334 года? Сковывание противником в Дельте или состояние неподготовленности вследствие экспедиции в Египет - что именно может объяснить, почему персидское командование оказалось неспособным продемонстрировать все свои силы? Другие авторы видят в этом даже иллюстрацию полной дезорганизованности империи Дария в 334 году, признак "упадка Ахеменидов". Некоторые уверенно утверждают, что в первый период царствования Дария мятеж полыхал не только в Египте, но также и в Вавилонии, что помешало Великому царю спокойно подготовиться к защите западных рубежей. Коротко говоря, так же как в 404 году мятеж в Египте, скорее всего, поспособствовал наступлению Кира Младшего из Малой Азии на своего брата, царя Артаксеркса II, так и мятеж Хабабаша в Дельте позволил Александру беспрепятственно пройти в Малую Азию и бросить там вызов армиям сатрапов Дария.

Не стоит удивляться тому, что каждая из возможных датировок имеет свое обоснование. Напрасный труд составлять списки вероятностных аргументов в пользу той или другой датировки. Стоит упомянуть, что греческие авторы, ввиду интереса, всегда проявлявшегося к мятежам в долине Нила, не оставили бы без внимания подобные экспедиции; но, особенно при такой информационной неопределенности, необходимо устранить любые умозаключения, построенные на молчании источников. Давайте скажем категорически: преимущество любой из трех датировок не может быть твердо доказано. Мы завязли в узле гипотез, которые, кажется, поддерживают одна другую: но точно известно лишь то, что самое изощренное сочетание двух существующих вероятностных гипотез не создаст, как по волшебству, обоснованных доводов. Чтобы объяснять, как Александр смог беспрепятственно высадиться, были выдвинуты самые разнообразные доводы, но ни один из них не является надежным доказательством. Что касается Вавилонии, то текст, обычно используемый для подтверждения идеи, что Дарию пришлось сражаться параллельно против узурпатора ("список Урука"), очень неопределен, чтобы на его базе строить гипотезу. Что же говорить тогда о совместном использовании Стелы сатрапа и "списка Урука"? Придется, хотя и с сожалением, согласиться: при современном состоянии наших познаний и методов ни иероглифическая стела, ни клинописные таблички не могут дать надежную и поддающуюся проверке информацию о положении Дария III в начале войны.


ВЗГЛЯД НА ВОЙНУ ЧЕРЕЗ МОНЕТЫ: ОТГОЛОСКИ И СОМНЕНИЯ

Если обратиться теперь к операциям, ведшимся против Александра, ситуация несколько менее печальная, но все же достаточно безнадежная.

Известно, что война требует огромных денежных ресурсов и предполагает непрерывную чеканку монет. Мы уже говорили, говоря о сиклях и дариках, а также предполагаемых "царских портретах" [24], что проблема состоит в том, что практически невозможно точно датировать чеканку и устанавливать прямую связь между событием и чеканкой монет. Даже когда исследуется особый тип монеты или особо оригинальная надпись на ней, сама по себе монета ничего сказать не может. Вероятная связь происходит от сближения между гипотезой и эпизодом, описанным греко-римскими литературными текстами.

Рассмотрим реверс странного дарика, лицевая сторона которого уже была представлена (рис. 19). На ней нанесено изображение царя, которое, без какого-либо сомнения, относит монету к типу IVb (IV в.). Что касается реверса, то он бесспорно является загадкой. Вопреки абсолютно общепринятой практике, на нем нет вдавленного квадрата, а можно увидеть изображение военного корабля, на носу которого выбита карийская буква (рис. 23). Справедливо будет отметить, что использование темы царского героизма на монетах карийской чеканки не редкость, и известно даже о карийской золотой монете, отчеканенной от имени сатрапа Пиксодароса. Но эта эмиссия является крайне специфической, поскольку известен лишь единственный экземпляр. Со времени первой публикации (1856), высказываются предположения, что она была отчеканена в Галикарнасе, когда в 334 году этот город был осажден македонскими войсками. Ввиду роли, сыгранной тогда в перегруппировке сил и приготовлениях осады, более точно эту монету приписывают Мемнону, которого Дарий назначил главнокомандующим побережья и царского флота. Речь могла бы вестись также о монетах, отчеканенных после того, как Мемнон и Оронтобат решили оставить город и вернуться на укрепленные позиции [25]. При любом раскладе это был первый случай, когда недавно назначенный военачальник, пусть даже получивший право общего руководства, получил от царя разрешение чеканить монету по типу царской и к тому же добавлять на реверсе изображение, показывающее его связь с адмиральской должностью. Или же Мемнон сам решил проявить подобную инициативу? Видно, что в ожидании новых находок остается достаточно сомнений, и поэтому все остается в области гипотез и предположений.

Подобную же осторожность следует испытывать по отношению к монетам, отчеканенным в Синопе, на которых нанесены на арамейском языке имена, среди которых некоторые были идентифицированы как персидские - Гидарн, Оронтобат и Митропаст. Речь идет об эмиссии монет генералами, которые после Исса приняли участие в контратаке персов в Малой Азии. Об этом известно в основном от Диодора и Квинта Курция [26]. Гипотеза соблазнительна, поскольку персидским военачальникам, разумеется, нужно было чеканить монету, чтобы содержать войска и предпринимать военные операции, но она оставляет открытыми коренные вопросы. Из трех идентифицированных имен (к тому же существуют проблемы прочтения), у Квинта Курция упоминается только Гидарн. Возможно, что речь идет о сыне Мазея/Маздая, очень высокого сановника, известного и активного представителя непосредственного окружения Дария, но мы не можем утверждать с уверенностью, что речь не идет о его тезке. Оронтобат не может быть одноименным персидским сатрапом в Карий, известным по текстам и монетам, отчеканенным в Карий. Что касается Митропаста, мы знаем перса, носящего это имя. Это сын Арсита, сатрапа Фригии-Геллеспонтики, который после поражения у Граника предпочел покончить жизнь самоубийством. Случайно известно, что, когда Неарх плыл вверх по течению в Персидском заливе, некий Митропаст нашел убежище на одном из островов залива [27]: но когда и почему - мы ничего об этом не знаем. В конечном итоге поддержка, которую мы надеялись получить от состыковывания литературных источников и нумизматических документов, слишком неопределенна, чтобы можно было строить на ней прочную"доказательную конструкцию. К тому же подобные сопоставления не принесли впечатляющих открытий.

Хорошо известный многочисленными пассажами в греко-романских литературных источниках, персидский вельможа Мазей (Маздай) известен относительно хорошо. При Артаксерксе он был назначен сатрапом Киликии, а затем был послан с поручением "в страны за рекой и вне Киликии" [28]. При Дарий III он также играл первые роли. Ему было поручено задержать продвижение македонской армии, которая перешла Евфрат. В ходе сражения при Гавгамелах он наносил удары по македонскому лагерю, когда Дарий оставил поле битвы. Не

сколько недель спустя, укрывшись в Вавилоне с остатками своих солдат, он согласился сдаться Александру и взамен получил титул и власть сатрапа Вавилонии. Как первый иранский сатрап, назначенный Александром, он единственный пользовался привилегией чеканить монету.

Совсем недавно (1995) был обнаружен новый тип монеты с его именем. Обсуждаемые монеты были отчеканены в сирийском городе Мембиг, который в римскую эпоху стал знаменит под названием Гиераполис. Он был известен главным образом благодаря очень известному храму "сирийской богини". Датированная временем царствования Александра и эллинистическим периодом, отчеканенная монета легко определяется, поскольку на реверсе отчеканена надпись: "Абдхадад, жрец Мембига" (рис. 24). На реверсе монеты, о которой недавно было опубликовано сообщение, выбита та же надпись, а имя "Mazday" связано с формулировкой: "который находится на Трансофратене" (рис. 25). Сравнивая эту монету с уже известными, можно предположить, что в тот момент Мазей потерял Киликию и его штаб был переведен в Сирию. По этой причине комментатор заключает, что эта монета была выпущена после завоевания Киликии Александром, и что в тот момент Сирия оставалась (до 331 г.) частью территорий, контролируемых Дарием, и была, как и прежде, под управлением Мазея. Но по ряду причин, в детали которых в данный момент не стоит вдаваться, гипотеза остается весьма спорной. Изменение в надписях не обязательно иллюстрирует изменения в политической и административной ситуации. Речь может идти также о монетах, отчеканенных при Артаксерксе III или в первые годы правления Дария III. В ожидании более определяющих открытий остается думать, что Дарий потерял территории за Евфратом после поражения при Иссе и падения Дамаска.

Четвертую и последнюю подгруппу монет также лучше всего отнести по времени в последние годы ахеменидской истории. Согласно Арриану, среди персидских вельмож, которые пали при Иссе, был "Савак, сатрап Египта" [29]. Согласно небольшой группе свидетельств, мы знаем, что Дарий не опустил рук после сражения, и что, не будучи в силах подготовить новую армию в Вавилоне, он приказал жителям Тира сопротивляться Александру и дал аналогичные инструкции наместнику Газы. Тир и Газа должны были помешать Александру дойти до Египта. Долина Нила также не была брошена на произвол судьбы, так как мы знаем, согласно Арриану, что Великим царем там был назначен новый сатрап по имени Мазак [30]. В Египте были обнаружены серебряные и бронзовые тетрадрахмы (рис 26) с надписями на арамейском языке: SWYK (Савак) и MZDK (Маздак). Чеканка монеты находит, таким образом, подтверждение в сведениях, сообщенных классическими текстами, и мы можем предположить, что часть выпуска монет позволила Саваку набрать и содержать войска сатрапии по приказу Великого царя.


"МЕМУАРЫ" ЕГИПЕТСКОГО ВРАЧА

Только в египетских и вавилонских сводах текстов есть доступ к письменным свидетельствам о реакции местного населения. Известна биографическая надпись египетского знатного человека по имени Самтутефнах, который составил ее во времена Птолемея I. Предназначенная для будущих поколений, эта надгробная надпись крайне положительно описывает жизнь умершего. Обращаясь к богу Ра, "владыке Обеих Земель", персонаж надписи упоминает фазу своей жизни, относящуюся к периоду до и во время завоевания Александра:

"Ты выделил меня из многих, когда отвернулся от Египта; ты внушил привязанность ко мне Принцу Азии. Его придворные восхваляют меня, а меня он сделал главой жрецов Сехмета взамен моего брата. Ты защитил меня во время наступления греков, разразившегося, как только ты отвернулся от Азии; они убили многих рядом со мной, но ни один не поднял на меня руку. Впоследствии я увидел тебя во сне, когда Ты сказал мне: "Иди же в Гераклеополь, я буду с тобой". Я в одиночку прошел по чуждым странам, бесстрашно пересек море, зная, что таким образом я повинуюсь твоему приказу. Я достиг Гераклеополя, и ни один волос не упал с моей головы".

Таким образом, представляется, что, когда Египет возвратился под власть персов, наш персонаж был обласкан милостями "Принца Азии", то есть Великого царя, который в данном случае может быть Артаксерксом III, Арсесом или Дарием III. Затем, когда Дарий III оказался лицом к лицу с Александром и греками, Самтутефнах был в лагере персов, являясь, вероятно, частью группы врачей, следовавшей за войском. Не участвуя в сражении, он оказался свидетелем сражения, и ему угрожали победившие греки - вот почему он благодарит бога за защиту. Возможно, он был взят в плен (из надписи ясно понять это нельзя). Затем он получает счастливое сновидение, в котором бог предписал ему вернуться в Египет. Можно представить несколько возможных сценариев развития событий. Нам кажется, что упомянутое сражение является сражением при Иссе или при Гавгамелах, но любая реконструкция событий все же будет построена на песке.


ОТНОШЕНИЕ ВАВИЛОНА К ПОРАЖЕНИЮ ДАРИЯ

Более информативной является одна из астрономических вавилонских табличек, о которых уже говорилось выше. Многие события, выбранные составителями в качестве хронологических ссылок, остаются для нас непонятными, например, сообщение о чудесах (родилась птица о трех лапах), или неприятных приметах ("волк забежал в Борсиппу и убил двух собак; не смог убежать, и был убит [на месте]). Время от времени речь может вестись также о событии, более подробно описанном в некотором повествовании: намек на Саламин на Кипре - без сомнения, это упоминание о кампании, проводившейся в 372 году против Кипра Артаксерксом II и известной по классическим источникам; еще одно сообщение о царе и сыне царя (?); ссылка на военную экспедицию против Разаунду, далекой страны. Другие события еще значительнее: в табличке, датированной первым годом царствования Филиппа III, упоминается, что в месяц Aiaru: "на 29 день царь умер". На этой табличке дано сухое и бесстрастное, почти нотариальное, сообщение о смерти Александра, ночью с 10 на 11 июня 323 года. Даже если подобные сообщения не собираются четко и ясно в стройную повествовательную цепочку, эти таблички дают представление о вавилонском взгляде на события, известные только по греческим и римским источникам, а также на эпизоды, которые неизвестны ни по каким другим источникам.

Три из сохранившихся табличек датированы царствованием Дария III. В двух первых, относящихся к году 2 и году 3 приводится точное положение планет и несколько метеорологических данных. Несмотря на поломки и пробелы, текст, записанный в конце правой стороны, а затем на оборотной стороне третьей, крайне интересен для нашего исследования. В данном случае речь не идет о бытовых заметках - здесь резюмируются наблюдения событий, произошедших более чем за месяц. После сообщении о серии тревожных метеорологических явлений между 13 и 30 сентября (полное затмение луны, сопровождаемое "смертями и чумой", "огненная стена", отмеченная в районе храма Набу) идет сообщение о следующем произошедшем событии:

"11 дня этого месяца была паника в лагере неподалеку от царя [...]... у противников царя. 24 утром, царь народа [...] знамя? [...]

Они сражались друг с другом, и тяжелое? поражение войск [...]

войска царя его оставили и [ушли?] в свои города [...]

они сбежали в страну Гути [...]

[В] седьмой месяц

за сикль д[енег...]

в этот месяц, с первого дня до [...]

пришел в Вавилон, говоря: "Эсагила [..."]

и вавилоняне для собственности Эсагилы [...]

11 дня месяца, в Сиппаре приказ Александра...]

["...] я не проникну в ваши дома". 13 дня, [...]

[...] к? внешним воротам Эсагилы и [...]

14 дня, эти? Ионийцы бык [...]

Короткий, тучный [...]

[...] Александр, царь мира, [пришел? в] Вавилон [...] [...] и вавилоняне и народ [...] [...] сообщение для [...] [...]...[... о

Видно, что в документе так много пропусков, что его даже трудно датировать, если бы не имя Александра и не упоминание о лунном затмении. Принимая во внимание, что в тексте упоминается сражение между "войсками царя" и Александра, поражение первых и вход Александра, "царя мира", в Вавилон, речь может вестись только о сражении при Гавгамелах и его последствиях. Табличка позволяет отныне с уверенностью датировать сражение 1 октября 331 года (24 днем месяца улулу 5 года Дария). Причины паники в персидском лагере 18 сентября не ясны: возможно, речь идет об известии о переходе армией Александра реки Тигр, но, однако, это не могло сильно удивить Дария - ведь он ожидал Александра на поле битвы, тщательно им выбранном и давно приготовленном. Возможно, причиной паники был другой естественный феномен, который вызвал страх у солдат Великого царя? Уверенно ничего сказать невозможно.

О поражении Дария хорошо известно по греко-римским источникам. Мы знаем, что после короткого военного совета в Гавгамелах вечером в день битвы царь решил оставить открытой дорогу на Вавилон и свернуть к Экбатанам, надеясь собрать там новую армию. Именно это выражает вавилонский составитель, используя архаичный термин "Гути", что для вавилонян ясно определяло гористые регионы на севере и востоке.

Тем не менее в табличке не уточняется все то, что мы знаем по рассказам Арриана, Квинта Курция и Плутарха. В ней приводятся абсолютно новые сведения об этапах продвижения Александра к Вавилону, и она заставляет задуматься об отношениях между македонским царем и вавилонянами. Вопреки каноническому представлению, длительное время существовавшему вследствие прямолинейного прочтения Арриана и Квинта Курция, движение Александра к Вавилону не было, собственно говоря, триумфальным шествием, закончившимся восторженным приемом вавилонским населением, переполненным радостью при мысли об освобождении от персидского ига. Клинописный текст не оставляет никаких сомнений в том, что следует совершенно по-другому трактовать греко-римские литературные источники, - то есть, триумфальный вход Александра стал результатом переговоров, проведенных между вавилонскими властями и Александром на следующий день после сражения при Гавгамелах. Чтобы успешно завершить переговоры, Александр должен был провозгласить официально в Сиппаре 18 октября, что его войска не будут притеснять население и не посягнут на храмы; двумя днями позднее была принесена жертва, в которой приняли участие "ионийцы", то есть, скорее всего, военачальники Александра, шедшие в авангарде. Вероятно, именно в результате данного соглашения новый владыка приветствовался как "царь мира" и 21 октября появился в Вавилоне.

Очевидно, важность этого документа состоит в новизне содержащихся в нем сообщений, но его первичный историографический интерес кроется собственно в его существовании и личностях составлявших его людей. Если отбросить очень лаконичную запись о египтянине Самтутефнахе, то речь здесь идет о единственном тексте, описывающем конкретный момент персо-македонской войны глазами представителей местной элиты, тесно связанной с храмами и святилищами. В этой связи можно просто упомянуть, что в крайне неполной вавилонской хронике выделяется упоминание о сражении против ханаанеян - термин, использовавшийся в некоторых эллинистических вавилонских документах для описания македонской армии; сражение велось "Дарием, царем царей [...] (sar sarr [ani]" - вполне вероятно, что это Дарий III. Похоже, что в начале абзаца есть ссылка на свержение царя, но пробелы в тексте и неуверенность в трактовке не дают нам возможности предположить, даже под видом гипотезы, внушающий доверие вариант реконструкции событий.

Таким образом, остается только астрономическая табличка. Конечно, текст ее сведен к сухому перечислению "фактов", происходивших день заднем - нулевой уровень записи. Но, по крайней мере, в первый раз мы можем реально сопоставить греко-римские и вавилонские источники, описывающие точно датированное и идентифицированное событие. К тому же, вписанный в хронологическую ткань и привязанный к определенному моменту, клинописный текст имеет то преимущество, что в нем не содержится открыто выраженного предвзятого сообщения в пользу той или другой из воюющих сторон, даже при том, что, разумеется, из текста ясно, что Дарий был побежден, а Александр как победитель был принят в городе.

Таким образом, в исторической последовательности вавилонских событий один царь сменяет другого, и описывающий произошедшее не вкладывает в описание ощущение страшной катастрофы, по той простой причине, что, с вавилонской точки зрения, речь идет скорее, о наследовании, чем о свержении. Можно также подчеркнуть, что, согласно многочисленным неоассирийским свидетельствам, титул Александра, "царь всех (sar kiSsati)" с этих пор почти исчез и в вавилонскую эпоху употреблялся крайне редко. Известно только упоминание этого титула в сообщении, датируемом ахеменидской эпохой - в цилиндре Кира (ок 539 г. до н.э.), а также в другом, датированном эллинистической эпохой, в период царствования селевкида Антиоха Сотера, в цилиндре Борсиппы, датируемом двумя с половиной веками позже (прибл. в 268 г. до н.э.). Эти упоминания появляются в двух текстах, составленных по чисто вавилонским нормам и согласно архаичной модели: в астрономической табличке, где "страна Гути" обозначает гористый регион, Мидию, куда бежал Дарий. Эти записи были составлены в особых обстоятельствах, когда цари (в одном случае персидский, в другом - македонский), не теряя своей специфичности, просто включены в последовательность наследования царской власти в Вавилоне. Тем не менее было бы неверным утверждать, что, придавая македонскому завоевателю титул, предполагающий выражение универсальной царской власти, вавилонская элита желала тем самым как-то особенно символически выразить свое стремление избавиться от владычества Дария, носившего просто титул "царя": персидское владычество фактически исчезло на всей территории Вавилонии. К тому же это титулование, похоже, имеет нечто общее с тем, что говорит Плутарх о провозглашении Александра "царем Азии" после победы при Гавгамелах [31].

В любом случае, в текстах, датированных 330 годом (Вавилон и Ларса), Александр носит титул "царя многих стран", который Дарий носил за несколько месяцев до этого (февраль - март 331 г.), согласно табличке из Ларсы. Если свести все просто к хронологической ссылке, очевидно, что сообщение о царе не затрагивает незыблемых фактов вавилонской истории. Кроме того, легко понять, почему столь подробно и тщательно описанная в рассказах греческих и римских авторов смерть Александра не заслужила ничего, кроме краткой пометки в очень длинной астрономической табличке, датированной 1 годом царя Филиппа (сводный брат и преемник Александра), в которой зато даются крайне точные и подробные сведения относительно положения планет в рассматриваемый период.

Таким образом, видно, что политический горизонт составителей нашей таблички не выходит за рамки интересов великого храма Мардука в Вавилоне, Эсагилы. Вероятно, только вследствие особых милостей, оказанных ему Александром, возникло упоминание о поражении Дария и довольно детальное сообщение об отношениях, которые новый царь сумел сформулировать и установить с вавилонской аристократией. Напротив, в табличке ничего не говорится о другом соглашении между персидскими властями Вавилона (Мазеем и Багофаном) и Александром - соглашение, не касавшееся храма напрямую и которое позволяют выявить только греко-римские источники и нумизматические документы. Согласно Квинту Курцию, Александр был принят Мазеем, "который укрылся в этом городе после сражения. Он предстал перед Александром со своими уже взрослыми детьми: он сам передал город в его руки" [32]. Именно этот акт капитуляции хотел проиллюстрировать Торвальдсен в известном рельефе (рис. 27) [33].

Найденная табличка подводит нас к тому, что мы знаем из греко-римских текстов, и соединяет с аналогичными размышлениями относительно египтян - она подтверждает, что персидское поражение не объясняется просто внутренней враждебностью вавилонян или египтян по отношению к Дарию и персидскому владычеству. Заключая соглашение с вавилонскими храмами, Александр всего лишь продолжил традиционную ахеменидскую политику, но ничего не указывает на то, что Дарий от нее когда-либо отклонялся.

В общей сложности, результаты исследований документов ахеменидской эпохи периода Дария скорее можно считать неудовлетворительными. Материальные свидетельства (археологические, нумизматические) или отсутствуют, или очень неопределенные, и, при любом раскладе, они не приносят ничего действительно нового и оригинального. Египетские монеты подтверждают точность имен сатрапов, назначенных Дарием, но они не опровергают нашего подхода к этому моменту истории. Хотя надпись Самтутефнаха трогательна и оригинальна, она не говорит нам ничего нового ни по поводу самого Дария, ни по поводу его политики. Даже информация, извлеченная из астрономической вавилонской таблички, менее важна, чем могло поначалу показаться: хотя она уточняет условия инвеституры Александра, "царя многих", жречеством и властями города, мы ничего не узнаем о политике и стратегии Дария после Гавгамел. В лучшем случае использование этих документов сводится к их четкому включению в документальную базу, созданную на основе прежде всего греко-римских источников. Даже при том, что обе истории тесно связаны, в конечном счете ахеменидские документы, к сожалению, меньше касаются истории царствования Дария, а скорее обогащают историю завоевания Александра и описание последствий этого завоевания.



ГЛАВА 2. ДАРИЙ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Чтобы выявить тенденции, определявшие суждения о Дарий III и его империи, необходимо рассказать, как рассматривались этот персонаж и его действия с тех пор, как в первые десятилетия XIX века стали расширяться исследования Античности на документарной и филологической базе, которые старались сделать в рамках "науки об Античности" (Altertumswissenschaft) достаточно прочными и строгими. Однако, мы увидим, до какой степени некоторые из суждений и интерпретаций, высказанных в более ранние времена, не подвергались практически никаким сомнениям - ни в обосновании, ни в выражении.

Даже если бы Дарий как самостоятельный персонаж привлекал бесконечно меньше внимания, можно было бы сказать, - как мы говорим это регулярно по поводу Александра, - что каждый историк придумал своего Дария. Поскольку еще со времен Античности имелось два изображения Александра, одно - положительное, а другое - отрицательное, так существует и два полностью противоположных портрета Дария, созданных специалистами по греческой истории и специалистами по истории персидской: изображение царя, полного достоинств, столкнувшегося с неразрешимой задачей, и изображение подлого и недостойного царя, оказавшегося неспособным защитить свою честь и честь своей страны.


ДО ОБРАЩЕНИЯ К ИСТОРИИ

Тому, кто пытается создать историю темы и/или образа, всегда сложно определить точку отсчета. В данном случае очень соблазнительно обратиться к XIV веку и упомянуть не слишком прогремевшее произведение Бокаччо (1313-1375), опубликованное на латинском языке под названием "De caslbus virorum illustrium" и переведенное на французский язык Лораном де Премьерфэ под названием "Благородные неудачники". Среди персонажей с трагической судьбой Бокаччо не упустил вывести нашего Дария ("De Darlo Persarum rege", книга IV, глава VIII).

Представленный (неправильно) как сын и преемник Оха (Артаксеркса III) [1], Дарий показан как наиболее могучий из людей своего времени, что, по контрасту, позволяет автору повести свой рассказ о несчастливой судьбе персидского царя. Дважды разгромленный в ходе целой вереницы сражений и два раза бежавший, Великий царь укрывается в Вавилонии и пытается вести переговоры о возвращении попавших в плен принцесс крови. Увидев, что договориться с Александром невозможно, он готовит войско и в третий раз встает лицом к лицу с македонской армией. Снова потерпев поражение, Дарий хочет покончить с собой, но в этом ему мешают его близкие, и он бежит, взяв с собой несколько спутников. Он направляется в Парфию, скорее как заключенный, чем как царь: он связан позолоченными путами и его везут в повозке. Вскоре его смертельно ранит Бесс, "самый близкий из его друзей". Умирающего от жажды, его спасает неизвестный персидский солдат, которому он высказывает свою последнюю волю. "Таким был конец столь великого, могучего и богатого царя". Однако он не был оставлен без погребения. Персидский солдат сумел убедить Александра, и тот пришел почтить останки своего врага и приказал организовать "торжественные царские похороны согласно персидским традициям".

Очевидно, различные эпизоды жизни Дария прямо позаимствованы у Орозия, который по совету Августина Иппонского в первых десятилетиях V века составил "Историю" ("Против язычников"). Он пространно пересказал предшествующих авторов, в частности, кратко изложил "Обличительные истории" Трога Помпея, записанные Юстинианом. Царствование Филиппа и его сына Александра представлены там очень негативно: "Александр был бедствием, и наиболее ужасным, для всего Востока... Он ненасытно жаждал человеческой крови, и для него было неважно, кровь ли это врагов, или даже его союзников... Он умер в Вавилоне, когда, все еще томимый этой неутолимой жаждой, выпил яд, поданный ему слугой-изменником". Это он ответственен за те катастрофы, что обрушились на Дария и его царство. Именно у Орозий Бокаччо позаимствовал оценку решения Александра о похоронах своего врага: "Суетная жалость" - писал Орозий, который, в отличие от Юстиниана, хотел высказать свой негатив тому, что он представляет как "жестокий плен, в котором македонский царь держал не только мать Дария и его супругу, но даже двух его дочерей" [2]. Понятно, что, по контрасту, неистово враждебный взгляд на приключения Александра отбрасывал трагическую тень на изображение его врагов, особенно на образ Дария, а также на некоторых из его друзей, например Каллисфена, о печальной судьбе которого Бокаччо рассказал в другой главе. Произведение Орозия было широко распространено и использовалось задолго до Бокаччо, в частности, в очень популярной "Истории с древних времен до Цезаря", опубликованной между 1206 и 1230 годами.

Эта тема непостоянства фортуны встречается у многих авторов того времени, и на них произведение Бокаччо порой оказывало некоторое влияние - например, на Лидгейта с его "Падением принцев" (Fall of Prince). В этом произведении также заметно знакомство с Квинтом Курцием и Валерием Максимом. Другой пример - Петрарка и ужасный портрет македонского завоевателя, который он нарисовал в своем "De Viris Illustrious*. Бокаччо много читали во Франции, так что его произведение смогло вдохновить молодого автора трагедий, Жака де ла Тай, (умершего в 1562 году в возрасте двадцати лет), который отлично знал греческий и латинский языки. Спустя чуть более десяти лет после его смерти, в 1573 году, два его произведения, "Дарий" и "Александр", были опубликованы его братом. В первом речь идет о трагической судьбе последнего персидского царя. Сюжет охватывает очень короткий период, от поражения при Гавгамелах (октябрь 331 г.) до смерти (июль 330 г.). Несчастный царь и персидский хор встречаются и в других трагедиях, например, в "The tragedy of Darius* сэра Уильяма Александера, впервые опубликованной в Эдинбурге в 1603 году, или в пьесе "Darius, King of Persia*, сыгранной в Королевском театре в 1688 году. Дарий-Кодоман является также героем пьесы Тома Корнеля "Darius", изданной в 1659 году.

В пьесе Жака де ла Тай царь произносит длинный монолог, который составляет 1-ю сцену I акта. Он оплакивает свою судьбу, обращаясь к вымышленному собеседнику:

Я вижу жалкое состояние Тиранов,

Я, кто был Царем Царей, кого все боялись,

Перед которым весь Восток стоял на коленях,

Теперь отвергнут, беглец, задавленный неприятностями,

Теперь я притча во языцех и игрушка в руках Судьбы...

Скитаясь по пустыне, я все бегу (стихи 7-12; 47).

Он упоминает своего македонского победителя, который развращает свою душу и впустую тратит силы на наслаждения, которые совсем недавно принадлежали ему самому:

Увы! ты теперь наслаждаешься в моих царских дворцах, Теперь ты грабишь,

Мое имущество и мои сокровища, и тебя изнеживают

Почести и удовольствия, игры с моими наложницами (стихи 43-46).

Затем начинаются разговоры с приближенными, которые остались ему верны - среди них Артабаз, евнух Бубас и грек Патрон, и многочисленные разговоры между заговорщиками Бессом и Набарзаном, в то время как "хор персидских воинов" воспевает величие Персии и разоблачает бесчестных заговорщиков. В конце пьесы Дарий обменивается речами с Полистратом, который приносит воду своему жаждущему хозяину. Александр появляется на сцене в V акте. Хор в своем последнем выступлении называет его Великим, поскольку своим мужеством он заслужил того, чтобы "управлять Вселенной".

Начиная с этого времени устанавливаются некоторые положения и образы. Хотя в трагедии Жака де ла Тай заглавная роль была отдана Дарию, Великий царь в действительности не является главным действующим лицом. Сцены, где он появляется, дискутирует или произносит монолог, не являются попыткой его реабилитировать или хотя бы воспеть его достоинства. Он скорее эмблема и красноречивый свидетель превратностей судьбы и того, как люди античности принимали или не могли принять свою трагическую судьбу. Как утверждает М. Г. Лонги, единственный и настоящий герой произведения - Александр:

"Персонаж... доминирует в произведении в ореоле всего своего могущества: выход на сцену в пятом акте на самом деле подготовлен всем ходом пьесы. Дарий читает монолог, ярко живописуя свою несчастливую судьбу, судьбу своей матери и своих детей, попавших в руки врага, а также смерть жены, пленницы Александра" (стр. 279).

Хорошо заметна идентичность источников, использовавшихся обоими авторами. Если отбросить Орозия, то любимый автор - это Квинт Курций, чей труд ("История Александра") был необыкновенно распространен, особенно начиная с XV века, благодаря переводу Васке де Люцена (1468), который оставался очень популярным в течение приблизительно двух веков, прежде чем был опубликован перевод Вожела после его смерти в 1653 году. В зависимости от моральных и литературных допущений, к которым мы еще вернемся, он был единственным, кто вводит читателя в лагерь Дария между сражением при Гавгамелах и смертью царя [3], и одним из тех, кто, наряду с Юстинианом и Плутархом, дал волнующее описание смерти Дария. С другой стороны, Юстиниан и Диодор - единственные, кто приписывает Дарию воинские подвиги, совершенные еще до воцарения под именем Кодомана (Юстиниан). Речь идет о победоносном поединке с кадусийским военачальником. [4] Мы находим подобное упоминание, например, в "Дарий" Тома Корнеля (акт I, сцена 3), где введены "Кадусии, побежденные в стольких битвах":

Кодоман всегда был опорой нашего войска...

С тех пор как добрая судьба, милосердная к персам,

Задержала среди нас этого неукротимого героя,

Наши наиболее жестокие враги, окружавшие нас со всех сторон,

Разбиты и бежали, и, похоже, думают только о мире.

Затем, не без некоторой напыщенности, Кодоман сам описывает в следующих терминах услуги, оказанные королю Оху: "Три соседних скипетра я завоевал для вас, / вы правите сотней народов благодаря мне... / Египет, Армения будут тому свидетельством, / Моих благородных трудов они достойные плоды" (II, 3).

Речи и реплики Дария и его товарищей в пьесе Жака де ла Тай являются всего лишь почти буквальным переводом речей, которые можно найти у Квинта Курция. Именно у Квинта Курция, Юстиниана и Плутарха встречается персонаж по имени Полистрат, солдат Александра, который обнаружил смертельно раненного Дария. Герой пьесы практически ни в чем не отдалился от прототипа; единственно, в подражание Бокаччо, он делает из Полистрата персидского солдата: возможно, просто потому, что таким образом оба персонажа могут говорить на общем для них языке [5]. Именно эта традиция теперь определяет точку зрения на Александра и Дария.

Напротив, "Анабасис" Арриана, переведенный Пьетро Паоло Вер-Джерио на латинский язык в 1430 году по поручению императора Сигизмунда, осмысленный султаном Мехмедом Завоевателем в 1460 году и позднее переведенный на французский язык Никола Перро д'Абланкуром в 1646 году, относится к памяти Дария намного более критически. В предисловии Абланкур не упустил возможности подчеркнуть казавшееся ему несомненным превосходство Арриана перед Юстинианом, Диодором и Квинтом Курцием, особенно для тех, кто интересовался историей великих вождей. Авторов же вроде Жака де ла Тай более интересовала жизнь, и еще более - трагическая смерть героев.

Гегемония традиции Вульгаты и Орозия [6] и, если смотреть шире, древней нравоучительной историографии (в частности, Валерия Максима), объясняет, почему изображение Дария соединялось чаще всего с темой каприза фортуны. Эта тема была очень любима Квинтом Курцием, который охотно и весьма патетически использовал ее. Эта гегемония позволяет понять, что в момент, когда в

Европе выбирались и печатались первые книги по древней истории, доминирующий образ последнего персидского царя являлся "романтической фигурой", сильно отмеченной пафосной болтливостью, стремящейся к тому, чтобы восприниматься трогательно. Это отношение легко вписывается в общее направление морализаторских историй, получивших широкое распространение в XVII-XVIII веках. При этом энергично и без тени сомнения клеймятся серьезные пороки, проявленные Александром после смерти своего противника. Этот "патетический романтизм" будет разоблачен теми из историков, кто в XIX веке попытается встать на "беспристрастную" точку зрения.


ОТ ДРОЙЗЕНА ДО БОССЮЭ И ОБРАТНО

Можно считать, что в основании современных исследований завоеваний Александра стоит фигура Д. - Г. Дройзена. Он родился в 1808 году в Пруссии и посвятил большую часть своей жизни исследованию исторического периода, который до тех пор крайне недооценивался и которым многие пренебрегали - периода, который начался поражением Афин от Филиппа II (338 г.), а затем развился в деяния Александра. Значимость этого периода он видел в противопоставлении Запада и Востока. Именно с исследований Дройзена начинается историографическое исследование периода, называемого эллинистическим. Его труд, опубликованный сначала на немецком языке (между 1833 и 1843 гг.), а затем в виде журнальной публикации в 1877-1878 годах, был переведен на французский язык в 1883 году под названием "История эллинизма", первый том которого был посвящен Александру Великому.

Согласно вполне классическому плану, Дройзен представляет вначале главных действующих лиц, предоставляя приблизительно двадцать страниц истории Великих царей, начиная с Кира, и ситуации в империи на момент воцарения Дария III. Хотя последний из Великих царей не занимает в повествовании особого места, и хотя Дройзен указал на свою нерешительность относительно начала войны, он описал царя достаточно положительно. Стоит полностью процитировать его суждение, поскольку, как мы увидим, это мнение повторяли все последующие поколения историков, иногда даже почти дословно:

"Бразды правления были в руках такого царя, какого у персов не было уже давно; красивый и серьезный, такой, какого азиаты охотно представляют себе в качестве своего правителя: милостивый для честных, наделенный всяческими достоинствами своих великих предков, свободный от безобразных недостатков, "которые испортили жизнь Оха [Артаксеркса III] и привели империю к гибели". Казалось, что Дарию предначертано излечить полученную им империю от ран, не нуждаясь ни в преступлениях, ни в пролитии крови. В начале его царствования не было ни одного мятежа... От ионических берегов до Инда Азия, объединенная благородным Дарием, казалась в такой безопасности, какой не было уже давно. И однако этому царю пришлось стать последним из потомков Кира, царствовавших над Азией. Казалось, что требовалась невинная жертва, чтобы искупить то, что не могло излечиться никак иначе... Уже на горизонте собиралась буря, которая должна была уничтожить Персию..... Дарий желал избежать этой войны любой ценой; казалось, он предчувствовал, что, чтобы распасться, его колоссальной империи, раздираемой изнутри и мучимой застоем, нужен был лишь легкий толчок извне. Мучаясь нерешительностью, он пропустил последний момент, когда еще можно было предупредить атаку, которой он опасался" (стр. 67).

Это суждение и то, как оно было сформулировано, было принято весьма позитивно. Однако речь не шла о великом историографической нововведении. Наоборот, уже давно активно проводилось обсуждение личности последнего Великого царя. В записке, посвященной иранским народам Античности, опубликованной в 1839 году, М. де Сент-Феликс давал Персидской империи периода после смерти Артаксеркса III описание, ставшее уже каноническим:

"Последние годы Оха [Артаксеркса III] заставили забыть триумф периода начала его царствования и выставили напоказ его безобразно изломанную душу. Ненависть и презрение завладели людьми. Распад государства, ростки которого существовали и ранее, начал быстро прогрессировать. Сатрапы активно стремились к отделению и независимости: дисциплина в войсках, злоупотреблявших вином и пьяных от наслаждений, была потеряна; казна опустела, и население, из которого выжали все, до последней капли, чтобы обеспечить разорительную расточительность коррумпированного пышного двора, потеряло ощущение национальной общности и привязанность к своему правительству" (стр. 359-360).

Что же мог сделать Дарий? Немногое, несмотря на свои положительные качества:

"Храбрый, активный и благородный, Дарий мог решить внутренние проблемы царства и привести его к славе; но Александр сел на македонский трон и ему было предначертано судьбой завоевать Персию" (стр. 359).

Читал ли автор "Александра" Дройзена, чье первое немецкое издание появилось в 1833 году? Можно спорить об этом, но это неважно. Эта идея высказывалась уже Шарлем Ролленом, который между 1730 и 1738 годами опубликовал первый настоящий учебник древней истории. Роллен родился в 1661 году. Он был профессором риторики в Коллеж де Франс (1688), а затем ректором Парижского университета (1694). Этот пост он позднее потерял ввиду своей приверженности янсенизму.

В этом труде есть разделы "Древняя история египтян", "От карфагенян до ассирийцев", "Вавилоняне", "Мидийцы", "Персы", "Македонцы" и "Греки". История персов и греков представлена в виде чередующихся глав. Книга XV посвящена истории Александра. Важно подчеркнуть, что Роллен не льстит македонскому царю. Его "История" имеет нравоучительный характер и предназначена для воспитания принцев. "В ней представлены известные примеры всех достоинств, которыми они должны обладать, [а также] низкие и недостойные пороки, которые нанесли ущерб прекрасным деяниям и опозорили [...] царствование Филиппа и Александра, его сына". Если автор действительно хвалит некоторые "прекрасные деяния Александра" и особенно его поведение по отношению к персидским принцессам, попавшим в плен при Иссе ("вот наиболее прекрасное поведение Александра"), то затем он осуждает царя, который, по его мнению, не заслуживает титула "великий". Ощущая духовную связь с Античностью (позднее я буду говорить об этом более подробно), но также следуя собственным воззрениям, в которых на первом месте находится духовная и религиозная идея, пронизывающая все произведение, Роллен говорит, что уже с момента взятия Тира, но еще в большей степени начиная со смерти Дария, Александр ведет несправедливую войну: "Нет больше ни завоевателя, ни героя, но есть узурпатор и разбойник... Никогда не было более безумного намерения, скажем больше - более ужасного, чем намерения этого принца... [Жизнеописания великих людей Плутарха]... Александр из них один из наименее уважаемых". Отсюда следует размышление автора о сохранении мифа об Александре, он замечает с сожалением, что этот миф все еще используется "всеми ораторами, которые начинают хвалить любого из принцев [7]."

Дарий не слишком много присутствует в повествовании. Роллен признает, что Великий царь не лишен некоторых положительных качеств. Повторяя Квинта Курция, Диодора и Плутарха, он говорит, например, о Дарий: "Он приятен и сговорчив... Он естественно добр и гуманен... Он был наиболее красивым изо всех принцев, наиболее высоким и величественным". Затем автор задает риторический вопрос: "Но разве с судьбой можно поспорить?" - чтобы яростно осудить, вслед за многими другими, казнь афинянина Харидемоса, защищавшего стратегию, отвергнутую царем (IV, стр. 42-44). Кроме того, будучи высоким, красивым и сильным, Дарий не имел качеств, необходимых для солдата, которых требовало его положение: "Персы защищались с огромным мужеством до тех пор, пока не увидели бегство Дария" (IV, стр. 55).

Роллен сам заставляет нас снова плыть против течения времени, поскольку он указывает на своего вдохновителя (IV, стр. 286-291). Говоря о Дарий III и его империи, он относит нас на полвека назад, в 1681 год. Он цитирует и подробно пересказывает нам "Размышления господина Боссюэ, епископа Мо, о персах, о греках и о македонцах", содержащихся в "Рассуждениях о всеобщей истории", говоря точнее - в третьей части этого труда, "Империи", в которой сказано, что "преобразования направляются Провидением". Эта "всеобщая история" адресована монсеньору наследнику престола. Таким образом, это действительно сделано для того, чтобы "заставить принцев читать историю".

В труде Боссюэ история Персии занимает место между египтянами, "которые первыми составили правила правления" и падением Римской империи, особенно в связи с данным Киром разрешением вернуть иудеям Иерусалим и восстановить там храм. В первой части труда, "Эпохи", восьмая эпоха называется "Кир, или восстановленный храм иудеев". Впервые вводя туда персонаж по имени Дарий III, Боссюэ посвящает ему вполне приятные слова: "Благодаря своим достоинствам он заслужил того, чтобы отнести его к царской семье, что, впрочем, весьма вероятно". Озабоченный тем, чтобы представить ученику то, что он называет "спектакль истории", а также стремясь подготовить свои выводы, Боссюэ соединяет Дария с Александром, но пока без неблагоприятных для первого сравнений:

"Таким образом, два смелых царя одновременно начали свое царствование: Дарий, сын Арсама, и Александр, сын Филиппа. Они ревниво смотрели друг за другом, и казалось, что они рождены для того, чтобы оспаривать мировое господство".

В дальнейшем рассказе об Александре и падении империи мы обнаруживаем портрет Дария. Выбранные для этого слова также положительны:

"Дарий, правивший в это время Персией, был справедлив, храбр, щедр, любим народом. Ему хватало и разума, и сил, чтобы реализовать свои намерения..." (стр. 564-565).

Но было бы ошибочно вырывать фразу из контекста. До этого Боссюэ посвятил несколько страниц положению в Персии, которые могли позволить читателям понять, "что же разрушило Персидскую империю и что возвысило Александра". Даже при том, что Дарий как личность описывается достаточно положительно, он принижается рассуждением, в котором описывается неумолимый ход упадка погибающей империи. Рядом с ним описывается Александр, унаследовавший от своего отца Филиппа "македонцев, не только закаленных в боях, но еще и гордых победами". Сравнение может быть только в ущерб Дарию:

"... Но, если его сравнить с Александром, его разум с этим великим гением, его величие с высотой и незыблемостью непобедимого мужества, с героем, которого препятствия только взбадривали, с этим неистовым стремлением повседневно увеличивать славу своего имени, это заставляло его ощущать в глубине сердца, что все должно было уступить Александру как человеку, которого судьба поставила над прочими людьми. Александр внушал доверие не только своим военачальникам, но и самому последнему из его солдат. Он возвышался над всеми затруднениями и над всеми окружающими, так что не стоит сомневаться, кому из двух должна была принадлежать победа. И если вы добавите к этому превосходство греков и македонцев над их врагами, вы признаете, что Персия, атакованная таким героем и такими армиями, не могла больше противиться смене господина..." (стр. 565).

Влияние Боссюэ заметно не только у Роллена, но, например, и у господина де Бюри, который в 1760 году опубликовал труд о Филиппе и Александре. Представляя Персидскую империю и последовательность царей, "прежде чем детально рассмотреть события, которые способствовали распаду империи", и восхищаясь частными и публичными обычаями персов, он обильно цитирует "Всеобщую историю" де Мо (стр. 224-226). Он не забывает упомянуть подвиг будущего Дария в кадусийской войне, а затем обсуждает обстоятельства его воцарения и его характер:

"Дарий был смелым принцем, он доказал это во время царствования своего предшественника, когда спас армию от поражения, но он никогда не был военачальником. Власть, к которой он был вознесен, наполнила его душу гордостью и тщеславием, и он поверил, что приобрел вместе со скипетром качества, необходимые для царя... Говорят, что характер Дария был приятным и спокойным, но богатство и лесть испортили его... Он послал [Харидемоса] на казнь" (стр. 259-261).

Давайте подчеркнем глубину и перманентность влияния Боссюэ и Роллена. Во втором издании своего замечательного труда, посвященного древним историкам Александра (1804), барон Сент-Круа цитирует "знаменитого Боссюэ" in-extenso в той части, где он представляет Дария (стр. XXXII). Влияние "Рассуждений о всеобщей истории" также заметно в кратком курсе древней истории 1900 года Роулинсона, представленном его автором как наиболее современный учебник, предназначенный для замены учебника Хеерена, первое издание которого датировалось 1799 годом: "Рассуждения" Боссюэ (в английском переводе 1728 г.) числятся среди "современных трудов, охватывающих весь период древней истории" (стр. 6). Роулинсон цитирует также труд Роллена, "Древняя история" которого имела оглушительный успех и оказывала огромное влияние, как это подчеркивали Ш. Грелль и Ш. Мишель:

"Значимость "Древней истории" Шарля Роллена до настоящего времени не была отмечена в достаточной степени. Во всяком случае, Вольтер не ошибался в его оценке, цитируя оттуда многие интересные пассажи. До публикации этого труда во Франции не существовало никакого удобного обобщения истории Древней Греции... [Труд] фактически регулярно перепечатывался до середины XIX века: иными словами, Роллен царил в течение более чем ста лет" (1988, стр. 82).

Количество людей, познакомившихся с этим произведением, росло. Его прочитали во многих европейских странах, где переводы выпускались один за другим. Переведенный в 1768 году, этот труд к 1824 году имел пятнадцать изданий на английском языке, начиная с журнальной версии знаменитого Летронна: именно к этому изданию Роулинсон отсылает свои читателей.

Небесполезно, возможно, добавить, что Роллен также оказал некоторое влияние на художников и артистов, искавших "хорошие сюжеты". Это свидетельствует Жак Гамелен (1738-1803), рисовальщик и талантливый художник, который, пробыв девять лет в Риме, решил вернуться в родной Лангедок. У него было множество разных интересов, и при этом он очень глубоко интересовался Античностью. Многие его картины и рисунки являются сценами "персидской истории", в них можно узнать фигуры Кира, Дария Великого, Оха (будущего Артаксеркса III), а также сцены, взятые из истории Александра. Когда художник ссылался на книги, в которых он черпал вдохновение, речь всегда шла о "Древней истории" Роллена, с указанием номера тома, а иногда даже страницы [8]. Выбор сцен крайне эмоционален и весьма выразителен (семья Дария перед Александром, больной Александр, спасенный своим врачом, Александр, мучимый жаждой, вход Александра в Вавилон, и т.д.) - Они составляют нечто вроде сборника иллюстраций, как и рекомендовал сам Роллен.


ОТ ДЖОРДЖА РОУЛИНСОНА ДО МАРИ РЕНО

Джордж Роулинсон был братом дешифровщика надписи Дария I в Бехистуне. Его можно рассматривать как дополнение истории Дройзена с персидской стороны, поскольку он разделяет некоторые его суждения в своей знаменитой книге "The fifth Oriental Monarchy*, появлявшийся в 1867, а затем в 1871 годах. Там он противится ужасному портрету, созданному Аррианом в форме надгробной речи [9]:

"По примеру Платона [Ер. V], Кодоман, последний персидский царь, мог бы с некоторой долей основания пожаловаться, что судьба произвела его на свет слишком поздно. Обладая личной храбростью, которую, он доказал в течение кадусийской войны, огромный и очень красивый, приятного нрава, способный на длительные усилия и не лишенный в то же самое время военных способностей, в обычное время он мог бы быть хорошим царем, и, живи он в подобное спокойное время, он занял бы почетное место в череде персидских монархов. Но он не смог соответствовать условиям, в которые попал" (стр. 515).

В другом месте он использует подобную формулировку:

"Морально стоящий выше большинства своих предшественников, Дарий III не обладал достаточным умом, чтобы противостоять трудным обстоятельствам, в которые попал"(1900, стр. 93).

Согласие в главном не предполагает, что наши авторы имеют одинаковые суждения относительно каждой из граней личности царя. Утех, кто в целом позитивно оценивает личность Дария, можно отметить иногда весьма серьезные разногласия, например между Дройзеном и Роулинсоном. Первый выступает против Великого царя, который при Иссе "искал спасение в бегстве, вместо того, чтобы искать его в битве, в рядах своих сторонников". То же после Гавгамел: вместо того чтобы снова собрать своих людей и защищать сердце империи, "он страшно путается и впадает в замешательство", потому что "был готов ко всему, чтобы спасти хоть что-то".

Совсем иначе думает Роулинсон, который, полемизируя с одним из своих предшественников (Г. Грот), полагает, что Великий царь вел себя разумно и мудро, и что толкователи слишком часто давали слишком злобное толкование его бегства с поля битвы: "Это было скорее последствием, чем причиной" побед македонцев. Если Дарий бежал после Исса, то не для того, чтобы "добавить несколько месяцев к своей несчастной жизни", но для того, чтобы восстановить армию и снова завоевывать то, что он потерял (стр. 528). Что касается его поведения при Гавгамелах, то можно этого не одобрять, но это не должно лишать возможности "выразить ему полное сострадания уважение, которое мы оказываем обычно при столь великом несчастье". Справедливо, что, если бы царь позволил убить себя на поле битвы, "он был бы окружен ореолом славы", но, в конце концов, добавляет Роулинсон, ссылаясь на примеры Помпея и Наполеона, он не был единственным царем или военачальником, которые не имеют мантии героя (стр. 538)!

Что бы там ни было, успех портрета был длительным. В 1879 году, в своей истории Древней Персии Ф. Жюсти пишет о последнем Великом царе:

"Он был красивым и сильным человеком... Он доказал свое мужество в войне против кадусиев и за это был назначен сатрапом Армении. Не стоит принижать этого принца; если бы ему не пришлось мериться силами с Александром, он стал бы, согласно многим сообщениям, превосходным руководителем. Он был смелым человеком, способным бороться до конца, но его предали" (стр. 130).

Со своей стороны, как и многие другие, А. М. Куртей сочувствует несчастной судьбе человека, который "за очень короткий отрезок времени был сброшен с высот человеческого величия в самые глубины несчастья - человек, который мог бы стать украшением более мирной эпохи [в качестве] доброжелательного, но слишком слабого и апатичного деспота, неспособного должным образом противостоять столь жестокому кризису - царь, который был бы счастливее, если бы он не властвовал" (1886, стр. 150).

Похожее мнение мы обнаруживаем в персидской истории генерала Перси Сайкса, первое издание которой появляется в 1901 году:

"Этот последний член известного рода вызывает некоторую симпатию. Он заработал репутацию отважного человека во время кадусийской кампании, убив множество врагов в ходе личных поединков, за что и был назначен сатрапом Армении. Его характер намного более благороден и менее порочен, чем у любого из предшественников, и если обстоятельства царствования были обычными, он мог бы царствовать со славой. К несчастью для него, на Западе образовалась новая власть, руководимая самым великим воином своего времени, и Дарий, даже при поддержке всех ресурсов империи, согнулся и пал при появлении Александра Великого... Он был, разумеется, много способнее, чем большинство его предшественников" (стр. 233, 245).

Почти в неизмененном виде эта оценка быстро разошлась при помощи авторов учебников древней истории, например учебника Джоржа Вебера, переведенного на французский язык в 1883 году:

"Дарий Кодоман, человек доброго нрава, отмеченный отвагой и многими личными достоинствами, получил царский титул. Он освободился от жестокого Багоаса и правил затем с такой умеренностью и справедливостью, с какой позволяли трудные обстоятельства; поэтому много благородных греков, решивших ускользнуть от македонского деспотизма, перешло на службу в армию персов. Но конец великой монархии стремительно приближался. Дарий должен был искупить преступления своих предшественников" (стр. 238).

Как не вспомнить и о "Древней истории народов классического Востока" Гастона Масперо (1889)? В ходе обобщения материала, на основании вдумчивого чтения авторов XIX века, почитаемых авторитетами, Масперо возродил модный тезис, который он высказал блестящей прозой. Как и множество других, он открывает свое описание Дария напоминанием о его подвигах в войне с кадусиями, а затем, в свою очередь, дает комментарий, неутомимо передаваемый из поколения в поколение:

"Храбрый, благородный, мягкий, наделенный огромным желанием делать добро, он заслуживал большего, чем все его предшественники, и он заслужил право царить в эпоху, когда империи не столь угрожали" (стр. 808).

Похоже, что тогда эта позиция приобрела статус канонического общего места. В своей памятной "Истории Персидской империи" (1948) А. Т. Ольмстед также поминает подвиги будущего царя Дария III во время кадусийской войны и пишет: "Он мог бы оказаться хорошим руководителем, если бы обстоятельства ему это позволили"(стр. 490). Даже Роман Гиршман написал несколькими годами позже, в "Истории доисламского Ирана" (1951):

"Этот смелый человек мог бы, возможно, спасти свою страну, если бы его противником не была, в первый раз в истории, вся объединенная Греция, управляемая военным гением. Великая ошибка Кодомана состояла в презрительной недооценке молодого Александра вследствие гордости могучего монарха и недооценке его войска" (стр. 200).

Со своей стороны, Ф. Шахермайер в своем вышедшем в 1949 году труде "Alexander der Grosse" (2-е издание, 1973), делает из Дария человека, наделенного несомненными царскими достоинствами, даже если он бледнеет при сравнении со "сверхчеловеческой" фигурой своего македонского противника:

"У него были повадки истинного принца, благородное воплощение упадка эпохи Ахеменидов. Ему было сорок четыре года, и его описывали как высокого и красивого человека. Уже будучи принцем, он прогремел своей личной отвагой: о нем известно как о героическом участнике поединка "между двумя армиями", в котором он одержал победу. Мы знаем о нем как о доблестном воине. Но затем мы узнаем, что он был потомком от брака брата и сестры - таковой существовал в Персии и считался вполне достойным, - а также, что его жена одновременно являлась его единокровной сестрой, и что он имел от нее детей... Многие авторы Античности и нашего времени несправедливо упрекают его за то, что он был менее достойным, чем Александр. В действительности он сделал все, что было нужно, чтобы защититься от македонского наступления, он поступил дальновидно и без промедления. Не стоит удивляться, что он не был готов противостоять Александру, так как явления такого рода на Западе еще не было. Поэтому не стоит осыпать его упреками, так как, ввиду превосходства противника, провал был неизбежен. Кроме того, вследствие сложившихся обстоятельств, ответственность лежит не только на Великом царе, но и на его военачальнике греческого происхождения, Мемноне" (стр. 131).

Давайте рассмотрим последнее произведение, которое в принципе относится к несколько другому жанру - я хочу поговорить об историческом романе. В 1972 году знаменитая американская романистка Мари Рено выпустила книгу "The Persian Воу", которая была переведена на многие языки. На французском языке она появилась в 1984 году, под названием "персидский ребенок". Повествование ведется от лица главного героя. Его зовут Багоас (Багой) - это один из двух персонажей, известных по греко-римским источникам времен Дария III и Александра. Другой представлен как царский воспитатель (в особенности Диодором Сицилийским) считаясь евнухом, он занимает очень высокий поста хилиарха (начальника тысяч) во времена царствования Артаксеркса III. Именно он убивает Великого царя, чтобы возвести на трон Арсеса, сына убитого царя, затем устраняет, в свою очередь, Арсеса и его детей, чтобы выбрать нашего Дария в качестве преемника. Несколько позже он исчезает при очень романтичных обстоятельствах, которые Мари Рено искусно вплетает в ткань романа: Дарий заставляет его выпить отравленное вино из кубка, который он поднес Великому царю.

Другой Багоас, молодой евнух на службе у господина, прежде чем войти в личные и очень близкие отношения с царем, изучает слухи о воцарении Дария. Портрет нового царя основан на положительном подходе:

"В то время как я выздоравливал у продавца, был провозглашен новый царь. Род Оха пресекся, он не был царской крови, но это неточно; его, казалось, ценили... Говорили, что Дарий, новый царь, был столь же смел, как и красив. Во время войны, которую вел Ох против кадусиев, их герой-гигант бросил вызов воинам царя, и лишь Дарий принял вызов. Он был ростом в шесть с половиной футов и пробил своего противника с первого же броска копья, что создало ему надежную славу. Был созван совет, маги спросили небеса; но никто не осмелился возражать выбору Багоаса, его слишком сильно боялись. Между тем до сих пор царь никого не убил и выказывал любезный и приятный нрав..." (стр. 14).

Очевидно, как обычно, Мари Рено добросовестно ознакомилась с источниками, преданно принимая точку зрения, созданную Юстинианом, Диодором, Квинтом Курцием и Плутархом, а вслед за ними и всем историографическим сообществом.


ДРУГОЙ ВАРИАНТ: ПОДЛЫЙ И НЕДОСТОЙНЫЙ ЦАРЬ

Было бы ошибочно полагать, что "положительная" интерпретация личности последнего Великого царя была принята большинством исследователей. Этого не было даже во времена Дройзена. Внутри политического течения, благоприятствующего объединению Германии, активистом которого был Дройзен, труд Филиппа Македонского служил примером и прецедентом для маленьких, неспособных увеличиваться республик. Совершенно иначе он оценивался "либералами" (в Англии особенно), которые активно выступали против деспотических систем. Необходимо также учитывать внутреннюю враждебность тех и других против наполеоновского империализма, источника катастрофы для многих европейских стран. В таком контексте Филипп Македонский, Александр и "азиатские деспоты" (в том числе Дарий) были представлены и интерпретировались как особенно ужасные негативные примеры.

Это особенно ясно видно у Бартольда Георга Нибура [10] в одной из первых работ 1805 года - переводе на немецкий язык "Первой Филиппики" Демосфена, который он посвятил царю Александру I: антимакедонское настроение и антинаполеоновский пафос были видны и ясно выражены. Это красноречиво показывает курс обществоведения, который он вел в университете Бонна в 1825-1826, а затем в 1829-1830 годах. Говоря о "несчастном Дарий", он противится тому, что называет "общественным мнением", и высказывает очень критическое суждение:

"В качестве частного лица Дарий приобрел хорошую репутацию в персидской армии... и общественное мнение в истории к нему благоприятно. Ноя не могу понять, на основании каких фактов это мнение создалось. Он не понял, как надо использовать ресурсы своей огромной империи против Александра. В ходе сражения при Арбелах он показал себя храбрым человеком; но там это качество не было чем-то исключительным, такое же свойство рядом с ним проявляли несколько тысяч других людей, и не иметь его было просто позорно. Как принц, лишенный всего, он вызывает просто поток сострадания, которое к тому же усиливается тем, что Дарий был человеком с гуманным характером. Ему не приписывают ни одного акта жестокости, хотя жестокость свойственна даже лучшим представителям восточных владык, которые обычно смотрят на людей как на насекомых. Похоже, он имел добрые, человечные намерения... Даже при том, что его считали храбрецом, все же он был достаточно беспечен... Если бы он поднялся на трон вследствие личных качеств, если бы он оставил дворец и двинулся в провинции, чтобы своими глазами увидеть состояние дел, если бы он передал Мемнону неограниченные права по командованию армией и если бы Мемнон сам сумел утвердить себя и перебороть зависть сатрапов, Александр был бы, разумеется, побежден" (1856, стр. 378-380, 431).

В то же самое время многочисленные английские историки, публиковавшие книги по греческой истории, регулярно трактовали образ Александра с иной точки зрения, очень отличной от точки зрения Дройзена, и даже иногда противостояли ей. В 1801 году - в год, когда во Франции барон Сент-Круа довольствовался тем, что полностью цитировал суждение Боссюэ, - Жилье отмечает, что поведение самого последнего представителя династии Ахеменидов ясно доказывает, что он не был "ни храбрецом, ни благоразумным"; опираясь на некролог, написанный Аррианом, он добавляет, что из положительных качеств царю можно приписать только отсутствие актов жестокости (1801, стр. 323).

В 1835 году Митфорд указал, что приход Дария был плохо принят персидской знатью и сатрапами и что, приняв это все во внимание, даже если раскритиковать Арриана за систематически проявляемую пристрастность, его суждение о военном бессилии Дария абсолютно разумно (VII, стр. 211). Со своей стороны, Тирлуолл в открытой дискуссии по поводу позиции Дройзена напоминает, что к моменту вступления на престол Дарий "был почитаемым принцем, пользовавшимся популярностью", поскольку "он приобрел достаточную репутацию ввиду своего личного мужества, главным образом благодаря подвигу, совершенному в одном из походов против кадусиев". И, устранив евнуха Багоаса, "он освободил трон от унизительного подчинения... Все решили, что он способен защищать свое царство", но вскоре события доказали, что он был всего лишь "трусом, неспособным поддерживать свою репутацию в настоящем сражении... [Его поведение при Иссе] похоже, уничтожило репутацию, которую он заработал своими личными достоинствами"(VI, 1845, стр. 145, 184). Отсюда следует следующее суждение, которое повторяло уже многократно слышанное: "Дарий был одним из множества царей, которые были бы счастливее и уважаемее, если бы никогда не поднимались на трон. Между тем, если бы он жил в мирное время, он, скорее всего, считался бы по крайней мере столь же способным выполнять эту функцию, как и множество его предшественников" (стр. 243-244).

Наиболее решительным противником Дройзена был другой талантливый английский историк, Джордж Грот. По примеру Б. Г. Нибура, чьи работы он очень ценил, Грот рассматривает персону Александра и ставит под сомнение труд по эллинизации, который Дройзен описал и хвалил в своем произведении. Он считал, что македонец хотел скорее "азиатизировать" Грецию, чем "эллинизировать" Азию (XIII, 1869, стр. 83-96) [11]. Суждение о Дарий также очень отличается от суждения Дройзена. У Дройзена это "принц, рожденный под несчастливой звездой". Грот строго осуждает Дария: преступная бездеятельность в начале войны, а также "личная трусость, неуверенность и некомпетентность", которые сделали поражение персов неизбежными (XI, 1869, стр. 431-434,451-452, 491). То есть ясно, что знать хотела его сместить, а что было делать?

Также решив, что Арриан является наиболее точным источником информации, Грот пишет нечто вроде итога деятельности и царствования Дария на момент гибели царя. В этом документе он с силой обрушивается на романтический образ, который уже давно властвовал в историографии при помощи трогательных рассказов, иногда даже слезливых, об условиях, в которых умер Великий царь:

"Последние дни этого принца были описаны историками при помощи трагического ложного пафоса; в истории не так много сюжетов, более пригодных для проявления подобного чувства, если рассмотреть только глубину его падения с заоблачной высоты власти и великолепия до поражения, смещения и убийства. Но беспристрастный отчет не позволяет забыть, что главная причина этой катастрофы была в его собственном ослеплении, долгой апатии после сражения при Иссе и сдаче Тира и Газы, в сентиментальной надежде выкупить цариц, в пленении которых он сам был виноват, и, в конечном счете, в том, что еще менее простительно - в личной трусости в каждом из двух решающих сражений, которыми он решил сам руководить. [В общей сложности] не так уж многое может сделать этого побежденного принца уважаемым или интересным" (XII, 1869, стр. 9).

Некоторые историки из тех, кто занимается "персидской историей", по своей научной значимости весьма неравные, также опубликовали очень отрицательные суждения о Великом царе. В 1869 году Гобино публикует свою "Историю персов". Будучи убежденным сторонником тезиса о духовном упадке империи, он любил опираться на персидских и арабо-персидских средневековых авторов, в том числе на"Дараб-наме", принадлежащий перу Абу Тахера Тарсуси, но он цитирует также и текст сасанидской эпохи "Письмо Тансара". Именно на основе иранских рукописей он выковал свое видение образа последнего персидского царя, жестокость которого вызывала неприязнь и весьма способствовала победе Македонца [12]. Принятый уже давно [13], этот метод был отвергнут теми из историков Древней Греции и Александра, которые намеревались основываться исключительно на классических источниках. Так было и с бароном де Сент-Круа, который на основании обзора восточных авторов (1804, стр. 167-192) беспощадно заключает: "Я достаточно уже говорил о них, чтобы можно было их оценить и понять, как арабские и персидские авторы описывали, или, скорее уж, перелицовывали действия Александра. Настоящая история содержится только в рассказах греческих и латинских писателей, которые и будут предметом моего обсуждения" (стр. 192). Со своей стороны, Жилье считает, что на фоне "ничтожных фантазий" восточных авторов, безусловно, следует предпочесть такого писателя, как Арриан (1801, стр. 323, № 56). Подобные скептические декларации мы находим у Митфорда (VIII, 1835, стр. 18), или у Thirlwall (VI, 1845, стр. 142, № 1). В рецензии на произведение Гобино, опубликованной в "Journal asiatique", Эрнест Ренан очень строго и нелицеприятно отнесся к тому, что автор использовал "восточные" источники [14].

Проблема в том, что, увиденные глазами арабо-персидских или греко-римских авторов, и особенно Арриана, воспоминания о Дарий несут достаточно отрицательный заряд. Это подтверждает другой портрет Дария у Гобино, который, несмотря на сомнения в надежности (II, стр. 404), также использует греко-римские источники. Во время первого осмотра войск "царь и его придворные позволили себе пасть жертвами националистического тщеславия... Дарий был настолько очарован мощью своей армии, что он решил лично командовать ею и был уверен, что легко победит Александра" (стр. 376). В действительности же он быстро "вскочил на коня, бросил лук, щит, мантию, и бежал, даже не отдав необходимых приказов, ничего не сказав своему окружению, продемонстрировав всем, что такое принц, потерявший власть" (стр. 380). При Гавгамелах снова "Дарий, потеряв голову, бежит..." (стр. 389). Он укрылся в Экбатанах, "не пытаясь ничего сделать, дрожа перед будущим, не в силах предотвратить грядущие события..." (стр. 393-394).

Т. Нольдеке, прозванный "Нестором востоковедения", в научном плане человек совсем другого калибра. Он активно противится тем, кто хотел бы написать позитивный или хотя бы минимально снисходительный портрет Дария, и делает это в достаточно жестких терминах, возникших, вероятно, вследствие прочтения Грота:

"Несчастье бросило на последнего властителя всей империи романтичный отблеск, но объективный анализ может показать, что он был просто одним из деспотов, неспособных к правлению, которых так часто порождал Восток. Возможно, что он действительно проявлял личную смелость в ходе войны, ведомой Артаксерксом III против кадусиев, и что за это он был награжден назначением сатрапом Армении, но как царь он проявил себя недостойным перед лицом опасности. У него были великие устремления и позорные результаты. По своей природе он был человеком мягким, скорее размазней, при том, что имел просто-таки фанфаронскую гордыню, отличался отсутствием проницательности, особенно в ходе войны: именно эти черты полностью оправдывают сравнение с Ксерксом, высказанное Гротом. Он не стоял вровень с самым великим военачальником всех времен, и в этом никто его не может упрекнуть, но Ох [Артаксеркс III], без сомнения, значительно усложнил бы задачу, стоявшую перед Александром, и не совершил бы глупости, в минуту мрачного настроения приказав обезглавить столь полезного человека, каким был старый наемник Харидемос, отлично понимавший, как правильно вести войну против македонцев..." (1887, стр. 81).

Если посмотреть на труды об Александре, нельзя не отметить, что многие приняли эту точку зрения, очень враждебную для Великого царя. Такова статья Берва, в которой фактически впервые создается "биография" Дария (1926, № 244, стр. 129). Именно в связи с превосходством Арриана над Клейтархосом (источник, на который ссылаются Юстиниан и Диодор в этих пассажах) X. Фурманн решает отклонить рассказ о кадусийском подвиге будущего Дария III, сочтя его "романтизированным", и отдать предпочтение очень негативному портрету, созданному Аррианом, и, кроме того, дает очень критическую интерпретацию тактики персидского монарха во время сражения, изображенного на "Неапольской мозаике" (1931, стр. 143-144; 323, №85). Обнаруженная в 1831 году, знаменитая мозаика вызвала поток публикаций, авторы которых противоречили привычной интерпретации поведения Дария III [15].

Один из трудов, имеющих наибольшее влияние, - "Александр Великий", принадлежащий перу У. Тарна и выпущенный в Кембридже в 1948 году. Он полностью посвящен прославлению македонского героя. О Дарий III в нем есть только несколько очень коротких пассажей. Окончательная эпитафия этому персонажу очень критическая

"Дарий, великий и прекрасный - легенда и фикция. Он, без сомнения, обладал внутренними достоинствами; иначе это был бы просто неинтересный тип труса и бессильного деспота" (I, стр. 58).

В другом месте автор оспаривает достоверность источников (Квинт Курций или Диодор), на основании которых можно было бы составить более благоприятный портрет царя (II, стр. 72).

Идея, согласно которой Дарий был по крайней мере хорошим отцом семейства, была развита уже Жоржем Раде в книге "Александр Великий" (Париж, 1931), и в некоторых предшествующих ей статьях, посвященных переговорам между царями. Пытаясь восстановить муки, которым подвергался царь после того, как его семья была взята в плен в результате его поражения при Иссе, что и заставило его начать переговоры с Александром, автор считает, что по отношению к Александру, движимому ненасытным честолюбием, Дарий реагирует согласно "восточным" традициям, которые предписывают вести переговоры вместо того, чтобы вступать в битву:

"Было бы неправильно оценивать события из иранского мира с помощью идей иных стран и представлять ахеменидского монарха, сметенного неудачами и смирившегося с необходимостью согнуться перед врагом. Движущие силы, которые толкали его к совершаемым им действиям [чтобы добиться освобождения принцесс, захваченных после Исса] вдохновлялись не только политической или военной необходимостью; возможно, они носили более личный характер... Он был в основном обеспокоен судьбой своих родственников. У Дария личные достоинства были более значительны, чем его достоинства как главы государства... Он испытывал внутреннюю тревогу, которую ему было труднее перенести, чем всеобщие несчастья. Самая большая напасть для восточного правителя - это потеря гарема. Вот откуда следует эта инициатива переговоров, в которой сентиментальная страсть и чувственная ревность занимали такое же место, или даже большее, как и государственные интересы" (стр. 74-75).

В целом Раде занимает позицию в стане противников Дария III. Это особенно хорошо заметно в портрете убийцы, который он рисует в эпизоде, имевшем место незадолго до гибели Дария под ударами заговорщиков в своем лагере:

"Дарий оказался неспособным предотвратить столь критическую ситуацию. Он был наделен многими моральными достоинствами, ему недоставало таланта и характера. В молодости он продемонстрировал могучую силу, его таланты покрыли его славой, и он казался наиболее достойным скипетра. Но сказался возраст, и его физическая отвага пошатнулась. В этом пятидесятилетнем человеке воля и желания уже ослабели. Могли он без стыда вспоминать, что он, бывший герой кадусийской войны, дважды покинул поле битвы и оставил своих близких врагу? Такое количество катастроф его просто уничтожило. Формально он оставался Великим царем. В действительности же он был самодержцем больше по названию, и слабый ум и старческая трусость, его колебания после поражения лишили его престижа, связанного с его именем" (стр. 202).

Ж. Раде стремился создать как можно более подробный портрет царя. Он единственный, кто привел аргумент возраста! Возможно, прочитав именно его труд, романист К. Манн создал довольно удивительный портрет Великого царя, портрет мягкого, некрасивого человека, вялого и уставшего до срока:

"По своей природе он стремился к меланхолии и идиллии, не доходя до претенциозности или сентиментализма... Он успокаивался в цветах и ученых беседах... [Он был] привязан и относился с большим почтением к своей матери, энергичной пожилой даме, которая его немного презирала; рыцарская нежность связывала его с прекрасной и меланхоличной женой, которая родила ему двух дочерей... Великий царь не имел представительной внешности: он был скорее коренастым, почти маленьким, у него была слишком большая голова, которую он постоянно наклонял, когда задумывался; у него были задумчивые глаза, нередко пустые, красивого коричневого цвета... Ему сильно докучали горцы Кардусии [sic]. Его способность к сопротивлению была уже невелика, он казался уже слишком усталым... [После смерти Мемнона] он уже больше не искал выхода из создавшейся ситуации. Он просто сидел неподвижно, и слезы струились по его толстым щекам" (стр. 79-80, 105).


ДАРИЙ В ГАЛЕРЕЕ ЦАРСКИХ ПОРТРЕТОВ

Чтобы лучше понять личность Дария III, стоит создать его портрет на основании суждений о его предшественниках. Сторонник династической истории, Джордж Роулинсон считал, что для того, чтобы написать персидскую историю, лучше всего составить галерею царских портретов. Этому предписанию преданно следовали целые поколения историков, и оно было осуществлено на практике Дройзеном, который, однако, не предполагал предложить читателям историю Персидской империи.

У Дройзена благожелательный портрет Дария III вписывается в общее видение вопроса, в котором он стремится к тому, чтобы начертить линию непрерывного упадка, начиная с Дария I, и особенно с первых поражений, нанесённых греками при его преемнике Ксерксе:

"После Дария, после поражений при Саламине и Микале, начинают проявляться признаки застоя и упадка... С конца царствования Ксеркса все заметнее становится ослабление деспотичной власти и влияние двора и гарема... [В результате] сатрапы внутренних провинций... все смелее преследовали собственные интересы и пытались создать в своих сатрапиях независимую и наследственную власть" (стр. 53-54).

Дефекты системы головокружительно увеличились в следующем веке, во время длительного царствования Артаксеркса II, отмеченного мятежом Кира Младшего, и главным образом разложением, ускоренным придворными обычаями:

"История, написанная, по правде говоря, греками, дает нам еще более печальную картину слабости старого Артаксеркса внутри своего двора, где он играет роль мяча в руках своей матери, своего гарема, своих евнухов" (стр. 58).

Если портрет Дария благожелателен, то это возникает вследствие противопоставления критическому суждению о царствовании Артаксеркса III. Конечно, он снова завоевал Египет, бывший независимым в течение двух поколений: "Империя персов была столь же мощна, как в лучшие дни". Но ненависть, которую он этим вызвал, жестко повлияла на равновесие и даже на выживание империи:

"Традиция представляет Оха как настоящего азиатского деспота, кровожадного и хитрого, энергичного и сладострастного, и тем более ужасного, что все его решения были хладнокровны и расчетливы. Только такой характер, как у него, мог соединить расползающуюся ткань империи и придать ей вид силы и молодости: он мог принудить к подчинению мятежные народы и наглых сатрапов, приучая их быть молчаливыми зрителями своих капризов, своих кровожадных инстинктов, своего бессмысленного сладострастия... Царь управлял с безудержным произволом и жестокостью. Все его опасались и ненавидели" (стр. 59, 66).

С точки зрения, принятой Дройзеном - с позиций спаянности империи по отношению к готовящемуся македонскому нашествию, - воцарение Дария III является прогрессивным: "Ни один мятеж не нарушил начало его царствования... С ионических берегов до Инда Азия, объединенная под рукой благородного Дария, казалась в такой безопасности, в какой она не была уже давно".

Совсем иной точки зрения придерживается Нольдеке, пылкий поклонник царствования Артаксеркса III и жестокий противник Дария III:

"Артаксеркс III был совсем иным [чем Артаксеркс II, изнеженный царь]... Он принадлежал к тем деспотам, которые были способны восстановить на некоторое время разлагающуюся восточную империю - деспотов, которые проливают кровь без страха, кто не задумывается о выборе средств, но кто обычно способствует благополучию государства... Он был первым царем, после Дария [Первого], кто осуществил великую победоносную военную кампанию, и таким образом поднял империю" (1887, стр. 75, 80).

Вписанная в длинную династическую последовательность от Кира до Александра, цепочка от Артаксеркса III до Дария III и царствование последнего из Ахеменидов описаны еще более мрачно С. Бенджаменом в 1888 году:

"Персия поднялась из праха. Гений Артаксеркса-Оха вернул ей великолепие и могущество и дал империи надежду на дальнейшее существование. Империя могла бы существовать очень долго, если бы царь имел в качестве преемников людей с талантом, равным дарованию Кира Великого. Но судьба решила иначе, и в тот самый момент, когда Персия должна была сразиться на поле битвы с одним из самых великих военачальников истории, ее судьба была поручена Провидением одному из наиболее некомпетентных правителей, сидевших на ее троне. Без сомнения, Дарий Кодоман не совершил столько же преступлений, как некоторые из его предшественников, но он и не обладал их энергией и талантом. Он был труслив, и его слабость была столь же велика, как и его слабоумие... [После Гавгамел] другой царь или военачальник..... мог бы продолжать противостоять Александру и его немногочисленной армии, оказывая такое сопротивление, которое могло бы привести того к гибели. Но Дарий относился к тем людям, которые растрачивают все, что накопили их предки. Создатели и гробовщики великих империй не отливаются по одному образцу" (стр. 141, 146).

Нольдеке и Бенджамен не единственные, кто прославляет память об Артаксерксе III. Хотя и "вызывающий негодование", этот Великий царь, как нехотя замечает Юстиниан, "был довольно умен, чтобы поставить несколько значительных людей и без излишней подозрительности передать им наиболее важные функции, что встречается не так уж часто в восточных системах правления"; он также правильно оценивал македонскую опасность (1879, стр. 139). Согласно Ольмстеду, "каким бы кровожадным он ни был, Артаксеркс III был способным правителем, и не будет чрезмерным сказать, что, убив его, Багоас разрушил персидскую империю... Это убийство полностью изменило международное положение"(1948, стр. 489). Анализ этих событий пересказывается Гиршманном в следующих терминах:

"Судьба, казалось, предлагает Персии последний шанс на спасение, возводя на трон человека жестокого, но который был наделен железной волей и имел силу государственного деятеля [Артаксеркс III]... Империя была восстановлена полностью. Она кажется сильнее, чем когда-либо со времен царствования Дария [Первого]... [Но] Артаксеркс III умирает, отравленный, и это убийство ударяет в то же время и по империи, которой осталось существовать совсем немного времени... Убийство потрясло политическую арену мира, на которую вступала новая сила - Македония" (1951, стр. 197, 200).

Давайте посмотрим под конец на эссе, написанное Б. Тойнби и представленное автором как "остроумная шутка, но по серьезному поводу" (1969, стр. VI) [16]. Задаваясь вопросом о роли личности в истории, автор представляет мир, в котором три личности, стоявшие на первом плане, исчезнувшие в промежутке пятнадцати или шестнадцати лет, продолжали бы жить. Речь идет о Филиппе и его сыне Александре, а также о Артаксерксе III, которого он представляет как намного более энергичного, чем был "беспечный Артаксеркс II". Согласно сценарию художественно-исторического романа, Артаксеркс III не сумел воспрепятствовать вторжению в империю Филиппа II в 333 году и согласился заключить договор, который зафиксировал демаркационную линию на Евфрате; в обмен на это македонский царь дал ему элитные части, которые позволили ему восстановить власть Ахеменидов в Центральной Азии. Вследствие пространственного сужения империи царь сумел справиться со своими неприятностями, которые значительно ослабили страну после поражения Ксеркса в Греции, и умер в 325 году от естественных причин, окруженный всеобщим уважением... Интересно, что Тойнби выбрал Артаксеркса III для ведения войны против Филиппа в 333 году, как если бы он был единственным из последних Великих царей, который был способен играть эту роль. Очевидно, что ему не пришло в голову представить то, что могло бы произойти, "если бы Дарий жил дольше"!

И, наконец, очевидно, что возрождение во времена царствования Артаксеркса, единогласно признаваемое даже теми, кто пишет о его кровавой жестокости, ставит этого "реставратора и поддержателя имперского могущества" на особое место в галерее царских портретов - место, которое прямо или косвенно, но принижает образ Дария. Был ли Дарий наделен достоинствами, необходимыми для царя, или нет, но он раздавлен двумя мощными деятелями, достижения которых неоспоримы. Конечно, никто и не думает поставить на одну доску или хотя бы сравнивать Артаксеркса III и Александра.

Таким образом, даже при положительной трактовке образа Дарию отводится второстепенная роль, так как он не сумел сохранить имперское наследство Артаксеркса III и у него не было никакой возможности мешать Александру.

Именно в этом состоит историографическая проблема противопоставления Дария и Александра: как говорил де Сент-Феликс, "что можно сделать против одного из гениев, которые появляются время от времени, когда Вечность хочет изменить лицо мира"? Атакованная таким героем и такими армиями, Персия не могла избежать смены господина [Боссюэ]. К несчастью для нее, на Западе возникла новая власть, руководимая величайшим воином своего времени [Сикес] - ведь Запад никогда не порождал подобного явления [Шахермайер]. Отсюда следуют смягчающие обстоятельства, в которых Дарию не отказывает даже столь резкий критик, как Нольдеке: "Никто не может упрекнуть его в том, что он не был столь же велик, как один из величайших военачальников всех времен". Дарий наделен многими достоинствами, но по сравнению с македонским героем он был всего лишь обычным человеком. В обычные времена он мог бы быть хорошим царем [Роулинсон]. Если бы он не был обязан противостоять Александру, он мог бы остаться в истории примером превосходного руководителя [Жюсти]. Дарий - один из множества царей, которые были бы счастливее и уважаемее, если бы никогда не поднимались на трон [Тирлуолл], и т. д.


АЗИАТСКИЙ ДЕСПОТ

В целом Дарий отличен от Артаксеркса III, которого Дройзен называет "настоящим азиатским деспотом., кровожадным и хитрым, энергичным и сладострастным". Тем не менее к нему также применима одна из основных характеристик Великих царей; он также "восточный человек", "азиат". По словам Ж. Раде, именно благодаря этому он предпочитает разглагольствования сражению, так как "дипломатические маневры всегда были областью, в которой люди Востока были непревзойденными мастерами... [благодаря] упорной гибкости и плодотворному двуличию". Терзаемый "сентиментальной страстью и чувственной ревностью", он был вынужден вести переговоры ввиду захвата собственной семьи, так как "самое большое несчастье для восточного правителя - это потеря гарема". Расцениваемый Роулинсоном как человек "слабый и злой", Дарий II находился под тлетворным влиянием "его жены Парисатиды, одной из наиболее жестоких и зловредных даже среди восточных женщин". Однако "ослабление деспотичного могущества, усиление влияния двора и гарема" ощущалось уже в конце царствования Ксеркса. Дарий III у Раде является истинным наследником Ксеркса Дройзена и Дария II Роулинсона.

Таким образом, чтобы объяснить читателям традиции и институты Персии времен Античности, господин де Бюри сопоставил ее с Персией его времени, которую он знал главным образом на основании чтения отчетов о поездке Тавернье:

"Сравнивая то, что путешественники последних двух веков нам сообщают о современных персиянах, с тем, что античные авторы писали об их предках, мы видим, что их характер остался тем же, за исключением некоторых незначительных деталей, что и во времена Кира и Александра" (1760, стр. 224-225).

В процессе сравнения он настаивает на сохранении достоинств персидского народа, описанных как греческими авторами, так и Боссюэ и Тавернье. Но в целом, особенно начиная с XIX века, в Европе развилось "ориенталистическое" воззрение, основанное на сопоставлении "восточных" народов с персами Античности. Именно поэтому Б. Г. Нибур систематически делает ссылки на современную восточную историю, пытаясь объяснить своей аудитории то, чем могла бы быть империя Дария III. Он говорит, что для того чтобы разобраться в принципах царствования Артаксеркса II, достаточно "прочитать историю царей Суфи и моголов". Упадок царствования очень похож на упадок Турции в конце XVIII века (1856, стр. 362). "Царь не был тираном; но, так как он был типичным примером восточного деспота, его история полна максимальной жестокости, которая воспринималась как вполне естественная вещь" (стр. 360). При Артаксерксе III мы видим "нормальное развитие восточного государства": принц сладострастен, беспечен и бездарен; положение евнуха Багоаса сравнимо с тем, что мы знаем о персидском дворе конца XVIII века... Вот как Нибур объяснял победы Александра над армиями Дария:

"Сражения против варваров существенно отличаются от тех, которые ведутся против цивилизованных наций... Сражения против персов и других восточных народов имеют все те же признаки, в некоторой степени недостойные... Победа при Гавгамелах была легкой; это была победа над азиатской трусостью и варварским беспорядком... причина превосходства европейцев над азиатами: так было всегда, за исключением времен калифов и турецких побед, когда европейцы стали сами наполовину азиатами" (1856, стр. 432, 439, 445).

Сторонник крайне сомнительных тезисов о политике Александра по отношению к иранцам, Берв прибегает к практически к тем же формулировкам. Таким образом, чтобы объяснить то, что он считает серьезными слабостями Дария, автор полагает, что "только сравнение с натурой восточных султанов" может позволить оценить несостоятельность Дария; помимо этих султанов, он дает два других примера, взятых из Античности, - Тиграна Армянского и, "в некоторой степени", Антиоха III, так как люди Востока были неспособны показать ту сознательную энергию, которая была известна у людей Запада: "С этой точки зрения, Дарий, по сравнению с Александром, был представителем другого мира, который македонцы разбили вдребезги, но который и сам постепенно разрушался" (1926, стр. 129).

Сравнение с султанами приводится довольно чисто, когда авторы упоминают "упадок Персии". Говоря о пышности жизни двора во время Ксеркса, Ф. Жюсти пишет: "Повседневная жизнь шаха в античное время была такой же, как и сегодня", и видит поразительную иллюстрацию этой восточной неизменности в существовании гарема и в политической роли женщин: "Женщины играли в мировой истории роль намного более важную, чем мы привыкли считать, и женская половина дома последних Ахеменидов была не просто сценой любовных интриг и кровавых ссор, но также точкой отсчета политических реалий и многочисленных преступлений" (1879, стр. 125-126). Говоря о "жизни гарема" при Ксерксе, он утверждает: "Такова обычная эволюция восточных империй" (стр. 123).

Таким образом, легко понять, что для Нольдеке Дарий был не чем иным, как "одним из ничтожных деспотов, которых так часто порождал Восток". Вслед за Гротом автор сравнивает его с Ксерксом, про которого он пишет, что "его поведение во время войны было обычным поведением восточного деспота". Описание Ксеркса у Роулинсона еще более апокалиптическое:

"Слабый и легко поддающийся влиянию, в моменты страсти и самозабвения подобный ребенку - эгоист, ветреник, хвастун, жестокий, суеверный, беспутный, - он проявляет себя как восточный деспот в наиболее презренной форме... Именно царствованием Ксеркса мы должны датировать упадок империи как с точки зрения территориальных потерь, так и с точки зрения ослабления военной мощи, административного порядка и национального рассудка. С него началась коррупция двора - фатальное зло, которое почти повсюду ослабляет и разрушает восточные династии" (1871, стр. 470-471).

Если Дройзен утверждает, что Дарий был "красивым и серьезным", то почти тут же он добавляет - под видом уточнения - сведения, которые ограничивают восхищение: "Именно таким азиаты любят представлять своего сюзерена". С точки зрения Шахермайер, подобное упоминание, напротив, носит характер комплимента. Он, совсем как Гобино, обрушивался на тлетворное влияние греков, "нации, которой никогда не были присущи разум и благородство" (II, стр. 131), и сожалел, что при Артаксерксе II "иранская нация доминировала скорее, чисто номинально" (II, стр. 300). Шахермайер, адепт "арийской чистоты", был неистово враждебен к "восточным помесям", которые для него означали "дегенерацию". Поэтому провозглашаемое им восхищение Дарием полностью основано на его расистском мировоззрении:

"Нет ничего общего ни с одним из этих персов, перестроившихся на западный, эллинистический манер. Нет ничего удивительного в том, что, став правителем, он остается прежде всего иранским воином, и в его характере добавляется лишь самодовольство восточного паши. Удивительно, до какой степени Дарий, будучи совершенно восточным человеком, старался как можно быстрее приспособиться к условиям западной политики, которая все больше выходила на передний план" (стр. 131).

Эти "персы, перестроившиеся на западный, эллинистический манер", незамедлительно напомнили портрет Кира Младшего, который дает Роулинсон (курсив из английского текста):

"Несмотря на свои значительные заслуги, у Кира были значительные и серьезные дефекты. Так же как татарами всегда называют русских, так и истинно восточный человек здесь предстает в одеждах греков и с греческим мировоззрением... Интеллектуально Кир велик, но только для азиатов..." (стр. 495-496).

Ссылка на татар ясно показывает, что понятие "восточный" преодолело века. Раде, что естественно для него, вставил Дария и его любовь к сложным переговорам в длинный ряд его предшественников: "Что касается неожиданных ревашей, начиная с эпохи Тиссаферна до наших дней их приносила [восточным людям] упорная гибкость их плодотворной двуличности" (стр. 74). И когда он утверждает, что "самое большое несчастье для восточного правителя - это потеря гарема", становится ясно, что Дарий вписан в широкий спектр царей и султанов, или, как неоднократно высказывался Дройзен, "азиатских деспотов". Один из постулатов "ориентализма" проявился у Джеймса Дарместетера в его первом уроке в Коллеж де Франс в 1885 году, когда он объединил воедино историю Персии, от Ахеменидов до Сасанидов: "Деспотизм и персидские традиции". И еще век спустя, в 1983 году, эта идея все еще является единственной - она проявилась в книге Кука о Персидской империи, где он пытается связать палаточные лагеря Ксеркса и Дария III и реальность персидского двора, описанного венецианским послом Пьетро делла Балле в XVII веке: "Деспотические режимы приходят и уходят, но персидская история неизменна со времен Ахеменидов" (стр. 231).


ЗАСТОЙ, УПАДОК И РАЗВИТИЕ

Включение Дария III в очень длинную цепочку "азиатских деспотов" в то же время показывает, как за суждениями о его характере и способностях как государственного деятеля и полководца проглядывает сам персонаж. Вначале он просматривался через гегемонистскую теорию, считавшуюся бесспорной: теория о непрерывном упадке ахеменидской империи считалась частным примером неизбежного явления - застоя, являющегося неотделимым признаком любого деспотичного правительства. С этой точки зрения Дарий попадает в ключевой момент процесса, относительно природы которого все авторы выступают единым фронтом, даже если они могут расходиться во мнении относительно способностей обсуждаемой личности к ее устранению.

Унаследовав древнюю античную теорию о пяти империях, Боссюэ уже спрашивал себя не только "о возвышении и падении империй, но и о причинах их роста и их упадка". Какой еще более наглядный пример рассуждений Боссюэ мог бы получить его известный ученик, как не этот, так как "где еще можно получить более наглядный урок суетности человеческого величия"

Когда Боссюэ завершает главу IV о неудержимом подъеме Македонии при Филиппе II и собирается начать главу V - "Персы, "греки и Александр", он пишет в заключение о падении персидской монархии: "Но чтобы понять, что именно ее погубило, надо просто сравнить персов и преемников Кира с греками и их военачальниками, главным образом с Александром". Действительно, после побед первого Кира Персидская империя видела эволюцию всех восточных империй, но эволюцию молниеносную. Под этой прозрачной ссылкой подразумевается знаменитое противопоставление Платона (Законы III. 693с-698а) сыновей царей, выращенных во дворце женщинами и евнухами (таких, как Камбиз и Ксеркс), с царями, рожденными простыми людьми и выросшими в простоте (Кир и Дарий I). Боссюэ считает, что "Камбиз, сын Кира, был тем, кто развратил нравы". В течение длительного историографического периода А. Хеерен был единственным, начиная с Платона, кто сделал относительно Дария III благоприятные заключения: "Не будучи, как его предшественники, выращенным в серале, Дарий продемонстрировал достоинства, которые сделали его достойным лучшей судьбы, чем та, что его ожидала" (1836, стр. 119). Боссюэ, наоборот, придерживался "наиболее вероятного мнения", согласно которому Дарию происходил из царской семьи.

Несмотря на заметное, но короткое восстановление империи при Дарий I, зло распространялось неотвратимо: "При его преемниках все пришло в упадок, и роскошь персидского двора была безмерна". Таким образом, понятно суждение, приписываемое всегда его врагам: "Когда возвышенная Греция смотрела на азиатов, на их изысканность, их украшения, их женоподобную красивость, она ощущала к ним одно презрение". В доказательство приводится урок, который, как и поколения историков, пришедших после него, Боссюэ извлекает из истории Десяти Тысяч: "Только [они] смогли не оказаться разбитыми при всеобщем поражении армии [Кира Младшего].

Затем Роллен сформулировал теорию, согласно которой причины поражения не следует искать только в личных дурных качествах Дария. Автор отводит значительно большее место общему упадку Персидской империи, исследованию которого он посвящает значительное время. Обозначив начало рассматриваемого периода смертью Кира, он рассуждает о "причинах упадка Персидской империи и об изменениях нравов" (I, стр. 566-578). Он перемещается в конец царствования Артаксеркса II и спрашивает себя о "причинах волнений и мятежей, которые столь часто возникали в Персидской империи" (III, стр. 481-485). Рассуждение продолжается и заканчивается смертью Дария, моментом, о котором Роллен размышляет в связи с "недостатками, которые привели к упадку и гибели Персидской империи" (IV, стр. 144-148). Изложение открывается следующим пассажем: "Смерть Дария Кодомана может рассматриваться как переломный период, но не как единственная причина гибели персидской монархии". Встроив Дария в династическую последовательность, автор считает, что "легко понять, что гибель империи началась уже давно, и что упадок нарастал постепенно, пока не дошел до своего логического конца". Он безапелляционно констатирует:

"Сошлись воедино и были допущены в общественной жизни множество ослабляющих общество моментов, и постепенно они разрушили мужество, унаследованное персами от предков. Они не изнемогли, как римляне, под тяжестью мелких признаков спада, борясь с ними и порой побеждая. Едва Кир исчез, возникла иная нация с иными царями с совершенно иным характером... Можно сказать, что Персидская империя почти с самого своего зарождения была тем же, чем другие империи стали только по прошествии долгих лет, что она началась с того, чем другие уже завершают существование. Она несла в себе основную причину своего разрушения, и этот внутренний дефект постоянно увеличивался от царствования к царствованию... [Принцы] отказывались от завоевательных намерений и предавались праздности, были вялыми и беспечными. Они пренебрегали военной дисциплиной... [И таким образом] принцы оказывались слабыми или порочными, [руководимыми] ленью и любовью к удовольствиям, расслабленными радостями сладострастной жизни" (IV, стр. 144-148).

Роллен был одним из первых авторов, использовавших образ гиганта, лишенного реальной силы: "Ослепляющее сверкание персидской монархии скрывало ее реальную слабость; это безмерное могущество, сопровождаемое таким блеском и величием, не черпало сил в сердце народов. При первом же ударе, нанесенном этому колоссу, он был разрушен". Именно об этом говорит знаменитое выражение "колосс на глиняных ногах", и к этому тезису восходит объяснение, развитое Дройзеном, а за ним Масперо и множеством других историков о нежизнеспособности Персидской империи ввиду остановки завоевательного процесса: "[принцы] отказались от завоевательных намерений".

В 1839 году де Сент-Феликс высказал мнение, что развал Персидской империи не может быть приписан только таланту Александра. Для подобного разрушения должны были быть также и внутренние причины. Автор относит к ним чрезмерную власть сатрапов, "ослабление царского дома, его истребление Охом, его унижение под властью Багоаса", а также "совершенно ужасающие союзы [17]... Это ужасное злоупотребление, вносящее беспорядок в семью, стало плодотворным источником коррупции и, бесспорно, активно способствовало деградации этого суверенного азиатского народа..." Приняв все это во внимание, он полагает, что "если бы Персия не была порабощена Александром, она разделилась бы на несколько государств. Завоевание только замедлило процесс преобразования" (стр. 443-445).

В начале своего труда, с первой же страницы, Дройзен задал вопрос, который объясняет первую главу (стр. 3): "Как могло произойти, что Персидская империя, которая завоевала столько царств, столько стран, сумела успешно править ими в течение двух веков... Как случилось, что она обрушилась при первом ударе македонцев?" Сделав отступление для описания эволюции Греции и Македонии, он отвечает на этот вопрос. Александр был призван сделать на Востоке то, что его отец начал делать в Европе. Он демонстрирует развитие Греции и неизменность Персидской империи, ее абсолютную, недвусмысленную, застывшую неизменяемость. "Если со стороны Европы все было готово для окончательных решительных действий, то со стороны Азии находилась огромная Персидская империя, достигшая момента, когда она исчерпала властные возможности, которые были источником ее успехов; казалось, ее больше ничего не поддерживает, кроме инертной силы свершившегося факта" (стр. 48). Под видом мнимой косвенной речи он приписывает заключение самому Дарию: "Он, казалось, предчувствовал, что для распада колоссальной империи, терзаемой изнутри и застойной, нужно было только внешнее потрясение". Это высказывание, введенное в оборот Ролленом, было затем принято и приспособлено последующими поколениями и имело успех. В 1869 году Гобино оценивает империю на момент воцарения Дария II в следующих выражениях: "Огромная масса, которая не падает только благодаря своему весу" (II, стр. 352).

Эта эволюция началась давно, но, согласно Дройзену, она ускорилась в период между Дарием и Ксерксом, особенно в результате поражений, нанесенных греками: "Начали наблюдаться признаки застоя и упадка, от которых эта империя, неспособная к внутреннему развитию, начала изнемогать сразу после того, как она прекратила рост за счет побед и завоеваний". Застой присущ этой системе; упадок наступает ввиду того, что структурный застой более невозможно прикрыть приятными последствиями завоеваний, иначе говоря, притоком трофеев, податей и даров. Имперская модель, созданная Дройзеном, живет только войной и завоеваниями: у нее нет эндогенного развития, она должна воевать, чтобы добыть богатства, которых в империи не производят. В результате, как только империя терпит поражение, она неминуемо подвергается застою и упадку.

Как это уже отмечал Роллен, такая точка зрения уменьшает ответственность Дария, "невинная жертва, вынужденная искупать то, что уже не могло быть излечено... Он должен был искупить преступления своих предшественников" (Дройзен, стр. 67; Вебер, 1883, стр. 238). Падение империи в меньшей степени является следствием личности царя, а в большей - последствием исторической эволюции. В последней части, носящей программное название "Конец старого восточного мира", Масперо рассматривает идею о том, что период царствования Дария является последним этапом процесса разложения, то есть смертью:

"Когда погибла Ассирия, ее унаследовали иранцы и создали единую империю из всех предшествующих государств, существовавших ранее на территории Азии, но упадок произошел молниеносно, неожиданно для них, и, будучи господами в течение почти двух веков, они оказались в крайне удрученном состоянии... Между первым Дарием и последним история Ахеменидов является почти непрерывной серией внутренних войн с мятежными провинциями. По очереди восставали ионийские греки, египтяне, халдеи, сирийцы, племена Малой Азии... Они измотали Персию, но и Персия исчерпала их силы: когда Македония вышла на сцену, все они находились в таком состоянии прострации, что не могли не признать свой грядущий конец" (стр. 813-814).

Масперо по-своему подхватывает теорию Дройзена, высказанную уже Ролленом, о связи между прекращением завоеваний и упадком империи:

"Восточные империи живут только при условии постоянной готовности и непрерывных побед. Они не могут ни закрыться в определенных границах, ни ограничиться обороной. В тот день, когда они прекращают экспансию, они начинают неизбежно разрушаться: они или являются завоевателями, или их не существует" (стр. 726).

Согласно Масперо, единственное отличие состоит в личности правителя: "И именно активность спасает их от утраты прав, поскольку очень многое зависит у них от личности правителя, которому нельзя быть вялым или неумелым". Этого нельзя сказать о Ксерксе: "И в то время как военные действия Греции вели к разделению империи, что делал Ксеркс? Ксеркс растрачивал в изнеженности и разгуле ту небольшую энергию, которая была у него вначале... Бездарность царя и вялость правительства скоро стали видны с такой очевидностью, что это даже взволновало двор". Его потомки все менее были способны нести груз царской власти. Даже кровавая энергия Артаксеркса III ничего не могла поделать: "Чтобы империя могла оказывать то влияние в мире, право на которое давала ее безграничность, нужно было ее снова завоевать, чтобы затем постепенно привести в порядок, но могли ли согласиться с длительной реорганизацией составляющие ее элементы?" Ответ явно содержится в самом вопросе и одинаков у всех авторов: "Империя, которую Александр собирался атаковать, уже давно была готова развалиться (Duruy, 1919, стр. 300). Эту идею мы вновь находим у автора, который, однако, зашел слишком далеко, обсуждая персидскую историю, основываясь лишь на царских надписях (АН, 1922, стр. 93.).

Подобный тип заявлений о "восточных империях" был долгое время очень популярен у историков. В невероятном пассаже о "персидском упадке" Ф. Альтхейм не постеснялся написать с обезоруживающей уверенностью, пытаясь путем безапелляционного суждения придать интерпретации вид экспериментальной проверки: "В Азии величие выживает не дольше двух поколений, и Ахемениды не стали исключением из этого правила" (стр. 77). В рамках такого контекста автор пытается придать важность своему произвольному назначению Вавилона столицей империи Ахеменидов [18] - города, который, по его мнению, был насыщен разложением и заражал им завоевателей:

"Известность великого города составляли предоставляемые им наслаждения, его безнравственность и кутежи. Одно лишь название - Вавилон - сразу напоминало о наслаждениях чувственной жизни, упадке и красоте, приобретшей болезненную привлекательность. В болотистом климате, где быстрее наступает цветение, но столь же быстро возникает распад, развивались высокорафинированные формы наслаждений. Город был похож на гетеру, жадную до молодости, которой она жаждет насыщаться и увлечь с собой в вырождение" (1954, стр. 76-77).

Можно лишь вновь поразиться удивительным повторениям формул и представлений. Двумя веками раньше Роллен предлагал своим читателям такое же точно объяснение, в рамках уже канонического ныне представления об "упадке персидской монархии".

"Завоеванный Вавилон подносил своим победителям отравленный кубок, очаровывая их привлекательностью своего сладострастия. Он поставлял им министров и учил, как наслаждаться роскошью, искусством и изысканностью..." (IV, стр. 144).

С тех пор никто не удивляется, что выводы Альтхейма также остались надолго: "Восхождение на престол Дария III Кодомана, похоже, означало приход лучших дней. Но смертный час уже настал" (стр. 78).


КОЛОНИЗАТОР АЛЕКСАНДР И КОЛОНИЗИРОВАННЫЙ ВОСТОК

Успех этой модели объясняется ее простотой и пластичностью. В ней можно сохранить структуру и смысл, приспособить ее к новым потребностям, добавить новые детали. Давайте вернемся к суждению Масперо об упадке ахеменидской империи. Следствием этого суждения является утверждение о необходимости внешнего вмешательства: "Старый восточный мир из последних сил агонизировал: и прежде, чем он умер сам, счастливая отвага Александра призвала Грецию к принятию наследства". Это заявление Масперо напрямую унаследовано от Дройзена, который, в свою очередь, основывался на небольшом по объему труде Плутарха ("De Fortuna Alexandre), прочитанном с мыслью (вдохновленной Гегелем) о "плодотворной" встрече Европы с Азией. Приведенные им примеры показывают, согласно его мнению, что македонский царь принимает решения, видя изменения и преобразования в стране. Эти решения позволили ему прийти к следующей общей оценке:

"Достаточно хорошо заметна значимость побед Александра с точки зрения экономики страны. Возможно, никогда больше один человек не приводил к столь внезапным, столь мощным преобразованиям на столь огромном пространстве... [Речь идет действительно], - добавляет Дройзен, - о преобразовании... необходимом и проводимом с полным осознанием цели" (стр. 690-691).

В свою очередь, неистовство созидательной деятельности Александра демонстрирует огромный контраст с застоем ахеменидской империи. В целом предпринятые Александром меры имели целью "пробудить народы Азии от оцепенения", например, благодаря "восстановлению системы вавилонских каналов".

Подобную идею мы обнаруживаем у других историков эпохи Александра, писавших о работах, проводимых на Тигре. Уже представленные Хогартом в 1897 году (стр. 191), а затем Дройзеном, две идеи были развиты У. Вилкеном в 1952 году (стр. 258-259) и Ф. Альтхеймом в 1954 году (стр. 143). Одна из них состояла в том, что Александр "был великий экономист", а другая в том, что он доказал это, развивая ирригационное сельское хозяйство в Вавилонии: "Он приказал убрать плотины, которые персы возвели в русле Тигра для защиты от нападений с моря... Персы, не имевшие флота, установили заграждения, чтобы защищаться против атак с моря; эти заграждения пали". Вновь легко определить происхождение тезиса: нужно лишь прочитать без сокращений пассажи Арриана и Страбона, полностью посвященные неистовой деятельности македонского царя. Однако, начиная с 1850 года, Чесней поставил под сомнение оборонительный характер сооружений: "Разрушение этих стен может быть полезным для навигации, но очень невыгодным с других точек зрения, в особенности с точки зрения сокращения производства по всей стране, росту которого ассирийцы посвятили столько усилий, к тому же завершившихся успехом". В 1888 году Делаттр также выдвигал вполне здравые аргументы: "Кажутся невероятными утверждения Арриана и Страбона, согласно которым персы всегда опасались вторжения флотов, пришедших в их империю из Персидского залива и поднимающихся по рекам. Откуда бы они появились? Почему, согласно выдвинутой гипотезе, заграждения находятся так далеко от моря?" Нет объяснений. Эти комментарии не были прочитаны или их не приняли во внимание, продолжая безостановочно повторять одну и ту же историю, не пытаясь вернуться к текстам и контекстам. Причина столь длительного ослепления проста: то, что Дройзен окрестил "экономическими успехами Александра", стало неотъемлемой составной частью канонического образа завоевателя, "колониального героя" в любой европейской стране [19].

Вовлеченный в политические баталии своего времени, Дройзен старался установить связь между своими исследованиями и волновавшими его вопросами современности, поскольку, с его точки зрения, "события эллинистической эпохи [есть нечто большее], чем просто объект трудолюбивых досугов эрудитов". Беспощадно разоблачая "прискорбные ужасы, являющиеся следствием системы колонизации, в которой уже в течение трех веков упражнялись христианские нации Европы", он предлагает увидеть в "действительно грандиозной системе эллинистической Колонизации" модель, пригодную для щедрой колонизации, которую он пропагандировал (III, стр. 774-777). Таким образом, стоит ли удивляться тому, что, вопреки намерениям автора, его интерпретации легко используются идеологами колониализма. Во Франции эта идея развивалась главным образом после поражения 1870 года: было необходимо навязать колониальную идею общественному мнению, которое в большинстве своем было к нему враждебно. Анализ школьных учебников и распространенных трудов в период 1850-1950 годов ведет к абсолютно ясным результатам.

Если явный или подразумеваемый анализ империи Дария остается крайне негативным, то изображение действий Александра в период с XVII по XVIII век быстро меняется. Конечно, авторы учебника продолжают сожалеть об изменениях в поведении завоевателя: "Великодушный и щедрый, Александр мог бы быть достойным примером, если бы пороки не испортили его... Этот принц предался корысти, гневу, роскоши, несдержанности, разгулу... Он напал, без какого-либо правового повода, на скифов и индийцев и т.д." Но, начиная с 1890-1900 годов, эти морализаторские суждения были оставлены ради восторгов по поводу его трудов как преобразователя Востока.

Именно в античной истории теоретики и публицисты, историки и географы ищут прецеденты, которые должны доказать, что Франция должна также броситься в приключения, если она хочет сохранить свое доминирующее положение. Глядя на историю завоеванных ею стран, в первую очередь в Северной Африке, французские авторы ссылаются на римский прецедент. Им нравится развивать идею о том, что солдаты и французские колонисты пришли восстановить сельскохозяйственное благополучие, созданное римской колонизацией, а затем разрушенное арабским вторжением. Но Александр также может являться великим прецедентом. Хочу процитировать только один пример. Накануне войны 1914 года один из военачальников, Рейно, пытался проводить параллель между колонизационной политикой Александра и системой протектората, которую Франция намеревалась навязать Марокко: "Мы возьмем у македонского героя урок колонизации, который, несмотря на возраст в две тысячи лет, является для нас сегодняшних жгуче актуальным... Только вместо всех других европейских народов мы собираемся использовать [этот пример] в Марокко".

Историографические последствия были тяжелыми и долговременными не только для истории империи, но и для самой фигуры Дария. Завершившаяся ахеменидская история была украдена историками, высадившимися, наподобие Александра, в страны, которых они не знали. Нередко они действовали на основании чтения древних авторов и тех, кого они, особо не рассуждая, называли "древними историками эпохи Александра", обычно не давая себе времени разумно оценить их труды. Имея имидж побежденного, такой человек как Дарий III, не имел никаких шансов на самостоятельную жизнь внутри историографии этого периода, тем более, что многие историки приписывали его поражение трусости "азиатского деспота", вскормленного властью и роскошью. Даже некоторые моральные и внутренние достоинства, в которых ему не отказывают некоторые авторы, не возвышали Дария, так как эти его качества были совершенно недостаточны для того, чтобы поддержать энергию в своих подданных и отразить атаки героя, пришедшего из Европы. Единственное, в чем единогласно сходятся все критики Дария, - это неслыханная мощь его противника. В остальном же его безжалостно опускают до уровня обычного царя, без размаха или таланта.

Кроме того, колониальная историография сделала из него плохого администратора, бросающего на произвол судьбы дороги, преобразующего налоги в предметы роскоши, вместо того чтобы заниматься ирригацией и развивать товарооборот, устраняющегося от участия в беседах по вопросам сети рек и питающих поля каналов Вавилонии, - короче, содержащего свою страну в несправедливой зависимости и "азиатском застое". Вот, например, как вслед за Дройзеном [20] В. Дюруа представляет труд по экономическому преобразованию Азии как следствие завоеваний Александра. В этом отрывке легко читается изображение царства Дария:

"За счет дорог, которые Александр открыл или обеспечил их безопасность, подготовленных им портов, строек, убежищ или этапов, начала активно развиваться торговля и связь между народами... Промышленность получила сильный толчок при помощи огромных, прежде неактивных и потому бесплодных, богатств, лежавших в царских сокровищницах, которые теперь были пущены вдело расточительной рукой завоевателя" (1889, стр. 314).

Рассматриваемый исключительно в телеологической перспективе, первый победоносный завоеватель, пришедший из Европы - "солдат цивилизации", - только Александр был в состоянии предложить реальный выход странам империи Дария. Таково мнение AT. Ольмстеда, высказанное в 1948 году в его замечательной книге об истории Персидской империи. С его точки зрения, развал империи объясняется излишним налоговым бременем. По этой причине история империи постоянно сотрясалась все большим числом мятежей покоренных народов (стр. 289). Переходя практически к началу царствования Дария III, он с негодованием описывает хитроумные финансовые меры, навязанные ахеменидскими военачальниками как подвластным жителям страны, так и иноземным наемникам, и поэтому безоговорочно отводит Александру роль положительного героя, освободителя страны, раздавленной деспотизмом Дария: "Ближний Восток был, таким образом, готов к тому, чтобы согласиться с любым захватчиком, который предложил бы ему надежное и эффективное управление" (стр. 487). Тезис показался настолько четким и ясным, что он был взят на вооружение Реза Пехлеви, бывшим шахом Ирана, озабоченным возвеличиванием иранской истории: "Разложение Ахеменидов привело к такому уникальному явлению как - Александр Македонский" (1979, стр. 18).


ИТОГ И ПЕРСПЕКТИВЫ: ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКАМ

Если попытаться сейчас кратко и в общем оценить образ Дария в историографии ближайшего времени (приблизительно в последнюю четверть века), придется отметить, что новациям предпочитается повторение прежних выводов. Для большинства авторов - тех, которые, по крайней мере, считают полезным сказать о Дарий насколько слов (а таких не так уж и много), - империя давно вошла в спираль безнадежного упадка. Некоторые продолжают считать, что в результате македонского завоевания Ближний Восток наконец-то познал реальное экономическое и коммерческое развитие. Артаксеркс III считается "последним великим Ахеменидом" или "наиболее агрессивным и победоносным монархом в IV веке". Его царствование рисуется как подъем империи перед окончательной катастрофой. Когда образ Дария описывается, а не только упоминается - что бывает крайне редко, - суждение о нем остается неуверенным, переменчивым и неустойчивым. Авторы любят упоминать, что "он был красивым и большим, а также совершил великий подвиг в войне против кадусиев", но, однако, о его царствовании большинство авторов отзывается не лучшим образом. Некоторые считают, что "вопреки очень жесткому осуждению потомства, он не был противником, которого можно было бы недооценивать"; другие, напротив, полагают, что победы Александра объясняются прежде всего "посредственностью и некомпетентностью его противника". Третьи, наконец, думают, что, приняв во внимание все известные ведения, "ввиду отсутствия документации никакое суждение не может быть признано окончательным", и т.д. Некоторые не колеблются вернуться к давно ставшей пошлой оценке, введенной в обиход еще Боссюэ: у Дария было множество положительных качеств, но он не мог ничего сделать против столь исключительного человека, каким был Александр.

Конечно, можно отметить, что в течение последней четверти века в историографии наметилось движение по пересмотру этого образа. Даже при том что негативная версия сохраняет своих сторонников, сегодня историки нередко принимают "позитивную" версию и соглашаются считать, что ни у Исса, ни при Гавгамелах стратегия царя не была глупой и он не был трусливым воином. Но необходимо констатировать, что в этих редких монографиях "позитивного" толка не предлагается ни новых путей, ни новых методов. Переоценка Дария как воителя кажется тем более непрочной и парадоксальной, что ввиду печального состояния документальной базы восстановление хода сражений Александра и Дария, видимо, навсегда останется в области противоречивых гипотез. Сражение при Гранике является этому красноречивым примером, поскольку две наиболее подробные версии - версия Арриана и версия Диодора - совершенно отличны. Но проблемы, существующие с описанием битв при Иссе и Гавгамелах, остаются по-прежнему настолько острыми, что крайне трудно уверенно сказать что-либо относительно достоинств Дария по сравнению с Александром, как в ходе битвы, так и вне ее. Единственное заключение, которое мы можем сделать сегодня с очень большой вероятностью, состоит в том, что Дарий проводил осознанную стратегию в период между битвами при Иссе и Гавгамелах, которая позволила ему вести свою игру и завлечь Александра туда, где он решил встретить македонскую армию. Но - и снова по причине противоречивости источников - роль, которую сыграл Великий царь в ходе сражения, до сих пор остается предметом дискуссий.

Что касается всего остального, основания для расхождения в интерпретациях остались практически неизменными. Очевидно, что многие поколения продолжают неутомимо заниматься словопрениями по поводу нескольких пассажей греко-римских авторов, которые позволяют как выдвинуть на передний план бойцовские качества и физическую представительность Дария, так и настаивать на его некомпетентности и трусости: первый образ является следствием перефразировании нескольких пассажей авторов Вульгаты и Плутарха, в то время как второй был создан главным образом на основании суждений Арриана, поддержанных также и другими древними авторами. Как показывает изменение тона в английской историографии первой половины XIX века, нелицеприятный портрет Дария возник вследствие того, что Арриана там предпочли Юстиниану, Диодору, Квинту Курцию и Плутарху, при помощи которых в период между Средними веками и Ренессансом распространялся, наоборот, образ красивого, смелого Великого царя, преследуемого злой судьбой. Ясно выраженный в последнее время интерес к традиции Вульгаты сформировал, в свою очередь, у историков большую приязнь к лицеприятному портрету Дария. Тем не менее в вопросах анализа военных действий ученые продолжают большее внимание оказывать Арриану. Как говорил его первый французский переводчик, Николя Перро д'Абланкур, сам весьма заинтересованный всеми этими проблемами, "это военный человек", который "относится к войнам как великий полководец" [21].

Несколько смущает то, что движение по пересмотру образа Дария связано с весьма желательной тенденцией по культурному раскрепощению истории Александра, которое в новейших исследованиях пойдет бок о бок с очень критическим суждением по поводу последствий македонских завоеваний. В результате этого сдвоенного движения возникает серьезная проблема. Дебаты об Александре - "цивилизаторе" и Александре - "разрушителе" являются всего лишь возобновлением или продолжением полемики, уже давно ведшейся в литературе. В этих трудах "моральные" условия неизменно весьма далеки от историографических целей. Нет никакого смысла в том, чтобы вероятное обесценивание образа Александра и его завоеваний привело к пересмотру образа его противника, как будто образ Дария находится в иллюзорной механической зависимости от образа Александра. Ведь если историку Александра необходимо избежать синкретической тесной связи с "великим героем", то историк Дария, со своей стороны, не является простым свидетелем, призванным защитой, чтобы помочь первому в качестве эксперта в процессе реабилитации.

Таким образом, чтобы выскользнуть из этого тупика, простого анализа современного исторического творчества явно недостаточно. Нам надо возвратиться прямо к древним источникам, чтобы понять, как именно создавались документы о Дарий III, особенно в римскую эпоху. Разумеется, речь не идет о том, что придется прежде всего провести поиски первичных источников, которыми пользовались древние греко-римские авторы - это абсолютно бесполезно, поскольку они безвозвратно исчезли. При отсутствии даже минимальных условий, необходимых для успешного ведения настоящих биографических исследований, не стоит надеяться на то, что удастся выбрать между "положительным" и "отрицательным" портретами. Даже если последний из Великих царей был особенно обижен древней и современной историографией, цель книги, которая ему посвящена, не может состоять в том, чтобы прежде всего восстановить его образ: необходимо, скорее, понять, как и почему этот образ формировался в течение многих веков. Таким образом, недостаточно постоянно отсылать читателя к Юстиниану и Диодору, чтобы утверждать, что Дарий был смелым человеком (поскольку до своего воцарения он победил в дуэли с кадусийским воином), или к Плутарху, чтобы сделать вывод или подтвердить тезис о том, что Дарий был красив и имел внушительное телосложение. Недостаточно также просто разоблачить пристрастность Арриана в описании Дария и Александра; скорее необходимо понять, над какими литературными моделями работал Арриан и как он писал свой труд и какие предполагаемые и реальные условия были вообще у древних авторов, писавших об Александре. В качестве примера подобного тезиса бесконечно важнее понять, на основании каких образов и каких ментальных категорий строился и распространялся мотив личного поединка, который обнаруживается в легенде о Дарий и в легенде об Александре.

И наконец, вопросы, которые были вызваны историографическим исследованием, отражают основной методологический вопрос - вопрос отношения историков к своим источникам. Эти вопросы можно было бы считать почти банальными, если бы исследования и ответы на них не были бы столь решающими: как работали авторы, которые в римскую эпоху, описывая подвиги Александра, упоминали о Дарий, и как их труды могут быть использованы сегодня? Таким образом, чтобы иметь шанс ответить на эти вопросы, необходимо осознать и неутомимо повторять следующую истину: авторы, которых мы изучаем, не являются историками в том смысле, к которому мы привыкли; они не являются "нашими коллегами", как подчеркнула с большим талантом и проницательностью Николь Лоро, говоря о Фукидиде [22]. Таким образом, недостаточно, говоря о том или ином эпизоде, вести критический анализ различных противоречивых версий, утверждая, что при помощи некоторой сортировки можно отделить зерна от плевел - по той простой причине, что текст состоит из совокупности "хороших" зерен и "плевел". Лучше погрузиться в процессы литературного творчества и спросить себя о происхождении и циркуляции периодически повторяющихся образов.



ЧАСТЬ 3 ПАРНЫЕ ПОРТРЕТЫ


ГЛАВА 3. "ПОСЛЕДНИЙ ДАРИЙ. ТОТ, КОТОРЫЙ БЫЛ ПОБЕЖДЕН АЛЕКСАНДРОМ"


ЖИЗНИ В ПРИМЕРАХ, ПРИМЕРЫ ЖИЗНЕЙ

Невозможно точно зафиксировать во времени и в пространстве рождение жанра биографии. Можно лишь сказать, что в Античности любили - не меньше, чем мы сейчас, - наслаждаться трудами, посвященными действиям "великих людей" - царей, вождей, кондотьеров. Жанр, который мы называем биографией, развился в Греции, а затем в Риме, смешавшись с жанром элогии. И даже когда автор хочет показать своим читателям примеры человеческих пороков, он обращается к примерам из жизни "великих людей", а не никому не известных простых смертных.

Об этом свидетельствуют многочисленные сборники: давайте просто процитируем "Сравнительные жизнеописания" Плутарха (где Александр является позитивной фигурой рядом с Цезарем), или труд Корнелия Непота, посвященный великим иноземным военачальникам, который является переработкой намного более внушительного произведения, сегодня практически полностью пропавшего - "De viris illustribus". Конечно, ни Плутарх, ни Непот не писали биографий в том смысле, в котором их понимает нынешний историк. Уже эллинский историк Полибий, никого не упоминая напрямую, описывая пороки и достоинства Филиппа V Македонского, бросал упрек "другим писателям" в том, что они высказывают суждения "о царях и других знаменитых людях", не помещая их в точные исторические условия. В этом контексте он указывает метод, которому должно следовать:

"Мы никогда не будем делать выводов в преамбулах, как это делают другие историки, но всегда будем показывать царей и других замечательных людей в рамках обстоятельств и сопутствующих событий, делать ремарки, соответствующие ситуациям, в которых оказались герои, поскольку мы считаем, что этот способ рассказа о своих наблюдениях наиболее точно соответствует одновременно интересу писателей и интересу читателей" (Х.26.9).

В целом такого же мнения придерживается и Диодор Сицилийский, который в начале книги XVII, посвященной Александру, сообщает: "Но ничто нас не обязывает в преамбуле заранее воспеть какой-либо из подвигов этого царя: подробности свершившегося сами по себе обнаружат все величие его славы" (§ 1.4).

Различие видно у Плутарха в начале его "Жизнеописания Александра" (1.1-3), но у Плутарха совсем другой подход, чем у Полибия. Обращаясь к своим читателям, Плутарх так определяет свою программу: "Мы просим читателей не придираться к нам за то, что вместо того чтобы сообщать подробно и скрупулезно обо всех знаменитых действиях этих двух людей [Александр и Цезарь], мы сокращаем большую часть рассказа об этих жизнях. В целом мы не пишем историй, мы описываем жизни, и главным образом то, как и в каких наиболее ярких действиях проявляется их мужество или порок..." Основная задача, по Полибию, состоит в том, чтобы рассказывать в мельчайших деталях "о событиях и боях". Авторы "жизнеописаний", напротив, пытаются "проникнуть в потаенные закоулки души... Часто маленький факт, слово, шутка лучше показывают характер, чем бои, в которых пали тысячи людей".

Латинский автор Корнелий Непот в начале главы, посвященной подвигам фиванца Пелопида, демонстрирует ту же точку зрения: "Если я рассказываю о нем подробно, возможно, я больше опишу историю эпохи (historia), чем историю его жизни (vita)". Таким образом, замечает Непот, автор должен избежать двух подводных камней: во-первых, плохо проинформировать читателей, стараясь их не отвлекать, а во-вторых, утомить читателей, стараясь их образовать! Страх увидеть, как читатель бросает книгу, объясняет также, почему авторы "Жизнеописаний" охотно жертвовали точностью ради завлекательности. Кроме того, ни Плутарх, ни Непот не претендовали на лавры историков. Древняя биография писывалась скорее в дидактических целях, что и объясняет ее нравоучительный характер.

Подобные биографии невозможны без повторяющихся экскурсов к знаменитым примерам (paradeigmata, exempla), которые придают им жизненность и смысл. Плутарх высмеивал "ленивых... желающих получить готовенькое от других, все для них приготовивших" [1]. Но он и сам написал множество трудов такого рода, которые он предназначал, в частности, императорам, которые, таким образом, "[не потеряют] слишком много времени, так как [смогут] вкратце познакомиться с изображениями многих достойных героев" [2]. Именно так он высказывается в предисловии к своим "Афоризмам царей и стратегов" - труде, который он направил Траяну. Указывая на отличие "фактов и изречений" от "Жизнеописаний", Плутарх объясняет, что эти "памятные высказывания дают возможность правильно понять характеры и принципы поведения, свойственные руководителям". В другом месте он поясняет: "Характер и душа царей и могущественных людей проявляется главным образом в их речах" [3].

Сборники exempla были предназначены для обучения государственных мужей и военачальников. Они являются плодом долгой и терпеливой компиляции и написаны в развлекательной и понятной форме. Они составлены в виде коллекции высказываний и острот знаменитых людей (apophtegmes), политических, финансовых и военных стратагем, взятых из жизни могущественных царей и великих военачальников прошлого. Таковы, например, написанные в IV веке до н.э. греческие "Полиоркетика" Энея Тактика и "Экономики" Псевдо-Аристотеля, или, в римский период, "Военные хитрости" Полиена и труд Фронтина под темже названием. Валерий Максим уверяет, что он составил свои "Запоминающиеся факты и деяния" "подобно знаменитым авторам" и разобрал их тематически, "так, чтобы читатель мог избежать долгих усилий при поиске документов" [4]. Однако вполне возможно, что сам он позаимствовал свои истории, героями которых были не римляне, в уже существующем греческом сборнике exempla

Сами цари и императоры не пренебрегали подобным занятием и время от времени составляли подобные сборники. Светоний утверждает, что этим занимался Август. Увлеченный греческой культурой, Август много читал и делал пометки:

"Прежде всего при чтении греческих авторов он искал рецепты и примеры, которым было бы полезно следовать в общественной и частной жизни; он их копировал дословно и очень часто передавал своим домашним, военачальникам или главам провинций, а также римским судьям те предупреждения, в которых нуждался тот или иной из них... [5]"

Продолжение пассажа показывает, что, для того, чтобы составить собственные сборники, Август сам прибегал к чтению уже существующих тематических сборников exempla, причем изменяя состав представленных героев и наполняя конструкцию произведений чрезмерной пышностью.

Светоний также отдавал себе отчет в том, что авторитетность советов и примеров была основана на том факте, что рассмотренные вопросы уже вызывали интерес древних. То же верно для выбора прецедентов, даже в юриспруденции, что показывает речь Цицерона, обращенная против Верреса, оспаривающая пригодность аргументов противника и его примеров:

"Поскольку в столь важном деле, по поводу столь серьезного обвинения, когда защитник начал заявлять, что инкриминированный факт совершался достаточно часто, аудитория ожидает примеров, позаимствованных в древних временах, в литературных источниках и в письменной традиции, примеров, абсолютно достойных уважения, восходящих к глубокой древности. То есть это такие примеры, которые обычно достаточно авторитетны в качестве доказательства и довольно интересны слушателям" [6].

Таково же было и мнение Квинтилиена, который предлагал, чтобы ученики школ риторики использовали примеры, маленькие факты, взятые из жизни знаменитых людей, поскольку они являются "очень мощным средством в любых делах, так как они представляют собой иллюстрации, из которых в подходящий момент можно извлечь пользу... Весь мир согласился с тем, что нет ничего лучше подобных примеров, поскольку обычно будущее является ответом на прошлое... [7]"

Exempla передавались таким образом из поколения в поколение. Изыскивая примеры для иллюстрации своей речи о предрассудках многочисленных народов, и цитируя египетские, персидские, гирканские обычаи, Цицерон, будучи сам мастером exemplum, ссылается на Хрисиппа, составившего список странных (то есть не греческих) похоронных практик: "Существует множество других обычаев, сведения о которых собрал Хрисипп, поскольку исследователь не должен пренебрегать никакими деталями [8]. Представляя школу стоиков, Хрисипп действительно был "великим компилятором", как называет его Круазе. Он собирал различные примеры у предшествующих авторов, например у компаньона Александра, Онесикрита, которого цитировал Страбон. Тот утверждал, что, оскорбленный обычаем высушивания трупов в Согдиане-Бактрии, Александр запретил этот обычай [9]. Другой текст констатировал тот же обычай во времена преемников Александра [10]. В целом классификация Хрисиппа имела большой успех, поскольку описание уже ушедших варварских практик (как, например, инцест у персов) идентично (или почти совпадает) описанию Плутарха [11] и поскольку Порфирий (в III веке н.э.) все еще ссылается на бактрийскую практику. Наконец, мы обнаруживаем список Хрисиппа, почти неизмененный, у Евсевия Кесарийского в IV веке после Р. Х. [12].


EXEMPLA И УРОКИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ МОРАЛИ

Моралисты могут объединять собранные в виде сборников exempla по тематикам, составляя из них повествовательное и жизнеописательное тело своих произведений. Урок, который Сенека хочет дать своим "De Ira", очень прост: "Вот примеры, над которыми следует поразмышлять, чтобы избежать их повторения, и, напротив, вот примеры умеренности и мягкости" [13]: такова единственная и подлинная цель сборника exempla С точки зрения Сенеки, примеры из персидской жизни, которые он приводит, иллюстрируют "жестокость гневных варварских царей, которых не смогли изменить ни воспитание, ни письменная культура" [14]. Хотя, напрямую черпая у Геродота, он не отмечает ни одной из черт персидской монархии, которые были описаны автором "Историй": "Царь никого не отправляет на смерть... по причине одной единственной ошибки; он предается ярости только все тщательно обдумав и найдя многочисленные примеры умышленного вреда, причиненного виновником, более многочисленные, чем оказанные им услуги" [15]. С другой стороны, Сенека намеревается предложить читателям тщательно обдумать примеры "умеренности и мягкости" [16]. При этом ни один персидский царь не упоминается. Однако мягкость и умеренность Артаксеркса II стали общим местом в литературе римской эпохи [17]. Кроме того, не скрывая, что Дарий III подвержен приступам бесконтрольного гнева и насилия, Квинт Курций неоднократно подчеркивает его мягкость и умеренность [18].

Очевидно, что у авторов сборников exempla нет никакого стремления к историческим изысканиям, намерения достигнуть полноты информации или внутренней связности. Они просто используют в дидактических целях эпизоды из жизни, вырванные из исторического контекста. В трактате Плутарха, посвященном "контролю над гневом", нет никаких упоминаний Великого царя, кроме крайне короткого и довольно неясного намека на Кира Младшего [19]. Нередко возникает путаница между царями. Цицерон [20] приводит забавную историю, главным героем которой был Дарий III, в то время как у Плутарха [21], этот герой - Артаксеркс II. Валерий Максим приписывает Оху подвиг "свержения магов", обычно приписываемый Дарию I [22]; в другом месте exemplum просто упоминается Дарий [23]. В первом случае Ох принижается вследствие его измены по отношению к тем, кто ему помог; во втором Дарий восхваляется за личную смелость в поединке против "гнусной и жестокой тирании". Таким образом, очень возможно, что имя "Ох", отвратительная репутация которого связала с этим именем образ жестокого царя, будет систематически связываться с дурными и наказуемыми деяниями [24]. Пример показывает, что возможны изменения в зависимости от темы, которую автор решил проиллюстрировать своим рассказом: рассказ может подвергнуться нескольким изменениям, чтобы как можно лучше послужить дидактическим целям.

В этих сборниках встречается и другой тип нравоучительных повествований: примеры, позволяющие объяснить читателям, почему и как рушатся империи. В подобных материалах постоянно встречаются ссылки на злоупотребления, роскошь и чревоугодие, и в связи с этими пороками постоянно упоминаются Великие цари. Очень часто разоблачается, приводя в качестве авторитетного источника (иногда даже неявно) Ксенофонта и контрпример неподкупной Спарты, обычай персидских царей выискивать повсюду самые изысканные блюда и наиболее экзотические рецепты. Говоря о Ксерксе, Валерий Максим заключает, без сомнения, вслед за Цицероном: "Но, в то время как он предавался различным излишествам, какие только несчастья не обрушивались на величайшую из империй!" [25] Использовав почти те же выражения и выдвигая те же обвинения, философ Клеарх из Сол делает Дария III ответственным за разрушение власти персов: "Он не понимал, что губит себя, до тех пор, пока другие не выхватили у него скипетр [26] из рук".

Нынешний историк не должен волноваться, узнав о таком разночтении, и даже придавать ему хоть какое-то значение. С одной стороны, надо просто знать, что Ксеркс, изображаемый посредством exempla, собранных Валерием Максимом, выглядит особенно отвратительным [27], и что в любом случае, согласно очень упрощенному пониманию римлян, Ксеркс и Дарий III могли считаться - как один, так и другой, - ответственными за распад империи: считалось, что поражения первого в Греции открыли длительный период необратимого упадка, а поражение второго от руки Александра окончательно развалило империю, построенную Киром. С тех пор стало общим местом все время приводить в пример безудержный поиск роскоши и удовольствий, приписываемый бесчисленными авторами некоему Великому царю [28], превращая, таким образом, - фактически в соответствии с моделью, навязанной Ксенофонтом [29], - личную ответственность в структурный анализ.

Подобные же, можно даже сказать, аналогичные приемы используются обычно в трудах некоторых "историков". Этот метод, например, использован Титом Ливием в его "Предисловии". Он считал, что "главное и наиболее благотворная польза от истории - ярко представлять вашему взору примеры всякого рода". Древние историки одновременно использовали и пополняли подобные сборники настолько, что многие повествования об Александре или Дарий очень похожи на серию exempla, размещенных с большей или меньшей ловкостью и логикой внутри ткани повествования: таким образом, в рассказе о стоянке Александра в Вавилоне у Квинта Курция видны те же культурные стереотипы об "упадке", которые являются костяком повествования Тита Ливия о стоянке Ганнибала в Капуе [30]. Везде одни exempla! Но даже если с точки зрения современного человека, сборники exempla представляют собой малозначительный литературный жанр, основанный на крайне утилитарном представлении об истории, было бы ошибочно пренебрегать их вкладом и отбросить их при сборе возможных источников.

Примеры и афоризмы, затрагивающие сюжеты или персонажи, которыми пренебрегли или которых забыли, передают разрозненные осколки сведений, необходимых для восстановления потерянной информации. Через них мы получаем доступ к сведениям, которым очень часто отсутствуют в настоящих исторических трудах, или взятых из уже исчезнувших исторических произведений. Отсюда интерес к "Пиру мудрецов" Афинея который под видом разговора философов на званом обеде цитирует множество пассажей, взятых у авторов, о которых мы не знаем ничего, кроме имен. Кроме того, оказывается, что в этом произведении часто упоминаются Великие цари и обычаи, которые Ахемениды взяли у Александра, особенно в книге XII, где exempla в основном повествуют о роскоши (tryphe) и удовольствиях (hedone): персы в этом произведении описаны как учителя, так как "они имели репутацию людей, наиболее широко известных своей роскошью" (513)

Считается, что в exempla собрано то, что большинство древних историков и писателей объединяет под выражением "достойно памяти". Именно в таком ключе рассматривалась в античные времена история Александра не только писателями, но и самим действующим лицом этих историй, которое, согласно Арриану, высказывало сожаления о том, что рядом с ним нет никого, равного Гомеру, воспевшему Ахилла, кто мог бы стать "герольдом его памяти" [31]. Готовясь к выполнению того, что в дальнейшем будет описано как беспрецендентный подвиг (в ходе осады индийской крепости), он выбирает позу, которая наиболее полно способствует укреплению его репутации и его позитивного образа у потомков:

"Он отдавал себе отчет, что, если бы он остался в этом месте, то он рисковал бы, не имея возможности совершить доблестный подвиг, достойный описания и памяти потомков (logou axion)... И если все же ему пришлось бы рисковать, он погиб бы в бою, совершая великие подвиги (megala erga) которые были бы достойны того, чтобы оставаться в памяти потомков" [32].

Диодор говорит о Александре следующим образом: "царь осмелился совершить нечто неслыханное, достойное памяти потомков (mnemes axia)" [33].

Такая концепция сокращает историю до рассказов о "великом человеке". Авторы сборников exempla предоставляют государственным деятелям Античности "созерцать образы множества героев, достойных памяти потомков (axioi mnemes)* [34]. Именно "руководителям греческого народа, почитавшихся достойными памяти потомков (memoria digni)" Корнелий Непот посвятил большую часть своего труда, к несчастью, на сегодняшний день утраченного [35]. Отсюда притворно путаные объяснения Лукиана Самосатского, который, ссылаясь на пример Арриана, оправдывается в том, что его интересует жизнь самозванца Александра из Абонотика и он посвятил ему свой труд: "Я краснею... за свое предположение о том, что память этого трижды презренного человека достойна того, чтобы сохранить о ней память в истории" [36]. И наоборот, отсюда же заявление Валерия Максима, в следующих терминах объясняющего критерии отбора персонажей: "Я не люблю брать в качестве примеров истории малоизвестных персонажей (ab ignotis). С другой стороны, я стараюсь не упоминать о великих людях (maximi viri) только для того, чтобы лишний раз упрекнуть их в их пороках" [37]. Как известно, эта концепция сохранялась в течение многих веков. Так, например, Вольтер был убежден, что история делается, по крайней мере, по большей части, энергичными действиями "великих людей" (царей, которым содействуют философы). Он утверждал, пользуясь терминологией, унаследованной со времен Античности: "История принца - это не то, что он сделал, а лишь действия, достойные того, чтобы остаться в веках" [38].

Разумеется, у нынешнего историка есть собственные критерии и собственные требования. Сама идея отбора "достойных памяти" фактов и деяний и отделения их от других, обреченных на забвение, противоречит нашему пониманию истории, и в частности, истории "великих людей". Но если пытаться рассуждать о царе, рядом с которым не было своего герольда или бытописателя, историку не из чего выбирать: он с помощью своих собственных методов просматривает, размежевывает и пытается извлечь пользу из пыльных обрывков документов, переживших века и выброшенных на берег потока забвения. В таких условиях, если производимые действия систематичны и методичны, сборники exempla содержат документы, из которых - с учетом их специфичности и ограниченности - историк может почерпнуть некоторую информацию не только в плане коротких зарисовок, но и как материал для интерпретации - "мораль истории", - что и придает им смысл.


НАСЛЕДСТВО АНТИЧНОСТИ

Стоит подчеркнуть, что у этого литературного жанра появилось обильное потомство. Читая труды средневековых, а затем и современных ученых, видно, что описанные в них сцены, предложенные комментарии и изобретенные апофтегмы очень похожи на то, что мы можем найти у греческих и римских авторов. И средневековые, и современные историки легко находили у античных коллег факты, которыми можно было подпитать и проиллюстрировать мужество и подвиги современных им монархов.

Естественно, речь не идет о простых совпадениях: практически все греческие и латинские классики были переведены, внимательно прочитаны и повторены - авторы с успехом создавали все новые сборники exempla, применяя прием, опробованный в античные времена. В литературном и культурном контексте, где доминировало стремление подражать Античности, этот тип литературы постоянно совершенствовался и воспроизводился. В 1547 году появилось печатное издание труда "L'Institution de Prince" ("Поучение принцам"), составленного Гильомом Бюде между 1515 и 1522 годами и посвященного Франциску 1. Опубликованное без названия, это произведение в 1907 году было озаглавлено Деларуэллем: "Le Recueil d'apophtegmes offert a Francois I" (Сборник афоризмов, преподнесенный Франциску I). В этом труде Бюде позаимствовал у Плутарха схему и количество "высказываний, сентенций и выдающихся деяний великих принцев... царей Ассирии, Мидии, Персии, Египта и Македонии, таких как Александр Великий и Филипп, его отец, и наследники Александра, правившие в разных странах Азии". Он ссылается на авторитет труда, послужившего ему образцом, как на книгу, которая была "настольной книгой Траяна, славного императора", и начинает свое повествование авторским приветствием своего славного предшественника. Когда Бюде намеревается познакомить читателей "с фактами и событиями прошлых лет, достойными того, чтобы остаться в памяти потомков", он обильно цитирует "греков, столь усердных и искусных в изучении истории"(10г). Бюде считал, что благодаря его труду великие деяния царей не канут в реку забвения (24v). Он сам составил на свое усмотрение первый придворный сборник exempla, в котором выводит "великого Артаксеркса, царя персов" и восхваляет его, наравне с Франциском I, за благосклонность по отношению к тем, кто преподносит ему даже совсем скромные дары, и за "доступность и человечность, а также добрый и милосердный вид" (2v-3r). Рассказанный в двух вариантах у Плутарха, а затем у Элиана, анекдот о простом крестьянине, набирающем воду в ладони, чтобы предложить царю напиться, был включен уже в некоторые сборники exempla византийской эпохи [39].

Публикуя в 1663 году свой перевод "Apophtegmata" Плутарха, Перро д'Абланкур упоминал предшествующие "Apophtegmata", опубликованные Эразмом в 1500 году под названием "Adagiorum Collectanea*, которые автор не переставал корректировать и пополнять в последующие годы [40]. Он упоминал также публикацию эльзасского гуманиста Ликостена (Конрад Вольфхарт), которого он считал слишком "научным" (в нем слишком ощущался Колледж): однако составленный Ликостеном в 1555 году тематический план и его латинская афористичная лексика имели необычайный успех [41]. Тридцатью годами позже (1576) в труд подобного же толка были включены несколько коротких историй и апофтегм, героями которых выступали Александр и его окружение. Автор этого произведения вовсю цитировал древних авторов, демонстрируя свою эрудицию и черпая материал во всех коллекциях exempla, позволяя себе при этом бесчисленные отступления [42]. Он также посвящает длинную главу льстецам, наполненную ссылками и примерами exempla, взятыми у Плутарха и других древних авторов. В их число входит рассказ об "Александре, великом царе Македонии... который покинул свою страну, чтобы отправиться воевать с великим владыкой Дарием". Можно также процитировать "Опыты" Монтеня, публиковавшиеся с большим успехом трижды в разных редакциях - в 1580, 1582 и 1588 году: автор почерпнул сотни высказываний и фактов из сборников exempla, из жизнеописаний и различных произведений историков периода греческой и римской Античности [43].

Этот жанр сохранил свою огромную популярность в последующий период. Перечитывая программное заявление Валерия Максима или пояснения Квинтилиана к готовым спискам exempla [44], немедленно вспоминается Роллен, который, сам будучи учителем педагогики, выступал за то, чтобы ученики сами составляли собственные выписки: "Сборники подобного толка, составленные умелой рукой, освобождают от множества усилий и придают труду писателя черты глубокой эрудиции, не отнимая у него много труда, однако поэтому и не позволяют воздать ему значительные почести" [45]. Вслед за Туррейлем он предлагает своим читателям маленький сборник "памятных фактов и высказываний Филиппа", чтобы таким образом "расписать характер этого принца". В этом эссе он приводит обоснования, очень подобные тем, которые приводил Плутарх, то есть говорит о том, что "некоторые факты и некоторые слова больше говорят [о великом человеке], чем их самые яркие поступки" (III, стр. 603). С античного периода и до наших дней этот жанр отмечен диалогом между принцем и философом. Назидательность является в нем главным принципом.


ОСКОЛКИ ВОСПОМИНАНИЙ И ФРАГМЕНТЫ ЖИЗНИ

Когда речь заходит о жизнеописаниях известных людей, сборниках высказываний или описаниях военных хитростей, передаваемых потомству в качестве примеров, достойных подражания, передачи в качестве положительного опыта и скрупулезного обдумывания, Дарий III занимает в них весьма скромное место. Он явно не относится к числу людей, "достойных памяти". Династия Ахеменидов и ее представители описаны всего у двух авторов. В завершающей части глав, посвященных описанию Персии и ее обитателей, Страбон подчеркивает значимость Кира и Дария, затем он перескакивает к последним царям, Арсесу и Дарию III, по отношению к которому он не испытывает большого восхищения: он утверждает, что Дарий III не принадлежал к царской семье [46]. Со своей стороны, рассмотрев "почти всех достойных памяти потомков вождей греческого народа", Непот начинает главу хвалой персидским царям:

"Но из тех, кто присоединил к своему титулу неограниченную власть, наиболее значительными, по нашему мнению, были персидские цари Кир и Дарий, сыновья Гистаспа, которые оба были простыми гражданами (privatus), когда за их заслуги (yjrtus) они были удостоены царской власти. Первый пал на поле битвы. Дарий умер от старости. Из того же народа были еще трое: Ксеркс и два Артаксеркса, прозванные Длинной Рукой (Macrocheir) и Великой Памятью (Мпётоп). Ксеркс был знаменит главным образом тем, что во главе самых могучих армий на памяти людей (post hominum memoriam) он пришел по суше и по морю атаковать Грецию. Что касается Длинной Руки, то он заслужил свою репутацию (laus) главным образом благодаря своему внушительному виду, физической красоте, к которой он добавил удивительное военное (inaredibili virtute belli) мужество, поскольку он оказался наиболее достойным из всех персов. Великая Память, напротив, был славен своей справедливостью; ибо вследствие преступления матери он лишился жены [47], но сумел пожертвовать своими страданиями ради сыновней любви. Эти два царя, носящие одно и то же имя, были сражены болезнью и отошли в мир иной; другой [Ксеркс] умер под ударами префекта Артабана" (De regibus XXI).

Таким образом, мы видим, что о Дарий III речь не идет. Отметим просто, что указание "Дарий, сын Гистаспа" предполагает наличие подразумеваемой ссылки на другого Дария, с которым предупрежденный читатель не должен его спутать. Трудно сделать хоть какой-то вывод из подобного отсутствия информации, тем более, что Дарий II также не упоминается, и тем более, что Артаксеркс III и Арсес проигнорированы. Ни первый ни вторые не относятся, очевидно, к категории "царей, достойных памяти". Автор не объясняет причин своего выбора персонажей, но ясно, что избранные им фигуры составляют портрет идеального царя: рожденный как простое частное лицо, он отличается своими физическими качествами и исключительным личным мужеством в бою, а также личными человеческими качествами, порой проявляющимися больше всего в частной жизни (сыновняя любовь Артаксеркса II). Все это достаточно банально: речь не идет, собственно говоря, об индивидуализированных портретах. Ясно, что пассаж является всего лишь кратким резюме утраченного труда Непота, которое он посвятил "царям иных народов" и к которым он отсылает свои читателей.

Конечно, по весьма очевидной причине в подавляющем большинстве этот труд посвящен греческим и римским вождям и стратегам. Среди "Жизнеописаний" Плутарха Великому царю - а именно Артаксерксу II, - посвящен один-единственный рассказ. Это жизнеописание весьма необычно, так как это единственный рассказ, посвященный Плутархом не кому-либо из греков или римлян, и который, единственный из трех, не сопровождается никакой параллелью. Выбор Артаксеркс II объясняется, вероятно - по крайней мере, частично, - избытком информации, которую Плутарх нашел у Ктесия, Динона, Ксенофонта и некоторых других, а также, вероятно, у Датамеса, сатрапа Каппадокии, который взбунтовался против Артаксеркса II.

В сборниках exempla ситуация совершенно аналогичная. Среди финансовых и военных хитростей, собранных автором "Экономик" и Полиеном, Датамес является единственным персом, представленным в галерее знаменитых военачальников, составленной Корнелием Непотом. Если взять другой труд Плутарха, а именно "Apophtegmata" ("Апофтегмы"), приписываемые царям и знаменитым людям, то там есть упоминания о нескольких Великих царях: помимо Артаксеркса II, воспоминание о котором открывает сборник и предваряется льстивым и просительным посвящением автора императору Траяну, здесь можно встретить Дария I, Ксеркса, Артаксеркса I, Кира Младшего и его мать Парисатиду, а также двух военачальников IV века до н.э., Оронта и Мемнона, один из которых (Мемнон) был одним из военачальников, к которым прислушивался Дарий III: но о самом Великом царе там ничего не говорится, кроме как одновременно с историей, в которой восхваляется его победитель [48].

Взамен Дарий III мимолетно появляется в "Пестрых рассказах" Элиана из Пренесты, другого автора коротких нравоучительных историй римского периода. Он упомянут в списке из двадцати персонажей, которые, имея достаточно простое происхождение, достигли вершин власти: в этом списке есть два персидских царя - Дарий I, в подобном же контексте встречающийся у Непота и в "Историях" Геродота, и Дарий III, который в этом случае был отнесен к рабам, что одновременно неточно и несколько чрезмерно [49]. Еще два упоминания о Дарий III можно найти в другом сборнике того же автора ("Животные"), и в обоих случаях восхваляется верность домашних животных. В форме трогательных историй о взаимной преданности между хозяином и животным эти краткие истории иллюстрируют плачевную судьбу Великого царя, вынужденного в одном случае (VI.48) спешно бежать с поля битвы (в чем ему помогает его кобыла) а в другом случае (VI.25) умирать в ужасном одиночестве (с ним оставался только его верный пес). Эти exempla находятся на пересечении интересов двух типов тематических сборников: "смерть знаменитых людей" и истории животных, верных своим хозяевам и даже спасающих их от смерти. Известна также история Дария I, спасенного верблюдом, который нес его запасы еды [50].

В "Памятных деяниях и высказываниях" Валерия Максима Дарий появляется только в историях, посвященных подвигам Александра, победителя персов [51], или мужеству македонцев, из которых автор извлекает следующую мораль: "Если бы это чудо оказалось перед глазами Дария, он знал бы, что солдаты этой нации не могут быть побежденными, поскольку он понял бы, что уже с ранних лет они обладали подобной выносливостью и стойкостью" [52].

Аналогичная ситуация складывается в "Stratagemata" ("Военные хитрости"), которые их автор, Полиен, адресовал во II веке н.э. императорам Антонину и Веру. Среди девятисот exempla, терпеливо объединенных автором, довольно значительное количество военных хитростей приписывается греческим военачальникам V и IV веков. Эти военные хитрости они применяли в войнах и столкновениях с персами. В этих рассказах также выведены некоторые Великие цари - Кир, Камбиз, Дарий, Ксеркс, Артаксеркс I и Артаксеркс III, - но не Дарий III. Там встречаются также имена военачальников и сатрапов Великих царей. Автор также представляет серию из тридцати двух примеров, взятых из истории Александра Великого [53]. В них имя Дария III появляется пять раз, главным образом в виде ссылок: он является тем, кто командовал персами, противостоящими Александру, он тот царь, чьи армии были неоднократно разбиты; и больше ничего или почти ничего.

Даже когда Полиен в исключительно информативном пассаже об обычаях ахеменидского двора приводит список продуктов, использованных поварами Великого царя, он утверждает, что текст этот был найден солдатами Александра в Персеполе в 331/330 году, записанным на бронзовой плите, но он приписывает авторство нормативных актов Киру (§ 32): византийский толкователь, называемый Леоном Императором, решил, что речь здесь идет об ужине Дария III. Кроме того, приводится эпизод, который, согласно другим источникам, иллюстрирует умелую военную хитрость Дария и его советников перед Гавгамелами (они разложили на земле металлические ловушки, чтобы задержать македонскую конницу). Но эта хитрость была сведена на нет исключительной предусмотрительностью и ловкостью Александра, позволившей ему и его солдатам избежать тайных козней врага (§ 37). Дарию оказалось трудно получить удовлетворительную историографическую жизнь в агрессивной тени героя без страха и упрека!


ДАРИЙ ПЕРЕД ЛИЦОМ АЛЕКСАНДРА

Давайте теперь попытаемся посмотреть, что есть о Дарий у тех, кого можно было бы назвать "историками Александра", то есть у авторов римской эпохи, которые писали на греческом (Диодор Сицилийский, Плутарх, Арриан) и на латинском языках (Квинт Курций, Юстиниан), использовали по своему усмотрению труды, на сегодня уже утраченные или дошедшие до нас только в виде небольших отдельных фрагментов, и пытались создать непрерывный рассказ о жизни деяниях Александра либо в форме книги или в главе, специально предназначенной для этой цели (Арриан, Квинт Курций, Плутарх), либо в качестве одной из частей труда по всеобщей истории (Диодор, Помпей Трог, представленный в упрощенном виде Юстинианом).

Квинт Курций, Юстиниан, Диодор и Плутарх представляют особую традицию, обозначаемую термином "Вульгата" (лат. "Общественная"): считается, что она идет от Клитарха, который работал в Египте во времена Птолемея. Это весьма спорное и искажающее истину название, так как, подчеркивая наличие предполагаемого общего источника, оно стремится, с одной стороны, к тому, чтобы заставить историческую мысль заниматься бесконечным и часто бессмысленным определением одного или нескольких первоначальных источников, а с другой стороны, к тому, чтобы объединить весьма различных авторов, весьма разных во всем - и в частности, в своем литературном творчестве, то есть в их творческой свободе, - начиная с выбора материалов, которые они использовали и/или отбросили. В подобных условиях несравненно более полезны размышления об использованных литературных моделях.

В течение долгого времени к Вульгате относились немного пренебрежительно, сравнивая ее с Аррианом: во-первых, считалось, что Арриан является серьезным, точным и добросовестным историком, а кроме того, традицию Вульгаты признавали романизированной и произвольной. Такое противопоставление в настоящее время не слишком употребительно, хотя в неявной и невысказываемой форме продолжают предпочитать Арриана, даже в том случае, когда его оценки Александра и Дария не более надежны, чем высказывания других авторов римской эпохи. В действительности и Арриан, и Вульгата представляют собой документы, которые необходимо прочитать, расшифровать и интерпретировать с равным вниманием и с одинаковой степенью критицизма. В данном случае важно знать, насколько сильно разнится трактовка образа Дария у Арриана и представителей Вульгаты.

С общей точки зрения литературной композиции смерть Дария занимает особое место как у одних, так и у других. Наличие и сама длина похоронной речи, которую Арриан посвящает Великому царю, предваряет конец этапа в его повествовании [54]: она завершает первую часть его труда, намного более короткую, чем вторая, посвященная периоду 330-323 годов. В "Истории Александра" Квинта Курция различие между двумя частями еще более ощутимо, но они намного более уравновешенные по объему - в каждой насчитывается по пять книг. Также известно, что Помпей Трог посвятил особую книгу - книгу XI - "событиям и деяниям Александра до смерти царя Персии" [55]. Очевидно, что у Юстиниана, который преданно отрезюмировал произведение Помпея Трога [56], та же композиция. В эллинистической хронологической компиляции под названием "Паросский мрамор" смерть Дария является такой же исторической отметкой, как приход и смерть других персидских и македонских царей.

Причиной этого является только собственное предпочтение авторов, так как смерть Дария сама по себе является важной датой в их концепции всемирной истории, поскольку она обозначает конец Персидской империи и переход к македонской гегемонии. Смерть Дария является важной вехой и в более ограниченных рамках истории Александра, поскольку является первой четко определяемой завершающей точкой. У множества древних авторов смерть Дария и то, как Александр становится его преемником, является чем-то вроде театрализованного завершения столкновения между этими царями. Это действительно конец восхождения обоих царей к вершинам: один достиг вершины, а другой скатился вниз [57]. Это была их первая и последняя встреча: один - полный жизни, а другой - мертвый (или умирающий). Эта сцена крайне драматизирована в различных традициях. Это был также момент, когда Александр (за что его весьма осуждали древние авторы) перенял обычаи двора Дария. Короче говоря, и у тех и у других, но в различной степени, смерть Дария является важным элементом повествования: с точки зрения истории или судьбы последнего из Ахеменидов, период 334-330 годов является драмой в том смысле, который вкладывается в этот термин в театре.

Разумеется, было бы чрезмерным считать, что эта первая часть представляет собой "историю Дария". Но, даже несмотря на выбранную Аррианом амнестическую форму повествования, Дарий фактически является единственной царственной фигурой, которая перед лицом македонского завоевателя способна была при необходимости соперничать с ним. В некотором смысле оба царя рассматриваются параллельно, что облегчается тем фактом, что они взошли на престол приблизительно в одно и то же время. Для тех, кто не интересовался исключительно судьбой Александра, соблазнительно провести синоптическую историю - этот выбор мог бы стать для автора интересной композиционной задачей. Таким образом, в начале книги V, то есть после рассказа о сражении при Гавгамелах, Квинт Курций очень отчетливо оправдывается за то, что он не вставил туда описание развития греческих военных действий:

"Если бы я хотел сообщить в хронологическом порядке то, что произошло у греков или у иллирийцев во Фракии под руководством и командованием Александра, мне пришлось бы прервать описание событий в Азии, общее представление о которых, без сомнения, стоит давать вплоть до бегства и смерти Дария, что позволит представить в моем труде последовательное развитие, соединяющее все факты воедино. Таким образом, я начну с того, что покажу последствия сражения при Арбелах" [58].

И на самом деле он возвращается к событиям в Европе только в начале книги VI, уточняя (1.21): "Таким был исход этой войны, которая началась так внезапно, но которая закончилась еще до победы, которую Александр одержал над Дарием".

Диодор придерживался противоположного мнения. Он начал описывать попеременно военные действия в Европе и в Азии и делал экскурс в европейские дела [59]. Таким образом, не следует удивляться, что книга XVII открывается следующим программным утверждением:

"В лежащей перед вами книге рассказ о деяниях Александра начинается с его восшествия на престол, а далее описываются все его подвиги, которые он совершал до самой смерти. К этому мы присоединим рассказы о том, что происходило в течение того же периода в пределах обитаемого мира (oikoumene). Нам кажется, что таким образом мы легче всего сможем сохранить в памяти потомков исторические факты, представляя их в сокращенной форме, позволяющей представить их в должной последовательности, один вслед за другим (1.2)".

Подобное заявление мы находим в начале каждой книги: автор определяет период, который он собирается описать, и напоминает о том или тех периодах, о которых он уже говорил в предыдущих томах. Следующая книга (XVIII) открывается, таким образом, достаточно логично: "В предыдущей книге описывались все деяния Александра вплоть до его смерти" (§ 1.6). Причина понятна: Диодор пишет рассказ, посвященный Александру. Но в то же время и там, и в других местах автор собирается перемещаться с одного отрезка истории на другой. После описания в нескольких главах первых лет царствования Александра (§ 2-4), он заявляет: "Теперь, когда мы рассмотрели положение в Греции, мы намерены перейти к ситуации в Азии". Переход происходит очень легко, потому что в конце царствования Филиппа II македонский армейский корпус действовал в Малой Азии. Подобным образом Диодор сообщает о положении и действиях этого корпуса, а затем решительно переходит к описанию положения в Персидской империи, устанавливая четкую связь с содержанием предыдущих книг (XVI).

В частности, в ходе длинного рассказа, посвященного экспедиции Артаксеркса III в Сиро-Финикию и в Египет (42-51), он упоминает "гнусного" персонажа - Багоаса (Багоя, 49-51), который играл первостепенную роль в процессе, приведшем Дария III на трон: "Так как в нашем рассказе будет вестись речь о Персидском царстве, необходимо вернуться несколько назад во времени, чтобы оказаться у самых истоков событий" [60]. Далее следует повествование о придворных заговорах и династической борьбе, обескровившей двор, начиная с убийства Артаксеркса III до прихода к власти Дария III. Далее следуют два различных рассказа о приходе Дария и очень положительная оценка его персоны, после чего идет рассказ о военных приготовлениях, предпринятых им перед лицом македонской угрозы (§ 5-6).

Такая же история представлена в книге X "Истории Филиппа" ("Филипповы истории"), которую Помпей Трог посвятил истории Персидского царства периода между 380 и 335 годами, заканчивая ее нашим Дарием, "который должен был выдержать войну против Александра Великого" [61]. К несчастью, это произведение было утеряно, за исключением краткого пересказа, выполненного Юстинианом. Конец книги X был посвящен мрачной и кровавой истории династии ахеменидских царей за период между воцарением Дария II и восхождением на престол Дария III. Лишь Диодор и Юстиниан приводят необычную версию воцарения Дария. Эти главы стоят особняком в древней литературе, вследствие явно выраженного стремления показать, пусть даже мимолетно, того, кто собирался вести войну с Александром. Можно только сожалеть, что пропали первые две книги "Истории Александра" Квинта Курция, в которых почти наверняка несколько глав было посвящено Дарию перед рассказом о высадке Александра.

Подобный экскурс является важным включением в обширную литературную композицию, и является не чем иным, как парным портретом обоих царей. Александр также был упомянут на страницах книги в весьма выгодном, хвалебном свете, как Юстинианом, так и Диодором. Описав все трудности, которые ожидали молодого человека после смерти его отца, Диодор заранее описывает действия, которые тот должен был предпринять, чтобы стабилизировать свое положение на троне:

"Вопреки великим затруднениям, которые испытывало царство, и серьезным угрозам, Александр, будучи еще весьма молодым, в короткий срок привел в порядок, вопреки всем ожиданиям, все общественные дела, какими бы трудными они не были. Он заслужил симпатию одних людей уверенностью, с которой он беседовал с ними. Страх, который он внушал, не позволил свернуть с пути истинного другим. И, наконец, он силой заставил некоторых подданных подчиниться своей власти" [62].

Совершенно ясно, что описание Персидской империи и Македонского царства задумано и построено, в особенности у Диодора и Юстиниана, параллельно. Александр осудил персидского царя за то, что он был замешан в убийстве Филиппа II [63]. Со своей стороны, Диодор заметил, что Александр и Дарий начали свое царствование приблизительно в одно и то же время [64]. Было известно, что вначале Дарий заблуждался относительно молодости нового македонского царя, но вскоре он "занялся большими военными приготовлениями. Он оснастил многочисленные триеры, собрал большое количество вооружения, подобрал наилучших военачальников" [65]. Короче говоря, мобилизация людей и снаряжения идет полным ходом с той и с другой стороны.

Это синоптическое видение позволяет ему еще эффектнее заключить вводные главы событиями в Европе и Азии, когда Александр собирается отправиться воевать против Дария. Подчеркнув выдающиеся качества одного и другого, он теперь может легко представить войну, которая вот-вот начнется, как нечто вроде дуэли между двумя людьми, которые уже доказали свою значимость - один в Европе, другой в Азии. Этот образ их противостояния также развивается, но на этот раз в полемической и обвинительной форме, в письме (придуманном), посланном Александром Дарию в ответ на попытку персидского царя к примирению после поражения при Иссе: "Если, впрочем, ты не согласен по поводу царской власти, сразись за нее еще раз, уверенно ожидая меня; но беги, так как я настигну тебя повсюду, где бы ты ни находился" [66]. Точка зрения Диодора и Юстиниана весьма разнится: совершенно ясно, что высокие качества воина и военачальника, бесспорно, делают Дария достойным противником для того, кто пришел положить конец распре по поводу суверенитета. Это дуэль за "первое место" [67] - здесь заранее предвидится исчезновение одного из противников и порождение власти, которая объединит Европу и Азию.


РИМЛЯНЕ О ДАРИЙ

Стоит добавить, что, помимо Арриана, авторов Вульгаты и Плутарха, в эллинистической и римской Александрии постепенно сформировалось нечто вроде биографической, беллетризированной, отчасти выдуманной истории Александра и его завоеваний. Наиболее ярким примером подобного рода является "Роман об Александре". Хотя некоторые византийские переписчики приписывали его Каллисфену, племяннику Аристотеля, надо признать, что текст, который мы знаем на сегодняшний день по многочисленным копиям различных эпох, является произведением неизвестного автора, который - скорее всего, в III веке н.э. - воспользовался многочисленными версиями, циркулировавшими в его время. Образ Александра, который намеревается живописать автор "Романа", сформулирован абсолютно ясно: "Идеал доблести и благородства, воплощенный в конкретном человеке... Мы собираемся показать великие деяния Александра, высокие качества его души и тела" (1.1.1-2). Оригинального текста на сегодняшний день не существует, но он был переведен на латинский язык Юлием Валерием под названием "Подвиги Александра Македонского" ("Res Gestae Alexandri Macedonis"), что вполне могло быть также первоначальным названием труда, который привыкли называть "Роман об Александре".

"Большинство людей ошибается, говоря, что он был сыном царя Филиппа. Это не совсем правильно. Он не был сыном этого царя, об этом говорят наиболее мудрые египтяне, он был сыном царя Нектанеба, но сложил царский сан" (1.1.3). Таким образом, египтоцентрическая тональность романа ощущается буквально с первых строк. "Отец" Александра появляется на заднем плане во вполне узнаваемом историческом контексте повторного завоевания долины Нила Артаксерксом III в 343/2 году, следствием которого было бегство фараона в Эфиопию [68]. В "Романе" прогнанный из своей страны персидским вторжением Нектанеб укрывается в Македонии, и бог сообщает египтянам, что их фараон "вернется в Египет в качестве царя, но не в образе старца, а в виде молодого человека, который низложит власть их врагов - персов" (1.3.4). Затем описывается волшебное оплодотворение Олимпиады от Нектанеба, рождение Александра, признание отцовства Филиппом, отношения Александра с Аристотелем, описание его ярких достоинств, особенно его "ума и бойцовские качеств" (1.16.4). Ввиду отсутствия его отца, который был на войне, Александр впервые оказывается лицом к лицу с персами. Он встречает посольство Великого царя, пришедшее требовать выплату традиционной дани в "сто золотых самородков весом в двадцать фунтов". Он грубо отсылает послов к их хозяину, обещая вскоре прийти и отобрать ранее выплаченные подати. Но перед тем как уехать, послы успевают заказать портрет Александра знаменитому художнику и получить его.

Так начинается первая часть "Романа"; она закончится смертью Дария. Экспедиция в Азию выбирает маршрут по меньшей мере необычный и сложный. Победив персидских сатрапов при Гранике и завоевав побережье Малой Азии, Александр отплывает на Сицилию, покоряет римлян, затем получает Африку и Ливию. Он посещает алтарь Амона, и бог признает его как своего сына. Далее следует несколько глав о пребывании царя в Египте: он не только основывает там Александрию, но его происхождение является также причиной того, что во время остановки в Мемфисе он официально признается царем Египта. Стоя перед статуей, представленной ему как изображение Нектанеба, на которой был записан текст пророчества о войне против персов, он решает наложить на египтян "налоги, которые прежде выплачивали Дарию". Жители охотно на это согласились и с триумфом проводили его до границы страны. То есть война с Дарием была не репрессивной войной против персов, обвиненных в разрушении греческих алтарей в ходе мидийских войн, а имела целью уничтожить последствия подчинения Египта персами и сделать из Александрии "столицу обитаемой земли".

Маршрут, описанный в романе, повторяет тот, которым Александр следовал начиная с весны 331 года, но некоторые события по необходимости перемещены во времени. Ведь именно возвращаясь из Египта (а не направляясь на юг!), Александр осаждает Тир, захватывает его и "оставляет там финикийского сатрапа". В это время он встречает первое посольство Дария, которое доставляет ему ремень, мяч и шкатулку, полную золота. Царское письмо объясняло смысл столь странного подношения:

"Таков твой возраст: ты еще младенец и нуждаешься в том, чтобы тебя школили. Поэтому я послал тебе ремень, мяч и шкатулку, полную золота, чтобы ты выбрал то, чего ты хочешь больше всего: ремень, чтобы напомнить тебе, что тебе еще надо учиться; мяч, чтобы ты развлекся с детьми твоего возраста и прекратил подстрекать наглую банду подростков, как главарь - разбойников, маня их за собой на бесчинства, сеющие тревогу в наших городах... У меня достаточно золота и серебра, чтобы покрыть ими всю землю. Поэтому я послал тебе шкатулку, полную золота, на случай, если тебе нечем кормить твою банду разбойников" (1.36).

Можно предугадать тон ответного послания молодого македонца, который обращает символический, смысл послания против самого отправителя: ремнем он собственноручно свяжет варваров и обратит их в рабство; мяч - это символ того, что он завоюет весь мир; что касается шкатулки, то она означает, что Дарию придется выплатить дань своему молодому победителю.

Видя неготовность своих сатрапов, Дарий сам противостоит своему противнику и располагает свой лагерь около реки Пинарий. В это время Александр оставляет южную Малую Азию и отправляется в Киликию, а затем в Финикию. Мы видим, как Александр преодолевает Тавр и, подходя с севера, достигает Киликии, как это и было в реальности. Итак, два противника стояли лицом к лицу, то есть достигнув того положения, которое они действительно занимали перед битвой при Иссе. Затем последовал разгром персов и безостановочное бегство Дария, захват царской палатки, матери, супруги и детей Великого царя. В то время как царь снова собирал армию, македонец вновь начинает свой удивительный путь, который возвращает его в Европу, в Абдеру, на берегу Южной Фракии: в этот момент рассказчик повествует о наказании, наложенном на Фивы - событие, которое в действительности состоялось до выступления Александра!

"И тотчас же Александр, соединив свои войска, бросился навстречу противостоявшим ему варварам, пересекая Киликию". Так начинается книга II, в которой два царя готовятся к схватке, но маршрут Александра существенно отклоняется. Рассказав красивую историю выздоровления царя после принятия ванн в Кидне в Киликии, автор отправляет героя на завоевание Великой Армении. Александр отдает своим войскам команду пересечь Евфрат, "приказав воздвигнуть мост при помощи пролетов и железных опор". Затем было сражение около Тигра, на берегах которого Великий царь расположил свой лагерь, но это сражение кончилось ничем. И опять Александр готовит свои войска, цари обмениваются письмами, и Дарий просит помощи у Пора, царя индийцев. Александр достигает Персии и, переодевшись, пересекает замерзшую реку Странг, после чего получает аудиенцию при дворе Великого царя в качестве посланника царя Александра. Опознанный одним из персов, который был в составе посольства при дворе в Пелле, он спешно оставляет пиршественный зал и снова переходит реку, которая вскрывается ото льда в тот самый момент, когда его преследователи достигают берега!

Ту же самую реку, скованную льдами, вскоре пересекает Дарий, пришедший померяться силами с Александром. И снова поражение! В ходе бегства Дарий сумел пересечь замерзшую реку, но его войскам этого сделать не удалось. В отчаянии он пишет Александру, предлагая ему обменять членов своей семьи на горы золота. Вскоре Александр и его армия достигают дворца Дария в Персии. Царь приказывает поджечь дворец Ксеркса. В это время Дарий укрылся в Мидии, а затем около Каспийских Ворот, где двое его сатрапов, Бесс и Ариобарзан, составляют заговор и закалывают царя своими мечами. Затем следует знаменитая сцена смерти Дария. Привлеченные ложной надеждой на вознаграждение, убийцы Великого царя были сами убиты вскоре после совершения преступления.

Еще заметнее, чем в исторической традиции, в композиции "Романа" четко разделяются две части произведения, отделяемые одна от другой смертью Дария. Начиная с момента гибели Дария рассказ приобретает совсем другую тональность; Александр в нем иногда говорит словами его писем к матери, Олимпиаде. Отбросив эпизод столкновения и дуэли с индийским царем Пором, автор опустил этапы завоевания стран Иранского плато и Центральной Азии - тем более что предатель Бесс и его сообщник были казнены после смерти Дария. Автор показывает нам лишь путешествие молодого человека, в котором живет "желание увидеть конец земли, посмотреть и исследовать эти места". Он встречает удивительные народы, необыкновенные деревья и плоды, "людей без головы, коренастых гигантов с горящим взглядом, людей, которые лают, как собаки"... Александр исследует даже дно морей, используя для этого стеклянный колокол! Он знакомится с легендарными принцами и принцессами, такими, как царица амазонок... Затем он возвращается в Вавилон и умирает. Во всей этой части в действиях и желаниях героя полностью отсутствует мотив взятия территорий силой. Он отправился на поиски чудес света и самого себя. Как в греческой легенде, так и в арабском мифе, Александр - "властитель перевалов и дорог", как изящно сформулировал это Франсуа де Полиньяк.

Даже в беллетризированной форме, первая часть наполнена описаниями завоеваний, столкновений царей между собой, побед в различных сражений, захвата территорий, за которыми мы можем следить по карте, несмотря на все выдумки и повороты сюжета. Основной акцент там делается наличное противостояние между двумя царями, на желании македонского царя столкнуться со своим противником один на один. Родной брат Великого царя, Оксиделк (Оксиарт), беспощадно выражает свои сомнения в способностях Дария успешно противостоять своему молодому противнику. Превосходство, приписываемое Александру, символизируется тем, что македонский царь соглашается еще до сражения поставить под вопрос свою царскую власть и таким образом снова отвоевать ее у того, кто ее у него оспаривает:

"Повтори все снова, Александр, и таким образом царская власть останется в твоих руках. Он не доверил ведение войны ни своим стратегам, ни своим сатрапам, как и ты, но бросился в первых рядах в атаку на врагов, сражаясь перед лицом своих войск, принял участие в схватке, чтобы, став в бою одним из многих, снова стать лучшим и, одержав победу, подтвердить перед всеми свое право на царскую власть... Александр показал себя лучшим во всем, ничего не передоверяя, но исполнив все благородно, согласно своей рыцарской смелости. И в бою он был подобен льву" (II.7.4-6).

На протяжении всего рассказа Дарий проявляет себя неспособным противостоять своей судьбе...



ГЛАВА 4. ДАРИЙ ПО АРРИАНУ


НЕКРОЛОГ-УБИЙЦА

В своем "Анабасисе" Арриан скрупулезно, шаг за шагом, описывает мельчайшие события жизни македонского царя, никогда ничего не сообщая о Дарий. Объяснения и обоснования своего стремления отделить истину от лжи, которые он дает во введении, касаются только жизни и личности Александра. Дарий вообще не представлен читателям "Анабасиса". До момента, когда он встал во главе армии и повел ее в Киликию, где его постигла неудача при Иссе в ноябре 333 года, упоминания о Дарий практически полностью отсутствуют, за исключением туманных и неопределенных намеков. И лишь дойдя до момента его смерти в июле 330 года, Арриан впервые дает краткое ретроспективное описание его личности и жизни. В этом пассаже приводится весьма жесткий взгляд на образ последнего из Великих царей:

"Таков был конец Дария, последовавший при афинском архонте Аристофонте в месяце гекатомбеоне. Не было человека, который бы вел себя на войне так трусливо и неразумно; вообще же жестокостей он не творил, может быть, просто потому, что творить не довелось: только вступил он на царство, как пришлось ему воевать с македонцами и эллинами. Даже при желании нельзя было издеваться над своими подданными, находясь в опасности, еще большей для себя самого, чем для них. При жизни на него обрушивалась одна беда за другой; с самого начала, как он пришел ко власти, не было у него передышки. Сразу же его сатрапы были разбиты в конном сражении при Гранике; сразу же были отняты Иония, Эолида, обе Фригии, Лидия и Кария, кроме Галикарнасса, но вскоре был взят и Галикарнасс, и вдобавок еще все побережье вплоть до Киликии. Затем его собственное поражение при Иссе, где его мать, жена и дети на его глазах были взяты в плен; потеря Финикии и всего Египта; позорное бегство - одним из первых - при Арбелах и гибель большого войска, состоявшего из одних варваров. С этого времени он как беглец скитался по своей державе и умер, преданный своими близкими в самый критический момент; царь и одновременно узник, ведомый с позором, он погиб от козней, которые замыслили самые близкие ему люди (6). Такова была судьба Дария при жизни; когда он умер, его погребли по-царски; дети его получили от Александра такое содержание и воспитание, какое они получили бы от самого Дария, останься он царем. Александр стал ему зятем. Когда Дарий скончался, ему было около 50 лет" (III.22.2-6).

Портрет и рассказ весьма обобщены - настолько, что это позволяет обвинить автора в некоторой карикатурности или по крайней мере упрощении. Особенно ясно это видно в описании поражений Дария в форме ускоренной ретроспекции, где Арриан, чтобы лучше показать неизбежность поражения персов и непосильную для последнего Великого царя ответственность, наполнил свой рассказ выражениями и временными наречиями, которые придают процессу поражения необычайную и искажающую скорость, при этом не колеблясь вольно использовать хронологию событий, которой он достаточно скрупулезно следовал в первых книгах "Анабасиса". Дарий представлен им как бесцветный и посредственный индивид, наделенный гнусной трусостью, неспособной противостоять с величием и твердостью судьбе, которую он вынужден встретить. Даже возможные достоинства (умеренность) поставлены под сомнение и превращены в пороки и потенциальные недостатки (жестокость), которые не проявились только вследствие отсутствия подходящих исторических обстоятельств! Обвинительная речь тем более впечатляющая, что на протяжении всего рассказа, в особенности во время описаний сражений, Арриан сохраняет ту же тональность.


НИ СМЕЛЫЙ СОЛДАТ, НИ ЗАМЕТНЫЙ ВОЕНАЧАЛЬНИК

Ясно, что Арриан не собирается признать наличия у Дария хоть какого-то мужества: напротив, он осуждает его более активно и по большему числу оснований, чем другие авторы. Давайте рассмотрим одно из суждений Арриана: "В области военной деятельности он был, более чем кто-либо, мягок и достаточно осторожен" [1]. При всей своей тривиальной банальности определения, использованные Аррианом, были, разумеется, очень значимы для читателей. Говоря о ситуации Артаксеркса перед сражением при Кунаксе, Плутарх пишет, что у него было "большее количество лучших сатрапов и стратегов в совете и во время битвы, чем у Кира" [2]. Это позволяет ему выбрать лучших среди приближенных - например, Мардония, "одного из первых среди персов по своей отваге на войне и мудрости в совете" [3], или Тирибаза, дававшего Артаксерксу мудрые советы и почитавшегося за "его отвагу на войне и здравые суждения на совете" [4]. Стоит вспомнить персов, отобранных Артаксерксом III в ходе египетской кампании: они наделены одновременно "отвагой и верностью" [5]. И наоборот, персидские военачальники могут обвиняться в "трусости и неопытности" [6]. Давайте процитируем также Парсондаса из мидийско-персидской легенды: "Его отвага и ум вызывали восхищение" [7].

В этом и те и другие, похоже, сообразуются с достоинствами самого царя, которые сначала Дарий I, а затем Ксеркс выказывают при любом удобном случае, "во дворце и на поле битвы" (DNb; ХР1). Но читатели приведенных произведений в основном не были персами. В одной апофтегме Плутарх утверждает, что, "сочиняя собственное хвалебное слово, Дарий [I] говорил, что он становится более прозорливым на поле битвы и в присутствии опасности" [8]. Оценивая Дария III, Арриан, разумеется, не ссылается, даже косвенно, на царские заявления. Когда в начале IV века до Р. Х. греческий поэт написал эпиграмму в честь ликийского династа Арбинаса из Ксанфа, он также восхвалял "его ум и его силу", но из этого не следует, что поэт имитировал заявление Дария. Восхваление соединения качеств ума и мужества не является чисто персидской монархической идеологией. Намного более вероятно, что греческий поэт черпал вдохновение и формулировки в гомеровских поэмах.

В конце концов теми же терминами может быть описан греческий советник Харидемос, которого мы вскоре увидим действующим рядом с Дарием III. Он также "весьма восхищал отвагой и талантами стратега, участвовал в военной кампании рядом с царем [Филиппом]. Он стал советником, который действовал в этом качестве при Дарий" [9]. Греческий стратег с тем же успехом может приветствоваться за свои качества "отваги и живости ума", даже если он состоит на службе врага македонского царя [10].

С помощью умело подобранных терминов Арриан легко показывает эллинистически настроенному читателю военную несостоятельность Дария. Первое определение ("мягкий") скорее демонстрирует его неспособность к участию в боях, и даже, как мы увидим, трусость. Второе определение ("достаточно осторожен") соединяет неспособность выстроить приемлемую стратегию и следовать ей с должным упорством и постоянством. Тот же термин использует Геродот, чтобы объяснить читателям, почему и как, не сделав необходимых приготовлений в тылу, Камбиз выступил войной против эфиопов, "на край света... и это был поступок сумасшедшего, человека с отсутствием здравого смысла". [11]

В некоторых диалогах, которые он ведет от лица Александра и Пармения, Арриан, будучи сам специалистом и практиком военного дела, очень понятно объясняет, что должен делать военачальник, достойный этого звания, беря при этом за образец македонского царя. Этот царь смел и "готов рваться навстречу опасности" [12]. В то же самое время он наделен здравым смыслом, то есть способностью обдумать ситуацию и оценить реальны, обстоятельства, которые позволяют или запрещают атаковать в тот или иной момент [13]: "Ему нет равного в том, чтобы распознать, что надо сделать как в сложной, запутанной ситуации, так и в понятном положении, чтобы разрешить ситуацию к своему успеху" [14]. Это качество, которое греки называют gnome, противопоставляется гневу: вождь никогда не должен принимать решение, если он потерял хладнокровие и не способен полностью владеть своими порывами и страстями [15].

Согласно Периклу и Фукидиду (II. 13.2), которые явно оказали на Арриана значительное влияние, первое достоинство лидера - это умение сосредоточить значительные финансовые ресурсы, позволяющие оплатить военные расходы. Но ум превыше хозяйственной подготовки: даже будучи хорошо снабженным деньгами и солдатами, военачальник плох, если он лишен gnome; он идет навстречу гибели и вовлекает в нее свою армию. Арриан уверен, что именно в этом кроется истинная причина последовательных поражений царских армий - они объясняются личными недостатками царя, у которого, несмотря на то что он пользовался неисчерпаемыми резервами, не было достоинств, необходимых ни для солдата, ни для их главнокомандующего.


ОТ ОДНОГО НЕКРОЛОГА К ДРУГОМУ

Выразительность черт еще очевиднее и демонстрируется еще жестче, если параллельно посмотреть на содержание некролога, посвященного тем же Аррианом Александру. В нем он крайне эмоционально воспевает сверхчеловеческие достоинства и Александра и защищает память этого героя от осуждения некоторых черт его характера и действий:

"Телосложением он был очень красив, и весьма вынослив; его ум был крайне проницательным; мужество его было невероятным; никто не любил славу и опасность так, как он, никто не был столь внимателен, выполняя волю богов. Он вполне был способен управлять наслаждениями тела, и лишь в удовольствиях разума проявлял себя ненасытным ради славы, которую они приносят. Ему нет равного в том, чтобы распознать, что надо сделать как в сложной, запутанной ситуации, так и в понятном положении, чтобы разрешить ситуацию к своему успеху. Никто лучше него не мог правильно расположить войска... рассеять их страх перед лицом опасности. Во всем этом он выказывал невероятное благородство души. И если действие включало неизвестность, он бросался туда с невероятной смелостью и дерзостью; он удивительно умел быстро выхватить из-под носа у врага добычу прежде, чем тот сообразит начать опасаться такой возможности; никто тверже него не держался принятых соглашений и договоренностей и никогда не позволял сделать ничего, за что его могли бы обвинить в неискренности; он был очень хозяйственным по отношению к своим богатствам, не тратя их безмерно на свои удовольствия, но был расточителен, стремясь обязать других" (VII.28).

Конечно, как и у Плутарха [16], физический портрет Александра выглядит по меньшей мере лаконично и стереотипно, возможно, просто потому, что у того не было впечатляющего телосложения, достойного царя. И тем более катастрофичным для памяти Дария является то, что, вопреки установившемуся литературному правилу, Арриан не приводит никаких упоминаний о физическом облике персидского царя, даже несмотря на ставшее общеупотребительным описание Плутарха: "Дарий был красивым и большим человеком, и он превосходил всех других мужчин по красоте и величественной осанке" [17]. Александр является единственным героем этой истории Арриана, образцом и примером всех мыслимых достоинств (в процитированном пассаже их приведено не меньше девятнадцати). Рядом с ним множество простых смертных выглядят посредственно, даже серо: Дарий, бесспорно, наиболее заметный представитель этой серой массы.


ИСТОРИЧЕСКИЙ ПОРТРЕТ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ НОРМЫ; О РОЛИ MIMESIS

Далее я буду часто иметь возможность вернуться и весьма подробно рассмотреть образы Дария и Александра, такими, какими они представлены у различных авторов. Прежде всего важно понять, почему и на каком основании Арриан пришел к решению наделить персидского царя столь явно выраженными негативными чертами. Вопрос и ответ на него очень важны, так как многие детали этих портретов являются основополагающими для современной историографии. Обсуждение этого вопроса тесно связано с проблемой литературных моделей, из которых черпали информацию Арриан и другие авторы, и норм, которым они подчинялись.

Необходимо подчеркнуть - и все время напоминать - о глубинных разногласиях между древней историографией и историческим методом, сформировавшимся в течение XIX и XX веков в Европе. Конечно, такое временное ограничение может вызвать улыбку, поскольку можно сказать, что автор, похоже, решил ломиться в открытые двери. Но улыбка и ирония исчезают по мере того, как мы начинаем погружаться в древнюю и современную литературу, развившуюся на основании образа Александра и его приключений. Все еще чересчур поглощенная определением и исследованием "первичных" источников, использовавшихся известными нам авторами римской эпохи, которые на сегодняшний день либо числятся в утерянных, либо существуют в виде разрозненных фрагментов, нынешняя историография продолжает завышать, пусть даже неявно, исторический вклад Арриана и других авторов, которые удобно, недостаточно ложно были занесены в категорию, называемую "историки эпохи Александра". В действительности же литература, которую мы вынуждены использовать, чтобы восстановить историю взаимоотношений Александра и Дария, не имеет ничего общего с реальной историей, такой, как мы привыкли ее понимать. В своем столь вдохновляющем эссе о mimesis Эрих Ауэрбах посвятил этому вопросу несколько страниц, внося некоторую ясность:

"Античная историография не интересуется действующими силами, но видит лишь достоинства и недостатки, успехи и ошибки; как в области разума, не остается места для исторического развития - повествование носит сугубо морализаторский характер... Моралистическая историография... не может создать синтетико-динамические понятия... Вторая отличительная черта этой историографии состоит в том, что она является образцом ораторского искусства... Морализм и риторика несопоставимы с концепцией реальности, считающейся последствием развития определенных сил... [использованные тексты] обнаруживают как границы древнего реализма, так и границы исторического сознания античных народов" (Mimesis, стр. 49,51).

Естественным следствием была приверженность моделям, позволяющим продемонстрировать и объяснить события - к ним тяготели все авторы античного периода. Еще сильнее это было выражено в римскую эпоху, когда произведения греческой литературы бережно собирались и одновременно им систематически подражали, повторяя и перепевая избранные отрывки. Эти отрывки изучали и повторяли в школах как образцы, изменять которые категорически возбранялось. Мы знаем, что Дионисий Галикарнасский написал исследование "О mimesis" (О подражании), ныне утерянное, но доказано, что "сборники подражаний великим писателям были еще до него одной из трех частей, обязательных для образования оратора" (Круазе). Дионисий широко трактовал то, что он считал необходимым позаимствовать у великих историков прошлого (Геродот, Фукидид, Ксенофонт и т.д.).

В другой из его работ, "Аттические ораторы", Дионисий, вслед за многими другими, борется с тем, что он называет упадком, постигшим, согласно его мнению, ораторское искусство после Александра. Оно было испорчено пороком, называемым им "азиатством". Этот порок характеризовался признаками, очень близкими к тому, что обычно говорили, описывая Персию эпохи Дария: изобилие (euporia), роскошь (tryphe), отсутствие достоинства (ageneia), вялость (malakia), изнеженность, - короче, распутная куртизанка, "прибывшая вчера или позавчера, из какой-то дыры в Азии - отдаленной мидийской, фригийской или карийской провинции" и занявшая место "законной, свободнорожденной супруги". Столь печальной эволюции Дионисий предлагает противопоставить ни больше ни меньше как восстановление древнего порядка (he arkhaia Taxis), то есть древнюю риторику, основанную на мудрости (§ 1.2).

Чтобы проиллюстрировать свою речь, Дионисий берет пример ритора Эге-сия из Магнезии, который около 250 года до Р. Х. написал историю Александра. Страбон сделал из него "инициатора азиатского стиля, развратившего установленные аттические обычаи" [18]. Сам Дионисий видит в нем проявление самого принципа литературного упадка, альфу и омегу ненавидимых им авторов, которые позволили себе быть достаточно оригинальными и освободиться от требований традиции. Он разоблачает это на примере того, как Эгесий трактовал один из эпизодов истории Александра, а именно наказание, наложенное македонским царем на Батиса, назначенного Дарием управляющим Газой. Читая Квинта Курция, и нескольких авторов, по времени более нам близких, становится ясно, что он сам или его источник умудрился достаточно искусно скопировать гомеровскую модель - наказание Гектора Ахиллом. Именно это пытался сделать и Эгесий, но Дионисий считает, что он не сумел это сделать достаточно искусно, поскольку его азиатская манера "подходит лишь для женщин или людей низкого сословия". Видно, что обсуждение не сосредотачивается вокруг вопроса о том, попытался ли тот или другой деятель провести, как мы сейчас сказали бы, "историческое" исследование. Речь идет просто об осуждении с точки зрения традиционных правил mimesis литературного качества произведения,

Это осуждение Эгесия Дионисием, квалифицированное Страбоном как "риторическое", многое говорит нам об "историках Александра" римской эпохи. Обсуждение касается интеллектуального климата, в котором работали авторы. Писатели римской эпохи, жившие в период между принципатом и империей, были прежде всего "моралистами", как в политическом смысле этого термина, так и прежде всего с точки зрения общественных и культурных норм того времени. В произведениях, которые в основном являются историзированными сочинениями о власти (peri basileias) и о здравом и уравновешенном применении власти, они используют разновидность повествования, подписываемого и прерываемого вставками из общеизвестных exempla и апофтегм, с целью возвысить "хороших царей" и разоблачить "плохих". Арриан также следует этой тенденции. Об этом свидетельствует его заявление, помещенное в начале книги: он утверждает, что основывается в ней главным образом на двух трудах Аристобула, "потому что он принимал участие в походах царя Александра и Птолемея, и потому, что он не только принимал участие в походе, но и сам был царем, и поэтому не мог врать ввиду того, что это деяние для него позорнее, чем для других людей". Такое заявление может показаться следствием обезоруживающей наивности, но только в том случае, если его рассматривать с точки зрения исторического метода, исповедуемого в наши дни. В действительности же Арриан основывается на совсем иной логике. Базируясь на образовании, которое он получил у Эпиктета, и, скорее всего, думая об императорской власти своего времени, он считает своим долгом способствовать утверждению одной из принятых характеристик "хорошего царя", который должен говорить только правду.

Продолжая находиться в интеллектуальном контексте Арриана (и множества других авторов, которые здесь также имеются в виду), важно напомнить о важном наблюдении: mimesis была для них литературной нормой, которой охотно подчинялись, поскольку подражание позволяло соперничать с наилучшими. Таким образом, от одного автора к другому, из одного века в другой передавались типажи героев, ситуаций, речей (придуманных), которые неутомимо воспроизводились раз за разом, абстрагируясь от исторической вероятности, и даже больше: не стремясь к исторической точности. Лукиан, знавший труды Арриана, написал замечательный, небольшой по объему труд "Как надо описывать историю". Он высмеивает там всех тех, кто, как он говорит, пытаются писать об истории, не потрудившись познакомиться с началами исторического метода, и потому он вознамерился исправить их ошибки и научить их ремеслу.

В особенности он высмеивает тех, кто намеревается рабски имитировать великих предков: "Один копирует Фукидида, другой переписывает Геродота", или еще: "Все эти историки пытаются соперничать с Фукидидом" (§ 18,26). Он разоблачает стремление современных ему историков посвящать свои книги восхвалению великих людей, чью биографию они писали:

"Единственный долг историка состоит в том, чтобы рассказать все, как было. Но он не сможет этого сделать, если боится. Артаксеркса, чьим врачом он является; если он ожидает пурпурное одеяние, золотое ожерелье, великолепного коня в плату за похвалы, расточаемые в его труде" (§ 39).

Читатель Лукиана знал, что автор целился этими строками в Ктесия, врача при дворе Артаксеркса, а также во всех тех, кто согласились служить Великому царю и получать от него почетные подарки. Артист или врач, о котором, как о Гиппократе, известно, что он отказался ответить на приглашение Великого царя прибыть к его двору, стал настоящим литературным типажом.

Проблема состоит в том, что, являясь неистовым и страстным сторонником mimesis, Лукиан, будучи талантливым полемистом и пародистом, не нашел ничего лучшего, чем дать несколько уроков этого метода. Адресуя похвалы Фукидиду и Ксенофонту - которых он расценивает как "беспристрастных писателей", что может весьма удивить - Лукиан осуждает Аристобула, который "описывал поединок Александра и Пора, специально зачитывая царю эту часть своего труда, в надежде, что этот пассаж позволит ему снискать милость правителя по причине придуманных подробностей, которые он изобрел для того, чтобы еще более возвысить славу Александра, и преувеличений реальных подвигов вождя" (§ 12). Арриан в своем "Предисловии" выразил всевозможное доверие, которое он ощущает по отношению к Аристобулу, и, возможно, парадокс возник вследствие желания высмеять своего современника. Он состоял в том, что упреки в адрес историков-придворных превращены самим Лукианом в разновидность монархической басни: энергично отклоняя подхалимство Аристобула, "царь взял книгу и бросил ее в Гидасп, по которому они собирались плыть". Мораль истории проста и понятна: идеальный царь - друг правды (aletheia), он ненавидит льстецов (kolakes). Таким образом, Лукиан сам пользовался обоснованиями, не слишком отличающимися от тех, которые употреблял Арриан в своем "Предисловии" для пущей убедительности, говоря Птолемею: "Он сам был царем, и для него врать было позорнее, чем для кого-либо другого".

Конечно, нередко подчеркивалось, что примат подражания, по крайней мере у лучших писателей эллинской и римской эпох, не исключает при необходимости способности к самостоятельному творчеству. Не стоит переводить mimesis совсем буквально, как "подражание"; это не является подражанием, а скорее "ссылкой на литературное наследие" (Ж. Бомпер). Подобное замечание наверняка порадует специалистов от литературы и литературного творчества. Но оно существенно отличается от мнения историка, которому пришлось оказаться лицом к лицу с ужасным чудовищем, порожденным невероятным, но плодотворным союзом подражания и творческого воображения. Естественно, необходимо придавать большое значение различиям между текстами одного античного автора и другого, но нередки случаи, когда древний "историк" посвящает себя подражаниям и при этом готов на самые чудовищные выдумки, абсолютно непроверяемые современными историками. С точки зрения метода, ныне хорошо обкатанного при помощи критики документов, работа историка Александра и Дария очень часто сводится к тому, чтобы взвесить правдоподобие подражания и оценить невероятность фантазий, рискуя придать слишком большое значение собственным интерпретациям.


АРРИАН И КСЕНОФОНТ: ОТ ОДНОГО АНАБАСИСА К ДРУГОМУ

Ни в коей мере не желая обесценить его талант, можем утверждать, что, будучи современником Лукиана, Арриан также весьма активно использовал ресурсы mimesis. Не стоит сомневаться, что в противопоставлении Александра и Дария, а также в большинстве других пассажей произведения, Арриан, как и большинство его литераторов-современников, использовал и преобразовал в своих интересах замечательные литературные образцы. Фотий говорил о нем, что он был, с точки зрения языка и стиля, "бесспорно, подражатель Ксенофонта". Его восхищение Афинами и Ксенофонтом общеизвестно; свидетельством тому, помимо всего прочего, служит заглавие его книги, посвященной завоеваниям Александра - "Анабасис". Работая над парными портретами Дария и Александра, невозможно не упомянуть на редкость очевидную параллель, а именно - отчетливое противопоставление Ксенофонтом царя Артаксеркса II и его молодого брата Кира Младшего. В особенности стоит вспомнить портрет молодого принца, который Ксенофонт, согласно правилам, которым следовал и Арриан, представил в форме развернутого повествования, помещенного сразу после исчезновения Кира с поля битвы при Кунаксе.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению, скажем, что этот замечательный пассаж отлично вписывается в элогическую литературу, которая, зародившись в определенных придворных кругах, была подхвачена в определенный период той греческой литературой, авторы которой вступались за Кира: именно благодаря чистому и простому подражанию античной литературе этого периода мы превозносим Кира Младшего, что длительное время являлось доминирующей тенденцией современной ахеменидской историографии.

Давайте также рассмотрим труд Плутарха "Артаксеркс". Плутарх также черпает информацию и основывает свои суждения на трудах Ктесия и других авторов "Персики". Постоянно подчеркивается тема духовного и политического превосходства Кира над своим братом. В другом месте Ксенофонт подводит итог своим рассуждениям под видом мнимого диалога: "Клянусь Зевсом, я верю, что если бы Кир Младший выжил, - говорит Сократ, - то он стал бы великолепным монархом. Он доказал это, в частности, когда двинулся против своего брата, чтобы оспорить его власть" [19]. По словам Плутарха, "Кир не переставал хвалить себя, говоря, что у него сердце более великое, чем у его брата, что он образованнее и лучше подготовлен в искусстве магов, что он может пить вино и не пьянеть, в то время как его брат был подлым и вялым, и не садился верхом на коня ни на охоте, ни на поле битвы" [20]. Таким образом легче понять борьбу, которая происходила при дворе Дария II, отца Артаксеркса и Кира, разделяя его на два лагеря: "Те, кто желал изменений и потрясений, считали, что создавшееся положение требует человека вроде Кира, - ярких достоинств, отлично подготовленного для войны и преданного своим друзьям, и что величие империи требовало царя гордого и амбициозного" [21], - то есть всех тех качеств, которых лишен Дарий и которыми в избытке наделен Александр.

Давайте теперь более подробно рассмотрим надгробную речь Кира в "Анабасисе" Ксенофонта. Прочитаем ее параллельно с надгробными речами, посвященными Аррианом Александру и Дарию. С первых же слов читатель понимает, что цель речи состоит в том, чтобы во всем противопоставить Кира своему брату Артаксерксу, законному царю. Как и у Арриана, который, очевидно, довольно много позаимствовал у своего предшественника, портрет построен на серии моментов, в которых один превосходит другого (в греческом тексте таких моментов четырнадцать):

"Начиная с самых юных лет, когда он воспитывался вместе со своим братом и другими персидскими детьми, Кир был заводилой во всем... Позже, он больше всех других любил лошадей и управлялся с ними, как никто другой [22]. Его высоко оценивали в военных упражнениях, стрельбе из лука и метании копья. Когда подошел возраст, он проявил себя страстным охотником, ему нравилась опасность, когда он оказывался лицом к лицу с диким зверем. Однажды на него набросилась медведица: он не испугался, стремительно напал на зверя, был выбит им из седла, получил раны, шрамы от которых остались навсегда, но в конечном счете убил ее, что совсем не помешало ему воздать добром тому из соперников, кто первый прибежал к нему на помощь" (1.9.2-6).

Видны многочисленные следы стилистических заимствований у Ксенофонта, в том числе в портретах, которые Арриан создает, опираясь на категории, использованные Ксенофонтом в различных своих трудах. В некотором смысле образы Артаксеркса рядом с Киром Младшим и Дария рядом с Александром являются обезличенным портретом Великого царя, который тот же Ксенофонт, в другом своем небольшом по объему труде ("Агесилай"), противопоставил царю Спарты Агесилаю, греческому герою, обладающему всевозможными достоинствами: первый "редко мог продемонстрировать миру свои достоинства, а Агесилай охотно проявлял свои добродетели в любое время... В Персии люди могут обежать землю, изыскивая что-то, что они могли бы с удовольствием выпить, тысячи других людей стараются изобрести нечто, что смогло бы подстегнуть их аппетит... Агесилай же, благодаря своей любви к труду, пил с удовольствием все то, что находил под рукой, с удовольствием ел любой продукт" (§ 9). В этот момент хочется вспомнить об описании Александра, сделанным Аррианом: "он был скромен в телесных удовольствиях и ненасытен только в удовольствиях разума", в противоположность Дарию, "который, чтобы удовлетворить свою привычку к роскоши, никогда не отдалялся от своего обоза, даже когда находился в военном походе" [23].

Необходимо добавить, что копирование произведения Ксенофонта и его литературной техники не является простым школярским упражнением. Если Дарий столь незначительно упомянут в произведении Арриана, то это прежде всего потому, что "Анабасис" посвящен воспеванию подвигов Александра. Арриан очень четко выражает свою точку зрения в длинном пассаже, традиционно называемом "вторым предисловием":

"Александр считал Ахилла счастливым, потому что тот имел Гомера, который стал его глашатаем, сохранившим его память для будущих поколений. И, конечно, Александр действительно мог считать Ахилла таковым, потому что, несмотря на свои возможности в других областях, кое-чего ему все же недоставало: его подвиги (ta erga) не были воспеты так, как он того заслуживал, ни в прозе, ни в стихах; он не был воспет даже лирическими поэтами, такими как Гиерон, Гелон, Ферон и многие другие, которые даже не выдерживали с ними сравнения; в результате его подвиги (ta erga) были известны намного меньше, чем достаточно малоинтересные факты из прошлого. Доказательством служит тот факт, что поход Десяти Тысяч с Киром в верхние земли (anodos) к морю, страдания, перенесенные Клеархом и теми, кто попал вместе с ним в плен, последующих набег (katabasis) под командованием Ксенофонта, были намного известнее благодаря Ксенофонту, чем Александр и подвиги Александра (ta Alexandrou erga). Александр один руководил походом, он не бежал перед Великим царем, он даже не возликовал, победив противников, мешавших его продвижению к морю. Среди греков и варваров нет никого, кто совершил бы столь же невероятные подвиги, как по числу, так и по значимости (kata plethos he megethos). И я утверждаю, что именно это побудило меня к созданию настоящего труда: я не считаю себя недостойным познакомить мир с подвигами Александра (ta erga Alexandrou). Я имею право дать себе подобную оценку, поскольку мне нет необходимости ставить свое имя, ведь люди его достаточно хорошо знают; мне не нужно говорить, где моя родина, моя семья, должность, которую я исполнял в своей стране; мне достаточно сказать, что с самого детства мои труды были известны и уважаемы, как известны и сейчас, на моей родине. Я уверен в этом, и поэтому я не считаю себя недостойным встать рядом с величайшими писателями, писавшими по-гречески, и писать об Александре, который является одним из величайших полководцев" (1.12.5).

Арриан намеревается воспеть подвиги (erga) Александра. Многочисленные применения этого термина не оставляют в этом никаких сомнений и в конечном счете ясно свидетельствуют о том, что он создает подражание произведению Геродота: тот намеревался живописать и напомнить потомкам erga царей и народов, в особенности царей - лидийских, вавилонских, египетских и персидских [24]. Также нет никакого сомнения в том, что, еще более, чем Ксенофонт и Геродот, Арриана вдохновлял образ Гомера, особенно при описании наиболее героических аспектов жизни молодого македонского царя: вскоре мы вернемся к этому.

Предисловие содержит также ясное упоминание о Кире и Десяти Тысячах, но отношение к ним бесконечно менее позитивное, чем в речи, вложенной в уста Александра перед сражением при Иссе. Разумеется, следует подчеркнуть, вслед за Моргенсом X. Хансеном, что эти речи перед сражением были полностью составлены древними авторами, начиная с афоризмов и очень коротких фраз, который военачальник мог произнести, переходя от одного отряда к другому, двигаясь вдоль строя войск, в случае необходимости обращаясь к солдату или к десятнику или сотнику [25]. Таковы и речи Александра перед Иссом, к которым я обращаюсь.

В них, согласно Арриану (П.7.9), "Александр вспомнил о Ксенофонте и его Десяти Тысячах, которые не могли сравняться с ними ни по числу, ни по чему-то иному... победили неподалеку от Вавилона самого Великого царя со всей его армией, а затем в своем походе к Понту Эвксинскому с успехом атаковали и побеждали все народы, которые пытались преградить им путь". В "Предисловии" же, напротив, Арриан умудряется противопоставлять оба "Анабасиса" и обоих вождей: Александр сам ведет армию, в то время как у Кира на флангах стоят греческие военачальники; Десять Тысяч и Ксенофонт не были одиноки перед лицом многочисленной армии царя: в первой части похода, марша в глубокий тыл, их направлял Кир (анабазис в строгом смысле этого слова); речь не идет о безусловной победе под стенами Вавилона; напротив, этот прецедент не оценивается слишком положительно: ясно сказано, что Десять Тысяч бежали от Великого царя, и что победы, которые они одержали впоследствии, были одержаны над значительно менее знаменитыми противниками. Более того, они одерживались в то время, как греки бежали к морю (katabasis, поход к побережью); Александр же, напротив, не участвовал в katabasis, он не бежал от Великого царя.

Иными словами, исторические прецеденты комментируются и подаются в зависимости от требований текущего момента: в первом случае (речь перед Иссом) историю Десяти Тысяч используют для того, чтобы воодушевить, укрепить и обосновать превосходство греков над варварами на основании хорошо известного topos, противопоставляя число (варвары) и качество (греки); во втором случае Аррианом руководит желание доказать, что никто не совершил erga (подвигов), сравнимых с подвигами Александра. В данном случае приключение Десяти Тысяч приведено в качестве контрпримера, так как, в сущности, они вели себя подобно Дарию III. Давайте особенно запомним ссылку на бегство перед лицом врага, так как - у Арриана в особенности, - неоднократные панические бегства из гущи сражения являются чертой, периодически определяющей поведение Дария III при столкновениях с Александром, и противопоставляющей одного другому. Также ясно, что согласно логике изложения, определенной в его "Предисловии", Арриан не упоминает никаких подвигов (ergon), приписываемых Великому царю, в то время как согласно традиции, которой следуют Диодор Сицилийский и Юстиниан, Дарий до своего воцарения совершал запоминающиеся деяния [26].

Сравнения, противопоставляющие великих полководцев, при которых автор настаивал на трусости, присущей персам, часто принижали значение побед Александра. Этот парадокс веселит Лукиана, который выступает от лица Филиппа, очень критически оценивая победы, одержанные его сыном: "Ты, всегда боровшийся только с подлыми трусами (deloi)... мидийцами, персами, армянами... всегда готовыми бросить свои луки, копья и щиты... разве ты не знаешь, что до тебя Десять Тысяч, ведомые Клеархом, сражались с ними так, что они даже не предполагали, что греки могут убегать?" В другой главе "Диалогов умерших" Ганнибал подчеркивает превосходство собственных побед с формулировкой, в которой снова утверждается трусость Великого царя: "Я сражался с самыми храбрыми, а не с индийцами или армянами, то есть с людьми, которые убегают прежде, чем их начинают преследовать, оставляя победу отважным... Александр, тот тоже торжествовал над трусливым Дарием" [27].

Воспеватели Александра вполне осознавали этот подводный камень риторики. Чтобы избежать подобной трудности, они любили дать слово Дарию, заставляя его самого превозносить мужество Александра. Это особенно очевидно в речи, которую его заставляют произносить, восхваляя великодушие, проявленное Александром при смерти его жены Статиры: "Ну что ж! - воскликнул он. - Персия не пала совсем низко, и нельзя сказать, что мы последние из подлецов и трусов, раз потребовался такой человек, чтобы восторжествовать над нами" [28].


КИР МЛАДШИЙ, АЛЕКСАНДР, ДАРИЙ И ИХ ПРИВЕРЖЕНЦЫ

Мы можем выделить у Ксенофонта некоторые характеристики "идеального военачальника", которые, так сказать, еще более отягощают и без того негативный образ Дария III. В качестве особо убедительного примера давайте возьмем обязательную для хорошего военачальника способность привлекать и сохранять нерушимую преданность друзей и солдат при помощи своего к ним великодушия.

Совсем как Александр у Арриана, который "не жалел своих богатств, чтобы оказать услугу другим", Кир у Ксенофонта особенно восхваляется, совсем, как Кир из "Киропедии", за одно из своих качеств, polydoria - этот термин мы можем перевести как "великодушие", но который этимологически восходит к понятию "раздачи множества даров" (dora). Это качество заключается в вознаграждении за оказанные услуги и в щедром одаривании тех, кто преданно служит. Кир посылал своим друзьям "половину гуся или половину своего кувшина с вином каждый раз, когда он получал их, что было им очень приятно" [29], так и Александр, "каждый раз, когда ему приносили очень редкие плоды и рыбу, он распределял их между своими друзьями, порой не оставляя ничего для себя" [30]. Именно благодаря этой практике Кир Младший смог объединить вокруг себя персидских дворян и, что еще важнее, всех тех, кто были иначе обязаны хранить верность законному Великому царю, Артаксерксу II.

Давайте возвратимся к уже процитированному пассажу из "Экономики" и к легитимационной речи Ксенофонта. Сократ, от лица которого ведется речь, объясняет, что Кир Младший стал бы превосходным правителем, основываясь на следующем наблюдении, представленном как несомненное доказательство:

"Ни один дезертир не был передан, как говорят, Киром Великому царю, но тысячи и тысячи перешли от Великого царя к Киру. И в этом, на мой взгляд, доказательство высоких качеств военачальника, которому охотно повинуются (ekontes) и соглашаются оставаться в ним в опасности: друзья Кира сражались рядом с ним столько, сколько он жил, и, когда он был убит, все они покончили с собой, сражаясь над его телом, за исключением Ариея" (IV. 17-18).

То же самое мы видим и в "Анабасисе":

"Хотя Кир был всего лишь подданным своего брата, никто не бросил его и не перешел на сторону царя. Это попробовал сделать только один Оронт, причем этот Оронт быстро понял, что человек, которого он считал верным себе, был более верен Киру, чем ему самому. Напротив, было множество таких, кто оставил царя, чтобы поддержать Кира, когда отношения между братьями стали враждебными. Среди этих людей было множество тех, кого Артаксеркс любил более всего, но они сочли, что Киром они будут лучше вознаграждены, чем царем" (1.9.29).

Подобное же мнение высказывает Ктесий, придворный врач Артаксеркса II, который, в своих "Персидских историях" демонстрирует твердую политическую позицию относительно памяти Кира Младшего: "От Артаксеркса к Киру перебегало множество людей, но никто не дезертировал от Кира к Артаксерксу. Арбарий, который попытался присоединиться к Киру и был отвергнут, был сожжен" [31]. В действительности же множество персидских дворян предпочло поддержать Артаксеркса против Кира, и дезертиров у Кира было намного больше, чем это готовы признать Ксенофонт и Ктесий. Но не имеет большого значения тот факт, что исходные наблюдения были вымышленными: мы рассматриваем процесс создания образа идеального правителя, воплощенного в образе человека, про которого необходимо доказать, что он имеет больше заслуг для того, чтобы занять царский трон, чем его брат. Настойчивость, с которой говорится о верности персов, является лишь частью речи, содержащей доказательства легитимности претензий Кира на царскую власть, речи, составленной в пользу Кира и в ущерб его брату, который описывается абсолютно лишенным всяческих достоинств подлинного царя.

Что особенно важно - так это то, что мы встречаем совершенно идентичную речь в письме, которое, согласно Арриану, Александр послал в ответ на дипломатические ходы, сделанные Дарием после Исса. Македонский царь не довольствуется обвинениями против Великого царя и его предшественников в том, что они являются зачинщиками этой войны, он позиционирует себя как политическую альтернативу Дарию. И в этом ключе он начинает методично ставить под сомнение законность власти своего противника, который, как он считает, захватил царскую власть, нарушая правила, ахеменидские и персидские традиции. Среди аргументов, которые использует Александр согласно Арриану, фигурирует, например, следующий:

"Теперь, когда я победил в сражении сначала твоих военачальников и твоих сатрапов, а затем и тебя самого и твою армию, которая у тебя была, теперь, когда я получил эту страну по воле богов, я беру на себя заботу о тех, кто, сражаясь на твоей стороне, не нашли смерти в сражении и нашли убежище около меня: ведь в военном походе против меня они участвуют вопреки собственной воле (ekontes)" (II. 14.9).

Речь совершенно ясна и основана на противопоставлении двух категорий противников: тех, кто перешел к нему по своей воле, и тех, кто перешел к нему в результате поражения. Александр утверждает, что персы, оказавшиеся после сражения в его лагере, не являются военнопленными, стремящимися вернуться в лагерь Дария, чтобы принять участие в реванше. Совсем наоборот - они охотно присоединились к Александру и, вместо того чтобы быть соратниками Великого царя, отныне хотят его встретить в качестве соратников македонца.

Обоснованная этим аргументом речь логично перетекает к следующему предложению: "Поэтому приди ко мне сам, как к хозяину всей Азии, которым я являюсь". От Ксенофонта к Арриану, от Кира Младшего к Александру, и, наконец, от Артаксеркса II к Дарию III видна недвусмысленная связка: к концу Артаксеркс II и Дарий III лишаются своего статуса Великого царя, не просто вследствие поражения от своего открытого врага, но и также вследствие выбора, выраженного публично их бывшими соратниками. И более того, когда речь частично изменяет свою направленность и начинает выражать более позитивное отношение к Артаксерксу, начиная с Кунакса, удаленное сравнение с Дарием снова не в пользу последнего из Ахеменидов [32]. Это постоянно повторяющийся аргумент в монархической литературе: он вновь был использован Птолемеем, чтобы разоблачить жестокость и незаконность власти Пердикки [33]. В дальнейшем мы увидим, что, базируясь на тех же идеологических предположениях, идентичное осуждение против Дария выражается в персидской и арабо-персидской литературе [34].

Стоит вспомнить один из аргументов из речи Сократа, считавшийся способным доказать нерушимую верность приближенных делу Кира и ему самому: "Когда он был убит, все они покончили с собой, сражаясь над его телом, за исключением Ариея". Контраст между смертью Кира Младшего, описанной Ксенофонтом, и гибелью Дария III, рассказанной Аррианом, действительно разителен, но общий мотив, как в литературном, так и в идеологическом плане, довольно очевиден. Давайте сначала посмотрим на описание Кира в "Анабасисе" Ксенофонта:

"То что произошло после его смерти, еще вернее доказывает, что будучи сам храбрым воином, он умел выбирать верных, преданных и надежных людей. Когда он умирал, все его друзья, которые еще были живы, все сотрапезники погибли, сражаясь за него. Исключением оказался один Арией: он стоял со своими войсками на левом крыле и командовал кавалерией. Когда он узнал, что Кир убит, он спасся со всей армией, которой командовал" (1.9.30-31).

В качестве примера чудесной самоотверженности и преданности любимому и уважаемому хозяину, каким был Кир, некоторые древние авторы рассказывали красивую историю Артапата. Вот как она излагается у Ксенофонта:

"Говорят, что Артапат, самый верный его жезлоносец, увидев распростертого на земле Кира, спрыгнул со своей лошади и бросился на него. Одни утверждают, что царь отдал ему приказ перерезать себе горло за Кира, а другие говорят, что он извлек свой меч и зарезался сам. У него был золотой меч; он также носил ожерелье, браслеты и другие драгоценности, как и наиболее благородные персы, так как пользовался уважением Кира за свою верность и преданность" (1.8.28-29).

Какая разница по сравнению с описанием смерти Дария у Арриана!

"Изгнанный из собственной империи и скитаясь, он пал жертвой подлейшего предательства от руки своих приближенных, так как оказался в позорной телеге, одновременно и царь, и заключенный в оковах. В конечном счете он погиб от рук своих самых близких придворных, в результате подлого заговора против него" (III.22.5).

Тема и ее обработка весьма интересны: ведь среди наших авторов Арриан - единственный, кто развивает ее в рамках речи, направленной против Дария. Затем эта тема была подхвачена сборниками exempla, о чем свидетельствует "красивая история", рассказанная Элианом [35]. В ней он противопоставляет жалкую смерть Дария, оставленного всеми - за исключением его собаки! - и восхитительную верность Артапата, который предпочел покончить с собой рядом с телом его хозяина.


АЛЕКСАНДР, ДАРИЙ И ГОМЕРОВСКАЯ МОДЕЛЬ

Давайте возвратимся ко второму предисловию "Анабасиса" и к декларации Арриана: "Александр считал Ахилла счастливым, потому что тот имел Гомера, который стал его глашатаем, сохранившим его память для будущих поколений... И я утверждаю, что именно это побудило меня к созданию настоящего труда: я не считаю себя недостойным познакомить мир с подвигами Александра (ta erga Alexandrou)".

Известно, до какой степени греческое воспитание было основано на непрерывном чтении Гомера, особенно "Илиады". Арриан напоминает, что после смерти своего друга Гефестиона Александр обрил себе голову в память об умершем, и комментирует это следующим образом: "Я не считаю этого неправдоподобным вследствие его желания подражать Ахиллу, с которым он мечтал посостязаться, начиная с самых детских лет" [36]. Со своей стороны, создавая восторженный портрет молодого Александра, Плутарх сообщает: "Он также имел врожденный вкус к литературе и к чтению. Он считал "Илиаду" своей опорой при обучении воинскому искусству и говорил об этом. Он носил с собой подробный критический анализ этой поэмы, сделанный Аристотелем. По свидетельству Онесикрита [37], он всё время держал его под подушкой рядом с мечом". Согласно Диону Хризостому [38], царь даже знал наизусть всю "Илиаду" и большую часть "Одиссеи". В начале кампании имеется множество ясных его ссылок на Троянскую войну: так же, как это пытался сделать Агесилай, Александр - совершенно на иной почве - пытается построить свое приключение на следах Ахилла и Агамемнона.

На основании этих ссылок некоторые историки реконструируют "гомеровский" портрет Александра, уловив только его опьянение славой и не заботясь о рациональности, столь свойственной военачальнику. До такого доходить, разумеется, не следует. Его стремление к героизму вполне понятно, но не менее понятно желание просто поразить воображение. Описанное Аррианом паломничество к гробницам греческих героев в Трое свидетельствует о его бесспорном восхищении Александра персонажами того, что мы называем мифологией, но что для него было подвигами героев прошедших веков. Однако это также свидетельствует о стремлении приспособить для себя их славу и явиться всем в качестве их законного преемника: "Он посвятил в храме свои доспехи Афине Илионской и взял себе взамен некое священное оружие, хранившееся там со времен Троянской войны; говорят, что гипасписты несли его перед ним в сражениях" [39].

Не вызывает никаких сомнений, что подражание древним героям является элементом древней традиции, целиком посвященной воспеванию славы Александра. Как и все, кто был воспитан на греческой культуре в любом уголке греко-римского мира, Арриан хорошо знал Гомера. Что может быть лучше, чем черпать вдохновение из "Илиады", описывая подвиги Александра? Героические гомеровские образы образуют ритм и организовывают древние сказания, представленные в форме типовых гомеровских рассказов и именно так и понимаемые читателями. Это замечание особенно справедливо для батальных сцен. Давайте просто рассмотрим описание некоторых подвигов (erga).

Во время сражения при Гранике Александр подает пример в атаке: "Он вскакивает на коня, убеждая своих сподвижников следовать за ним и показать свою смелость". Он многократно демонстрирует героизм в поединках [40]. Это описывается также и у Диодора, который повествует о единоборстве (monomakhia) между Александром и неким персом, результат которой был встречен овацией солдат в обоих лагерях [41]. У Диодора видная прямая ссылка на Гомера: он сообщает, что Александр получил множество ударов, среди которых "три по щиту, который он взял в храме Афины".

Самым интересным является недвусмысленный и наводящий на размышления контраст между персидскими военачальниками и Александром. Перед сражением армии были выстроены по обеим берегам реки. "Александра легко было узнать по сверкающему вооружению и готовности его окружения служить ему" [42]. Он не только не скрывается, но и намеренно выставляет себя на всеобщее обозрение до битвы и подвергается ударам во время сражения: "Его легко было узнать по щиту и плюмажу на шлеме, с каждой стороны которого вздымался султан перьев удивительной величины и белизны" [43]. У Гавгамел "шлем был железный, но он сверкал как чистое серебро" [44]. Этот мотив был целиком заимствован в эпопее Гомера, где изображены Гектор "в сверкающем шлеме" и Ахилл, у которого "сверкающий щит с множеством узоров закрывает грудь, а на голове покачивается шлем, из-под которого выбиваются яркие пряди золотых волос".

По Арриану, Александру пришлось врезаться во главе своих всадников в самую гущу персидской кавалерии, чтобы выгнать их "из самой гущи вражеской кавалерии, оттуда, где засели персидские командиры" [45]. Такая точность незамедлительно подсказывает, что, определенно основываясь на Ксенофонте, Арриан говорит о позиции, занятой Дарием входе обоих сражений, следующих одно за другим. Он говорит, что "Дарий расположился в самом центре всех войск согласно обычаю, заведенному у персидских царей" [46]. Согласно Арриану, то же самое он сделал и при Гавгамелах: "В центре, где находился царь Дарий, располагались родственники царя, мелофоры, индийцы, карийцы, называемые изгнанными, и мардские лучники". Эта информация, скорее всего, взята у Аристобула, который, восстанавливая расположение персидской армии при Гавгамелах, утверждал, что он использовал "план, воспроизводящий ход сражения таким, каким записал его Дарий, и который впоследствии был взят у него" [47].

Арриан устанавливает подлинность этой информации при помощи следующей ссылки, подобной примечаниям внизу страницы: "Ксенофонт, сын Грилла, показал в своей книге смысл и разумность этого положения". Действительно, в описании расположения армий Артаксеркса и Кира Младшего в сражении у Кунакса Ксенофонт использует следующую формулировку:

"Кир знал наверняка, что царь находится в центре персидский армии. Впрочем, все военачальники варваров командуют своими армиями, находясь в центре своих войск: они считают, что это для них наиболее правильное место, так как они закрыты со всех сторон, а кроме того, если им случается отдать приказ, армия получает его вдвое быстрее. Таким образом, царь находился посередине своей собственной армии... У него не было никакого противника, с которым бы он находился лицом к лицу" [48].

Трудно избавиться от впечатления, что в повествовательной логике Арриана точность только усиливает негативное отношение к Великому царю, который, дорожа прежде всего своей безопасностью, уклоняется от личного поединка. Таким было представление, созданное Каллисфеном: изначально расположившись в центре своей армии, Великий царь мог выскользнуть и незаметно перейти на другое место, чтобы избежать личного столкновения с противником [49].

Александр же, напротив, доступен взглядам, его может увидеть любой. Создается даже впечатление, что армии останавливаются, чтобы восхищаться личным подвигом молодого царя. Позиция Александра кажется выписанной кистью художника, в противоположность положению, которое классические тексты регулярно приписывают персидским царям: те чаще всего не принимают участие в схватках, они держатся в стороне и созерцают сражение, как спектакль, который проходит перед их глазами [50].

Гомеровское видение присуще не только Арриану. В описании сражения при Гранике, созданном Диодором, поведение персов очень смелое, но действия Александра просто героические: он один сражается со множеством врагов:

"Родственники царя начали метать копья в Александра. Затем, сражаясь врукопашную, они грудью встали на защиту своего царя от множества опасностей, стремясь убить молодого царя. Но он не признавал себя побежденным множеством своих врагов, несмотря на окружающие его опасности. В его кирасе уже было две вмятины, одна - в шлеме и три - на щите, который он взял в храме Афины. Между тем, вместо того, чтобы растеряться, он собрался перед лицом опасности, горя восторженностью безрассудной смелости" (XVII.21.1-2).

Можно обнаружить множество повествовательных и литературных элементов в рассказах, предлагаемых тем же Диодором об атаках против Тира:

"Он убедил македонцев, что они должны продемонстрировать не меньшее мужество, чем он сам... Он осмелился делать то, во что видевшие это даже не могли поверить... По подвесному мостику он поднялся один на крепостную стену, не страшась воли Фортуны и не испугавшись воинственной ярости тирийцев. Имея в качестве зрителей армию, которая победила персов, он приказал другим македонцам следовать за ним и повел их за собой. Он убивал врагов, до которых мог дотянуться, поражая одних копьем, других - мечом, убивая некоторых ударами ребром щита, и таким образом смирил великую отвагу противника" (XVII.46.1-2).

То же мы видим у Квинта Курция: "Знаки царской власти и сверкание доспехов легко позволяли узнать его. Именно в него целились враги прежде всего. Его поведение, безусловно, достойно восхищения". То же было в Газе: "Он надел кирасу, которую надевал столь редко" [51].

Гомеровский mimesis присутствует везде. Известно, как тот же самый Квинт Курций описывает казнь Бетиса, командира гарнизона: "Он творил свою славу, повторяя Ахилла, от которого он происходил" [52], ссылаясь на книгу XXII "Илиады": "Ахилл оскорбил божественного Гектора. Он прорезал ему сзади сухожилия на ногах, от пяток и до лодыжек, затем привязал его тело к своей колеснице. Он поднялся на колесницу, надел свои известные доспехи, и, повинуясь одному удару кнута, его жаркие кони умчали его вдаль".

Многие истории, повествующие об осадах, особенно в Индии, подтверждают склонность их авторов к героическим древним источникам. Возьмем Арриана. Перед лицом врагов, укрытых в крепости, "Александр первым поднялся на вал и появился там, открытый взглядам, как хозяин. Видя это, македонцы, - охваченные стыдом, поднялись на вал вслед за ним [53]. Затем, несколько дней спустя, новый вал и новая крепость станут свидетелями новых подвигов македонского царя. Не ожидая помощи, Александр хватает лестницу и начинает туда подниматься:

"Укрытый щитом, он начал подниматься; за ним последовал Певкест, носитель священного щита, взятого Александром в храме Афины, в Трое - он всегда держал его возле себя и приказывал нести перед собой в битве... Александра, стоящего на валу, обстреливали снизу из-за зубцов башен (так как ни один индиец не осмеливался приблизиться к нему)... Его было очень легко заметить по сверканию доспехов и его безумной отваге. Он отдавал себе отчет, что, оставшись на этом месте, он подвергся бы множеству опасностей, не сделав ничего запоминающегося, тогда как если бы он прыгнул вниз с вала, индийцы были бы, скорее всего, поражены ужасом от одного только его поступка; если бы ему все же было необходимо подвергнуться великим опасностям, он погиб бы, сражаясь, совершив великие подвиги (megala erga), достойные того, чтобы остаться в веках. Придя к этому заключению, он прыгнул вниз с вала в крепость... [Он был тяжело ранен]... В то время когда он лежал там, Певкест старался прикрыть его, вздымая его священный троянский щит..." (VI.9.3-5; 10.2).

Этот рассказ встречается и у других авторов: "Царь сумел совершить неординарный поступок, который заслуживает того, чтобы о нем рассказали. Считая, что уйти с вала и присоединиться к сотоварищам, не совершив чего-то, было бы недостойно его личной славы, которой он только что добился, он прыгнул внутрь стен города" [54]. Диодор добавляет, что, будучи тяжело^раненным стрелой в грудь, Александр продолжал защищаться и даже атаковать. Он убил варвара своим мечом и "бросил вызов на личный поединок тем индийцам, которые этого хотели" [55]. Этот героический и гомеровский мотив, если он действительно присутствовал, очень часто встречается в V книге "Илиады". Стремление к известности также позаимствовано из этой этой эпопеи: "Я не умру без борьбы и без славы, без великого подвига, рассказ о котором дошел бы до потомства" (Гектор).

Именно с точки зрения этой героической воинственной этики, поведение Александра показывается и обсуждается при описании битв при Иссе и у Гавгамел, в особенности у Арриана. Такая ссылка может только усилить негативность портрета Дария. В любом случае Александр сам, с юношеским пылом, встает во главе своей армии. Уже в битве при Гранике он отверг осторожность советов Пармениона и первый бросился в реку: персы, которые легко узнали его "в ярких доспехах и по готовности окружения служить ему" выставили перед ним несколько кавалерийских эскадронов [56]. Окруженный свирепыми врагами, он яростно дрался, "и его щит, который он взял в храме Афины, получил три повреждения" [57]. Давайте процитируем также рассказ Юстиниана о сражении у Гавгамел:

"Александр атаковал везде, где опасность была наибольшей, и везде, где он видел больше всего врагов, яростных и свирепых в битве. Он всегда бросался туда и хотел, чтобы опасность была значительно большей для него, чем для его солдат. В этом сражении он завоевал азиатскую империю..." (XI. 14.5-6).

Легко увидеть последствия доверчивости современных историков, попавшихся на удочку этой смеси mimesis и воображения, которую предлагает Арриан. Подобие между двумя разными "Анабасисами" порождает множество сомнений и относительно идеализированного портрета Кира Младшего, созданного Ксенофонтом, и того отвратительного образа Дария, нарисованного Аррианом - не только в надгробной речи, но и на протяжении всех глав, описывающих первые годы войны, ведомой Александром против ахеменидской империи.

Дарий у Арриана менее всего является исторической личностью, с ярко прописанной и четко прослеживаемой индивидуальностью. Это скорее историографический фантом, созданный при помощи стереотипов. Дарий все время находится в положении второстепенного персонажа, призванного усилить блеск молодого македонского завоевателя. В конечном счете его образ менее всего отражает наблюдения историка: это скорее литературный персонаж, отражающий одновременно как способность к литературному творчеству автора, так и исключительно греко-римское представление о героях. Осуждая труды, заклейменные им как неудачные потуги придворных льстецов, Арриан в действительности сам очень четко следует той же самой логике: образ Александра в "Анабасисе" - это прежде всего один из вариантов жанра элогии, хвалебных воспеваний.


ДАРИЙ, АЛЕКСАНДР И ПОР

Из всех встречавшихся на пути македонца противников можно выделить еще одного царя, и традиции, существующие относительно этого героя, усиливают - явным или завуалированным контрастом - отвратительную репутацию Дария. Речь идет об индийском царе Поре. Все древние авторы подчеркивают его физическую привлекательность: "Одним из царей Индии был Пор, принц, знаменитый как своей физической силой, так и величием души [58]... Большинство историков соглашаются с тем, что Пор был ростом в четыре локтя и одну пядь" [59], или даже еще больше, если верить Арриану и Диодору! Говорили даже, что его фигура была соразмерна с размерами его слона [60], и "он бросал копье с мощью, с которой не могла сравниться даже катапульта" [61]. Отсюда размышление от лица Александра, написанное Квинтом Курцием: "Наконец я вижу опасность, стоящую вровень с моим гением: мы имеем дело одновременно и с необычными зверями, и с неординарными людьми" [62]. Это еще и способ внушить нам, что Александр также был высоким, чего не было на самом деле!

Согласно Лукиану, царь бросил в Гидасп листки, которые заставил его прочитать Аристобул, где Александру приписывались бессмысленные подвиги в ходе личного поединка с царем Пором - в особенности убийство слонов одним-единственным дротиком [63]. Красивый exemplum, предназначенный проиллюстрировать то, что отделяет царя - раба своих льстецов, - от царя, подчиняющегося требованиям служения истине! Все эти пассажи развивают столь хорошо знакомую тему об идеальной царской власти, причем Александр представлен как бесспорное главное действующее лицо, даже когда он соглашается разделить сцену с "приятелем".

Рассказ о сопротивлении Пора вполне соответствует героическому образу: несмотря на то что ему было нанесено множество ран, он тем не менее готов сражаться до конца. Согласно одной из версий, в конце битвы его кладут на повозку, Александр приходит на него посмотреть. Пор заверяет его, что признает Александра более сильным бойцом, чем он сам, и добавляет: "Но даже теперь я не жалею об этом, поскольку я - второй после тебя". Отсюда следует решение, принятое Александром: "Он допускает Пора в круг своих друзей и незамедлительно жалует ему, с добавлениями, царство, господином которого он был" [64].

У Арриана мы обнаруживаем те же компоненты, но сопровождаемые некоторыми своеобразными и весьма интересными комментариями. После сражения Александр едет верхом вместе с несколькими компаньонами навстречу своему противнику, как если бы он пришел воздать должное царю, как бы признавая его власть или - как в данном случае - его духовные достоинства. "Он восхищается его ростом и его красотой, этим проявлением непокорства: один храбрец встретил другого, героически сражаясь за свое царство против другого царя" [65].

Это противопоставление заставляет вспомнить о том, как древние авторы описывают решение, принятое в конечном счете Дарием, о том, чтобы сражаться против Александра. Согласно сообщению Диодора, решение было принято в ходе военного совета: "Он не смог найти военачальника, подходящего для такого дела, и был вынужден собственной персоной спуститься к берегу и возглавить сражение за спасение своего царства" [66]. Напротив, столкновение Александра с Пором - это встреча двух смелых людей, двух царей в полном смысле этого слова. Кроме того, на вопрос Александра о том, как следует с ним обращаться, Пор отвечает просто - "как с царем", и Александр "обращался с этим храбрецом как с истинным царем, за что Пор, начиная с этого момента, был верен ему в любых обстоятельствах" [67].

Противопоставление с Дарием и персидскими царями приходит на мысль не только на основании фразеологии, но и становится совершенно ясным из текста Арриана:

"Совершив в бою великие подвиги, не только как военачальник, но и как отличный солдат, Пор, увидев, что его кавалерия разбита, что его слоны частично погибли на поле битвы, а частично лишились погонщиков и бродят без управления, не убежал, дав сигнал бегства своим собственным войскам, как Великий царь Дарий: он продолжил сражаться, пока имелась хоть горстка индийцев, способных держаться на ногах" (V. 18.4-5).

Этим все сказано! Таким образом, понятно и отношение Александра. Отношение к Пору как к царю противопоставляется ответу, который он дал Дарию после сражения при Иссе. Великий царь написал: "Он, царь, пришел просить другого царя о том, чтобы тот отдал ему его жену, его мать и его детей" [68]. Ответ Александра был резким: "В создавшихся условиях приди ко мне, как к господину всей Азии... когда ты будешь обращаться ко мне, обращайся как к царю Азии; не пиши мне как равный равному... Если же ты не согласен по поводу передачи царской власти, сразись за нее еще раз, твердо ожидая меня, но не убегай, так как я все равно нагоню тебя, где бы ты ни был" [69]. У Арриана, как мы видим, четко прослеживается противопоставление Дария и Пора. Этот последний имеет одинаковые с Александром царские достоинства - "рыцарские", как мы могли бы сказать, достоинства, которые столь ярко проявляются на поле битвы. В обоих случаях речь делает из Александра идеального царя, как противопоставляя его Дарию, так и признавая в Поре те же достоинства, носителем которых он является.



ГЛАВА 5. А ТОТ ЛИ ЭТО ДАРИЙ?


В ЛАГЕРЕ ВЕЛИКОГО ЦАРЯ

В. произведениях авторов Вульгаты нет никакой надгробной речи по последнему из Ахеменидов - ни благожелательной, ни негативной. Тем не менее общий тон произведений несколько отличается от того, что мы видим у Арриана, особенно в суждениях о Дарий.

Давайте возьмем Квинта Курция. Ясно, что он оценивает все несколько иначе, чем Арриан: вместо того чтобы постоянно следовать за Александром, не отступая ни на шаг, ему нравится создавать у читателя впечатление, что он уводит его в центр лагеря Дария, где он заставляет говорить и действовать Великого царя и его приближенных. Вот почему мы видим описание, например, военного совета весной 333 года [1], описание похода Дария при оставлении Вавилона [2] или сцену пыток евнуха Тириота по приказу Великого царя [3]. Моменты такого рода наиболее многочисленны в книге V, так как Квинт Курций решил последить события вплоть до смерти Дария, не прерывая их рассказом о европейских делах: читатель, таким образом, "присутствует" на военном совете, состоявшемся в Арбелах после поражения при Гавгамелах [4], на собраниях, где текут нескончаемые речи, затем попадает в гущу заговора, сплетенного Бессом и его офицерами против Дария [5], и, наконец, читает сцену его смерти, к несчастью, неполную из-за утраты части манускрипта [6].

Но может ли нынешний читатель позволить себе обманываться приемами, которые позволяют автору прежде всего представить свои размышления на тему морали - в конечном счете, очень банальные, - относительно сути власти и превратности человеческой жизни? Анализируя такие рассказы, надо всегда иметь в виду технику апофтегм, такую, какая была показана Плутархом, которой в значительной степени пронизаны все труды, посвященные Александру: "Часто маленький факт, слово, шутка, показывают характер лучше, чем бои, в которых погибают тысячи людей" [7]. Именно с такой оговоркой следует читать анекдот Арриана о персидских принцессах, приведенных к Александру и Гефестиону:

"Лично я сообщил эти факты, не считая их ни абсолютно истинными, ни полностью неправдоподобными. Что бы там ни было, если дело было именно так, я хвалю Александра за его сострадание к этим женщинам и одновременные знаки доверия и почета по отношению к его другу; если историкам кажется, что он мог действовать и говорить таким образом, я поздравляю его с этим" (11.12.8).

Иначе говоря, сточки зрения Арриана, это "если не правда, то хорошая находка!", и важно только то, что он может добавить таким образом еще один штрих к духовному портрету Александра.

По чисто литературным причинам было бы, разумеется, очень удобно заставить говорить самого Великого царя, узнавшего о смерти своей жены со слов евнуха, бежавшего из лагеря Александра, или после сражения собирающего своих советников необращающегося к ним с нескончаемой речью, "воспроизведенной" автором в прямой или косвенной речи. Было бы весьма соблазнительно заставить говорить греческого солдата, находившегося в непосредственном окружении Дария - Патрона, командира греческих наемников, в уста которого Квинт Курций вкладывает множество реплик, обращенных к своему господину. Но в данном случае обсуждаемый солдат является лишь рупором Квинта Курция, скорее всего, просто созданием пера автора, и его присутствие никак не гарантирует подлинность рассказа. Точно так же в случае разговоров (предполагаемых) между Дарием и Патроном Квинт Курций, озабоченный обоснованием сцены разговора, который должен был остаться абсолютно секретным и конфиденциальным, без свидетелей, утверждает, что царь "говорил по-гречески" [8]. Зато изображая Дария на пороге смерти, дающего поручение простому солдату передать послание Александру, Юстиниан дает понять, что царь неспособен говорить на другом языке, кроме своего собственного. [9] И было бы глупо уточнять степень достоверности обоих текстов с целью определить реальность лингвистических способностей Дария: ни Квинт Курций, ни Юстиниан об этом не заботились, и, скорее всего, у них нет никакой информации по этому поводу; им важна только связность рассказа и эффективность их литературной хитрости.


ИЗМЕНА И ВЕРНОСТЬ

Также верно и то, что время от времени Квинт Курций, похоже, анализирует ту или иную политическую ситуацию с точки зрения интересов Дария. Тому свидетельством является употребление термина "предатель" (traditor) в применении к персам, которые перебежали в лагерь Александра. В этом плане особенно интересен случай с Мифреном, который сдал без боя крепость Сарды, благодаря чему попал в близкое окружение македонского царя. Когда после сражения при Иссе Александр хочет послать своего эмиссара, чтобы успокоить плененных персидских принцесс, находящихся в глубоком горе из-за смерти Дария, он решает послать к ним Мифрена, "человека, который предал Сарды, поскольку тот знал персидский язык". Затем царь отказывается от этой мысли, "опасаясь, как бы вид предателя не усилил горе и страданий пленниц" [10]. Мифрен также квалифицируется как предатель (proditor), когда получает сатрапию после взятия Вавилона. Он объединен там с двумя другими персами, которые только что передали город Александру. Все они, похоже, вознаграждены за их измену в пользу македонского царя: "Александр предоставил перебежчику Мазу сатрапию Вавилона и включил в свою свиту Багофана, сдавшего крепость; Армения же была отдана Мифрену, предавшему Сарды".

Также интересен и важен пример (безымянный) коменданта города Дамаска. После Исса Александр посылает Пармениона овладеть Дамаском и огромными богатствами, которые Дарий оставил там перед сражением. Македонцы находят ахеменидского солдата, некоего Марда, гонца с письмом от коменданта Дамаска Александру:

"Правитель в нем приглашал Александра послать, не задерживаясь, одного из его военачальников с несколькими людьми, чтобы передать ему все, что оставил ему на хранение Великий царь. Парменион приказывает сопроводить Марда и отправить его к предателю (proditor). Но тот выскользнул из рук своих стражей и был в Дамаске надень раньше" (III. 13.2-3).

В конечном счете комендант приказал вывести из Дамаска людей, животных и сокровища, организовав ложное бегство, которое имело целью в действительности передать эту добычу врагу. У него все получилось. Отношение Квинта Курция к предателю однозначно негативное:

"Но карающие боги, не медля ни минуты, наложили заслуженное наказание на того, кто отдал в руки врага подобные богатства. Один из его сообщников, верный, как я думаю, царской власти, убил предателя и принес его голову Дарию - приятное утешение для царя, которому изменили; поскольку за него отомстил его враг, то он понимал, что память о его достоинствах не выветрилось полностью из людских сердец" (111.13.17). [11]

Тем не менее, разумеется, нельзя сказать что Квинт Курций постоянно принимает сторону Дария против Александра. Если он осуждает тех, кто изменил Дарию, то не потому, что сожалеет, что они облегчили задачу Александра, и не потому, что он использовал персофильские источники. Его намерения базируются на точке зрения скорее драматической, чем исторической. Латинский автор стоит на стороне законности, порядка и морали. Он хвалит тех, кто остается верным своим обязательствам, и осуждает тех, кто восстают против установленной власти и обманывают доверие царя, независимо от того, кто является этим царем - Дарий или Александр. Приближенные Александра также должны были при любом удобном случае доказывать свою верность, в том числе и тогда, когда они получили письмо персидского царя, в котором тот побуждал их к измене, то есть к убийству, их царя. Квинт Курций осуждает некоего Сисинеса, "одного из верных компаньонов царя" или одного из греческих солдат, "на верность и преданность" которых Александр надеялся и рассчитывал [12]. В глазах Квинта Курция не имеет большого значения, что фактически Сисинес находился на службе Дария и что Арриан характеризует его "как перса из его окружения, которому Великий царь очень доверял" [13]. В действительности его интересует только exemplum монархической морали. Отсюда же невероятная популярность истории, в которой Александр очень сильно простудился после ледяной воды Кидна. Врач Филипп, подозреваемый в измене, вылечил царя, чем в полной мере продемонстрировал ему свою преданность. Квинт Курций извлекает мораль из этой монархической басни: "Итак, невозможно сказать, насколько сильно эта нация, помимо врожденного почтения к своим царям, ощущала к Александру страстное восхищение и обожание" [14].

Если снова перенестись из лагеря Александра в лагерь Дария, речи и выступления от лица героев не будут столь же многочисленными, многословными и риторически красивыми. Exempla и предлагаемые наставления практически не меняются: речь по-прежнему идет о восхвалении того, что, по мнению автора, является величайшим достоинством, а именно - почитание монарха. Это особенно сильно проявляется в этой части произведения, где он ставит лицом к лицу с одной стороны - Царя и его приближенных, а с другой стороны - вероломных сатрапов Бесса и Набарзана, а также войска Бактрии. В частности, особые похвалы обращены к греческим наемникам и их военачальникам, "чья преданность царю не изменилась до самого конца" [15]. То же касается и Артабаза, "самого старого из друзей царя", который, хотя и был изгнан в Македонию во время царствования Артаксеркса III, выказал по отношению к Дарию "преданность, которая никогда и никем не была оспорена" [16]. В целом, согласно его утверждению, персы решили, что "покинуть царя было бы кощунством" [17]. "У этих народов престиж царя чрезвычайно высок: его имени достаточно, чтобы объединить варваров; и почтение к его прошлым удачам следует за царем во времена несчастий" [18].

Подобные формулы разбросаны повсюду в труде Квинта Курция, утверждающего, что после Исса "Александр не мог обнаружить, куда направился Дарий... так как у персов есть прекрасная черта - они способны преданно хранить тайны своих царей... Древняя монархическая дисциплина требовала молчания под страхом смерти; болтливость наказывалась жестче, чем какой-либо иной мерзкий поступок" [19]. В этом контексте он считает, что тот кто наказал предателя Дамаска и принес его голову Дарию, был "почтителен к царской власти" [20], и Дарий мог считать поэтому, что он не потерял еще верность своих подчиненных. Поэтому он также хвалит верность Батиса, управляющего Газы - "человека невероятной верности", добавляет он с одобрительной интонацией, и по этой же причине осуждает предательство не "гомеровское", но "варварское", которое ему навязывает Александр, теперь сторонник "чужестранных обычаев" [21].

Верность Батиса подчеркивается с тем же пылом, с какой автор недавно разоблачал Бесса, сатрапа Бактрианы, которому Дарий, вернувшийся после поражения у Исса, приказал подготовить новую армию: "Но его подозревали в вероломстве, и было известно, что он не хотел оставаться на вторых ролях. Он вызывал страх у царя: он так стремился к царской власти, что опасались его измены - единственного средства достигнуть желанной цели" [22]. Все эти персонажи встретились в Экбатанах в результате поражения при Гавгамелах. Находясь рядом с царем и его приближенными, Бесс и Набарзан разработали план "предать" Дария и передать его Александру, но они опасались, что македонский царь, будучи сам естественным защитником верности монарху, накажет их за измену [23]. Когда Квинт Курций говорит от лица Дария, царь, чтобы вернее убедить своих приближенных остаться ему верными, называет их "отцеубийцами" - термин, который также использовался в отношении врача Филиппа, подозревавшегося в том, что он травит Александра, или молодого пажа Димноса, которого подозревали в заговоре против своего царя [24]. Дарий провоцирует своих близких, внушая им, что единственная альтернатива продолжения войны - это, "подражая Мазу и Мифрену, принять неверную власть всего лишь над одной провинцией" [25]. Действительно, - говорит он им, - "предатели и дезертиры правят в городах, которые принадлежат мне... А взамен вас хотят соблазнить" [26].

Постоянно возвращаясь к этому моменту, Квинт Курций отводит также важную роль Патрону, главе греческих наемников, который с маленьким отрядом выживших сопроводил Дария в Экбатаны. Квинту Курцию нравится подчеркивать и хвалить нерушимую верность греков по отношению к Дарию [27], и особенно верность Патрона, "готового рискнуть всем, что у него есть, ради верности слову [28]... Патрон следовал за колесницей царя, выжидая случая заговорить с ним, так как он предчувствовал измену Бесса" [29]. Затем он добился личной встречи с Дарием, для того, чтобы в его присутствии разоблачить заговор Бесса и Набарзана. Квинт Курций вкладывает ему в уста следующую речь:

"Царь, мы лишь небольшая горстка выживших из пятидесяти тысяч греков, но все мы последуем за тобой и твоей судьбой; твоя нынешняя судьба находит нас столь же верными, как и в дни твоего благополучия: какую бы страну ты ни выбрал, мы пойдем с тобой, и она заменит нам нашу родину и станет нашей судьбой. Твои успехи и твои несчастья соединили нас с тобой. От имени нашей нерушимой верности я прошу тебя и умоляю устроить твою палатку в нашем лагере и поручить нам твою охрану. Мы отказались от Греции" (VII. 5-6).

Несмотря на все риторическое мастерство, демонстрируемое Квинтом Курцием, длинное повествование, описывающее самое сердце персидского лагеря, подчиненное ритму ряда речей главных действующих лиц (Дарий, Артабаз, Патрон, Бесс) и разговоров между ними, вызывает массу сомнений у современного читателя. Очень подозрительна настойчивость, с которой нам внушают мысль о решающей роли греческих наемников. История Патрона и его воинов есть всего лишь частная иллюстрация темы, столь долго муссируемой древними авторами. Рассказывая о прибытии к Дарию частей греческих наемников перед сражением при Иссе, тот же Квинт Курций комментирует это следующим образом: "Именно на них более всего надеялся Дарий... Они были его главной и почти единственной надеждой" [30]. Но topos использовались и намного ранее, поскольку они были отработаны и постоянно совершенствовались в процессе рассказов о войнах, ведшихся Великими царями на протяжении IV века до н.э.: именно на основании этих текстов была выработана очень спорная теория о "военном упадке персов", неспособных, как говорили, сохранить свою империю без решающего вклада греческих наемников, нанимаемых за золото на эгейских рынках [31]. При совершенно иных условиях, конечно, место, приписанное Квинтом Курцием Патрону при Дарий, окруженном опасностями и предателями, напоминает чрезмерную значимость, которую все греческие источники придают Мемнону, состоявшему в числе полководцев Великого царя в начале войны. Узнав о смерти греческого военачальника и совсем не стремясь самостоятельно встать во главе своих войск, Дарий тщетно ищет возможного преемника среди своих приближенных, но никого не находит [32].

Сама композиция этих глав свидетельствует скорее о желании автора построить драму, сюжет которой вращается вокруг вечных тем измены и ненадежности фортуны: "Я сам являюсь доказательством превратностей судьбы", - восклицает царь перед своими приближенными (8.15). Одиночество несчастного героя здесь скорее носит характер эмблемы. Дарий становится "изгнанником в своем царстве" (8.11), с ним остается всего несколько верных ему людей (Артабаз, Патрон и их персидские и греческие солдаты), в то время как бактрийские войска полностью перешли на сторону изменника Бесса (10.5). Затем, убежденный, что "донос греков был справедливым"(12.3), царь сам торопит Артабаза покинуть его и перейти в лагерь греков. И теперь он вновь оказывается полностью наедине с собой, если не считать нескольких евнухов, которые "не знали, куда скрыться":

"Обычные охранники царя, которые должны были заботиться о его спасении даже ценой своей жизни, рассеялись, не считая себя достаточно сильными, чтобы сражаться с приближающимися массами вооруженных людей. Таким образом, бесконечно велико было одиночество царя, оставшегося в шатре... Войдя в шатер и будучи предупреждены евнухами, что царь жив, Бесс и Набарзан арестовали его и связали. И этот царь, который только недавно мчался на колеснице, которого почитали и признавали, перед которым склонялись, стал теперь, даже без вмешательства иноземцев, пленником собственных рабов, и его бросили на позорную телегу" (V.12.9,15-16).

Эти главы подготавливают читателя к дальнейшим событиям: убийство и затем смерть Дария; поручение, переданное умирающим царем своему победителю - отомстить "отцеубийце"; и, наконец, преследование Александром Бесса [33]. Захват Бесса и поход в Бактрию являются, таким образом, необходимыми элементами логической цепочки событий, так как любое преступление должно быть наказано и каждый предатель должен подвергнуться наказанию, которого он заслуживает.


ДАРИЙ И КАДУСИЙСКИЙ ВЕЛИКАН

Что еще более удивительно, в пассажах Диодора и Юстиниана излагается история, предполагающая показать всем исключительное мужество Дария, благодаря которому он взошел на персидский трон. Но нам следует вернуться к традиции, специфичность которой создает проблему.

Диодор Сицилийский посвятил свое повествование истории персидской династии, поставив в его центр отвратительную личность - хилиарха Багоаса, "злого и агрессивного евнуха", которого он уже представил в предыдущей книге. Диодор рассказывает, как этот персонаж убил Артаксеркса III и посадил на троне младшего сына покойного, юного Арсеса. В тот момент, когда он сам балансировал на краю могилы, он устранил царя и его детей и передал высшую власть "одному из своих друзей" по имени Дарий прежде, чем его уничтожил новый царь [34]. Это повествование не делает из Дария по-настоящему позитивного героя: как и его предшественник, он скорее игрушка в руках Багоаса, которому был обязан тем, что тот привел его на трон, в то время как "царский дом был полностью уничтожен отныне, и не было больше никого, кто по своему рождению мог претендовать на трон". Подобная версия придавала Дарию вид узурпатора, чью царскую власть Александр мог оспорить законно, обращаясь к своему противнику со следующими словами: "Убив Арсеса с помощью Багоаса, ты захватил власть вопреки справедливости и правосудию, вопреки закону персов и нанося им вред" [35].

Только в концовке истории в образе Дария появляются положительные черты, так как, устав сопротивляться интригам Багоаса, "он пригласил его за свой стол, как будто для того, чтобы оказать ему особую честь, и, дав ему кубок [предварительно отравленный хилиархом], вынудил его выпить яд" [36]. Новый царь доказал таким образом свою способность действовать, в том числе хитростью, соединенной со скрытым насилием.

Далее изложение течет намного более доброжелательно, даже искренне хвалебно:

"Если Дарий был признан достойным трона, то это потому, что у него была репутация человека, превосходящего всех других персов в мужестве (andreia). Однажды Великий царь Артаксеркс (III) вел войну против кадусиев, и один из них, знаменитый своей силой (alke) и мужеством (andreia), бросил вызов на поединок (monomakh6sai) одному из персов, кем бы он ни был. Никто не рисковал принять вызов, и Дарий был единственным, кто вышел вперед перед лицом опасности. Он убил того, кто вызвал его на бой. Он получил от Великого царя множество дорогих подарков в качестве вознаграждения, и в глазах всех персов это было признанием его отваги. Именно за это смелое поведение его признали достойным трона, и он получил власть в тот же момент, когда Филипп умер и Александр сменил его на троне. Таким был человек, которого Судьба избрала противником мужественному Александру, и они сражались в великих битвах (agonas) выясняя, кто из них лучший (peri tou pr6teiou)" (XVII.6).

В книге X своих, ныне утерянных, "Филипповых историй" Помпей Трог описал персидскую историю в период между царствованием Артаксеркса II и приходом Дария III, посвящая достаточно много места мятежам сатрапов. Прологи напоминали, как автор расценивал царствование Арсеса, а затем царствование Дария, "которому выпало вести войну против Александра Великого", - обычная перифраза, которая позволяла древним авторам отличить этого Дария от его одноименных предшественников [37]. К счастью, произведение Помпея Трога вкратце изложил Юстиниан, который донес до нас маленький кусочек истории Дария:

"Затем Ох... развязал войну против кадусиев. В этой войне один из врагов вызвал персов на бой. Некий Кодоман, на которого надеялась вся армия, вышел к нему, убил его и вернулся к своим с победой, вернув почти потерянную славу. Этот Кодоман получил за свой подвиг право управления Арменией. Впоследствии, после смерти Оха, народ, который не забыл отваги (virtus), проявленной Кодоманом, возвел его на трон, и, чтобы ничто не ущемляло его царского величия, его удостоили именем Дарий. Этот принц вступил в войну, объявленную ему Александром, сражался с большим мужеством и долгое время удача ему улыбалась. Но в конце концов он был побежден Александром и убит своими приближенными. Его смерть ознаменовала конец Персидской империи" [38].

Разумеется, происходящие из единого промежуточного источника, оба пассажа описывают Дария достаточно одинаково - это образ героического бойца и активного, энергичного и эффективного правителя. Именно этой традиции следовала европейская историография, которая, после Боссюэ, хотела подчеркнуть достоинства противника Александра: "Дарий, который царствовал в то время в Персии, был справедливым, храбрым, щедрым, любимым своим народом и не испытывал нехватку ни в разуме, ни в силе, чтобы выполнять свои намерения". Тексты, касающиеся мужества Дария-Кодомана во время кадусийской войны, очевидно, также создают достаточно привлекательный образ.

Читая Диодора, мы не можем отделаться от ощущения, что существовало две версии прихода Дария к власти, и что тексты искусственно присоединены один к другому, хотя они во многом несовместимы. Согласно одной версии, Дарий является приближенным, можно сказать - должником Багоаса, которого хилиарх заставляет занять трон, чтобы еще эффективней контролировать царскую власть. Согласно другой версии, он обязан властью своему личному мужеству, которое было признано и вознаграждено царем Артаксерксом III (управление провинцией) и всеми персами (восшествие, на царский трон). В первой версии Дарий лишь последний представитель царского рода, даже еще менее выдающийся, чем Арсес, выдвинутый, а затем устраненный Багоасом, и даже еще менее известный, поскольку в тексте подчеркивается, что он не принадлежал к семейству Ахеменидов. В другом тексте, напротив, Арсес даже не упоминается, и Дарий сменяет непосредственно Артаксеркса III.


ТРАДИЦИЯ ПОЕДИНКА ПЕРЕД ЛИЦОМ ДВУХ АРМИЙ

Эта традиция весьма распространена во многих обществах. При перечислении побед, выигранных неким Лацием Сиккием Дентатом, Валерий Максим уточняет, что данный персонаж принял участие в ста двадцати общих сражениях; что он "тридцать шесть раз привозил трофеи, взятые у врага, и из этого числа в восьми случаях он делал это в присутствии обеих армий, вызывая врагов на поединок" [39]. Этот пассаж показывает, что ритуализированные поединки должны были тщательно отделяться от поединков, которые могли произойти в ходе общих сражений. Множество подобных массовых баталий, в которых выделялись личные поединки, было описано в "Илиаде", подобные же массовые бои велись и Александром, и нередко описывались по гомеровскому принципу.

Как отмечает Арриан [40], описывая сражение при Гранике, "люди сражались верхом, но это было похоже на бой пехоты: в ходе борьбы они тесно сплелись между собой, конь с конем, человек с человеком". Квинт Курций, говоря об Иссе, делает подобное же замечание о личных столкновениях:

"Вынужденные перейти врукопашную, македонцы, не колеблясь, берутся за мечи. И много крови пролилось тогда: армии сошлись так тесно, что доспехи ударяли в доспехи и меч летел в лицо. Лень или трусость скрыть было невозможно: стоя нога к ноге, как для целого ряда поединков, они оставались на месте до тех пор, пока победа одного не освобождала ему путь" [41].

При Гранике перс Спитридат, "муж замечательной отваги", сопровождаемый отрядом лучших всадников, бросился на македонцев, "думая, что боги дали ему возможность личного поединка. Возможно, его личная отвага могла освободить Азию от страшной угрозы, надвигавшейся на нее". Александр решил противостоять ему и "всадил дротик в грудь сатрапа... Видя совершенный им подвиг, находившиеся рядом воины обеих армий издали страшный крик". Этот эпизод был введен лишь для того, чтобы сконцентрировать взгляд и воображение читателя на подвиге царя, ремарка же не уточняет, что данный поединок был личным [42]. Утверждая, что "Фортуна собирает в одном месте самых смелых, чтобы решить, кому присудить победу", Диодор следует своей модели, и, чтобы отдать честь Александру, прибегает к формулировке, которую он использовал несколько ранее, упоминая о престиже Дария после единоличного поединка с кадусийским великаном: "По единогласному признанию, царь получил приз за отвагу, так как оказалось, что благодаря его единоличной победе в поединке была выиграна вся битва" [43]. Но в действительности бой Александра и Спитридата, впрочем, сопровождавшийся огромным количеством других поединков, протекавших параллельно, не решил судьбы сражения.

При описании кампаний Александра незамедлительно приходит на ум еще одна параллель с кадусийским поединком, известным Диодору и Квинту Курцию. Дело происходит в иранской провинции Ария, сатрап которой, называемый Александром Сатибарзаном, "умелым военачальником исключительной отваги", выступил против македонцев. Царь посылает против него армию. Начинается общее сражение, и, согласно Диодору, оно не приводит к результату:

"Тогда, сняв собственноручно шлем, покрывавший его голову, Сатибарзан показался и бросил вызов на поединок добровольцу среди военачальников врага. Когда Эригий принял вызов, начался великий бой, и случилось так, что Эригий оказался победителем. Растерявшиеся из-за смерти своего военачальника, варвары перешли на службу к царю, предварительно получив от него гарантии" [44].

Рассказ Квинта Курция почти такой же. Он просто уточняет, что Эригий ответил на вызов, "несмотря на свою старость", и с гордостью показал свои седые волосы. Сцена самого поединка представлена во вполне канонической форме:

"Считалось, что по данному приказу обе армии прекратили бой; в любом случае, солдаты незамедлительно отступили, оставляя свободное пространство, встав в круг вокруг людей, решающих не только свою, но и их судьбу, так как они все были связаны одной судьбой" [45].

Интересно, как Квинт Курций описывает исход поединка: "Эригий подошел и поприветствовал Александра, который протянул ему голову варвара как доставшийся тому трофей" [46]. Используя типично римскую терминологию [47], Квинт Курций показывает, что в Риме также знали традицию поединка: когда римлянин до начала сражения убивал вражеского военачальника, он захватывал его доспехи, которые в качестве законной добычи (spolia opima) он приносил на алтарь Юпитера, - по крайней мере с некоторыми оговорками [48]. После Ромула наиболее знаменитым примером таких приношений был, разумеется, Марцелл, "умелый воин; тело его было сильным, рука - быстрой, характер - воинственным... 13 личном поединке он превосходил самого себя. Он никогда не отклонял ни одного вызова, и он убил всех, кто его вызывал на бой". Наиболее громкий его подвиг был совершен во время битвы с галлами в Кпастидиуме:

"В этот момент царь Гесат заметил его и понял по некоторым признакам, что он был командующим армией. Он бросился на своем коне вперед и поскакал далеко впереди других. Он несся навстречу врагу, выкрикивая слова вызова и размахивая копьем. Это был человек, превосходивший других галлов своим телосложением, выделявшийся сверкающими доспехами, которые блистали на солнце вспышками серебра, золота и разноцветными искрами... Марцелл бросился на этого человека, копьем пробил его кирасу и, помогая себе ударом своего коня, сбил его на землю, еще живого, а затем, вторым и третьим ударом, добил его на месте..." [49]

Римские предания любят упоминать также о Максиме Валерии Корвине, также сражавшегося с галлами:

"Военачальник галлов, невероятной величины и высоты, в сверкающих золотых доспехах, двигался вперед огромными шагами, покачивая в руке копье. Он посмотрел вокруг себя свысока, презрительно и гордо, и спросил, есть ли кто-нибудь во всей пришедшей сюда римской армии, кто осмелился бы сражаться с ним. В то время как большинство воинов были раздираемы страхом и стыдом, трибун Валерий, получивший перед этим приказ сражаться с этим высокомерным галлом, молча мужественно вышел вперед. Они пошли навстречу один другому, остановились и схватились между собой... Вот так трибун на глазах у обеих армий в честном поединке победил и убил столь жесткого вражеского военачальника" [50].

Также был известен Манлий, взявший прозвище Торкватус. Говорят, что прозвищем своим он был обязан золотому ожерелью, снятому в качестве добычи с убитого им врага:

"Галл вышел вперед... Вдруг наступило молчание: он закричал страшным голосом, чтобы тот, кто согласен с ним на рукопашную, вышел вперед. Никто не осмеливался выйти, ввиду его чудовищных размеров. Тогда галл принялся высмеивать римлян и высовывать язык. Это огорчило некоего высокородного Тита Манлия, поскольку столь великий стыд их постиг в этом городишке. Этот римлянин, как я уже говорил, вышел вперед и не потерпел, чтобы римское мужество было посрамлено каким-то галлом. Со щитом пехотинца и испанским мечом он встал лицом к лицу с галлом... Победив же его, он отрубил ему голову, снял с него ожерелье и, как оно было в крови, надел себе на шею" [51].

Особенно ярко выделяется - как в библейском бою Давида против Голиафа [52], так и в противостоянии между Александром и Пором [53], а также в примерах Марцелла, Максима Валерина и Манлия Торквата, одна постоянно повторяющаяся деталь этих поединков - невероятный размер "военачальника варваров". Это же мы можем видеть в описании поединка, происходившего на Сицилии между Пирром и военачальником мамертинцев:

"Пирр вышел один вперед и встал перед строем, чтобы противостоять им. Он подвергался огромным опасностям, атакуя столь опытных и смелых мужей... Затем один из врагов, бегущий далеко впереди прочих, гигант, отлично вооруженный, бросил вызов царю высокомерным голосом, потребовав выйти ему навстречу, если тот еще жив. Пирр был в ярости. Он повернул обратно, несмотря на своих приближенных. С ужасным лицом, на которое страшно было даже смотреть, испачканным кровью, он прорвался через ряды своих бойцов, обогнал варвара и нанес ему по голове удар мечом столь сильной рукой и таким хорошим железом, что оружие прорезало тело до самого низа, и две половинки его упали по обе стороны от меча. Этот подвиг остановил продвижение варваров, которые восхитились Пирром как высшим существом, и они остановились, пораженные" [54].

Эту же черту мы обнаруживаем в отрывке поэта Алкея, процитированном Страбоном. История происходит на Ближнем Востоке, в неовавилонскую эпоху (в конце VII в. до Р. Х.): "Алкей говорил, что его брат Антименид, сражаясь бок о бок с вавилонянами, совершил великий подвиг и избавил их от опасности, убив огромного воина, рост которого на ладонь превышал пять локтей". За этот подвиг он был вознагражден, получив меч с рукоятью из слоновой кости [55].


ДАРИЙ-КОДОМАН И КАДУСИИ

Поскольку данная практика находит отражение в самых различных культурных средах (от Средиземного моря до Тихого океана), подвиг, приписываемый Дарию, очевидно, не связан только с иранской традицией. Даже вызов, брошенный Сатибарзаном, не доказывает, что речь шла о практике, принятой исключительно в сатрапиях иранского плато. В конечном счете македонский военачальник, Эригий, сразу понимает смысл вызова, брошенного его противником, и отвечает на него не задерживаясь, просто потому, что подобная практика не была неизвестна в Македонии. Однако это не исключает, что подобные поединки являются частью иранской традиции.

Если ахеменидская документация не дает подобных свидетельств, мы найдем примеры в Иране более поздних эпох. Красивый пример приводит Прокоп в своих "Персидских войнах", где описано столкновение между персами-сасанидами и византийской армией, ведомой Велизарием и Гермогеном. Сражение медлило начаться. Молодой неизвестный перс выдвинулся из рядов и проезжался верхом перед передовыми рядами римлян, бросая им вызов. Дальнейший рассказ почти дословно повторяет то, что мы уже неоднократно встречали: "Никто не осмелился выйти навстречу опасности, за исключением некоего Андреаса, одного из приближенных Буза, который не был ни солдатом, ни кем-то, приученным к военным занятиям. Он всего лишь руководил школой борцов в Византии, привлекая в нее молодых людей". Не спрашивая ничьего мнения, Андреас вышел вперед и убил перса. Разъяренные, персы послали другого всадника с той же целью - "необыкновенно мужественного всадника исключительного размера". На этот раз речь не шла о молодом человеке, это был опытный воин, о чем свидетельствовали его седые волосы. И снова никто не ответил на вызов, за исключением того же Андреаса. Первый же удар сбросил на землю обоих бойцов: приученный к борьбе, Андреас получил преимущество перед персом, который оказался в невыгодном положении ввиду своего большого роста. Римская армия криками приветствовала подвиг, и обе армии разошлись [56].

Множество поединков описано в "Книге царей" Фирдоуси, и все они проходят согласно незыблемому ритуалу: боец бросает вызов, никто не осмеливается на него ответить, за исключением солдата, отмеченного некоторым качеством или некоторой характеристикой (например, старик с седыми волосами [57], - мотив, присутствующий не только в истории Сатибарзана и Эригия, но и в случае с Андреасом Византийцем). Один из наиболее известных рассказов - тот, в котором Сохраб выкрикивает вызов перед пологом шатра царя Кау. Никто не осмеливается на него ответить, за исключением знаменитого Рустама, про которого он вскоре узнает, что он его отец. Два героя столкнулись в строго определенном месте, "на расстоянии в два фарсанга между двумя армиями, на которое никто не осмеливался вступить" [58]. Затем Рустам нанес Сохрабу смертельную рану...

Если мы вернемся к текстам, от которых мы отвлеклись на время, мы сможем заключить, что история боя с кадусийским великаном легко вписывается в предложенную схему: армии, стоящие друг против друга, представитель "варварского" народа громким голосом вызывает кого-либо наличный поединок, который происходит на оставленном свободном пространстве между двумя армиями, причем солдаты являются простыми зрителями. Кадусийский воин, выделяющийся особо впечатляющими размерами, вышел из рядов и бросил вызов солдатам Артаксеркса; из всей царской армии только будущий Дарий принял вызов, и его победа в поединке была признана обоими лагерями как отмечающая конец сражения и войны: кадусии признали себя побежденными, а Великий царь был признан победителем. Дарий-Кодоман спас свой лагерь и престиж царя.

Один из конструктивных элементов повествования вплетает эту историю в персидскую имперскую традицию: в контекст войны, ведомой царем против кадусиев. Классические авторы принимали участие во множестве походов, предпринятых при Дарий II, Артаксерксе II и Артаксерксе III против этого народа, чья территория раскинулась от северных земель Ирана до подступов к Каспийскому морю. Эти периодические "визиты" имели целью главным образом возобновить договор "дружбы и союза", который связывал Великих царей и кадусийских царьков, - союз, на основании которого кадусии должны были платить дань и предоставлять военные отряды [59]. Именно на этом основании Дарий III после Гавгамел намеревается потребовать у кадусиев и саков, чтобы они предоставили солдат для армии, которую он намеревается восстановить в Экбатанах [60].

Соблазнительно предположить, что отношения между центральной властью и кадусиями иллюстрируют то, что Марсель Мосс определил как "регламентированную враждебность". Соглашение может быть заключено между двумя общинами в результате целого комплекса сложных взаимных обязательств и уступок (potlach), поэтому поединки вполне могли иметь место:

"Кланы, племена, семейства сталкиваются и сражаются либо отрядами, встречаясь на ничейной земле, либо при помощи своих вождей, либо совмещая то и другое вместе... В основе этой практики лежит принцип соперничества и антагонизма. Доходит и до сражений и убийств сталкивающихся между собой вождей и наиболее заметных воинов" [61].

Во время подобных экспедиций, становившихся порой для Великих царей серьезным затруднением, стоит обратить внимание на повторяющийся элемент рассказов, который воскрешает в памяти однообразный характер поединков между римлянами и галльскими военачальниками: персидский боец проявляет в поединке исключительные качества, за которые царь выделяет его из прочих и отличает. Первый пример - случай с Датамом, "относившимся к тем солдатам Артаксеркса [II], который выполнял охрану дворца". Он был сыном Камизара, "и сам был смелым человеком, отличным солдатом, чью верность Великий царь нередко имел возможность испытать". Датам получил первое повышение:

"В первый раз он показал, на что он способен, на войне, которую Великий царь вел против кадусиев, где он сыграл важную роль. В этой войне погиб Камизар, и он сменил своего отца в совете царя" [62].

В ходе другой экспедиции Артаксеркса II против тех же кадусиев уже некий Тирибаз избавил армию и царя от больших трудностей. Он сумел одурачить двух кадусийских царей, убедив каждого из них, что Великий царь хотел сделать именно его своим привилегированным союзником: "Мирный договор был заключен с каждым из двух царей. С тех пор Тирибаз стал важной особой и престиж его был очень высок, и когда они вернулись, он уже был подле царя" [63].

Так что не стоит удивляться тому, что кадусийский контекст и тема единоличного поединка были выбраны намеренно, чтобы a posteriori выстроить героическую биографию нового царя. Легко объяснимо, что и в Персии легитимность царской власти иллюстрируется при помощи прославления воинских доблестей - это совершенно ясно видно по "зеркалу принца", которое представляет из себя надпись, вырезанную Дарием на своей гробнице. Греческие авторы очень любили дворцовые легенды, построенные на этой теме. Геродот, например, давал следующее объяснение отстранению Смердиса его братом Камбизом: "Единственный среди персов, Смердис сумел согнуть приблизительно на два пальца лук, который ихтиофаги привезли от эфиопов, в то время как другие персы не сумели этого сделать" [64]. Что касается греческих авторов, которые описывали противостояние Артаксеркса II и его брата Кира, то их труды полны коротких историй и афоризмов, посвященных теме военного превосходства младшего над старшим братом.

В конечном счете интересно отметить, что мотив превращения героя в царя уже был введен Ктесием в кадусийском контексте. Он говорил, что еще до победы Кира кадусийцы были ожесточенными врагами мидийцев: под предводительством перса Парсондаса, изгнанного с лидийского двора, они одержали великую победу над мидийцами: "и в результате, обожаемый жителями, Парсондас был провозглашен царем" [65]. Можно также процитировать Страбона, даже если связь с повествованием, вполне вероятно, очень слаба. Страбон утверждает, что "выбирать в качестве царя наиболее смелого человека - нередкое явление у мидийцев, но это практикуется только у горных народов, а не повсюду" [66].

Настойчивый упор наличное мужество персонажа и его возвышение благодаря царской милости хорошо согласуется с другим правилом составления романизированных биографий, согласно которому герой является не сыном царя, а простым частным лицом (idiotes). Дарий был особенно достоин принять царскую власть. Так думал Корнелий Непот о Кире и о Дарий I, "наиболее значительных царях, которые, - и тот и другой - происходили из простых граждан, и лишь их заслуги принесли им царскую власть" [67]. Как видно по главе Валерия Максима (III.4), описание жизней этих простых людей, ставших царями, или в любом случае очень значительными фигурами в государстве, составляло обязательную главу в сборниках exempla Дарий III фигурирует рядом с Дарием I в подобном списке, составленном Элианом [68]. И, без сомнения, именно основываясь на Элиане и на теории, разработанной Платоном, Хеерен в своем учебнике отнесся к Дарию положительно: "Не будучи, как его предшественники, взращенным в серале, Дарий 111 продемонстрировал достоинства, которые сделали его достойным лучшей судьбы, чем та, что его ожидала" (1836, стр. 119).

Кроме того, эта легенда полностью устраняла другую версию, бесконечно менее привлекательную, в которой Дарий был простой марионеткой в руках Багоаса. В ней также устранялась версия о царствовании Арсеса, так как Юстиниан утверждает, что провозглашение царя имело место сразу после смерти Артаксеркса III, потому что умерший царь отличал и выделял Кодомана. Именно "персидский народ" в порыве спонтанного энтузиазма вознес его на трон ввиду его ярких достоинств и дал ему знаменитое имя Дария.

Нет никаких сомнений в том, что подобные легенды о легитимности царской власти широко распространялись при помощи различных менестрелей и рассказчиков. Динон, отец Клитарха, в своем пассаже ссылается на знаменитого аэда, который при дворе Астиага призывал царя к бдительности, под видом пения и метафор указывая ему на опасность, которую представляет собой перс Кир [69]. Как свидетельствуют об этом Ксенофонт и Страбон [70], именно при помощи "людей мудрых", то есть магов, легенды собирались у их создателей, запоминались и затем передавались молодым персам из поколения в поколение. О такой форме передачи красноречиво свидетельствует фрагмент, сохраненный в "Истории Александра" Хареса из Митилены, грека, состоявшего на высокой должности при македонском дворе. Он рассказал там очень красивый иранский любовный роман, героями которого были прекрасная принцесса Одатис и принц Зариадр. Он давал следующие, очень интересные, уточнения о хождении этой истории среди персов и иранцев: "Эта любовь останется в памяти всех варваров Азии, и она будет пределом всех желаний. И они будут живописать ее с алтарей, во дворцах, и в простых домах, и во многих семьях дочерям дадут имя Одатис" [71].

Это конкретная иллюстрация распространения историй в обществе, которые в основном не прибегают к написанному, но передают факты и деяния великих людей при помощи голосов сказителей-аэдов, наделенных памятью и воображением, а также при помощи рисунков художников, владеющих красками и сохраняющих жизнь. Таким образом, вполне возможно, что какой-то автор эпохи Александра мог параллельно собрать и записать версию героического поединка, выигранного Дарием, адаптируя ее для греческих читателей, собственная мифическая и историческая память которых была полна подобных историй ритуальных поединков.


ОЦЕНКИ И ПРОТИВОРЕЧИЯ

В общей сложности нет никакого сомнения в том, что разнообразные древние авторы придали Дарию портрет или черты характера, которые могут ощутимо разниться. Авторы Вульгаты пишут не только о поединке между двумя царями, но и указывают на местоположение царя в ходе больших сражений. В то время как, ссылаясь на Ксенофонта, Арриан уточняет, что Дарий был в центре своей армии, Квинт Курций отмечает, что при Иссе Великий царь стоял на левом фланге, там, "где он был готов сражаться" [72]; то же и при Гавгамелах: "Дарий был на левом фланге, окруженный значительным числом войск" [73].

Говоря о поведении Дария во время сражений, они используют обычно выражения и формулировки достаточно или очень позитивные. Плутарх единственный из всех дает "очень царственный" физический портрет Дария: "Он превосходил всех других мужчин по красоте и представительности... Стоя посреди своего царского эскадрона, он отличался от всех своей красотой и размерами, стоя на колеснице" [74]. Юстиниан подчеркивает его стойкость при военных столкновениях: "Дарий вступил в войну, которую ему навязал Александр Великий, с большим мужеством, и долгое время фортуна была на его стороне" [75]. Подчеркивалось личное мужество Великого царя: "Дарий, с высоты своей колесницы, властвовал над всем" [76]. Сражаясь на своей колеснице один, он метал копья в нападающих, в то время как многочисленные персы сражались рядом с ним" [77]. Диодор и Квинт Курций также говорят о том, что это не Великий царь дал сигнал о крахе при Гавгамелах:

"Все были убеждены, что царь был убит. Траурные вопли, дикие крики, стоны приближенных и придворных Дария привели в беспорядок всю персидскую армию, которая до тех пор сражалась с равными шансами на успех" [78].

Передаваемая Квинтом Курцием и Юстинианом история о битве при Гавгамелах также достойна внимания. Ссылаясь на определенные анонимные источники, ("как говорят"), Квинт Курций сообщает, что, "выхватив свой меч, Дарий спросил себя, не избежал ли бы он, умерев с честью, стыда бегства. Но, высоко поднятый на своей колеснице, он покраснел оттого, что покидает своих приближенных" [79]. Раздумья о самоубийстве напоминают позицию Арсита, поставленного Дарием во главе армии в Малой Азии в 334 году. После поражения при Гранике "он убегает во Фригию, и там, как говорят, он покончил с собой, поскольку персы сочли, что это он был ответственен за случившуюся неудачу" [80]. Юстиниан цитировал Помпея Трога и за ним Орозия [81]: "Дарий, видя поражение своих войск, также хотел умереть"; Юстиниан добавляет, что "те, кто его окружали, вынудили его бежать" [82].

Квинт Курций и Юстиниан вводят также особо значительный монархический повод, который необходим для того, чтобы ощутимо смягчить негативное суждение относительно бегства Великого царя. Оставляющие спешно поле битвы при Гавгамелах и направляющиеся к городу Арбелы остатки царской армии должны были перейти реку Ликос. Царские советники посоветовали разрушить мост, таким образом отрезая путь преследователям. Дарий отказался принять тогда такое решение по следующим причинам:

"Он отлично понимал, что, разрушая мост, он оставил бы врагу тысячи и тысячи персов, которые не достигли еще реки. Оставив после себя мост нетронутым, он сказал, - согласно известному преданию, - что он предпочтет оставить проход тем, кто его преследует, чем закрыть его для тех, кто спасается бегством" [83].

Отношение, очень отличное от позиции далекого преемника Дария - сасанидского царя Хосроя, который, в аналогичных обстоятельствах, дал срок в три дня своим солдатам, чтобы преодолеть мост на Евфрате: "В условленный день часть его войск была оставлена в арьергарде, так как она не перешла реки: не испытывая никакой жалости к своим солдатам, царь послал людей разрушить мост" [84].

Необходимо добавить, что Диодор и Юстиниан - единственные, кто упоминают о македонской опасности, с которой жил Дарий с самого воцарения [85]. Квинт Курций и Диодор также сообщают о мерах по организации тыла и снабжения, предпринятых Великим царем в начале его царствования и между сражениями при Иссе и Гавгамелах [86]. Они также единственные, кто говорит о персидской контратаке, проведенной на арьергардные части Александра после сражения при Иссе [87]. Диодор, но еще более Квинт Курций, похоже, имели также особый интерес к "дедовским обычаям" персов, на которые они неоднократно ссылаются. Таким образом, можно сказать, что в целом видение Квинта Курция, Диодора и Юстиниана, несомненно, менее неблагоприятно, чем то, которое мы находим у Арриана на протяжении первой части "Анабасиса", и между прочим, в некоторых случаях, оно отмечено значительной оригинальностью.


ЕСТЬ ЛИ "ИСТОРИЯ ДАРИЯ"?

Должны ли мы заключить из этого наблюдения, что Диодор, Квинт Курций и Юстиниан имели доступ к единственному и особому источнику, который был основан на сообщениях, полученных из лагеря самого Дария? Существовала ли когда-нибудь персидская версия "истории Дария", или по крайней мере персофильская версия событий?

Таков был тезис, защищаемый английским историком Тарном, который, будучи яростным защитником несравненного величия Александра, не мог допустить даже частично реальность позитивных представлений о Дарий, которые периодически встречаются то там то сям: "великий и добрый" Дарий - фикция... Это был жалкий пример деспота и труса, не способного ни на что" - уверенно пишет он (I, стр. 58). Он приписывал позитивный портрет Дария утерянному произведению, созданному неизвестным автором, которого он называет "источник из числа наемников". Он считает, что этот труд отражал точку зрения греческих наемников, бывших на службе у Дария. Именно этим источником пользовался Диодор, составляя описание событий до сражения при Иссе; его использовал Квинт Курций, описывая период до смерти Великого царя (II, стр.71-75; 105-106). Из этого источника Диодор и Квинт Курций позаимствовали портрет "смелого Дария", хотя, согласно Тарну, "в действительности он был обыкновенным трусом" (II, стр. 72)

Тарн пошел даже дальше, так как - по крайней мере под видом гипотезы, - он предлагал определить происхождение сведений, обильно используемых Диодором и Квинтом Курцием. Он считал, что главным вдохновителем, даже автором обсуждаемой книги, был, разумеется, Патрон, начальник наемников на службе Дария. Об этом можно думать на основании глав, посвященных Великому царю в книге V Квинта Курция. Сцены из лагеря Дария и короткие истории не доказывают обязательное участие в написании каких-то привилегированных информаторов, которые затем оставили бы свои воспоминания. Текст скорее похож на умело составленные exempla, чем на исторические воспоминания, которые были бы основаны на несомненных и поддающихся проверке свидетельствах.

Основываясь главным образом на рассказах, относящихся к первым годам войны, некоторые исследования убедительно доказали, что этот "источник из числа наемников" не что иное, как фантом. Если вполне допустимо, что в ходе войны или после их захвата наемники могли рассказать о том, свидетелями чего они были в персидском лагере (или то, что они услышали на своем уровне), существование труда (составленного Патроном или нет) кажется почти невероятным. Скорее следует говорить о возможности существования устных свидетельств, которые по своей природе невозможно идентифицировать. Самое большее, что можно добавить, так это вполне вероятную гипотезу о персах, которые сражались с Александром на протяжении 334-330 годов и могли затем также рассказывать о пережитом своим близким. Возможно, что именно таким образом были собраны рассказы о кадусийском подвиге будущего Дария.

Кроме того, порой трудно сделать твердые заключения из сопоставления трудов Арриана и авторов Вульгаты по поводу одного и того же эпизода. Давайте возьмем в качестве примера местонахождение Дария в ходе обоих сражений: согласно Квинту Курцию и Диодору, он находился на левом фланге [88], в то время как, основываясь на труде Ксенофонта, Арриан утверждает, что он находился в центре, чтобы быть в наибольшей безопасности и одновременно иметь возможность сноситься и с левым и с правым флангом [89]. Арриан не первый, кто говорит об этом. Под видом прозрачного намека Плутарх ввел этот мотив в одну из многочисленных версий знаменитого (но, скорее всего, недостоверного) разговора, происходившего в Пелле между Александром и послами персидского царя: озабоченный тем, чтобы собрать информацию, необходимую для задуманного им похода, молодой правитель хотел знать, "какое место занимал Великий царь во время сражений" [90]. Почти в то же время мы находим упоминание о позиции в центре войска у Николая Дамасского, рассказывавшего о сражении Кира Великого против лидийского царя Астиага: "Кир находился посередине вместе с наиболее благородными персами" [91]. Автор не упоминает свой источник; речь идет, возможно, о Ктесий. Наконец, в эпоху Арриана, в своей пародии на поход Александра, Лукиан не упускает возможности сделать из этого элемент фарса: "Для меня, - заявляет Сампипос, - центр, как это в обычае у персидских царей, когда они присутствуют в ходе военной кампании" [92]; тем временем он предназначил правое и левое крыло двум своим компаньонам. Принимая во внимание, что Ксенофонт не использует термина nomos, именно у Арриана Лукиан нашел его и скопировал [93].

Авторы римской эпохи вводят понятие "царь в центре" в качестве конструктивного элемента рассказа. У Лукиана, под видом чистой насмешки, центральное расположение каждого из царей (Сампипоса и персидского царя) является обоснованием мотива личного поединка. Таким же образом в рассказе Ксенофонта о сражении при Кунаксе Кир Младший предположительно хотел встретить своего брата один на один. Из этого контекста следует, по мнению Плутарха, что за несколько лет до 334 года Александр уже думал о положении, которое Великий царь будет занимать в битве, чтобы иметь возможность встретиться с ним в личном поединке. Вероятно, именно по этой причине Аристобул поставил Дария III в центре в ходе сражения при Иссе, - представление и интерпретация, вызвавшее ироническую критику Полибия: "Откуда Александр и Дарий оба знали, где будет находиться царственный противник в его собственной армии?" [94]

В греческих и римских текстах часты ссылки на обычаи персов, в том числе у авторов византийской эпохи: Агафий не упускает возможности посвятить некоторые главы религиозным и общественным обычаям "нынешних персов" (в сасанидскую эпоху), используя, помимо всего прочего, сведения, почерпнутые у классиков, таких как Геродот и Ктесий, которые позволяют ему также неоднократно упомянуть "персов древности" (ахеменидской эпохи) [95]. Ссылки на персидские обычаи также часты в ходе повествований, не только у авторов, повествующих о походе Александра, но также и у Прокопа, который посвятил длинное описание в его "Войнах" столкновениям между византийскими и сасанидскими армиями. [96]

Часто бывает затруднительно принять решение о достоверности и недостоверности обычаев, о которых рассказывают греко-римские авторы. Вся проблема состоит в том, чтобы разделить между собой реальные обычаи, обычаи, изобретенные для оправдания или украшения повествований о Персии, и обычаи, упоминаемые автором греко-римской или византийской эпохи согласно модели, заимствованной в mimesis у автора классической эпохи. Если взять пример обычаев, упоминаемых греческими авторами относительно наследования царской власти, то приходится заметить, что они основаны на образе правовой и почти конституционной персидской монархии, который никак не соответствует реальности. Ссылка на те же самые обычаи были вставлены в одну очень подозрительную речь, при помощи которой пытались оспорить династическую законность Дария III [97].

В заключение можно сказать, что ничто не указывает на то, что когда-либо существовала "История Дария", которой могли бы вдохновиться авторы Вульгаты, и откуда, например, они черпали бы оригинальные сведения о "традиционных обычаях персов". Самое большее можно сказать, что в этой области Клитарх мог иметь привилегированный доступ к некоторым специфическим сведениям при помощи его отца Динона, автора труда по персидской истории (Persika). Но этот труд ныне утерян, и мы не знаем, в какой момент карьеры Дария Динон заканчивал свой рассказ.


ОДИН АЛЕКСАНДР, ДВА ДАРИЯ

Впрочем, у наших авторов нет никакого серьезного продуманного плана реабилитации Великого царя. По мере необходимости и плана аргументации один и тот же автор в различных трудах, даже в разных главах одного произведения, может поддержать абсолютно противоположные тезисы, или, точнее, привести полностью отличающиеся один от другого портреты. Таким образом, буквально в одном абзаце Диодор излагает две противоречивые версии прихода Дария на трон. О том же свидетельствуют труды Плутарха: в то время как в "Жизни Александра" Дарий описан позитивно, в "De fortuna Alexandre он неистово громит Дария, как игрушку в руках судьбы, простую марионетку в руках бесчестного евнуха Багоаса, недостойного и незаконного Великого царя. Стоит ли повторять, что, несмотря на постоянное упоминание "историков Александра", которые называются так исключительно вследствие языкового удобства, авторы, которых мы используем - за неимением лучших! - не историки в том смысле, в котором мы сейчас понимаем этот термин?

Точно так же, показав отважно сражающегося Дария, наши авторы без тени сомнения живописуют паническое бегство, в которое он бросается, как только его положение оказывается уязвимым. Например, Квинт Курций сурово осуждает решение, принятое Дарием под воздействием страха, который убегает, "постыдно избавившись от знаков царской власти" [98]: в нескольких словах автор полностью уничтожает в глазах читателя благоприятное впечатление, которое внушает его предыдущий рассказ. Что касается темы поединка, то приведенные выражения были призваны лишний раз подчеркнуть воинственный пыл Александра, рвущегося в первые ряды, чтобы бросить вызов своему противнику.

Таким образом, ясно, что суждения, благоприятные для Дария, представлены вперемешку с очень негативными суждениями, и что они вкраплены в рассказ, действие которого всегда оборачивается на пользу его противника. Восхищение личностью Александра и его бесподобными подвигами в форме гомеровских mimesis свойственно не только Арриану. Вот, например, как Диодор начинает свою книгу, посвященную македонскому завоеванию:

"Вскоре этот царь [Александр] совершил великие подвиги, и его ум позволил ему превзойти величие подвигов всех царей, воспоминания о которых дошло до нас с начала времен. За двенадцать лет он захватил большую часть Европы, почти всю Азию, что принесло ему, с полным правом, славу, уравнивающую его с героями и полубогами минувшего... Он происходил по отцовской линии от Геракла, а по материнской - от Эакидов, и сумел поддержать репутацию предков как своими физическими, так и моральными качествами" [99].

Этот пассаж подтверждает, что Квинтом Курцием, Диодором и Плутархом также широко использовались многие героические и гомеровские мотивы. Последний, как известно, написал две риторические речи о "Fortune d'Alexandre". Одна из тем, которой автор оказал особое внимание, была тема ран, полученных Александром в ходе сражений, когда он находился во главе своих войск; при этом речь не шла только о личных подвигах. Особенное внимание придавалось ранам, полученным в ходе осад. Большое место занимают истории о подвигах в течение осады "темного укрепленного городка посреди большой варварской страны" (Индия), так как "с чем его можно было сравнить, кроме блеска молнии?" Пронзенный со всех сторон, царь показывает сверхчеловеческое мужество перед лицом страданий:

"Он осыпан ранами с головы до ног, он весь в рубцах от вражеских ударов, нанесенных врагами копьем, мечом и кусками камней [100]... Понятна слава, принесенная ему его ранами, ведь каждая часть его тела напоминала о побежденном им народе, добытой победе, взятом городе, сдаче царей? Вместо того чтобы скрывать свои шрамы, он их показывал, как изображения, вырезанные на теле его мужеством и храбростью" [101].

В данном случае Плутарх выражает римское отношение к военным шрамам, настоящим "знакам необыкновенного мужества", которые, как он говорит в другом месте, кандидаты на консульство должны были показать всем как неопровержимые свидетельства их гражданского мужества [102]. Очень любили цитировать замечательный пример ста двадцати сражений, в которых принял участие Лаций Сиккий Дентат. На его теле было сорок пять шрамов, но всегда уточнялось, что "на спине его не было ни одного шрама" [103] так как, очевидно, почетны были только рубцы "от ран, полученных на передней поверхности тела (adversa согроге)". В глазах римлянина Квинта Курция раны, полученные Александром и его военачальниками, являются достаточными "доказательствами его мужества" [104]. И когда авторы Вульгаты хотят отметить мужество персидских дворян, они могут это выразить при помощи того же образа. Квинт Курций выделял среди персов тех, кто был ранен в лицо Александром, и тех, у кого была пробита насквозь спина при бегстве [105]. Мужество первых он приветствует в следующих терминах:

"Вокруг колесницы Дария лежали наиболее благородные его военачальники, погибшие со славой на глазах у царя. Все лежали лицом к земле, так, как они упали в бою, получив раны спереди" [106].

Тот же автор неоднократно возвращается к теме шрамов македонского царя: "Хотя предыдущая рана еще не зарубцевалась, Александр опять сражается в первом ряду" [107]. Еще более явное заявление он делает от лица царя, возбуждающего мужество в своих войсках перед сражением при Гавгамелах: "Он начал с того, что дал всем пример мужества: он сражался в передних рядах. К этому призывали все его раны, каждая из которых была его украшением" [108]. Такая настойчивость в упоминании ран, полученных Александром, как у Плутарха, является, таким образом, частью кода, призванного подтвердить несравненное, бесподобное мужество и терпение героя. Тело царя, превращенное в книгу со "знаками славы" [109], становится свидетелем истории: "Каждая часть его тела напоминала о побежденном народе" [110].

В этом, подчеркивает Плутарх, Александр противоположен персидским царям и Дарию, который недвусмысленно поставлен среди "царей, которые никогда не были ранены, кто никогда не проливал своей крови. Таковы эти любимцы Фортуны, эти Охи, эти Артаксерксы", а также "Дарий III, Сарданапал" [111]. Так что можно сказать "о человеке, который никогда не был ранен, кто не проливал никогда своей крови, кто никогда не сражался?" - таковы Дарий I, Ксеркс или Арсес [Дарий III], "который потрудился всего лишь снять свое рубище посыльного, чтобы надеть царскую одежду и причесаться должным образом" [112].

Давайте вернемся к тому моменту в "Жизнеописании", посвященном Плутархом Александру, где в хвалебной форме он защищает его память от обвинений, возводимых против него в античные времена. Описание достоинств будущего царя весьма красноречиво. Используя обычную, даже банальную, литературную хитрость, Плутарх делает так, чтобы его исключительно достойные намерения были подтверждены публично врагами, с которыми царь готовится воевать, в данном случае - в ходе разговора с послами Великого царя в Пелле. Плутарх превращает их в описателей бесподобного величия молодого македонского царевича: "Они восхитились им и подумали, что таланты Филиппа, столь восхваляемые, не шли ни в какое сравнение с размахом и талантами его сына" [113]. И далее: "Ошеломленные, они шли, повторяя: "Вот великий царь; наш же царь всего лишь богат!" [114]

В конечном счете, от Арриана до авторов Вульгаты, каким бы ни был противник Александра - явный (Александр, Пор), подразумеваемый (Кир Младший) или подсознательно сравниваемый по мужеству в mimesis (Артаксеркс), Дарий был обречен проиграть сражение за память потомков, как под натиском оружия, так и в результате совместных литературных усилий греко-римских авторов, не жалеющих сил, чтобы воспеть славу македонского царя. Абсолютно ясно, что поведение персидского царя описано и оценено с точки зрения этических норм, в которых Александр является паладином несравненных достоинств: Великий царь не умеет ни приобрести, ни сохранить верность своих близких, он лишен понимания ситуации, которое свойственно великим стратегам, он не сражается в первых рядах, он не берет приступом городов и его тело не покрыто памятными шрамами. Согласно подобной логике, он остается лишь "Дарием, который был побежден Александром".


ОТ АРРИАНА ДО "РОМАНА": ОДИНОЧЕСТВО ВЕЛИКОГО ЦАРЯ

Основные черты образа Дария у автора "Романа об Александре" идентичны с представлением Арриана: Дарий не способен принять вызов, брошенный противником; он, бесспорно, является плохим царем. Его пороки ясно видны еще по первому посольству, которое он посылает Александру в период пребывания того в Финикии. Он презирает своего противника, считая его ребенком, который "хочет, чтобы его школили, как младенца"; чуть позже он приказывает своим сатрапам "захватить Александра и отослать его в Македонию, на его родину, к его матери Олимпиаде, дав ему трещотку и косточки, которыми развлекаются македонские дети". Отсюда и его высокомерный ответ:

"Даже все человечество, объединенное под общим командованием, не сможет разрушить царство персов. Я располагаю таким множеством солдат, что их больше, чем песчинок в пустыне и их невозможно пересчитать, и ты должен дать им то, что им нужно, чтобы они могли вернуться на родину. Но если ты не повинуешься моим приказам, я пошлю войска, чтобы преследовать тебя, чтобы мои солдаты захватили тебя. И тебя будут почитать не как сына Филиппа, а распнут, как бунтовщика" (1.36).

Поэтому понятна реакция македонского царя, который расценивает своего противника как хвастуна, которого он сравнивает с "бессильными псами, которые много лают, чтобы при помощи лая показать свою силу".

Начиная с первых же встреч и разговоров между царями возникает постоянно повторяющийся мотив измены приближенных Дария, которые, пораженные силой и харизмой молодого македонского царя, пытаются к нему присоединиться. Еще послы Великого царя хотели объяснить Александру, "как хитростью захватить Дария во время войны". Александр отклоняет их предложение, но предписывает им хранить молчание на переговорах: "Выражая свой восторг, послы Дария устроили ему шумную овацию".

Вскоре, пораженный уверенностью Александра, Дарий приказывает своим "сатрапам за Тавром" захватить македонца. Сатрапы отказываются, из-за страха, который вызывает у них македонский царь и его армия, и вынуждают Дария прийти самому им на помощь с большой армией. В оригинальной форме здесь появляется тема, которая затем будет отточена в "исторических" текстах [115]: только по причине слабости своих военачальников Великий царь возглавляет свою армию и противостоит Александру. Вскоре он доказывает свою неспособность, а его бегство описано следующими словами и выражениями:

"Персы, потерпевшие серьезное поражение, бросились в бегство... Затем, под покровом ночи, Дарий, страшно напуганный, бросился бежать как можно дальше. Между тем колесницу главнокомандующего было очень легко узнать; он бросил свою колесницу, сел верхом на лошадь и пустился в бегство. Но Александр, решивший во что бы то ни стало захватить Дария, бросился следом за ним, чтобы его не убил неизвестно кто. Таким образом, Александр, промчавшись шестьсот стадий, захватил колесницу, доспехи, супругу, дочерей и мать Дария, но самого Дария спасла ночь; после чего, взяв новую лошадь, он снова пустился убегать от своих преследователей" (1.41.8-10).

В ходе последнего сражения поведение царя было аналогичным. Дарий не колеблясь сбежал, направляя колесницу по телам собственных солдат: "Испуганный, он заставил колесницу повернуть назад, и колесами сбил множество персов; он скосил их, как крестьяне срезают колосья в полях". Кроме того, вместо того чтобы позаботиться о судьбе своих солдат и для этой цели приказать сохранить мосты в порядке [116], он переходит замерзший Странг, а когда его солдаты в ходе бегства дошли до реки, на ней уже начался ледоход, который "унес всех тех, кто вошел в реку, тогда как остальных персов убили македонцы" (11.16.8). Затем был заговор под руководством Бесса и Ариобазана, которые рассчитывали таким образом получить взамен прощение и вознаграждение от Александра.

Среди произведений римской эпохи, которые мы привычно относим к романтическому жанру, стоит выделить и еще один труд на латинском языке, "Пути Александра", который, около 338 или 340 года после Р. Х., описывает подвиги македонца (а также троянцев) для императора Константина II, накануне похода последнего против персов-сасанидов. Иногда этот труд приписывается Юлию Валеру (но это спорная гипотеза). Он, похоже, написан под сильным влиянием Арриана, и изображение Дария в нем фундаментально не отличается. Находясь лицом к лицу с героем, полным мужества и отваги в сражениях, разделяющим суровую жизнь рядовых и всегда готовым лично возглавить войска, Великий царь прибегает к хитрости, чтобы физически устранить своего противника, и к подкупу, чтобы отсоветовать ему продолжать борьбу. Убегая, он бросает царские регалии. При Гавгамелах "он видит своих людей растерявшихся перед лицом полной неясности, но желание остаться целым и невредимым заставило его пренебречь репутацией, и он повернул назад... Другие солдаты без колебаний "проголосовали ногами", последовав примеру царя, и разделили его участь" (LXII). Преследование Александра потерпело неудачу, так как "Дарий быстро исчез, не оставляя следов".

Некоторые моменты "Пути" были, напротив, инспирированы Вульгатой. Это показывает описание бегства евнуха Тириота после смерти Статиры, жены Великого царя - история, о которой особенно подробно написал Квинт Курций. Здесь евнух безымянен, его не приводят в палатку Дария, который задает ему вопросы (как у Квинта Курция и Плутарха), - он появляется как deus ex machina, и к тому же в момент, когда Дарий собирается обратиться с речью к войскам перед сражением при Гавгамелах! Не ссылаясь определенно на смерть Статиры, евнух держит длинную речь, в которой восхваляет сексуальное воздержание Александра и уважение, которое он проявил по отношению к захваченным принцессам. В то время как Великий царь "перед лицом армии молился богам, говоря, что, если бы судьба не дала ему право управлять персами, Александр был бы достоен этого" (LVII).

Постоянно подчеркиваемая Аррианом [117] тема измены приближенных Великого царя вновь выходит на первый план в другой биографической истории Дария. Среди сочинений, долгое время приписывавшихся Плутарху, имеется один любопытный, небольшой по объему, труд "Параллельные греческие и римские истории", автор которых подражает Плутарху. Он хочет показать при помощи примеров, взятых из жизни известных римлян, что в действительности сказки и легенды могут быть основаны на исторических фактах. Для этого автор цитирует параллельно эпизоды жизни персонажей, принадлежащих к тому, что он называл недавним прошлым. В этом контексте Дарий III располагается рядом с этрусским царем Тарквинием Великолепным (§ 11). По мнению автора, и тот и другой пострадали в результате измены сына. Автор упоминает первое поражение Великого царя при Гранике, где он потерял "семь сатрапов и пятьсот две колесницы". Эти "семь сатрапов" Псевдо-Плутарха встречаются в "Пути": "они управляют всей Азией", утверждал автор. Именно против них Александр посылал авангард под руководством Пармениона и Аттала, чтобы ослабить сопротивление персов (XIX). Речь идет о "сатрапах Дария" из "Романа" (1.28.4), которых автор называет также "сатрапы/стратеги из-за Тавра" и "охранители царства Дария"(1.39.8). Что бы там ни было, согласно Псевдо-Плутарху, Дарий решил атаковать снова на следующий день. Но Ариобазан, его сын, особо хорошо расположенный по отношению к Александру, пообещал предать своего отца. В возмущении последний приказал отрубить ему голову.

Анонимный автор напрасно старается упомянуть свои источники, то есть тех, которых он называет "людьми, посвятивших себя историческим записям" (в данном случае речь идет о некоем невразумительном Аретаде Книдском, предполагаемом авторе труда, посвященного Македонии). Изложенный анекдот, по всей видимости, имеет очень отдаленное отношение к истории сражений между Дарием и Александром, но он вносит свою лепту в очернение и без того отвратительной репутации последнего Великого царя.


ОСТАНОВКА НА ИЗОБРАЖЕНИИ: ДАРИЙ НА НЕАПОЛЬСКОЙ МОЗАИКЕ

Существует еще один хорошо известный иконографический документ, находящийся вне литературных текстов, но имеющий сними определенную связь и подпитывающий "историю Дария". Речь идет о знаменитой мозаике, открытой в "доме Фавна" в Помпее 24 октября 1831 года, и с тех пор называвшейся "мозаикой Александра", "Битвой при Иссе" или "Неапольской мозаикой" (рис. 28). В то время как последнее название просто напоминает, что мозаика хранится в настоящее время в археологическом музее этого города, оба первых выражают частные, но спорные интерпретации относительно персонажа, являющегося главным героем картины, и о возможной идентификации исторических обстоятельств, вдохновивших художника.

Составленная из более чем двух миллионов кусочков естественно окрашенного известняка, имеющая размеры более чем 5,12 м х 2,71 м (5,82 м х 3,13 м с рамкой), мозаика изображает бой между двумя армиями, с первых часов после открытия мозаики отождествленными как армии Дария III и Александра (рис. 29). С правой стороны композиции находятся девятнадцать персонажей (рис. 30): среди них можно узнать Великого царя в колеснице (рис. 31-32). В его левой руке лук, он наклонился и протягивает правую руку вперед, в то время как возница хлещет коней, чтобы спешно покинуть поле битвы; рядом с колесницей спешенный перс держит лошадь (рис. 43). Справа и за колесницей ясно видны группы всадников, наибольшее число которых являются персами, судя по их прическам и одежде. На заднем плане, возвышаясь надо всей группой, длинные копья устремляются в небо, передавая движение (справа налево) армии Великого царя; нижние копья в беспорядке, при этом один из всадников этой группы держит знамя со слабо различимым рисунком. Перед колесницей можно так же различить персидского всадника, чей конь пал и его тело также пронзено копьем, которое держит один из всадников, расположенных на левой стороне (рис. 33): этот всадник, выдвинувшийся вперед (слева направо) - Александр, одетый в богатый доспех, украшенный изображением горгоны (рис. 34). На заднем плане дерево с сильно обломанными ветвями, выше которого располагается очень длинное копье, связывающее и уравновешивающее обе части композиции. Легко понять, что это открытие всколыхнуло энтузиазм археологов, историков искусства, а также широкой публики, воспитанной на примерах Античности. В первый раз все увидели изображение Дария на колеснице лицом к лицу к Александру - сцена, которую Ле Брюн представлял себе, составляя свою картину сражения при Арбелах (рис. 35): с луком в правой руке, сидящий на гигантском троне-колеснице Дарий в ужасе видит, как его молодой противник, верхом, пожинает победные лавры, символизирующиеся полетом орла, парящего над всей сценой.

С самого первого дня не прекращаются дебаты по интерпретации этого изображения, а в последние года количество публикаций даже умножилось. Я подведу итог основным результатам дискуссии, не углубляясь в подробный анализ мозаики, оставляя другим заботу о том, чтобы проанализировать состав, цвета и перспективы в рамках общих рассуждений об эллинистической живописи. Так как - никто в этом никогда и не сомневался, - мозаичист использовал в качестве модели не дошедшую до нас картину, созданную неизвестным художником, предметом обсуждения остаются личность художника, датировка картины, и то, что автор хотел ею сказать.

В зависимости от датировки мозаики - относится ли она к концу царствования Александра, создана сразу после его смерти или, напротив, выполнена намного позднее, - нельзя понять, создал ли художник сначала образец, который затем широко копировался, или он вдохновился уже существующим рисунком. Что бы там ни было, мозаика не является единственным экземпляром "Сражения Александра с Дарием". Известны также изображения на вазах из Южной Италии, приписываемые мастерской "художника Дария" (около 330-320? гг. до н.э.), на которых также изображено поражение и бегство Дария на колеснице, преследуемого Александром, на коне, с копьем в руках, бросающим его вслед убегающему противнику (рис. 44) [118]. На этом изображении Великий царь также низведен до положения побежденного. Он делает жест правой рукой по направлению к своему противнику, подобно тому, как его изображает автор мозаики. "Сражение Александра" является также одним из мотивов, изображенных на замечательном сидонском саркофаге, условно называемом "саркофагом Александра" (рис. 36а). Этот мотив обнаруживается на многочисленных италийским изображениях. На барельефе, найденном в Риме, император (римский), сидя на коне, пронзает копьем живот всадника-варвара (в данном случае германца). Это изображение сделано по единой модели, которой также следовал и художник-мозаичист. Всадник, пронзенный копьем, изображен и на погребальной этрусской урне из Изернии (рис. 3бс), а также на кубке с вырезанным именем С. Попилия (рис. 36Ь), где этот мотив соединен с изображением врага, обратившегося в бегство на колеснице и преследуемого конным воином. Таким образом, нет никакого сомнения, что распространение этого мотива в римской Италии восходит к весьма известному культурному и политическому факту и является подражанием Александру. Вероятно, именно по этой причине владельцы "дома Фавна" приказали выполнить там подобную мозаику.

Мозаика находится не в самом хорошем состоянии: без сомнения, она пострадала во время транспортировки в Неаполь в 1843 году, но она уже была повреждена еще в древности, что доказывают четкие следы выполнявшейся реставрации. В левой стороне (изображение Александра) имеются значительные лакуны; вероятно, не хватает участка в центре картины, в зоне контакта между фигурой Александра (двигающегося слева) и фигурой Дария (двигающегося справа). Некоторые лакуны наносят особенно большой ущерб изображению, поскольку отдельные детали изображения выполняют разъясняющую роль, в особенности рисунок, который изначально находился на поднятом знамени с правого края картины (рис 30, № 13).

С самого начала дискуссии по этому поводу были краткими ввиду крайней скудости доступной информации о произведениях, темой которых были бы битвы Александра; Плиний в этой связи цитирует труд Филоксена Эретрийского, чьим покровителем был Кассандр (один из преемников Александра). Согласно автору конца I века н.э., некая Елена из Египта написала картину, на которой был изображен Александр во время сражения при Иссе. В этом тексте говорится также о некоем Аристиде из Фив, авторе картины, на которой Александр (?) сражается против персов [119]. Сегодня на труд Филоксена опираются чаще всего, но высказанная Кваранти в 1832 году гипотеза, приписывающая авторство картины Апеллесу, снова появилась в недавно изданной книге (Moreno 2001), хотя другие авторы, напротив, считают неправдоподобным отсутствие упоминаний в древних текстах о выполнении подобной работы художником, столь близким к Александру.

Очень важный в глазах историков искусства вопрос об авторстве пропавшего шедевра не должен заслонять собой исследование способов создания и путей распространения изображений Дария. Основываясь на этой точке зрения, были выдвинуты различные интерпретации фактов, и они продолжают активно обсуждаться. Кратко говоря - является ли образ, доносимый до нас в мозаичной картине, позитивным или негативным? Хотел ли художник показать великого, смелого и достойного царя в постигшем его несчастье, или он изображал подлого властителя, бросающего свои войска, выстроившиеся для битвы? Эти споры начались с момента обнаружения мозаики. В 1787 году, во время поездки в Италию, Гёте посетил Помпеи, и в том числе дом, где обнаружили мозаику - именно по этой причине впоследствии это строение называли "домом Гёте". Примерно пять месяцев спустя после открытия археолог В. Цанн сделал первый рисунок и послал его Гёте, который получил его 6 марта 1832 года, за шестнадцать дней до смерти. Потрясенный "таким чудом искусства", Гёте немедленно ответил археологу, который просил его совета. Он был рад увидеть в Александре "триумфатора" над Дарием, менее потрясенного угрожавшей ему опасностью, чем жертвенностью одного из своих воинов, насмерть пораженного противником.

С тех пор было сделано множество наблюдений и приведено много доводов, имевших целью воссоздать намерения художника или определить характер полученных им инструкций. В 1931 году X. Фурманн привел множество аргументов с целью показать, что автором картины-первоисточника был Филоксен. Он развил тезис, согласно которому художник хотел изобразить Дария лишенным величия и мужества: "Единственной его заботой является собственная судьба... Абсолютно по-другому изображен Александр, твердый и уверенно идущий к своей цели". Автор видел доказательство своего тезиса в изображении лошади, которую держат в поводу перед колесницей (рис. 43). Он полагал, что эта лошадь была предназначена для облегчения бегства Великого царя (стр. 143, 148). Как обычно, картина была интерпретирована при помощи древних текстов, которые констатируют присутствие подобной лошади, "помещенной для этой цели", согласно выражению Квинта Курция [120]. Фурманн считал также, что невозможно точно определить одно из двух сражений; художник намеревался изобразить битву Александра с Дарием, а не отразить конкретный момент вполне определенной битвы.

Другая школа пыталась интерпретировать намерения и действия художника (кем бы он ни был) совершенно по-другому. Одним из наиболее почетных и влиятельных представителей ее был и остается Карл Ниландер, который обосновал большую часть своих интерпретаций на идентификации знамени, которым размахивает один из персов в правой части композиции. Благодаря использованию древних рисунков он хотел доказать, что это знамя не было сигнальным флажком (phoinikis), использовавшимся в Греции и в Македонии, а речь идет о персидском царском знамени. К тому же, по его мнению, длина копий не предполагает, что персидское войско было смято солдатами Александра, снабженными длинными македонскими копьями (sarisse); автор напоминает, что до сражения при Гавгамелах Дарий использовал македонские доспехи. Таким образом, в замысле художника нет намерения показать поражение персидской армии, которая была бы взята в клещи маневрами македонских армий. Напротив, считает Ниландер, армия Великого царя сохраняет свои боевые порядки.

Кроме того, повторяя интерпретацию, предлагавшуюся уже некоторыми толкователями, К. Ниландер считает, что во всей сцене доминирует не Александр, а Дарий, занимающий главную позицию на своей колеснице. Дарий показан здесь не как трус, но как царь, озабоченный жертвой благородного воина, бросившегося перед колесницей: именно на него, а не на Александра, смотрит Великий царь, и в его взгляде совсем нет страха. Художник хотел таким образом показать самоотверженность персов по отношению к своему царю: вместо того чтобы оставить его в минуту опасности, они готовы отдать свою жизнь ради его спасения. Таким образом, полагает Ниландер, нет ничего невозможного в том, что заказчиком художника был знатный человек, который после смерти завоевателя остался убежденным сторонником политики ирано-македонского сближения, проповедуемой Александром. За это говорит также большая точность деталей одежды и драгоценностей, надетых на Великого царя и окружающих его персов, а также предметов вооружения всадников и сбруи лошадей. Все это говорит о ясно выраженном желании реабилитировать память Дария.

Направление, заданное Ниландером (в том числе его идентификация изображенного на мозаике сражения как битвы при Гавгамелах) нашло благоприятный отзыв у некоторых комментаторов. Е. Бадьян считает, что этому произведению следовало бы дать название "мозаики Дария". Он также считает, что поза лошади Александра создает впечатление, что тот отказывается двигаться вперед. По его мнению, точность картины предполагает, что художник "должен был работать по крайней мере на основании реалистического описания Дария, изображение которого кажется столь же реалистичным, как и изображение Александра и что, таким образом, "Дарий был единственным из ахеменидских царей, черты которого нам доподлинно известны".

Тем не менее, если принять в расчет все интерпретации и комментарии, меньшее, что можно сказать - это то, что разногласия между интерпретациями остаются глубокими, основанными на ряде повторяющихся аргументов, из которых многие весьма непрочны. Можно взять один совсем недавний пример. Другой комментатор, Пфроммер, напротив, считает, что точность персидских деталей часто застает врасплох, или, точнее, что ее надо оценивать на основании знаний о Персии, весьма распространенных в ту эллинистическую эпоху. По этой и некоторым другим причинам автор заключает, что картина могла быть выполнена несколько десятилетий спустя после смерти Александра, в том числе в египетском политическом контексте. В то время как Ниландер считал, что заказ исходил скорее всего из круга приближенных первого Селевка, Пфроммер предлагал считать, что, изобразив Александра, торжествующего над бегущим Дарием, художник намеревался воспеть превосходство царей из дома Лагидов над "азиатскими" - в данном случае селевкидскими, - царями, с которыми они столкнулись в ходе Сирийской войны. В этом довольно своеобразном контексте Дарий характеризуется как подлый человек, готовый воспользоваться жертвой своих приближенных, чтобы броситься в бегство. Вполне четкая идентификация изображенного сражения как битвы при Иссе дополняет данную интерпретацию, которая, в свою очередь, служит основанием для нескольких вопросов.

Многие аргументы и тех и иных оппонентов можно вывернуть наизнанку. Вопреки тому, что считают С. Ниландер и его сторонники, достаточно неочевиден тот факт, что заказчик картины хотел создать абсолютно положительный портрет Дария. Задача определения современным историком вдохновителя и заказчика кажется чересчур сложной и щекотливой. Возможно, художник не хотел взваливать на плечи одного Дария всю тяжесть поражения, и он решил показать, что именно возница принял решение повернуть колесницу? Такая интерпретация возможна, но она не кажется абсолютно очевидной. Можно ли утверждать с уверенностью, как некогда говорил Гёте, чтобы взгляд Дария был направлен исключительно на благородного воина, пораженного копьем Александра, и выражает ли он исключительно чувство сострадания? Не смотрит ли Великий царь скорее на своего прямого противника - Александра, и не полон ли он страха перед бурной и победоносной атакой того, кто, владея копьем и энергично направляя коня, собирается вскоре встать перед Дарием, который, стоя на колеснице, разоружен и, не чувствуя в себе способности сопротивляться, предпочитает избежать прямого столкновения с молодым македонским царем? Действительно ли можно прочитать во взгляде Дария обуревающие его чувства? Расхождение в видении у различных художников совершенно очевидно влияет на субъективный характер таких толкований (см. рис. 31-32).

Конечно, Дарий не изображен однозначно: лук, который он держит в одной руке, и пустой колчан на левом боку ясно показывают, что он лично участвовал в сражении. Тем не менее общий смысл композиции не оставляет никакого сомнения зрителю эллинистической и римской эпох. С первого взгляда движения различных групп очень четко выражают намерение художника: он показывает тот момент, когда, перед лицом яростной атаки македонского царя, несмотря на жертву воина-перса, который упал на землю перед своим царем, Дарий отступает, однако, оставляя свою армию в боевом порядке, на что указывают движения его всадников и ряд копий, наклоненных справа налево. Художник с потрясающей силой и яркостью создал живое изображение, на котором царствование одного сменяется победой другого. Даже в образе "трагического героя", который придал ему художник, Дарий остается действительно побежденным, который - по причинам, определить которые не позволяет объем изображения, - оставляет место боя вместо того, чтобы отдать все силы, и в том числе свою жизнь, для спасения империи и Персии.


СЛОВА И ИЗОБРАЖЕНИЯ

У документа, задуманного и выполненного на основании этой стержневой идеи и превращенного затем в изображение, неизбежно будет ограниченная повествовательная и справочная ценность. Было ли изображение Великого царя сделано на основании некоторого образца, как полагает Е. Бадьян, и написал ли художник лицо Дария достаточно реалистично? При отсутствии какого-либо подтверждения невозможно сделать об этом какие-то выводы, так как, в конце концов, ни прическа, ни одежда Дария на мозаике не соответствуют точно ни "царской тиаре", ни "царскому платью" (kandys), которые считаются частью "царских регалий".

В то же самое время достаточно легко установить соответствия между текстами и изображением. Вот, например, персидский всадник, расположенный перед царской колесницей, который насмерть поражен Александром. На память незамедлительно приходит описание сражения при Иссе, данное Квинтом Курцием:

"Дарий, с высоты своей колесницы, возвышается надо всеми: это могучий призыв для персов, которые его защищают, и для врагов, которые его атакуют. Его брат Оксиарт, видя, что Александр угрожает царю, образовал вместе со своими всадниками заграждение перед колесницей царя. Своим вооружением и физической силой он намного превосходил всех прочих; своими чувствами и своей привязанностью он принадлежал к небольшой группе избранных; он уверен, что отличился в этом бою, уничтожая атаковавших его смельчаков и обращая других в бегство... Александр со своими македонцами бросились напролом. Началась бойня. Вокруг колесницы Дария валялись останки его военачальников, погибших на глазах у своего царя. Они лежали лицом к земле, так, как они упали в бою, получив рану от удара спереди" (III. 11.7-9).

Явно черпая вдохновение из того же источника, Диодор подчеркивает также бессмысленное мужество Оксиарта:

"Когда этот перс увидел, что Александр бросился в атаку на Дария, и понял, что он не может остановить его, он почувствовал страстное желание разделить судьбу своего брата. Он взял с собой отборных всадников, которыми он командовал, и бросился на Александра. Полагая, что верность, которую он выказал по отношению к своему брату, принесла бы ему славу у персов, он сражался прямо пер^ед квадригой Дария... Но Александр и его воины превосходили персов в храбрости, поэтому число погибших [персов] около колесницы Великого царя все увеличивалось... Решив избежать наиболее серьезных опасностей, Великий царь сам хватает вожжи, вынужденный при этом потерять священную величественность и свою выправку, и нарушить обычай, который в Персии установлен для царей" (XVII.34.2-6).

При описании сражения при Гавгамелах персонажи снова вводятся теми же словами и теми же образами: "Дарий двигался на колеснице, Александр верхом... Погибнуть на глазах у царя казалось каждому из персов самой прекрасной смертью". Здесь Квинт Курций добавляет новый вариант: "[Затем] возница, который сидел перед Дарием, был убит ударом копья" [121]. То же и у Диодора:

"Александр бросился на Дария, окруженного царским эскадроном и остатками элитной кавалерии. Великий царь выдержал удар врага: он сам сражался на своей колеснице, бросал копья в нападающих, тогда как многочисленные персы сражались вместе с ним. Так как оба царя рвались навстречу друг другу, Александр бросил копье в Дария и не попал; но он сумел поразить возницу, который стоял рядом с царем, и свалил его на землю" (XVII.60.1-2).

Тем не менее, единые в красочном описании "поединка двух царей" [122], Квинт Курций и Диодор не в состоянии "точно указать", что именно художник изобразил на своей картине, и что могут прочитать на ней современные зрители. С полным правом можно предположить, что художник вдохновлялся версией, которая была принята нашими авторами и которая фактически смешивает два изображения Дария: бойца, который не колеблясь вступает в бой, чтобы померяться силами с Александром, и при этом бойца, который отчаивается иили убегает, когда вражеская угроза становится слишком серьезной; художник, скорее всего, проиллюстрировал вторую фазу событий; первая же (сражающийся Дарий) предполагается состоянием лука и колчана.

Сравнивая поведение, приписываемое Дарию в ходе обоих сражений, с тем, что мы знаем о поведении Великих царей при подобных обстоятельствах, мы замечаем глубокие разногласия и спрашиваем себя: а сражался ли Дарий на своей колеснице? Насколько можно судить по весьма скудной информации, никто из Великих царей никогда не принимал участие в боях, ни верхом, ни на колеснице. Единственное, что напоминает это сражение или приходит на ум при упоминании об участии Дария в битве, является сценой поединка претендентов (Кир Младший и Артаксеркс II при Кунаксе) [123].

Столь вдохновенно описанных в официальных записях, особенно в "Зеркале принца", вырезанном на фасаде гробницы Дария I в Накш и - Рустам (DNa), изображений царских военных подвигов нет в царских резиденциях, за исключением изображения "царственного героя", сражающегося против разнородных чудовищ, которых он одолевает при помощи рук и короткого меча (рис. 37). Эта сцена многократно повторяется на печатях (рис. 38), где также можно найти изображение царя, держащего веревку, которой связаны ряды пленников (рис. 39). С этой точки зрения сцена на мозаике представляет исключение: она не соответствует персидскому представлению о поведении царя на войне, но скорее иллюстрирует греческое видение образа.

Единственной параллелью мозаике и исходной картине является другая картина, написанная на деревянных досках, хранящаяся сегодня в мюнхенском музее [124]. Одна из изображенных там сцен представляет собой бой персов против скифов, которых легко опознать по высоким красным тиарам. Если допустить, что речь идет о войне, которую вел Дарий I против причерноморских скифов, картину можно датировать приблизительно 500-ми годами до н.э. Что бы там ни было, на изображении (рис. 40) можно ясно различить слева первую царскую фигуру. Царь с помощью натянутого лука пускает стрелы в скифских всадников. На переднем плане, перед колесницей, ясно виден еще один Великий царь, который одет в длинное персидское платье (kandys) и зубчатую корону. Он хватает скифа за бороду, погружая при этом в его тело короткий меч; под его ногами лежит еще один враг (рис. 41). Вряд ли это реалистичная сцена - скорее всего, перед нами еще одно изображение "царственного героя".

Таким образом, если картина призвана проиллюстрировать бойцовские качества, связываемые с личностью любого Великого царя, это делается в весьма идеализированной манере; она не основывается ни на реальном сражении, ни на конкретном описании. То есть картина не является реальным подтверждением того, что Великий царь должен был принимать личное участие входе войн и сражений. То же самое можно сказать и о неапольской мозаике. Нет никаких сомнений, что в ходе официальных шествий, а также в начале сражений Дарий III, "согласно обычаю", находился на своей колеснице, откуда "он царил надо всем" [125]. Это, впрочем, объясняет то политическое значение, которое македонская пропаганда связывала с захватом колесницы Дария III; при этом заявлялось, что были захвачены лук и платье царя. Но ничто не доказывает, что Великий царь бросал копья и метал стрелы со своей колесницы или сражался с Александром один на один [126].



ГЛАВА 6. ДАРИЙ МЕЖДУ ГРЕЦИЕЙ И РИМОМ


ПЕРСЫ В ПАРФИИ

Рядом с Александром Дарий навсегда сохранит свой негативный посмертный образ. Причину этого необходимо искать в контексте - одновременно историческом и литературном - перехода власти от Дария к Александру, поскольку именно с этого момента начинается то, что принято называть "ориентализацией Александра" - то есть то, что нынешние историки классифицируют как иранскую политику, состоявшую в присоединении побежденных под свою власть. На самом деле Александр очень хорошо знал, что он не смог бы успешно завершить поход без содействия иранской аристократии, которая была настоящим становым хребтом ахеменидской империи.

У древних авторов эта политика выражается внешне принятием придворных ахеменидских обычаев. Эта эволюция была очень плохо воспринята некоторыми представителями окружения Александра из числа его советников и военачальников, которые обвиняли царя в том, что он забыл "суровые и чистые" обычаи их македонских предков. Эти обвинительные речи основываются на глубинных греческих представлениях: восточные цари губят себя роскошью и сладострастием, они изнежены и поэтому неспособны проявлять мужественную силу и военную энергию. Заметим, что подобные представления весьма противоречивы, так как роскошь, в которой одни видят симптом и причину "духовного упадка", другими считается ярким проявлением могущества, власти и богатства. По этому поводу велась яростная полемика. Свидетельством тому является знаменитый пассаж, где, в противоположность своим современникам, Плутарх защищает принятие церемониальных ахеменидских одежд Александром. При этом он прибегает к метафоре одомашнивания животных (к тому же не слишком доброжелательно по отношению к иранцам и "варварам" в целом):

"Охотники на хищников наряжаются в кожу оленей, охотники за птицами надевают туники с перьями; мы стараемся не надевать красную одежду, находясь рядом с быками, и белую - рядом со слонами, потому что эти цвета возбуждают и пугают этих животных. И если великий царь пытается, как животных, приручить и смягчить непокорные и воинственные народы, если он в состоянии успокоить их, принимая их национальный костюм и образ жизни, который им привычен, если он примиряет таким образом их жестокое сердце и успокаивает их злопамятство, почему надо это ставить ему в упрек? Давайте скорее восхитимся мудростью, с которой он смог, слегка изменив привычки, усмирить Азию и, победив тела оружием, получил сердца при помощи одежды". [1]

Теперь понятно, почему в трудах римской эпохи фигура Александра имеет двойственное значение. Многие военачальники и императоры приводят Александра в качестве известного прецедента, очень удобного для узаконивания их завоеваний и политических намерений, но у многочисленных историков и римских моралистов образ Александра также отмечен негативным отношением, так как македонский царь, по их мнению, выгодно пользуется деспотической властью, которую авторы осуждали уже у Дария и прочих Великих царей, и которую они осуждают также у Рима.

Таким образом, сравнение - утверждаемое или искусно внушаемое, - между Александром и Дарием имеет очевидное следствие: Дарий продолжает, даже после смерти, использоваться в антимодели высшей власти, такой, против которой возмущаются греческие и македонские противники Александра, и такой, которую осуждают римские круги, стремящиеся к возвращению к источникам древней морали, особенно во времена принципата. Под забвением традиционных македонских обычаев римские моралисты подразумевают отход от старых римских традиций некоторыми из своих военачальников, которые, как и Александр, вкусили отравляющей привлекательности Востока. Это заметно, а contrario, в парных портретах Цезаря и Александра у Веллея Патеркула, который является одним из представителей этого семейства строгих моралистов. Сравнивая личности и подвиги этих двух персонажей, он считает, что Цезаря можно сравнить только с Александром, каким он был до своего катастрофического изменения, когда он не пристрастился к вину и был хозяином своих страстей: напротив, Цезарь никогда не позволял себе наслаждаться сном или едой: им управляло не удовольствие, а жизненная необходимость [2].

Тема духовного упадка Александра под влиянием тлетворного Востока стала настоящим topos в римской литературе. Нет никакого сомнения в том, что эти topos основаны одновременно на системе римских ценностей, которые противоположны поведению, принятому тогда Александром, и на подразумеваемой или явной ссылке на современные события. Говоря о персах - о которых они знают очень мало, - авторы римской эпохи в реальности очень часто подразумевали парфян, против которых римским военачальникам и императорам пришлось вести много очень жестоких войн с весьма переменным результатом. Некоторые из них заканчивались кровавыми провалами. Лукиан, которого трудно заподозрить в симпатии к Александру, даже использует термин "парфяне", относясь к персам эпохи Дария и, таким образом, еще безжалостнее подчеркивая противопоставление между македонскими успехами и римскими поражениями: "Александр захватил Вавилон, почитаемый парфянами. О стыд! Народы Востока более опасались сарисс (македонские длинные копья), чем сейчас опасаются дротиков (pilum) римлян... Эта Парфия, столь гибельная для Красса, была всего лишь маленькой надежной провинцией для малышки Пеллы!" [3]

Парфянские войны составили предмет многочисленных римских произведений. Но не издевается ли Лукиан над этими людьми, которые внезапно обнаружили у себя призвание историка [4]? Один из современников Лукиана, Арриан, был не только автор "Анабасиса Александра" - он также составил "Parthica", в которой повествует о деталях похода Траяна против Парфии. И если в то же самое время персы присутствуют в "Военных хитростях" Полиена, то это вследствие конъюнктурных причин - из-за парфянской опасности, угрожавшей восточным границам империи (в 161 г. римляне подверглись унизительным поражениям в Армении). Автор, кроме того, возводит свою родословную к македонским корням, и беспардонно указывает на себя в качестве наследника достоинств людей, которые под руководством Александра были способны покорить персов силой своего оружия. Не имея возможности, - говорит он, - самому поступить на военную службу, он предлагает императорам Антонину и Веру сборник стратегических exempla, полный наставлений по ведению военных кампаний! Таков же смысл дарственной надписи, с которой около двух веков спустя (около 338 г.), анонимный автор "Itinerarium Alexandre направляет свой труд императору Константину II, готовящемуся к встрече с армией сасанидского царя.

Сравнение персов с парфянами было тем более уместным, что Парфия в свое время входила в число стран, подвластных Великим царям, и в ее составе имелась сатрапия, граничившая с Гирканией. Она занимала стратегическую позицию на дороге, которая, связав Экбатаны и Рей, проходила по всей Центральной Азии - так называемый "путь на Хорасан". Весь этот регион сыграл первостепенную роль во время мятежей, разразившихся в Центральной Азии во время захвата власти Дарием I. В январе 521 года Экбатаны стали штаб-квартирой нового царя, а его отец Гистасп отдавал свои приказы из Парфии-Гиркании. Этой же дорогой воспользовался его далекий потомок Дарий III. Весной 330 года он, прежде чем быть убитым в глубине парфянских земель, направился со своей армией в Рей и к выходу в Каспийское море, где ему сообщили о прибытии Александра. Как и любая покоренная страна, Парфия посылала отряды в царскую армию: парфянские отряд фигурирует в составе армии Дария III при Гавгамелах [5]. Когда Александр забирает власть в свои руки, он поручает пост сатрапа Парфии Амминапу [6]. Для Полибия нет никаких сомнений в том, что Парфия являлась частью земель, принадлежавших Великим царям, "в то время, когда персы были хозяевами Азии" [7].

Таким образом, Юстиниан легко показывает связь между персами и парфянами, ощущавшуюся в Риме ("Александр был на землях парфян") [8]. Именно в Парфии, в деревне Тара, умер Дарий, из чего Юстиниан извлекает следующее сентенциозное наблюдение: "Я верю, что бессмертные боги решили таким образом, чтобы власть персов угасла именно среди тех, кто должен был наследовать им в их империи" [9]. Со своей стороны, Квинт Курций начинает делать многочисленные ссылки на парфян, как только Александр доходит до этих районов: "Парфияне живут в стране, в настоящее время занятой парфами, пришедшими из Скифии... Цари Македонии владели другими городами, которыми теперь владеют парфы... Медия сейчас занята парфами, которые держат там свои зимние квартиры... Оттуда переходят в Парфиену (Parthyene), страну в то время безвестную, стоящую теперь в первом ряду народов, расположенных на востоке от Евфрата и Тигра, выходящих к Красному морю" [10].

Связь между парфами эпохи Александра и парфянами римской эпохи также ясно показана Дионом Кассием, который в своей "Римской истории", рассказывая о начале войн Рима против Парфии, делает ретроспекцию в следующей форме:

"Этот народ живет за Тигром, большая их часть живет в фортах и гарнизонах, а также в нескольких городах, среди которых Ктесифон, где находится их царская резиденция. Изначально этот народ существовал уже среди древних варваров (oi palai Barbaroi), и они носили то же название при власти персидских царей. Но в ту эпоху они жили только на ограниченной части страны и не навязывали своего господства ни какой пограничной территории. Но, когда было свергнуто персидское господство и македонское царствование достигло апогея, когда преемники Александра ссорились между собой, деля земли на куски и создавая отделенные монархии, парфы впервые появились под предводительством некоего Аршака. Его наследники звались Аршакиды, etc." [11].

В своем экскурсе о Персии Аммиан Марцеллин также указывает на эту преемственность, напоминая, вслед за Юстинианом, о легендарных истоках династии, с помощью весьма неточной формулировки: "Когда Александр почил в Вавилоне, персы вытащили на свет парфянские имя Арзаса, неизвестного человека, который, будучи вожаком разбойников, стал, благодаря целой череде подвигов, знаменитым основателем династии" [12].

Древние авторы также свидетельствуют о заимствовании или сохранении парфянами ахеменидских обычаев. Хорошо известный благодаря целой серии текстов [13] обычай Великих царей пить воду только из Хоаспа приписывается Плинием парфянским царям [14]. Со своей стороны, Страбон упоминает о том, что парфянские цари меняют свою резиденцию в зависимости от времени года, проводя зиму в Ктесифоне [15]. Атеней устанавливает их преемственность с Великими царями, утверждая, что "это были первые люди в истории, которая стали знаменитыми благодаря своему роскошному образу жизни (tryphe)". Персидские цари были первыми, кто жил таким образом, переезжая из резиденции в резиденцию: "Таким же образом парфянские цари живут весной в Рее, зимуют в Вавилоне и проводят остальное время в Гекатомпиле" [16]. Говоря о прибытии Дария III в Экбатаны, Квинт Курций пишет совсем естественно: "Это столица Мидии: в настоящее время она занята парфами, которые живут там летом" [17]. И, читая Диона Хризостома, довольно трудно решить, приводит ли он воспоминание о поездке Великого царя или говорит о поездке парфянских царей [18]. Таким образом, легко понять, что в пародийном произведении, где он представляет новое завоевание Александра, осуществляемое честолюбивым афинянином, Лукиан смешивает очевидные реминисценции "Анабасиса" Ксенофонта и древних авторов, писавших об Александре (в том числе, вероятно, Арриана) с очевидными ссылками на парфянского царя, чья столица находилась в Ктесифоне [19]. В конечном счете Лукиан не более точен, чем иные его современники, и он не ставит историческую точность своей целью: таким образом, он без проблем может приписать Аршакидам столь прославленный у греков золотой платан ахеменидского двора [20].


САТРАП ДАРИЯ, ИЛИ ОБРАЗ ИЗВРАЩЕННОЙ МОНАРХИИ

В политических и морализаторских целях древние авторы проводят параллели между Дарием, персами и парфянами, живущими в роскоши и сладострастии, с одной стороны, и с другой стороны - между Александром, Дарием и персами (выделяя тот факт, что Александр проник в страну парфян). Захватив власть Дария, представляясь в качестве мстителя за него и перенимая обычаи ахеменидского двора, Александр в римской историографии сам превратился в Великого царя, в Дария.

Начнем с очень известного пассажа политической фантастики, принадлежащей перу Тита Ливия, где обнаруживаем сравнение между парфянами и Александром: он серьезно утверждает, что их известность и могущество безотчетно подчеркивается "греками, озабоченными восхвалением славы парфян в ущерб римлянам". Автор сам является опытным пользователем exempla и представителем племени писателей нравоучительных историй, что ясно видно из того же его предисловия. Он намеревается "мысленно проследить за постепенным ослаблением дисциплины, начиная с первого отхода от обычаев, что постепенно стало нарастать со скоростью лавины день за днем, и в результате их падение в последнее время стало столь сильным, что средство против этого зла стало столь же нестерпимым, как и само зло". Для него бесспорно, что зло стало результатом внешних завоеваний, в особенности после побед, одержанных Манилием, и его триумфа по возвращению в Рим в 187 году до н.э.:

"Роскошь иностранных наций вошла в Рим именно с азиатскими армиями; именно она ввела в город кровати, украшенные бронзой, ценные ковры, вуали и тонкие ткани... Именно в эту эпоху на пирах стали появляться певицы, женщины-арфистки и комедианты для развлечения гостей... повара, которые были для наших предков самыми последними и наименее полезными из рабов, стали наиболее дорогими, и подлое занятие стало называться искусством" [21]...

Экскурс в эпоху Александра сильно пропитан этими представлениями о прошлом. Тит Ливии хочет объяснить, почему, если бы Александр хотел атаковать Италию, он не имел бы никаких шансов на победу: что он оказался бы лицом к лицу с римлянами, которые в тот момент не были испорчены азиатской роскошью. Иными словами, параллельные воспоминания об Александре и Дарий появляются у него в рамках размышления о негативных изменениях в римских нравах.

Чтобы успешно привести свои рассуждения к намеченной цели, Тит Ливии рассматривает Александра до и после смерти Дария. Конечно, он не отрицает, что, прежде чем уступить персидским обычаям, Александр был великим военачальником (egregius dux); кроме того, надо добавить, говорит он, что Александр, единолично командуя войском, мог взять себе всю славу, и у него была возможность умереть молодым, до возникновения возрастных неприятностей и затруднений. Напротив, пишет он, если бы он пошел войной на Рим, то против него стояли бы исключительно достойные римские военачальники, которые наверняка разгромили бы его. Отсюда возникает вполне ожидаемое сравнение: Александр был в состоянии меряться силами только с каким-нибудь "разложившимся" Дарием. В целях демонстрации этого Тит Ливии представляет все в карикатурном виде:

"Царь, тащивший в своей свите толпу женщин и евнухов, наряженный сверх меры в пурпур и золото, нагруженный драгоценной рухлядью, был скорее легкой добычей, чем врагом, и Александр победил его без особого сопротивления. Его заслугой было лишь то, что он не побоялся напасть на это пугало. Италия показалась бы ему весьма отличной от Индии, по которой он прошел во главе пьяной армии и в постоянных дебошах" [22].

Обсуждая победы македонца над персидским "огородным пугалом" Дарием, Тит Ливии еще легче расправляется с "ориентализированным" Александром:

"И я еще говорю о том Александре, который не был тогда опьянен благополучием, которое никогда ни для кого не было менее переносимым, чем для него. Если рассматривать его новое поведение и новый характер, который он обрел в результате победы, то, придя в Италию, он был бы более подобен Дарию, чем Александру, и привел бы туда армию, не имеющую ничего общего с Македонией, выродившуюся вследствие воспринятая персидских нравов. Я вспоминаю с огромным сожалением, что столь великий царь с презрением сменил свой костюм, с восторгом принимал лесть, требуя, чтобы перед ним падали ниц на землю - нравы, которые были бы невыносимы и для побежденных македонцев, а уже тем более невозможны для македонцев-победителей..."

Образ, как мы видим, очень простой и очень сильный: Александр превращается в персидского царя, в Дария - превращение, обозначаемое термином degenerare, который часто обнаруживается в латинских текстах, сообщающих об отвратительной ориентализации Александра: испорченные наслаждениями и мерзостями врага, македонская армия и ее военачальник оказываются неспособными в войне, совсем как перед этим Дарий и его воины, выращенные в "изнеженной Азии".

Диодор рассказывает, как после смерти Дария Александр продолжил свой поход в Гирканию. Один из его наиболее ярких подвигов, описанный у всех древних авторов, любящих красочные "восточные" описания, является любовная встреча с Фалестрис, царицей амазонок, с которой он проводит тринадцать дней и тринадцать ночей любви. У Диодора этот чувственный эпизод отмечает безудержный переход к образу жизни своего побежденного и скончавшегося врага, особенно в том, что касается одежд или царских сожительниц: [23]

"После чего, думая, что он уже преуспел в своем предприятии, и никто больше не сможет оспорить его власти над империей, он начал страстно предаваться персидской роскоши и пышности азиатских царей. Для начала он завел на своем дворе азиатских распорядителей. Затем он назначил своими телохранителями наиболее знаменитых людей, в число которых входил тот же Оксатр, брат Дария. Затем он надел диадему персидских царей и тунику с белыми полосами, пояс и остальную часть нелепого персидского наряда, за исключением штанов и халата с рукавами. Он также разделил между своими компаньонами платья с пурпурной каймой и одел лошадей в персидские сбруи. Затем, как и Дарий, он повсюду возил своих сожительниц, чье число было никак не меньше числа дней в году. Само собой разумеется, что они были женщинами удивительной красоты, так как их выбирали между всеми женщинами Азии. Каждую ночь они собирались возле постели царя, чтобы он мог сам выбрать ту, которая проведет с ним эту ночь. Между тем Александр редко следовал этим обычаям и жил, дорожа старинными традициями, чтобы не шокировать македонцев... Однако многие его тем не менее порицали".

Изображение македонского царя, погрязшего в роскоши и сладострастии, столь типичных для Дария, встречается у всех древних авторов. Вот, например, у Юстиниана [24]:

"После этого Александр взял наряд персидских царей, а также их диадему, прежде неизвестные у Царей Македонии. В результате, образно говоря, он подчинился закону побежденных... Помимо одежды он также захотел подражать сладострастию персов и разделил свои ночи со множеством царских наложниц, прекрасных и высокородных. К этому присоединились пышные пиры, без которых сладострастие казалось бы жалким и сухим, он увлекся игрой в царское великолепие, абсолютно забыв, что при помощи таких обычаев невозможно ничего приобрести, а, напротив, так теряются великие империи".

Отсюда возникло шумно выражавшееся возмущение всей его армии, что он "выродился и изменил своему отцу Филиппу, настолько, что даже отрекся от обычаев своей родины и принял персидские обычаи" [25]. Филипп действительно "предпочитал бои празднествам и использовал свои огромные сокровища только для военных действий... Отец любил умеренность, сын все больше предавался несдержанности, именно с этими качествами отец заложил основы мировой империи, а сын израсходовал славу этого великого труда" [26].

Арриан пишет подобную политико-морализаторскую речь в виде длинного отступления между казнью Бесса (убийцы Дария) и делом пажа Каллисфена. Он осуждает казнь Бесса после его поимки в Согдиане, поскольку, рассуждает он, наблюдаются заимствования достойных осуждения персидских практик:

"Упрекнув его за то, что он изменил Дарию, Александр приказал отрезать ему нос и уши... Я не одобряю это чрезмерное наказание Бесса. Я считаю варварским это калечение и полагаю, что Александр позволил себе вовлечься в соперничество с богатством мидийцев и персов... Никакое завоевание не полезно для счастья человека, если человек, который, совершил эти подвиги, не обладает, в то же самое время, способностью обуздывать свои страсти" [27].

Он также не одобряет нововведений в устройстве пиров и в одежде македонского царя:

"Я не одобряю того факта, что, будучи потомком Геракла, он одевается по-мидийски вместо того, чтобы одеваться по-македонски, как одевались его предки; и то, что он не постеснялся поменять прическу, которую он, победитель, носил всегда, на прическу под персидскую тиару, прическу побежденных - я не вижу в этом ничего похвального... В вопросе о попойках он также приобрел новые, абсолютно варварские, привычки" [28].

Резко возражая софисту Анаксарху, ярый сторонник таких нововведений, Каллисфен, напоминает, что македонские монархические традиции сильно отличаются от персидских норм, и, чтобы обеспечить вполне убедительное подтверждение своим словам, он выбирает в качестве контрпримеров двух персидских царей, которые имели наихудшую репутацию у греко-римских авторов:

"Надо бы тебе напомнить, что ты не приятельствуешь ни с Камбизом, ни с Ксерксом, и они не являются твоими советчиками. Ты сын Филиппа... чьи предки властвовали не посредством насилия, но по обычаю" [29].

С одной стороны, деспотическая власть, основанная на полном всевластии принца, а с другой - власть, смягченная "обычаями предков": никакой другой пример, кроме примера персидских царей, не мог проиллюстрировать речь с большей силой.

Даже отмечая возникшую с момента взятия Газы тенденцию македонского царя к перенятию прискорбных иностранных обычаев [30], Квинт Курций относит настоящее начало негативной эволюции Александра и его приближенных к периоду длительной стоянки в Вавилоне, после сражения при Гавгамелах. Относительно этого эпизода Диодор крайне сдержан: "Александр позволил своей армии передохнуть подобным образом после завершения испытаний, которые она только что перенесла. Избыток провизии и гостеприимство жителей побудили его остаться в городе более тридцати дней". Еще меньше он говорит об этом, описывая вторичный приход войск в город, на обратном пути из индийского похода: "Как это было недавно, жители тепло приняли солдат. Все бросились в сладострастие и роскошь: у них было под рукой все, что необходимо для полного довольства" [31]. Диодор весьма прозрачно намекнул на римские идеи о роскоши, духовном упадке и ослаблении военной дисциплины, и Квинт Курций также говорит об этом.

Начиная с вечера разгрома, Дарий, назначенный глашатаем идей автора, разворачивает повествование о грядущем, в котором утверждает, что если он оставит открытой дорогу на Вавилон, то именно потому, что роскошь и женщины неизбежно испортят его противников [32]. Далее Квинт Курций лицемерно утверждает, что если сатрап Суз охотно переходит на сторону Александра, то это было приказано ему самим Дарием, "дабы трофеи задержали Александра" [33]. Описание вавилонских развлечений Александра состоит из множества соответствующих картин:

"Александр жил в этом городе дольше, чем где бы то ни было ранее, и ни в одном другом лагере не было таких проблем с военной дисциплиной. Нет ничего хуже вавилонских обычаев; ничто не может сильнее прельстить и возбудить безудержные страсти. Родители и мужья заставляют детей и родных заниматься проституцией с гостями, несмотря на позор... Эта известная армия, победившая Азию, объевшись, после тридцати четырех дней всех этих мерзостей, была бы безусловно слишком слаба для ожидавших ее опасностей, если бы у нее был враг..." [34]

Этот пассаж является не чем другим, как разновидностью римской литературы exempla Как показывают первые слова и мораль истории, "стоянка Александра в Вавилоне" легко могла бы быть включена в качестве главы в сборники Фронтина и Валерия Максима, озаглавленные "О военной дисциплине" или "Древние институты". Согласно Валерию Максиму [35], также как Титу Ливию и множеству других авторов, отвратительный "привкус роскоши" был введен в Рим вследствие побед в Македонии и в Азии. Он страстно осуждается, так как он развратил людей и народы, и более всего римлян, так же, как ранее были развращены спартанцы, - таков "Павсаний, который, совершив наиболее прекрасные подвиги, предался азиатским обычаям, и не краснеет от того, что его покинуло мужество, размягченное вследствие воздействия изнеженной жизни, которой он жил" [36]. Как и целое римское литературное течение, жаждущее быть хранителем и носителем традиционных ценностей, Квинт Курций, даже без особо резких выражений в этом пассаже, разоблачает праздность (otium) как нечто противное древним жизненным правилам, позволяющим армии остаться единой, сильной и мощной [37]. В данном случае праздность сделала армию слишком слабой (debilior), и только отсутствие достойного врага позволяет скрыть очевидное. Таков истинный мотив Квинта Курция, который использует все клише о разложении и распаде, чтобы показать изменения, произошедшие в характере Александра.

Именно по причине римских мотивов и их стереотипного характера легко отыскать соответствующие параллели. Наиболее поразительный пример можно заимствовать у Тита Ливия - это описание стоянки Ганнибала и его армии в Капуе:...

"Он отправился на зимние квартиры в Капую. Большую часть проведенного там времени он думал о своих войсках, поселенных в домах города, которые уже давно были проверены в деле, закалены в лишениях и непривычны к роскоши. Избыток трудностей сделал их непобедимыми; но они безоговорочно поддались наслаждениям неумеренного сладострастия, тем сильнее опьяняющих их, чем больше они были их лишены. Они бурно окунулись в развлечения. Долгий сон, вино, пиры, разгул, ванны и отдых, которые привычка делает день ото дня все более привлекательными, развратили их до такой степени, что впоследствии их более защищала слава прошлых побед, чем нынешние силы... Можно также заметить, что армия Ганнибала по выходе из Капуи уже не была столь же боеспособной, как до прихода туда. Почти все жители Карфагена безудержно общались с женщинами легкого поведения; и когда они снова стали жить в палатках, они почувствовали раздражение от солдатской жизни, им недоставало уже и мужества, и сил. Позже, в течение всего лета, они толпами бежали из своих отрядов, и эти дезертиры также скрывались именно в Капуе" [38].

Этот exemplum - поскольку это он и есть, - также использован Валерием Максимом в главе, посвященной роскоши и удовольствиям самых разных видов (luxuria и libido):

"Изнеженность Капуи была очень полезна для интересов нашей республики. Она связала Ганнибала силой своей привлекательности. Его невозможно было победить силой оружия, [но он был побежден] злоупотреблением хорошего стола, вина, приятных ароматов и сладострастия, что вынудило его и его армию расслабиться в удовольствиях..." [39]

Как и другие авторы, Квинт Курций возвращается к этому вопросу после смерти Дария:

"Но когда разум Александра, более стойкого к военным трудам, чем к отдыху и бездеятельности, был освобожден от повседневных размышлений о преследующих его угрозах, он начал принимать приглашения на развлечения. И он, которого не могли победить персидские армии, был побежден их пороками: длительные пиры, бессмысленная привлекательность долгих попоек и бессонных ночей, игры, толпы наложниц. Он позволил себе полностью поменять свои обычаи, переняв иноземные нравы; он принял их для себя за образец, как желательный образ для своих сподвижников, чем поразил рассудок и оскорбил взгляд своих соотечественников до такой степени, что многие из его друзей считали его предателем своей Отчизны..." [40]

На пирах появились восточные певицы - новинка, о которой Квинт Курций говорит следующим образом: "Отвратительное, невыносимое для чужестранных ушей". Преувеличенно стыдливый, Квинт Курций считает своим долгом извиниться перед своими читателями, поскольку полагает необходимым добавлять непристойные уточнения, в частности о бесстыдстве женщин, которые "в конце снимают одежды с нижней части тела!"

Чуть позже он также рассказывает о любовной встрече с царицей амазонок: "При этом он позволил свободно кипеть своим страстям, изменил скромности и умеренности, которые даже на вершине власти остаются высшими достоинствами, сменив их на гордыню и сластолюбие" [41]. Сообщив о введении в обиход придворных персидских обычаев, автор не преминул отметить свое отношение к "здравым традициям власти, определенным македонскими царями, их гражданский порядок. Александр же взял за образец персидскую монархию".

Но в этом пассаже более интересны совершенно четкие уподобления с Дарием. "Александр надел на голову пурпурную диадему, затканную золотом и серебром, такую же, какая была у Дария... Он прикладывал печать Дария к письмам, направляемым в Азию... У него было триста шестьдесят пять наложниц, точно так же, как было у Дария" [42], что привело к недовольству македонцев, "народа, непривычного к сладострастию... Их царь стал более похожим на побежденных, чем на победителей, он превратился из македонского военачальника в сатрапа Дария" [43]. Только у Квинта Курция в этот момент появляется описание истории страсти Александра к молодому евнуху Багоасу, которого уже любил Дарий, что еще более усугубляет негативный образ македонского царя, который с этого времени не прекращал "вырождаться" до такой степени, что "раздавал царства или забирал жизнь согласно причудам одного продажного мужчины" [44].

Ясно, что осуждение Александра за то, что он превратил "суровую" македонскую монархию в деспотичную власть, испорченную роскошью и сладострастием, направлено также - и даже в первую очередь, - против Дария, его соблазнителя: он представляет собой тип азиатского деспота, который, стоя во главе огромных армий, но без реальной силы, развращен изнеживающей роскошью, которая следует за ним везде, даже во время войны, как утверждал Арриан [45]. Справедливо, что после его смерти память о нем и его наследие подхватил Александр. Считалось также, что Дарий даже назначил своего противника в качестве мстителя за себя цареубийце Бессу, о котором было известно, что он провозгласил себя царем Бактрии, надел царское платье и принял царское имя Артаксеркса. Но, с точки зрения македонской пропаганды, речь здесь идет прежде всего об узаконивании военного наследства и о новой власти, которая намеревается подражать исчезнувшему монарху.

Тем не менее и после смерти Дарий не получает того, в чем ему традиционно отказывается при описании времени открытого противостояния с Александром. В глазах всех авторов римской эпохи Дарий не считается примером, достойным подражания. Он скорее является прецедентом, который надо осмыслить и ни в коем случае не повторять. Кроме того, такой автор, как Плутарх, в своих двух небольших по объему трудах "О судьбе Александра" защищает полита ку, проводимую его героем по отношению к персам и мидийцам [46], при этом о Дарий не говорится ничего положительного: напротив, представленный там образ особенно ужасен.

Давайте наконец вернемся к последним фразам надгробной речи Дария у Арриана: "Вот что произошло с Дарием при жизни. После смерти он удостоился от Александра царских похорон, а его дети получили достойное воспитание, которое было бы у них, если бы он оставался царем", и Александр стал его зятем" [47]. Может создаться впечатление, что Дарий получил нечто вроде посмертной реабилитации. Но это не так. Логика речи показывает скорее, что Арриан хочет в этом отрывке еще раз показать благородство Александра - до такой степени, что благодаря великодушию и благосклонности победителя Дарий и сам не остался без должного погребения, и его дети получили воспитание, достойное своего рождения. При этом одна из его дочерей становится женой царя (благодаря браку, который несколькими годами позже Александр заключил с нею). Иными словами, до самого конца персидский царь оказался не в состоянии самостоятельно выполнить все свои общественные и личные обязательства.


ПЯТЬ ИМПЕРИЙ

Уже неся в себе часть ответа, предшествующий анализ приводит к необходимому вопросу: является ли суждение о поведении Дария III в римской литературе чем-то особенным, или оно основывается на общей оценке персидской монархии?

В концепции времени, которое мы называем ахеменидским периодом, заключена одна из стадий политической эволюции, которая неумолимо привела к мировому господству Рима. Эта теория очень четко отражена в предисловии "Историй" Полибия или во введении к труду "Римская античность" Дионисия Галикарнасского. Первый "интересуется вопросом, как и благодаря какому правлению римское государство смогло - совершенно невиданная вещь, - распространить свое царствование практически на всей земле, и это произошло менее чем за пятьдесят три года". При этом он упоминает "наиболее значительные империи прошлого, те, которые привлекли наибольшее внимание историков", те, "которые можно счесть сопоставимыми": среди них упоминаются персы, пелопонессцы, македонцы. В более обширном отрывке Дионисий ссылается на ассирийцев, мидийцев, персов, а затем на македонцев.

Рассуждения подобного типа постоянно встречаются у авторов, пишущих об эволюции политических сообществ до возникновения всемирной власти Рима. Их можно найти, например, у Веллея Патеркула, в его пассаже относительно "власти в Азии" от ассирийцев (Сарданапал) до мидийцев (Арбак), где он использует римскую хронологию Эмилия Сура: "Ассирийцы были первыми из всех народов, которые установили гегемонию; следующими были мидийцы, затем персы, македонцы, и наконец гегемония пришла в Рим... Нин был первым ассирийским царем, следовавшим гегемонии" [48]. Позже (конец V в. после Р. Х.) Зосима, этот "Полибий эпохи упадка", четко показывает модель наследования персидского, македонского, а затем римского владычества [49]. Оспаривая своих оппонентов в вопросе оппозиции между христианством и язычеством, Орозий в начале V века после Р. Х. также использовал навязанную древними авторами модель, согласно которой власть переходила от Нина, первого ассирийского царя, и Семирамиды, к Сарданапалу, при котором "власть перешла от ассирийцев к мидийцам", а затем к персам, которым Орозий посвящает довольно много глав, прежде чем перейти к Александру, "этому бедствию", а затем к эллинским царствам и к римским завоеваниям [50].

Эту теорию последовательности империй упоминает Арриан в прогнозе post eventum относительно сражения при Иссе: "Это ужасно, что персы увидят, как македонцы перехватят у них гегемонию в Азии так же, как персы захватили ее у мидийцев, а те - у ассирийцев" [51]. То же самое он говорит по поводу индийцев, завоеванных Александром: "Эти народы были ранее завоеваны ассирийцами, затем - мидийцами, после чего их покорили персы, и они платили за свои земли дань Киру, сыну Камбиза" [52]. Отсюда тот престиж Кира, к которому апеллирует Дарий перед сражением при Гавгамелах: "Нетленна память о Кире, который забрал власть у мидийцев и лидийцев и передал ее в руки персов" [53]. В лукиановском диалоге Кир также упоминается: "Кир, сын Камбиза, передал персам империю мидийцев. Он победил ассирийцев и овладел Вавилоном. И сейчас он готовит поход против лидийцев, чтобы расправиться с Крезом и стать таким образом властелином мира" [54].

Рассматриваемые с точки зрения всеобщей истории (koine historia), такой, как ее видит Дионисий Галикарнасский, римляне располагаются в длинной цепочке преемственности завоевателей, но в то же самое время они отличаются от предшественников невероятной мощью и завершенностью своих достижений - отсюда, например, тот престиж, который автор связывает с завоеваниями Помпея: "Иберийцы никогда не покорялись ни мидийцам, ни персам; они даже избежали македонского царствования, поскольку Александр быстро оставил Гирканию. Между тем Помпей обратил их в бегство в ходе великой битвы" [55]. Именно этот тезис развивает Плутарх в своем небольшом по объему историческом труде "Судьба римлян":

"Доблесть и добродетель [56], вероятно, примирились между собой, объединились, и, однажды объединившись, осуществили и завершили вместе самый прекрасный из человеческих трудов... Долгое время величайшие империи мира развивались и сталкивались по воле случая, поскольку среди них не было явного первенства, а каждый его страстно желал. В результате оставались одни руины и всеобщая нестабильность. Это продолжалось до того момента, когда Рим, набравший полную силу и достигший абсолютного развития, связал не только все присоединенные им народы и нации, но также и иноземные царства, расположенные за морями. Высшая власть стала стабильной и устойчивой. Таким образом, на мирных землях единая верховная власть безошибочно пошла по единственному пути" [57].

Надо воспринимать греческий термин arete в смысле мужества, то есть в смысле virtu: таким образом, это сила, мужество и ум, сознательные и организованные, противопоставляемые неконтролируемым капризам слепого случая, судьбы (Tuche). Плутарх говорит, что неслыханные успехи римлян являются следствием уникального союза собственного желания и выбора Тихе.

Напротив, Александр обязан своими успехами единственно arete, в то время как персидские цари обязаны своим могуществом единственно Tychu. Таким образом, мы видим здесь повторяющиеся рассуждения об универсальной гармонии и "исторической цели", созданные и распространяемые гегемонистской властью, которая только что покончила с разобщенностью. Давайте подумаем об обеих речах Плутарха, озаглавленных "De Fortuna Alexandre, который представляет Александра как объединителя разобщенного мира и вдохновителя универсальной гармонии. Различные народы отныне соединены греческими культурными нормами: "Более счастливы были побежденные Александром чем те кто ускользнул от его завоевания, так как не нашлось никого, кто вырвал бы их из их несчастной жизни, в то время как победитель силой привел побежденных к счастью" [58]. В IV веке после Р. Х. Евсевий Кесарийский повторил подобные рассуждения в "Евангельских набросках", на сей раз с эсхатологической точки зрения, навязанной христианством, и используя ссылки, неявно, но вполне очевидно почерпнутые у Фукидида и Плутарха:

"То, чего не было еще никогда в истории, чего не осуществил ни один известный человек прошлого, возникло единственно из слов нашего Спасителя... Обычаи всех наций одинаковы и справедливы, и у всех они ранее были скотскими и варварскими... Теперь уже, став его учениками, персы не сочетаются браком со своими матерями, скифы оставили людоедство... Другие расы варваров не совокупляются более в инцесте со своими дочерями или сестрами... Это было прежде; но сегодня этого нет совершенно, единственный спасительный закон уничтожил скотскую и бесчеловечную проказу всех подобных обычаев" [59].

Подобные речи неизбежно ставят предыдущие гегемонистские попытки на их "законное место": у Полибия, Плутарха, Дионисия Галикарнасского и многих других предшественники Рима, в том числе Персидская империя (кратко, но по необходимости упоминаемая [60]), могут рассматриваться только как блеклые эскизы гармоничной картины, которую один лишь Рим оказался в состоянии нарисовать в совершенстве:

"Фортуна оставила персов и ассирийцев, легким своим крылом ненадолго осенила Македонию, но вскоре сбросила Александра вниз, пронеслась через Египет и Сирию, возводя там и тут троны, а затем, отклонившись в сторону, несколько раз воодушевила жителей Карфагена; наконец, явившись на Палатин, в момент пересечения Тибра, она сложила крылья, сняла сандалии и оставила свое неверное и ненадежное занятие. Таким образом, она прибыла в Рим, решив там остаться навсегда" [61].

Хотя времена изменились, Клавдий в 400 году после Р. Х. неутомимо ведет те же речи, как будто для того, чтобы убедиться, что в них есть некая магическая сила, укрепляющая в период смут и волнений, сила, которую знала древняя Римская империя:

"Римская власть никогда не закончится; другие империи пали жертвами пороков, порождаемых роскошью или ненавистью, которые внушает гордыня; именно так Спарта разрушила хрупкое величие Афин, чтобы, в свою очередь, изнемочь под превосходством Фив; именно так Мидия выхватила власть у ассирийцев, чтобы, в свою очередь, отдать ее персам, которые позднее были побеждены Римом. Но у Рима, чтобы удержать эту власть и оживить религию Нумы, были оракулы Сивиллы" [62].

С точки зрения Плутарха, одним из знаков яркого превосходства Рима является то, что он смог выйти за собственные пределы и захватить иноземные царства "за морями": преодоление морского пространства, похоже, ощущается как основополагающий акт победы и гегемонии. Формулировка terra marique, "на земле, как на море", появившаяся в Риме около 67 года до Р. Х., наилучшим образом выражает разницу масштабов, в том числе при соотнесении с Александром. Заявление Плутарха также находится в дискурсивной гармонии с общим мнением Полибия и Дионисия Галикарнасского, согласно которому персы, напротив, никогда так и не сумели ни перейти морские границы Азии, ни приручить время, откуда и последовало ограничение их гегемонистским устремлениям: [63]

"Каждый раз, когда они в этом упражнялись, они подвергали опасности свою власть и само свое существование [Полибий]... Они не сохранили свою империю дольше двухсот лет [Дионисий]... Мы увидим, что они далеки от римской гегемонии, которая предпочтительнее всех прочих, предшествовавшей ей на человеческой памяти, не только вследствие величия империи и красоты ее деяний... но и по причине ее длительности - история начиналась в глубокой древности и дошла до наших дней".

Такова же искаженная картина славного ахеменидского прошлого, существующая у Аммиана Марцеллина [64]:

"Достаточно хорошо известно, что обширные завоевания этого народа распространили его власть до Пропонтиды и Фракии, покорив огромное число стран, но гордыня его честолюбивых властителей заставила осуществлять нападения на земли чересчур удаленные, что в конечном итоге спровоцировало его ослабление за счет сильных встречных ударов, начиная с Кира: он преодолел Босфорский пролив с неисчислимым воинством и был уничтожен скифской царицей Томирис, мстительницей, которую направляли ее сыновья. Затем Дарий, а после него Ксеркс, атаковавшие Грецию и потрясшие весь мир до самых основ - они со своими войсками были практически уничтожены как на суше, так и на море. Они едва нашли способ спасти самих себя".

Видно, что, вопреки заявленному намерению исправить ошибки предшественников [65], Аммиан без стеснения обращается со своими источниками: он смешивает часть описания похода Ксеркса за Босфор и поход Кира в Центральную Азию против саков (скифов), описанный у Геродота [66], с мифическим противоборством с Томирис, царицей амазонок. Имеется также некоторая путаница между походом Дария в Грецию и тем, который Ксеркс возглавлял собственной персоной. Но, как известно, точность не являлась основной заботой автора: в его задачу входит набрать как можно больше примеров из exempla для того, чтобы составить впечатляющую и убедительную речь.

Страбон, со своей стороны, в кратком экскурсе в период персидской истории между Киром и Дарием III, не упускает возможности подчеркнуть печальную судьбу персов, которые, сохранив "гегемонию над Азией в течение приблизительно двухсот пятидесяти лет, были завоеваны македонцами, а затем подпали под власть парфян" [67].

Подобная очевидность, принятая практически всеми, не требовала долгих книжных исследований, посвященных тщательным исследованиям истории персидской монархии. Конечно, пример Страбона показывает, что была известна последовательность династии великих царей, что авторы того времени были также информированы о многочисленных придворных обычаях, переданных авторами "Persika" и компаньонами Александра, объединенных в сборниках exempla, в том числе в специализированных сборниках - таких, как, например, ныне утерянный сборник, озаглавленный "Особенности Персии", приписывавшихся некоему Гераклиду Александрийскому [68].

К тому же руководители Рима должны были также столкнуться в ходе своих новых завоеваний с проблемами, связанными с их положением наследников - пусть даже весьма отдаленных, - Персидской империи. Например, Тацит сообщает, что во времена Тиберия сенаторская комиссия вела расследование в Малой Азии, с целью решить, необходимо или нет сохранить привилегии, затребованные храмами и некоторыми населенными пунктами [69]; некоторые из местных руководителей ссылались на уставы, установленные ахеменидскими царями, в особенности Киром и Дарием I. Именно в эпоху римской империи изобретательные фальшивомонетчики создали подробный документ, вырезанный в камне на греческом языке, который представлял собой письмо, посланное Дарием I одному из его подчиненных, по имени Гадат, в Малую Азию. Это письмо обосновывало налоговые привилегии, на которые ссылался алтарь Аполлона во времена римского господства.

Также возможно (но здесь далеко до уверенности), что парфянские и сасанидские цари потребовали у римлян признания статуса законных наследников ахеменидского величия. Согласно Диону Кассию, Ардашир намеревался "потребовать то, чем обладали его предки, вплоть до греческого моря". Сасанидский царь возводил свой род к Киру, "первому, кто передал мидийскую империю в руки персов", и упоминал при этом Дария, "их последнего царя, погибшего от руки Александра Македонского" [70]. Не без здравых причин подобный тезис ставился некоторыми историками под сомнение. Они утверждают, что подобные декларации, известные исключительно по греко-латинским источникам, являются скорее продуктом римской пропаганды. Давайте отметим, что этот тезис, похоже, формулируется с помощью ссылки на теорию наследования империй, с использованием типичного греко-римского определения, которое обычно соединяется с образом Дария III. Из всего этого можно увидеть только то, что римляне не забыли ни о существовании в прошлом персидско-ахеменидской империи, ни о ее территориальной протяженности, но в этом нет ничего неожиданного: в конце концов, страны между Средиземным морем и Евфратом, на которые распространялся римский протекторат, переплетались с западными сатрапиями Великих царей.

И наконец, римские военачальники должны были сражаться в Малой Азии с династиями, которые претендовали на то, чтобы быть потомками Кира и Дария, - такова, например, Понтийская династия. В триумфальном кортеже после победы над Митридатом, "шестнадцатым потомком Дария, сына Гистаспа, царя персов", фигурировало даже "ложе [пиршественное] Дария, сына Гистаспа" [71]. Среди наиболее близких Митридату людей мы видим его сыновей, имеющих имена Артаферн, Кир, Оксатр, Дарий и Ксеркс [72]. Тот же Помпей также победил "Дария, царя мидийцев" [73]. В триумфе Гая находился Дарий Аршакид [74]. Римляне знали также о царях династии Коммагены, которые, согласно письменным и художественным свидетельствам, связывали себя с Дарием, сыном Гистаспа. Но эти выражения более или менее фиктивных прав наследования не предполагали и не создавали базы для точных знаний об эпохе царствования ахеменидской Персии.


ПЕРСИДСКИЕ ЦАРИ В РИМСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ EXEMPLA

В сущности, то, что знали римляне о прошлом персов, пришло к ним главным образом через очень косвенные отголоски полемики, которую они читали у греческих классиков, в особенности Геродота, а также Платона, Ктесия, Ксенофонта и придворных хроникеров кампаний Александра. И Великие цари у авторов римской эпохи занимают положение слабых, можно даже сказать, анекдотическое. Лишь некоторые персонажи избежали этой участи благодаря главным образом Плутарху и Корнелию Непоту - Артаксеркс II и близкие к нему люди: брат Кир Младший, его мать Парисатида, а также такие сатрапы, как Оронт и Датамес. Среди других царей наиболее часто упоминаются Кир, Дарий и Ксеркс: это произошло благодаря Геродоту, Платону и еще более Ксенофонту с его "Киропедией", который первым создал модель хорошего царя, ставшую известной в классический период и сохранившую этот статус в римскую эпоху.

Если образы Дария и Ксеркса так хорошо сохранились в памяти в виде анекдотов и апофтегм, то это произошло вследствие широкой распространенности нравоучительных анекдотов, имевших отношение к мидийским войнам. Пародийный пассаж в "Мастере риторики" (§ 18) Лукиана показывает, что некоторые эпизоды мидийских войн систематически вносились в сборники анекдотов, построенных на историческом фоне:

"Пусть все твои речи заканчиваются упоминаниями Марафона и Кинегира, ибо без них ничего невозможно добиться, постоянно говори о переходе Афона под парусом и Геллеспонта пешком. Пусть в твоих речах через слово упоминается солнце, которое закрыли от взгляда мидийские стрелы, бегство Ксеркса, Леонид, восхищенный расшифрованной надписью Офриада, Саламин, Артемизион и Платеи".

Таким образом, становится ясно, что ужасная репутация Ксеркса поддерживается и писателями римской эпохи. Анекдоты Валерия Максима, в которых выведен Ксеркс, полностью основываются на его греческом походе. Он остался в памяти только потому, что выведен в упоминающих его exempla как тот, кто принял своего победителя Фемистокла, изгнанного афинянами [75]. Все упоминания о нем весьма неблагоприятны: он не принимает в расчет ни предзнаменования, ни мнение специалистов (магов) [76]; он сносит статуи, похищенные у афинян [77]; будучи "во главе целой Азии", он оказывается неспособным противостоять маленькому отряду решительно настроенных спартанцев и побеждает их только предательством [78], его постигает катастрофа [79] в то время, как он предпринял безумную попытку сковать море цепями [80]; он ответственен за потерю "всей молодежи объединенной Азии, служившей в его армии" [81]; побежденный, он постыдно поддается страху и убегает [82]. У него не только нет здравого смысла, у него даже рассудок помутнен [83], он надут от гордости и отсутствия чувства меры, о чем говорит и его имя (sic) [84]; к поражению и развалу его империи также привела его любовь к роскоши и удовольствиям [85].

Нет никаких сомнений в том, что мидийские войны по-прежнему рассматриваются как показательное событие, сохранившее бесспорную оперативную ценность в идеологических и политических рамках столкновения с парфянами. Но еще чаще в хвалебной литературе римской эпохи приводится в качестве контрпримера эпизод гордыни Ксеркса, который хотел превратить море в континент (мосты на Босфоре), и его окончательный провал. Эти истории были особенно полезны в качестве exempla для тех, кто доказывал уникальность римской власти, которая одна достойна доминировать над всем известным миром, "как на суше, так и на море".

Разумеется, согласно времени и обстоятельствам, прецедент мог быть использован по-разному. В начале V века после Р. Х. Клавдий был убежден, что огромная армия Стиликона, идущая против варваров, является лишь прецедентом, который он считает весьма обнадеживающим:

"Никогда столь значительные силы, говорящие на столь различных языках, не подчинялись единому командованию... Говорят, что подобным образом армия, которую Ксеркс собрал на краю света, осушала реки, встречавшиеся ему на пути, омрачала свет дня, в то время как его флот преодолевал подводные камни и наводил мост на море, чтобы его можно было перейти, не замочив ног" [86].

Клавдий мог бы также сослаться на войска Дария III, численность которых греческие и римские авторы регулярно раздували до абсурдных величин. Они не упустили также возможности упомянуть проблемы, вызванные разнообразием языков, которыми пользовались представители различных воинских контингентов [87]. И опять мы видим здесь скорее пример образцового exempla, а не серьезный исторический анализ.

Упоминание о некоторых из Великих царей мы находим в труде "De Ira" Сенеки, который по-своему использует примеры, прямо или косвенно взятые из чтения "Историй" Геродота. Особенно он нацеливается в Камбиза: он чересчур увлекается вином и впадает в пьянство во время пира, больше смахивающего на пьяную оргию, он, как бы играя, убивает молодого персидского аристократа [88]; он бросается в абсурдный военный поход, в течение которого его солдаты умирают тысячами [89]. Дарий также осужден Сенекой за то, что он убивал персов, которые не хотели принимать участие в его походе [90]. Ксеркс действует аналогично в подобной же ситуации: "Его судьба была такой же, какую он заслужил: побежденный, впавший в поражение, видя повсюду, как рушится его судьба, он шел между трупами своих людей" [91]. По логике самой речи Сенеки, Кир также не избегает достаточно негативного суждения, так как он вспылил на реку, и по этой причине его поведение оценивается как буйное помешательство (furor): "Он потерял, таким образом, и время, столь важное в подобных обстоятельствах, и энергию солдат, которую он извел на бесполезный труд, и возможность внезапно атаковать. Он объявил войну реке, вместо того чтобы объявить ее своим врагом" [92].

В целом нетрудно понять, как древние авторы отбирают и строят свои нравоучительные истории. Хотя, согласно испытанной временем технике риторики, они любят ссылаться на авторитет "древних документов" [93], их информационная работа сводится чаще всего к быстрому прочтению греческих произведений (в случае персидских анекдотов, написанных Сенекой, это был Геродот), или - еще проще, - сверяясь с уже написанными и изданными сборниками exempla.


ПЕРСИДСКИЕ ЦАРИ В ИСТОРИЯХ ОБ АЛЕКСАНДРЕ

Римские авторы, которые вставили упоминания о персидских царях в свои истории о походе Александра, действовали точно так же. Ярчайшее тому подтверждение - речь, вложенная в уста Каллисфена, который противится нововведениям Александра в его дворе после смерти Дария III и хочет разрушить аргументы, выдвинутые Анаксархом для защиты и иллюстрации политики царя. Негативные ссылки, выдвинутые философом, недвусмысленны - они призваны подчеркнуть противопоставление между высокомерием абсолютных деспотов и их военной беспечностью, особенно явно выражаемой по отношению к врагам, о которых им известно, что они более слабы, чем они сами. Досталось всем Великим царям, начиная с Кира и кончая Дарием III: [94]

"Ты не часто встречаешь и советуешься не с каким-нибудь Камбизом или Ксерксом, но с сыном Филиппа... Надо тебе напомнить, что Киру нанесли поражение скифы, народ бедный и независимый, и что, в свою очередь, Дарию преподнесли урок также скифы, Ксерксу - афиняне и спартанцы, Артаксерксу - Клеарх и Ксенофонт, с их Десятью Тысячами, а нашему Дарию - Александр, перед которым никто не падал ниц".

Если в этой обвинительной речи, направленной против персидских царей и Александра, идеологическая нагрузка главным образом падает на Камбиза и Ксеркса - как одного, так и другого греки осуждали за их жестокость и нетерпимость, - то можно увидеть, что Кир здесь также заклеймен за поражения, на том же основании, что и Артаксеркс II и Дарий III. Тем не менее в целом он пользуется особым статусом и престижем, по причинам, которые легко понять. Он был основателем империи, "он установил гегемонию персов... Он забрал власть у мидийцев и лидийцев, чтобы передать ее Персии" [95]. Он был "наиболее предприимчивый монарх Азии, чему доказательством является его поход против скифов [96] и в Центральную Азию, где он основал город Кирополис [97]. Благодаря победам в царских резиденциях накопились огромные богатства, которые затем попадут в руки Александра, и Персеполь в том числе [98]: "Там были огромные сокровища, много золота и серебра. Оно накапливалось со времен Кира, первого царя персов" [99]. Могущество и слава демонстрируются великолепием основанной им столицы, Пасаргады, где располагается его гробница, многословно описанная компаньонами Александра [100], и перед которой маги продолжают приносить традиционные жертвы [101]. Его известность такова, что в формулировке, где видна рука известного ритора, каким был Квинт Курций, Александр "удивляется, что погребение столь славного и богатого царя не было более роскошным, чем у какого-нибудь плебея" [102]. Известность Кира связана не только с его победами, но и с его умом и проницательностью (phronema): по этой причине Плутарх упоминает его в начале списка знаменитых людей (Агесилай, Фемистокл, Филипп, Брасид, Перикл), от которых Александр унаследовал особые достоинства [103].

Если Кир стоит особняком в рассказах о походах Александра, то это потому, что македонский завоеватель сознательно хотел приспособить для себя его память, представляясь как его преемник. В качестве "первого царя персов и основателя их гегемонии в Азии" Кир действительно обладает царской легитимностью и наделяет ею своих преемников. Цари надевали мантию Кира в ходе церемонии инвеституры в Пасаргаде [104]. Они были преемниками Кира в непрерывной династической цепочке [105], за исключением Дария III, обвиненного в том, что он присвоил трон знаменитого основателя династии. Таким образом, ясно, что, согласно Арриану, который долго описывает меры, предпринятые Александром в Пасаргадах, македонский царь "имел в глубине души намерение после победы над персами нанести визит к гробнице Кира" [106]. Древние авторы без колебаний поддерживают версию о том, что Александр перевел на греческий язык надпись на стене гробницы, которая гласила: "Я, Кир, тот, кто дал власть персам" [107]. Страбон говорил об Александре, что тот был "другом Кира" [108]. И то, что царь намеревался пощадить Кирополис, несмотря на мятеж, является следствием того, что "ни один другой царь из противостоявших ему не внушал ему большего восхищения, чем Кир и Семирамида" [109]. В то же самое время он вступает в соперничество с моделью, которую намеревается как повторить, так и превзойти. "Никто другой не вторгался с войной в земли индийцев, кроме Кира, сына Камбиза. Он дошел до земель скифов и был наиболее предприимчивым из азиатских монархов" [110]. Кир, согласно Арриану, не преодолел просторы Гедросии: "Он пришел в эти земли с намерением захватить индийскую территорию; но, прежде чем он смог достичь своей цели, он потерял почти всю свою армию. Солдаты стали жертвами пустыни и непреодолимых трудностей пути; эти факты, сообщенные Александру, возбудили в нем чувство соперничества по отношению к Киру и Семирамиде".

Александр намерен сохранить для себя одного всемирную славу "первого царя персов". Отсюда ожесточение против Орксина, захватившего власть в Персии во время индийского похода, представленного Квинтом Курцием следующим образом: "Будучи родом из Семи Персов [111], он намеревался представить дело так, будто он является прямым потомком великого царя Кира... благородство и фортуна которого поставили его выше всех варваров" [112]. Со своей стороны, Дарий также пытается привлечь на свою защиту Кира, и перед битвой при Гавгамелах он обращается к его памяти со следующими словами: "Нетленная память о Кире, который отнял власть у мидийцев и лидийцев, чтобы передать ее персам" [113]. С точки зрения Александра, такая претензия невыносима, о чем он утверждает в речи, которую вкладывает в его уста Квинт Курций: "Сам Дарий не получил Персидскую империю по наследству; он достиг трона Кира только благодаря евнуху Багоасу". [114]

Если вернуться теперь к Дарию и Ксерксу, то они появляются только в упоминаниях о мидийских войнах, под видом царей, о которых Александр заявляет, что против их памяти он ведет репрессивную войну. И в речи, произнесенной Александром перед сражением при Иссе, отмечено: "Если бы он обратился к грекам, то напомнил бы им вторжения в Грецию этих народов, когда сначала наглый Дарий, а затем и Ксеркс, потребовал у них землю и воду... Он напомнил бы им, как были дважды уничтожены их храмы мечом и пламенем, как были взяты приступом города, как были осквернены все человеческие и божественные соглашения" [115]. Обвинения против них содержались в письме, которое царь посылает Дарию: "Дарий, имя которого ты носишь, опустошил и разграбил берег Геллеспонта, на котором живут греки, а также греческие колонии Ионии; затем с большой армией он пересек море, принеся войну в Македонию и Грецию. И снова царь своего народа, Ксеркс, пришел атаковать нас со своими дикими воинствами варваров... Опустошать наши города, сжигать наши деревни... Войны, которые вы предпринимаете, кощунственны" [116]. Персеполь обречен на разрушение, так как именно оттуда вышли армии Дария и Ксеркса в свой святотатственный поход [117]. Несмотря на могущество, Дарию и Ксерксу не удалось сделать греков рабами персов.

Особенно ясно, что воспоминание о Ксерксе постоянно присутствует в рассказах о высадке Александра и его троянских подвигах, даже если его имя там не упоминается. Квинт Курций разоблачает предателей, которые "хулили" Бранхидов: "Чтобы понравиться Ксерксу, они осквернили храм в Дидимейоне" [118]. За ним также следовали беотийцы, которые обосновались в Вавилоне, где находились до прихода Александра [119]. Ксеркс вывез из Греции статуи, которые он поместил в Вавилоне. За кощунства, совершенные им в Греции, ему отомстила куртизанка Таис, о которой известно, что она привела людей, которые подожгли дворцы Персеполя [120]. Александр подчеркивает, что персы "понесли бы, от лица греков, самое суровое наказание, если бы они были обязаны видеть его на троне и во дворце Ксеркса" [121]. Плутарх сочиняет даже немой диалог между Александром и Великим царем во время осады Персеполя, диалог, который свидетельствует, впрочем, о двойственном взгляде на персидскую монархию:

"Видя огромную статую Ксеркса разрушенной толпой тех, кто спешил ворваться во дворец, он остановился и обратился к нему с речью, как к живому: "Должен ли я пройти, - сказал он, - оставив тебя распростертым на земле, из-за твоего похода против греков, или я должен отдать тебе должное за твое великодушие и мужество, которое ты выказал?" В конечном счете, после долгих размышлений, он пошел дальше" [122].

Если, на том же основании, что и Камбиз, Ксеркс считается типом нечестивого деспота [123], то это потому, что его пагубные действия приносили зло также и его собственным народам [124]: "При входе в Вавилон Александр предложил вавилонянам восстановить храмы, которые Ксеркс заставил уничтожить, в особенности храм Бела, бога, которого вавилоняне почитали более всего" [125]. Арриан возвращается к этому при описании второго пребывания Александра в Вавилоне: "Храм Бела был стерт с лица земли Ксерксом после его возвращения из Греции, как и все другие алтари Вавилона" [126]. Отвратительный образ Ксеркса и его огромных армий время от времени появляется в историях, передававшихся в Греции после индийских войн; но история разрушения храмов Вавилона, похоже, была изобретена либо после прихода Александра, либо в годы, последовавшие после его ухода. В римскую эпоху она стала практически канонической. Арриан постоянно обращается к ней при упоминании историй о мерах, которые предпринял Александр в Экбатанах после смерти Гефестиона: "Другие авторы говорят (но я им не верю), что Александр заставил снести до основания храм Асклепия в Экбатанах: деяние, достойное варвара, и нисколько не связанное со всем тем, что мы знаем об Александре. Это деяние, напротив, скорее пристало гордыне Ксеркса и очень хорошо согласуется с историей о цепях, которые, как говорят, он велел погрузить в Геллеспонт, намереваясь тем самым отомстить Геллеспонту" [127].

Ссылка на Ксеркса также присутствует в двух небольших по объему трудах Плутарха "Fortune d'Alexandre*. В этом чисто риторическом произведении Плутарх намеревается доказать, что Александр был царем-философом, какого мир никогда не знал. Его победы объясняются не вмешательством Фортуны (Туспё), а его личными качествами (arete). Чтобы успешнее доказать это, Плутарх, естественно, вынужден часто сравнивать успехи Александра с достижениями других монархов, среди которых немало персидских правителей. Среди них Ксеркс, оцениваемый как "неразумный варвар, который потратил столько бессмысленных усилий для того, чтобы возвести над Геллеспонтом мостки", в то время как "разумные монархи соединяют Азию и Европу не балками, плотами, безжизненными и нечувствительными связями, но законной любовью, целомудренными свадьбами, общим потомством" [128]. Это очевидная ссылка на браки между македонцами и иранками, которые очень приветствовал Александр. Чтобы лучше продемонстрировать, что Александр всем обязан именно своим личным качествам и личным подвигам и ничем не обязан богине Тихе, Плутарх намерен противопоставить условия его вознесения на трон тому, как пришли к власти персидские цари. В длинном пассаже он встраивает Дария III в целый ряд царственных наследников, которые, в отличие от Александра, не обладали ни одним из необходимых качеств:

"Я рассматриваю роль, которую сыграла Фортуна, и все доводы тех, кто считает, что именно ей Александр обязан своим величием. О, Зевс, почему это не говорится о человеке, который никогда не был ранен, никогда не проливал свою кровь, никогда не сражался? Человеке, которого возвело на трон Кира ржание лошади, как первого Дария, сына Гистаспа [129], или о том, кто поднялся туда благодаря ласкам, расточаемым другому человеку его супругой, как Ксеркс, который вступил на трон вследствие маневров Атоссы по отношению к Дарию? Можно ли овладеть венцом власти над Азией так, как это сделал он, который пришел к власти благодаря интригам Багоаса, нашедшего Оарса, которому нужно было только сбросить рубище посыльного и облачиться в царскую мантию, правильно причесаться и надеть венец на голову?" [130]

Верный читатель Геродота, как и все греки, Плутарх почерпнул у него образы Дария и Ксеркса, но он использует их в иронической и полемической форме, которой совсем не было у автора, которым он воспользовался. Что касается "этих царей, которые никогда не были ранены, кто никогда не проливал свою кровь", речь по-прежнему идет о персидских царях, "Охах [131], Артаксерксах, которых с момента рождения Фортуна вознесла на трон Кира" [132]. И, несколько путая Дария с Арсесом, Плутарх расценивает Дария III как "раба и посыльного Великого царя". В то время как Александр сделал себя сам, совершенно самостоятельно, в то время как ему пришлось сражаться против все более грозных врагов, такие люди "как Артаксеркс, брат Кира, были провозглашены царями после их отцов, при их жизни; они одержали победы без слез, провели свою жизнь в празднествах, организуя торжества и театральные постановки. Наконец, каждому из них повезло - он смог состариться на троне" [133]. Здесь мы видим одну из излюбленнейших проблем эллинистической политической философии: будет ли лучшим царем сын царя или сын простого частного лица? Именно поэтому помимо Артаксеркса II Плутарх упоминает Антиоха, сына Селевка или Птолемея Филадельфа, указывая на то, что сыновья только и делают, что без труда прибирают себе наследство, завоеванное со славой их отцами, боевыми товарищами Александра Великого.

Именно в этом контексте Дарий, "тот, который был побежден Александром", упомянут в пассаже в "Пестрых историях" Элиана: он описывается там как сын раба; персидский царь является частью (как и Дарий I, "носитель колчана Кира") списка вождей и царей, вышедших из полной неизвестности [134]. Валерий Максим также посвятил этому вопросу целую главу - "Люди скромного происхождения, ставшие великими" [135]. Персидских царей там нет, но автор, который прочитал Геродота [136], не забыл упомянуть анекдот, в котором Дарий I показан в то время, когда он был простым частным лицом. Этот topos использован Непотом, который считает, что "Кир и Дарий, сын Гистаспа, наиболее значительные фигуры среди тех, кто присоединил к своему имени неограниченную власть. И тот и другой, они оба были простыми частными лицами, когда за свои заслуги они добились царской власти" [137]. Действительно, как уже говорил Платон, не будучи сыновьями царя, они избежали недостатков и пороков, присущих дворцовой жизни [138]. Но на этот раз, перед лицом героической судьбы Александра, предполагаемое неясное происхождение персонажа толкуется не в пользу этого персонажа: остается только определение "Дарий, который был побежден Александром".

Обращаясь напрямую к богине Тихе, Александр добавляет к осуждению сравнение, которое еще больше обесценивает его противника: "Твое произведение - это Дарий, раб и посыльный Великого царя, из которого ты сделала хозяина Персии, Сарданапала, который интригой получил пурпур, и которого ты украсила царским венцом" [139]. У Плутарха, как у большинства других древних авторов, Сарданапал стал эмблемой азиатского деспота, загубленного роскошью и пороками. Плутарх противопоставляет его Семирамиде-завоевательнице: "Сарданапал, из которого Природа сделала человека, украшался пурпуром в недрах своего дворца, валялся, задрав ноги вверх, среди своих сожительниц; после смерти ему поставили каменную статую, и он был изображен танцующим в одиночестве, по обычаю варваров, щелкая пальцами над головой. К ней сделали подпись: "Ешь, пей и блуди: все остальное неважно!" [140] Это сближение, сделанное Плутархом, еще более унижает Дария, и так уже представленного как ничтожная игрушка в руках Фортуны. Эпитафия (придуманная) на гробнице Сарданапала особенно сильно контрастируете (не менее сфабрикованной) эпитафией, которую, согласно Онескриту, древние авторы читали на гробнице Дария Великого (или Кира?): "Я был другом для моих друзей. Как всадник и как лучник я доказал, что я превосходил кого бы то ни было; я был наилучшим среди охотников" [141].


ОТ ОДНОГО ДАРИЯ ДО ДРУГОГО: ВЕЛИЧИЕ И ПАДЕНИЕ

Согласно очень благосклонной легенде о воцарении Дария III, Юстиниан утверждает, что, помещенный на трон народом, новый царь "был удостоен имени Дария, чтобы не ощущать недостаточности царского величия" [142]. Если выбор этой трактовки обнаруживает, возможно, его большие амбиции и его уважение к ахеменидскому прошлому и его личным достоинствам, нельзя не констатировать, что сопоставление достаточно жестокое с точки зрения истории: один Дарий расширил и организовал империю, другой ее потерял. Это банальное наблюдение не только не ускользнуло от древних авторов - они сделали из него основу для своего исторического видения.

В пассаже Элиана Дарий III и Дарий I включены в одну и ту же категорию людей, вышедших из полной неизвестности и ставших царями, но контраст хорошо заметен: один - это "[тот] кто был побежден Александром"; другой же был известен повсюду под родовым именем: "Дарий, сын Гистаспа", или же, согласно другой, часто упоминаемой формулировке, (в которой приводится наиболее известный подвиг из его царствования): "Дарий, тот, кто убил мага и кто передал власть персам" [143]. Перед лицом столь знаменитого одноименного предшественника наш Дарий становится тем Дарием, из-за ошибки которого империя персов перешла в руки македонцев, как ясно видно из того отрывка, в котором Страбон излагает династическую историю Персии:

"Человек, который установил гегемонию персов, был Кир. Его сменил его сын Камбиз, который был убит магами. Маги были убиты семью персами, которые затем передали власть Дарию, сыну Гистаспа. Затем последним наследником Дария был Арсес. Он был убит евнухом Багоасом, который возвел на трон некоего Дария, не принадлежавшего к царской семье. Он был смещен Александром, который затем царил сам в течение десяти или одиннадцати лет. Затем гегемония над Азией была разделена между его многочисленными преемниками и их потомками, а затем она исчезла. Гегемония персов над Азией длилась приблизительно двести пятьдесят лет". [144]

Этот параграф закрывает последнюю часть книги XV, которую Страбон посвятил географии Персии, истории и традициям народа и династи