Александр Евгеньевич Бовин - XX век как жизнь. Воспоминания

XX век как жизнь. Воспоминания 4M, 659 с.   (скачать) - Александр Евгеньевич Бовин

Александр Евгеньевич Бовин
XX век как жизнь. Воспоминания

© Бовин А. Е., наследники, 2017

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

* * *

Ангел никогда не падает, бес до того упал, что всегда лежит, а человек падает и восстает.

Иоанн Лествичник

Жизнь, по-моему, такая интересная и прекрасная авантюра…

Светлана Алексиевич


Введение

Я долго колебался: писать ли эту книгу. Книгу о собственной жизни. Не был уверен, что смогу увлечь современного читателя путешествием по своей биографии. Смущало неизбежное для литературы такого рода обилие местоимения «я» в тексте, превращение самого себя в этакий центр мемуарной Вселенной. Но поскольку мемуарный червь меня все-таки грыз, стал себя успокаивать: ведь биография — это время, в которое она погружена, интереснейшее время. Это — события и люди, с которыми приходилось соприкасаться. Это — суждения и оценки, впитавшие самосознание эпохи. Это, как писал Герцен, «отражение истории в человеке, случайно попавшемся на ее дороге».

Успокоил и уговорил.

Начал изучать мемуарный опыт знакомых. Коллеги-международники нажимали на портреты политических лидеров: президентов, премьеров, министров иностранных дел, с коими сводила журналистская судьба. Коллеги по консультантскому корпусу ЦК КПСС рассказывали о наших партийных вождях (не всегда хороших) и о советах (хороших всегда), которые давали вождям советники. И хотя темы эти — особенно вожди и советы — почти исчерпаны, моего читателя тоже не минет чаша сия.

Но есть ведь и другие темы, другие «чаши». Мозаика обычной жизни, даже жизни, проходившей поблизости от власти предержащей. Штрихи времени, не связанные логикой истории. И проблемы времени, события и процессы, образующие эту логику. Восприятие эпохи. Как мы жили и ради чего мы жили, во что мы верили и почему верили, что мы знали, о чем догадывались, чего не хотели знать. Знаменитый «Марш энтузиастов» — с энтузиастами или без?

Вопрос не риторический. Ныне модно изображать советские времена сплошь в мрачных тонах. Страна тонет в тени ГУЛАГа. КГБ — это «наше все». Безысходный, абсолютный тоталитаризм. Замятин, помноженный на Оруэлла. Но так не может быть и не бывает. И не было. Живая жизнь, которая бурлила, громыхала, вздыбливалась вокруг, была несравненно сложнее, разнообразнее, многоцветнее, чем односторонние и убогие схемы многих нынешних идеологов. Мне хочется показать это. Чтобы (программа-минимум!) помочь внуку моему, Макару Сергеевичу, человеку XXI века, разобраться в своей человеческой и исторической родословной.

И еще одно соображение, выдающее мой уже почтенный возраст. Для атеиста, неверующего, безбожника написанная им книга, а тем более автобиографическая книга — это своего рода пропуск в бессмертие. Или, если скромнее, — заявка на долголетие.

Напомню знаменитые строки Анны Ахматовой:

Ржавеет золото
и истлевает сталь.
Крошится мрамор. К смерти
все готово.
Всего прочнее на земле —
печаль.
И долговечней — царственное
слово.

Насчет печали — разговор особый. Возможно, для следующей книги. Что же касается слова, то я бы снял эпитет. Долговечно даже не царственное слово. В эпоху всеобщей грамотности это, к сожалению, дает шанс всяким прохиндеям, позволяет им не соскользнуть в «черную дыру» невозвратного прошлого. Но зато и я знаю: оказавшись уже на том свете, но уцепившись за спасательный круг слова, я буду еще качаться на волнах света этого. Не на вечные времена, но все же…

Вот на этой радостной ноте начинаю рассказ о себе и о том XX веке, который я видел.


Первая молодость
1930–1959

Где-то я вычитал: некоторые люди сразу рождаются старыми, некоторые же не только рождаются молодыми, но и остаются ими. Меня судьба определила в последнюю группу. Поэтому вся моя жизнь — это движение от одной молодости к другой.

Первая: 1930–1959

Вторая: 1959–1972

Третья: 1972–1991

Четвертая: 1991–1997

Пятая: 1997 — …

Соответственно — пять разделов книги.

Так сказать, «молодым везде у нас дорога…».

Со стороны такое распределение материала может показаться искусственным. Но ведь я смотрю не со стороны… Мне говорили, что последняя молодость начинается после третьего инфаркта.

Не уверен. Будучи зоологическим оптимистом (то есть оптимистом без мотивировок), я надеюсь встретить последнюю молодость и распрощаться с ней до первого инфаркта.

Разумеется, каждая молодость отличается от всех других. Отличается присущим ей коэффициентом, который определяется событийной насыщенностью данного куска жизни, степенью переваренности, усвоенности накопленного опыта, умением видеть себя посторонними глазами.

Подробности — в тексте.


Мой адрес — Советский Союз…

Из популярной когда-то молодежной песни:

Мой адрес — не дом и не улица,
Мой адрес — Советский Союз.

Не сиделось, значит, молодым на месте. Везде что-то строили, отовсюду звали, везде ждали. И везде, если судить по песням, было интересно, здорово.

Но мои путешествия начались задолго до того, как я стал задумываться над своим адресом. Адреса менял отец. Судьба офицера: Днепропетровск — Ворошилов-Уссурийский — Хабаровск— Горький — Ростов-на-Дону.

Моя собственная география, если иметь в виду ПМЖ, значительно скромнее: по распределению — Хадыженск (Краснодарский край) и по выбору — Москва. А из Москвы не только все видно, но и многое вполне достижимо. Успел объездить всю страну. Бывал и в странах иных. Осталось две голубые мечты: Бразилия и Чукотка. Не знаю, успею ли…

С конца XX века живу в России, в Российской Федерации. Но адрес остался прежний — Советский Союз. Это противоречит здравому смыслу. Понимаю. Утешаюсь тем, что в жизни есть и другие смыслы.

Все началось в Ленинграде.


Ленинград. У фрейлины

Родился 9 августа 1930 года. И не совсем в Ленинграде. Но рядом. В Детском Селе (до революции — Царское Село, с 1937 года — город Пушкин).

Была суббота. Согласно «Красной газете» (издание Ленинградского Совета рабочих и крестьянских депутатов), ночью +15, днем +20. «Меняющаяся облачность с проходящими дождями». Факт существенный. Им объясняется мое почти физиологическое пристрастие к серой, дождливой погоде.

Родословную дальше дедов не знаю. Все они из Шацка Рязанской губернии.

Мамин папа — Борисов Иван Матвеевич — был священником, имел приход в Шацке и 13 детей (мама — седьмая). После революции сменил профессию: работал бухгалтером в каком-то кооперативе. В начале 30-х посадили по финансовым статьям. Срок свой отсидел. Вернулся в Талдом, куда к тому времени перебралась бывшая попадья с одной из своих дочерей. Там Иван Матвеевич в 1936 году умер от рака горла. Пытались найти его могилу, но тщетно: все поросло быльем и временем…

Деда этого даже не видел. Но бабушку Марию Сергеевну (бабу Маню), которая дожила до 1966 года, помню хорошо. Мы с мамой навещали ее в Кунгуре (на Урале) и в Умани (на Украине). Рассказывали, что в молодости отчаянной красоты была женщина. Есть семейная легенда: когда попа в очередной раз потрошили красноармейцы, попадью не тронули — так были поражены ангельским ликом. Воистину, красота все-таки спасает…

Баба Маня велела, чтобы во время ее похорон пел Козловский. Так и сделали. За гробом несли патефон, крутилась пластинка… В Умани — теперь, значит, за границей — могила Марии Сергеевны Борисовой.

Папин папа — Бовин Алексей Иванович — имел в Шацке магазин. После поступления сына в Электротехническую академию РККА перебрался в Парголово под Ленинградом. Дом почти на берегу большого озера. Дед учил меня плавать. Кстати, именно в парголовской церкви меня тайно от отца крестили в декабре 1930 года. Дед умер от голода во время блокады. Бабушка (баба Саня) после прорыва блокады добралась до Хабаровска и потом жила с нами. Упокоилась в Ростове-на-Дону.

Социальное происхождение незавидное. Тогда оно перекрывало многие жизненные пути. И чтобы сохранить мое душевное спокойствие и избавить от вранья в анкетах, родители выдали мне другую версию: один дед трудился дворником в церкви, а другой — приказчиком в лавке. Тоже не фонтан, но и не «красный свет».

Последний раз я заполнял анкету с дедами и бабками летом 1953 года, когда меня выдвигали на должность народного судьи. Не знаю, или спецслужбы плохо проверяли, или уже критерии были смягчены, но претензий ко мне не было. Родители посвятили меня в «тайну» происхождения позже, когда я учился в аспирантуре.

Теперь — о родителях.

Папа — Евгений Алексеевич — к моменту моего появления на свет учился в академии. Чтобы поступить туда, он был вынужден приписать себе какие-то другие социальные корни. Получилось. Но корни все-таки вылезли. Уже на Дальнем Востоке, дослужившись до полковника, отец надумал поступать в партию. Кандидатом приняли. Но тут спецслужбы оказались на высоте. Отца обвинили в сокрытии социального происхождения и завернули, не приняли в партию.

Однако главная беда была в другом. Кадрового военного, человека, который с 1937 года служил на Дальнем Востоке и знал наизусть русско-японский военный разговорник, не пустили воевать с японцами. Здесь была драма, трагедия даже. Ее причину я узнал гораздо позже, а тогда лишь чувствовал гнетущую напряженность в доме.

Мама — Агнесса Ивановна — еще в Шацке окончила педагогический техникум. Вершина ее карьеры — заведование детским садом. Но с 1940 года, когда родилась моя младшая сестра, полностью посвятила себя домашним делам. Стала домашней хозяйкой высшей квалификации.

В Детском Селе мы снимали две маленькие комнаты в деревянном доме бывшей фрейлины. Такая сухонькая старушка, «белая мышь», как Райкин говорил.

По понятным причинам я мало что помню. Но все-таки помню.

Помню, что много было красивой, со всякими завитушками, мебели. Маленькие комнаты и маленькие окна. Поэтому мрачно как-то, неуютно. Фрейлина меня любила и разрешала носиться по всему дому.

Помню елку. Елки тогда были еще запрещены. Но фрейлина не боялась. Игрушки были дореволюционные, не такие, как сейчас. Какие-то фигурки из ваты с рисованными лицами. Тонкие длинные разноцветные свечки. И главная радость — конфеты. Елка, как и теперь, стояла до старого Нового года. Конфеты обновлялись несколько раз.

И еще помню походы с отцом за щавелем. Ходили по роскошным паркам, которые окружали царские дворцы. Дворцы меня тогда не интересовали. Тут соревнование — кто больше щавеля соберет. Зелеными щами угощали фрейлину.

В последний раз мы были с мамой в Пушкине в конце 70-х. Не нашли ни дома, в котором жили, ни детского сада, в котором мама работала воспитательницей. Стало грустно.


Днепропетровск. «Ридна мова»

После окончания академии отец был направлен служить в Днепропетровск.

Жили там несколько месяцев. С осени 1935 года до весны 1936-го. Где, не помню. Но почему-то помню большой альбом об экспедиции на «Челюскине»[1]. Окладистая, как у Саваофа, борода академика Отто Юльевича Шмидта (с его сыном, тоже академиком, мне привелось встретиться через шестьдесят лет).

И совсем из другой оперы. Два букваря. Один на русском языке. Другой на украинском — «Ридна мова». Сразу пошел параллельными курсами. К сожалению, «мова» осталась детским баловством. Но словарный запас после каждого посещения Украины расширялся. Во всяком случае, некоторые важные вещи, которые доносятся с Украины, понимаю без перевода. Например: «Чия влада — того й мова, чия мова — того й влада!» В общем, рекомендуют не увлекаться русскими букварями.

Весной 1936 года отец получил назначение на Дальний Восток. Сначала сам уехал, потом вызвал нас.

Это путешествие мне хорошо запомнилось. Пережили одно из самых крупных железнодорожных крушений. Уже проехали Байкал. Интересная деталь. Вдоль всей колеи, а она идет по-над озером совсем близко от берега, из воды торчали остовы полузатопленных вагонов. Свидетельства нередких, видимо, в то время аварий. Когда мы проезжали Байкал летом 1939 года, торчащих из воды вагонов стало гораздо меньше. Теперь их вообще нет. «Безаварийный пробег», — сказал бы, наверное, Остап Бендер, если бы получил звание генерал-директора тяги любого ранга.

События разворачивались следующим образом. Наш поезд начал медленно взбираться на очередную горку. И вдруг пассажиры заметили, что с той горки, которую мы уже миновали, вслед за нами спускается товарный состав. Идет по той же колее и нагоняет нас. Поскольку столкновение было неизбежно, пассажиры, особенно последних вагонов, стали выпрыгивать из поезда. Благо скорость была небольшая. Наш вагон был, кажется, четвертым от паровоза. И все-таки тоже выпрыгивали. Вся эта суета запечатлелась в памяти. Мама выпрыгивать отказалась. Положила меня на подушку, прикрыла другой подушкой и сама легла сверху. Удар, трески какие-то, крики — стоим. Вагон наш не перевернулся. Задние вагоны были сплющены. Кто не выпрыгнул — погибли.

Три дня, пока растаскивали составы и ремонтировали дорогу, мы жили в палатках. Погода стояла прекрасная. Вокруг — сибирская благодать. Высокие травы, цветы, небольшое озерко поблизости. Детей было довольно много. Мир взрослых жил своей жизнью. А мы гоняли от восхода до заката.

Наконец добрались до Ворошилова-Уссурийского. Отец там три дня сходил с ума.

Ходили разговоры, что крушение — результат диверсии, «вылазки классового врага». Не знаю. Можно предположить, что не одного человека посадили… Годы были суровые.


Ворошилов-Уссурийский. Японцы рядом

Мы стали дальневосточниками. В те романтические, пионерские годы слово «дальневосточник» звучало почти как «орденоносец». Была поставлена задача — «освоить» Дальний Восток. К сожалению, она не решена до сих пор.

Отец получил под свое командование отдельный батальон связи. В составе корпуса, который дислоцировался в Ворошилове-Уссурийском. А корпус входил в состав Особой краснознаменной Дальневосточной армии — ОКДВА! Это — особенно для нас, мальчишек, — звучало энергично, напористо и победоносно.

Жили мы в Южном военном городке. Казармы оставались еще от царских времен. Добротной постройки. Комсостав занимал двухэтажные кирпичные дома на восемь квартир с огромными, как бы сейчас сказали, «приусадебными участками». Все удобства во дворе. Воду носили из колодца. И еще под каждой водосточной трубой стояла здоровая бочка — для дождевой воды. Недалеко от дома — сараи. Почти у всех имелись куры, утки, а то и гуси. Огороды появились только во время войны.

Весь быт был связан с армией. Тогда все было по-другому. О дедовщине и слыхом не слыхивали. Иные, более человечные, что ли, были отношения между красноармейцами и командирами. Существовали так называемые женсоветы. Жены командиров заботились о том, чтобы в казармах чувствовалась женская рука, какой-то минимум уюта. Помню, мама вышивала нечто вроде накидок на прикроватные тумбочки. В клубе (кино, самодеятельность, вечера всякие) собирались все вместе. Разумеется, были «офицеры» и были «солдаты» (тогда говорили «командиры» и «красноармейцы», офицеры и солдаты официально появились только в 1943 году, после Сталинграда). Дистанция между ними существовала, но не было кастовости, жестких разделительных линий.

Общая атмосфера в армии была пронизана тревогой. На границе неспокойно. И хотя «граница на замке», от японцев можно всего ожидать. Отлавливали диверсантов. Знаменитый пограничник Карацупа приходил к нам в школу и рассказывал потрясающие истории. Настольными книгами были русско-японские военные разговорники. Сооружали свою «линию Мажино». ОКДВА преобразовали в Краснознаменный Дальневосточный фронт (КДФ).

Возможно, слово «пронизана» не вполне подходит. В нем слишком много театральности, драматизма. Все было проще: ожидание войны, подготовка к войне как быт, как ежедневная работа. И рядом обычная жизнь, пронизанная обычными же заботами и тревогами.

Необычное в обычном: массовое выселение корейцев и китайцев. Логика проста — потенциальная «пятая колонна». И еще — японским шпионам и диверсантам удобно «растворяться» среди корейцев и китайцев. Не знаю, стало ли легче нашей контрразведке. Но «дальневосточникам» стало труднее. С рынка исчезли дешевые овощи (до сих пор в ушах «одна рупля, одна рупля!»).

Японцы не подвели. В конце июля 1938 года японские войска атаковали советских пограничников в районе озера Хасан (130 км от Владивостока, на стыке границы СССР с Кореей и Китаем, где тогда хозяйничали японцы). Бои на сопках Безымянная и Заозерная продолжались десять дней. Все эти дни в нашем городке царило возбуждение. В победе никто не сомневался. Мы с двумя приятелями сбежали из дома и двинулись к Хасану. Очень повоевать хотелось. На попутных машинах добрались почти до Владивостока, но были отловлены и возвращены по принадлежности. С учетом наших патриотических чувств выволочка была умеренной. Японцев разбили без нашей помощи. 11 августа подписали перемирие.

Только теперь, когда стали доступны архивы, мы узнали, что и та далекая победа была «со слезами на глазах». Победу вырвали не умением, а числом. Любопытна выдержка из разговора по прямому проводу Сталина с командующим Дальневосточным фронтом маршалом Блюхером.

Сталин: «Почему не выполняется приказ наркома обороны о бомбардировках авиацией всей нашей территории, занятой японцами?»

Блюхер: «Вылет задерживается по неблагоприятной метеорологической обстановке… Боюсь, что в этой бомбардировке мы неизбежно заденем как свои части, так и корейские поселки».

Сталин: «Мне непонятна ваша боязнь задеть бомбардировкой корейское население, а также боязнь, что авиация не сможет выполнить своего долга ввиду тумана. Кто это вам запретил в условиях военной стычки с японцами задевать корейское население? Какое вам дело до корейцев, если наших людей бьют пачками японцы? Что значит для большевистской авиации какая-то облачность, если она хочет действительно отстоять честь своей Родины!»

Ex ungue leonem, — как говорили в Древнем Риме (или, как переводят в Третьем Риме, «по когтям узнаем льва»).

В приказе наркома обороны № 0040 от 3 сентября 1938 года утверждалось, что действия Блюхера «граничили с сознательным пораженчеством». Вскоре Блюхер был арестован и 11 ноября 1938 года расстрелян. Сомневаюсь, что командующего фронтом можно упрекнуть в пораженчестве. Сталин избавлялся от неугодных ему людей. А тут, как говорится, всякое лыко в строку…

За судьбой Блюхера просвечивает трагедия страны, получившая обобщенное наименование «1937 год». Но меня, точнее, моего сознания эта трагедия практически не коснулась.

Здесь надо иметь в виду одно существенное обстоятельство. Родители никогда при мне не вели каких-либо разговоров, выходящих за рамки официоза. Никогда. Ни на какие темы. Вплоть до XX съезда…

Дальше то, что сам помню.

Карикатуры в «Правде»: в «ежовых рукавицах» извивается змея, на которой что-то написано. Теперь соображаю: или «троцкисты», или «зиновьевцы», или еще какие-нибудь «враги народа».

У отца был красивый альбом. Его дарили каждому выпускнику академии. Там были фотографии военного начальства и всех преподавателей академии. Альбом всегда лежал на видном месте. Потом исчез. Но ребенок был настырным и обнаружил альбом в комоде под простынями. Овалы с лицами почти всего начальства и многих преподавателей были замазаны черной тушью. Сообразил — они тоже «враги».

Из восьми командиров, живших в нашем доме, пять были арестованы.

Хорошо быть мальчишкой. Не было страха. Не переживалась трагедия. Наказывали врагов народа — и правильно делали. А мы не враги, чего нам бояться.

Представляю теперь, что чувствовали родители, когда слышали, как по ночам выводили их соседей, сослуживцев.

Много позже отец уверял, что его спасло отсутствие партбилета. К беспартийным «органы» вроде бы относились с меньшим рвением…

Вернемся к текущим делам. После событий у озера Хасан КДФ был переформирован в две отдельные армии. Штаб 1-й Отдельной краснознаменной армии, которой командовал комкор Г. М. Штерн, находился в Ворошилове-Уссурийском.

Вторая заметная проба сил с японцами состоялась через год и вошла в историю под названием «операция Халхин-Гол». Монгольская река Халхин-Гол дальше от Ворошилова-Уссурийского, чем озеро Хасан. Но японцы даже в Монголии японцы, а значит, наши злейшие враги. Три с половиной месяца (с 28 мая по 15 сентября 1939 года) продолжались бои. И все это время мы (и которые дети, и которые мамы) собирали и посылали на фронт посылки с подарками, писали бойцам письма.

Более шести десятилетий прошло с тех пор, но слова «Хасан» и «Халхин-Гол» остаются для меня свежими, не стертыми временем. У них есть свой запах — запах детства и запах эпохи.

Эпоха была трудной. Детство было счастливым. Сначала — детский сад под руководством мамы. Потом — школа. Учился я без напряжения. Иногда подводило чистописание (учили писать аккуратно, красиво). Хромала дисциплина. Школа плохо запомнилась. Основные интересы находились на просторах нашего военного городка. Там было все: и казармы, куда нас пускали, и разнообразные мастерские, где пахло железом и всякими гээсэмами, и спортивные площадки, и красноармейцы, которые с гоготом и воодушевлением занимались нашим воспитанием.

Все мы были прилично вооружены. И не только рогатками. Совсем недавно в Приморье полыхала Гражданская война. Сохранились старые укрепления, окопы. Пистолеты, винтовки, сабли, обоймы с патронами буквально валялись под ногами. Все проржавело, стрелять было нельзя, зато махать, испуская при этом воинственные кличи, можно. Так что игры — а мы, естественно, сражались с японцами — протекали в обстановке, близкой к боевой.

Летом 1939 года мы с мамой отправились «в Европу». Поезда тогда шли не торопясь. Из Хабаровска в Москву дней десять. В вагонах знакомились, обживались, складывался свой быт. На каждой станции были привокзальные рынки. Опытные пассажиры знали, где самый вкусный варенец, где — пирожки с капустой, а где — соленые огурчики. По очереди бегали за кипятком.

Заехали в Кунгур, на Урале. Там тогда жили баба Маня с дочерью (маминой сестрой) Нюрой. Поразила красивейшая Кунгурская пещера. И еще почему-то запомнились вкуснейшие пироги с рыбой.

Следующая остановка — Москва. Было у кого гостить: два маминых брата — Владимир и Александр и сестра Мария. Жили на Соломенной сторожке, по тем временам — у черта на куличках.

Наконец — Ленинград. Остановились в Парголово у дедушки Леши и бабы Сани. Деревянный дом прямо на берегу озера. В этом же доме жили немые. Вечерами они напивались и часто дрались. Странная картина: драка без мата и пьяных криков — немые ведь.

Побывали в Детском Селе, в Петергофе. Мне уже 9 лет. Что видел, хорошо помню. В 1948 году увидел одни развалины…

Обратно добрались без приключений.

В сентябре 1940 года у меня появилась сестра Галя. Это, с одной стороны, заметно снизило внимание родителей к моей особе, увеличило количество степеней уличной свободы, а с другой — прибавило домашних обязанностей. На меня, в частности, было возложено хождение к колодцу за водой. Я же занимался курами. Вплоть до того, что должен был рубить головы обреченным на куриную лапшу.

По выходным дням отправлялись иногда на отцовской эмке за город. Купались и загорали на берегу речки под названием Суйфун (ныне, кажется, в пику китайцам переименована). Бродили по сопкам, собирали цветы. То, что в Европе на клумбах (пионы, гвоздики, лилии, ирисы и т. д.), в Приморье растет и цветет в «диком» виде. Между Суйфуном и нашим городком лежали бывшие рисовые поля. Такая большая шахматная доска, на которой клетки отделены друг от друга водой. Зимой, когда каналы застывали, а снега еще не было, можно было, используя ветер и полы собственного пальто вместо паруса, превращать себя в буер. Приличных скоростей достигали… Иногда Суйфун разливался. Когда вода спадала, каналы кишели рыбой. Надо было просто нагибаться и брать руками. Почему-то запомнились изящные змееподобные миноги…

В нашем мальчишечьем мире приближающиеся раскаты большой войны не ощущались. Война в Испании (а все мы носили испанки и знали такие слова, как «Мадрид», «Гвадалахара», «Теруэль») была в детском сознании войной против испанских «белых», против некоего абстрактного «фашизма». Договор с Гитлером (август 1939 года) совершенно прошел мимо моей памяти. Но очень хорошо помню журнал «Техника — молодежи», в котором с явной симпатией подавались захват Польши, наступление немцев в Европе. В общем, враги — японцы, а немцы — чуть ли не друзья. Что-то такое варилось в наших головах…

И вдруг — война! Первые впечатления испарились. Вторые — радость. Ну, вот мы им врежем! Все читали бестселлер Шпанова «Первый удар». Все видели кино «Если завтра война». Все пели:

Тогда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И первый маршал в бой нас поведет!

Несколько дней, максимум — несколько недель, и мы в Берлине. Восставший немецкий пролетариат приветствует Рабоче-крестьянскую Красную армию.

Недели проходили. Немцы продвигались к Москве. А вдруг ударят японцы? Все напряжены. К осени из магазинов — и так уж не очень богатых — практически исчезли почти все продукты. Поэтому введение карточек было встречено с одобрением — хоть минимум твердо обеспечен. На следующий год полегчало: у всех появились огороды.

Но наш огород — это уже Хабаровск.


Хабаровск. Вольница

В конце 1941 года отца перевели в Хабаровск. Если я не ошибаюсь, начальником узла связи штаба Дальневосточного фронта. В декабре отправились всем семейством: папа, мама, я и годовалая сестренка Галя. Плюс сопровождающий. На одной из остановок, кажется Бикин, объявили, что поезд будет стоять три часа. Я отпросился погулять. Когда вернулся, поезд уже ушел. На вокзале меня дожидался оставленный в Бикине сопровождающий. Через несколько часов подошел военный состав из Владивостока. Внезапно повезло. Нас посадили в вагон, в котором когда-то ездил сам Блюхер. Вагон шел пустым. Запомнились зеркала, мрамор, полированный стол с инкрустацией. Запомнились вкусные мясные консервы, в то время еще не американские.

В Хабаровске встречал отец. Встречал сурово…

Пять лет в Хабаровске были до предела заполнены взрослением по всем азимутам. В военном городке мой постоянный круг общения был ограничен десятком пацанов из семей папиных сослуживцев. В краевой столице горизонты другие: и двор, и наша улица, и улицы соседние. Больше знакомств, больше разговоров, больше ситуаций, требующих выбора, решений. Начало прорезываться собственное «я». Сначала почти незаметная граница между этим самым «я» и остальным миром становилась все более четкой, видимой, ощутимой…

Жили мы практически в центре города в большом (этажей шесть, кажется, но без лифта) доме. Две комнаты. Вода (без ванной) и туалет. Отопление центральное, но на кухне плита, которую нужно топить дровами. Никаких просторов. Городской двор. Но были сараи (без кур). Помимо дров и всякого барахла в сарае стояла здоровенная бочка. К зиме она заполнялась квашеной капустой. При обычных для Хабаровска тридцатиградусных морозах капуста превращалась в камень. По мере кухонных надобностей меня посылали в сарай, чтобы топором откалывать от капустного монолита потребное количество продукта. И еще в сарае висели рыбины соленой кеты. Соленая отварная кета с картошкой — наш типичный обед военной поры. Причем вкуснейший, изысканный обед! Картошка в сарае зимовать не могла, поэтому для нее в квартире был отгорожен специальный угол.

Рядом с нашим домом располагалась школа военных музыкантов. Как бы музыкальные юнги. Мы с ними и дружили, и дрались, и табаком делились (первую свою затяжку я сделал, еще будучи учеником первого класса). В историю нашей семьи школа юных военных музыкантов вошла со словами «геройский хлеб».

Курсанты должны были регулярно готовить стенды, посвященные войне. Для этих стендов позарез требовались фотографии Героев Советского Союза. А мы выписывали «Огонек», где в каждом номере помещались несколько таких фотографий. Мама вырезала их и меняла у курсантов на кусочки черного хлеба, которые они таскали из своей столовой. Я протестовал и даже плакал. Обидно было отдавать «героев». Но мама не считалась с моими обидами. Она кормила нас.

Для ясности. Отец уже был майором. Но того, что он получал, не хватало на четыре рта. Еле-еле сводили концы с концами. Самое голодное время — до осени 1942 года. То есть до первого урожая с первого огорода. Дальше пошло полегче.

Огород — это мой трудовой фронт. Вместо калашникова — лопата. Плюс еще каждое лето на месяц посылали в колхоз. Картошка — до горизонта. И, значит, — тяпка. Так что натяпался вволю[2].

Тогда телевизоров не было. Войну не видели. О войне читали и слышали. У нас на стене отец закрепил большущую карту европейской части Союза. И согласно сводкам Совинформбюро мы три года двигали флажки сначала с запада на восток, до Сталинграда и Каспийского моря, а потом — с востока на запад, до Берлина. Это — на всю жизнь. Закрываю глаза и вижу ту карту с линией флажков… И еще почему-то вижу книгу знаменитого немецкого генерала Гудериана «Внимание, танки!». Она была переведена на русский язык в серии «Библиотека офицера». К сожалению, предупреждение Гудериана не было воспринято достаточно серьезно. Впрочем, это отразилось не на судьбе Гудериана, а на цене его поражения.

После прорыва блокады Ленинграда к нам добралась папина мама — баба Саня. Худющая и больная. Выздоровела. Но несколько месяцев прятала у себя под подушкой, рядом с Евангелием, кусочки черствого хлеба, какие-то остатки пищи. Комплекс долго голодавшего человека.

Победу я встретил, находясь под домашним арестом. Арест наложил на меня отец. И правильно сделал. 1 мая 1945 года я первый раз (не последний, увы!) напился. Пили дома у приятеля (помню, Славка Крапан), мама которого работала где-то по буфетной части. Было много красивых бутылок. В общем-то мы собирались пойти в театр на «Свадьбу в Малиновке». Но «собирались лодыри на урок, а попали лодыри на…»… Домой я добрался на автопилоте и без пальто. Пальто по тем временам — это вещь. Поэтому положили меня на пол и обливали холодной водой. Признание не исторгли. Однако нашли номерок от гардероба. Оказывается, мы таки пришли в театр, разделись, были перехвачены контролерами и ушли не одеваясь. Мама сбегала в театр, и пальто было спасено. Вот за это художество отец запретил мне две недели покидать стены родного дома.

А тут победа! Арест был снят.

Победа над Германией для нас означала приближение войны с Японией. Все знали, что эта война неизбежна. Все были уверены (но не уверенностью 1941 года), что победим. Тем более что на Тихоокеанском театре союзники уже почти добили Японию.

На улицах Хабаровска все чаще можно было встретить солдат и офицеров, обвешанных орденами и медалями. Это означало, что переброска войск с запада на восток идет усиленными темпами. 9 августа — это день моего рождения — мы, выполняя обещание, которое Сталин дал Рузвельту и Черчиллю, начали войну.

О том, почему отец не участвовал в войне, я рассказывал.

В Хабаровске война не чувствовалась. Кажется, 9 августа была одна воздушная тревога.

Зато хорошо чувствовались результаты войны. Из Маньчжурии везли все, что можно. Продукты и одежду в основном. Мама перешивала для меня японские гимнастерки и кителя. Цвета хаки. Помню японских пленных, они строили…

Посещал, как положено, школу. Нравы были простые и суровые. Когда я первый раз появился в новой школе, в меня ткнули ножом и порезали овчину (так тогда именовались дубленки). Обучение было то раздельным, то совместным. Переводили из школы в школу, за пять лет сменил четыре школы. Учился я без натуги, легко. Но вот учителя не помню ни одного.

Но хорошо помню старого-престарого еврея-сапожника, который в кружке при школе № 35 учил желающих сапожному делу. Мне удалось освоить ремонт валенок. Не знаю, как сейчас, но тогда зимой все были в валенках или бурках. Так вот, накануне зимы мама выстраивала в коридоре все наши валенки, и я должен был приводить их в порядок.

В 1944 году вступил в комсомол. Без эмоций. Потому что все вступали.

В восьмом классе произошло событие, которое, наверное, повлияло на мой жизненный путь. Мне в руки попался растрепанный том Соловьева, начало XVI века, Смутное время. Открыл и не мог закрыть, пока не дочитал. Что-то во мне произошло. Мне стало интересно узнавать, знать, понимать.

Тогда же у нас дома появился 1-й том сочинений Сталина. Там была одна из ранних работ Сталина «Анархизм или социализм?». Философский детский сад. Это я теперь вижу. А тогда с трудом продирался сквозь дебри непонятных слов. Обложился словарями, делал выписки, чуть ли не наизусть учил. Одолел все же. Вот так с тех пор и одолеваю…

И Соловьев, и Сталин — все это было помимо школы, независимо от школы. Но как-то, видимо, отражалось на моих ответах по истории и литературе. На сочинениях. В них что-то озадачивало учителей. Они не были лучшими (или худшими) по принятой шкале, они были другими.

А еще вдруг обнаружились девочки. Не менее интересные, чем Сталин или Соловьев. Правда, моя первая любовь случилась еще до школы. Ее звали Лена Селяева. Родители наши дружили, ну и мы старались не отставать. Потом — большой перерыв. А с восьмого класса началось обучение танцам. Дома, под патефон. «Брызги шампанского», «Листья падают с клена», «Риорита» и прочие шлягеры тех лет. Моей главной учительницей была Валя Агафонова. Тут я был круглый отличник. Более или менее регулярно, выпроваживая родителей в гости или в театр, устраивали вечеринки. Девчонки что-то готовили, мужская половина обеспечивала вино. Танцы до упаду. Допускались поцелуи.

С девочками связан первый, пожалуй, выход за пределы «морального уровня». Мы, то есть несколько оболтусов, составили список девочек нашего класса и выставили им оценки по нескольким номинациям. Точно не помню, но примерно так: ум, красота, фигура, характер. От единицы до пятерки. Список пустили по классу. Двоечницы обиделись и пошли к директору школы. Подключили районо. Поднялся шум. Выручило то, что среди оболтусов находился сын первого секретаря Хабаровского крайкома ВКП(б) Володя Назаров. Шум постепенно затих.

Кстати, о птичках. Назаровы жили в роскошном крайкомовском особняке недалеко от школы. Шла война. Растущие организмы требовали пищи, а ее не хватало. Так Володя иногда заводил через черный ход весь класс куда-то в район кухни, и нас там кормили. И еще, кстати. Рядом располагался особняк уполномоченного НКВД по Дальнему Востоку С. А. Гоглидзе. Эту фамилию все произносили шепотом. Почему — узнал значительно позднее.

Но вернусь к танцам. Очень любил. В конкурсах участвовал, призы брал. Коронный номер — вальс-бостон. Или фигурное танго. Летом танцевали на танцплощадках. Нечто вроде загона: настил из досок и ограда. Бери в кассе билет — и вперед. Я ходил в сад Дома офицеров. Покупал месячные абонементы. И каждый вечер (с семи часов) как на работу. Танцевали (стандартный набор — вальс, танго, фокстрот). Выясняли отношения. Порой дрались из-за девчонок.

Занимался гимнастикой. С нынешней не сравнить. Тогдашний 1-й разряд теперь и на 3-й, наверное, не потянул бы. Наш тренер был сторонником силовой гимнастики. Качали мышцы. Потолок — 3-е место на краевых соревнованиях среди мальчиков.

Конец последнего хабаровского лета провел на берегу Амура в пионерском лагере в качестве старшего вожатого. По возрасту я не подходил. Но, видимо, учли уже явно не школьную фигуру. И слухи ходили: «Он Сталина читает!» Недалеко от лагеря находилась база Краснознаменной Амурской флотилии. Военные моряки, значит. Они кружили вокруг лагеря, проникали на территорию и буквально охотились на наших вожатых (женского пола) и девиц из первого отряда. Одна из главных моих задач состояла в том, чтобы пресекать наглые посягательства. До рукопашных доходило. Не помогало. Ибо не только моряки рвались к девицам, но и девицы к морякам. Да я и сам погряз в скоротечных романах. Вздыхал около Лиды Шарахиной (с ней много лет спустя судьба свела в Москве). Целовался с Корой Бачининой. А медицинская сестра, которую звали Фея и которая училась на третьем курсе мединститута, угощала спиртом из аптечки и учила уму-разуму.

Дома, в семье, все шло своим чередом. Отец был вечно на службе. Мама была занята Галей, младшей сестрой. Меня держали на очень длинном поводке. В девятом классе было легализовано курение. Только отец просил при нем с сигаретой не возникать. Поясняю. Тогда в Союзе курили папиросы. Сигареты появились во время войны, американцы снабжали нашу армию. Отец, заядлый курильщик, получал в месяц одну-две упаковки по сто сигарет каждая. Пока я был в нелегальном режиме, приходилось брать иголку и аккуратно (на уголках) вытаскивать из каждой упаковки несколько сигарет. Потом отец стал делиться.

Особых огорчений я не доставлял. Иногда, но редко, попадал в милицию. Драки и разборки мелкого масштаба. Разгуливал в обычной уличной «форме» (косил, сказали бы сейчас, под блатного). На голове — кепочка-восьмиклинка с утопленным козырьком и маленьким «громоотводиком». На ногах — мягкие, собранные гармошкой сапожки-«джимми», брюки напуском. Во рту — золотая (в смысле — желтая) фикса. Обязательно — треугольник тельняшки. Перед возвращением домой фиксу снимал.

Мои школьные дела не требовали вмешательства родителей. Меня не надо было заставлять делать уроки. Отметки я приносил вполне приличные.

Родителей трудно назвать интеллигентными людьми. Они мало читали. Впрочем, сколько я помню, всегда выписывалась «Роман-газета». Так что были в курсе литературных новинок. Не интересовались музыкой, живописью, театром. Во всяком случае, я не помню каких-либо разговоров на эти темы.

Меня специально не воспитывали. Просто жила семья, где мама и папа были умными, добрыми, порядочными людьми.

Отец был очень сдержан, строг, аккуратен до педантичности. «Если я говорю в девять часов, — втолковывал он мне, — то это не значит без пяти девять или три минуты десятого. Это значит именно девять». И втолковал. Никогда не опаздываю. И еще втолковал, чтобы каждая вещь лежала на своем месте. Поэтому не приходится искать ключи, очки, нужные книги и т. п. Почти не пил. Держал себя в хорошей физической форме.

Мама была другой. Душевная, веселая, заботливая. Мастерица срезать острые углы. Вряд ли ее радовало, что во мне воспроизводилась борисовская порода: любовь к застолью («кабацкая ты душа», — ворчала она), увлечение нежным полом, некая расхристанность, стремление нарушить меру там, где этого делать не следовало бы. И еще — великолепная хозяйка. Прекрасно готовила и шила. Ее хлопотами существовал дом, в котором всем было хорошо.

Родители были максимально внимательны друг к другу. Наверное, между ними возникали какие-то нескладушки. Но они возникали и гасли там, куда дети не допускались. Думаю, что это была одна из тех редчайших семей, где муж и жена никогда не обманывали друг друга.

Заряд здравого смысла и сердца, простая, честная жизнь, доверие и уважение друг к другу — вот в такой атмосфере, в таком духовном климате я рос, превращался из ребенка в юношу, в человека. Оглядываясь назад, я не могу сказать, что полностью сохранил в себе то наследство, которое передали мне родители. Что-то ушло, было разъедено суетой и мельтешением, в которые приходилось погружаться. Были эпизоды, вспоминая о которых я до сих пор краснею. Но в целом заряд, полученный от родителей, спасал меня всю жизнь.

И вот еще что. В доме никогда не велось каких-либо политических разговоров. Точнее, политических разговоров с фрондерским оттенком. При мне, во всяком случае. Не знаю, насколько это была осознанная установка. Но выполнялась она неукоснительно. Возможно, это затормозило мое политическое созревание. Но зато отсрочило на десяток лет мучительные раздумья и сомнения…


Горький. Каток вместо танцплощадки

Из Хабаровска мы уезжали в начале января 1947 года. Отец получил назначение в Горький. Часть, которой он командовал, располагалась в кремле. Там мы и жили. Прямо в казарме. Сначала в одной огромной комнате. Половина — наше семейство, другая половина — семейство папиного заместителя. Позже заместитель перебрался в отдельную комнату, а нам прирезали вторую, маленькую. Это были мои личные апартаменты. С отдельным входом. И собственным ключом.

Определили меня в мужскую школу № 14. Пешком минут тридцать хода. Притирка к классу прошла без проблем. Проблема находилась вне школы. В Горьком, конечно, тоже танцевали. Но зимой светская жизнь, свидания и ухаживания перемещались на катки. Мой хабаровский опыт по этой части был примитивен. Катков не помню. Вместо катков использовались улицы, покрытые утрамбованным снегом. Прикрутить веревкой коньки (снегурки) на валенки, в руке железный прут с крючком на конце, прицепиться этим крючком к грузовику — и полный вперед!

А в Горьком прекрасные катки, музыка, все залито светом. У большинства — гаги (вроде хоккейных), у пижонов — норвеги (гоночные). И не просто катаются, а выделывают всякие штуки. Ничего такого я делать не умел. Пришлось срочно учиться. Обзавелся гагами, и каждый день сразу после уроков (еще светло, и катки почти пустые) — на лед. Театр одного актера. Огромное удовольствие доставлял мальчишкам. Вволю нападался, но недели через три появился вечером на катке. Горьковские навыки потом пригодились в Москве. Освоил и ЦПКиО, и Сокольники, и Лужники…

В Горьком меня накрыла первая любовь. Звали ее Светлана Конюхова. Где с нею встретился — не помню. Помню, где жила. Двухэтажный деревянный дом, халупа по-нынешнему. Хотя отец ее был каким-то чином в КГБ. Помню дачу на берегу Волги, куда я повадился приезжать. Но зря. У Светланы, как она сама мне сообщила, развивался бурный роман на другом направлении. В порядке самоутешения я занялся охмурением одновременно целой серии девиц (одна была даже кассиршей в гастрономе). Оттягивало, но не помогало.

Промежуточный итог был подведен 18 мая 1948 года. Дату помню точно, ибо за два дня до выпускного сочинения. Не знаю, как сейчас, но тогда все десятые классы писали сочинение 20 мая. Сюжет был прост и традиционен. Некто Виктор Филиппов, учившийся в параллельном десятом классе, сказал какую-то гадость о предмете моих страданий. Перчатку, по понятным причинам, я бросить ему не мог, вызвал за школу и дал по морде. К моему удивлению, он утерся и ушел. И стал, как мне передали, брать уроки бокса. 18 мая уже он вызвал меня за школу. Зрители образовали круг, и битва началась. Дрались мы минут тридцать. Кончили, потому что устали бить друг друга. Выдохлись. Умылись — и по домам.

Видок у меня был тот еще. Но у Виктора — хуже. Он был выше меня, так что я бил снизу вверх, по физиономии. А его удары шли сверху вниз, доставалось моей голове, и ссадины скрывались под могучим волосяным покровом. Мама его упала в обморок, увидев сыночка. Моя мама в обморок не упала. Во-первых, ее предупредил дежурный, когда я прошел пост. А во-вторых, мои повреждения были действительно менее заметны.

Оставшиеся до сочинения полтора суток я провел во всяких примочках. Сочинение написал на «отлично».

Виктора Филиппова я потом встречал в Москве. Повспоминали.

У Светланы не сложилась жизнь. Встречались с ней несколько раз — и в Горьком, и в Москве. На руинах.

Сохранилась ее фотография с надписью: «Есть два похожих слова — „помнить“ и „вспоминать“. Я хочу, чтобы ты меня помнил».

Последний раз был в Горьком в сентябре 2001 года. Проехал мимо ее дома. Зашел за школу, постоял на месте майского побоища. Значит, помню…

Через Горький прошла и там же кончилась музыкальная полоса моей жизни. Чтобы я меньше болтался летом без дела, отец определил меня в курсантский духовой оркестр. На должность барабанщика. Здоровый барабан и медные тарелки — вот мое хозяйство. Для лучшего звучания барабана перед каждой игрой нужно было поджигать газету и водить огнем у барабана, кожу натягивать.

Были мы почти на хозрасчете: играли в пионерских лагерях, домах отдыха, санаториях, которых было полно в окрестностях Горького. Платили нам натурой (кормили то есть) и деньгами. Иногда поили. Играли в основном танцы.

Когда начался учебный год в школе, мы подпольно собрали так называемый трио-джаз: ударные (теперь уже не большой барабан, а маленький, правда, без нынешних наворотов), скрипка и аккордеон. Плюс девочка-певица. По субботам и воскресеньям в той же зеленой зоне Горького зарабатывали танцами. В принципе джазы тогда не приветствовались. Но нас терпели. До поры до времени. Гонения начались тогда, когда в школе возник настоящий джаз и нагло заявил себя в городском конкурсе школьной самодеятельности. В конце концов джаз был реабилитирован. Но к тому времени я уже перенасытился музыкой и отрулил в сторону.

В классе дела шли своим чередом. Подобралась теплая компания из четырех человек. Андрей Сергиевский, Марат Кочаровский (кличка — Боцман), Стас Севастьянов (кличка — Хряк) и я. Вместе учиняли всяческие баламутства. Ходили по каткам и женским школам. Иногда ударяли по пиву и портвейну «Три семерки» (он же — «Три топорика»). Чуть ли не двадцать раз смотрели «Девушку моей мечты». В порту разгружали муку и сахар — не будешь же у мамы просить деньги на пиво.

Образовали общество «Друзей тянучки». В бумагах обнаружил нечто вроде рекламной листовки. Она выглядела так:

КАЖДЫЙ,

КТО ВСТУПИТ В ОБЩЕСТВО

«ДРУЗЕЙ ТЯНУЧКИ»,

ПОЛУЧИТ ВОЗМОЖНОСТЬ РАЗ В НЕДЕЛЮ

ВКУСИТЬ НАЯВУ СЛАДОСТЬ

РАЙСКОГО БЛАЖЕНСТВА И ОТВЕДАТЬ


ВКУСНЕЙШИХ!!!

СЛАДЧАЙШИХ!!!

АРОМАТНЕЙШИХ!!!

ТЯНУЧЕК.


ЛУЧШИХ ТЯНУЧЕК

НЕ БЫЛО И НЕТ!

ГОТОВ ТЯНУТЬ

ДО СТАРОСТИ ЛЕТ!


С п е ш и т е з а п и с а т ь с я.

Мы действительно в здоровенной кастрюле варили тянучечную массу и делали из нее тянучки. Каждый, кто собирался вступить, должен был прочитать неизвестное нам стихотворение. Потом большая ложка горячего полуфабриката выливалась ему на голову.

Заседания общества — это чаепитие и разговоры до изнеможения.

Андрей окончил Горьковский университет и в 35 лет был назначен директором Горьковского исследовательского физико-технического института при ГГУ, а через несколько лет стал директором Научно-исследовательского института прикладной математики и кибернетики. Директорствовал до пенсии. Потом просто работал. Инсульт сгубил его 14 мая 2000 года.

Марат, уже будучи взрослым, продолжал придумывать жизнь, искать нестандартные варианты. Как-то, находясь на природе, пытался спрятаться от дождя не в примитивной палатке, а в пещере, и был засыпан осевшей породой.

Стасика болезнь одолела.

Мне повезло. Еще жив и даже помню.

Весь десятый класс я находился в каком-то шизоидном состоянии. С одной стороны, мне взбрело в голову стать дипломатом. Что послужило первотолчком, не могу вспомнить. Не исключаю, что трехтомная «История дипломатии», которую я штудировал как раз в десятом классе. Но, с другой, — взрывы в Хиросиме и Нагасаки сделали модной физику, а значит, и математику. Физикой занимался по учебникам для вузов. Математику одолевал по известному курсу Фихтенгольца «Математика для инженеров», который обнаружил у отца. Любил всякие замысловатые задачки, которые публиковались в журналах для учителей («Математика в школе» и «Физика в школе», так они, кажется, назывались).

Первые и единственные фамилии учителей, которые остались у меня в памяти: Гусак, директор нашей школы, он преподавал физику. Вызывал меня в свой кабинет, вручал дореволюционный задачник по физике и требовал, чтобы я решал подряд штук по двадцать. «Когда решишь — пойдешь домой!» И я решал — к нашему общему и вящему удовольствию. Математику преподавала Мария Васильевна Самсонова. И тоже тренировала мои мозги.

Помню еще преподавателя логики. Как звали, забыл, а человека помню прекрасно. Фронтовик. С орденами и без руки. Он пытался учить нас логике жизни. Тогда это было почти невозможно. Но, повторяю, он пытался.

В десятом классе, если не раньше, начинаются разные завихрения по поводу распределения медалей. Когда я возник, в нашем классе все было предопределено. Золотая медаль предназначалась вечному отличнику, кандидату в мастера по шахматам Борису Архангельскому. Такой был аккуратный мальчик. Всеобщая надежда. Но поскольку мне ужасно не хотелось сдавать экзамены в вуз, нужно было получить золотую медаль. И получил. За все приходится платить. По указанию школьного начальства пришлось произносить благодарственную речь на собрании выпускников Горького. Это была первая сочиненная мною речь. Но — для себя.

Выпускной вечер как-то не запомнился. Зато в памяти выпускной день. Для меня и для Сергиевского мама наварила пельменей. По сто штук на нос, точнее, на рот. И мы управились. Сейчас даже поверить трудно. Но молодые, растущие организмы…

А от экзаменов я все-таки не избавился. По просьбам неуверенных в себе одноклассников сдавал за них экзамены (физика и математика) в пять горьковских институтов. Пижонил: «Гарантирую, — говорил, — пятерки». Переклейка фотографий, печати — все это меня не касалось. Получал бумагу и отправлялся в назначенный институт.

Дважды возникали нештатные ситуации.

Первая — в университете. Мой подшефный письменную математику сдавал сам, но потом попросил меня сдать устный экзамен и еще физику. Ладно, буду выручать. Беру билет. Элементарно. Иду к доске практически без подготовки. Отвечаю. Начинаются вопросы. Три доски исписал. Уж надоело. Оказывается, мой приятель еле-еле на тройку написал. И когда я начал бодро тараторить, преподаватели подумали, что шпаргалка. Пришлось с ходу придумать, что тогда переутомился, голова очень болела, плохо соображал. Обошлось.

Вторая — в Институте инженеров водного транспорта. Взял билет. Сижу, жду очереди. И вдруг в аудиторию входит и садится рядом с экзаменаторами отец знакомой мне девочки. Я бывал у них дома, даже чай пил со всем семейством, включая папу (он же — доцент этого института). Что делать? Закрыл лицо ладонями, мотаю головой, пропускаю одну очередь за другой. Так и сидел, пока доцент не ушел. Достали меня потом вопросами, но отбился.

Взаимовыручка. Последний раз я занимался этим богоугодным делом в Москве, когда учился в аспирантуре философского факультета МГУ. Сдавал экзамены за брата Жору (брат был двоюродный, только что демобилизовался) в электротехнический техникум. По всем предметам (кроме химии). Тоже был казус. Для сочинения дали четыре тетрадных листика. Исписав их, я попросил добавку. «Не надо, — сказала юная преподавательница. — Чем больше напишете, тем больше будет ошибок». Я скромно заметил, что ошибок не делаю. Она молча протянула целую пачку листов. Пришлось ошибок не делать…

Летом 1948 года отправился я в Москву учиться на дипломата. Прямо в Дипломатическую академию. Дежурный мне вежливо разъяснил, что в академию принимают только с высшим образованием. На мой вопрос ответил: в принципе с любым, но лучше с юридическим или историческим. После чего я отправился на юрфак МГУ. Сдал документы. Выдержал полагающееся медалисту собеседование (про план Маршалла интересовались). Судьба выступила в лице общежития. С общежитием у нас туго, уведомили меня. А в Ростове-на-Дону, откуда вы приехали, есть университет, а в нем — юрфак, а на юрфаке — отделение международного права. Вам будет там даже удобнее.

Поясняю. В начале лета отец получил назначение в штаб Северо-Кавказского военного округа, который находился в Ростове-на-Дону. Поэтому в анкете, которую я сдал в МГУ, был указан уже ростовский адрес.

Возможно, если бы я стал сопротивляться, нашлось бы и общежитие в Москве. Но не были мы тогда приучены сопротивляться, «качать права». И поэтому покорение Москвы было отложено на восемь лет.


Ростов-на-Дону. Университет

Пять ростовских лет — время перестройки. Моей перестройки. Куколка превращалась в бабочку, или — кому как нравится — головастик в лягушку. К умению говорить, читать и писать постепенно добавлялось умение думать. Думать самостоятельно, то есть сомневаться, не верить тому, что слышишь, и даже тому, что видишь. Выяснялось, что кроме «Брызг шампанского», «Марша энтузиастов» и «Каким ты был…» есть еще другая музыка и что даже та опостылевшая литература, которую «проходили» в школе, на самом деле является совсем другой. И еще можно ходить в театр, не только в кино. В общем, как теперь понятно, был я серым провинциальным валенком. Спортсмен, комсомолец, отличник, но — валенок…

Готовый продукт из полуфабриката выделывался в университете. Когда-то, до 1914 года, это был Варшавский университет, из-за войны его эвакуировали в Ростов, и назад он не возвращался. К середине XX века от мятежного польского духа ничего не осталось. Нормальный советский университет. Да еще «им. В. М. Молотова». И все же идеологическая монотонность не была абсолютной. Трава пробивается сквозь асфальт. Так и мы продирались сквозь могучие наслоения официальных установок. Во всяком случае, кто хотел, мог продраться.

Половину мужского наличия нашего курса составляли фронтовики. Даже один Герой Советского Союза. Фронтовики были старостами групп. Действовала курсовая партийная организация. Это создавало особую атмосферу. Дисциплина, внутренняя подтянутость, неприятие расхлябанности. Чувство ответственности за то, что делаешь (или — не делаешь). Не всем это нравилось. Но у меня не возникало протеста. Наверное, сказывалось отцовское воспитание, влияние армейской среды. Тем более что атмосфера первых послевоенных лет на факультете вполне сосуществовала с атмосферой обычной, классической студенческой жизни. Правда, не всегда мирно.

Уже на первом курсе сложилась компания: три фронтовика — Саша Гужин, Коля Сазонов, Жора Прозоровский — и я в качестве объекта воспитания. Воспитание шло по разным линиям. После каждой стипендии мы отправлялись в заведение «Красный мак» и пили пиво. Как правило. Иногда допускались исключения, и пиво выступало только как «прицеп». На эту ритуальную линию накладывалась другая, содержательная, — разговоры «за жизнь». Они говорили, я слушал. За пять лет «жизнь» была пройдена вдоль и поперек. Горький опыт войны и несладкий опыт мира. Но обязательно — с надеждой!

Друзья мои были коммунисты. И уже где-то со второго курса стали мне втолковывать, что пора подумать о вступлении в партию. И я думал. Не в рассуждении карьеры, — кто в девятнадцать лет думает о карьере? А потому что среди людей, которые меня окружали, с которыми мне приходилось сталкиваться, коммунисты выделялись в лучшую сторону. Были, если угодно, примером. Не все, конечно. Но — многие. И потом нельзя, разумеется, не учитывать всю совокупность мифов советской эпохи, внутри которой я формировался.

Первый заход был неудачным. Отклонили. Оказалось, что у меня два выговора. От деканата (за курение в аудитории) и от ректората (за что, уже не помню). Когда канитель со снятием выговоров была кончена, пошел на второй заход. На третьем курсе приняли кандидатом в члены ВКП(б). Отметили (с исключением из правила) в том же «Красном маке»…

Тональность, которую я использую здесь, во всеоружии скепсиса и самоиронии, была бы неуместна пятьдесят лет назад. Тогда вступление в партию воспринималось как рубеж, как веха, обозначающие приобщение к могучему отряду тех, кто идет впереди, кто прокладывает и т. д. и т. п. Сегодня такие и аналогичные слова звучат почти как пародия. Но для моего поколения они, эти слова, сохраняли свой первоначальный смысл.

Весной 1952 года пришло время переходить из кандидатов в члены партии. Но тут плавное течение событий было прервано. Один из рекомендующих — Саша Гужин — предложил поговорить. Отправились на набережную Дона. Сели на лавку.

— Я уверен, что ты будешь хорошим коммунистом. И я хочу тебе сказать, что наша партия серьезно больна, — так начался разговор. Вернее, продолжавшийся больше часа монолог Гужина. Если говорить привычными теперь словами, это было разоблачение культа личности Сталина. Сокращенный доклад Хрущева XX съезду КПСС, только произнесенный за четыре года до съезда. Тут было все: и фальсифицированные процессы «врагов народа», и выселение народов, и отступление до Волги, и отсутствие внутрипартийной демократии, и нетерпимость к любым проявлениям духовной независимости, свободы. Все, в общем…

Можно сказать, что я обалдел, слушая Гужина. Можно. Однако «и жизнь, как тишина осенняя, подробна». Какие-то обрывки, фрагменты, детали того, о чем мне говорилось на берегу Дона, и раньше доходили до меня в разное время и в разных упаковках. Но мальчишеская голова, заполненная совершенно другими проблемами, отталкивала все эти тайные шепоты, не задумывалась над ними. Теперь мне шел уже двадцать второй год. Теперь я уже начал думать. И шепоты, сказанные громко, объединенные в систему, привели меня в состояние, близкое к обалдению. Я задал несколько вопросов, мы встали и пошли.

Гужин, конечно, рисковал. Но верил мне и не ошибся. Я несколько раз пытался вернуться к тому разговору. Саша делал это неохотно. Видимо, был порыв и иссяк. Как бы то ни было, мое политическое образование началось. Когда умер Сталин, я не плакал.

Александр Тихонович Гужин впоследствии стал деканом того факультета, на котором мы вместе учились. Редко, но мы встречались. Печально, что с каждым разом становилось все труднее находить общие темы для разговора. А теперь и его нет.

Учебные дела шли нормально. Все экзамены сдавал на «отлично». Это был своего рода спорт. Шел отвечать всегда первым. Начиная со второго семестра срабатывала примитивная схема. Знать надо было на твердую тройку. Еще один балл давало нахальство, уверенный вид. И один балл давал «имидж» отличника. В итоге — искомый результат.

Собственно правовые дисциплины мало интересовали. Зато с головой погружался в историю государства и права, историю народного хозяйства, в историю вообще. С увлечением занимался политической экономией и философией. Одним из любимых предметов была история КПСС.

Довольно часто приходится читать стенания бывших студентов: какой ужас эта история КПСС, какая скука… Сначала я тоже так думал. Потом пошел в городскую библиотеку и начал читать стенограммы съездов и пленумов. Как это ни странно, они находились в открытом доступе (до XVI съезда, кажется). Интереснее любых детективов. Или, например, примечания к 3-му изданию сочинений Ленина. Там и была настоящая (почти?) история КПСС.

В университете я написал первую статью в газету «За советскую науку» (орган парткома, ректората, комитета ВЛКСМ, профкома и месткома). Жалея читателей, статью не воспроизвожу. Хотя и первая публикация.

Преподавали нам в общем вполне приличные, знающие свое дело люди. М. А. Тарасов (гражданское право), П. А. Соловьев (история государства и права), Л. Э. Ландсберг (гражданский процесс), И. И. Малхазов (уголовный процесс). Помню проштрафившихся и сосланных в Ростов москвичей: К. М. Симиса, А. М. Сахарова, Н. В. Черноголовкина.

Из того, что я смог получить в Ростовском университете, 40 процентов я бы отнес на образование, а 60 процентов — на самообразование. Причем самообразование охватывало не только право с его гуманитарными окрестностями, но и области весьма от них далекие.

Если мое политическое образование, политическая биография связаны с друзьями-фронтовиками, то мое самообразование, многие мои интересы и пристрастия по части науки и культуры определялись тесными контактами с «лицами еврейской национальности». Впрочем, это замысловатое выражение было пущено в ход гораздо позже. Оно явилось порождением некоей большевистской «политкорректности», ибо господствующая идеологическая бюрократия видела в слове «еврей» вульгарные, унижающие, оскорбительные оттенки. И потом, это слово ассоциировалось с «еврейским вопросом». А такого вопроса, как утверждало начальство, не было. Но если нет вопроса — какие «евреи»? Зачем они?.. И слово, понятие «еврей», оставаясь обязательным для «пятого пункта», надолго исчезает из политического лексикона.

До приезда в Ростов я вообще никогда и ни в каких смыслах не сталкивался с еврейской тематикой. Не помню, чтобы дома, в школе, на улице как-то затрагивалась эта тема. В классе были евреи, но они не воспринимались в таком качестве. Наверное, были и антисемиты. Но они как-то мне не попадались.

Все изменилось в Ростове. Говоря нынешним языком, там была большая еврейская община. Ее составляли не столько евреи местечкового типа, сколько своего рода еврейская аристократия. Образованные, интеллигентные люди, с развитым чувством собственного достоинства. С их детьми я и столкнулся на юрфаке. Если не считать умения выпить, сделать стойку или дать по зубам, то в остальном я не тянул на уровень «аристократов духа». Сейчас это понимаю. Тогда вряд ли согласился бы с формулой поражения. Но, общаясь с новыми знакомыми, смутно ощущал какое-то неудобство, скованность. И тянуло: было интересно разговаривать.

Постепенно параллельно с квартетом, где музыку заказывали фронтовики, сложилось трио, где первенствовали евреи. С Аликом Ханом и Борисом Френкелем мы тоже говорили «за жизнь». Но за другую: не столько бытие, сколько сознание.

В конце 40-х эта другая жизнь, жизнь идеологическая, била ключом. И била больно. Иногда очень. Война привела к повзрослению общества. На смену энтузиазму послереволюционных лет приходил умеренный скепсис, стремление критически посмотреть по сторонам, разобраться в происходящем. Такие настроения особенно были заметны среди ученых, литераторов, вообще — творческой интеллигенции. И эти настроения беспокоили Сталина, партийную верхушку.

Еще один повод для беспокойства был связан с провозглашением Государства Израиль и разгромом антиизраильской коалиции арабских государств. Усилилось брожение среди советских евреев. Обретало более четкие формы национальное самосознание. Обнаружилось немало желающих принять участие в войне Израиля за независимость. Еще больше евреев хотели уехать на свою историческую родину, принять участие в становлении еврейского государства. Восторженный прием был оказан в Москве Голде Меир — первому послу Израиля в Советском Союзе.

Было решено навести порядок.

Первые залпы раздались в августе 1946 года. Ударили по журналам «Звезда» и «Ленинград», а конкретно — по «пошляку и подонку» Зощенко и по «типичной представительнице… пустой безыдейной поэзии» Ахматовой. В июне 1947 года, организовав дискуссию по книге Александрова «История западноевропейской философии», партия перешла в наступление на философском фронте, обвиняя философов в «беспринципности и безыдейности», в «раболепии, низкопоклонстве перед буржуазной философией». В августе 1948 года главным полем сражения стала биологическая наука. На знаменитой сессии ВАСХНИЛ академик Лысенко с благословения Сталина разгромил «вейсманистов-морганистов» и вместе с ними современную генетику.

Выражаясь нынешним языком, впитавшим реалии Вьетнама, Афганистана, Чечни, обозначенные выше факты можно квалифицировать как «точечное бомбометание». К бомбометанию ковровому власти перешли в начале 1949 года после статьи «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», которая была опубликована в «Правде» 28 января. «Безродные космополиты» — так была обозначена цель. Тут уж идеологическая молотилка заработала на полную катушку. Не было ни одной отрасли культуры, где бы не велись поиски и разоблачение «беспачпортных бродяг», где бы не боролись с «низкопоклонством перед Западом». И здесь сработал закон больших чисел. Среди сотен «разоблаченных» имен не менее 90 процентов принадлежало «лицам еврейской национальности». Все вставало на свои места. Идеологическая кампания имеет четкую антисемитскую составляющую. Об этом нигде не говорилось вслух. Но это понимали все.

Разумеется, в то время, о котором идет речь, я не воспринимал события в их истинном виде. Многого не знал. Многого не понимал. Однако слово «антисемитизм», понятие «антисемитизм» стали наполняться реальным содержанием.

Вот что интересно. Собираясь после лекций (как правило, у Хана — квартира была большая), мы, то есть трио, которое иногда раздвигалось до квинтета и даже октета, как бы вынося антисемитизм за скобки, пытались вникнуть в существо проблем, которые волею властей оказывались в центре внимания.

Первой такой проблемой стал «вейсманизм-морганизм». Юридический факультет, студенты первого курса… Какое им дело до биологии? Дела не было, был интерес. Мы распределили темы, обложились специальной литературой. Месяц читали. Потом — бурные, шумные дебаты. Наверное, целую ночь кричали. Не зря — мушка-дрозофила была реабилитирована.

За пять лет вспоминается: мезомерия и резонанс в химии, оценка движения Шамиля, «социалистические нации», азиатский способ производства. Последней темой наших штудий было языкознание под разными соусами. В общем, развивались по всем азимутам. Значительно позже, вспоминая эти интеллектуальные пиршества, мы удивлялись двум вещам. Почему мы всегда выруливали на «неправильную» точку зрения? Почему не тронули нашу подпольную «академию»?

«Академия» была делом сугубо мужским. Но она не перекрывала интерес к женщинам. «Основной инстинкт»? Конечно. Но не только. Женщина как некий облагораживающий, окультуривающий фермент. Надо мной взяла шефство Лина Крылова. Она сама музицировала и пела. А меня стала водить в филармонию, на концерты Ростовского симфонического оркестра. Я оказался хорошим учеником и довольно быстро сообразил, что музыка может существовать отдельно от Крыловой.

От Крыловой пошли круги знакомств и встреч с другими женщинами «еврейской национальности». На первом и втором курсах я «дружил» с Мартой Розенберг. После университета она работала где-то на Северном Кавказе и иногда появлялась в Москве с банками черемши. Я тогда уже учился в аспирантуре. Марта останавливалась у подруги. Черемша, отварная картошка, постное масло, бутылка водки: вспоминали минувшие дни… Через некоторое время Марта осела в Подольске. Стала популярным адвокатом. Деньги были, а личная жизнь не сложилась. Знал двоих ее мужей. Хорошие русские мужики, но пьяницы. Уехала в Израиль. Там, в Беэр-Шеве, на краю пустыни Негев, я и похоронил ее.

На третьем курсе начался роман с Норой Свердловой. Училась впереди на один курс. Типичная «аристократка духа». Умная. Красивая. В полном сознании собственного достоинства. И в окружении себе подобных. Мы, естественно, и раньше были знакомы. Встречались в компаниях. Я иногда позволял себе выступать в привычной нагло-самоуверенной манере. Реакция: удивленно-снисходительный взгляд. Роман раскручивался долго, со скрипом. Общественность с любопытством наблюдала. Кто-то изрек: «Союз ума, но не сердец». Нет. Просто умы сближались быстрее, чем сердца.

Я уже пообтесался, но еще был явно другого посола. Стал появляться у них дома. Две малюсенькие комнаты в старой развалюхе с дореволюционным стажем. Папа — бухгалтер. Мама — врач, рентгенолог-микропедиатр, фронтовичка. По праздникам вся могучая еврейская грудь в орденах и медалях. Не уверен, что они испытывали большое счастье, видя меня рядом с любимой дочерью. Иногда переходили на идиш. Когда родители уходили в свою комнату, сердца начинали сближаться и мы целовались. При хорошей погоде этим же делом можно было заниматься на скамейке во дворе.

Летом 1952 года Нора получила назначение в Краснодарский край, где стала работать адвокатом. «По умолчанию» предполагалось, что мы распишемся, когда я подойду к студенческому финишу. Разлука переносилась с трудом. Письма писал почти каждый день. Даже в стихах. Сохранилось у меня одно из таких рифмованных писем. Называется: «Плоды раздумий сквозь поэтическое око». Всего «раздумий» восемнадцать. Щадя читателя, ограничусь тремя.

XIII
Мы все ругаем понемногу
Кого-нибудь и как-нибудь.
Стезею этой, слава богу,
К вершинам славы легче путь.
Зачем читать Адама Смита,
Руссо, Вольтера, Демокрита,
Декарта, Гегеля, Бруно —
Они ведь померли давно.
К чему же тени их тревожить?
Не лучше ль тихо, не спеша,
Читать брошюры ВПШ
И этим груз ума умножить?
И знает стар, и знает млад:
У нас истмат и диамат.
XIV
Зачем владеть ума палатой,
Читать, и мыслить, и дерзать,
Коль можно запросто цитатой
Все что угодно доказать
И опровергнуть что угодно?
А между тем любой свободно
Толкует с видом знатока
О всем: от звезд до сапога.
Ввернет солидно ergo, bene,
Словами Маркса щегольнет,
Промолвит лихо: «Гегель врет!» —
Паяц на философской сцене!
Видали ль вы таких глупцов
В ученой тоге мудрецов?
XV
«Задача первая диплома —
Цитатой вовремя блеснуть, —
Так рассуждал я, сидя дома, —
Тернист, тернист науки путь.
Тернист и путь в аспирантуру,
Куда я смолоду и сдуру
Попасть задумал. Сущий ад —
Наука в клетке из цитат.
Блажен, кто верует без мысли,
Блажен, кто любит без ума,
Но лучше нищего сума
Тому, чей ум сомненья грызли!»
Так рассуждая, я писал,
Пока «довольно!» не сказал.

Письма, даже которые в стихах, не утихомиривали страсти. Расстояния требовали преодолений. Тут, правда, на эмоции накладывались финансы. Но и эта проблема имела решение. Сдавал кровь и на эти «кровавые деньги» летал в Краснодар. Оттуда на автобусе — в станицу Александровскую.

Политика, как правило, далека от любви. Когда они сближаются, становится опасно. В январе 1953 года грянуло «дело врачей»: эскулапы из Кремлевской поликлиники, утверждали руководители КГБ, «сокращали жизнь» своих высокопоставленных пациентов. Сценарий 1937 года не был забыт. По стране прокатилась волна собраний гнева и протеста. «От Москвы до самых до окраин» тюрьмы пополнялись медицинским персоналом. Нетрудно было заметить, что большинство «убийц в белых халатах» имели фамилии лиц той самой «национальности». Толпа напряглась, хотя до погромов дело не дошло.

Пришла телеграмма от Норы. Она освобождала меня от всех и всяческих матримониальных обязанностей. Тут же отбил ответ. Какой — понятно. Труднейшие были дни. Посадили шефа моей будущей тещи. Она сама каждый день ждала гостей. Надевала дома гимнастерку с погонами и всеми регалиями: «Пусть знают, кого берут!» Чтобы хоть чуть-чуть разрядить напряжение, я каждый вечер появлялся у Свердловых и сидел с ними до поздней ночи. Обошлось…

5 марта объявили о смерти Сталина. Народ был в отчаянии. Скорбело прогрессивное человечество. Но тех, которые «в белых халатах», выпустили и реабилитировали.

Политика отступила. Любовь осталась.

Все эти вихри и водовороты не отменяли выпускных экзаменов, защиты диплома и последующего распределения. С экзаменами проблем не предвиделось. С дипломом («О характере и особенностях международного публичного права») — тоже. Относительно распределения возникли сложности.

Еще в конце 1952 года меня пригласили в обком ВЛКСМ и предложили должность заведующего отделом студенческой молодежи. Я согласился. Однако позже мне застенчиво разъяснили, что среди моих близких знакомых слишком много «лиц». Да еще невеста… Видимо, сюда реабилитация не распространялась.

По той же самой причине (не те знакомые) меня вычеркнули из списка выпускников, которых посылали в Москву для ускоренной подготовки кандидатских диссертаций.

В конце концов меня направили в распоряжение Управления Министерства юстиции по Краснодарскому краю. В порядке, так сказать, воссоединения семьи.

Семья была создана 3 мая 1953 года. Свадьбы в привычном понимании этого слова (много гостей, выпивки, закуски и шума) не было. Только тесный семейный круг. Медовый месяц проводили в Сочи. Снимали веранду. Далеко от моря, но дешево. Купались, загорали, слонялись, танцевали. Огорчала Норина родственница, которая почему-то приходила ночевать на нашу веранду. Остальное радовало. «Все было вокруг голубым и зеленым…»

Но неуклонно надвигалась жизнь.


Хадыженск: «Встать, суд идет!»

В Краснодаре мы появились в начале августа. Назначение не заставило себя ждать: город Хадыженск Нефтегорского района. Меня будут рекомендовать народным судьей первого участка этого района. Выборы — 20 сентября. Нора отправилась в свою Александровскую. А я — тоже в свой Хадыженск. На машине из Краснодара несколько часов.

Нефтегорский район — это покрытые лесом предгорья Восточного Кавказа. Нефть (пять промыслов треста «Хадыженнефть») и лес (два крупных леспромхоза — Хадыженский и Комсомольский — и много небольших ведомственных). Сельское хозяйство — один совхоз под названием «Заря № 2». Столица района — город Хадыженск. Благодаря нефтяникам — хороший Дворец культуры, несколько покрытых асфальтом улиц, частичная газификация. Есть еще один город — Нефтегорск. И есть железнодорожная станция Хадыженская, хоть в Сочи езжай, хоть в Москву.

Предвыборная кампания — как положено. Поездки по станицам, встречи с избирателями, «программные» выступления, ответы на вопросы. Все было вполне казенно, но как-то без удушающей нудности. Возможно, мой возраст и не совсем судебный вид, некоторая претензия на юмор, либерализм станичного начальства добавляли какие-то человеческие флюиды в стандартную обстановку. Иногда слово предоставлялось добровольцам. Они, как правило, были уже навеселе, и, соответственно, навеселе были их речи. Почему-то запомнилось: «Товарищ Бовин, как молодой месяц, всходит на нашем станичном небе…» И хорошо запомнились испытания на прочность, которым меня подвергали по всему предвыборному маршруту.

19 сентября 1953 года районная газета «Вышка» была украшена редакционной статьей «Завтра — все на выборы!».

Статья эта — своего рода классика. В ней представлен весь набор примитивных пропагандистских штампов сталинской эпохи. «Правда», наверное, написала бы тоньше, умнее. Но «Правда» была одна, а «Вышек» — сотни. На «Правду» ориентировалось начальство. Народ усваивал «марксизм-ленинизм», азы партийной политики, читая «Вышки». И даже не усваивал, а запоминал. И всегда был готов к всеобщему «одобрямсу».

Вот еще что важно. Реальная жизнь миллионов людей и жизнь газетных слов проходили в разных плоскостях. Что бы ни говорили, что бы ни писали наверху, большая часть «советского народа» жила по другим, доставшимся от истории правилам. Это спасало. Иногда указанные плоскости пересекались. И тогда слова побеждали людей.

Теперь — статья.

«Завтра, 20 сентября, в нашем районе по 70-му и 71-му избирательным округам состоятся выборы народных судей. Выборы народных судей в районе проходят в дни нового политического и трудового подъема, когда весь советский народ встретил постановление пленума ЦК КПСС „О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР“ всеобщим одобрением. Колхозники, рабочие, служащие знакомятся с постановлением пленума. На собраниях они заявляют о том, что не пожалеют сил, чтобы успешно выполнить задание партии по дальнейшему развитию сельского хозяйства.

Выборы в нашей стране являются всенародным праздником. Сталинская Конституция предоставила трудящимся широкие демократические права, каких нет ни в одной капиталистической стране. Советские люди имеют право на труд, на отдых, на образование, на материальное обеспечение в старости и при утрате работоспособности.

По-иному выглядит „демократия“ в странах капитала, особенно в цитадели империализма — США. Права личности в капиталистических странах признаются лишь за теми, у кого есть капитал. Это можно показать на примере недавних выборов в Западной Германии. Подготовка к выборам в западногерманский бундестаг и их проведение проходили в обстановке запугивания населения и террора, в обстановке открытого давления и вмешательства иностранных оккупантов. „Американские выборы в Западной Германии“ — так именует немецкая демократическая печать выборы в боннский бундестаг.

Советский суд является самым демократическим, защищает интересы народа, стоит на страже советской законности и правопорядка.

В районе на всех избирательных пунктах в основном закончена подготовка к выборам. Помещения избирательных пунктов оборудованы, готовы к приему избирателей.

Товарищи избиратели! Завтра, 20 сентября, все как один явимся к избирательным урнам и отдадим свои голоса за кандидатов в народные судьи — Бовина Александра Евгеньевича и Митюшина Михаила Ивановича.

Все на выборы!»

Избиратели не подвели. Демократия, как и должно быть, оказалась на высоте. Меня и моего коллегу выбрали почти единогласно.

Приехала Нора. Адвокатом она не могла здесь работать (муж — судья). Устроилась в школу учителем истории. Дали нам двухкомнатную квартиру. Газ, холодная вода. «Удобства» во дворе. Обрастание бытом началось с кровати и вилок с ложками. Потом из Ростова прислали мою библиотеку. «Жить стало легче, жить стало веселей…»

Здание суда — своеобразное строение, то ли большая изба городского типа, то ли усадьба деревенского типа. Аппарат — солидные, по моим тогдашним представлениям, тетечки лет под тридцать и один мужчина — судебный исполнитель.

Первое дело. Должностное преступление. Человек уже под стражей. Изучив материалы, пришел к выводу, что квалификация неправильная и нет оснований для лишения свободы. Судебный процесс подтвердил этот вывод. Народные заседатели со мной согласны. Читаю приговор. Стандартная фраза в заключение: «Из-под стражи освободить из зала судебного заседания». Милиционеры отходят, человек свободен.

Вообще дел было не очень много. Так что в неделю было всего три судебных дня: один по уголовным и два по гражданским делам. Это давало возможность внимательно штудировать данные предварительного следствия. Правда, больше 90 процентов дел составляла всякая мелочовка. Но попадались сюжеты, дававшие богатейший материал для логического анализа и психологических изысканий. В зависимости от характера дела приходилось изучать специальную литературу самого разного профиля. Это было интересно. До сих пор иногда пижоню, встревая в разговор о законтурном обводнении или внематочной беременности.

В этом контексте хочу сказать несколько добрых слов о народных заседателях. Их тоже выбирали (70 — в нашем участке). Но сначала их подбирали партийная и профсоюзная организации. Подбирали, как правило, из достойных, основательных людей, специалистов в разных областях. Если дело касалось транспортных проблем, в качестве заседателей я приглашал шоферов, если проблем медицинских — врачей и т. д. Это обеспечивало высокий профессиональный уровень подхода к материалам дела. Это делало «народный суд» действительно народным, ибо наши клиенты видели за столом судебных заседаний своих сослуживцев и соседей.

При подготовке приговоров и решений часто возникали споры. Моя задача была относительно проста: четко обозначить юридическую сторону. Сложнее была оценка доказательств, личности подсудимого (если это уголовное дело), всякого рода обстоятельств, влияющих на конечные выводы суда. Тут у заседателей были большие преимущества передо мною. Они лучше знали жизнь. Поэтому сидение в совещательной комнате можно было рассматривать как курсы повышения квалификации.

Судебный процесс — это и прокурор, который, само собой, обвиняет, и адвокат, который защищает. Прокурор — государственный чиновник на твердом окладе. Проводник государственной политики. Адвокат — член своеобразного адвокатского кооператива, заработок которого зависит от юридической грамотности, способности убедительно говорить, от умения вертеться в рамках установленных правил игры. Поэтому адвокаты были, как правило, умнее, образованнее, культурнее, чем прокуроры. Но прокуроры были «главнее». При прочих равных (а иногда и неравных) дело решалось в пользу прокурора. Традиционно советская юстиция отличалась суровостью наказаний. Оправдательные приговоры встречались очень редко.

Разумеется, я работал в такой системе координат. В то же время что-то стало меняться. Или точнее: что-то стало позволять меняться, если ты хочешь меняться. Не могу сказать, что я видел картину так, как вижу ее сегодня. Но к адвокатам относился с подчеркнутым вниманием. Возможно, сказывалось влияние жены. Возможно, сказывалось и то, что с нашим хадыженским адвокатом, Эриком Овчаровым, мы учились вместе. В общем, я больше симпатизировал адвокатам, чем прокурорам. И слыл либеральным судьей: чаще, чем другие судьи, оправдывал, давал щадящие сроки[3].

Зарплата у меня была 880 рублей (у районного прокурора — 1400). Не развернешься. Мудрый читатель думает о взятках. Сталкивался с взятками. Обычно так было дело. Бабуля какая-нибудь приходила на прием и дрожащими руками протягивала сверток: «Возьми, сыночек! Курочка тут, яички, сметанка своя свежая. От чистого сердца!» В наборе продуктов возможны варианты. Два раза (помню точно!) приносили (домой) свертки с деньгами. Не брал. Воспитание не позволяло. Хотя от свежей сметанки трудно отказываться…

Судьи обычно описывают экстраординарные случаи из судебной практики. Были и у меня случаи.

После одного приговора с тюрьмой и крупной конфискацией получил по почте послание, где меня приговаривали к смерти. Взял в милиции пистолет. Неделю, наверное, носил его. Неудобно, тянет. Потом ночью клал под подушку. Потом в сейфе он лежал. Отделался испугом.

Еще один испуг. Проводил выездную сессию, то есть не в здании суда заседали, а в клубе одного из участков моего родного Хадыженского леспромхоза. Когда, зачитывая приговор, я дошел до слов «десять лет лишения свободы», подсудимый вскочил, схватил длинную лавку, на которой сидел, размахнулся и пытался до меня дотянуться. Конвой, видимо, дремал. К счастью, лавка зацепилась за припотолочную балку. Я даже испугаться как следует не сумел и закончил чтение приговора.

Просто случай. В маленьком городке на каждом доме, на каждых воротах обязательно флагшток. Однажды утром идущие на работу могли видеть, как на одном из флагштоков развеваются фиолетовые дамские рейтузы. Это одна учительница отомстила другой, к которой заглядывал муж первой. Оштрафовал на 50 рублей за оскорбление действием.

Еще случай. Муж привлекался к уголовной ответственности за избиения жены. До суда решили оставить его на свободе. Он, получив обвинительное заключение, взял ружье, застрелил жену, тещу и, кажется, сестру жены. Пришел в милицию и сдался. ЧП краевого масштаба. Вызывали на бюро крайкома. Прокурор получил выговор. Я по молодости был помилован.

Судья — в отличие от знаменитой киплинговской кошки — не гуляет сам по себе. Он — элемент, частица районной «элиты». Впрочем, в те времена слово это считалось почти ругательным. Был партийно-хозяйственный актив района. А центральным светилом, вокруг которого вращались все и всё, являлся райком партии и его аппарат.

С райкомом у меня сложились хорошие отношения. Там, за редкими исключениями, работали толковые люди, знавшие район вдоль и поперек. Никто в мои дела не вмешивался, рекомендаций и советов мне не давали. 15 октября на 27-й районной партийной конференции я был избран кандидатом в члены РК КПСС. Вел отнюдь не отшельнический образ жизни. Много и с интересом ездил по району, читал лекции, выступал на встречах с избирателями, разбирался в каких-то склоках районного масштаба. И скоро это стал «мой» район, где меня все знали и я всех знал.

Все течет, все меняется. Через год я уже вырос до члена РК КПСС. В октябре 1954 года первый секретарь райкома Константин Александрович Панцырев предложил перейти в райком — заведующим партийной библиотекой (он же — заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации). Я согласился. Через несколько месяцев стал заведовать указанным отделом. Отдел, естественно, ведал всем, что относилось к партийному просвещению, к утверждению советской идеологии. Плюс — «курировал» образование, здравоохранение, культуру и спорт в районе.

Работать было интересно. Носился по району, встречался с десятками достойных людей, выступал на партийных собраниях, вникал в добычу нефти и заготовку «кубиков», помогал школам и больницам… В конце концов партийное руководство на «низовом» уровне, на уровне конкретных дел и задач сводилось к тому, чтобы что-то или кому-то стало лучше. Вместе с неизбежным крахом КПСС рухнула и вся система партийных органов и партийного руководства. Место диктатуры партии заняла диктатура чиновников. И, по моим наблюдениям, «трудящимся» стало хуже, они стали беззащитнее. Выход — формирование гражданского общества…

Во время работы в райкоме я поступил в Ленинградский заочный политехнический институт. На радиотехнический факультет. Стал жертвой партийной пропаганды. Тогда было модно говорить о том, что технический прогресс требует хорошей технической подготовки партийных работников. От моды отставать не хотелось, и я оказался в ЛЗПИ. Учился с удовольствием. С особенным удовольствием два раза в год (в мае и ноябре, если память не изменяет) ездил на сессии в Ленинград. Проучился три курса. Все экзамены сдавал на пятерки, а по начертательной геометрии имел твердую двойку: не хватало пространственного воображения. Поступив в аспирантуру философского факультета МГУ, хотел перевестись из ЛЗПИ на мехмат МГУ. Но академик Колмогоров А. Н., который был деканом мехмата, не уважил…

Познакомившись с заочным образованием изнутри, я стал многого бояться. А что, если мост, по которому я еду, или лифт, в котором я поднимаюсь, или машина, за рулем которой я сижу, сделаны инженерами-заочниками? Мы ищем какие-то глубинные, чуть ли не мистические причины техногенных катастроф. А может быть, все гораздо проще — заочная тройка, она ведь не только в Африке, но и в России даже и не тройка вовсе…

Была еще одна хрущевская «мода»: каждый руководитель должен уметь водить машину. Собрали все начальство, распределили по группам и поехали. В кабинете изучали матчасть. А ездили в поле на травке. Довольно быстро эта мода выдохлась. Но с тех пор запомнил, что есть карбюратор… Машину все-таки освоил, но через сорок лет. Разъезжаю на «Оке»…

Накануне 30-й районной партийной конференции до меня стали доходить слухи, что ряд коммунистов намерены предложить мою кандидатуру на пост третьего секретаря РК КПСС. Но я знал, что у крайкома есть другая кандидатура. Да и потом, очень уж хлопотное это дело — секретарь райкома. И хотя я не страдал комплексом неполноценности, все же казалось, что опыта не хватает. Только что перевалил через 25-летие.

Просил энтузиастов не устраивать представление. Но нефтяники народ упрямый. Выдвинули. Пришлось мне два раза давать самоотвод. Потом почти до утра шумели на тему внутрипартийной демократии.

Здесь, в Хадыженске, меня застал XX съезд партии. Доклад Н. С. Хрущева «О культе личности и его последствиях» был разослан во все райкомы и зачитывался на открытых партийных собраниях. Мне тоже пришлось читать этот доклад в нескольких организациях. К чему-то я был внутренне готов. Но трагедия оказалась масштабнее. И не все осознавалось сразу. Мы тогда еще не понимали, что этот съезд перепахал не только историю нашей страны, но и историю всего коммунистического движения. Мы еще не понимали, какие открылись бездны бесчеловечности, злодейства, цинизма и лицемерия. Но и то, что было понятно, заставляло людей плакать.

В начале 1956 года судьба сделала неожиданный зигзаг.

При райкоме действовала вечерняя партийная школа, где я вел «курс» «Внешняя политика СССР». Одной из студенток была жена судьи второго участка Михаила Митюшина. Но в этот вечер из Краснодара приехали какие-то гастролеры, и занятия были отменены. Жена, не обнаружив мужа дома, явилась в здание суда. А там, используя дарованную райкомом паузу, Михаил находился с дамой. На глазах у изумленной публики дама выпрыгнула в окно. Скандал. На следующий день дама (кажется, она работала в сберкассе) наглоталась каких-то таблеток. Даму откачали. А Митюшин погорел.

На бюро Краснодарского крайкома наш райком ругали за неправильное использование кадров: зачем Бовина, специалиста с высшим образованием, выдернули из суда… Решили вернуть Бовина.

Возникла финансовая проблема. Базовый оклад судьи, как я уже упоминал, был 880 рублей. Но поскольку это выборная должность, то судья, если до выборов он получал больше этой суммы, сохраняет свой прошлый оклад. Если бы меня избирали с райкомовской должности, я бы получал 950 рублей. Однако в райкоме решили компенсировать мне моральный ущерб и тут же назначили меня заместителем по кадрам директора Хадыженского леспромхоза с окладом 1400 рублей.

Дальше — демократия по известной схеме. 11 марта 1956 года я становлюсь народным судьей второго участка.

На этот раз здание было поаккуратнее. Типовой финский домик. «Команда» состояла из семи симпатичных существ женского пола в возрасте от 17 до 25 лет. Нагрузка на мою нервную систему… Но все относительно. Девочка Майя, которой 17, в ответ на мое замечание о сонном виде стала рассказывать о вчерашних танцах, которые кончились поздно. И о парне, который ее приглашал все время.

— Ничего парень, вежливый, только очень старый, ну, как вы!

Коллектив оказался дружным. Особенно сплачивали поездки в совхоз «Заря № 2». Нас вооружали серпами. И мы убирали хлеб. Потом веселились на природе.

Все шло своим чередом. Но стал скучать. Томление духа началось. Что-то назревало внутри.

Ради точности: стало назревать еще в райкоме. Написал письмо на философский факультет МГУ, просил сообщить условия приема в заочную аспирантуру. В декабре 1955 года получил ответ: надо сдать экзамены и выдержать конкурс. Почему собрался на философский? Уже забыл ход тогдашних мыслей. В общем, хотелось, несмотря на жизненную круговерть, научиться думать, размышлять, смотреть на себя и всю эту круговерть с философской высоты.

Никому, окромя жены, ничего не сказал, взял очередной отпуск и отправился. По дороге в Москву проезжал Ростов. Поезд стоял минут тридцать. Мама с папой приехали. Дождь был проливной. Отец втолковывал мне, что зря я все это затеял: там небось все схвачено, своих много, не пропустят со стороны… Но не смог сбить меня с пути.

Бег с препятствиями начался сразу. На факультете отказались принять у меня документы, ссылаясь на отсутствие философского образования. Но я уже не был мальчиком из Горького. Пробился в отдел науки МГК и потребовал вмешаться и навести порядок. Поскольку нигде в документах нет никакого ограничения, связанного с образованием.

После примерно недельного перезвона документы взяли. Долго изучали мой реферат (он был посвящен горячей тогда теме: «XX съезд КПСС и теория социалистической революции»). Допустили к экзаменам.

Первой шла история КПСС. В билете был вопрос о XI съезде РСДРП. Ну, думаю, повезло. На память цитирую Ленина: палка была выгнута в эту сторону, чтобы ее выпрямить, надо выгнуть в другую сторону.

— Ленин так не говорил, — возражает председатель комиссии.

— Нет, говорил, — нахально настаиваю я.

Председатель просит принести соответствующий том сочинений Ленина.

— В собрании сочинений этого нет, — замечаю я, — надо обратиться к стенограмме съезда.

Обратились. Палку нашли. Мне поставили «отлично». Хотя могли ведь рассердиться и завалить…

Следующий экзамен — собственно философия, диалектический и исторический материализм. Тут я был подкован прилично. И в университете и после читал немногочисленные тогда книги по философии, следил за журналом «Вопросы философии». Тоже — «отлично».

На следующий день меня пригласили в деканат и предложили переписать заявление — с заочной аспирантуры на очную. Это была уже крутая ломка жизни. Позвонил в Хадыженск Норе. Так, мол, и так. «В Москву!» — сказала жена.

Предстоял еще экзамен по английскому языку. А накануне, 30 сентября, — Вера, Надежда, Любовь и матерь их Софья. Поскольку у одного из моих дядьев, Александра Ивановича Борисова, жена была Вера, а дочери — Надежда и Любовь, все московские родичи собирались у них. Гвоздем программы было ведро соленых грибов.

Мы с братом Сашей и братом Жорой недобрали и решили продолжить праздник в «Балчуге». Продолжили. Но природу обмануть нельзя: чем лучше вечером, тем хуже утром. На экзамен я ехал с Ленинских гор в настроении препохабном. Дыхну, думал, на преподавательниц, а им плохо станет… Но свое «отлично» кое-как заработал.

Вернулся в Хадыженск. Приступил к работе. Молчу. Долго тянется октябрь. Наконец получаю выписку из приказа ректора МГУ № 691 от 18 октября 1956 года о зачислении в аспирантуру. Иду к Панцыреву. Полный скандал с матом и топаньем ногами. Мне неловко, так как понимаю, что причиняю человеку лишние беспокойства. Но в смысле мата я спокоен, поскольку моя позиция неуязвима. Не отпустить не могут. Вместо себя предлагаю временно одного из народных заседателей — И. А. Поповича.

31 октября направляю председателю Краснодарского краевого суда заявление об увольнении.

«Были сборы недолги…»

9 ноября сажусь в поезд на станции Хадыженская. Нора — до прояснения бытовых условий в Москве — возвращается в Ростов.


Москва. Еще один университет

Философский факультет (деканат и аудитории) в ту пору находился в одном из старых университетских зданий на Моховой. Общежитие для аспирантов было на Ленинских горах. Там я и расположился. Блок на двоих состоял из двух комнат, душевой и туалета. На этаже были кухня, телефоны, гостиная с телевизором. В цокольном этаже — вполне приличная столовая. Есть и «профессорская» столовая, вход свободный, вкуснее, но дороже. Кстати. Аспирантская стипендия — 780 рублей. Или, если работал, платят предыдущий оклад, но не больше 1000 рублей.

Первое впечатление — какая-то пугающая тишина, пугающая ненужность. В Хадыженске я был включен в систему, в структуру. Был кому-то нужен. А теперь — все тихо. Очень тихо. Есть план семинаров. Дальше — полная самодеятельность. Можно пойти в библиотеку, можно — в пивную. В принципе я выбрал библиотеку, но не гнушался и пивной.

Упомянутая выше пугающая тишина касалась моей личной жизни, моей, так сказать, невостребованности. В жизни общественной все было наоборот. Сонное спокойствие провинции сменилось ураганными ветрами, которые дули в столице.

Университет бурлил. Причина и повод — события в Венгрии. Подавление войсками Советского Союза «венгерской контрреволюции».

Напомню. Восстание в Будапеште началось 23 октября. Венгры протестовали против просталинского режима Ракоши, против господствовавших тогда форм строительства социализма, организации общественной жизни, которые были скопированы с советских образцов, требовали демократизации жизни. Квалифицировав происходящее как контрреволюцию, президиум ЦК КПСС дал указание Особому корпусу силой подавить восстание. Что и было сделано. Последний удар — 4 ноября.

Бурные события аналогичного плана происходили и в Варшаве. Но там обошлись без танков и крови.

Университетский барометр фиксировал бурю. Каждый вечер — самостийные собрания и митинги. Венгры и поляки — в истерике. Принимаются и посылаются всякие письма и обращения. Парткомы в растерянности, события выходят из-под контроля.

Буквально на второй или на третий день появления в общежитии я оказался на одном из таких собраний. На нашем, «философском», этаже. Это там, в Хадыженске, выступая с докладами о XX съезде КПСС, я ходил в демократах и либералах. Здесь все переменилось. Я не был готов к такому накалу демократических, антисталинистских настроений. Меня не пугал радикализм лозунгов и требований (московские студенты на десять лет опередили «великого кормчего» и его призыв: «Бить по штабам!»). Тут было другое. Мне представлялось, что критика Сталина и сталинизма слишком размашиста, слишком безоглядна, что ли. Во всяком случае, социализм, партия имели для меня самостоятельное значение, не сводимое к сталинистским извращениям. Не мог я безоговорочно принять и критику Советского Союза, нашей политики в «странах народной демократии». И я ринулся в бой. Несколько раз выступал. Под улюлюканье и всяческие выкрики аудитории. А потом до утра пили в какой-нибудь комнате и выясняли отношения.

Нарвался и на небольшие неприятности. Мой пыл добровольного защитника советской власти был замечен спецтоварищами. Пригласили, побеседовали. Уважительно так: взрослые, все понимающие люди толкуют о недостойном поведении молодежи. И попросили по их рекомендациям побывать и выступить на сходках других факультетов. Я отказался. Они все-таки пару раз ко мне приходили. Но буря постепенно утихала, и меня оставили в покое.

Другая буря (но баллами поменьше) была вызвана столкновением мнений вокруг романа В. Д. Дудинцева «Не хлебом единым…». Роман публиковался в «Новом мире» осенью 1956 года. Так что его первую половину я освоил еще в Хадыженске. Тема: конфликт между изобретателем и бюрократией. Метод: критический реализм. Интеллигенция приветствовала. Начальство, привыкшее к реализму социалистическому, гневалось: очернение, искажение и т. п.

В моих бумагах сохранилась типичная для тех дней статья некоей Н. Крючковой («Известия», 2 декабря). Вывод рецензента: «Творческая неудача, постигшая В. Дудинцева, не является случайной. Она коренится в неумении правильно понять и „изобразить, — как говорит М. Горький, — скрытые в фактах смыслы социальной жизни во всей их значительности, полноте и ясности…“, в неумении определить место того или иного явления в действительности. Вот почему в романе В. Дудинцева правда отдельного факта, вырванного из единой цепи явлений, на общем фоне нашей жизни оборачивается полуправдой, а то и ложью.

В этом главный идейно-художественный недостаток романа „Не хлебом единым…“.

Тревогу за творческую судьбу писателя внушает возникший вокруг романа нездоровый ажиотаж. На обсуждении в Доме литераторов, например, роман расхваливали за „злободневность“, за „остроту темы“ и умалчивали о значительных идейно-художественных просчетах автора».

«Нездоровый ажиотаж» в университете доходил почти до рукопашной. Парткомы лили масло на бушующие волны. Студенты не успокаивались. Предлагали выдвинуть роман на Сталинскую премию. Интеллигенция приветствовала. Студенты митинговали. Я тоже приветствовал. И митинговал. Но молча.

Пять лет в Ростовском университете приучили меня достаточно (а может, недостаточно) скептически относиться к официальным идеологическим одеяниям. Три года в Хадыженске, где я был вписан в систему реальной власти, по-видимому, укрепили конформистские тылы. В Московском университете эти тылы стали постепенно разрушаться. Я эволюционировал в сторону диссидентства. Но, будучи слишком рано приближенным к власти, до диссидентства не дошел. Закрепился на позициях фрондерства.

Под фрондой я понимаю в данном контексте инициированное XX съездом КПСС критическое отношение к власти, к ее политике, не затрагивающее принципиальных основ этой политики, основ нашего строя. И не только отношение. Артисты, художники, музыканты, литераторы, ученые пытались утвердить свое право на творческий поиск, на творческую свободу. Общая настроенность — возвращение к Ленину. Имена-символы: Ефремов, Шатров, Евтушенко, Вознесенский, Неизвестный. Конец 50-х — начало 60-х годов можно обозначить как время Фронды, время давления на власть. Власть сумела устоять и даже на время туже закрутить гайки. Но первые, пусть робкие, ростки перестройки взошли. Или, если перейти на язык физики, начала накапливаться критическая масса, которая всего лишь через четверть века разнесет самый мощный тоталитарный режим XX века.

Крупные принципиальные вопросы общественного развития решались по вечерам. Днем же надо было прежде всего определиться с темой диссертации. У меня было намерение заняться особенностями строительства социализма в Югославии. Общие подходы к этой теме обозначились во вступительном реферате.

Реферат начинался на полном серьезе: «Наука только тогда может называться наукой, когда она не цепляется за старые, привычные формулы и выводы, а непрерывно идет вперед, развиваясь, обогащаясь, отбрасывая отжившие, хотя и освященные традициями и авторитетами, положения. В противном случае неизбежен застой, окостенение, превращение науки в собрание догм, в катехизис, когда вера в определенные утверждения заменяет и снимает необходимость творческого мышления. Если физика ставит вопрос о неисчерпаемости электрона, то с не меньшим правом социология может говорить о неисчерпаемости человеческого общества, о богатстве форм его развития, о непрерывном прогрессе его экономической и социальной структуры».

Нахально для 25 лет, но многообещающе.

К сожалению, кафедра возражала. Тема, говорили мне, слишком опасно близка к политической конъюнктуре. Кто-нибудь не так чихнет, и все придется переделывать. Я готов был рискнуть. Но был остановлен.

Предложение кафедры: «Проблема абстракций в семантической философии». Тут уж я заартачился. Во-первых, я совершенно не в курсе предлагаемой темы. Во-вторых, я недостаточно хорошо знаю английский язык, чтобы быстро разобраться в семантической философии, избегая при этом потерь важных смысловых нюансов. В-третьих, мне это просто неинтересно. Кафедра согласилась.

Возникла томительная пауза. На помощь пришел его величество случай.

В начале декабря на факультете с докладом «Новейшее развитие физики требует отказа от ряда философских предрассудков» выступил профессор Эрнст Кольман[4]. Это была неординарная, чрезвычайно интересная личность. Математик и философ. Родился (1892) и учился в Праге. После Октябрьской революции жил и работал в СССР. Вступил в ВКП(б). Три с половиной года отсидел на Лубянке. Протестовал против ввода войск Варшавского договора в Чехословакию. Эмигрировал в Швецию. Из Стокгольма написал письмо Брежневу, где сообщил, что выходит из КПСС, членом которой был пятьдесят восемь лет. Скончался в 1979 году.

Доклад Кольмана вызвал смятение среди профессуры философского факультета. Он был слишком радикален и покушался на любимые философские игрушки. Он называл «философскими предрассудками» то, без чего казался немыслимым диалектический материализм. Поэтому критическая реакция стала выходить за рамки науки и приближаться к инвективам партийно-политического характера.

Мне доклад понравился. Он заставлял думать. Однако предлагаемая докладчиком сцепка философии и физики не показалась мне убедительной. Я выступил. Подводя итог дискуссии, Кольман, в частности, сказал (привожу по памяти): «Со многими аргументами Бовина я согласен, только не понимаю, почему он оборачивает их против меня; по-моему, мы говорим об одном и том же, но по-разному расставляем акценты».

Услышав это, я даже как-то растерялся: то ли он не понял меня, то ли я — его. Чтобы четче расставить эти самые акценты, я взял свои заметки и соорудил нечто под украденным у Энгельса заглавием: «Анти-Кольман». Это был мой первый и последний «самиздат». Попался он и на глаза кафедрального начальства. Мне настойчиво советовали заняться философией естествознания. После недолгих колебаний я согласился.

Текст моего сочинения сохранился. Чтобы не очень сильно травмировать читателя, я опускаю аргументы от физики. Но философии не избежать. Итак.


АНТИ-КОЛЬМАН
О перевороте, произведенном в философии проф. Э. Кольманом
Опыт популярного опровержения философских заблуждений доктора философских наук и профессора математики Э. Кольмана, произведенный нахальным и самонадеянным аспирантом философского факультета А. Бовиным.

В процессе обсуждения доклада проф. Кольмана «Новейшее развитие физики требует отказа от ряда философских предрассудков» было высказано мнение, что доклад этот есть «проявление кризиса буржуазного естествознания». Это мнение принадлежит т. Казаринову. Я не могу согласиться с такой оценкой доклада. Она вносит некоторые нежелательные нотки в нашу дискуссию. Правда, эта оценка доклада переводит дискуссию на широкую, привычную, накатанную уже дорогу. Но, к сожалению, эта дорога не всегда ведет к истине.

Мне кажется, что обсуждаемый доклад есть не проявление кризиса буржуазного естествознания, а проявление тех затруднений, с которыми сталкиваются и наши физики и наши философы при анализе данных современных естественных наук и в первую очередь — физики. Доклад есть попытка найти решение ряда интересных вопросов. Вопросы поставлены прямо и резко. Без философских закруглений. А только такая резкая — «в лоб» — постановка вопросов способствует их решению.

И то, что доклад заставляет думать, заставляет еще и еще раз пристально всматриваться в то, что стало привычным, аксиоматическим, — уже одно это ценно (независимо от того, правильны или неправильны выводы и рассуждения проф. Кольмана).

Анализ доклада требует, прежде всего, тщательного разбора всех аргументов докладчика по той или иной проблеме. И в первую очередь — разбора тех фактов естествознания, которые лежат в основе философских выводов. Ссылки на Гегеля здесь не помогут.

А так как подобный анализ требует много времени, то я ограничусь только двумя, максимум тремя вопросами и попытаюсь доказать, что философские выводы проф. Кольмана по этим вопросам ошибочны.

Перехожу к делу.

1

Рассмотрим вопрос о взаимодействии и причинности. <…> Проф. Кольман утверждает, что теория относительности несовместима с признанием универсальной причинности. Если бы это было так, то можно было бы только пожалеть теорию относительности. Но, к счастью, такой альтернативы не существует, и я постараюсь доказать ошибочность взглядов докладчика по этому вопросу.

Мне кажется, что проф. Кольман неправильно представляет себе содержание философского положения об универсальной причинной связи. В его изложении получается, что универсальность причинной связи заключается в том, что любое событие может быть причиной любого другого. Между тем даже самые отъявленные вульгаризаторы никогда ничего подобного не говорили.

Универсальный характер причинности в нашей философии заключается в том, что в мире нет не обусловленных, беспричинных событий, что любая вещь, любое событие, любой процесс без малейшего исключения имеют свои причины. И в признании этого философского вывода состоит признание универсальности, всеобщности причинной связи.

Не подрывается ли этот принцип универсальной причинности наличием квазиодновременных событий? Ни в коем случае. Ибо каждое из квазиодновременных событий имеет свою причину, обусловлено целой цепью других событий.

Таким образом, альтернатива, поставленная в докладе, не имеет места в действительности. Теория относительности не только не опровергает универсальной причинности, но, наоборот, подтверждает этот принцип, давая целый ряд новых, глубоких закономерностей развития.

Далее. В докладе приводится положение Ленина о том, что причинность, каузальность есть лишь «частица» всеобщей, универсальной связи и взаимодействия явлений. По мысли автора доклада, это положение должно подкрепить его концепцию об отсутствии универсальной причинности. Но так понимать Ленина нельзя. Взаимоотношение причинности и взаимодействия заключается в том, что универсальная причинность есть лишь сторона, момент, «частица» универсального же взаимодействия. Я беру кусок угля и кладу его в печь. Уголь горит.

Ясно, что между углем и кислородом происходит взаимодействие. Ясно также, что это взаимодействие не имеет причинно-следственного характера.

Универсальность взаимодействия заключается в том, что в мире нет изолированных явлений, что любое событие, и квазиодновременное в том числе, тысячами нитей связано с рядом других событий. И это не опровергается, а подтверждается теорией относительности.

В данном разделе доклада содержится еще одно утверждение, с которым нельзя согласиться. С точки зрения докладчика, макрокаузальность отвлекается от случайности. В микромире же каузальность включает в себя случайность…

Мне кажется, что такая постановка дела запутывает ясный вопрос и напоминает бесконечную и бесплодную дискуссию среди юристов о причинно-случайных и причинно-необходимых связях. Только юристы не ссылались на квантовую механику.

Не подлежит никакому сомнению, что причинные связи в каждой области бытия проявляются по-разному, имеют — в зависимости от характера тех или иных процессов — разное содержание. Курица снесла яйцо. Философ написал книгу. И здесь причина, и там причина, но каждый раз причина осуществляется по-разному.

Вопрос же о необходимых и случайных связях не определяет характера причинной связи как таковой. И необходимые, и случайные процессы причинно обусловлены в равной степени. Это относится к макро- и к микромиру. А то, что мы иногда не знаем содержания этой обусловленности, а иногда не хотим ее знать, — это уже другое дело.

Нет ни чистой необходимости, ни чистой случайности. Необходимый процесс всегда сопровождается бесчисленным множеством случайных событий. Случайное событие всегда есть частица, сторона, момент, проявление какого-то необходимого процесса.

Не механическая причинность отвлекается от случайности, а формулы наши могут не учитывать эту случайность, ибо процесс определен точно.

Не квантовая причинность включает в себя момент случайности, а формулы наши включают в себя момент вероятности как существенный момент. И это означает не что иное, как тот предел, до которого мы дошли в познании причинных связей.

Причинная же связь как таковая не зависит от того, о макро- или микропроцессах идет речь. В этой связи введение понятий макрокаузальность и микрокаузальность представляется излишним, ибо эти понятия говорят об одном и том же.

Теперь подведем итоги. Проф. Кольман прав, когда он указывает на наличие класса явлений, принципиально не могущих физически взаимодействовать друг с другом. В этом, то есть физическом, смысле слова требуется уточнить бытующее в философской литературе выражение о том, что «всякая вещь связана со всякой». Но проф. Кольман глубоко заблуждается, когда он этот частный физический факт возводит в ряд философского постулата и приходит к выводу об отсутствии универсальной причинной связи. Необоснованным представляется и деление причинной зависимости на макрокаузальность и микрокаузальность.

2

Второй вопрос — это вопрос о познаваемости мира. Основной вывод докладчика таков: «Со всей ответственностью следует заявить, что признание отдельных классов явлений природы не просто временно непознанными, а принципиально непознаваемыми при помощи экспериментов и наблюдений никакого отношения к агностицизму не имеет».

Отвлечемся пока от агностицизма и посмотрим на позитивную позицию докладчика. Вопрос поставлен предельно ясно: в природе имеются отдельные классы явлений, которые или по своей природе, или по природе органов чувств человека принципиально не могут быть познаны.

Проф. Кольман указывает четыре класса таких «принципиально непознаваемых вещей».

1. Прошлые состояния систем, так как классическая термодинамика установила необратимость физико-химических процессов. Сюда же относится и прошлое исторических событий, ибо время необратимо.

2. Системы, находящиеся в крайнем удалении, так как согласно теории относительности скорость света ограничена, и мы о состоянии этих систем никогда ничего не узнаем.

3. Определенные состояния микросистем, так как квантовая механика установила принцип неопределенности.

4. В четвертый класс, означающий явления, для познания которых не приспособлены органы чувств человека, пока попадает один муравей, субъективную сторону ощущений которого нам познать не дано.

Как видите, в подтверждение тезиса о том, что существуют принципиально непознаваемые вещи, привлечен солидный научный аппарат — тут и термодинамика, и теория относительности, и квантовая механика. Один только муравей остается без серьезной научной защиты. Но если присмотреться внимательно ко всем этим «классам», то оказывается, что проф. Кольман из пушек стреляет по воробьям. И вот почему.

Никто, я думаю, не будет спорить с тем, что история человечества, увы, конечна. Также никто не будет спорить и с тем, что развитие материи есть бесконечный процесс, бесконечное многообразие, бесконечное изменение. И человечество, мыслящий дух, вернее, мыслящая материя не есть венец творения, а лишь бесконечно малая частица мирового процесса. И в силу этого очевидно, что человечество не сможет познать все и вся. Это ясно и без термодинамики и теории относительности.

Далее. Исходным пунктом, основой всякого процесса познания является какой-то минимум эмпирических, чувственных данных. Это одинаково относится и к кулинарии, и к математике, хотя в последней, конечно, связь с эмпирией иногда бывает трудно уловить. В силу этого для познания любой вещи или процесса надо получить от них этот минимум данных. А если его нет, то нет и процесса познания. Именно к этому сводится и невозможность познания прошлого, и невозможность познания далекого, и невозможность познания «внутреннего мира» муравья. Но опять-таки, ни теория относительности, ни термодинамика здесь ни при чем.

Энгельс давно сказал, что «мы можем познавать только при данных нашей эпохой условиях, насколько эти условия позволяют». И к этому сводятся по крайней мере три класса из четырех, указанных выше. И тут можно было бы не спорить, а просто удивиться тому, зачем понадобился докладчику столь мощный научный аппарат для обоснования ясных и даже тривиальных положений.

Но спорить, к сожалению, придется. Спорить придется потому, что проф. Кольман настаивает на том, чтобы назвать все эти вещи принципиально непознаваемыми, чтобы ввести в философию термин «принципиально непознаваемая вещь». И здесь спор не только о словах, а о существе дела.

Наша гносеология подходит к вещам не с абстрактных позиций вечности, а с точки зрения способности человека к познанию, с точки зрения и в рамках познающего человечества. И только такой подход является правильным. В рамках такого подхода представляется бесспорной неограниченная способность человечества к познанию объективного мира. И именно эта способность имеется в виду, когда говорится, что в мире нет непознаваемых вещей, а есть вещи еще не познанные. Вводить в нашу гносеологию категорию «принципиально непознаваемая вещь» так же неправильно, как вводить в нее категорию «вечных истин». Хотя и то и другое существует в действительности, но в философии это ничего, кроме общих мест, не даст и дать не может…

…Проф. Кольман, кроме того, что он говорит о «принципиально непознаваемых вещах», вводит понятие «принципиально неразрешимые вопросы».

В качестве примера докладчик дает три таких вопроса:

1. Нельзя однозначно решить систему n уравнений с n+1 неизвестными.

2. Нельзя построить алгоритм для решения любого класса математических задач.

3. Нельзя указать верхнюю границу логических процессов, переложимых на счетно-решающие устройства.

Количество таких вопросов может быть увеличено.

То, что эти вопросы неразрешимы, не подлежит сомнению. Но суть дела в том, что здесь, собственно, нет вопросов. Здесь есть, напротив, определенные и четкие ответы, свидетельствующие не о слабости, а о силе познания.

Если мы утверждаем, что нельзя дать алгоритм для решения любого класса математических задач, то мы не ставим вопрос. Вопрос уже решен. Он решен долгой и кропотливой работой математиков, начиная с Эвклида, который в «Началах» дал алгоритм (правда, в геометрической форме) для нахождения наибольшего общего делителя, и кончая, допустим, Марковым.

Проф. Кольману лучше, чем любому из присутствующих здесь, известно, что в истории математики каждое такое установление «факта невозможности», начиная с установления факта несоизмеримости отрезков, было крупной победой математической мысли. Это же относится и к другим областям науки.

Это не неразрешимые, а именно разрешенные вопросы…

3

И, наконец, последний вопрос — о диалектическом материализме и конечности мира в пространстве.

Товарищи, выступавшие по этому вопросу, начинали с естественно-научной стороны и доказывали бесконечность мира. Мне кажется, что такой подход в данном случае не совсем правилен. Проф. Кольман вовсе не доказывает ни того, что мир конечен, ни того, что он бесконечен. Его мысль иная. Он так ее формулирует: «…с чисто логической стороны допущение о пространственной конечности мира столь же совместимо с материализмом, как и допущение о пространственной бесконечности мира».

Таким образом, проблема ставится в чисто логической плоскости. Доказывается, что с чисто логической стороны суждение «мир материален» совместимо как с суждением «мир конечен», так и с суждением «мир бесконечен».

Так ставит вопрос проф. Кольман, и именно с такой, чисто логической постановкой вопроса я не могу согласиться, не могу признать ее правильной.

Логика имеет свои пределы. Ни одно из этих суждений не может быть доказано чисто логическими приемами. Так же, как логически нельзя доказать существование Бога, так нельзя логически доказать ни существования материи, ни ее конечности или бесконечности. В рамках формальной логики это, если угодно, «принципиально недоказуемые суждения». <…>

Указанные выше суждения недоказуемы логическими приемами. Они слишком общи для логики, и поэтому доказательства лежат за пределами логики, лежат в естествознании.

Очевидность указанных выше положений становится совершенно явной, если мы, например, сравним такие суждения: «мир материален» и «мир непознаваем». Логически их совместимость или несовместимость не может быть доказана. Если кто-нибудь сомневается в этом, может попробовать.

Таким образом, мне кажется, что та логическая форма, которая принята в докладе проф. Кольмана для решения данного вопроса, является непригодной для дела, и постановка этого вопроса в логической форме неправомерна.

Теперь посмотрим, как решает докладчик поставленную задачу по существу. Задача решена очень просто. Проф. Кольман берет два возражения против возможности признания мира конечным, разбивает эти возражения, а поскольку иных возражений нет, то делается известный уже вывод о «логической совместимости». Алгоритм, как видите, несложный.

В о з р а ж е н и е 1. Если мир конечен, то он ограничен; если мир ограничен, то он во что-то вмещен; если мир во что-то вмещен, то материя ограничена чем-то нематериальным. Это даже не философское возражение, а недоумение обыкновенного, обыденного, как говорят иногда философы, сознания — если мир конечен, то что же находится за этим «концом», что лежит за пределами, за границами мира?

Но для математика это наивный вопрос. Конечность мира не предполагает его ограниченность, говорит проф. Кольман. Это «наглядно» показывают («по аналогии») конечные и замкнутые, но вовсе не ограниченные многообразия одного и двух измерений. Давайте последуем совету докладчика и попробуем «наглядно» убедиться в конечности мира по математическим моделям этой конечности.

Возьмем одномерное замкнутое многообразие. Примером его является окружность.

Что здесь характерно? Что определяет окружность как одномерное многообразие? То, что каждая точка окружности есть ее внутренняя точка или, как говорят математики, каждая точка является гомеоморфным образом интервала. Следовательно, данное многообразие является конечным, замкнутым, но не ограниченным, ибо оно ни с чем, кроме себя, не граничит.

Здесь может последовать вопрос: но ведь линия ограничена, так сказать, «с боков». Математик этот вопрос отвергнет и скажет: так как по условию это — одномерное многообразие, то не может быть и речи о «боках», их не существует, ибо это уже второе измерение.

Такова первая аналогия, которая должна «наглядно» убедить нас в конечности мира.

Примерами двумерного многообразия могут являться или поверхность обыкновенного бублика («тор»), или сфера, или поверхность цирковой гири («сфера с n ручками»). Здесь также каждая точка поверхности есть ее внутренняя точка (гомеоморфная внутренности круга). Поэтому здесь нет границ, хотя многообразие конечно и замкнуто.

<…> На мой взгляд, всякая попытка от образа трехмерного конечного и неограниченного многообразия умозаключать к конечности реального, физического, а не математического пространства есть глубоко ошибочная вещь. И именно «наглядные» аналогии проф. Кольмана свидетельствуют об этом. Они показывают, что любое исследование математических многообразий не решает вопрос о конечности или бесконечности мира. Мы действительно можем дать математическую модель конечного трехмерного мира и утверждать, что эта модель неограниченна. Но эта модель не исчерпывает и не может исчерпать свойств реального пространства. Больше того, я осмелюсь утверждать, что признание конечности не математического, а реального, физического пространства, несомненно, ведет к признанию его физической ограниченности, реальной ограниченности в реальном мире, а не в мире математических абстракций.

Я глубоко уважаю математику. Это, бесспорно, доказательная вещь. Это даже красивая вещь. Но позвольте мне напомнить слова Энгельса: «…если только мы привыкнем приписывать корню квадратному из минус единицы или четвертому измерению какую-либо реальность вне нашей головы, то уже не имеет особенно большого значения, сделаем ли мы еще один шаг дальше, признав также и спиритический мир медиумов». И мне кажется, что все попытки, опираясь на замкнутые, но неограниченные математические многообразия, приходить к выводу о конечности мира есть именно такой шаг.

В о з р а ж е н и е 2. Если мир конечен, то развитие ограниченно.

Проф. Кольман не согласен: материя сохраняет бесконечность развития во времени и вглубь.

Проф. Кольман прав, конечно, что материя развивается бесконечно во времени. Но это не только не служит доказательством конечности мира (как, впрочем, и любое другое логическое рассуждение), но, напротив, говорит именно в пользу бесконечности мира в пространстве. Ибо с точки зрения современных физических представлений о пространстве и времени вряд ли можно признавать бесконечность времени и конечность пространства, вряд ли можно разрывать единый пространственно-временной континуум на бесконечную и конечную части.

Таковы два логических рассуждения докладчика. Они наглядно свидетельствуют как о беспомощности логики в данном вопросе, так и о бесплодности попыток дедуцировать конечность мира из математических абстракций.

Гораздо интереснее рассмотреть те естественно-научные факты, которые заставляли и по сей день заставляют многих физиков и философов ставить вопрос о конечности мира в пространстве (а зачастую и во времени).

Факты эти следующие:

1. Гравитационный парадокс. Если применить закон тяготения Ньютона ко всей бесконечной массе Вселенной (признав, что средняя плотность не равна нулю), то мы не получим определенного конечного результата.

2. Фотометрический парадокс. Если применить ко всей Вселенной законы яркости, то небо отнюдь не должно быть ночью черным.

3. Метагалактическое «красное смещение». В спектрах внегалактических туманностей линии смещены в сторону красного конца. Все попытки найти этому физическое объяснение (кроме применения продольного эффекта Доплера) не дали результатов. Остается принять, что эти туманности удаляются от нас.

Отсюда делается вывод о конечности Вселенной во времени.

4. «Тепловая смерть». Второе начало термодинамики сформулировано Клаузиусом так: «Энтропия системы или остается неизменной, или возрастает» (энтропия — мера пребывания системы в данном состоянии). Распространение этого начала на всю Вселенную с неизбежностью ведет к признанию «тепловой смерти».

5. Уравнения тяготения Эйнштейна (с введением так называемой «космологической постоянной») дают решения, приложимые только к конечной Вселенной.

Таковы пять основных фактов, которые приводят к мысли о конечности мирового пространства…

Надо сказать, что и физики, и математики, и космологи приложили немало усилий, чтобы выбраться из этих противоречий, оставаясь на почве признания бесконечности мира. Этих ученых почему-то не убеждали «наглядные» аналогии с одномерными и двумерными многообразиями. Но подавляющее большинство этих попыток весьма уязвимы с физической стороны. Вот несколько примеров.

Для того чтобы уйти от гравитационного парадокса, была предложена так называемая ступенчатая структура мира. При этом допущении и при предположении, что при переходе к высшим системам плотность падает с определенной скоростью, мы получаем конечное решение уравнений тяготения. Но, как видите, здесь слишком много предположений и допущений.

Для того чтобы избежать «тепловой смерти», Больцман предложил «флуктуационную гипотезу». Он предположил, что вся Вселенная находится в равновесном состоянии, а «наша» Вселенная переживает «флуктуацию», то есть временное и местное отклонение от равновесия.

Наш физик Фридман нашел решения уравнений Эйнштейна, при которых распределение массы соответствует бесконечному пространству. Но его решения исходят из предположения об однородности и изотропии. То есть опять предположения, опять допущения…

Таким образом, можно считать, что до настоящего времени наука не дала однозначного решения всех этих «парадоксов бесконечности».

Но давайте присмотримся к логической схеме всех этих физических и космологических выводов о конечности мира. Схема эта очень проста. Первый шаг — берется какой-либо закон, установленный с полной точностью и практически подтвержденный. Второй шаг — действие этого закона распространяется или на бесконечность в пространстве, или на бесконечность во времени, или на то и другое вместе. И третий шаг — так как в данном случае выводы противоречат фактам, то получается вполне доказанный, математически обоснованный конец мира. Так, может быть, мир действительно не бесконечен? Может быть, надо поверить всем этим «научным» данным?

Такое решение было бы слишком поспешным. Здесь встает важнейшая и интереснейшая проблема экстраполяции на бесконечность. К сожалению, докладчик только упомянул эту проблему.

Вопрос, как это уже понятно, сводится вот к чему: можно ли распространять закономерности, полученные на основании изучения «нашей» системы, «нашей» астрономической области, на всю Вселенную, то есть можно ли экстраполировать эти закономерности на бесконечность?

Проф. Кольман утверждает, что это — логическая проблема, видоизменение принципа индукции. Вряд ли это правильно. Логика тут не поможет. Речь идет не о тех или иных правилах индуктивных умозаключений, а о гораздо более сложной и многосторонней проблеме. И чем дальше и глубже проникаем мы в тайны Вселенной, тем острее встает этот вопрос. Где та грань, где та черта, за которой действуют иные закономерности, иные связи? Где та граница, переходя которую мы попадаем в тупик противоречий? И есть ли вообще эта граница?

Наука еще не дает данных для ответа на эти вопросы. Можно делать только предположения. Можно думать, например, что если действие целого ряда физических законов имеет свою нижнюю границу (то есть микромир), которую мы можем описать математически, то логично предположить и существование верхней, космической, границы. Но это пока только «натурфилософское» предположение. Во всяком случае, неприменимость ряда закономерностей к бесконечной Вселенной говорит отнюдь не о конечности Вселенной, а об ограниченности действия этих закономерностей.

И мне кажется, что философия должна ставить перед космологией не вопрос о нахождении естественно-научных данных о конечности или бесконечности мира, как это делает проф. Кольман. Наша философия должна ставить вопрос о нахождении тех пределов, которые допускают экстраполяцию «наших» закономерностей, вопрос о проникновении в иные закономерности мира, бесконечного и во времени, и в пространстве. Такой путь будет плодотворным и для естествознания, и для философии.

Таким образом, вывод проф. Кольмана о том, что признание материальности мира логически совместимо с признанием как его конечности, так и его бесконечности в пространстве, кажется мне неубедительным и основанным на незаконном перенесении свойств определенных математических абстракций на реальный физический мир. Неправомерной является и сама постановка этого вопроса в чисто логической плоскости, ибо данный вопрос неразрешим в рамках логики.

* * *

В заключение мне хотелось бы остановиться на одной детали, вернее, на одной стороне доклада. Мне кажется, что проф. Кольман несколько абсолютизирует достижения современной физики вообще и теории относительности в частности.

Я далек от мысли бросить камень в Эйнштейна. Больше того, я считаю, что теория относительности есть наиболее грандиозное научное здание, воздвигнутое за всю историю науки (я, разумеется, говорю о естественных науках). Попытка Эйнштейна создать «единую теорию поля» или, как говорил де Бройль, представить атомную структуру материи особенностями гравитационного поля, была величественна, но слишком дерзка для нашего времени, для наших знаний о мире. Это — дело будущего.

Надо признать, что и теория относительности, и квантовая механика, и многие другие теории — лишь первые попытки человечества проникнуть в глубь материи, в глубь пространства и времени. Впереди еще даже не сотни, не тысячи, а миллионы и миллионы лет развития познания. И эту перспективу всегда надо иметь в виду, чтобы не впасть в догматизм, чтобы не канонизировать данные современных наук, чтобы не спешить с обобщениями, лишенными фактической основы.

Конечно, человеку свойственно стремление к охвату разнообразных фактов какой-то единой теорией, стремление, так сказать, к полету мысли… Тем не менее не следует торопиться с радикальными философскими выводами из данных современной физики. Наша философия впитала в себя выводы всех наук о природе и истории, и развитие всех наук, в свою очередь, подтверждает выводы философии. Поэтому даже с методологической стороны было бы неправильно, основываясь на данных одной науки, ставить вопрос о пересмотре ряда принципиальных положений философии.

А доклад проф. Кольмана, с моей точки зрения, грешит именно этой поспешностью, некоторой скороспелостью философских выводов, известной абсолютизацией данных современной науки. Складывается впечатление, что на докладе лежит печать «модной» в настоящее время среди определенной части интеллигенции борьбы, «модной» критики предрассудков. Причем «предрассудки» понимаются весьма широко. Складывается впечатление, что эта печать моды мешает выяснению поставленных в докладе вопросов и заводит проф. Кольмана иногда слишком далеко не только от философских предрассудков, но и от диалектического материализма!


На последней странице рукописи дата: 27.12.56.

* * *

Почти через полвека удивляюсь: как хватило нахальства выступить против Кольмана?! Но хватило. Не зря мы на первых курсах юрфака пытались за идеологической оболочкой понять реальное содержание научных дискуссий. Разумеется, мои познания, как правило, имели наивно-дилетантский, поверхностный характер. Но именно это позволяло избегать излишних сомнений, колебаний, тонкостей и напрямую пробиваться к выводам, которые и сегодня представляются мне правильными.

В конце концов тема моей диссертации была сформулирована следующим образом: «Проблема бесконечности в математике, физике и космологии». Несмотря на присущую мне уверенность в своих силах и возможностях, уверенность, переходящую в самоуверенность, что-то внутри царапало: вроде бы не по Сеньке шапка. Огромные проблемы требовали подготовки, которой у меня не было. А догнать поезд за три года было явно невозможно. Но вот с этим словом — «невозможно» — примириться было действительно невозможно. И я приковал себя к бесконечности.

Сначала научным руководителем у меня был проф. М. Э. Омельяновский, затем — член-корреспондент АН СССР Д. Д. Иваненко. Но мне было как-то неловко беспокоить занятых людей. Руководили мною книги. Сидел в Ленинке с открытия до закрытия. То, что когда-то называлось «красногвардейской атакой», только в данном случае не на капитал, а на науку. Попытка с налета, штурмом одолеть омуты и стремнины релятивистской космологии, физики супермикромира, канторовской теории множеств. И нарастающее подозрение, что нам, конечным существам, не дано постигнуть, понять, преодолеть бездны бесконечного, бездны, где становится бессильной наша логика, где отказывают наши чувства.

Диссертацию я не написал. Становился старше, убавлялось самоуверенности. Не хватило мужества выйти на защиту, зная, что я так мало знаю и еще меньше понимаю. А то, что я успел узнать и понять, составило статью «Бесконечность», которая появилась в первом томе «Философской энциклопедии» (М., 1961). Прохождение этого материала по редакционным инстанциям сопровождалось кипением философских и не совсем философских страстей. Но почти не испортили. В этом же томе в качестве своего рода отходов моего основного производства опубликованы статьи «Вакуум», «Вселенная», «Галактика», «Гелиоцентрическая и геоцентрическая системы мира». Со сдержанной радостью (и с остатками самоуверенности) сообщаю, что даже сегодня читать их не стыдно (мне, по крайней мере).

Поскольку с диссертацией мы разобрались, всю остальную аспирантскую жизнь можно расположить на двух полках: жизнь общественная и жизнь личная.

Общественная жизнь (по сравнению с Хадыженском) была скудна и скучна.

Очередные выборы. Председатель участковой избирательной комиссии («От коммунистической партийной организации кафедры диалектического и исторического материализма философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова»). Задача простая: как можно быстрее отрапортовать в райком о результатах голосования. Справлялись. Сюрпризов не было.

По поручению МГК КПСС проверяю, как работают с молодежью в гостинице «Москва». Посещаю, беседую, вникаю. Молодежь, а это в основном горничные, вполне даже ничего. Иногда, путая общественную жизнь с личной, начинал сам работать с молодежью…

Чтение лекций. Бесконечность трудящихся не волновала. Поэтому рассказывал о международном положении. Например, летом 1959 года в Липецкой области прочитал 50 таких лекций. За некоторые лекции («публичные») мне платили гонорар. И всегда кстати. Чуть было не гробанулся на мотоцикле. Но пару дней полежал на песочке под солнышком и пришел в себя. Правда, с тех пор не езжу на мотоцикле. Встречал и провожал меня по всем комсомольским правилам («живинка», «задоринка» и т. п.) секретарь Липецкого обкома ВЛКСМ Леня Мосин.

С Мосиным мне потом приходилось встречаться неоднократно, так как он дослужился до помощника Ю. В. Андропова. Любопытный народ были эти «комсомолята», всю сознательную жизнь свою проводившие в комсомольском и партийном аппаратах. Несомненно, ловкие, оборотистые, зубастые. Настоящие доктора бюрократических наук, гроссмейстеры аппарата, академики многоходовых интриг. Часто беспринципные, циничные. Готовые служить любой власти, если только эта власть готова оставлять кусочек властного пирога младшим братьям по аппаратному разуму. «Комсомолята» тосковали по сталинским порядкам. В критических, переломных ситуациях они, как правило, выступали на стороне антидемократических, консервативных сил.

Мосин был интеллигентнее многих своих друзей из комсомола. Но и он был с ног до головы повязан аппаратными табу. Представьте сценку. Январь 1964 года. Я уже у Андропова. Моя должность — «ответственный консультант отдела ЦК КПСС по связям с рабочими и коммунистическими партиями стран социализма». Сижу в кабинете у Мосина. Он держит очень значительное лицо. Вводит меня в курс дел. Рассказывает какие-то байки. Спрашивает о том о сем. Интересуется, в частности, впечатлением, которое произвели на меня Андропов и Пономарев (заведующий «братским», то есть международным отделом). Тема интереснейшая. Пытаюсь набросать портреты обоих секретарей ЦК, сравнить их характеры, манеру общения с подчиненными, в общем — плюсы и минусы. И пока я говорю, Мосин, ну прямо на глазах, становится все важнее и важнее. И смотрит на меня как-то странно, как на больного. Потом слабым манием останавливает мое красноречие и внушительно: «У нас не принято противопоставлять секретарей ЦК. Тебе еще простительно, а вообще — запомни!» Я запомнил. Вообще-то нас жизнь учила различать людей, понимать, что, о ком и кому можно говорить… Главное — кому нельзя говорить. Замечу, что в аппарате ЦК таких людей было меньше, чем во всяких других аппаратах. Или мне просто везло…

Вернемся на факультет. Меня избрали заместителем секретаря факультетского парткома. Секретарем был почтенный седовласый профессор. Но он появлялся редко. Мне же пришлось, существенно потеснив Ленинку в бюджете времени, почти каждый день сидеть в парткомовском кабинете. Партийная организация была большой, «оттепель» уходила в прошлое, бдительность приветствовалась, поэтому «сигналы» поступали регулярно.

На «сигналы» надо было реагировать. Это можно было делать по-разному. Входит озабоченный профессор и почти шепотом повествует:

— Иду вчера мимо «Ударника». Вижу, стоит профессор Ойзерман с букетиком цветов. Ждет кого-то. И я подождал за углом. Подошла наша студентка (фамилия была названа), Ойзерман от дал ей цветы, и они отправились в кино.

Очень хотелось выставить паскудного посетителя за дверь. Но ни-ни. Кабинет — территория официальная, и я при исполнении…

— Спасибо, — говорю бдительному профессору. — Однако дело серьезное, и, чтобы партком мог к нему серьезно отнестись, прошу вас изложить ваши наблюдения в письменном виде, под писать и сдать в партком.

Профессор вышел. Больше не возвращался. При встречах норовил незаметно прошмыгнуть мимо. Хороший, значит, человек, совесть еще не потеряна.

Некоторые, увы! — возвращались…

Личная жизнь поначалу текла довольно размеренно. Аспирантских жен в общежитии не прописывали. Поэтому пришлось действовать народными средствами. Операция элементарная. Пишу заявление, что потерял пропуск в общежитие. Получаю выговор и иду за новым пропуском. Тут самый тонкий момент. Получив новый пропуск, надо успеть, пока не засох клей, аккуратно отделить собственную фотографию. Дальше — техника. Клеится фотография «дублера». Вместо «Бовин», добавляя букву, получаем «Бовина». Вместо «Александр» — «Александра». И т. д. Халтура, конечно. Но вохровскую охрану вполне устраивала.

К личной жизни относилось общение с мамиными братьями и сестрами и с их разросшимися семействами. Всегда можно было прийти к родному дяде или не менее родной тете и получить толику человеческого тепла, да и поесть нормально.

Сложилась компания: брат Саша (аспирант Института связи), брат Жора (тот, за которого я сдавал экзамены в техникум) и аз грешный. Мы были одногодки. Жизнь воспринимали примерно одинаково. Брат Жора отслужил во флоте и шел впереди по семейной линии: у него уже был сын Колька. Брат Саша лидировал в науке, у него была почти готова кандидатская диссертация. А я уже успел побывать на советской (судья), партийной (РК КПСС) и хозяйственной (Хадыженский ЛПХ) работе.

Нам было интересно друг с другом. Летом выступали на пленэре: энергично осваивали Подмосковье и даже прихватывали соседние области. Сохранившиеся фотографии свидетельствуют о бедности закуски: в основном банки с килькой. В осенне-зимний период кочевали по родственникам. Дождались: брат Саша получил комнату в трехкомнатной квартире (пятый этаж, без лифта). Там мы и собирались. Семьей он не обзавелся, что расширяло свободу маневра. По «табельным дням» (праздники, дни рождения) компания могла расширяться за счет привлечения братьев и сестер второго круга.

Братья — типичные, как говорят, «технари». Брат Саша — интеллигентный технарь. Книги. Театр изредка. Немного музыки. Брата Жору быт засосал. Сначала — сын, потом — дочь. Не очень здоровая жена. Больные родители. Всех надо кормить. И другой брат Саша, который я. Из совсем другого мира. Сначала — из «бесконечного», где ум за разум заходит. Потом — из очень «конечного», где требования к уму резко снижаются, но зато платят приличные деньги и дают приличные квартиры. И где информация (только для своих!) не тонет безнадежно в информационном шуме.

В общем, у нас было что рассказать друг другу. Но по мере взросления менялся антураж. Поллитра — она и есть поллитра в любой ситуации. Константа то есть. Может варьироваться количество поллитр, но их качество, — что бы ни говорили пижоны, — после определенного уровня остается постоянным. Особенно если начинать контроль после третьей рюмки. Закуска — другое дело. Вначале был «технический холодец» (копеек двадцать за квадратный дециметр). Рядом с ним — куриная кожа и репчатый лук (ежели его порезать, ошпарить кипятком и посыпать солью, отменно получается). Рост благосостояния непосредственно и самым благотворным образом сказывался на разнообразии и качестве закуски. Каждый из нас умел и любил готовить. Изощрялись. Симфонии вкуса…

Брат Саша — единственный из всех, кого я знаю, кто так и остался на всю жизнь в той, первой своей комнате. Менялось время, менялись соседи — он оставался. Убежденный холостяк. Человек, который не хотел просить, а требовать не научился. Мы и сейчас там встречаемся. Только вдвоем и очень редко.

Брата Жору жизнь уже укатала.

С братом Сашей связан драматический эпизод в моей биографии, эпизод, который чуть было не направил мой жизненный путь в другое русло.

30 марта 1958 года брат Саша защитил кандидатскую диссертацию. Успешная защита отмечалась в ресторане «Прага». По причине перепития я после «Праги» оказался не на Ленинских горах, а на Курском вокзале. Не помню, что там стряслось. По-видимому, из защиты я перешел в нападение. Подрался, как мне рас сказывали, с милиционерами. Утром проснулся в привокзальном карцере. Днем быстрый и справедливый суд.

«ПОСТАНОВЛЕНИЕ

31 марта 1958 года народный судья четвертого участка Бауманского района г. Москвы Никольский, рассмотрев материалы о хулиганских действиях гражданина Бовина Александра Евгеньевича, 1930 г. рождения, урож. г. Ленинграда, чл. КПСС, работающего в МГУ, аспирант, прожив. Ленгоры Б-424, установил: Бовин 30 марта 1958 года, будучи в нетрезвом виде, в помещении Курского вокзала приставал к пассажирам, сквернословил, на замечания не реагировал. В суде вину признал.

На основании указа президиума Верховного совета РСФСР от 19 декабря 1956 года „Об ответственности за мелкое хулиганство“ ПОСТАНОВИЛ:

Бовина Александра Евгеньевича подвергнуть аресту на семь (7) суток с 2 часов 30 марта 1958 года.

Постановление обжалованию не подлежит и приводится в исполнение немедленно».


Максимальное наказание для «декабристов» — 15 суток. Мне сбавили за чистосердечное раскаяние. Начало ареста исчислялось с моего водворения в карцер. То есть к концу суда я уже отсидел сутки.

Отвезли в тюрьму на Рогожскую заставу.

Согласно установленному порядку, начальник отделения милиции на Курском вокзале должен был сообщить о моем аресте в ректорат МГУ. После чего меня отчислили бы из аспирантуры. И пришлось бы начинать все сначала…

Но мир не без хороших людей. И не без хороших милиционеров. Нора уговорила начальника отделения милиции (на всю жизнь запомнил — подполковник Слюнин) не ломать жизнь надежде советской философии и не писать в МГУ. Подполковник обещал и сдержал слово.

В камере было 12 человек. Кормили хорошо. Днем работали на Курском вокзале: что-то таскали с места на место, убирали мусор. Вечерами травили баланду. Публика подобралась вполне приличная. С разным профессиональным и жизненным опытом. Интересно было слушать и даже учиться.

Вдруг — ЧП! Жена через тюремное начальство сообщает, что как раз на эту неделю назначено обсуждение моего материала (первого!) в редакции журнала «Вопросы философии». Пишу заявление на имя начальника тюрьмы с просьбой разрешить покинуть тюрьму на несколько часов. Разрешает. Нора привозит парадный костюмчик. Переодеваюсь и отправляюсь в журнал. Там все проходит хорошо. Возвращаюсь в родную камеру. Хохот и бурное обсуждение.

Освободили меня ровно через семь суток, в два часа ночи 6 апреля. О чем имею бумагу за подписью капитана Болотского. Поймал такси и скоро был дома. Выволочка от Норы не испортила настроение.

В ходе последующего разбора операции брат Саша и брат Жора меня сурово осудили. Я признал вину. Обещал исправиться. Больше не попадался.

Аспирантура столкнула меня с представителями братских стран. Очень сдружился с китайцами. Когда началась «культурная революция», их всех отозвали и вовсю перевоспитывали. В местах, весьма отдаленных от Пекина. После смерти председателя Мао началась реабилитация. Началось и постепенное улучшение советско-китайских отношений. В феврале 1983 года, преодолевая сопротивление китаистов из ЦК и опираясь на поддержку Андропова, удалось пробиться в Китай. Попросил китайские власти устроить мне встречу с друзьями. Уважили. Встреча состоялась в любимом ресторане Дэн Сяопина. Когда не видишься четверть века, есть о чем поговорить…

Наиболее близкие, сердечные отношения сложились с Иржи Сухи, аспирантом из Братиславы. Было в нем что-то швейковское: ум, тихий юмор, спокойствие. И антишвейковское было: склонность к авантюрам. Любил женское общество. Поначалу язык подводил. «Понимаешь, — хохотала моя знакомая, — он меня уговаривал: „садись длинно, садись длинно“». Наконец разобралась: «ложись» это означало.

Где-то в городе Иржи нарвался на эффектную красотку. Страсть рвалась в клочья. Зарегистрировал брак. А она оказалась обыкновенной воровкой, которая, пользуясь доступом в общежитие МГУ, проходилась по комнатам аспирантов «из Европы» (кавычки, потому что Европа Восточная). Поймали. Был суд. На Иржи смотреть было больно.

Созвонился с Ростовом и увез его к своим маме и папе. Отхаживали заботой и ростовской вкуснятиной.

Потом на месяц (это было в июне 1958 года) отправились в Сочи. Где клин выбивали другими клиньями.

Еще был трепетный роман с узбекской девушкой Дельбар Алиевой. Ее и умыкнул Иржи в качестве законной жены. Так что она влилась в ряды не ташкентских, а братиславских философов. Сына назвали Тамерлан.

Последний раз я виделся с Иржи и Делей летом 1968 года. Время было тревожное и разговор такой же.

Последний достойный упоминания фрагмент моей лично-интернациональной жизни на философском факультете МГУ связан с аспиранткой из Румынии Стелой Черня. Общались на основе бартера: я учил ее кататься на лыжах, а она меня — французскому языку. По-моему, она получала больше удовольствия… Ее уже нет. Ранний инфаркт.

Главное событие личной жизни в аспирантуре — любовь с первого взгляда. Слова привычные, книжные, почти пустые. Наполнение тоже звучит по-книжному: как будто на полном ходу врезался в столб. Так врезался в любовь.

Лена Петровна Калиничева появилась в аспирантуре в октябре 1958 года. Философский факультет она закончила три года назад. Побывала замужем.

Увидел ее и понял, что погиб, вознесся, пропал… Попытки наступить на горло собственной песне проваливались одна за другой. Почти год жил как шизофреник — на два вектора. Нора не была в курсе моих метаний. Калиничева в курсе была, но взаимности я не встретил. Так, некоторый интерес, любопытство. От тоски никуда не денешься. Но все же пару раз сбегал в город, жил у брата Саши, пил горькую.

В один из таких дней пересекся с Александром Зиновьевым. Он пил как непризнанный лидер нового направления в логике. Сплотились. Несколько дней, вернее — ночей путешествовали по Москве, будили своих знакомых и обсуждали судьбы философии.

Летом Калиничева с какими-то физиками поехала на Белое море. А я — по контрасту — на Черное. Добрался до Ялты. Там нанялся матросом-спасателем на городской пляж. Спасал себя самого, но не спас…

Осенью что-то стало меняться. На Лену я воздействовал через ее подруг. Они втолковывали ей, какой я хороший. И это начинало действовать. Возникла некая синусоида отношений. Сегодня — улыбки, завтра — колючки.

Как и положено, стал самовыражаться в стихах.

ДЕВОЧКА И ЕЖИК
Из волшебной сказки
Ты пришла ко мне.
Как в волшебной сказке,
Не сказала «нет».
Ты была чудесной —
Нежной и простой.
Ты была как песня
В вечер золотой.
Целовал я руки,
Губы и глаза,
Даже сердца стуки
Я в руке держал.
Молча улыбалось
Тонкое лицо,
Молча замыкалось
Рук твоих кольцо…
Вдруг погасли звезды,
Вскрикнула луна,
Вздох над всем пронесся
Злого колдуна.
Что-то застонало,
Стихло в облаках.
Девочки не стало —
Ежик был в руках.
Ежик настоящий,
Грустный и колючий,
Ежик настоящий
Из лесов дремучих.
Он смотрел сердито
Уголками глаз.
Было все забыто,
Что согрело нас.
Ежик, милый ежик,
Чем тебе помочь?
Что вернуть нам сможет
Ту — из сказки — ночь?
Где найти мне ласки,
Веру и любовь,
Девочкой из сказки
Чтобы стал ты вновь?
Хочешь, поцелую
Твой холодный нос?
Хочешь, дам большую
Чашку горьких слез?
Хочешь, я жар-птицу
Для тебя стащу?
Хочешь, небылицу
В быль я превращу?
Я из сердца, хочешь,
Вырежу цветок,
Будет красным очень
Каждый лепесток.
Хочешь, среди ночи
Я развею тьму?
Хочешь, на кусочки
Разобью луну?
Хочешь, утром рано
Прямо из-за туч
Я тебе достану
Солнца яркий луч?
Хочешь, ожерелье
Сделаю из звезд?
Хочешь, птичьи трели
Я тебе принес…
Но молчит мой ежик,
Холоден и хмур.
Видно, не поможет
Ничего ему.
В сердце заколдованном
Ты и пустота.
В сердце, болью скованном,
Умерла мечта.
Слов последних искорки
Вспыхнули, звеня.
Смотрит ежик пристально,
Смотрит на меня.

Далеко меня занесло от бесконечности.

Подруга Лены Деля Алиева была в курсе моих переживаний. Успокаивала меня, убеждала, что страдания, которые по причине любви, облагораживают, очищают, чуть ли не осчастливливают… Я отвечал ей бурно, темпераментно.

Не верю!
            Страстей
                        пожар
                                африканских
Пусть лижет
                Ваше
                       млеющее сердце.
На нервах
              Ваших
                      пусть в любовном
                                           трансе
Амур играет
                трепетное
                             скерцо.
Пусть
        Ваши слезы
                        потекут ручьями,
Орошая
           чувств разбитых
                                   осколки,
Когда
        Вам в душу
                        воткнет, играя,
Любимый Ваш
                   любимые иголки.
В глазах пусть
                     Ваших
                             весенняя яркость
Покажется
               зимней
                         заснеженностью,
Когда Вам бросят,
                          как собаке
                                         кость,
Вымоленное слово
                          нежности.
Пусть
        Ваше страдание,
                             руки заламывая,
Застрянет в груди,
                         кусая губы,
Когда
        из душевного хлама
                                    Вам
Выберут взгляд,
                    обнаженный и грубый.
Пусть
       в Ваших снах
                        два глаза волнующих
Горят,
        как два солнца,
                       в слезах Ваших плавая.
Для них
           Вы только
                          одна еще,
Одна —
           и не самая
                           главная.
А впрочем,
             Вы, наверное,
                                счастливая.
Вам солью,
               наверное,
                             не посыпали рану.
И Вам неизвестна
                        привычка
                                    болтливая
Выворачивать
                   душу
                          наизнанку.
Но, может быть, хватит
                             слов наболевших?
Теперь Вы знаете
                          мое мнение.
И, может быть,
                уважая чувства околевшие,
Мы с Вами
               закончим
                            прения?

Стихи стихами, они где-то там, наверху… А тут, поближе и пониже, — проза. Иногда одаривала сюрпризами.

В общежитии появилась группа почтенных немцев из ФРГ. Их водили, чтобы показать, как счастливы советские студенты и аспиранты. Заглянули они в блок, где жила Лена Калиничева. Один из немцев (кажется, главный редактор журнала «Квик») сказал, что она очень похожа на его дочь, и с ходу пригласил ее в Большой театр. Приглашение было принято. В театр они сходили. Немец уехал. А вокруг Калиничевой сгустились темные тучи бдительности: как могла советская аспирантка, член КПСС, пойти в театр с представителем империалистического государства?! Дошло дело до парткома. Не помню уж почему, но секретаря парткома не было, заседание вел я. Дрожащая Лена что-то лепечет. Члены парткома произносят разоблачительные речи. Вплоть до исключения! Но все-таки мне удалось сбить температуру. Ограничились обсуждением. Такие были нравы…

Дальше события развивались в двух плоскостях. С одной стороны, постепенно налаживались наши отношения с Леной. А с другой, поскольку после аспирантуры я оказался в «Коммунисте», — все более реальной становилась перспектива получения московского жилья. Квартирный вопрос, вспомним Булгакова, внес ожесточение в ситуацию.

Нора настаивала на том, чтобы быть прописанной в комнате, которую я получу. Я колебался, боясь в конечном счете остаться без комнаты. Действуя вполне в духе тех времен, Нора нанесла визит главному редактору «Коммуниста» Константинову. Мне было стыдно, и я переступил через колебания.

Пожалуй, это был самый муторный период моей «личной жизни». Противно вспоминать. А иногда — и стыдно. С тех пор железно: не меняйте жен, меняйте любовниц!

Чтобы не разбивать перестройку семейной жизни, пришлось нарушить хронологию. Вернемся в университет.

В последние месяцы аспирантуры бесконечность перестала меня интересовать. Завихрения эмоций не оставляли места для абстракций. Между тем срок аспирантуры подходил к концу.

26 ноября 1959 года я получил «предупреждение» от директора Дома студентов МГУ. Мне предлагали в трехдневный срок освободить общежитие.

При помощи всякого рода уловок «освобождение» растянулось на три месяца. Вовсю занимался трудоустройством. За Москву я не цеплялся. Наметился такой вариант. Выпускник философского факультета работал в горкоме партии одного из закрытых городов Урала. Он собирался поступить в аспирантуру, а мне предложил поехать на его место — заведовать лекторским бюро горкома. Честно сказал, что там быстро лысеют. Зато зарплата в три раза больше. Волос у меня тогда было много. Зарплата и дело, с которым я был хорошо знаком, перетянули. Согласился податься на Урал.

Документы были отправлены на Урал.

Но тут вмешались плетущие нить моей судьбы мойры (они же — парки). И на факультете, и в Энциклопедии мне приходилось встречаться с сотрудниками журнала «Коммунист» — самого главного тогда, самого руководящего и направляющего журнала в партии, а значит, и в стране. Иногда делались туманные намеки по поводу возможности пойти работать в «Коммунист». Но тумана было слишком много, и я не воспринимал такие разговоры всерьез.

Всерьез дело пошло, когда за него взялся Анатолий Павлович Бутенко, к тому времени перешедший с факультета в журнал и работавший там заместителем редактора отдела философии. Он энергично живописал мне преимущества работы в «Коммунисте». Представил меня редактору отдела философии Х. Н. Момджяну.

Посоветовался с братьями (поскольку не исключалась возможность прописаться у одного из них), поговорил с Леной. И решил вернуться с Урала в Москву.

24 февраля 1960 года я был назначен научным консультантом отдела философии редакции журнала «Коммунист».

Так кончилась моя первая молодость (1930–1959) и началась вторая.


Вторая молодость
1959–1972

Вторая молодость — главный, решающий период моей жизни. Я оказался на орбитах, проходящих в опасной близости от власти, от самой высшей, верховной у нас власти — политбюро ЦК КПСС и генерального секретаря партии.

На обычных вершинах люди гибнут от недостатка кислорода. На вершинах политических угрожает его переизбыток. Приятно щекочет нервы причастность к принятию судьбоносных решений. Всякого рода льготы заметно облегчают ярмо повседневного быта, а также делают доступнее театры, выставки, стадионы. Многих это ломало, превращало в циников, в бездумных защитников status quo, послушных исполнителей любых указаний.

Многих, но не всех. Окружавшие меня шестидесятники выдерживали, как правило, искус системой, стабильными прелестями «застоя».

Они служили, но не прислуживали…


«Коммунист» — журнал без журналистов

«Коммунист» — журнал особый и особенный. «Теоретический и политический орган ЦК КПСС». Главный среди партийных, а значит, и всех остальных журналов. Как и всякий журнал, он дает читателям некую сумму информации. Но информации особой. Ставятся и обсуждаются проблемы, которые, с точки зрения ЦК и руководства журнала, являются решающими, узловыми, требующими повышенного внимания партийного актива. Причем дается правильная, единственно возможная интерпретация этой проблемы. Сверхзадача журнала — борьба с ревизионизмом, обеспечение «чистоты» марксизма-ленинизма, решительное пресечение самостийных попыток «углубить», «обновить», «модернизировать» марксистско-ленинское учение. «Коммунист» выступал как своего рода камертон для настройки всех идеологических инструментов в Советском Союзе. А учитывая традиции Коминтерна, и во всем международном коммунистическом движении.

Существенное уточнение. Необходимость творческого развития марксизма, разумеется, признавалась и приветствовалась. Но только в строго установленном порядке: сверху вниз. Предполагалось, что творческий потенциал прямо пропорционален должностному положению. Соответственно, верховным творцом выступал генеральный секретарь, за ним шли члены политбюро и секретари ЦК КПСС. На более низких этажах партийной иерархии, в научных учреждениях полагалось ограничиваться творческими комментариями к руководящим цитатам.

XX съезд КПСС поколебал было сложившуюся систему банно-прачечного отношения к марксизму-ленинизму, делающую упор на соблюдение его «чистоты». Пользуясь растерянностью партийных верхов, заговорили «низы». Особенно громко — в братских партиях и странах.

Однако идеологическая «оттепель» была недолгой. Когда я появился в журнале, температура окружающей идеологической среды заметно понизилась. И все-таки «точка возврата» была пройдена. Вернуться к привычной «чистоте» было уже невозможно. Это сказывалось и на работе журнала. С одной стороны, он боролся с ревизионизмом. Но с другой — был вынужден опираться на людей, которые, хотя и не были ревизионистами во всем почти преступном значении этого слова, тем не менее были открыты для новых веяний, для понимания новых подходов и задач.

Заведовал отделом философии Хачик Нишанович Момджян. Еще довоенное поколение. Чрезвычайно галантный, умный, эрудированный человек. Насчет «чистоты» у него явно было свое мнение. Но, прошедший суровую школу жизни, он умел делать это мнение незаметным.

Момджяна сменил Георгий Лукич Смирнов. Человек из аппарата, но не совсем аппаратный человек. Здравый смысл вместо эрудиции. Умение ладить и с начальством, и с подчиненными.

Со Смирновым связан эпизод, вошедший в фольклор «Коммуниста». На моем рабочем столе нет ни книг, ни бумаг, вообще — ничего. Когда пишу — лист, на котором пишу, и книга, с которой списываю. Когда думаю, стол чист.

— Что вы делаете? — спросил Смирнов, увидев меня за пустым столом (он был только что назначен в «Коммунист» и еще не знал привычек своих сотрудников).

— Думаю.

— Нет, что вы конкретно собираетесь делать?

— Конкретно я собираюсь пойти в туалет, — ответил я и вышел из кабинета…

Моим непосредственным шефом был уже упоминавшийся Анатолий Павлович Бутенко. Фронтовик. Главный в журнале борец против ревизионизма. Но без тупости, обычно присущей таким борцам. Человек, не боящийся говорить «нет!» начальству и отстаивать свою позицию. Пожалуй, лидер нашего «младокоммунистического братства»[5]. Многие наши сходки происходили в его гостеприимной квартире под гастрономическим руководством Марины Хевеши — скрытой венгерской ревизионистки (по совместительству — тогдашняя жена Бутенко).

Моими коллегами (сиречь консультантами) были Наиль Бариевич Биккенин — человек тончайшего юмора и хорошего философского чутья, успевший дорасти до главного редактора журнала и сохранить его, преобразовав в «Свободную мысль»; Генрих Федорович Хрустов — почти вундеркинд, почти не от мира сего, погубивший свой искрящийся талант в длинных коридорах МГИМО; Виктор Николаевич Фокин — прекрасный редактор, порядочный человек, придумавший фоктейль (так называлась любимая им смесь пива и портвейна).

Отдел философии вместе с отделом международной жизни образовывали, так сказать, либерально-демократический фланг редакции. XX съезд оставался нашим знаменем, нашим символом веры. На консервативном фланге были отдел искусства и литературы и отдел партийной жизни, дрейфовавшие в сторону умеренного сталинизма. Где-то ближе к левому центру пульсировал отдел экономики. Деление, конечно, условное, грубое. Но оно показывает тот водораздел (или — мыслераздел), вдоль которого накапливалось напряжение. Оно ухватывает главное: уже тогда начинались процессы, приведшие к перестройке, развалу партии и краху социализма.

Тогда, почти полвека назад, мы не думали об этом. Молодость — это тактика, стратегия начинается гораздо позже. Мы, я имею в виду уже упоминавшихся «младокоммунистов», работали весело, с удовольствием. Были в курсе самиздатовских и тамиздатовских новинок. Спорили до хрипоты. Довольно часто учиняли всякие неофициальные сборища с музыкой, танцами, хохмами.

Что же касается собственно работы в журнале, то она заключалась прежде всего в подготовке к печати, редактировании статей, написанных важными авторами. Большинство из них присылало в редакцию примитивные, грубо сколоченные помощниками материалы. Но тема была нужна, автор был на высоте. Приходилось дотягивать.

Строго говоря, это не была обычная журналистская работа (поэтому я и говорю: «журнал без журналистов»). Это было редактирование (вплоть до переписывания) текстов, требующее знаний в самых разных областях. Так что приходилось зарываться в специальную литературу или консультироваться у профессионалов. Не жалею. Лишних знаний не бывает.

У меня сохранилась верстка статьи академика П. Юдина «Закономерный характер перехода от социализма к коммунизму». От автора осталось примерно 30 процентов текста, остальное принадлежит редактору. Приложена собственноручная записка академика: «Дорогой товарищ Бовин! Вы проделали очень большую и хорошую работу. Приношу вам благодарность. С приветом П. Юдин». Но не все благодарили. Иногда даже жаловались на слишком вольное обращение с текстом. Но другого «обращения» быть не могло: совесть не позволяла пропускать на страницы журнала безграмотные и претенциозные полуфабрикаты.

Можно было печатать в журнале и собственные статьи. Не больше двух в год. Я не выбрал свою квоту. За четыре года опубликовал четыре статьи. Первая из них («Наука и мировоззрение») появилась в № 5 за 1960 год. На этом мое пребывание в «Коммунисте» чуть было не кончилось. Обошлось, однако (см. ниже)…

Одним из главных показателей, по которым оценивалась работа сотрудников, служило количество подготовленных к печати материалов. Согласно сохранившейся у меня справке, за четыре года я отредактировал 74 авторские статьи и написал 9 редакционных. Только Бутенко неизменно шел впереди меня.

Много времени отнимала работа с письмами. Надо было отвечать по существу. Приведу три примера.

Читатель Бутков просит разъяснить слова проф. Кольмана о «пространственной конечности» Вселенной. Отвечаю:

«Говоря о том, что Вселенная пространственно конечна, проф. Кольман имеет в виду довольно широко распространенный (особенно среди буржуазных ученых) взгляд, будто Вселенная может быть конечной, оставаясь в то же время безграничной. Подобный взгляд базируется на проводимом в математике различении между понятиями бесконечность и безграничность. В силу этого различения в математике рассматриваются и изучаются конечные, но неограниченные (безграничные) многообразия.

Однако далеко не все математические представления имеют непосредственные прообразы в реальном мире, в физическом многообразии явлений. Если под Вселенной понимать „мир в целом“, то есть всю Природу, то следует, видимо, прийти к выводу, что для мира в целом различение пространственной бесконечности и пространственной неограниченности теряет смысл».

Проф. Ростовского университета Малхазов просит сообщить, собирается ли журнал продолжить бой за презумпцию невиновности. Отвечаю, что уже опубликованный материал «вызвал массу писем, звонков к нам и в ЦК. Реакция двоякая. Одни — их большинство, но не подавляющее — горячо поддерживают позицию журнала. Другие не менее горячо протестуют. И та и другая сторона представлены крупными именами. Ввиду такого положения по указанию ЦК была создана комиссия из пяти человек на министерском уровне. После довольно долгих переговоров и согласований из недр этой комиссии вышел документ, удивляющий своей противоречивостью. С одной стороны, на нескольких страницах поддерживается критика в адрес К. А. Мокичева[6]. Но с другой — сказано, что презумпция невиновности не будет понятна народу, ибо как же так получается (спросит народ), людей арестовывают, сажают в тюрьму и в то же время не считают их виновными. Аргументация, как видите, „блестящая“!

У нас было желание выступить по этому вопросу еще раз, более обстоятельно и категорично. Однако ЦК считает, что сейчас в этом нет необходимости. С таким решением можно не соглашаться, но его надо выполнять.

Так обстоят дела с презумпцией невиновности».

Иван Иванович Малхазов учил меня в университете. Хорошо учил. Поэтому мой ответ вышел за рамки служебной дисциплины.

И ответ читателю Ломакину:

«Вопрос о природе времени решается не ссылками на те или иные высказывания авторитетных философов или физиков, а обобщением экспериментальных и наблюдательных данных.

О чем говорят эти данные? Многочисленными экспериментами установлено, что свет распространяется с одной и той же скоростью относительно систем, движущихся прямолинейно и равномерно относительно друг друга. Это обстоятельство может вызвать недоумение, оно не укладывается в привычные представления, но тем не менее ученый не может с ним не считаться, не может не сделать из него всех необходимых выводов.

Таким выводом и явилась специальная теория относительности А. Эйнштейна. Если Лоренц вывел свои известные соотношения ad hoc, то Эйнштейн пошел гораздо дальше. Для него постоянство скорости света было объективным законом природы, независимым от эксперимента свойством материального мира. А раз это так, то преобразования Лоренца выводятся не из специальных предположений, а из общих представлений о пространстве и времени.

Таким образом, изменение представлений о природе времени и пространства вызывалось не субъективными устремлениями Эйнштейна, а данными эксперимента, логикой развития науки.

В принципе не исключена возможность, что дальнейшее развитие физики приведет к появлению более общих концепций, чем теория относительности. Возможно, это приведет и к дальнейшему углублению нашего понятия о времени. Пока же этого нет, все попытки „опровергнуть“ теорию относительности не выйдут за рамки бесплодных спекуляций».

Мне нравилось отвечать на письма. Каждый ответ — маленькая, малюсенькая монография. Оттачивался, делался более лаконичным язык. Приводились в порядок мысли. Расширялся кругозор.

В общем, с работой все шло «штатно»: осваивал искусство редактирования, учился в текст прятать подтекст, вникал во все более широкий круг проблем, обрастал друзьями, хорошими знакомыми. Сложности концентрировались вне работы: надо было приводить в порядок семейные дела и обзаводиться жильем.

В феврале 1960 года мы разъехались с Норой. Стал снимать комнату (за 50 руб. в месяц) в доме Большого театра около сада Эрмитаж (столько же платил за комнату Норы). Жил без прописки.

При поступлении в «Коммунист» мне дали исчерпывающие разъяснения по квартирному вопросу. Если бы ты, сказали мне, поступал на работу в аппарат ЦК, прописку и квартиру получил бы автоматом. У нас другой статус, и все сложнее. Не с квартирой, тут можно не беспокоиться, а с пропиской, поскольку Управление делами ЦК за тебя хлопотать не станет. Редакция постарается помочь, но наши возможности ограниченны. Короче. Будет прописка — будет квартира. Действуй!

Как действовать, я не знал. Советы давались разные. Время шло. Активные действия начались в январе 1961 года. Привожу письмо начальнику 51-го отделения милиции города Москвы тов. Сурикову П. П.

«В октябре 1959 года на основании распоряжения Министерства высшего образования СССР и постановления редакционной коллегии теоретического и политического органа ЦК КПСС „Коммунист“ тов. Бовин А. Е. был назначен консультантом отдела философии журнала „Коммунист“.

До работы в нашем журнале тов. Бовин А. Е. обучался в аспирантуре Московского университета и жил в Доме студентов МГУ на Ленинских горах, где и был прописан. В настоящее время тов. Бовин А. Е. живет на частной квартире.

В связи с вышеизложенным просим Вас дать указание прописать тов. Бовина А. Е. временно (4–6 месяцев) на площади его двоюродного брата Борисова Александра Ивановича (адрес: Москва, 1-я Парковая ул., д. № 7-А, корп. 2, кв. 33).

Дополнительно сообщаем, что в ближайшее время тов. Бовин А. Е. получает жилплощадь в домах Управления делами ЦК КПСС».

Письмо подписано помощником главного редактора журнала «Коммунист» Ж. Федотовой.

В результате я был прописан на полтора месяца (с 1 февраля по 15 марта 1961 года) «с последующим отказом». Последние слова означали, что мне заранее отказывали в просьбе продлить временную прописку.

Однако в Управлении делами нам разъяснили, что в бумагах, предоставляемых для получения квартиры, прописка не должна сопровождаться словом «временная». Практически задача сводилась к тому, чтобы получить в домоуправлении справку о прописке без упоминания о том, что прописка эта временная. Сейчас эта задача была бы решена, видимо, при помощи элементарной взятки. Но тогда такое решение и в голову не приходило.

Задача решалась в психологическом плане. Был изготовлен специальный бланк справки о временной прописке, к которому был приложен официальный бланк о прописке, нужный Управлению делами. Замысел был прост: подписав особую справку о временной прописке, домуправ не обратит внимания на то, что в другой справке слово «временная» отсутствует. Так и произошло. Управление делами ЦК КПСС получило то, что было нужно.

20 апреля 1961 года я получил ордер на право занятия одной комнаты площадью 15,36 кв. м, в квартире № 7 дома № 5 по Воробьевскому шоссе.

Светлая радость была отравлена почти шекспировскими страстями по поводу прописки Норы. Насмотревшись в свое время пьес Островского, я колебался и сомневался. Стыдно сейчас об этом вспоминать, но так было. В конце концов она была прописана.

13 октября мы с Норой развелись. 11 ноября расписались с Леной. Поскольку Нора авансом дала бумагу, что она не возражает против прописки Л. П. Калиничевой, то прописаны были обе. Случай, думаю, не такой уж редкий.

В этой комнате проходили гулянья, посвященные рождению в феврале 1963 года Евгении Александровны Бовиной. От тех дней сохранилась любопытная бумага.


«Директору-распорядителю универмага „Детский мир“

Общественные организации редакции журнала „Коммунист“ просят Вашей помощи в приобретении подарка. В связи с рождением ребенка у сотрудника журнала местком журнала „Коммунист“ просит разрешить приобрести в Вашем универмаге детскую кровать (или коляску) и ванночку.

Зав. редакцией (Ж. Федотова)».

Это к вопросу о дефиците. Теперь даже трудно поверить, что нужно было писать письмо, чтобы купить консультанту «Коммуниста» ванночку или коляску. А ведь до сих пор многие с тоской оглядываются назад…

И совсем о другом вопросе — о гуляньях. Собирались мы охотно и по всяким поводам. Чаще всего — дни рождения (в диапазоне от 25 до 40) плюс — новоселья. В ресторанах было накладно, набивались в наши малогабаритные квартиры и комнаты. Закусывали, конечно, и пили. С удовольствием. Любили танцевать. Начинали петь Окуджаву. Иногда выясняли отношения. Всегда бурно обсуждали слухи и сплетни, которые тогда еще не тиражировались телевидением и газетами. Устраивали нечто вроде капустников. Сочиняли друг на друга всяческие «саржи».

В апреле 1963 года было новоселье у Толи Бутенко. По этому поводу я сотворил нечто под названием «Советские поэты — советскому философу». В предисловии говорилось:


Этот небольшой поэтический сборник посвящен одному из интереснейших событий нашего времени. Мы имеем в виду предоставление отдельной трехкомнатной квартиры со всеми удобствами кандидату философских наук, доценту, заместителю редактора отдела философии журнала «Коммунист» Анатолию Павловичу Бутенко.

Естественно, что советская поэзия — этот чуткий сейсмограф нашей социальной жизни — не могла не зарегистрировать столь заметного сдвига в общественных отношениях. Повышение удельного веса философии, наглядно демонстрируемое предоставлением отдельной трехкомнатной квартиры со всеми удобствами кандидату философских наук, доценту, заместителю редактора отдела философии журнала «Коммунист» Анатолию Павловичу Бутенко, сказалось на содержании публикуемых стихотворений. Они представляют собой лучшие образцы философской лирики, диалектически сочетающей яркую образность с глубиной и широтой обобщений.

Придирчивый критик, бесспорно, обратит внимание на то, что сам факт предоставления отдельной трехкомнатной квартиры со всеми удобствами кандидату философских наук, доценту, заместителю редактора отдела философии журнала «Коммунист» Анатолию Павловичу Бутенко находит непосредственное отражение в образно-смысловом строе далеко не всех стихотворений. Советская поэзия (как и все искусство социалистического реализма) не гипостазирует факт, не превращает его в абсолют, а именно отталкивается от факта. Для поэзии факт служит своего рода космодромом, откуда взлетает вверх фейерверк идей и раздумий, оставляя внизу стартовую площадку фактов.

Кандидат философских наук, доцент, заместитель редактора отдела философии журнала «Коммунист» Анатолий Павлович Бутенко, предоставление которому отдельной трехкомнатной квартиры со всеми удобствами отмечает ныне общественность, учит, а жизнь подтверждает, что важны не общие контуры того или иного явления или процесса, не общие их очертания, а конкретика, детали, живое мясо живой жизни. Поэтому ограничимся вышесказанным и предоставим слово Белле Ахмадулиной, Анне Ахматовой, Агнии Барто, Андрею Вознесенскому, Николаю Грибачеву и Евгению Евтушенко.

Белла Ахмадулина:

Мы все новоселы
         в душе друг у друга.
В сердца и эпохи
         мы входим без стука.
Мы все новоселы
         из душных подвалов,
Где вера слепая
         нас долго держала.
Мы все новоселы.
         К чему ордера?
Планета в ремонте.
         Вселяться пора.

Анна Ахматова:

Бездушный гул наполнил холл,
Приник к распятому торшеру.
Омыв взлелеянную веру,
Ром вспыхнул янтарями смол.
Блестел, как зеркало, паркет.
Благоухали душно травы.
И трепет сладостной отравы
Вздымал волной прозрачный бред.
Но вдруг — взмах рук. Паденье. Стон.
Костей дробящихся аккорды.
И сквозь биение аорты
Чуть слышный погребальный звон.

Агния Барто:

Хорошо живется птичкам:
Носят в клюве веточки,
Гнезда вьют, кладут яички
И выводят деточек.
По-иному у людишек:
Сперва выведут детишек,
А затем бегут в местком
В очередь за гнездышком.
Персональных гнезд немного.
Раздают их очень строго.
Потому-то новоселье —
Это праздник и веселье.
Рады уточки и гуси,
Поют хором курочки,
Пляшут Толя и Маруся
Гопаки-мазурочки.

Андрей Вознесенский:

Космос
исхлестан
ракет оперением.
В тридцать лет
   трамбуем
                триста.
От старого мира остались:
   Америка
и мебель в редакции «Коммуниста».
Мысль беспокойная
   бьет тараном.
Хрустят под ногами
   осколки «измов».
То, что сегодня кажется
   странным,
завтра станет
   плоским трюизмом.
Время срезает нравы на конус.
Лица отцов — треугольные груши.
Дети — ферменты,
   внуки — тонус,
правнуки — мира бессмертные души.

Николай Грибачев:

Акулы капитала
Рыдают день и ночь;
Догматики-шакалы
Бегут в испуге прочь;
Ревизионисты
Дрожат, как в бурю лист;
Слезу идеалисты
Роняют прямо вниз.
Напрасны все рыданья.
Спасенья гадам нет —
А. П. Бутенко дали
Отдельный кабинет.
На полках — Маркс и Ленин,
Бутенко — за столом.
Без отдыха и лени
Работает челом.
Достойный сын Отчизны,
Пьет молоко и бром.
Разит врагов марксизма
Отточенным пером.

Евгений Евтушенко:

Футуризм в искусстве —
   persona non grata,
Белый хлеб для кретинов и критиков.
Пусть объедаются —
   тоже радость,
А я займусь футуризмом
   в политике.
Футуризм в политике —
   это не хохма,
Не «левая» поэтическая химера.
Это «завтра»
   как принцип и догма,
Как прошлого и нынешнего мера.
«Завтра» — самое популярное слово.
Завтрак для того, у кого
   нет ужина.
«Завтра!» — снова, снова и снова
Сверкает прославленное оружие.
Светлое завтра…
Светлые дали…
Об этом писали,
   читали,
             мечтали.
Одно не совсем принималось в расчет —
Не завтрашний ангел,
   а нынешний черт.
* * *

Вот так мы развлекались. Играли словами. На кухне, как сейчас принято говорить. Но не только на кухне. «Оттепель», хотя и была подморожена, продолжалась. Поэтический авангард демократии собирал тысячные аудитории — от площади Маяковского до Политехнического музея и от Владивостока до Ленинграда. Люди не могли заниматься политикой, политикой стали заниматься стихи. Политикой стали заниматься театры. Властителем умов был «Современник». Всходила звезда Окуджавы. Мы жили этой жизнью. Мы были погружены в эту атмосферу. Ток эпохи проходил и через нас.

Большой шум вызвала моя первая, заявочная, так сказать, статья «Наука и мировоззрение» (1960, № 5). Не зря, оказывается, в 1948 году ростовские студенты изучали материалы сессии ВАСХНИЛ. Наконец пригодилось. Признав, что классическая генетика в ее менделевско-моргановском варианте была пропитана метафизикой и идеализмом, я продолжал: «Однако в самом представлении о материальном „механизме“ наследственности нет ни идеализма, ни метафизики. Обнаружение и исследование биофизических и биохимических закономерностей, связанных с этим механизмом, представляют важнейшую задачу науки, решение которой откроет безграничные возможности управления процессом органической эволюции и может выдвинуть биологию на ведущее место в системе наук. Какими бы методами ни решалась эта задача, она остается не философской, а естественно-научной, и решение ее должно опираться в первую очередь на эксперимент, а не на философскую аргументацию».

Номер «Коммуниста» с моей статьей вышел в начале марта. А 17 апреля газета ЦК КПСС «Сельская жизнь» поместила статью академика Т. Д. Лысенко «Мичуринское учение — на службу народу». Академик, естественно, отчитывал меня и отрицал наличие «материального механизма наследственности».

Сложилась парадоксальная ситуация, которую можно проиллюстрировать письмом в «Коммунист», написанным двумя, несомненно, мичуринскими биологами. Цитирую:


«В „Коммунисте“ № 5 за этот год напечатана статья А. Бовина „Наука и мировоззрение“, где он пишет, что „в самом представлении о материальном „механизме“ наследственности нет ни идеализма, ни метафизики“. Иными словами, те генетики, которые утверждают существование обособленного от тела специального аппарата наследственности, по мнению автора, являются такими же материалистами, как и сторонники мичуринской генетики. В первом номере „Сельской жизни“ Т. Д. Лысенко ответил А. Бовину. Мы полностью согласны с Т. Д. Лысенко с тем, что мичуринская биологическая наука — единственное направление в генетике, которое сознательно руководствуется идеями материалистической диалектики.

Нас смущает другое: почему в различных печатных органах ЦК КПСС в одно и то же время так бесстрастно публикуют две противоположные и непримиримые точки зрения. Не является ли это невольным объективизмом?

Вопрос этот у нас возник потому, что, работая в реферативном журнале „Биология“, мы постоянно сталкиваемся с работами ученых материалистического и идеалистического направлений. Журнал наш критиковали за неправильную теоретическую направленность („Агробиология“, 2, за 1960 г.). Появление статьи А. Бовина в вашем журнале в какой-то степени усложнило работу по исправлению идеологической линии РЖ „Биология“.

Просим ответить, является ли статья Бовина случайно пропущенной в печать, или „Коммунист“ полностью согласен с автором.

Коммунисты: Галенко Ж. Г. — канд. биологических наук
Ассафрей И. И. — ученый-зоотехник».

Ответ, отправленный в августе 1960 года, звучал так:


«Уважаемые тт. Галенко и Ассафрей!

Редакция журнала „Коммунист“ получила ваше письмо, в котором вы указываете, что в газете „Сельская жизнь“ и в журнале „Коммунист“ появились статьи, выражающие различные точки зрения по ряду вопросов биологии.

Это естественно: наука не может развиваться без борьбы мнений.

В связи с этим разъясняем, что то место в статье А. Бовина, о котором вы пишете, выражает мнение автора статьи по ряду спорных проблем биологической науки.

Зам. редактора отдела философии А. Бутенко».

Между вопросом и ответом прошло примерно четыре месяца. Четыре месяца нервотрепки, треволнений, разыгрывания различных ходов и комбинаций, призванных вывести меня из-под удара официальной, поддерживаемой в ЦК, лысенковщины. Все думающие люди в редакции были на моей стороне. Но редакция как институт, как партийный орган была вынуждена играть по установленным правилам идеологической игры. Состоялось специальное заседание редколлегии. Момджян вежливо отмежевался. Бутенко дрался, как лев. Кончилось малой кровью: Бутенко получил выговор (занятная деталь из нравов тех лет: перед редколлегией отвечает не автор статьи, а ее редактор)[7]. Что же касается моей персоны, то рассказывают, что чуть ли не по личной просьбе Константинова группа «атомных» академиков (физиков и химиков) обратилась в ЦК с посланием, в котором защищала меня от «народного» академика. Не знаю, было ли так. Но меня оставили в покое.

В моей заявочной статье был еще один тезис, который вызвал всплеск дискуссии. Но уже менее идеологизированной, более приближенной к собственно науке. Речь шла о книге ленинградского астронома Н. А. Козырева «Причинная или несимметричная механика в линейном приближении» (Пулково, 1958). Это был научный бестселлер тех лет. Тираж был мизерный. Чтобы взять книгу, я приезжал в Ленинку за три часа до начала ее работы.

Козырев доказывал, что ход времени может служить источником энергии. Это был (если бы был) переворот не только в физике, в научной картине мира вообще. Взыграла околонаучная публицистика. «Теория Козырева „убивает“ энтропию и „опрокидывает“ второй закон термодинамики», — писала в «Литературке» (3 ноября 1959 года) Мариэтта Шагинян.

Но переворота не случилось. «Новая теория времени» Козырева оказалась в гербарии физических пустоцветов. Эксперименты, насколько мне известно, не подтвердили ее. Однако в конце XX века волны обрушивавшегося на человечество цунами иррационализма, ломая привычный рационализм науки, вынесли на берег не одно «величайшее», «гениальное» открытие. Среди них оказалась и теория Козырева.

За Козырева активно вступились некоторые физики, особенно молодые. Ко мне, например, пришла делегация таких физиков. Они обещали в течение года экспериментально доказать правоту Козырева, то есть заставить время производить работу. Даже пари заключили. Но физики исчезли. Видимо, время отказалось играть с ними в поддавки.

Возможно, существуют другие вселенные, где имеют место другие константы и исполняются другие, неизвестные нам и нашей Вселенной законы физики. Но размышления на эту тему имеют чисто умозрительный характер…

Работая в «Коммунисте», приходилось систематически сталкиваться с сотрудниками аппарата ЦК КПСС, принимать участие в подготовке различных документов, выполнять те или иные поручения. В моих контактах в то время значительное место еще занимала юридическая тематика.

После XX съезда партии началась трудная, встречавшая сопротивление работа по демократизации советской юриспруденции и в первую очередь — уголовного процесса. «Коммунист» занимал здесь довольно последовательную и активную позицию. В частности, острой критике подверглась книга проф. В. П. Радькова «Социалистическая законность в советском уголовном процессе» (Коммунист. 1960. № 15). Радьков, ощущая поддержку чиновной юридической «элиты», сопротивлялся. И был подвергнут второй раз (1961, № 4). И снова при сочувственном молчании юридической периодики.

В мае 1961 года главный редактор «Коммуниста» Ф. В. Константинов направляет развернутое послание в ЦК КПСС. В нем писалось, что по таким принципиальным вопросам, как установление истины по уголовным делам, состязательность, презумпция невиновности, в правовой литературе продолжают отстаивать позиции, характерные для времен культа личности и нарушения законности. Константинов испрашивал разрешение выступить с редакционной статьей по затронутым вопросам.

Разрешили. Статья была написана. Однако ее тональность (если память меня не подводит) отличалась от первоначальных намерений редакции. Статья не столько критиковала консерваторов в юриспруденции (но все-таки критиковала), сколько сдерживала напор демократических требований, с которыми выступали многие юристы новой, послесталинской волны.

Нахально решил открыть «второй фронт». Позвонил в «Известия» (тогда еще аджубеевские!). Отделом права и морали там заведовал Константин Иванович Севриков, его заместителем был Юрий Васильевич Феофанов. Поняли друг друга. Договорились. 8 февраля 1962 года в газете появилась моя статья «Истина в правосудии». Я доказывал, что приговор не может основываться на «приблизительной» достоверности, на вероятности, даже максимальной. Суд обязан добираться до точно установленных фактов, до правды, истины, иначе приговор не может быть справедливым, законным. Вопреки распространенному среди юристов-практиков мнению, что процессуальные гарантии мешают борьбе с преступностью, я настаивал на строжайшем выполнении указанных гарантий, которые как раз и гарантируют демократизм, законность, справедливость правосудия, то есть в конечном счете его эффективность.

Поток писем показал, что статья попала в точку. Голоса сторонников «правосудия» по Вышинскому были еще слышны. Но большинство читателей рассматривали неуважение к закону, процессуальным нормам, правам человека как одно из самых опасных последствий культа личности. 24 мая был опубликован обзор откликов: «Еще раз об истине в правосудии». Так началось мое сотрудничество с «Известиями», которое длилось почти четыре десятка лет. Со своими «крестными» (Севриковым и Феофановым) подружились. Раз или два в году собирались на «юридические мальчишники». Обычно к нам присоединялись М. С. Строгович, И. Д. Перлов и П. Ф. Пашкевич. Вариант «кухонных разговоров» на юридические темы. Но с пользой для дела: прорабатывались, пристреливались идеи, которые потом появлялись в нашей продукции.

С известинскими материалами связан такой забавный эпизод. Получаю приглашение к какому-то чину из административного отдела ЦК. Иду. Попадаю в кабинет почтенного седовласого человека. Он предлагает мне сесть и долго смотрит на меня. Потом интересуется моим возрастом. «Тридцать два скоро будет», — отвечаю. «Читайте!» — и протягивает мне несколько писем. Читаю. Гневная критика в мой адрес. Один из главных мотивов: бессовестный этот Бовин, сам был помощником у Вышинского, готовил для него теоретические разработки, а теперь изображает из себя демократа, разоблачает Вышинского и вокруг… Недолгие расчеты показали, что, находясь в возрасте 6–8 лет и даже будучи вундеркиндом, я вряд ли мог быть полезен Вышинскому. И был отпущен с миром…

Юридические диспуты 1960–1962 годов можно закруглить посланием из МГИМО главному редактору журнала «Коммунист» В. П. Степанову:

«Уважаемый Василий Павлович!

Ваш журнал выступил с критикой ошибочных положений, содержащихся в работе бывшего заведующего кафедрой государственного права Института В. П. Радькова „Социалистическая законность в советском уголовном праве“ (№ 15 за 1960 г.). После этого в редакцию поступило много писем от практических работников юстиции и ученых-юристов. Авторы всех этих коллективных и индивидуальных писем признавали правильной критику книги Радькова В. П. Один лишь Радьков В. П. направил в редакцию журнала „Коммунист“ письмо, где, не приведя ни одного нового аргумента, продолжал отстаивать свои ошибки. Журнал „Коммунист“ был вынужден (№ 4 за 1961 г.) опубликовать заметку „Так ли надо относиться к критике?“, где, критикуя поведение Радькова В. П., ставил вопрос: „Так ли должен советский ученый, коммунист относиться к научной критике?“»

С острой критикой в адрес В. П. Радькова выступила и газета «Известия».

8 февраля 1962 г. в газете «Известия» была опубликована статья А. Бовина «Истина в правосудии», где о лекциях Радькова В. П. в Институте говорилось: «Нетрудно представить, какое извращенное представление о социалистической законности, о решениях партии будут иметь студенты, слушающие такие странные рассуждения». Газета характеризовала последние работы Радькова В. П. как типичный пример псевдонауки. Эта точка зрения была вновь подтверждена газетой «Известия» 24 мая с. г. в редакционной статье «Еще раз об истине в правосудии».

«Коллектив Института международных отношений полностью разделяет и поддерживает принципиальную критику журналом „Коммунист“ и газетой „Известия“ теоретических „изысканий“ В. П. Радькова и осуждает неправильное отношение В. П. Радькова к критике.

Вместо того чтобы — как положено коммунисту и советскому ученому — самокритично пересмотреть свою работу в свете критических выступлений центральных органов печати, В. П. Радьков перенес дискуссии со своими оппонентами в студенческую аудиторию, встал на путь клеветы и инсинуаций по адресу Института и ряда научных работников. При разборе этих фактов в партийной организации Института В. П. Радьков проявил глубокую недисциплинированность, зазнайство, барски-высокомерное отношение к партийной организации, за что ему было вынесено партийное взыскание — строгий выговор.

Недостойное поведение В. П. Радькова глубоко возмущает коллектив Института. 30 октября с. г. ученый совет Института признал В. П. Радькова не соответствующим занимаемой им должности. В. П. Радьков от работы в Институте международных отношений освобожден».

Следуют подписи: ректора (Ф. Рыженко), секретаря парткома (И. Ильинский) и председателя месткома (А. Соловьев).

По нынешним меркам в «научной дискуссии» слишком заметны административно-партийные ноты. Но тогда были другие мерки. Тогда истиной считалось лишь то, что поддерживалось «наверху». И аргументами были не только научные доказательства, но и строгие выговоры, административные рычаги вообще. Иногда, как в данном случае, такие рычаги помогали движению теории. Но чаще — «просто» служили для затыкания ртов, так сказать, инославным.

Классический пример. У Хрущева возникает идея ввести смертную казнь за ряд экономических преступлений, включая взятки. Искоренить чтобы… Для подготовки соответствующих установлений создается рабочая группа. Юридическое начальство (прокуратура, Верховный суд, Министерство юстиции, институты), и почему-то я там оказался. Командовал нами заведующий административным отделом ЦК КПСС Николай Романович Миронов (впоследствии трагически погиб при аварии нашего самолета на подлете к Белграду). Собираемся, спорим, пишем. Большинство полагает, что введение смертной казни ничего не даст. И все-таки почтенные мэтры юриспруденции подписали бумагу с «научным» обоснованием этого самого введения. Моя подпись не стояла. Очень было неуютно, однако одержал маленькую победу над чиновничьим страхом.

Позже закрутилась еще более «крутая» история. Неугомонный Хрущев настаивал на том, чтобы казнить валютчиков Рокотова и Файбишенко. Но закон не позволял. Изменили закон. Придали ему обратную силу. Казнили. Мне пришлось пару раз выступать на каких-то ведомственных совещаниях, собиравшихся в порядке «одобрямса». Нудно выступал против. Потом где-то наткнулся на стихи:

Ах, это грозное большинство,
На которое нету управы.
Сохраняю свой статус-кво —
Одиночка ненужной державы.

Автора не знаю. Мне все же было легче: я не чувствовал себя одиночкой, да и о ненужности державы еще не додумался. Еще хотелось петь: «Нам нет преград…» Верить хотелось.

Примерно летом 1963 года начались разговоры о возможном переходе в аппарат ЦК. Искусителем выступал Ф. М. Бурлацкий, к тому времени — ответственный консультант отдела ЦК КПСС (так в открытой печати именовался отдел по связям с рабочими и коммунистическими партиями стран социализма, которым руководил Ю. В. Андропов). Расширение группы консультантов вызывалось обострением борьбы между компартиями Китая и Советского Союза, борьбы, которая более десяти лет сотрясала международное коммунистическое движение. В ходе этой борьбы, не говоря уже о теории и практике социалистической революции, затрагивались проблемы экономики и политики, истории и культуры, международных отношений. Андропов не любил пустословия и подбирал «спецов».

С китайскими сюжетами мне пришлось познакомиться еще в аспирантуре, когда китайские аспиранты и студенты (а их в МГУ были сотни) внезапно, в разгар занятий, стали возвращаться в Китай. Их отзывали, чтобы предотвратить заражение молодежи советским «ревизионизмом». От открытых споров с нами китайцы уклонялись. Но с самыми близкими друзьями удавалось уединиться и поговорить по душам. Они не понимали, что происходит, не верили в наш «ревизионизм», но не могли ослушаться своих боссов.

Работа в «Коммунисте» давала возможность по первоисточникам знакомиться с основными направлениями дискуссии, позволяла отделить пропагандистские одежды от существа дела. А существо дела сводилось к тому, что в Китае победил мелкобуржуазный, крестьянский революционаризм, с его нетерпением, склонностью к экстремизму, левачеству, культом насилия, с его нежеланием считаться с объективными обстоятельствами. Отсюда — «большой скачок», стремление «досрочно» построить коммунизм (десять лет страданий — десять тысяч лет счастья), отсюда — курс на обострение международной обстановки, на революционную войну (полчеловечества погибнет, но погибнет и капитализм). Отсюда — критика решений XX съезда КПСС, возвеличивание Сталина.

Летом 1963 года была предпринята попытка сесть за один стол и сравнить аргументы. Встреча делегаций КПСС и КПК открылась в Москве 5 июля и была прервана 20 июля. Ни до чего не договорились.

«Коммунист» вынужден был печатать адаптированные для широкого читателя выступления советских партийных идеологов, принимавших участие во встрече с китайцами. «Адаптаторы» постарались: скучнейшие тексты, зубы вязли в тягомотине «штатных» формулировок, осколки здравого смысла еле-еле пробивались сквозь толщу пропагандистского мусора.

Долгое время всякого рода индивидуальные, партизанские действия на советско-китайском идеологическом фронте были запрещены. Стреляли только залпом и только из орудий большого калибра. Когда эти ограничения были сняты, мне показалось интересным перевести на простой, всем понятный язык содержание полемики между Москвой и Пекином. В октябре 1963 года в «Новом мире» появилась моя статья «Истина против догмы». Читая статью сегодня, хорошо понимаешь, что в нашей, советской «истине» было много догматического. И тем не менее, читая статью именно сегодня, видишь, что на нашей стороне были поиск, попытки ослабить догматические путы, пробиться к действительной истине.

Выступление в «Новом мире» ускорило мою передислокацию. В конце ноября Бурлацкий привел меня к Андропову. Представительная фигура. Я робел. Принесли чай с сушками, сели за большой стол, начались интеллектуальные смотрины. Долго говорили. О чем — не помню уже. Кроме одного. Андропов спросил, какое впечатление произвели на меня «важные» редакционные статьи, напечатанные в нескольких номерах «Коммуниста». И тут меня понесло («нудные», «пустые», «схоластические» и т. д. и т. п.). Федя толкал меня под столом ногой. Андропов молчал и слушал. Удивленно-заинтересованно, как мне казалось. Потом выдал какую-то нейтральную реплику и закончил разговор.

В коридоре Федор расшумелся: ты что, сдурел, это же речи начальства… Повздыхали и пошли восвояси.

Томительная неопределенность, и наконец звонок Бурлацкого: Андропов дал добро.

Четыре года в «Коммунисте» обернулись для меня большими плюсами. Во-первых, новая жена, дочь и комната 15,36 кв. м. Во-вторых, новые друзья и знакомые, публикации в «Коммунисте» и других московских изданиях. В-третьих, знакомство с довольно близкого расстояния с аппаратами и механизмами, которые обеспечивали стабильное господство партийно-государственной верхушки. Был и минус. Я ушел от занятий собственно философией, тем более философией бесконечного. Возможно, это сберегло мое здоровье. Но, несомненно, заставило тратить слишком много ума и энергии на всякую жизненную мелочовку.


Старая площадь: мой главный университет

На Старую площадь, уже как на службу, мне надо было явиться в какой-то из понедельников в конце декабря 1963 года. Но ЦК работал на опережение. В субботу, когда я предавался тихим семейным радостям, позвонил помощник Л. И. Брежнева Андрей Михайлович Александров-Агентов. Поздравил меня с назначением в отдел и сообщил, что он договорился с Андроповым о моем первом боевом задании. Брежнев (тогда — председатель Верховного Совета СССР) собирается с визитом в Чехословакию. Готовятся речи. Время поджимает. Александров просил меня срочно заняться одной из них.

Через час фельдъегерь доставил пакет с проектом речи. Три странички. Возился с ними все воскресенье. Чтобы первый блин не был комом…

Строго говоря, это был уже второй блин. Перед XXII съездом КПСС меня вызвал главный редактор «Коммуниста» Константинов.

— Нам поручено, — сказал он, — подготовить выступление на съезде для Брежнева. Я тут надиктовал текст. Доведите, пожалуй ста, до кондиций.

Я довел. Начался съезд. Брежнев выступил, но с другим текстом.

— Брежневу наш вариант понравился, — объяснял мне потом Константинов. — Но слишком умно, не по чину ему, Брежневу, так говорить.

Поскольку с тех пор чин Брежнева не изменился, я теперь не слишком старался по части содержания, размышлизмов. О чем шла речь, не помню. Помню только, что споры развернулись вокруг «птицы феникс». Этот свежий образ почему-то нравился Александрову…

В понедельник — на Старой площади. Длинные, гулкие коридоры. Двери с табличками ФИО. Моя уже была готова.

За дверьми сидели очень разные люди. Их можно, пожалуй, распределить по четырем группам.

Первая. «Заведовали» идеологией во всех возможных направлениях: культура, искусство, наука, образование. Они знали, что такое «хорошо» и что такое «плохо». И отвечали за то, чтобы иные мнения не высказывались. Они определяли, что нужно читать, а что не нужно. Что можно смотреть, а что нельзя. Что не возбраняется говорить, а что лучше и не надо.

Когда ругают «аппарат ЦК», имеют в виду прежде всего именно эту его деятельность.

Вторая. Руководили руководителями народного хозяйства. Каждое министерство имело в аппарате своих «кураторов». Как правило, это были опытные, знающие дело специалисты. В принципе с точки зрения здравого смысла они были вообще не нужны. В Совете министров работали такие же специалисты. Но если «партия — наш рулевой», то политбюро не хотело выпускать хозяйственные рули из своих рук.

Третья. Контролировали силовые функции государства. Через административный отдел осуществлялся партийный надзор за деятельностью КГБ и МВД, положением в вооруженных силах, за работой суда и прокуратуры. Здесь действовал сложный политический механизм подбора руководящих кадров для «силовых» органов (термины «силовики», «силовые» органы тогда не употреблялись, они появились в политическом языке где-то в конце 90-х).

И «хозяйственники», и «администраторы» относились к «идеологам» чуть-чуть свысока: мы делом занимаемся, а вы болтаете. Но, с другой стороны, все понимали, что связаны одной цепью. Что именно идеология, точнее, господство одной идеологии гарантирует всевластие партийного аппарата. Только ложь, конечный продукт идеологов, обеспечивала эффективность насилия (актуального или потенциального), на котором держалась система.

К четвертой группе относились два «братских» отдела: международный отдел и отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями стран социализма. Международный отдел продолжал традицию Коминтерна. Через него КПСС руководила коммунистическим движением. Сфера деятельности отдела ЦК КПСС ограничивалась «лагерем социализма». А поскольку коммунистические партии социалистических стран являлись правящими партиями, то отношения с ними выходили на уровень внешней политики. Соответственно, отдел ЦК был гораздо более тесно связан с нашим МИДом, с посольствами соцстран, отслеживал обстановку в каждой стране, участвовал в разработке и реализации внешнеполитических акций. Международный отдел можно было бы назвать отделом по подготовке мировой социалистической революции, а отдел ЦК — отделом по навязыванию советского опыта строительства социализма.

Люди, работавшие в «братских» отделах, были связаны со всем миром, знали языки, часто бывали за границей. Эффективность их работы предполагала знание действительной, а не пропагандистской картины событий, умение аргументировать, определенную гибкость в дискуссиях. Поэтому в «братских» отделах работали более образованные люди, часто скептически относившиеся к догматическим тезисам советской идеологии. Бывали и исключения, но в целом в наших коридорах власти дышалось свободнее, чем в других… Это было известно всем, это многим не нравилось, но с этим после XX съезда КПСС ничего поделать было нельзя.

Еще более специфическим было положение консультантов. Они появились в атмосфере «оттепели», затронувшей и цековские структуры. Отношения между КПСС и международным коммунистическим движением заметно менялись. Множились, обнажались проблемы, о которых раньше стремились не упоминать. Вера в непогрешимость Москвы, КПСС уходила в прошлое. Наступало время доказательств и убеждения. Нужны были люди, которые, с одной стороны, не внушали сомнения относительно своей приверженности существующему политическому режиму и господствующей идеологии, а с другой — могли бы смотреть на мир открытыми глазами, были бы способны понять, объяснить надвигающиеся перемены. Вполне возможно, что так четко вопрос не ставился. Логика отставала от психологии. В руководящих головах ощущалось, нарастало беспокойство в связи с тем, что существовавший, привычный аппарат ЦК, вскормленный парным марксистско-ленинским молоком, не в силах угнаться за развитием событий. Тут и появились консультанты.

Из нынешнего далека не могу судить, кто первый сказал «а-а-а…»: Борис Николаевич Пономарев, десятилетиями возглавлявший международный отдел, или Юрий Владимирович Андропов, заведовавший тогда отделом ЦК. Кажется, все-таки Андропов. И, кажется, первым консультантом был Лев Николаевич Толкунов. Фронтовик. Порядочный, умный, приятный человек. В отделе он дорос до первого замзава. Потом пошел на рекорд: дважды был главным редактором «Известий». Где мы с ним еще встретимся.

Вместе с Толкуновым консультировали Лев Петрович Делюсин и Олег Тимофеевич Богомолов.

Делюсин — лучший, на мой взгляд, китаист в стране. Фронтовик. Интеллигент (в хорошем смысле этого слова). Почетный зритель Таганки. Написали мы с ним когда-то книжицу «Политический кризис в Китае». Уж больно простенько на нынешний вкус…

Богомолов — талантливый экономист. Пытался (иногда получалось) говорить начальству правду об экономике социалистических стран. Собрал и возглавил группу консультантов по экономической проблематике. Его холостяцкая (временно) двухкомнатная (тоже временно) квартира использовалась для дружеских неформальных консультативных встреч. Вернулся в науку. Долгое время был директором Института экономики мировой системы социализма. Безуспешно доказывал «инстанциям», что при существующих порядках в экономике система долго не протянет. Системы не стало, но институт, правда, под другим названием — Институт международных экономических и политических исследований — остался. Его почетным директором является академик РАН О. Т. Богомолов.

Несколько особняком держался Борис Дмитриевич Горбачев. Он работал под началом Андропова в Будапеште. Спокойный, выдержанный, неторопливый человек. Очень добросовестный.

Однако начальная точка системы координат, в которой следует рассматривать группу консультантов отдела ЦК, находится там, где находится Федор Михайлович Бурлацкий. Только после его появления в аппарате деятельность консультантов стала входить в фазу зрелости. О ней (о деятельности) и о нем (о Бурлацком) стали говорить.

Характерный штрих.

— Где ты? — спрашивает меня случайный знакомый. — Чем занимаешься?

— Да вот в ЦК, консультантом.

— ????

— Ну вроде как Бурлацкий…

— О-о-о!

Федя, хоть и не любил Сталина, прекрасно понимал: «Кадры решают все!»

Привлек в группу Георгия Хосроевича Шахназарова.

Фронтовик. Юрист широкого профиля. Умница. Яркая, нестандартная личность. Писал не только докладные, речи и книги (в том числе и свои), но и пьесы. Пьесы давал читать. Вопросительно смотрел. А что скажешь? Обижать не хотелось. Приходилось мямлить что-то вязкое, обтекаемое. Недавно попались на глаза слова поляка Веслава Брудзиньского: «Каждый способен на что-либо великое. К сожалению, не каждому удается в этом помешать». Воистину так.

С середины 80-х Шах весь погрузился в перестройку. Был верен М. С. Горбачеву. И в Кремле, и после. Активно работал в Фонде — до дней последних донца…

Завлек Георгия Аркадьевича Арбатова.

Фронтовик. Творческий ум, фонтанирующий идеями. Специалист по пересечениям, граням: экономика и политика, идеология и экономика, план и рынок. Прекрасный игрок в бильярд. Хотя в политике предпочитал шахматы: стратегическое видение, просчет вариантов. Сам себе придумал институт — Институт США. Превратил его в самый эффективный — с точки зрения практической, политической отдачи — институт среди гуманитарных институтов АН СССР.

Весна 1967 года. Институту выделили здание в Хлебном переулке. Есть сторож уже. Мебели нет. Мы вдвоем зашли в будущий директорский кабинет. На широком дореволюционном подоконнике разложили извлеченную из кейсов снедь и хорошо отметили. В этом кабинете академик Г. А. Арбатов, почетный директор Института США и Канады, работает и в 2002 году.

Какой-то из дней рождения Арбатова, уже директора института, отмечался в Завидове. Воспел его:

Он Киссинджера знает,
С Фиделем он нырял,
Старушку Голду Меир
Он где-то целовал.
Он пил с Пономаревым,
И с песней на губе
Не раз сидел в обнимку
Он с шефом КГБ.
Его не зря Косыгин
Brein trastom обозвал.
И даже Л. И. Брежнев
Его облобызал.

Когда Юре исполнилось 60 лет, я подарил ему пуд (16 кг) соли. Столько, сказал, мы уже съели, а вот этот мешок нам съесть предстоит. Едим…

Переманил из «Коммуниста» Федора Федоровича Петренко. Специалиста по партийному строительству. Въедливого редактора. Многодетного красавца. Фаната-байдарочника, пытавшегося каждое лето сгубить свою жизнь на порогах какой-нибудь экзотической речки.

Поначалу консультанты бродили как первобытное стадо, подчиняясь лишь авторитету вожака, Бурлацкого значит. Потом нас объединили в подотдел во главе с тем же Бурлацким. Еще потом подотдел распустили, но создали группу консультантов. Руководитель группы (первым был Бурлацкий) по материальному обеспечению приравнивался к заместителю заведующего отделом.

Для ясности. Консультант приравнивался к заведующему сектором. Зарплата — 400 рублей. Правительственный телефон — «вертушка». Кремлевская поликлиника (про нее говорили: «полы паркетные, врачи анкетные»). «Столовая лечебного питания»: платишь в месяц 70 рублей, питаешься (там или навынос) на 140 рублей. Вызов машины в рабочее время по служебным надобностям.

Замзав получал на 50 рублей больше. Машину мог вызывать в любое время суток. И мог позвонить и попросить, чтобы в кабинет принесли чай (с сушками!).

Долгие годы партийные чиновники дослуживались до этих символов положения. А тут пришли какие-то пижоны, «аристократы духа», и получили «символы» сразу и по полной программе.

Старожилов аппарата раздражало и то, что консультанты чуть ли не каждый день толклись вокруг начальства. Возникало напряжение…

Примерно в то же время формировалась «конкурирующая фирма» — консультантская группа международного отдела. Негласный принцип подбора был тот же: марксисты с неким ревизионистским душком. В отличие от Андропова Пономарев располагал инкубатором для «высиживания» таких кадров. Им служила расположенная в Праге редакция журнала «Проблемы мира и социализма».

Основоположником и бессменным куратором консультантской группы «братского» отдела был Елизар Ильич Кусков. Прелюбопытнейшая фигура! Внешне — никаких признаков интеллигентности, «великосветского» лоска партийных функционеров высшего разряда. Ну прямо крестьянин от сохи. Но голова — голова, будто бы специально созданная для поиска компромиссных «формулировок» и создания «классических» формул (пример: мировая система социализма — детище международного рабочего движения).

Рассказывают, что именно Кусков был автором последней фразы Программы КПСС: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!» Поставив восклицательный знак, Елизар Ильич заметил: «Лозунг этот переживет века…»

Помню, в ходе какого-то застолья прозвучало:

Я против культа был и буду,
Но если культ настанет снова,
Я подыму эту посуду
За Ильича, пардон, Кускова!

Кусков любил выпить. Как и многие из нас. Часто перебарщивал. Возникали проблемы. Пономарев знал об этом. Но держал над Кусковым «зонт безопасности». Сделал его своим первым заместителем.

Наиболее часто приходилось сотрудничать с Анатолием Сергеевичем Черняевым и Вадимом Валентиновичем Загладиным.

Черняев воевал. По образованию — историк. Знал свое дело до тонкостей. Мог найти точные слова для выражения мысли — что встречается довольно редко. Боролся, хотя и не всегда успешно, с консультантской вольницей. В манерах его, как мне казалось, было что-то дворянское (сегодня сказали бы: «косит под Атоса»). За что и был назван «граф Черняев-и-Гассет». Сокращенно — «граф».

Граф был единственным из всех моих знакомых, у которого хватало терпения ежедневно вести подробнейшие дневники. Это делает его воспоминания уникальными.

И еще одна уникальность. Огромную роль в жизни Черняева играли лирические сюжеты — источник вдохновения и энергии. Как-то по его просьбе искал в Будапеште бюстгальтер одиннадцатого размера. Пришлось подключить венгерских товарищей. Веселились, но нашли…

Загладин организован попроще. Но профессионал высшего класса. Умен. Коммуникабелен (на разных языках). Блестяще вел дискуссии во всякого рода рабочих группах. Возможно, перебор по линии гибкости, царедворства.

Ежедневное общение с названными людьми, да и со многими другими, постепенно делало из меня homo sapiens, мыслящую, думающую партийную единицу. За последнее десятилетие много ерунды написано о ЦК КПСС, о том, как работалось на Старой площади. По-разному работалось. Но я пишу о себе, о своей судьбе. Так вот, если из меня что-то получилось, если я стал известным журналистом, если я стал разбираться в политике, то лишь потому, что прошел курс обучения в университете на Старой площади, главном университете моей жизни.

В этом университете меня учили анализировать факты и обобщать их, четко формулировать свои мысли, убедительно аргументировать, уметь отстаивать свое мнение. Учили искусству — важнейшему в политическом диалоге, в политической дискуссии — видеть события глазами своего оппонента. В этом университете мне открыли доступ к достижениям мировой мысли в области социологии, философии, политики, к огромному пласту русской эмигрантской литературы, к серьезным критическим исследованиям советской внутренней и внешней политики. В этом университете я встретил людей, у которых можно было учиться и политике, и жизни.

Я был (старался быть) отличником. И тут таилась опасность. Хорошее знание «учебных дисциплин» могло вести к отторжению чужеродных идеологических «белков», наращиванию догматической, ортодоксальной брони. Но был возможен и противоположный результат. Тончайшая грань, разводящая судьбы людей, в каждом конкретном случае определялась зигзагами биографии, набором факторов субъективного порядка. Мне повезло.

Университет — это значит профессора и преподаватели. Мне тоже повезло. И конечно же главным и основным профессором был Юрий Владимирович Андропов. О нем разговор будет впереди. Постараюсь быть объективным, хотя и не ручаюсь. Боюсь, что симпатия, привязанность, благодарность окажутся сильнее логики фактов.

После смерти Андропова я подрядился писать о нем книгу. Заключил договор. Начал работать. По моей просьбе друзья из КГБ позволили хоть мельком (для начала) заглянуть в некоторые бумаги, имеющие подпись Андропова. Все можно было объяснить. Но не все можно оправдать. И я не стал писать книгу…

Профессор номер два — это, само собой, Бурлацкий.

Федя — личность. Яркий, талантливый человек. С изощренным умом шахматиста: видит все поле, взаимосвязи фигур, возможные комбинации на опережение. Через политическую суету повседневности умел (и пытался учить начальство) пробиваться к глубинным значениям и смыслам событий.

Ценит, чувствует слово и умеет работать с ним. Широкие научные интересы. Развил интересные идеи в теории государства. Написал несколько бестселлеров в жанре биографий: Макиавелли, Мао Цзэдун, Дэн Сяопин.

Вполне и по заслугам может быть назван основоположником советской политической науки.

Умел ориентироваться в аппаратных хитросплетениях. Но не смог стать выше аппаратных неврозов. Отсюда — повышенная подозрительность, прощупывание собеседника на предмет «двойного дна», склонность видеть интригу за случайным сплетением слов и событий.

Бурлацкий знает себе цену. Уверенность в себе, чувство собственного достоинства как приемы самбо (самообороны без оружия). И рядом — превышение пределов самообороны, часто в форме самомнения, нарциссизма. Среди своих, в группах консультантов, это легко сходило с рук. Арбатов или Шахназаров, Кусков или Черняев сами ставили себя достаточно высоко, чтобы замечать Федины интеллектуальные эскапады. Но в других местах, там, где Бурлацкого окружали подчиненные ему, зависящие от него люди, явление гения народу не пользовалось успехом.

Боюсь, что и высокое начальство считало Бурлацкого слишком «вумным». Ему хотелось порулить, но к рулю его не допускали. Это породило своеобразный комплекс недооцененности, который мешал Феде жить.

Помню долгий разговор в Домжуре.

— Ты был бы лучшим министром иностранных дел. Но ведь не назначат. Ни за что не назначат. Там другие критерии и подходы. И ты сам это знаешь. Выкинь из головы. Не мучай себя. Пиши интересные книги. Радуй своих подруг и радуйся сам…

В общем, что-то в этом роде я втолковывал Феде. Он соглашался, вздыхал и в очередной раз упрекал меня и Арбатова в том, что мы не помогаем ему преодолевать ухабы и колдобины жизни.

Несмотря на очевидную несуразицу в возрасте, нас иногда называли «вундеркинды Бурлацкого». Феде это льстило. Можно понять… Нам — кому как. И тоже можно понять…

С тех пор я бывал у Феди, наверное, на всех летиях.

От 50-летия осталось два листка. На первом:

У К А З

Всех президиумов всех возможных Советов, а также Комитета советских женщин

Об учреждении почетного звания «Отец (мать) русской демократии»

Учитывая растущее значение демократических начал в процессе развернутого строительства коммунизма, равно как и необходимость для соответствующих демократических органов поименно знать лиц, активно в развитии данных начал участвующих, все президиумы всех возможных Советов, а также Комитет советских женщин

П о с т а н о в л я ю т:

Учредить почетное звание «Отец (мать) русской демократии» с вручением Большой золотой медали с цепью.

Почетное звание «Отец (мать) русской демократии» присваивается гражданам СССР обоего пола, замеченным в активном распространении — в устной или письменной форме — демократических начал без указания на их естественные концы.

Председатель всех президиумов всех возможных Советов, а также Комитета советских женщин К. Воробьянинов
Секретарь всех президиумов всех возможных Советов, а также Комитета советских женщин М. Грицацуева
4 января 1977 года
* * *
У К А З

Всех президиумов всех возможных Советов, а также Комитета советских женщин

О присвоении почетного звания «Отец русской демократии» доктору философских наук, профессору товарищу Бурлацкому Ф. М.

За выдающиеся и неоднократно соответствующими органами признанные заслуги в деле разработки и распространения вокруг себя и немного дальше демократических начал, за активное и плодотворное исследование демократических традиций от Макиавелли до Мао Цзэдуна, за творческое обобщение опыта научного предвидения демократических преобразований в странах социалистического содружества и в ознаменование пятидесятилетия со дня рождения присвоить доктору философских наук, профессору товарищу Бурлацкому Федору Михайловичу почетное звание «Отец русской демократии» с вручением ему Большой золотой медали с цепью.

Предоставить Отцу русской демократии доктору философских наук, профессору товарищу Бурлацкому Ф. М. исключительное право выдвинуть первую кандидатуру для присвоения почетного звания «Мать русской демократии».

Председатель всех президиумов всех возможных Советов, а также Комитета советских женщин К. Воробьянинов
Секретарь всех президиумов всех возможных Советов, а также Комитета советских женщин М. Грицацуева
4 января 1977 года

От фигур перехожу к делам.

Боевое крещение мое было связано с Болгарией. Во время отпуска (в Крыму, кажется) Тодор Живков обратился к Хрущеву с предложением начать «сближение» Болгарии с Советским Союзом, имея в виду постепенный переход к конфедеративным отношениям. Андропову было поручено подготовить ответ. Разумеется, положительный. Андропов поручил подготовку проекта мне.

Обложился бумагами. Чем больше читал, тем больше сомнений вызывала идея Живкова. За поверхностью официальной жизни, где каждое упоминание Советского Союза или Хрущева вызывало бурные аплодисменты, проступала другая жизнь. Общественное мнение Болгарии не было готово к переделу суверенитета в пользу Москвы. Скорее всего, пленум ЦК БКП поддержит «сближение». Но и в партии, и в стране начнет расти внутреннее напряжение, действующее на разрыв, а не на сближение.

Меня смущало и то, что Советский Союз вряд ли был готов переварить — и экономически, и политически — слишком приблизившуюся к нему Болгарию. Конъюнктурные, временные тактические плюсы перекрывались весомыми стратегическими минусами.

Со своими сомнениями отправился к Андропову. Оказалось, он и без моей помощи пришел к таким же выводам. Только говорил более жестко и определенно, ибо знал обстановку гораздо лучше меня. Сели и стали работать в четыре руки. Рассмотрели два варианта. Сказать «да», но всяческими оговорками превратить его в практическое «нет». Или сказать «нет», но при помощи словесных кружев создать впечатление «да». Выбрали второй вариант. Хоть и более трудный, но зато более честный.

Далее предстояло самое трудное — переубедить Хрущева. На эту амбразуру должен был ложиться Андропов. Еще и еще раз перебрали все аргументы…

Разговор с Хрущевым продолжался часа два. Я весь извелся у своей вертушки. Наконец — звонок. Порядок! Спускаюсь к Андропову (с четвертого этажа на третий). Подходит Б. Н. Пономарев (он был нашим тайным союзником). Разбор операции…

В апреле 1964 года еще одно боевое крещение. Я первый раз оказался за границей. Хрущев отправился в Венгрию с официальным визитом. Хрущева сопровождал Андропов. Я сопровождал Андропова.

К визиту готовились тщательно и с некоторой тревогой. Все-таки с осени 1956 года прошло не так уж много времени. Правда, Янош Кадар уверял, что все будет в порядке. Но поступали и иные сведения. Андропов нервничал.

Все оказалось лучше, чем можно было предположить. Не говорю о переговорах — тут, в павильоне, поскольку все было решено заранее, происходил скучный, чинный обмен монологами. Но на пленэре протокол трещал по всем швам. Ликующие, восторженные толпы. Хрущев был в форме, в ударе. С интересом осматривал все, что показывали. Вникал. Давал советы. Напрягая охрану, общался с массами. Произносил зажигательные речи, импровизировал. Соблазняя венгров обилием гуляша, предрекал скорое социалистическое будущее.

Размещалась делегация в правительственной резиденции на окраине Будапешта. Почти горы, покрытые лесом. Вечером после всех мероприятий возвращались туда. Начальство отправлялось спать. А внизу сверкал разными огнями огромный город. Спать не хотелось. Машина есть, переводчик есть. Иду к Андропову.

— Можно съездить в город?

— Куда хочешь. Только учти, с утра и в любой момент — готовность номер один.

Вожделенная свобода провела меня по нескольким ночным клубам. Как подчеркивали венгры, «только эротика, без порнографии». Но для человека, первый раз покинувшего пределы первой страны социализма, эта разница была несущественной.

Утром Андропов внимательно посмотрел на меня, но проверку на готовность не устроил. Впрочем, я был готов…

Кстати, Андропов — ведь для него Будапешт был почти родной город — и сам был бы не против чуть-чуть размяться. Уговаривал Громыко посетить знаменитый ресторан «Матиаш пинце». Но министр ушел в глухую оборону. Я же воспользовался наводкой. И не пожалел. С тех пор каждый раз, когда мне приходилось бывать в Будапеште, я не проходил мимо этого заведения. Обилие туристов с годами испортило венгерскую кухню: стали класть меньше перца.

Возвращались, как и приехали, поездом. Пока ехали по Венгрии, вдоль всей трассы стояли вооруженные солдаты, как телеграфные столбы — через каждые 50 метров. У начальства — свои вагоны и свои заботы. А мы, челядь разных категорий, ехали с песнями…

Интересная деталь. Визиты в «братские» страны сопровождались щедрыми дарами. Свои подарки привозили гости. Вовсю старались и хозяева. Высшим чинам полагался эксклюзив. Хрущеву, например, преподнесли белую лошадь (или — трех лошадей? Не помню уже). Остальным — великолепные чайные сервизы. Тоже все «в порядке положенности». У меня низший чин — сервиз на 6 кувертов. Если я экстраполирую правильно, Андропову должны были дать на 48 кувертов. Из этого сервиза у нас дома до сих пор сохранилось одно блюдце с птичками и цветочками. «Блюдце имени товарища Кадара» называется.

Лето 1964 года. Приближалось столетие Первого интернационала. Международная конференция будет в Берлине. Докладчиком от КПСС утвердили Андропова. А раз есть докладчик, нужен доклад. Жребий падает на меня. Срок — месяц. Уезжаю на дачу Горького. Там над очередной бумагой трудятся консультанты из «братского» отдела. Вливаюсь в здоровый коллектив.

Даю необходимое пояснение.

Начальство считало — и считало правильно, что работа над серьезным документом требует отстраненности от текущей служебной суеты и семейного быта. Поэтому за городом было несколько хозяйств, где можно было уединиться и сосредоточиться. Нечто вроде комфортабельных гостиниц. Компьютеров тогда не было. Вместо них — машинистки и стенографистки. Харч казенный. Выпивка — за свой счет. Два раза в неделю кино. Заказывать можно любые картины, лишь бы они были в Союзе. Вокруг — природа. Домой — по субботам и воскресеньям. И то не всегда.

Дача Горького. Та самая, где умер А. М. Горький. По Рублевско-Успенскому шоссе. Горки-10. Ампиристый особняк в два этажа. Бильярд. Зал для кино. Огромный заросший парк с малиной и грибами. Крутой спуск к Москве-реке. Небольшая купальня. Иногда, если верить легендам, дачу использовало партийное начальство для беспартийных забав. Потом ее надолго захватили консультанты.

Ближняя дача, или Волынское-1. На этой даче умер И. В. Сталин. Мрачное, угрюмое строение. Рядом — «домик Светланы» и баня с бильярдной. Небольшой пруд. Ухоженный участок. Лес без подлеска (чтобы далеко видно было). Ограждение в два ряда с колючей проволокой.

Поначалу собирались сделать музей, но не собрались… Иногда принимали важных гостей. Иногда там проходили съезды и пленумы нелегальных компартий.

Когда появились консультанты, еще сохранялись следы пребывания Сталина. Например, в зале, где проходили многочасовые застолья и заседало политбюро, на потолке над столом темными точками был обозначен эллипс рассеяния. На стол ставили бутылку шампанского. Открывали. Если пробка не долетала до потолка — брак, в сторону бутылку. Если долетала — шла в дело, а на потолке оставалась отметина. Или еще. Стены в том же зале были обшиты деревянными панелями. И по всему периметру на высоте примерно полутора метров дырочки от гвоздей. Сталин любил вырезать картинки из «Огонька» и прибивал их гвоздями к стене. Менял время от времени. Вдоль стены стояли тумбочки с молотками и гвоздями. При нас тумбочки сохранились, но уже без молотков и гвоздей.

В нескольких комнатах были камины. Дровишки в них лежали. Сестра-хозяйка утверждала, что Иосиф Виссарионович лично колол. Идя по пути, указанному XX съездом, дрова мы сожгли.

Недалеко — Волынское-2. В сталинские времена там были маршальские дачи. Потом их снесли и поставили современные дома. Работать было удобно. Хотя атмосферы не хватало.

Иногда нас размещали в Серебряном Бору, реже — в Ново-Огареве. С Брежневым работали в Завидове. Детали — попозже.

С Интернационалом я справился в положенный срок. Андропов проект принял. Показал Суслову и Пономареву. Кряхтя, учел их замечания.

Отправились в Берлин. В делегацию входил академик П. Н. Поспелов. Справились и с его замечаниями. Где-то после Варшавы Андропов спохватился: надо бы Хрущева процитировать. Поспелов — двумя руками. Я промолчал.

Берлин произвел угнетающее впечатление. Весь центр еще в развалинах. Задымленные руины. Вечером — мрачно, темно. Магазины побогаче московских, но не очень. Для гражданина оккупирующей державы зональные границы не существовали. Прошел через «Чек-пойнт Чарли» и первый раз в жизни оказался в капиталистическом мире. Тут все светилось, сверкало, вертелось. И никто не думал о 100-летии Первого интернационала.

Первым на конференции должен выступать Вальтер Ульбрихт, за ним — Андропов. Сижу рядом с Поспеловым в зале. Вдруг получаю записку: «Где цитата?!» Поднимаю голову, вижу физиономию Андропова и понимаю, что цитата должна быть. Прошу товарища из посольства срочно привезти мне пару томов Хрущева. Привозят. Нахожу на выбор две подходящие цитаты, вживляю их в текст и передаю Андропову в президиум.

Вечером получаю заслуженный втык.

Однако история с цитатой продолжалась. Доклад Андропова должен был печататься в «Коммунисте». Я получаю сверку с цитатой, а Хрущев уже в отставке. Конечно, надо было потребовать новую сверку, без Хрущева. Но мелочность взяла верх, и я дал Андропову то, что он говорил. Так сказать, фига в кармане. Андропов полистал сверку, взял карандаш и вычеркнул цитату. Посмотрел на меня:

— Небось умником себя считаешь?

Мне стало стыдно.

На ужине, который наш посол устроил в честь Андропова, были Ростропович с Вишневской. Вполне интеллигентный разговор шел. Помню, Ростропович заметил, что музыканты и дипломаты имеют как минимум одно общее: и те и другие пишут ноты…

После Берлина вернулся на дачу Горького. Там сооружалась какая-то бумага по линии коммунистического движения. Командовал парадом Кусков.

Ближе к середине октября мы почувствовали, что начальство стало терять к нам интерес. Телефоны звонили все реже и реже. А потом и вовсе замолчали. Что-то происходило… Решили выслать разведку. Сейчас уж не помню: то ли Федя Бурлацкий поехал в Москву, то ли Николай Николаевич Иноземцев. Получаем сообщение: «Бьют по верхам!» Едем в Москву.

Уже в Москве узнаем о пленуме ЦК и снятии Хрущева. Вечером 14 октября в цековских коридорах, как всегда, тихо. Только задумчиво прогуливались рослые молодые люди (не зря Семичастный зарплату получает!).

Если говорить по существу, то Хрущева сняли правильно, за дело. XX съезд был вершиной его политического творчества. И не просто вершиной, а одним из Эверестов истории XX века. Но мало кто способен долго пробыть на вершине. Менее чем за десять лет Хрущев исчерпал свой позитивный ресурс. Стал делать глупости (ракеты на Кубе, разделение партии на городскую и деревенскую и т. п.). И стал превращаться в памятник самому себе. Точнее: не мешал другим превращать себя в памятник самому себе.

Беда в том, что Хрущева снимали люди более мелкого калибра. Хрущев мешал им жить спокойно. Хрущев дестабилизировал их. Не систему, но каждого. И поплатился за это.

Но Хрущева не ославили как «врага народа». Он остался жив. Получил пенсию, дачу и государственный кошт. Реформируя партию, страну, Хрущев спас себя и тех, кто пойдет за ним. Домашний арест? Да, его боялись даже снятого. Но тенденция — от захвата власти к демократической смене власти — набирала силу. Что и доказала судьба Горбачева.

— Почему после доклада Суслова не было прений? — спросил я у Андропова.

— А ты не посчитал, сколько членов пленума были назначены уже при Хрущеве? — так ответил Андропов…

Это к вопросу об относительности демократии.

Смена партийного лидера в Советском Союзе вызвала бурную реакцию в братских странах и коммунистическом движении. Мне было поручено обобщить материал. Бумага у меня сохранилась, она датирована 29.Х.64 года. Читать ее сегодня трудно по причине партийно-кондового языка, который часто скрывает проблемы, вместо того чтобы выявлять их. В данном случае суть дела, если убрать дымовую завесу формулировок, можно было бы свести к двум тезисам.

1. На одном полюсе «международного коммунистического и рабочего движения» нажимали на недемократические методы смещения Хрущева и настаивали на подтверждении «линии XX и XXII съездов КПСС».

2. На другом полюсе выражали надежду, что уход Хрущева означает крах «ревизионистского курса КПСС» и ее сближение со сталинистской политикой Мао Цзэдуна.

В обоих случаях новое руководство КПСС — вполне «двух полюсное» по составу и настроениям — не было готово к откровенному разговору. Я понимал это, но все-таки надеялся на то, что в суматохе после пленума мои изыскания дойдут до начальства.

Не дошли.

По каким-то аппаратным соображениям первым читателем был Кусков. Читал внимательно. Реагировал выражением своей и без того выразительной физиономии. А на словах сообщил мне то, что он обычно в пьяном виде говорил Шахназарову: «Стратег ты блестящий, но тактик х…ый».

В общем, не решились расстраивать начальство.

Андропов, которому я все-таки через какое-то время показал свой opus, изрек: «Молодец Кусков!»

Характерный эпизод. Кадар прислал Нине Петровне Хрущевой красивую корзину с очень красивыми (и, думаю, очень вкусными) яблоками. Так, пока перепуганные чиновники решали — передавать или не передавать, яблоки пришли в негодность.

Параллельно с тревогами партийно-государственными в нашей консультантской группе были тревоги свои. Защита Бурлацким докторской диссертации была назначена на 16 октября. Тема, кажется, «Государство и коммунизм» или что-то около. Отпевание диктатуры пролетариата и воспевание общенародного государства. Цитаты Хрущева сплошь и рядом. И вдруг — цитат не стало. Слова остались, фразы есть, но цитат нет. Ибо Хрущев утратил статус цитатопроизводителя.

Что делать? Многие советовали отложить защиту. Но Федор рискнул. И победил. Не все члены ученого совета струсили. И не только победил, но и сэкономил. Традиционная большая пьянка была отменена. Гуляли консультанты. А их немного.

Прежде чем перейти к Брежневу, еще немного о Бурлацком.

Именно Феде принадлежит идея легализовать у нас политическую науку. Ситуация была парадоксальной. Марксистско-ленинская идеология была самой политизированной. Но в отличие от «западного мира» в нашем мире не признавалось существование политической науки как особой, специфической, имеющей свое содержание научной дисциплины. Бурлацкий первым, насколько мне известно, сообразил, что это обедняет нашу идеологию, нашу общественную науку.

Первой ласточкой была статья Бурлацкого «Политика и наука» в «Правде» от 10 января 1965 года. Я шел вторым эшелоном. Моя статья появилась в «Красной звезде» 10 февраля. Противников было много. Главный аргумент — марксизм-ленинизм и есть наша марксистско-ленинская политическая наука, наша политическая теория. Сопротивлялись долго.

В конце 1965 года мы (то есть Федя и я) решили сделать ход конем, опубликоваться в «Коммунисте». Написали статью «Актуальные проблемы социально-политических исследований». Статья обсуждалась на редколлегии в декабре. Статью завалили. Зачем нам какая-то «политическая наука» (или «политическая теория», или «политическая идеология»)?

В конце концов поняли «зачем». Бурлацкий победил…

Сразу же после пленума завертелась работа вокруг речи Брежнева 6 ноября. Так сказать, презентация нового первого секретаря. Андропову было поручено заниматься внутренней политикой. Поскольку политика еще не определилась, отделывались общими словами. Правда, возникла одна конкретная идея: воспользоваться случаем и поставить вопрос о необходимости изъять из Программы КПСС цифровые материалы об экономике страны и ходе соревнования с капитализмом. Андропов в принципе не возражал. Долго крутили разные формулировки, прямо на свет их рассматривали, но пробиться не смогли.

Во время работы над речью состоялось мое знакомство с Брежневым. Я читал текст, он слушал.

— Ты знаешь, что такое «боровая дичь»?

— Примерно…

— Давай сделаем так. Я тебе растолкую про боровую дичь, а ты объясни мне толком, что такое «конфронтация». Договорились?

— Договорились.

Характерно для Брежнева. Он не стеснялся сказать, что он чего-то не знает или не понимает. Умел слушать.

Главное событие ноябрьских праздников — появление Чжоу Эньлая на праздновании 47-й годовщины Октябрьской революции. Китайцы, видимо, всерьез решили, что новое руководство развернется в сторону Пекина. Отсюда — разведка боем. Основным собеседником Чжоу Эньлая был Микоян. Китайский премьер нажимал на необходимость отказа от «трех мирных» (напоминаю: «мирный переход», «мирное сосуществование», «мирное соревнование»), пересмотра Программы КПСС. Микоян мужественно отбивался. Разошлись на нулях. Взаимопонимание не улучшилось, но и не ухудшилось.

Ухудшилось оно вечером 6-го на приеме в Кремле. К Чжоу Эньлаю подошел изрядно принявший маршал Малиновский.

— Мы свою старую калошу скинули, и вы свою уберите. Полный порядок будет!

Кажется, Чжоу Эньлай не нашел слов для ответа и покинул прием. Потом, через много лет, китайцы говорили мне, что Малиновский обращался не к Чжоу Эньлаю, а к маршалу Хэ Луну. Но это мало что меняет.

Может быть, оно и к лучшему, что китайцы взбрыкнули. Иллюзии, если они у кого-то появились, исчезли. Даманский был еще впереди…

Сразу после праздников нас опять отправили на дачу Горького. Готовилось заседание Политического консультативного комитета организации Варшавского договора. Еще одна презентация нового лидера КПСС. Одновременно шла подготовка к очередному Международному совещанию коммунистических партий (в русле совещаний 1957–1960 годов). На этом этапе ставилась задача созвать заседание Редакционной комиссии для рассмотрения возможных документов совещания.

Принципиально новым обстоятельством была драка с маоистами, расколовшая коммунистическое движение, вызвавшая всеобщее брожение мысли и усилившая тягу к независимости от Москвы, к самостоятельности компартий. В таких условиях нельзя было диктовать, а нужно было согласовывать, учитывать уже в проекте документов разные точки зрения и позиции. Дело для представителей КПСС, прямо скажем, не очень привычное. Ведь мы привыкли к аплодисментам, а не к критике. Теперь надо было привыкать к другому: primus inter pares («первые среди равных»). В общем, надо было подготовить такой проект, который встретил бы минимум возражений. И мы старались. И, судя по моим записям, перестарались.

Я уже говорил, что дневников не вел. Пытался, но не мог — быстро надоедало. Иногда делал отрывочные записи. Первые из таких записей относятся к концу 1964 — началу 1965 года. Цитирую запись от 31 декабря: «Кончаем работу над документами к Редакционной комиссии. Где-то посередке между итальянцами и китайцами. А надо бы определиться. Стремление удовлетворить всех в конце концов всех оттолкнет. Печальный опыт Заявления 1960 года — этого типичного образчика беспринципного компромисса — показывает бесполезность и даже вред документов такого рода». Новый год встречали дружным дачным коллективом. Сформулировал свой личный план на 1965 год:

1) похудеть на 25 кг;

2) бросить курить;

3) перейти на томатный сок;

4) защитить диссертацию.

На следующей странице лаконичная запись: «По данным Управления делами ЦК КПСС, с мая по декабрь (включительно) с. г. выпито 948 бутылок водки и коньяка».

Ни один из пунктов моего плана выполнен не был.

Что же касается впечатляющей цифры, то она запала мне в душу и трансформировалась в цитируемый ниже документ:

«ЦК КПСС.

Ввиду постоянно развивающегося пьянства, охватившего и ведущих теоретических работников, сконцентрированных ныне на даче Горького (тт. Брутенц К. Н., Хавинсон Я. С., Чепраков В. А. и другие, а также Яковлев Александр Николаевич), считаем своим долгом довести до сведения ЦК КПСС ряд соображений, касающихся пресечения и недопущения пьянства впредь.

1. Управление делами ЦК КПСС отнюдь не намерено настаивать на полном изъятии водки из ежедневного рациона теоретиков-марксистов (тт. Брутенца К. Н., Хавинсона Я. С., Чепракова В. А. и других, а также Яковлева Александра Николаевича). Не говоря уже о том, что эта задача утопична и непосильна, мы очень хорошо понимаем, что в нашем суровом климате совершенно обойтись без водки столь же трудно, как, например, жителям знойных и развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки трудно обойтись без живительных лучей солнца, а обитателям развитых стран капитализма, находящихся в умеренной полосе, немцам например, — без кружки пива и колбасы.

Управление делами ЦК КПСС полностью осознает, что водка полезна во многих случаях. Во-первых, при согретии окоченевших на холоде членов. Во-вторых, при необходимости преодолевать косность и инерцию мысли. В-третьих, при угощении друга и болезнях. Кто не знает целительных свойств рижского бальзама и водок, на манер оного выделываемых? Кому не известны водки: столичная, анисовая, посольская, кубанская, перцовая и, наконец, обкомовский настой? Опыт неопровержимо доказывает, что рюмка, выпитая перед обедом, помогает пищеварению; точно так же рюмка и даже две, выпитые в обществе хороших знакомых, особенно марксистов-ленинцев, ободряют дух человека, делают его склонным к дружескому излиянию мыслей и чувств. Общежитие без водки — немыслимо, как немыслим без нее и теоретический анализ окружающей нас действительности.

Однако лишь тот может почесть себя истинным марксистом-ленинцем, кто знает, на какой рюмке ему остановиться, или, лучше сказать, кто рядом непрестанных и систематических над собой усилий сумел в точности определить, после какой счетом рюмки он становится пьян. К сожалению, Управлением делами ЦК КПСС установлено, что свойственная человеку самонадеянность не всякому позволяет достигнуть сего желательного для преуспеяния нравственности и расцвета теории результата. Мы имеем в виду прежде всего тт. Брутенца К. Н., Хавинсона Я. С., Чепракова В. А. и других, а также Яковлева Александра Николаевича.

2. Именно эта последняя, так сказать, „пьяная“ рюмка и служит предметом беспокойства и предлагаемых ЦК КПСС соображений Управления делами.

Обратившись к исследованию указанной проблемы, Управление делами ЦК КПСС поставило пред собою вопрос: где, в каком месте теоретический работник партии (например, тт. Брутенц К. Н., Хавинсон Я. С., Чепраков В. А. и другие, а также Яковлев Александр Николаевич) может найти эту пагубную для него рюмку? Дома он, безусловно, не найдет ее, ибо здесь его остановят заботливая рука жены и умоляющие взоры детей. Он не найдет ее и в помещении аппарата ЦК КПСС, ибо Управление делами, имея в лице своих сотрудников вторые ключи от сейфов, бдительно следит за содержанием последних. Он не найдет эту рюмку в гостях и в ресторанах, ибо тут его остановит простое чувство приличия. Очевидно, стало быть, что он найдет ее в таком убежище, за порогом которого оставляются не только партийная этика и чувство приличия, но и воспоминания о семейном очаге и его радостях. Этим мрачным убежищем — и об этом надо сказать прямо, по-партийному, — служит дача Горького. Здесь отец семейства, даже если он подлинный марксист-ленинец, выпив пагубную рюмку, потребует еще пагубнейшей и затем, заложив сперва авторучку, а потом, записывая в кредит, незаметно утратит уважение к самому себе и к установлениям родных партии и правительства. Здесь сестра-хозяйка, выведенная из терпения безобразным видом упившихся представителей творческого марксизма (тт. Брутенца К. Н., Хавинсона Я. С., Чепракова В. А. и других, а также Яковлева Александра Николаевича), начинает собственноручно расправляться с ними на виду у плачущих и недоумевающих работников Управления делами ЦК КПСС — машинисток. Здесь, наконец, в пьяном угаре и в ущерб указанным советским машинисткам стало правилом сладострастное лицезрение обнаженных и обнажающихся женщин буржуазного мира.

Таковы факты. Они вопиют. Они взывают к моральному кодексу строителей коммунизма. Пресечь их на основе принципов, закрепленных в решениях московского Совещания работников Управления делами обкомов, крайкомов, ЦК республик и ЦК КПСС 1962 года, — главная задача Управления делами ЦК КПСС на данном этапе его деятельности.

Ждем указаний.

Управляющий делами ЦК КПСС А. Черняев».

Для особо любознательных укажу первоисточник вариаций на тему, заданную 948 бутылками. Оным является: Н. Щедрин (М. Е. Салтыков). ПСС. Л., 1934. Т. IX. С. 222–223.

Заметки тех дней находятся в тетради с выписками из читаемых книг. Иногда комментирую прочитанное. Например:

Э. Хемингуэй. «По ком звонит колокол». Один из героев, Роберт Джордан, так передает взгляды коммунистов: «Если что-либо справедливо по существу, ложь не должна иметь значения. Но лгать приходилось очень много. Первое время он не любил лгать. Ему было противно. Но потом он привык, и ему даже понравилось. От этого еще сильнее чувствуешь, что ты не посторонний, но это очень опасная привычка».

Комментирую: «Сейчас эта „привычка“, привычка лгать, стала узаконенной основой пропаганды».

Жан Баби. «Критика снизу. Французская коммунистическая партия между прошлым и будущим», «…в ФКП запрещаются всякая легкость и непринужденность. Шутки, юмор, веселость, которые естественным образом рождаются из общения между людьми и делают его более теплым, стали признаками недостаточной сознательности, ибо они говорят о независимости мысли, а это заведомо считается подозрительным».

Комментирую: «В точку! Все носят серьезные лица. Веселье в подполье».

Э. Герштейн. «Судьба Лермонтова». Выписываю по-французски: une democratic de mediocrite («демократия посредственности»). И добавляю: la dictature de mediocrite («диктатура посредственности») похуже будет.

И еще две записи.

«Разговор с Петренко о цинизме как форме сохранения личности (предохранения оной от шизофрении) в условиях разрыва между идеалами и действительностью».

«Разговоры о демократии. Все — за. Кто же против? Те, кто обладает реальной властью».

1965 год начался поездкой во Вьетнам. Делегацию возглавлял председатель Совета министров СССР А. Н. Косыгин. Его сопровождали Андропов и несколько высокопоставленных чинов из правительства. Задача: предметное обсуждение возможностей политического, экономического и военно-технического сотрудничества. В Ханой прилетели 6 февраля. Принимали по всем правилам восточного гостеприимства. Конечно же в Ханое влияние Пекина перетягивало влияние Москвы. Но вьетнамцам нужна была наша помощь, и они искусно лавировали между Севером и Востоком.

Всепоглощающей проблемой для вьетнамских товарищей было объединение страны, то есть распространение власти Ханоя на юг страны. Или, если угодно, захват Южного Вьетнама. Поскольку там господствовали американцы, Америка неизбежно оказалась бы втянутой в военные действия. Это ставило Советский Союз в сложное положение. Повторения корейского варианта не хотелось, а другой вариант (победа Северного Вьетнама) в Москве не просматривался.

Обстановка резко обострилась как раз в те дни, когда Косыгин находился в Ханое. В ответ на активизацию вьетнамцев президент США Джонсон приказал подвергнуть бомбардировке город Донг-Хой, расположенный на территории ДРВ. Хорошо помню ночные улицы Ханоя, заполненные протестующими вьетнамцами.

Помню и переговоры. Косыгин стремился как-то остудить вьетнамских руководителей, подчеркивал желательность мирных средств борьбы за объединение Вьетнама. Один из главных аргументов: если война, значит, смерть и разрушение, значит, новые страдания людей, которые и так уж вдосталь настрадались. Вьетнамцы слушали внимательно.

Я сидел где-то у стенки и тоже внимательно слушал. И смотрел. Смотрел на вьетнамскую команду и нашу. Наша — это чиновники, выросшие в коридорах власти, в лабиринтах аппарата. Их команда — бывшие подпольщики, бывшие политкаторжане, выросшие на военных тропах. И они не могут понять друг друга. Не могут, потому что по-разному, очень по-разному оценивают и жизнь человеческую, и боль, и страдания. То, что нам казалось иррациональным, бессмысленным, безнадежным, для них было наполнено смыслом и надеждой. Какое еще нужно ratio, если есть воля к победе?!

Из Ханоя Косыгин полетел в Пекин. Как я понимаю, у премьера (не у Андропова!) была все-таки надежда сгладить острые углы, нарастить взаимопонимание, вернуться в Москву с победой. Не получилось. Китайцы, как и мы в «молодости», были самодостаточны и непробиваемы. Их не смущала полемика. Они ничего не хотели координировать.

На беседе с Мао Цзэдуном я не был. По глупости решил, что Пекин интереснее председателя Мао, и отправился путешествовать по городу. Судя по рассказам, Мао Цзэдун переиграл Косыгина. Он свободнее ориентировался в сложностях мировой политики, его логика была изощренней и весомей. Помню, как в самолете мучились помощники Косыгина, пытаясь «выровнять» стенограмму беседы, уравновесить в ней советский и китайский вклады.

Тут, видимо, следует отметить, что у Косыгина практически не было опыта ведения внешнеполитических дел. В Советском Союзе это была епархия партийного лидера. Через пару лет все вернется на круги своя. Но смутное послепереворотное время вытолкнуло Косыгина на международную арену. И сразу ему пришлось столкнуться с нештатными ситуациями. В разговорах с Хо Ши Мином или Ким Ир Сеном на Косыгина работал весь авторитет КПСС и СССР. Мао Цзэдун мог позволить себе не считаться с этим авторитетом. Это делало положение Косыгина непривычным и сложным.

Потом был Пхеньян. В основном — на холостом ходу. Все корейские яйца давно лежали в китайской корзине. «Сопровождающим лицам» самостоятельно гулять по городу не разрешалось. Оставалось пить в резиденции женьшеневую водку и закусывать ее острой и ароматной капустой кимчи. Прелесть что за капуста!

Последняя остановка перед Москвой — Владивосток. В кабинете командующего Тихоокеанским флотом огромная карта. Тихий океан. Адмирал докладывает обстановку. Везде, куда стоит смотреть, советские корабли и подводные лодки. А рядом — американские. Но от этого ни в Америке, ни в Советском Союзе не прибавляется счастья…

Впоследствии мне приходилось много и плотно заниматься Вьетнамом. Исходный пункт моего подхода, который я настойчиво втолковывал начальству, состоял в том, чтобы не рассматривать мировую обстановку сквозь призму вьетнамских событий. Наоборот. Важно было конфликт во Вьетнаме видеть на фоне общего течения мировых дел. А на таком фоне развитие советско-американских отношений, несомненно, приоритетнее отношений с Вьетнамом. Не всегда и не все со мной соглашались.

Experimentum erutis история поставила в мае 1972 года. Визит президента США Никсона должен был начаться 22 мая. Однако 8 мая Никсон приказал заминировать подходы к вьетнамским портам. Усилились бомбежки Хайфона. В общей неразберихе погибли несколько советских моряков. Политбюро колебалось. И все-таки президент США появился в Москве в назначенный срок.

Интересам Советского Союза, доказывал я, «категорически противопоказаны всякие внешнеполитические эксцессы. Главное для нас (и для мирового революционного движения) — проблемы экономики. Надо соразмерять политические решения с реальными экономическими и политическими возможностями и отказаться от мысли, будто мы должны всюду активно вмешиваться в ход событий. Если Советский Союз будет проигрывать экономическое соревнование с Соединенными Штатами, падение нашего авторитета и влияния не смогут предотвратить никакие воинственные и революционные заявления».

И, возвращаясь во Вьетнам. «Не нужно гипнотизировать себя рассуждениями о том, что американцы-де ждут не дождутся, чтобы сбросить на нас атомную бомбу. Точно так же не нужно создавать иллюзию, что мы будем воевать из-за Вьетнама. Государственные интересы СССР требуют поисков не военного (именно на это толкают нас китайцы), а политического решения международных проблем. Это касается и Вьетнама, и других аналогичных проблем, которые неизбежно будут возникать в будущем».

К середине 1966 года внутри советского руководства стало вызревать намерение топнуть ногой, припугнуть американцев, поставить их на место. Уж больно они активизировались во Вьетнаме. Предлагалось учинить разговор по «красному телефону», отозвать посла из Вашингтона, организовать военные учения на Дальнем Востоке и т. п. Пишу бумагу Андропову для возможной дискуссии на политбюро.

«Совокупность предлагаемых мероприятий могла бы иметь смысл только в двух случаях:

а) если мы готовы начать войну с Соединенными Штатами Америки и

б) если хоть мы и не готовы воевать, но американцы верят в нашу готовность начать военные действия против США.

Однако ни одно из этих условий не имеет места. Мы не готовы (точнее — не должны) воевать с американцами из-за вьетнамских событий. И американцы прекрасно это понимают.

В таком случае намечаемые мероприятия, если подходить к ним не с сиюминутной точки зрения, а с точки зрения хотя бы ближайшей перспективы, и если рассматривать их не только как пропагандистскую кампанию, а как элемент советской политики, действуют не в нашу пользу.

На фоне многочисленных заявлений, протестов, митингов, да еще и с участием членов политбюро, все отчетливее будет выступать неспособность СССР оказать реальное воздействие на ход событий во Вьетнаме.

На фоне таких мероприятий, как разговор по „красному телефону“, отзыв посла из Вашингтона, военные учения на Дальнем Востоке и т. д., представляющих по существу политический блеф (а американцы понимают это даже лучше, чем мы сами), более контрастным станет отсутствие реальных шагов для сдерживания американской агрессии.

Таким образом, ни эскалация пропаганды, ни эскалация политических блефов не могут оказать сдерживающее влияние на эскалацию войны во Вьетнаме.

Я уже не говорю о том, что предлагаемая программа полностью соответствует намерениям Пекина, делающего ставку на резкое ухудшение советско-американских отношений, рост международной напряженности и появление в связи с этим внутренних трудностей в Советском Союзе.

Наша политика во вьетнамском вопросе должна определяться не пропагандистскими соображениями, не стремлением доказать нашу „революционность“, а реальной оценкой сложившейся ситуации и государственными интересами Советского Союза.

Еще в самом начале активных военных действий во Вьетнаме было понятно, что вьетнамский кризис невозможно разрешить военным путем и что втягивание Советского Союза в это дело ни к чему хорошему не приведет. Нынешние события еще и еще раз подтверждают этот вывод. Поэтому главные наши усилия (вплоть до прямого политического давления на Ханой) должны быть направлены на то, чтобы посадить вьетнамцев за стол переговоров.

Разумеется, это трудно сделать. Вьетнамцы будут упираться. Но если мы будем тверды и последовательны, если мы не будем поддерживать иллюзии о возможности „победоносного“ отражения агрессии, дело можно сдвинуть с мертвой точки. Важно начать двигаться по этому пути и еще важнее понять, что любой другой путь в конечном счете ведет к ухудшению внешнеполитического положения СССР, к падению авторитета КПСС.

Теперь о военной стороне вопроса. То, что сейчас происходит, дискредитирует нашу военную помощь. Американские летчики называют советские ракеты „летающими телеграфными столбами“. Весь мир является свидетелем того, что Советский Союз бессилен помешать систематическим бомбежкам территории ДРВ. Поэтому активные действия, направленные на политическое урегулирование вьетнамского кризиса, должны сопровождаться растущей военной помощью социалистических стран и прежде всего Советского Союза, помощью, локализованной только и исключительно пределами Северного Вьетнама.

Опасности возникновения широкой войны с американцами здесь нет, так как Вашингтон прекрасно понимает наше положение и, видимо, отнесется к нашим акциям военного характера как к вынужденной необходимости. В связи с этим было бы целесообразно прямо поставить перед вьетнамцами вопрос о необходимости ввода в действие советских зенитно-ракетных подразделений. Кроме того, следует не менее решительно поставить вопрос о коренном улучшении всей системы ПВО и, в частности, о том, чтобы советским (а не китайским) советникам принадлежало решающее слово в центральных органах ПВО.

Все эти предложения (а также возможные обращения к КНР) должны делаться открыто, публично. В этом случае отказ вьетнамцев от нашей дополнительной помощи и от наших „добровольцев“ можно будет использовать как предлог для того, чтобы дистанцироваться от нереалистической политики вьетнамского руководства.

Все эти соображения отнюдь не исключают и мероприятий пропагандистского характера. Они проводятся и, несомненно, должны проводиться. Однако суть дела заключается в том, чтобы пропаганда была подчинена разумной и последовательно проводимой политической линии. К сожалению, до сих пор наблюдается обратная тенденция: подчинять политику пропаганде. Вряд ли это приносит пользу и политике, и пропаганде».

Раздумья над вьетнамским кризисом наводили и на более общие темы. Идеология приходила в противоречие с политикой. Идеология требовала поддерживать всякую страну, которая является социалистической (по критериям тех лет, разумеется). Но завязывались политические узлы, когда социалистическая страна проводила политику, которая явно не соответствовала интересам мировой системы социализма, интересам борьбы за мир. С этим мы столкнулись во время индо-китайского конфликта. С этим мы сталкиваемся во Вьетнаме, руководство которого настроено против любых компромиссов.

«В связи с этим, — писал я Андропову, — было бы целесообразно откорректировать теорию, приведя ее в соответствие с политической практикой. Следовало бы разработать тезис о том, что социализм не дает права на непогрешимость в политике. Вполне допустимы случаи, когда та или иная социалистическая страна предпринимает внешнеполитические акции не социалистического характера (действия китайцев на границах с Индией, разрыв нами дипломатических отношений с Албанией и т. п.). В этом случае Советский Союз (и любая другая страна социализма) не считает себя обязанной поддерживать такие акции.

Выступление с этим тезисом имеет известные минусы: поднимут шум китайцы, возникнут разговоры о том, что мы якобы не выполняем свой интернациональный долг. Но эти временные минусы перекрываются плюсами: мы избавляемся от противоречия между теорией и политикой, мы развязываем себе руки и получаем идеологически „легализованную“ возможность не втягиваться в сомнительные ситуации. Мы заставляем кое-какие горячие головы более реалистически оценивать обстановку и не надеяться, что их авантюристический курс будет поддержан авторитетом Советского Союза. Разумеется, эти соображения следует высказать не сейчас, когда они будут выглядеть как идеологическое прикрытие политического отступления. Видимо, целесообразно выбрать более спокойное время, которое может наступить после урегулирования вьетнамского кризиса».

Сочиняя бумаги такого типа, я и мои коллеги-консультанты не были настолько наивными, чтобы надеяться на их незамедлительный эффект. Многие идеи, которые нам казались бесспорными, отвергались, многие принимались в усеченном, кастрированном виде. Но постепенно, медленно, непоследовательно происходили подвижки в идеологии, она приближалась к практике, к реальным политическим процессам. К сожалению, слишком медленно…

И последний вьетнамский сюжет. Одно время, где-то уже ближе к 70-м, была идея использовать аэродромы на китайском острове Хайнань для промежуточной посадки наших самолетов, которые могли бы быть задействованы во Вьетнаме. Мне было поручено предварительно, «в первом приближении», проработать вопрос. Министерство обороны прислало двух генералов-летчиков и адмирала. Сидели долго. Вроде понимали друг друга. На прощание я спросил:

— Почему военные выдвигают так мало толковых, конструктивных предложений в связи с вьетнамской войной?

— Потому что это война не Министерства обороны, это война ЦК КПСС, — так ответил один из трех собеседников.

Остальные промолчали. Возникла некая неловкость. Гости ушли.

Прошло минут десять. Стук в дверь. Входит один из трех.

— Простите, но я не согласен с… Это наша общая война. Прошу учесть.

И вышел…

Если принять за основу речевую систему координат, то 1965 год — это прежде всего год 20-летия Победы. Речь шла трудно. С одной стороны, решался вопрос о мере правдивости, о возможной степени обнажения негатива, характерного для первой половины войны. С другой — требовал внимания и вопрос о роли Сталина в подготовке к войне, в наших поражениях и победах. Казалось, обо всем уже переговорено и переспорено, но бурные дискуссии вспыхивали снова и снова, свидетельствуя, кстати, о том, что военные историки давно топчутся на месте.

До XX съезда: «За Родину! За Сталина!» И вообще, Сталин — это наше все. После съезда: Сталин воевал по глобусу. Маршалы писали обличительные мемуары. Еще после: сталинометр сдвигается назад. Маршалы ругают Хрущева и переписывают мемуары. Где-то на такой волне появляется новое руководство, в основном составленное из далеко не новых руководителей.

Брежнев раздваивался.

Как человек, как фронтовик, как выдвиженец Сталина, он уважал «Корифея», даже преклонялся перед ним.

Как политик, как лидер партии, сумевшей взглянуть в глаза правде ГУЛАГа, правде пыток и измывательств, он понимал: реабилитация Сталина невозможна, она расколет партию, вызовет опасное брожение в стране.

И Брежнев лавировал. В чем-то уступал сталинистам. Но так, чтобы не дать повода обвинить себя в отступлении от принципиальной линии XX–XXII съездов КПСС.

Сам он в спорах наших не участвовал. Сидел, слушал, молчал. Окончательные решения принимались тогда, когда начинали править текст. «Великий» полководец можно ведь исправить на «выдающийся». И наоборот.

Фронтовикам, ветеранам — это я пишу уже независимо от речи — повезло. Их было стали забывать. Но когда фронтовик, прошедший от звонка до звонка всю войну, стал во главе партии, страны, положение резко изменилось. Не только льготы. Память, уважение. Не стыдно стало носить ордена.

Брежнев, как и многие фронтовики, любил вспоминать военные годы. Отдельные эпизоды. Люди. Атмосфера. Рассказчик он был хороший. Правда, годы берут свое, и иногда одна и та же тема повторялась по несколько раз. Чины у Брежнева были невеликие. Поэтому всего он навидался, так сказать, «в натуре». И без прикрас рисовал батальные и околобатальные сцены.

Вспоминается такой случай. Константину Симонову не разрешали печатать военные дневники 1941 года. Летопись поражений и отступления, часто — бегства. И мы, которые спичрайтеры, или, по-нашему, речеписцы, решили организовать встречу Симонова с Брежневым. Надеясь, что Симонов сможет склонить Брежнева на свою сторону. Обстановка благоприятствовала. Сочинялась речь при открытии Волгоградского мемориала. Мы сидели в комнате недалеко от кабинета Брежнева. И он часто заходил к нам. Послушает абзац-другой, поговорим, попьем чайку и дальше…

Замысел вызрел такой. Пригласить в группу Симонова. Заходит Брежнев (а мы знали, что он очень ценит Симонова и как поэта, и как писателя). Знакомство и «непринужденный разговор». Так и получилось. Часа два говорили.

— Ну, что там у тебя? — спрашивал Брежнев.

Симонов читал какую-то неприемлемую для цензуры страничку из дневника.

— Подумаешь! — восклицал Брежнев. — Я и не такое видел.

И начинал живописать это самое «не такое». В общем, каждый показывал друг другу изнанку войны. Наконец Симонов:

— Это и есть правда, мы знаем ее, и мы обязаны рассказать о ней людям.

Брежнев не соглашался:

— Мало ли что мы видели, главная правда — мы победили. Все другие правды меркнут перед нею. О них тоже надо говорить. И мы уже (и вы — писатели — в первую очередь) наговорили много. Но может быть, стоит пожалеть людей, победителей, их детей и внуков и не вываливать все сразу. Дойдет время и до твоих дневников. Скоро дойдет…

Брежнев взял Симонова с собой в Волгоград. Рассказывают, что они проговорили весь путь туда и обратно. Наверное, обоим было интересно и полезно… А дневники вышли.

Смена руководства потребовала своего рода «инвентаризации» политики партии, выделения участков, требующих новых подходов и максимума внимания. Этому были посвящены мартовский и сентябрьский пленумы ЦК КПСС.

На мартовском пленуме рассматривалось положение в области сельского хозяйства. Докладчиком был Брежнев. На сентябрьском пленуме с докладом о положении в промышленности и «о мерах по…» выступил Косыгин.

Мне пришлось по касательной прикоснуться к докладу Брежнева. Была попытка развернуть тезис об аграрной политике КПСС как о важнейшей части политики экономической и социальной. Но не получилось. Какая политика, когда всегда можно принять «меры по дальнейшему…»? Результат стал ясен еще при советской власти. Огромные суммы вбухивались в деревню, но с минимальной отдачей.

Косыгин предложил комплекс весьма ограниченных реформ. Но и они были погребены бюрократическим аппаратом под грудой охранительных оговорок.

Приходилось слышать разговоры о том, что Брежнев не любил Косыгина и поэтому глушил его прогрессивные идеи. Не думаю, что все так просто. Брежнев действительно «не любил» Косыгина. Он ревновал к известности, популярности Косыгина. Ему не нравилась независимость (пусть относительная, но все же…) Косыгина. Его настораживало сдержанное участие Косыгина в хоровых славословиях (кстати, по этим же причинам Брежнев недолюбливал Машерова). Но если иметь в виду дело, понимание политики, умение расшифровать пульс (кардиограмму) советской власти, «развитого социализма» вообще, то, по-моему, перед нами, что говорится, два сапога пара. Это особенно было заметно во время чехословацкого кризиса.

Косыгин слишком рано осел в Москве. Не месил грязь на военных дорогах. Не работал в республиках. Редко бывал на предприятиях. Возможно, сказывался и характер Косыгина. Он был довольно замкнут, не слишком коммуникабелен. Во время редких встреч и разговоров с Косыгиным мне не приходилось слышать ничего, что выделяло его из его же окружения. Судя по всему, Косыгин был превосходным сталинским наркомом. То есть четким, досконально знающим дело исполнителем. Таким он и оставался — на любых постах и в любое время.

Реакция руководства братских стран на октябрьский пленум, продолжение полемики с лидерами КПК, вьетнамский кризис выдвигали на передний идеологический край проблематику мирового социализма. В отделе ЦК именно этой проблематикой приходилось заниматься в первую очередь. Мощные импульсы исходили от Андропова. Он требовал от нас, своих консультантов, «пищу для ума». «Думайте, пишите по максимуму, — наставлял он, — а что сказать в политбюро, я и сам соображу».

Думали мы довольно долго. 18 октября я вручил Андропову 13 страниц «материала для размышлений», который был озаглавлен вполне в духе отбития всяких попыток размышлять: «О мерах по дальнейшему оздоровлению отношений между социалистическими странами Европы».

Попробую изложить основные идеи. Напоминаю, что дело происходит почти сорок лет назад.

Начинается с констатации: «Между социалистическими государствами существуют острые конфликты, доходящие до прямой политической борьбы (Китай — СССР, Югославия — Албания), серьезные противоречия, временно приглушенные чрезвычайными обстоятельствами (СССР — ДРВ, СССР — КНДР), расхождение политических и экономических интересов (Румыния — СССР, ЧССР — ГДР). По существу, во всех социалистических странах получили распространение националистические, зачастую антисоветские настроения». Все это ослабляет социализм. Становится актуальной разработка мер по стабилизации обстановки в мировой системе социализма. Поскольку ситуация с Китаем пока бесперспективна, надо сосредоточиться на европейских странах социализма.

Сначала вопрос: действие каких факторов вызвало нездоровые явления в содружестве? Во-первых, относительная политико-экономическая отсталость братских стран, что вызвало преобладание административно-принудительных методов руководства социальными процессами. Во-вторых, навязывание советского опыта, советских форм и методов социальных преобразований. Наша политика строилась на предпосылке, что хорошо и правильно лишь то, что мы считаем хорошим и правильным. Под покровом искусственной монолитности зрели обиды, подозрения, противоречия. Рано или поздно они должны были выйти на поверхность.

Первым признаком назревавшего кризиса были события, связанные с Югославией. Они доказали, что социалистическая страна может проводить независимую от СССР внутреннюю и внешнюю политику. Сначала они рассматривались как досадное исключение из правила. Но XX съезд КПСС перечеркнул этот примитивный подход. Декларация от 30 октября 1956 года означала новую фазу в развитии взаимоотношений социалистических стран.

За десять лет многое изменилось. Но, как указывалось на октябрьском пленуме ЦК КПСС, советские привычки великодержавия и командования продолжали сказываться на положении дел.

Нынешняя задача: «сплотить социалистические страны на основе действительного равенства, реальной независимости и безусловного суверенитета».

Разногласия, различия во мнениях ликвидировать невозможно. Это было бы «догматической утопией». Надо научиться нормально сотрудничать при наличии разногласий. «Наука эта, как показал опыт, дается нелегко. И чтобы овладеть ею, чтобы научиться вводить разногласия в русло нормальных, здоровых взаимоотношений, нам надо прежде всего понять, что наш опыт, наши представления и оценки не обладают самодовлеющей ценностью и абсолютной истинностью… Крайне необходимо также научиться понимать иные, отличные от наших, точки зрения, иные, не схожие с нашими, позиции. Надо, наконец, научиться подавлять внутреннее раздражение, которое обычно вызывается несогласием с нами, не драматизировать ситуацию, не давать волю чувствам».

Это — психология и принципы. Теперь — практика.

А. Политические отношения. Главное здесь — координация внешней политики. Не ставить братские страны перед фактом, а привлекать их к выработке решений. Для этого необходимо сделать более гибким и оперативным механизм Варшавского договора.

Б. Экономические отношения. Следует вывести СЭВ из состояния полупаралича. Советский Союз должен покончить с настроениями автаркии и пойти на координацию производства с партнерами по СЭВу.

В. Идеологические отношения. В теоретических разработках мы отстаем от ряда стран (Польша, Чехословакия, Югославия, ГДР). Надо смелее пересматривать устаревшие, догматические концепции, активнее идти на контакты с братскими партиями в изучении новых процессов и явлений.

Г. Обмен опытом. Надо научиться учиться опыту братских стран. Мы же пока не только не учимся, но замалчиваем почти все, что не похоже на наше.

И вывод: «Общая идея, которая должна связать все мероприятия по политической, экономической и идеологической линиям, — это действительное признание равноправия и независимости всех социалистических стран, всех братских партий, окончательное искоренение всяких намеков на нашу исключительность, привилегированное положение, на нашу теоретическую непогрешимость. Вместе с тем мы имеем полное право требовать, чтобы отношение к СССР и КПСС основывалось на этих же принципах».

Последнее. Дифференцированный подход. «Принцип этой дифференциации прост: мы должны лучше относиться к тем странам и партиям, которые лучше относятся к нам».

Давно все это писалось. Нет мировой системы социализма. Однако многие «меры по…» имеют смысл и применительно к Содружеству Независимых Государств. Изобретая велосипеды, полезно изучить уже имеющиеся образцы…

Наряду с замахами, которые демонстрирует записка о положении в системе социализма, занимались и более заземленными вопросами.

Что знает «рядовой» гражданин о деятельности советского руководства? О повседневной работе тех органов, которые вершат судьбами миллионов? Практически ничего. Чуть-чуть о внешней политике, тут протокол пробивается на страницы газет. О внутренней, если публикуются объемистые постановления «партии и правительства». А ведь президиум и секретариат ЦК заседают каждую неделю. Регулярно собирается правительство. Решаются десятки важнейших вопросов. Но никто не сообщает об этом. Коммунисты, граждане страны об этом не знают.

С подачи консультантской группы Андропов внес в президиум предложение еженедельно публиковать в «Правде» и «Известиях» сообщения о заседаниях руководящих органов партии и государства. С конкретной информацией о вопросах, которые там рассматривались. Предложение было одобрено президиумом ЦК КПСС.

Но радовались мы рано. Ни «Правда», ни «Известия» не печатали сообщений из Кремля. Оказывается, в постановлении президиума не указывалось, кто будет составлять текст сообщения, которое должно появиться в газете. Наконец и это препятствие было преодолено.

По существу сообщения были, конечно, пустые. Но формально — первые ростки гласности, если угодно. Гласности пока безгласной.

Тем временем начиналась подготовка к XXIII съезду КПСС.

Съезд партии — это прежде всего отчетный доклад ЦК. Что сделано за отчетный период и куда двигаться дальше. Лучше всех знает, что сделано, тот, кто делает. Следовательно, отчет должны составлять отделы ЦК. Видимо, таков был ход мыслей Брежнева, когда он дал команду включить в группу для составления доклада руководителей отделов. Местом работы была определена сталинская дача — Волынское-1.

Но работать в таком составе было невозможно. Каждый отдел был представлен, как правило, заместителями заведующего. Писать то, что нужно для съезда и как нужно, они не умели. Они не имели представления о стратегических наметках руководства партии. Если говорить серьезно, то Брежнев должен был собрать команду и дать общие установки, обозначить направляющие для текста. Но он не сделал это. Возможно, потому, что сам еще толком не понимал, как должен выглядеть доклад, не вообще доклад, а его, брежневский. Имея за спиной Сталина и Хрущева, тут было о чем подумать.

Погрузились в бестолковщину. Долго не было общего плана доклада. Какие-то не связанные между собой заготовки делались в отделах, присылались в Волынское, а тут бедные замзавы не знали, что с ними делать. Днем все тихо сидели по своим комнатам. А после ужина собирались и до полуночи пили и «обсуждали». До обеда набирались новых сил…

Нам, международникам, было проще. Из разговоров с Брежневым мы примерно знали, что ему нужно. И еще мы знали, что нам нужно. В команде все умели сочинять партийные тексты. Руководил нами диумвират, состоящий из М. В. Зимянина (главный редактор «Правды») и Л. Н. Толкунова (первый заместитель Андропова). К середине декабря у нас уже был готов проект международного раздела. Дальше начиналось самое интересное. Но оно требует предисловия.

Отсутствие прений на октябрьском пленуме предопределило отсутствие серьезного, делового анализа всего хрущевского наследия. Партия расставалась с «дорогим Никитой Сергеевичем» без открытого обсуждения связанных с его именем новшеств в теории, в политической идеологии (КПСС — партия не рабочего класса, а всего народа; общенародное государство вместо диктатуры пролетариата; не революция, а «мирный переход» и т. д. и т. п.). Но обсуждение шло. Не только Пекин атаковал «три мирных». У нас были свои, внутренние, китайцы. Они занимали важные позиции в аппарате ЦК КПСС. И в ходе подготовки к XXIII съезду они дали бой. Главный удар пришлось принять международным отделам.

Свою продукцию мы должны были предъявлять не Брежневу, а тройке в составе В. И. Степаков (зав. отделом пропаганды ЦК), С. П. Трапезников (зав. отделом науки ЦК) и В. А. Голиков (пом. Брежнева по вопросам сельского хозяйства и идеологии). И Трапезников, и Голиков были отчаянными консерваторами, догматиками, сталинистами. Они работали с Брежневым еще до ЦК, и он, если я не ошибаюсь, испытывал к ним личную привязанность. 16 декабря указанная тройка получила проект развернутых тезисов к разделу под названием: «Международное положение СССР. Внешнеполитическая деятельность КПСС и Советского государства». На экземпляре, сохранившемся у меня, помечены места, которые тройка предлагала вычеркнуть:

— утверждение принципов мирного сосуществования с капиталистическими странами;

— избавление человечества от мировых войн;

— предотвращение мировой войны; большое разнообразие условий и методов строительства социализма в различных странах и в связи с этим возможность неодинаковых подходов к решению отдельных экономических и политических вопросов. Реалистическая марксистско-ленинская оценка положения в мировой социалистической системе, более тщательный и всесторонний учет позиций и специфических интересов каждой страны социализма, согласование их между собой и с общими интересами всего социалистического содружества, взаимное уважение мнений и интересов друг друга, гармоничное сочетание национальных и интернациональных задач — непременное условие обеспечения прочного единства между независимыми и равноправными социалистическими странами;

— продолжение борьбы на два фронта: против ревизионизма и догматизма, против правого оппортунизма и левого авантюризма;

— строгое соблюдение принципов равноправия и самостоятельности каждой партии, невмешательства во внутренние дела друг друга;

— могущество СССР и других социалистических стран, их активная политика, антивоенное движение международного рабочего класса, действия всех антиимпериалистических, миролюбивых сил срывали замыслы агрессоров, вновь доказали возможность предотвращения мировой войны;

— дать всестороннее определение политики мирного сосуществования, отпор попыткам извратить ленинские принципы мирного сосуществования государств с различным социальным строем.

Думаю, что комментарии здесь излишни.

У меня сохранились и странички с замечаниями Голикова и Трапезникова. Они начинаются почти по Жванецкому: «Сегодня Ленина изучают и по Ленину живут в джунглях. Это победа ленинизма». Однако, несмотря на эту победу, предлагается отметить «невероятную напряженность» на мировой арене. «Империализм просто наглеет по всем линиям». А тут — «смещения»: выдвигаем на первый план мирное сосуществование, мирное соревнование, а где же ленинское положение о социалистической революции? У нас «исчез пролетариат». Все говорим: народ, народ, народ. «Слитность такая, слитность всех революционных сил. Это неправильно. У нас, товарищи, получился какой-то моральный удар по революции. Мы сняли слово — диктатура пролетариата. Рабочий класс потерпел поражение…» Надо сделать так, «чтобы до конца веяло духом ленинской теории социалистической революции». Почему следует снять слово «догматизм»? Потому что «противнику удобно под флагом атаки на догматизм вести поход и против марксизма-ленинизма».

Рекомендовалось резко усилить критику империализма США, «показать его звериную, хищническую колониальную сущность; агрессивность и бешеную подготовку к войне; показать США как мирового жандарма. Активное развитие фашистской тенденции в США».

«Мировая война на подходе, — утверждал Голиков. — Надо с этим считаться».

Обсуждение нашего раздела на тройке завершилось скандалом. Зимянин сначала терпеливо выслушивал все эти разглагольствования о «смещениях» и «слитности». Но не выдержал. Вскочил и сразу на крик:

— Мне надоело выслушивать рассуждения дилетантов! Что вы понимаете в международных делах?! Трясете здесь идеологическим старьем — не это нужно партии!..

Воспроизвожу по памяти. Что-то забыл. Но за смысл ручаюсь.

В ответ Трапезников заявил, что он вообще не будет больше делать никаких замечаний по международному разделу. И тройка покинула зал заседаний. Замечания, к сожалению, продолжали поступать.

Любопытна позиция Брежнева. Думаю, он понимал, что сталкивает крайности. И он делал это, как раз чтобы избавиться от крайностей, чтобы эти самые «крайности» ограничили друг друга, заставили искать точки соприкосновения, компромиссы. Так и получилось. Хотя в целом атаку консерваторов на основных направлениях удалось отбить. Увы! Не без потерь.

Борьба за «чистоту марксизма-ленинизма», которая сопровождала работу над текстом, вызвала у меня творческий подъем:

Все это было, было, было…
Опять — мочало, снова — мыло.
Все те же веники. Все та
Бодрящая журчит вода.
И баней тянет за версту:
Марксизм, он любит чистоту.
В руках Кускова блещет снова
До дыр протертая основа.
А. Беляков, мрачнее тучи,
Полощет принципы. И тут же
Спешит Арбатов на подмогу:
В ведре он кипятит эпоху.
В. В. Загладин и Ю. Жилин
Давно в поту, давно уж в мыле.
Смывают пятна обещаний
С лица московских совещаний.
Программы, линии, платформы, —
Чтоб сохранили свои формы, —
Крахмалит Бовин, а потом
Их Брутенц гладит утюгом.
Кипит работа. Пар клубится.
Марксизм как будто вновь родится.
Устали банщики. Пьют чай.
На лицах их раздумий тень.
Кончай работу не кончай,
Ведь завтра снова банный день.

Так мы развлекались. Правда, настоящая баня, еще сталинских времен, тоже была. Но чтобы попасть туда, надо было переступать через Шишлина, который жил там ввиду всеобщей тесноты. Количество марксистов на квадратный метр было выше нормы.

В результате коллективных «проходок» с участием докладчика текст доклада становился все более серым, скучным, шаблонным. Брежнев еще не чувствовал себя уверенно. Он предпочитал придерживаться уже апробированных формул, принятых большинством коммунистических партий. А «смещения» и «слитность», так беспокоившие приближенных к нему догматиков, самого Брежнева не смущали. Но, правда, и не вдохновляли.

Особый упор Брежнев делал на тональность международного раздела. Говорить только от своего имени. «Не отчитываться за социалистическую систему». Не лезть во внутренние дела братских стран, «ничего не критиковать в их развитии». О Китае сказать очень сдержанно, «проявить выдержку». Так оно и было сделано.

Во время съезда мне было поручено следить за откликами и докладывать их начальству. Многие обозреватели отмечали «достойный и конструктивный тон доклада», «отсутствие сенсаций», «оптимизм без иллюзий», «разумное и реалистическое поведение» (в отличие от «догматического рвения» китайцев). Выделялся акцент на независимость и самостоятельность братских стран и партий («все красные теперь равны»). Поскольку в докладе не упоминались ни Сталин, ни Хрущев (что, если говорить по существу, не плюс, а минус доклада), западные комментаторы сделали вывод, что новое советское руководство хочет «периода спокойствия и консолидации». Отсутствие среди делегатов съезда А. Т. Твардовского, жесткая по отношению к интеллигенции речь М. А. Шолохова, двусмысленности в речи Н. Г. Егорычева были истолкованы наиболее проницательными наблюдателями как сдвиги в направлении спокойной, без излишнего шума ресталинизации.

Примерно в таком же духе трактовались преобразование президиума ЦК КПСС в политбюро и переименование первого секретаря в генерального секретаря ЦК КПСС.

Самое важное написал, с моей точки зрения, московский корреспондент еженедельника «Нью-Йорк таймс мэгэзин» П. Гроуз: «Коммунистическая партия отстала от того общества, которое она создала. Советское общество, построенное коммунистами, вызывает интерес и уважение. И менее всего волнующим, менее всего вдохновляющим, менее всего обещающим в нем стала коммунистическая партия. С ее ролью авангарда революции XX столетия покончено». Я не стал огорчать начальство.

От трехмесячного сидения в Волынском-1 осталась

ИНСТРУКЦИЯ

по составлению теоретических и политических документов исторического значения

1. Всегда помнить, что документы исторического значения не пишутся на воде.

2. Не торопиться. Спешка не только отражается на качестве документов, но, — что особенно важно, — создает у руководства ложное впечатление небрежности и невнимания к порученному делу.

3. Не открывать Америк. Помнить, что марксизм-ленинизм — законченное учение, вершина научной мысли.

4. Не забывать классических выражений:

— уделяла и уделяет;

— стояла, стоит и будет стоять;

— клеветнически утверждают, будто;

— нельзя не видеть, что;

— одерживает все новые и новые победы;

— уверенно идет вперед;

— с чувством глубокого удовлетворения отмечает;

— на основе марксизма-ленинизма, пролетарского интернационализма, Декларации и Заявления московских совещаний и т. д.

5. Во время работы:

— не ловить рыбу;

— не собирать грибы;

— не разжигать костры;

— не играть в бильярд;

— не ходить на лыжах;

— не варить варенье;

— не бродить бессмысленно по лесу.

* * *

Как уже говорилось, на съезде имя Сталина практически не звучало. Однако весь год — и до съезда, и на съезде, и после съезда — проблема Сталина (продолжать и углублять критику? восстановить доброе имя вождя народов? отмолчаться, сделать вид, что проблемы не существует?) была стержнем идеологической борьбы в партии и обществе. На консервативном, догматическом фланге оживились люди вчерашнего дня, придавленные было решениями XX и XXII съездов КПСС. Им казалось, что новая расстановка сил в руководстве партии позволяет надеяться на реабилитацию Сталина. На другом фланге зашевелились противники Сталина и сталинизма. Они не хотели пассивно, молча ждать закручивания гаек. Они боролись.

Приведу текст письма, поступившего в ЦК в начале марта:

«Глубокоуважаемый Леонид Ильич!

В последнее время в некоторых выступлениях и статьях в нашей печати проявляются тенденции, направленные, по сути дела, на частичную или косвенную реабилитацию Сталина.

Мы не знаем, насколько такие тенденции, учащающиеся по мере приближения XXIII съезда, имеют под собой твердую почву. Но даже если речь идет только о частичном пересмотре решений XX и XXII съездов, это вызывает глубокое беспокойство. Мы считаем своим долгом довести до Вашего сведения наше мнение по этому вопросу.

Нам до сего времени не стало известно ни одного факта, ни одного аргумента, позволяющих думать, что осуждение культа личности было чем-то неправильным. Напротив, трудно сомневаться, что значительная часть разительных, поистине страшных фактов о преступлениях Сталина, подтверждающих абсолютную правильность решений обоих съездов, еще не предана гласности.

Дело и в другом. Мы считаем, что любая попытка обелить Сталина таит в себе опасность серьезных расхождений внутри советского общества. На Сталине лежит ответственность не только за гибель бесчисленных невинных людей, за нашу неподготовленность к войне, за отход от ленинских норм партийной и государственной жизни. Своими преступлениями и неправыми делами он так извратил идею коммунизма, что народ это никогда не простит. Наш народ не поймет и не примет отхода — хотя бы и частичного — от решений о культе личности. Вычеркнуть эти решения из его сознания и памяти не может никто.

Любая попытка сделать это приведет только к замешательству и разброду в самых широких кругах. Мы убеждены, например, что реабилитация Сталина вызвала бы большое волнение среди интеллигенции и серьезно осложнила бы настроения среди нашей молодежи. Как и вся советская общественность, мы обеспокоены за молодежь. Никакие разъяснения и статьи не заставят людей вновь поверить в Сталина; наоборот, они только создадут су мятицу и раздражение. Учитывая сложившееся экономическое и политическое положение нашей страны, идти на все это явно опасно.

Не менее серьезной представляется нам и другая опасность. Вопрос о реабилитации Сталина не только внутриполитический, но и международный вопрос. Какой-либо шаг в направлении к его реабилитации создал бы угрозу нового раскола в рядах мирового коммунистического движения. На этот раз между нами и компартиями Запада. С их стороны такой шаг был бы расценен, прежде всего, как наша капитуляция перед китайцами, на что коммунисты Запада ни в коем случае не пойдут.

Это — фактор исключительного значения, списывать его со счетов мы также не можем. В дни, когда нам с одной стороны грозят активизирующиеся американские империалисты и западногерманские реваншисты, а с другой — руководители КПК, идти на риск разрыва или хотя бы осложнений с братскими партиями на Западе было бы предельно неразумно.

Чтобы не задерживать Вашего внимания, мы ограничиваемся одним лишь упоминанием о наиболее существенных аргументах, говорящих против какой-либо реабилитации Сталина, — прежде всего об опасности двух расколов. Мы не говорим уже о том, что любой отказ от решений XX съезда настолько осложнил бы международные контакты деятелей нашей культуры, в частности в области борьбы за мир и международное сотрудничество, что под угрозой оказались бы достигнутые результаты.

Мы не могли не написать о том, что думаем. Совершенно ясно, что решение ЦК по этому вопросу не может рассматриваться как обычное решение, принимаемое по ходу работы. В том или ином случае оно будет иметь историческое значение. Мы надеемся, что это будет учтено».

Письмо подписали:

Л. А. Арцимович, академик.

О. Н. Ефремов, главный режиссер театра «Современник».

П. Л. Капица, академик.

В. П. Катаев, писатель.

П. Д. Корин, художник.

М. А. Леонтович, академик.

И. М. Майский, академик.

В. П. Некрасов, писатель.

Б. Н. Неменский, художник.

К. Г. Паустовский, писатель.

Ю. И. Пименов, художник.

М. М. Плисецкая, балерина.

А. А. Попов, артист.

М. М. Ромм, режиссер.

С. Н. Ростовский (Эрнст Генри), писатель.

С. Д. Сказкин, академик.

А. Д. Сахаров, академик.

Б. А. Слуцкий, поэт.

И. М. Смоктуновский, артист.

И. Е. Тамм, академик.

В. Ф. Тендряков, писатель.

Г. А. Товстоногов, режиссер.

М. М. Хуциев, режиссер.

С. А. Чуйков, художник.

К. И. Чуковский, писатель.


Через несколько дней пришло еще одно письмо аналогичного содержания. Его подписали:

A. Агшханов, академик.

Б. Асатауров, член-корреспондент.

B. Дудинцев, писатель.

В. Жданов, академик.

П. Здрадовский, академик.

И. Ильинский, артист.

М. Кнуньянц, академик.

A. Колмогоров, академик.

B. Мурадели, композитор.

И. Никифоров, историк.

C. Смирнов, писатель.

Г. Чухрай, режиссер.

И. Эренбург, писатель.


«Подписанты» могли бы радоваться. На XXIII съезде никакого пересмотра решений о культе личности не произошло. Произошло другое. И не на съезде, а независимо от съезда. Послехрущевское руководство, мало что меняя на верхних, официальных, парадных этажах идеологии, дало понять «местам», что желательно умерить антисталинские настроения, осадить «очернителей» нашей славной истории.

«Деятели интеллигенции» явно переоценили «принципиальную решительность» партии и народа, да и многих представителей интеллигенции. Брежнев понимал это и пользовался этим. В лучшем случае он закрывал глаза на контратаки сталинистов, на то, что значительная часть аппарата ЦК поощряла, поддерживала такие атаки.

Примеров сколько угодно.

Пропустили «сквозь строй» и ошельмовали великолепную, честную книгу А. М. Некрича «1941. 22 июня».

Вновь стали усердно перелицовывать, подгонять под «генералиссимуса» историю Великой Отечественной войны.

* * *

Приступили и к очередному переписыванию истории партии.

Секретарь ЦК КПСС Б. Н. Пономарев, который «курировал» подготовку учебного пособия по истории партии, попросил меня дать оценку проекту программы по курсу истории КПСС. Программа — это значит то, чему и как будут учить студентов.

Приведу несколько выдержек из моих «Замечаний» (они были переданы Пономареву 17 июля).

«Ныне принято говорить о „патриотическом воспитании на героическом прошлом“. Причем предполагается, что чем больше мы будем говорить о победах и меньше о поражениях, тем эффективнее будет такое воспитание. К сожалению, это — опасное заблуждение. Скептицизм, нигилизм, неверие в партийные лозунги и программы, — а такая „болезнь“ существует, особенно среди молодежи, — вызваны отнюдь не тем, что мы много говорили о теневых сторонах истории КПСС и мало о светлых. Указанная „болезнь“ вызвана иными причинами. Молодежь теряет доверие к нам, становится циничной и скептической, когда она видит разрыв между словом и делом, нежелание говорить правду, недоговорки и лицемерие, когда она видит, что каждое крупное изменение в руководстве ЦК КПСС ведет к существенному пересмотру курса истории партии, и каждый раз это делается под лозунгами „объективности“ и „научного подхода“.

Я вынужден высказать эти самые общие соображения, ибо именно они определяют мою отрицательную оценку проекта программы в целом. Этот документ — шаг назад от тех позиций, которые уже завоевала наша историческая наука. Преподавать такую историю КПСС — значит не воспитывать, а разлагать студентов, подрывать у них веру в партию, в ее возможности и желание правильно оценить пройденный путь во всей его сложности и противоречивости.

Основные пороки проекта программы концентрируются вокруг вопроса о роли и значении И. В. Сталина. На первый взгляд именно здесь авторы проекта демонстрируют свою объективность: вновь появилось имя Сталина, отмечаются его „недостатки“, в списке литературы фигурируют его работы. Однако это лишь видимость объективности… Под прикрытием „объективности“ в проекте по существу оправдывается вся деятельность И. В. Сталина».

Завершая анализ конкретных сюжетов, который занимает несколько страниц, я пишу: «Проект программы даже не пытается подойти к культу личности как к определенному социально-историческому явлению, общему для многих, если не для всех, социалистических стран. Не ставится вопрос о его причинах, о живучести его последствий, — а ведь без всего этого невозможно научное изучение истории КПСС».

Три заключительных вывода:

«1. С научной точки зрения проект программы по истории КПСС несостоятелен, ибо он искажает историю партии, умалчивает как раз о тех проблемах, которые в последние годы находились в центре внимания историко-партийной науки и всей советской общественности.

2. С политической точки зрения проект программы вреден, ибо он ставит под сомнение искренность и последовательность партии в ее борьбе за преодоление культа личности Сталина и его последствий и может породить неверие в способности и желание партии объективно оценить свою собственную историю.

3. Со всех точек зрения проект программы будет воспринят прогрессивной мировой общественностью (в том числе и у нас, и в большинстве компартий) как попытка возрождения „сталинизма“. Об этом, кстати, уже говорилось в ходе обсуждения проекта программы.

Кому это выгодно?»

Чем кончилось дело, не помню. Наверное, нашли какие-то половинчатые решения. В принципе в этом и заключалась «линия»…

* * *

Брежнев, как и Косыгин, только после октябрьского пленума плотно занялся международными делами. И прежде всего — обстановкой в мировой системе социализма. Полемика с китайцами перевернула многие привычные представления. Стали все очевиднее расхождения интересов внутри социалистического содружества. В ряде братских партий усилились националистические тенденции. Мы все чаще стали сталкиваться с критическим отношением к тем или иным акциям СССР, к политике КПСС. Обо всем этом отдел докладывал руководству. Насколько я мог видеть, Брежнев внимательно штудировал наши бумаги (точнее, те, которые преодолевали сито помощников). Для самообразования были очень полезны визиты в братские страны. Даже сквозь плотный протокольный занавес всегда — при желании — можно было разглядеть что-то интересное. Много давали и беседы с коллегами, которые посещали Москву довольно часто.

К концу 1966 года у Брежнева появилась идея обобщить все сделанное, включая и контакты внутри международного коммунистического движения, и доложить пленуму ЦК. Такой пленум был проведен в декабре. Затем было решено на базе доклада («сократить и оживить») создать материал для партийно-советского актива. Работали в Завидове.

В Завидово я попал первый раз. Тогда это было очень скромное охотничье хозяйство Министерства обороны. Я еще застал гостевую книгу, где маршалы и генералы изливали свои охотничьи чувства. Жили все мы в двухэтажном доме улучшенного барачного типа. Малюсенькие комнатки. Только у Брежнева были апартаменты из трех комнат с балконом. Зато был довольно большой «зимний сад» — нечто вроде оранжереи, где росли пальмы, кактусы и прочая экзотика. Там стоял здоровенный стол, за которым мы и собирались для работы.

На первом этаже была столовая (она же — кинозал) и бильярдная.

Новая обстановка подействовала на меня: события каждого дня я записывал на отдельном листочке. Всего их пять: 22–26 декабря. Есть почему-то и листок от 19 декабря. Он посвящен боям вокруг Твардовского и кончается так:

«Атмосфера в литературе все более сгущается. Съезд писателей перенесли с декабря на май, чтобы „подготовиться“. Размежевание между, условно говоря, „Новым миром“ и „Октябрем“ — это отражение борьбы, которая подспудно ведется в обществе. К сожалению, в данное время верх берут охранительные, консервативные силы. Представляю себе название параграфа в „Истории СССР“ издания 2066 года: „Неосталинская реакция во второй половине 60-х годов“».

Из записи 22-го. Наличная команда: докладчик, Андропов, Пономарев, Александров (помощник докладчика), Загладин и Бовин. Брежнев уехал охотиться. Родился лозунг: «Тактически работать, стратегически отдыхать!»

Ужин с горилкой. Читали стихи. Брежнев много рассказывает. Оказывается, в 1956 году он писал обращение к венгерскому народу от имени Кадара, а потом — отвозил Кадара в Будапешт.

Брежнев не любит сюжетные фильмы. Поэтому после ужина смотрели журналы и очерки.

За подготовку пленума получили по фотоаппарату «Зоркий-10».

Запись 23-го. До обеда Брежнев работает. После едет на охоту. Сидит на вышке и ждет кабана. Пока безрезультатно.

Из рассказов докладчика. С мандатом от Маленкова к ним в соединение прибыл Шолохов. Писать книгу о войне («Они сражались за Родину»). Две недели все было нормально. А потом запил: гармонь, девки и т. д. Резко высказался против тех, кто «ковыряется в истории» (сколько было панфиловцев, был ли залп «Авроры» и др.).

Запись 24-го. Перед входом в «зимний сад» есть небольшая комната, где стоит телевизор плюс стол и несколько стульев. Поскольку я встаю очень рано (5–6 часов), то до завтрака работаю в этой комнате (в своей тесно очень). Неожиданно зашел Брежнев. Попросил рассказать о Мао Цзэдуне.

После могучего обеда катание на тройке. Лошади, снег, машинистки — все как надо. Как-то незаметно, но мы с Вадимом Загладиным выпили за вторую половину дня 5 бутылок коньяка. «Это было явно сверх меры. Я еще порывался работать, хотя следовало бы лечь спать. Кульминация — Андропов ласково уводит меня из кино».

Запись 25-го. Тяжелое утро раскаяния.

Перед завтраком встречаю Андропова.

— Эх вы! Мы-то свои люди, а посмотрели бы на физиономию Пономарева… Советую извиниться перед Леонидом Ильичом.

Я что-то бормочу в ответ.

Разговор с Л. И. — в телевизионной.

— Прошу извинить меня.

— ?

— Я был вчера в кино слишком возбужден.

— Брось ты это. Ерунда. Ну, был веселый. Я это сам люблю.

Андропов обещал «обстоятельно» поговорить в спокойной обстановке, то есть в Москве. Буду ждать…


Обед был назначен в «шалаше». Роскошный деревянный дом в лесу километрах в сорока от Завидова. Камин. Волчьи шкуры. Лакированные пни вместо стульев. Брежнев уложил двух кабанов. Ужин с хоровым пением.

«Сегодняшний день как-то снял неприятный осадок. Но не совсем, конечно».

Запись 26-го. Пономарев и Андропов с утра уехали. Брежнев — на охоту. А мы сидели и до вечера «ловили блох» в тексте.

Писание ответственных документов, тем более в присутствии начальства, создает излишне напряженную, перенасыщенную ответственностью атмосферу. Чтобы уменьшить психологический груз, занимались стихоплетством[8]. В качестве примера — презентация участников.

Товарищ Брежнев строго правил
(своих речей и стиль, и слог).
Он нас доклад писать заставил
И хуже выдумать не мог.
О, боже мой, какая скука,
С тоскою глядя друг на друга,
Слова и фразы тасовать
И думать: «Мамочка ты мать!»
Пономарев в душе зевает,
Но внешне сух и деловит.
Он неуклонно сохраняет
Глубокомысленнейший вид.
Андропов жалобно вздыхает.
В уме бутылки он считает.
Найти он хочет место, где
Доклады пишут на воде…
А где же Демичев? — В лесу!
Стоит с винтовкой на весу
В порядке дружеской нагрузки —
Обеспечения закуски.
Арбатов интенсивно мыслит.
Он, как всегда, предельно прост:
Интеллигентным пальцем чистит
Интеллигентнейший свой нос.
Загладин гладок и приятен.
По существу он необъятен.
Как необъятен сей доклад,
В котором целый мир объят.
Вот Иноземцев поднял руку.
Он представляет здесь науку.
И, как ученый, должен знать,
Кому, чего и как писать.
Расстроен Бовин. Между строк
Он видит кабанячий бок.
Он ест его — увы! — глазами,
Печально шевеля усами…
* * *

Следующий, 1967 год в речевой системе координат был годом юбилейным, годом 50-летия Октября. Но для меня он начинался совсем в другом ключе. Как ни крути, диссертация не помешает. Надо было готовиться к защите. Это означало окончательно распрощаться с бесконечностью и найти тему среди конечных процессов и явлений. Тему подсказала жизнь. Идеологическая пропасть, долгое время разделявшая коммунистов и социал-демократов, стала постепенно сужаться. Причем не социал-демократы превращались в коммунистов, а коммунисты начали двигаться в сторону социал-демократов. Это было интересно. И это было в русле моей работы. Начал собирать материал и старался каждую свободную минуту складывать в диссертационный ящик.

Брежнев стал проявлять интерес к 50-летию где-то, по-моему, в мае. Начало июня встретили на даче Горького. В краткой беседе с Брежневым сымпровизировали примерный план и отправились на природу.

Помешала война на Ближнем Востоке. Разгром израильтянами наших арабских друзей поставил Советский Союз в трудное положение. Срочно был созван пленум ЦК. Диссонансом прозвучало выступление первого секретаря МГК КПСС Николая Григорьевича Егорычева, который выразил сомнение относительно нашей обороноспособности. То есть вторгся в личную епархию генерального секретаря. Егорычева дружно отмутузили и отправили послом в Данию. Ходили разговоры, что за Егорычевым просматривается фигура Шелепина («железного Шурика», как его называли, имея в виду склонность Шелепина к «наведению порядка»).

После всплеска антисионистских эмоций жизнь вошла в юбилейное русло. Но в русло явно неспокойное. Мы оказались в центре интриг и всяких завихрений.

Аппарат протестовал против самого состава группы. Она включала в себя Н. Н. Иноземцева, директора Института мировой экономики и международных отношений, Г. А. Арбатова, руководителя группы консультантов отдела ЦК, В. В. Загладина, заместите ля заведующего международным отделом ЦК, и меня, консультанта отдела. Нашим командиром был определен А. М. Александров-Агентов, помощник Брежнева. С точки зрения аппарата, особенно отделов пропаганды и науки, широкая, многогранная тематика выступления, корпоративная цековская этика требовали подключения к работе над юбилейным докладом гораздо более широкого круга лиц.

Был и другой мотив для недовольства. Цековские радетели «чистоты» марксизма-ленинизма распространяли слухи о «ревизионистском» нутре нашей «банды четырех»[9], о нашем намерении своими сомнительными идеями сбивать с толку «доверчивого Леонида Ильича». Говоря языком начала XXI века, наши недоброжелатели занимались «черным пиаром», сливали на нас компромат.

Брежнев не реагировал на этот компромат, но на всякий случай не возражал против создания полуподпольной параллельной группы из сотрудников отдела пропаганды. Ее возглавил А. Н. Яковлев, будущий прораб перестройки. Работа кипела в Серебряном Бору. И снова — пока на заднем плане — маячил, как толковали обычно сведущие люди, «железный Шурик», которому, надо думать, хотелось забраться в кресло генерального секретаря.

Память подводит. То ли в те дни, а может, позже ко мне пришел один из близких людей Шелепина.

— Не тот ты сделал выбор. Брежнев долго не задержится. Александру Николаевичу нужны умные люди. Подумай. Мой телефон знаешь.

— Имей в виду: сегодня же расскажу Андропову о твоем предложении. Но не бойся. Фамилия твоя названа не будет.

Разговор с Андроповым состоялся. Он шумел и требовал «назвать сукина сына». Но я не сдался. Не фамилии сейчас важны, убеждал я шефа. Важно знать, что «Шурик» действует. Прошло много лет. На Лубянке у Андропова мы перебирали прожитое. Вспомнили. И я назвал фамилию. Ибо ее владелец уже избавился от власти людей…

Недавно я где-то прочитал, что Брежнев «по-настоящему» дружил с Шелепиным. Возможно. Но тогда Брежнев — замечательный конспиратор. Ни разу за все те годы, которые я мог близко видеть Брежнева, он ни словом каким-нибудь, ни поступком даже не намекнул на дружеские связи с Шелепиным. Слова неприязни я слышал.

И чтобы не возвращаться больше к Шелепину. Яковлев пишет, что он уехал послом в Канаду из-за того, что начальству не понравилась его статья «Против антиисторизма», опубликованная в «Литературке» 15 ноября 1972 года. Не исключаю, что статья сыграла свою роль. Но думаю, подыграл и тянувшийся за Яковлевым шелепинский хвост.

Интриги мотали нам нервы. Но дело двигалось. Мы поставили перед собой задачу воспользоваться юбилеем, чтобы избавиться от мифов и легенд и попытаться изложить историю страны и партии с максимальным приближением к правде, к реальному ходу событий. Понимали, что это трудно, может быть, пока еще невозможно. Но — без труда и т. д.

Раза два или три говорили с докладчиком. Но вскользь. Он еще жил другими заботами. В принципе наш подход одобрил. Но мы уже понимали, что это практически мало что значит. Решения будут приниматься на тексте.

Однажды задумчиво сказал:

— Просто и красиво — вот как надо. Вечером перед сном просматривал «Советский цирк». И там про революцию. Но так здорово написали, доходчиво, понятно. Попробуйте, ребята, чтобы за душу брало…

С таким напутствием мы вернулись на дачу Горького. Понимали, что нет смысла язвить. Но есть смысл попытаться соединить несоединимое. Брежнев не будет говорить то, что он не хочет говорить.

Дача Горького, особенно подходы, парк, да и мебель, была в запущенном состоянии. Мы заявили, что ждем Брежнева. Управление делами устроило капитальный аврал. Брежнев не приехал. Пуганули еще раз. Аврал был пожиже. Брежнев снова не приехал. Но все-таки дача преобразилась. Мы дружно отметили это — «с чувством глубокого удовлетворения».

К концу августа первый вариант проекта был готов. Брежнев вызвал нас в Ялту, где проводил отпуск. Дача средняя, как у бедного «нового русского». Зато бассейн великолепен. Даже обидно, что рядом море и погода хорошая… Нам выделили одну большую комнату на всех в каком-то флигеле. Столуемся с охраной, в ходу почему-то макароны по-флотски. Когда надоедает, привозим харч из Ялты и пируем у себя в комнате.

Работаем вместе каждый день до обеда. После обеда докладчик в отпуске, а мы учитываем его замечания. Судя по всему, «серебряный текст» у него уже побывал и не произвел. Выбор вроде сделан в нашу пользу. Такое впечатление, что Брежнев не сильно вдается в содержание (время еще есть!), а делает упор на сокращение, выстраивание общей логики текста, снятие налета «учености» и на подъемные, «ударные» места. Чтобы аплодировали…

Отпуск Л. И. проводит своеобразно. Гулять, ходить пешком ради ходьбы он не любит, читать тоже не любит. Иногда плавает в сопровождении охраны. Часто на пирсе под большим брезентовым тентом играет в домино. Постоянные партнеры: врач, дежурный помощник (тогда был Г. Э. Цуканов) и кто-либо из охраны. Пирс этот прозвали «Монте-Козло».

Несколько раз Виктория Петровна приглашала нас на хозяйский обед. Он отличался от макарон по-флотски. Угощала великолепной бузой собственного производства. Иногда допускались в кинозал.

По периметру дачного участка были густые заросли кустов. Среди них мы разглядели нити тонкой проволоки. Нам объяснили, что если злоумышленник коснется проволоки, на пульте охраны загорится лампочка и зазвенит звонок. «Не верю!» — вспомнили мы Станиславского. И как-то поздно вечером, имитируя злоумышленничество, длинной палкой прошлись по кустам. Поскольку никто не прибежал, было понятно, что лампочка не загорается и звонок не звенит.

Бдительнее оказались пограничники. Ночи были душные, и Арбатов устроился спать в пляжной палатке. Тут его и настигли ученые собаки. Не лаяли. Молча стали рядом. Ждали подхода пограничников. Узнав об этом эпизоде, Брежнев распорядился собак на пляж не пускать. И Арбатов спал спокойно.

* * *

После Ялты еще какое-то время на даче Горького, и вызов в Завидово.

Установилась такая практика. Сначала Брежнев посылал черновой проект узкому кругу лиц, чье мнение его интересовало. Вместе с ним мы проходились по замечаниям, что-то принимали, что-то — нет. И только после этого следовала официальная рассылка: всем членам и кандидатам в члены политбюро и секретарям ЦК КПСС. Учетом (или неучетом) их замечаний кончалась работа над документом. Поэтому все, что говорил генеральный секретарь, считалось не только его мнением, но позицией ЦК.

К нашему приезду Брежнев уже получил отзывы на проект. Это был тот проект, где даже после Ялты сохранились результаты нашего вольнодумства. Там не было «врагов народа», не было троцкистов, бухаринцев, шпионов и предателей, пробравшихся в руководство партией. Там была борьба с политической оппозицией. Там не было возвеличивания Сталина. Там была попытка противостоять напору неосталинистов. В общем, повторяю, это была, как нам казалось, история послеоктябрьского развития почти без мифов и легенд.

Брежнев вручил нам замечания на 21 странице, заметив, что подписи он снял: «Не важно, кто говорит, важно, что говорят!» И дал нам два дня на «обмозговывание». Уже по этому сроку мы поняли, что бьют нас крепко.

Автор замечаний (скорее всего, это был или Голиков, или Трапезников) избрал простой и понятный любой партийной душе алгоритм. Есть утвержденные политбюро тезисы ЦК КПСС к 50-летию Октября. Доклад должен соответствовать этим тезисам. Далее по схеме: в тезисах сказано так, а в проекте совсем не так. И припев: этот вопрос лучше освещен в материале отдела пропаганды.

Невозможно кратко изложить конкретное содержание замечаний. Они тонут в общих словах, по всем направлениям возвращающих нас к «Краткому курсу». Но все же один ароматный пример.

«Вызывает категорическое возражение не только замалчивание опасной для партии в свое время деятельности троцкистов, правых националистов и др., но и явное стремление реабилитировать всех главарей этих антиленинских и антисоветских группировок… Такой подход к троцкизму и правым оппортунистам воспринимается только как попытка ревизовать историю нашей партии, воздвигнуть на пьедестал главарей троцкизма и правого оппортунизма. Надо подумать, с каким трауром это было бы встречено в нашем народе и партии прежде всего. Говорить в юбилейном докладе о „заслугах“ Троцкого, Каменева, Зиновьева и других проходимцев — этого еще свет не видел».

Автор с восхищением вспоминает «две такие бессмертные работы Сталина, как „К вопросам ленинизма“ и „Об основах ленинизма“».

В связи с тем, что вопрос был поднят на принципиальную высоту, мы вручили Брежневу наш письменный ответ на 7 страницах.

По поводу отношения к «проходимцам» мы писали: «В наши дни, когда издано Полное собрание сочинений В. И. Ленина с обширными комментариями, когда издаются стенографические отчеты партийных съездов и когда, следовательно, каждый коммунист может судить о действительной роли тех или иных деятелей, возвращаться к эрзац-истории сталинского типа — значит подрывать доверие и уважение к партии, к ее способности спокойно, объективно судить о собственном прошлом».

«Хотелось бы подчеркнуть, — продолжаем мы мысль, — что автора замечаний заботит отнюдь не качество доклада. В данном случае доклад — лишь повод, в связи с которым изложена определенная политическая платформа. Эта платформа ясна: перечеркнуть все, что сделано после XX съезда КПСС, отбросить Программу КПСС, поставить под вопрос крупнейшие мероприятия, осуществленные в стране после октябрьского (1964) пленума ЦК КПСС. Замечания пронизаны одной мыслью — восхвалением, возвеличиванием того периода в жизни партии и народа, который связан с грубыми нарушениями социалистической законности, ленинских норм партийной и государственной жизни. Нельзя не обратить внимание на то, что автор замечаний по существу смыкается с позицией группы Мао Цзэдуна…

Благотворные, прогрессивные изменения, происшедшие в стране и партии после XX съезда, в принципе необратимы… В таких условиях любая попытка повернуть вспять — какими бы благими намерениями она ни вызывалась — не только не ведет к укреплению порядка, а, напротив, создает дополнительные трудности».

С высоты начала XXI века, когда уже нет ни той партии, ни той страны, эта перепалка может показаться мелкой, пустой, не затрагивающей реальных проблем. Но до этой высоты было еще далеко. Для нас за спором о Сталине просматривались вполне реальные проблемы и главная из них — доведем ли мы десталинизацию до действительной демократизации партийной и советской жизни. Мы работали в конкретном политическом пространстве, с конкретными партийными руководителями. Не все проблемы можно было даже поставить во весь рост. И все же мы пытались сохранить заданный XX съездом курс, ограничить по возможности глубину отхода от него, сохранить отвоеванные плацдармы демократии. Кстати, возможность спорить с генеральным секретарем ЦК КПСС, убеждать его была одним из таких плацдармов.

Каждый из нас произнес пламенную речь. Последним с обоснованием нашей позиции выступал Иноземцев. Ему и отвечал оратор. Примерно так:

— Вы видели, я вам не возражал. Хотя тревога у меня была. Тревога не по существу вашей позиции. Я ведь тоже не верю, что Троцкий или Бухарин были шпионами, врагами народа. И меня не очень смущает ретивость замечаний. Меня смущает другое: мне кажется, что очень многие коммунисты еще не готовы к такому резкому переходу. Твои аргументы, Николай Николаевич, могут убедить 10, 100, ну, 1000 человек, а партию они не убедят. Не поймет меня партия. Не поймет. Поэтому я предлагаю на эту тему больше здесь не спорить, резкости, неожиданности снять. Конкретные замечания будем обсуждать как всегда — спокойно и по делу.

Мы не стали возражать. Видели, что Брежнев — на нервах, почти на пределе. Давит на него чиновная свита, тащит назад, да и самому как-то спокойнее в мире мифов и легенд, в мире без острых углов. Но нас он все-таки не сдавал. И не только из-за личных симпатий. Понимал, что здравый смысл, политический смысл требуют сближения формул и фактов, отказа от лжи и самообмана. Во всяком случае, пытался понять…

Существенное значение имело то обстоятельство, что нас поддерживал Андропов. Не всегда явно. Ворчал: «…торопитесь, меры не знаете». Но Брежнева успокаивал.

После снятия «резкостей» и «неожиданностей» доклад был разослан по широкому кругу. Замечаний было много, но они имели в основном уточняющий характер.

У меня почему-то сохранились замечания Шелеста (тогда — партийный гетман Украины). Он обратил внимание на то, что «редко упоминается „наша страна“, „народы нашей страны“ и много говорится „Россия“ и „российский“». И на этой страничке автограф: «Ну, это он зря! Брежнев».

На торжественный ужин, посвященный сдаче готовой продукции, приехал (уже с Лубянки) Андропов. Много и с тревогой рассказывал о чехословацких делах: «интеллигенция бузит», Новотный «ничего не понимает», «наши люди растеряны». Но, видимо, и сам не ожидал быстрого обвала.

Юбилейный год мы с Арбатовым завершали в Чехословакии. Отдыхали с женами в Высоких Татрах. Снег. Лыжи. Сауна в лесу. Благодать…

Но Прага уже бурлила.

* * *

1968 год — год нашего вторжения в Чехословакию, предопределившего в конечном счете крах мирового социализма.

Оглядываясь на прожитую жизнь, я выделяю два события как трагедию, как разрушение каких-то глубинных оснований моего бытия в качестве политического существа, мыслящей социальной единицы. Первое: насильственное уничтожение ростков «социализма с человеческим лицом». Тогда, тридцать с лишним лет назад, я еще не понимал истинных масштабов трагедии, не понимал, что вошедшие в Прагу советские танки обозначили провал грандиозного эксперимента по коренному преобразованию социального устройства мира. Но понимал, что мы опозорили себя и социализм. И второе: развал Советского Союза, искусственно вызванное безответственными лицами разрушение могучей державы. К вопросу о роли личностей в истории. В обоих случаях решения, изменившие ход истории, принимались узкой группой людей, большинство из которых без всякого сомнения может быть отнесено к посредственностям.

В декабре 1968 года Арбатовы и моя Лена Петровна вернулись в Москву, а я с разрешения К. В. Русакова (он возглавил отдел после Андропова) остался в Праге. Чтобы было лучше видно происходящее. А происходил знаменитый пленум ЦК КПЧ, где началось восстание против А. Новотного — первого секретаря ЦК. Местом наблюдения я выбрал партийную гостиницу «Прага», где жили многие участники пленума. Поэтому каждый вечер у меня была свежая информация. Разговаривал с одним из руководителей восстания Александром Дубчеком. Он просил передать в Москву, чтобы там не беспокоились.

Но основания для беспокойства были. Критиковали не просто Новотного. Или — «отдельные недостатки». Критиковали существующую систему партийного руководства. За антидемократизм. За бюрократизацию. За гнетущий догматизм. За непонимание главных тенденций мирового развития. Во главе партии, говорил, например, известный экономист Ота Шик, должны стоять товарищи, «отвечающие новым условиям ее деятельности, товарищи, способные сплотить вокруг себя наиболее передовых, наиболее эрудированных руководителей и помощников, способных вовремя определить, что является решающим в обществе, какие существенные противоречия нарастают и какими средствами их лучше всего разрешить». Новотный, само собой, к таким «товарищам» не относился.

В какой-то день я пошел в посольство и предложил сообщить в Москву, что политическая карьера Новотного кончилась и надо ориентироваться на его замену. Посольство со мной не согласилось. Но в Праге и без меня было много информаторов. Москва встревожилась. В Прагу тайно прибыл Брежнев. Встречался с членами президиума ЦК КПЧ. Пытался понять, что они хотят. Пытался предостеречь от поспешных и слишком «демократических» решений. Но, как я позже убедился, не понял и не преуспел.

Вернувшись в Москву, я написал записку «К урокам чехословацких событий», поставил на ней гриф «Сов. секретно» и 18 января вручил Александрову.

С Александровым, вернее, под командой Александрова мне пришлось работать много. Он пришел в политику из филологии, был специалистом по исландскому языку. Но еще накануне войны начал работать в Стокгольме под началом А. М. Коллонтай. Потом — хорошая школа МИДа. С 1961 года — помощник Брежнева по внешнеполитическим вопросам. Живой, гибкий ум. Знание нескольких языков. Приличная общекультурная эрудиция. Умение спорить с шефом, отстаивать свои позиции. Все это было. А еще были нервный, вибрирующий характер, суетливость, способность взрываться по пустякам, обидчивость. Возможно, некоторая закомплексованность вызывалась чрезвычайной субтильностью фигуры. Не случайно его звали «воробей». Или — «тире», просто «тире». Потому что Александров-Агентов. Он не был догматиком. Но шатания его мысли имели гораздо меньшую амплитуду, чем, скажем, у меня или у Арбатова. И в протокольно-политесных делах он был более строг. Иногда возникали конфликты. Раза два он переставал здороваться со мной. Потом отходил. После Брежнева оставался помощником у Андропова, Черненко и Горбачева. Перебор, по-моему… Итак, «Сов. секретно».

«К УРОКАМ ЧЕХОСЛОВАЦКИХ СОБЫТИЙ

Последние события в Чехословакии ставят перед нами ряд проблем общего значения. Некоторые из них перечислены ниже.

1. Об информации. Очевидно, что соответствующие органы и, прежде всего, посольство СССР в Праге, располагая значительным количеством фактов, все же не смогли правильно оценить ситуацию и, соответственно, не смогли правильно ориентировать ЦК КПСС. Причина, по-видимому, в том, что поступающая информация обрабатывалась с предвзятой точки зрения. Не исключено, что этой же болезнью страдают и другие совпосольства, в результате чего ЦК КПСС вновь может оказаться перед неожиданным развитием событий.

Представляется целесообразным внимательно проанализировать материалы, поступившие в ЦК КПСС с октября по декабрь 1967 года в связи с положением в КПЧ и ЧССР, сопоставить оценки и предложения с действительным ходом событий. По материалам такого анализа следовало бы провести в ЦК КПСС совещание наших послов в социалистических странах и остро, по-партийному поставить вопрос об объективности информации.

2. О положении в руководстве братских стран и партий. Кризис в руководстве КПЧ заставляет более внимательно, чем прежде, изучить положение дел в руководстве других стран и партий. Имеющиеся данные заставляют предположить, что аналогичные процессы назревают в Монголии и Болгарии; сложная борьба ведется вокруг тт. Гомулки и Тито; есть свои сложности в Берлине и Будапеште. В настоящее время соответствующая информация (насколько мне известно) никем и нигде специально не обобщается. ЦК КПСС недостаточно осведомлен о расстановке сил в руководстве братских стран и партий, политических позициях того или иного лидера (второго и третьего эшелонов) и т. п. Все это существенно ограничивает наши маневренные возможности, вынуждает активно поддерживать уже политически отжившие фигуры, что, соответственно, вызывает рост неблагоприятных для нас настроений в братских партиях и странах.

Представляется целесообразным поручить специально созданной группе обобщить весь имеющийся материал по затронутому вопросу и выводы доложить руководству ЦК КПСС.

3. О внутреннем положении в братских странах. Отношения внутри руководства КПЧ, приведшие в конце концов к открытому конфликту, в немалой степени связаны с личными симпатиями и антипатиями и, возможно, с карьеристскими настроениями отдельных товарищей. Вместе с тем нельзя не видеть, что борьба внутри руководства (и это относится не только к Чехословакии) отражает, — хотя и не всегда прямолинейно, непосредственно, — борьбу различных тенденций и сил внутри социалистического общества. В каждой братской стране есть, разумеется, своя специфика, но, если отвлечься от частностей, то довольно отчетливо вырисовывается общая для многих стран проблема: общество, партия, люди переросли (или перерастают) существующий уровень руководства, его компетентность, существующие формы организации общественной жизни. С постепенным осознанием этого противоречия и опасностей, которые могут явиться следствием его углубления, связаны экономические реформы, интенсивное обсуждение роли партии и характера партийного руководства, новые моменты в государственном строительстве и т. д. Благотворность этих мероприятий (оставляя в стороне крайности югославского варианта) несомненна. Однако они проводятся не всегда вовремя и не всегда последовательно. Отсюда — широкое распространение настроений неудовлетворенности, недовольства — настроений, которые накладывают отпечаток и на положение внутри руководства.

В основе своей такие настроения вызваны законным и естественным стремлением к дальнейшему совершенствованию социалистических общественных отношений — и в экономике, и в политике, и в духовной сфере. Но поскольку, во-первых, это стремление встречает заметное сопротивление со стороны консервативных сил в партии и государстве и поскольку, во-вторых, на позиции и поведении определенных кругов общества сказывается сильное воздействие со стороны антисоциалистических сил (в основ ном из-за рубежа, но не только), постольку указанные настроения могут приобретать нежелательные, опасные для дела социализма формы. Задача, следовательно, состоит в том, чтобы разобраться в чрезвычайно сложной, противоречивой, запутанной картине общественной жизни братских стран, отделить здоровые, перспективные процессы от наносных, искажающих их явлений, понять, какие социальные группы (и какие лидеры) представляют те или иные тенденции. Если не сделать этого, то мы рискуем поддержать не те силы и тенденции, которым принадлежит будущее.

Представляется целесообразным поручить соответствующим организациям подготовить для ЦК КПСС информационные материалы по следующим направлениям:

— ход экономических реформ — с акцентом на встретившиеся трудности, на борьбу мнений вокруг предполагаемых или осуществляемых мероприятий;

— роль партии в современном социалистическом обществе — с акцентом на разные подходы в разных странах (Югославии, Румынии, Чехословакии) и с выделением общих, главных тенденций;

— совершенствование социалистической демократии — с акцентом на реформы избирательного права, повышение роли органов государственной власти.

При анализе указанных проблем следует обратить особое внимание на отношение к ним в разных слоях общества, на характер и уровень дискуссий в общеполитической и научной печати, на позиции руководящих деятелей соответствующих стран и партий.

4. Об авторитете КПСС и СССР. События в Чехословакии отрицательно сказались на авторитете нашей страны и партии. Это связано с тем, что в глазах широкой общественности, в глазах большинства коммунистов Советский Союз рассматривается (и, видимо, не без оснований) как сила, препятствующая обновлению руководства. Аналогичные ситуации могут возникать и в других странах. Но дело не только в отношении к руководству. Как известно, советская печать фактически ничего не пишет о тех преобразованиях, которые в той или иной степени осуществляются в социалистических государствах и которые воспринимаются там как прогрессивные. Этот факт рассматривается как молчаливое неодобрение происходящего и, следовательно, как поддержка тех сил и людей, которые тормозят начавшееся движение к более зрелым формам социалистического общества.

Все это еще и еще раз требует тщательно разобраться в обстановке, определить и отчетливо выявить свое принципиальное отношение к действительно прогрессивным и назревшим преобразованиям. Это один из реальных путей повышения авторитета КПСС и СССР и усиления нашего влияния на процессы, происходящие в мировой системе социализма.

Таковы, на мой взгляд, главные и основные уроки, которые можно было бы извлечь из недавних событий в Чехословакии…»

Тогда мало кто догадывался, что события еще впереди.

* * *

В светлую паузу мне удалось защитить кандидатскую диссертацию. Во время обеденного перерыва.

Защита происходила на заседании ученого совета по закрытой тематике Института мировой экономики и международных отношений АН СССР. Председательствовал академик А. М. Румянцев.

Тема диссертации: «Коммунисты и социал-демократы. Некоторые проблемы идейно-политической борьбы в современном рабочем движении». Я произнес небольшую речь. Содержательно выступили оппоненты А. П. Бутенко и А. С. Черняев. Диссертанта поддержали Ф. М. Бурлацкий, Ю. А. Красин, Т. Т. Тимофеев. Проголосовали: 15 — за, 0 — против. Банкет состоялся в армянском ресторане «Арарат». Помню редкий в Москве портулак. Текст главного тоста завершался так: «Большинство сидящих здесь товарищей знакомы с товарищем Бовиным, но не знакомы с его работой. Это не важно. Подводя итог выступлениям, академик Румянцев сказал: „Сам я работу не читал, но говорят, что она хорошая“. В этом году труд товарища Бовина должен быть опубликован. Тем самым впереди нас ждут новые встречи. И будет правильно поднять бокал за творца этих встреч товарища Бовина».

Труд, к сожалению, не был опубликован. Он был написан с позиций приближавшегося еврокоммунизма. А советские танки в Праге сделали эти позиции неприемлемыми для наших издательств.

* * *

Начиналась Пражская весна. Развитие событий приобретало лавинообразный характер. В Чехословакии возникали десятки, сотни политических клубов, союзов, движений. Но это не было броуновское движение. Сквозь кажущийся хаос пробивался вектор демократии, свободы. Отмена цензуры развязала языки. Влтава не Ганг, священные коровы отсутствовали. Критике подвергалось все, включая Советский Союз, Варшавский договор, СЭВ. И критике серьезной, почти академической, и гротескной, карнавальной.

В качестве свидетельства наступления контрреволюции мне привезли меню из какой-то придорожной чешской корчмы. Там значилось:

— печень Яноша Кадара,

— ребрышки Леонида Брежнева,

— мозги Вальтера Ульбрихта,

— язык Владислава Гомулки и, кажется,

— яйца Тодора Живкова.

Обидно, конечно…

Пражский праздник, фестиваль свободы напугал не только Москву. Встревожилось партийное руководство в Берлине и Варшаве, в Софии и даже в Будапеште. Состоялось несколько встреч «пятерки». Приглашали Дубчека и воспитывали. Дубчек, как правило, каялся и доказывал, что он — за социализм, за Советский Союз и даже за ГДР.

Встреча в Дрездене (23 марта) запомнилась таким эпизодом. После того как все расселись, Брежнев предложил «техническому персоналу» покинуть зал. У нас это касалось меня и заместителя министра иностранных дел А. Г. Ковалева. Мы вышли. Но я при этом автоматически положил в карман аппарат для прослушивания синхронного перевода. Пошел осматривать ратушу (в ней мы заседали). Для интереса включил аппарат. Батюшки святы — все слышно. Уселся где-то, даже записывать стал. Потом бдительность заела. Отправился на улицу. Хуже, но слышно. Вернулся, сказал кому-то из профессионально бдящих. Тот махнул рукой: не прерывать же заседание…

И снова возмутители спокойствия из Праги каялись и клялись. Однако наши друзья из Праги (их называли «здоровые силы») докладывали, что ничего не меняется к лучшему, партия разлагается, социализм под угрозой. Говорили о том, что в ЦК КПЧ складывается «второй центр», который постепенно перехватывает власть у Дубчека и ведет дело к отказу от социализма.

В июле встреча «пятерки» состоялась в Варшаве. Но президиум КПЧ отказался прислать свою делегацию. Видимо, надоело слушать трафаретные упреки. «Очень нездоровые силы» рассматривали встречу в Варшаве как идейную подготовку «интервенции» и продолжали настаивать на том, что они — не противники социализма. Они — противники «плохого» социализма.

Освобождаясь от лишних бумаг, я наткнулся на статью Иржи Гохмана (кто такой — не помню) в отъявленно правом журнале «Репортер» (№ 31, 1968). Четкая постановка вопроса:

«Мы фактически не совершали ничего, в чем нас обвиняют. Мы не собирались „втихомолку“, обдуманно и предательски ликвидировать социализм. Мы не собирались ликвидировать свои союзнические отношения и перепрыгнуть через забор. Мы, однако, приносим на сцену что-то другое, что-то, о чем нельзя в плане пропаганды много говорить, но что является самой сущностью вопроса.

Мы приносим на сцену призрак ликвидации абсолютной власти бюрократической касты, которая была создана в международных масштабах сталинской моделью социализма. Объективно говоря, это является пунктом исторической повестки дня в каждой соответствующей стране. Но бюрократия, если она и не обладает признаками класса, там, где затрагивается вопрос о ее существовании, ведет себя во всех отношениях как класс. Она чувствует себя под угрозой и защищается. И будет защищаться до самого конца…

Мы не ставим под угрозу социализм. Именно — наоборот. Мы ставим под угрозу бюрократию, которая медленно, но верно хоронила и хоронит социализм в мировых масштабах».

Так оно и было. Но руководство СССР и его союзников категорически не желало это понять. А сплошь и рядом, кажется мне, просто не могло это понять, не могло переступить через свою биографию. Брежнев никак не мог взять в толк, чем же провинился Новотный. «А может быть, он был прав? — рассуждал Брежнев при обсуждении очередного документа. — Вы видите, что атаки идут не столько на тов. Новотного, сколько затрагиваются совершенно другие вопросы: какая-то свобода, демократизация, либерализация… С тов. Новотным были встречи. Я с ним сидел на концерте. Он сказал: какое великое дело сделали — сказали о Сталине, о роли партии, рабочего класса и т. д. Он ничего не говорил о трудностях». В общем, Новотный делал то, что все делают. А если так, то понятен вывод Брежнева: «Нам и себя надо оградить».

На таком идеологическом и психологическом фоне мысль о необходимости «крайних мер» не вызывала особого удивления. Открыто она прозвучала на июльском (1968) пленуме ЦК КПСС. «Мы и впредь, — заявил Брежнев, — прежде, чем принимать крайние меры, будем прилагать все усилия к тому, чтобы политическим путем, действиями самих здоровых сил КПЧ дать должный отпор антисоциалистическим и контрреволюционным элементам и сохранить КПЧ как руководящую силу, сохранить социализм в Чехословакии».

Однако для «всех усилий» оставалось мало возможностей. Точнее — одна. Договорились провести встречу членов политбюро ЦК КПСС и членов президиума ЦК КПЧ. Местом встречи избрали малюсенькую железнодорожную станцию на границе Словакии и Украины — Чиерну-над-Тиссой.

У меня сохранилась часть стенограммы обсуждения проекта выступления Брежнева на этой встрече. Несколько выдержек.

Л. И. Брежнев. Надо сказать, дорогие товарищи, совсем не трудно заметить то обстоятельство, что антисоциалистические и контрреволюционные элементы, используя средства пропаганды и говоря о какой-то новой модели, о какой-то социалистической демократии и «либерализации», связывают это (и довольно прозрачно намекают) с возвращением Чехословакии к республике типа Бенеша и говорят, что нужен масариковский социализм.

А. Н. Косыгин. Это не случайно. Масарик был одним из инициаторов интервенции.

Л. И. Брежнев. Им нужен тот, кто привел дело к Мюнхену. Сказать о том, что при Масарике дважды компартия загонялась в подполье, была под запретом, сказать, что он инициатор Мюнхенского соглашения.

Б. Н. Пономарев. И закончить тем, что все это есть по существу идеологическое обоснование контрреволюции.

Н. В. Подгорный. Нужно обязательно сказать, над чем работает наша партия после ХХIII съезда КПСС, какие мы имеем успехи, что мы не такие слабаки, не такая уж деревня, не консерваторы. Посмотрите, чего мы добились, дойдите сначала до этой деревни.

С таким багажом наши лидеры ехали отстаивать интересы социализма. Воистину, «не такая уж деревня».

Летели тремя самолетами. Из Мукачева в Чоп машинами. Но через Ужгород, так как прямая дорога, по словам секретаря Ужгородского обкома КПУ, была забита войсками.

Жили на нашей территории прямо в тех вагонах, в которых приехали. Начальству создали персональный комфорт. А для остальных — две деревянные будки на отлете.

Ночью согласовывали с чехами процедуру.

Они намеревались закончить встречу за один день; мы — сколько надо.

Они хотели начало встречи снять на кинопленку; мы — против.

Они предложили записать все на магнитофон; мы — пусть каждая сторона ведет свою стенограмму.

В порядке равноправия были приняты все наши предложения.

Каждое утро наш состав пересекал границу, и мы плавно въезжали в Чиерну-над-Тиссой. Переговоры велись в фойе клуба железнодорожников. Охраны — тьма. Никаких фото- и киноаппаратов. Но, вернувшись в Москву, я увидел на развороте журнала «Пари-матч» запечатленное заседание, даже себя обнаружил. История не любит тайн.

Как всегда, шел обмен речами. Драматический момент: Биляк выступил вразрез с общей позицией президиума. Скандал: Шелест как-то обидно обошелся с Кригелем. Вечером Косыгин и Суслов ходили извиняться.

Самое главное произошло в туалете. Биляк передал Шелесту письмо с настойчивой просьбой о «всесторонней помощи». Письмо подписали члены президиума ЦК КПЧ Алоис Индра, Драгомир Кольдер, Антонин Калек, Олдржих Швестка и Васил Биляк. Последний абзац звучал так: «В связи со сложностью и опасностью развития обстановки в нашей стране просим вас о максимальном засекречивании этого нашего заявления; по этой причине пишем его прямо лично для вас на русском языке». Засекречивание было обеспечено. Я, например, узнал имена «подписантов», только прочитав газету «Известия» от 17 июля 1992 года. Расследование производил мой друг Леня Шинкарев.

Из Чиерны-над-Тиссой отправились в Братиславу. Там 3 августа состоялось очередное (и последнее) совещание в формате 5+1. Было принято Заявление. В нем провозглашалось, что защита завоеваний социализма — это «общий интернациональный долг всех социалистических стран». Именно ссылаясь на этот долг, армии «пятерки» меньше чем через двадцать дней вторглись в Чехословакию.

Не успели мы вернуться в Москву, как из Праги стали поступать неприятные сообщения. Некоторые участники встречи в Чиерне-над-Тиссой стали выступать на партийных активах с рассказами о том, как они «надули» русских: наговорили им то, что они хотели, а делать будем то, что мы хотим. Обстановка накалялась…

14 августа передал Андропову свою записку:

«К ВОПРОСУ О „КРАЙНИХ МЕРАХ“

Очевидно, что принятие „крайних мер“ для стабилизации обстановки в Чехословакии вызовет далекоидущие последствия как с точки зрения международной обстановки в целом, так и с точки зрения положения дел в коммунистическом движении. Поэтому необходимо еще раз тщательно и всесторонне взвесить предпосылки, все плюсы и минусы столь ответственного шага.

Ниже делается попытка высказать несколько рабочих соображений по указанному вопросу.

Предпосылки. Очевидно, что „крайние меры“ могли бы быть оправданы только и исключительно при одном условии — при наличии реальной, фактически доказанной угрозы реставрации капитализма в Чехословакии, ее перехода в лагерь империализма.

Реальность такой угрозы нельзя доказать (вернее, это доказательство будет неубедительным) ссылками на статьи в „Литерарних листах“ или на хулиганские выходки экстремистов. Ее нельзя доказать и ссылками на националистические, антисоветские настроения или требования свободы слова. Югославский конфликт 1948–1954 годов, в частности, показал, что вызванные специфическими условиями антисоветизм, экономическое и политическое сближение с Западом, предоставление известной независимости прессе и т. д. не ведут автоматически к утрате завоеваний социализма.

Реальность угрозы таким завоеваниям может считаться доказанной лишь тогда, когда конкретный анализ подтверждает, что наметилась коренная передвижка классовых сил в стране, обозначились тенденции в сторону реставрации капитализма в социально-экономической сфере. То есть требуется учет фундаментальных фактов и явлений, которые порой заслоняются злобой дня, шумными выступлениями газетчиков и т. д. Именно такой подход применяется нашей партией при оценке положения в Югославии, Китае, Албании или на Кубе. Такой же подход должен быть применен и при оценке положения в Чехословакии.

Существуют ли серьезные факты, доказывающие, что за истекшие месяцы 1968 года в ЧССР осуществлены какие-либо реальные шаги, направленные на переориентацию социально-экономических отношений в сторону капитализма? По-видимому, таких фактов не существует.

Однако правомерно оценивать не только факты. Правомерно оценивать и намерения, особенно если это намерения людей, обладающих властью или имеющих возможность получить власть. Предположим, — а это вполне реальное предположение, — что XIV съезд КПЧ укрепит позиции „второго центра“ (Смрковского, Кригеля, Цисаржа, Шика, Шимона и т. д.). Имеем ли мы проверенные данные, позволяющие твердо утверждать, что эти люди намерены — в ближайшей или отдаленной перспективе — реставрировать капитализм в Чехословакии? По-видимому, таких намерений у них нет.

Куда же развиваются события?

Имеющийся в нашем распоряжении материал позволяет предположить, что в Чехословакии речь идет о попытке создать „модель“ социализма примерно по югославско-румынскому образцу. Югославские тенденции (децентрализация управления экономикой, ориентация на рынок, частное предпринимательство в сфере услуг, партия — не фактор власти, а идеологическая направляющая сила, положение прессы и т. п.) проявляются и, видимо, будут еще более заметны во внутренней политике. Румынские тенденции (подчеркнутая независимость и равноправие в отношениях с Советским Союзом, полностью самостоятельные внешнеполитические акции, особая позиция в Варшавском договоре, СЭВе и т. п.) проявятся, но, видимо, в меньшей степени, в области внешней политики.

Разумеется, в Чехословакии есть силы, которые хотели бы пойти значительно дальше и шаг за шагом вернуть страну к дофевральским порядкам. Однако этим силам противостоят такие решающие объективные и субъективные факторы, как прочность социалистических отношений в социально-экономической сфере, взаимосвязи ЧССР с другими социалистическими странами, просоциалистические настроения широких масс. Несмотря на значительное ослабление механизмов, позволяющих партии воздействовать на ход социальных процессов, она продолжает в целом контролировать положение, обеспечивает нормальное функционирование экономических и политических структур.

Всякое прогнозирование такого рода политических процессов имеет гипотетический характер. Однако представляется, что в нынешних условиях „югославо-румынская“ гипотеза гораздо вероятнее, чем гипотеза о реставрации капитализма.

Следовательно, действительное значение применения „крайних мер“ в настоящее время будет заключаться в предотвращении дальнейшей эволюции Чехословакии по „югославо-румынскому“ пути. Именно так, если судить по уже наметившимся оценкам нашей политики, будут восприняты „крайние меры“ значительной частью коммунистических партий и мировым общественным мнением в целом. В таком же плане поэтому следует оценить возможные плюсы и минусы использования „крайних мер“.

П л ю с ы

1. Подтверждение Советским Союзом решимости сохранить сложившееся соотношение сил и отстаивать свои интересы как великой державы.

2. Возможность на какой-то, может быть, длительный срок оказывать эффективное воздействие на характер внутреннего развития и внешней политики ЧССР.

3. Укрепление существующего положения в ГДР, Польше и Болгарии, торможение процессов, аналогичных чехословацким, в этих странах, в их коммунистических партиях.

М и н у с ы

1. Советско-чехословацкие отношения: появление на неопределенно длительное время скрытого, но тем не менее действенного фактора, расшатывающего основу дружественных отношений между ЧССР и СССР; дополнительные (и значительные) расходы на поддержание нового чехословацкого руководства.

2. Положение в социалистическом содружестве и коммунистическом движении: создание благоприятных условий для культивирования националистических, антисоветских настроений в социалистических странах. Публичная и официальная критика наших действий со стороны Румынии и Югославии. Возможный выход Румынии из Организации Варшавского договора. Резкое ухудшение отношений с Югославией. Поиск этими государствами союзников среди неприсоединившихся и капиталистических государств.

Очередной взрыв антисоветизма в Китае; обвинение КПСС со стороны КПК и примыкающих к ней партий и групп в „великодержавности“ и т. п.; укрепление на этой основе позиций группы Мао; интенсивное распространение маоизма (и кастроизма) в национально-освободительном движении.

Новый раскол в мировом коммунистическом движении. Фактическая изоляция КПСС в Европе. Срыв Международного совещания коммунистических и рабочих партий.

Значительное ослабление притягательной силы идей социализма и коммунизма среди трудящихся масс в капиталистических странах и „третьем мире“. Падение влияния коммунистических и рабочих партий.

3. Международная ситуация в целом: глобальный рост антикоммунизма и антисоветизма. Падение международного престижа СССР, ослабление наших позиций в ООН.

Осложнение советско-американских отношений. Рост международной напряженности. Укрепление Атлантического союза. Возможные трудности с Договором о нераспространении. Эскалация войны во Вьетнаме и, возможно, активизация Израиля как ответные меры со стороны США и их союзников. Новый этап во всемирной гонке ракетно-ядерного оружия.

Усиление реакционных сил в США и их влияния на исход президентских выборов и всю политику Соединенных Штатов.

Передвижка политических сил в Западной Европе. Сближение Западной Европы с Соединенными Штатами. Рост милитаристских и неонацистских сил в ФРГ. Сдвиг вправо политических режимов в ряде других капиталистических стран. Ослабление тенденций к нейтрализму малых европейских государств.

Как общий результат — значительная перегруппировка сил в мире не в пользу Советского Союза и сил социализма. Необходимость увеличить наши расходы на оборону.

Разумеется, не все указанные плюсы и минусы выявятся в одинаковой степени. Много будет зависеть от того, как встретят наши „крайние меры“ в Чехословакии. Очевидно, что ответные „крайние меры“, которые могут предпринять чехословаки, значительно обострят общую ситуацию, ослабят плюсы и усилят минусы, а также внесут нежелательные элементы в реакцию на эту ситуацию со стороны советского общественного мнения.

Особого рассмотрения заслуживают два частных, но тем не менее серьезных обстоятельства.

Во-первых, существует тенденция апеллировать к эффекту применения „крайних мер“ в Венгрии, где, как известно, плюсы за несколько лет перекрыли минусы. Такая постановка вопроса требует дополнительного изучения. В Венгрии была иная политическая ситуация (открытые действия контрреволюционных сил, фактический развал армии, роспуск партии и т. п.). Иная ситуация существовала и в мире. Гораздо сплоченнее действовали братские страны и партии. Не было раскола в коммунистическом движении. Национальное самосознание в социалистических странах стояло на гораздо более низком уровне, чем сейчас. Не приобрели еще повсеместно такой остроты проблемы независимости, суверенитета, невмешательства. Благоприятно складывалась международная обстановка (франко-англо-израильская агрессия). Теперь все перечисленные моменты выглядят совершенно иначе, чем двенадцать лет назад.

Кроме того, первый факт применения „крайних мер“ может рассматриваться как чрезвычайный случай, как аномалия, второй же, поставленный в один ряд с первым, приобретает совсем иную окраску и может рассматриваться как доказательство внутренней слабости социалистического строя в странах народной демократии, как свидетельство того, что единство стран социализма может существовать, лишь опираясь на „крайние меры“ (или угрозу их применения) со стороны СССР.

Во-вторых, можно отметить известное влияние на нашу позицию оценок и выводов определенной группы чехословацких товарищей. Потенциально именно от этой группы может исходить и призыв к применению „крайних мер“. Конечно, мнения этих товарищей, как и любые другие мнения и факты, должны быть обязательно использованы для создания объективной и всесторонне обоснованной картины событий, происходящих в Чехословакии. Однако в данном случае следует особенно внимательно учитывать психологический настрой этих людей, тесно связанных, как правило, с „доянварским“ прошлым, с его порядками и методами работы. Этим товарищам, несмотря на всю искренность их побуждений, трудно охватить ситуацию во всей ее сложности. Поэтому они легко могут дать „простой“ совет и даже подтолкнуть применение „крайних мер“. Тем более что ответственность лежит не на них, а на тех, кому они советуют.

В ы б о р м о м е н т а

Оценивая указанные выше плюсы и минусы, нельзя не сделать вывода о том, что применение „крайних мер“ в нынешних условиях создаст такие трудности, которые вряд ли компенсируются возможным политическим выигрышем.

По-видимому, целесообразно продолжать занимать выжидательную позицию. В конце концов, с точки зрения технических возможностей мы можем применить „крайние меры“ через два-три месяца с таким же успехом, как и через два-три дня.

Возможно, что за это время обстановка в стране стабилизируется. Тем более что в такой стабилизации будет крайне заинтересовано избранное XIV съездом новое руководство КПЧ. Это, конечно, будет стабилизация на основе принципов, изложенных в программе действий КПЧ. И для нас здесь возникнут определенные трудности. Однако опыт отношений с Югославией и Румынией показывает, что для преодоления этих трудностей нет необходимости прибегать к „крайним мерам“.

Если же предположить, что дело не остановится на „югославско-румынском варианте“, что правые, контрреволюционные силы раскроют свои карты, то тем лучше. Ведь чем очевиднее угроза контрреволюции, тем правомернее применение „крайних мер“.

Ориентация на такой ход вещей требует значительного изменения нашей тактики и тактики наших друзей. Но это уже другой, самостоятельный вопрос, который нуждается в самостоятельном изучении.

Конечно, схематичное изображение возможных плюсов и минусов, хотя и может оказаться полезным при выработке окончательного решения, далеко не исчерпывает всей сложности и противоречивости ситуации, с которой мы столкнулись. Здесь могут и должны быть привлечены дополнительные соображения, новые аргументы по тем или иным аспектам рассматриваемой проблемы. А пожалуй, не будет преувеличением сказать, что это — самая трудная проблема, которую приходится решать нашей партии, ее руководству за послевоенный период. От ее правильного решения зависит слишком многое».


Вот такую бумагу я сочинил и передал председателю КГБ. Просил его дать совет: имеет ли смысл посылать ее на юг Брежневу. Через помощника председателя полковника Тихомирова пришел ответ: «Не высовывайся!»

По моим сегодняшним меркам, записка слишком наивна. Она оперирует «интересами социализма». А те, к кому я обращался, исходили из других интересов, из интересов бюрократической группы, которая во что бы то ни стало хочет сохранить власть. Но то, что уже было понятно Иржи Гохману, было еще непонятно мне…

Я не внял совету Андропова и все-таки «высунулся». Когда Брежнев прилетел с юга, уже после «главного» политбюро, мне удалось прорваться к нему. «Тридцать минут — не больше!» — сказал он. Поэтому записку я не читал, а изложил минут за двадцать суть. Очень нервничал. Слушал он внимательно, но мрачно. Пару раз что-то переспросил. Маленькая пауза — и вердикт: «Решение политбюро уже состоялось. Мы с тобой не согласны. Принципиально. Ты имеешь право думать как хочешь. А дальше так — или уходи, выходи из партии, или выполняй принятое решение. Как положено по уставу. Решай. Все. Извини, занят». Кавычки условные, я не записывал. Но смысл и тональность передаю, по-моему, точно.

Выходить из партии я был не готов. Как прыжок в ничто…

События дальнейших десяти дней, — которые, как оказалось, не потрясли мир, но в конечном счете предопределили крах того, нашего, «казарменного» социализма, — будут излагаться по моим записям, которые я вел недели две.

16 августа. Как мне стало известно, «здоровые силы», по существу, предъявили нам ультиматум. Они готовы на заседании президиума 20 августа вести дело к расколу, если в ночь с 20-го на 21-е советские войска войдут в Чехословакию. Со своей стороны они обещали, что к обращению, переданному ранее Брежневу, будет добавлено еще около пятидесяти подписей членов ЦК и правительства. Они предполагают захватить радио и телевидение и обратиться к народу. Утром 20-го будет созван пленум ЦК КПЧ.

17 августа заседало политбюро (Брежнев прилетел с юга). Насколько я понимаю, приняли решение войска ввести. Рассказывают, что после заседания предложили членам политбюро все записи и пометки, которые они делали в ходе заседания, оставить на столе.

На этом же заседании утвердили текст письма политбюро ЦК КПСС в адрес президиума ЦК КПЧ:

«Дорогие товарищи!

Развитие событий после наших встреч в Чиерне-над-Тиссой и в Братиславе заставляет нас поставить перед вами вопрос — сохранилось ли между нами то взаимопонимание, которое было достигнуто в результате этих встреч, и готово ли руководство КПЧ осуществить на деле достигнутую договоренность.

В Чиерне-над-Тиссой мы прямо, по-товарищески, высказали вам свои опасения за судьбу социализма в Чехословакии в связи с нарастающей угрозой контрреволюции. Мы вместе с вами пришли к общему выводу, что этот вопрос затрагивает жизненные интересы всего социалистического содружества. Президиум ЦК КПЧ со своей стороны признал, что обстановка в партии и стране требует более активных и решительных мер против тех, кто дискредитирует КПЧ, атакует основы социализма, пытается подорвать братскую дружбу Чехословакии с Советским Союзом и другими странами социализма. Вы заверили, что руководство КПЧ предпримет в ближайшее время конкретные шаги:

— овладеет средствами массовой информации;

— прекратит в печати, по радио и телевидению антисоциалистические и антисоветские выступления;

— пресечет деятельность разного рода клубов, группировок и организаций, занимающих антисоциалистические позиции;

— примет меры к недопущению деятельности социал-демократической партии;

— осуществит другие соответствующие меры, в том числе предпримет шаги по укреплению руководящих органов в интересах обеспечения руководящей роли партии, упрочения позиций социализма в Чехословакии.

Именно на основе такого взаимопонимания, достигнутого в Чиерне-над-Тиссой, мы вместе предприняли шаги по созыву совещания в Братиславе, на котором было принято согласованное заявление. Это заявление встретило положительное отношение со стороны коммунистических партий и народов социалистических стран.

Мы вынуждены вновь напомнить вам об этом, поскольку ряд важных фактов свидетельствует, что события пошли по такому руслу, которое отнюдь не соответствует смыслу нашей договоренности, и что президиум ЦК КПЧ не предпринимает действенных конкретных мер, направленных на ее практическое осуществление.

В беседах по телефону с т. Дубчеком А. С. т. Брежнев Л. И. высказывал нашу серьезную озабоченность по поводу продолжающегося наступления антисоциалистических и контрреволюционных сил, которые наносят в последние дни главный удар по марксистско-ленинским принципам социализма и пролетарского интернационализма, по здоровым силам Чехословакии, по братским отношениям между Чехословакией и Советским Союзом, а также другими социалистическими странами.

В связи с этим по поручению политбюро ЦК КПСС посол СССР в Чехословакии т. Червоненко С. В. 7 и 13 августа дважды обращался к тт. А. Дубчеку и О. Чернику. К сожалению, положение дел не изменилось в лучшую сторону.

Поэтому политбюро ЦК КПСС, обеспокоенное развитием событий в КПЧ и ЧССР, решило обратиться к президиуму ЦК КПЧ, несущему ответственность за реализацию достигнутой между нами договоренности.

Мы хотели бы обратить ваше внимание на то, что печать, радио, телевидение преподносят итоги встреч в Чиерне-над-Тиссой и в Братиславе как победу КПЧ над КПСС и другими братскими партиями. Братиславскому заявлению дается одностороннее толкование, в ряде случаев проникнутое духом национализма. Причем речь идет не о единичных выступлениях, а о линии.

Более того, безответственные оценки и выводы, которые делаются прессой, по существу, находят поддержку в выступлениях некоторых руководящих деятелей КПЧ.

Партийные и государственные деятели, которые объективно, с марксистско-ленинских, интернационалистических позиций оценивают итоги встреч в Чиерне-над-Тиссой и Братиславе, подвергаются грубым нападкам. Им угрожают, против них настраивают общественность, их пытаются представить как „консерваторов“. Однако президиум ЦК КПЧ продолжает хранить молчание.

Продолжается политическая кампания, направленная на подрыв дружеских отношений между ЧССР и СССР, на дискредитацию политики КПСС, на то, чтобы вызвать у народов Чехословакии неприязнь, недоверие к братским партиям и странам. В этой недружественной, враждебной по отношению к Советскому Союзу и другим социалистическим странам кампании особенно неприглядную роль занимают „Литерарни листы“, „Млада фронта“, „Праце“ и журнал „Репортер“, которые давно уже превратились в рупор правых, антисоциалистических и антисоветских сил. Эти органы систематически клевещут на Советский Союз, который принес чехословацкому народу свободу, избавил его от фашистского рабства…

Продолжаются нападки на Варшавский договор. Делаются намеки на возможность пересмотра союзнических отношений ЧССР с социалистическими странами, говорится о расчленении оборонительных сил социалистического содружества…

Эти и другие факты свидетельствуют о том, что правые, контрреволюционные силы активизируются, наступают. Вопреки неоднократным заявлениям официальных представителей о неизменности курса ЧССР на дружбу и союз с СССР, органы массовой пропаганды грубо клевещут на политику КПСС и СССР, и по любому поводу правые инспирируют митинги, на которых распоясавшиеся личности выступают против дружбы наших народов и партий. В Праге правые открыто собирают толпы хулиганствующих молодчиков, и те под антикоммунистические выкрики безнаказанно забрасывают камнями здание ЦК КПЧ. Правые под антикоммунистическими лозунгами открыто ведут кампанию за ликвидацию народной милиции. Контрреволюционные силы проводят сбор подписей за ликвидацию коммунистической партии…

Таким образом, в стране создана обстановка, которая позволяет антисоциалистическим силам реализовывать свои планы — наносить новые удары по КПЧ и по позициям социализма. Все говорит о том, что до сих пор не организовано решительной борьбы против антисоциалистических сил, необходимой для упрочения социализма в Чехословакии.

Складывается впечатление, что в президиуме ЦК КПЧ есть силы, которые мешают развертыванию этой борьбы, выполнению договоренности, достигнутой в Чиерне-над-Тиссой, и заявления, провозглашенного в Братиславе.

Политбюро ЦК КПСС хотело бы со всей серьезностью подчеркнуть неотложную необходимость выполнения обязательств, данных вами на этой встрече, на совещании братских партий. Промедление в этом деле крайне опасно.

Направляя это письмо, политбюро ЦК КПСС выражает уверенность, что президиум ЦК КПЧ отнесется к нему со всем вниманием, правильно поймет нашу тревогу и примет необходимые неотложные меры.

Политбюро ЦК КПСС просит, чтобы с настоящим письмом были незамедлительно ознакомлены все члены президиума ЦК КПЧ».

Я не видел этого письма тогда. Сегодня же оно производит странное впечатление. Вроде бы поезд уже ушел…

18 августа в Москве экстренное совещание «пятерки». Решение о применении «крайних мер» поддержали все. Раньше Кадар призывал к осторожности. Теперь, после субботней встречи с Дубчеком, Кадар пришел к выводу, что Дубчек хитрит, крутит, пытается выиграть время; договоренности он выполнять не будет. Все подписали краткое решение.

Все, кто имеет отношение к чехословацким делам, подписали бумагу о соблюдении «абсолютной тайны».

В какой-то из этих дней пражский посол Володя Коуцкий устраивал небольшую встречу по случаю своего отъезда в отпуск. Мы были друзьями. Я отозвал его в уголок и рассказал старый анекдот.

Идет Иисус Христос по воде, яко посуху. А за ним идут все апостолы. Последний Павел. Павел передает по цепочке:

— Иисусе, я уже по колени в воде.

— Читай «Отче наш».

— Иисусе, я по пояс в воде.

— Читай «Отче наш».

— Иисусе, я по шею в воде!

— Не выдрючивайся и, как все, иди по камушкам!

— Ну и что? — спросил Коуцкий.

— Да ничего, — ответил я. — Передай в Прагу. Скажи, что Бовин тебе рассказал. И отправляйся в отпуск.

Что он и сделал.

19 августа. Снова политбюро. У меня записано: «В общем, дело идет к развязке. Те, кто принял решение о вводе войск, тем самым подписали себе обвинительный приговор. Когда он будет приведен в исполнение — вопрос времени. В нашем отделе, в международном, в МИДе преобладают настроения резко критические. Этот шаг считают неоправданным или в лучшем случае — преждевременным».

20 августа. Слоняемся по кабинетам. В какой уж раз редактируем всякие ненужные бумаги (обращение к чехословацкому народу, обращение к советскому народу, обращение к чехословацкой армии, декларация правительства ЧССР и многое другое).

Поступило сообщение, что президиум ЦК КПЧ начал заседать в 16.00 по Москве. Дубчек не соглашается с позицией «здоровых сил».

Остаемся на ночь. Команда отдела: Русаков, Рахманин, Блатов, Александров В. А. и я.

21 августа. Военная часть операции «Спасаем социализм» про шла успешно. Колоссальную роль сыграл министр обороны ЧССР Мартин Дзур — он дал приказ по войскам: не покидать казармы.

Но уже к концу ночи выяснилось, что в политическом плане мы сели в большую лужу.

Во-первых, «здоровые силы» не смогли прибавить ни одной новой подписи к имеющимся пяти. Пришлось срочно менять первую фразу заявления о вводе войск. Ведь там говорилось о том, что нас приглашает «большинство» членов президиума и правительства. Переписать — нетрудно. А вот поднять ночью Гомулку и Живкова, Кадара и Ульбрихта и растолковать им, что и почему, было нелегко.

Во-вторых, в последний момент два члена президиума, которые собирались поддержать ввод войск, изменили позицию. После чего президиум ЦК КПЧ большинством голосов (7:4) осудил вторжение. Соответственно «братская помощь» была осуждена всей официальной Чехословакией.

В-третьих, «здоровые силы» не смогли, как обещали, взять под контроль центральные радио и телевидение. Это мы поняли, когда вместо ожидаемой нами благодарности за помощь услышали протест президиума ЦК КПЧ.

Практически весь мир нас осудил. В том числе и многие компартии. Андропов дал указание ввести в действие «глушилки». Утром уже жужжали.

22 августа. Вся Чехословакия вдруг покрылась сетью небольших радиостанций, которые, естественно, призывают народ создавать вокруг «оккупантов» атмосферу осуждения и недоброжелательности. Наши «спецслужбы» грешат на «спецслужбы» империалистические.

Встретился с представителем ЧТК в Москве Яном Рижкой («очень здоровая сила»). Он считает, что активная работа радиостанций связана с тем, что руководители организаций вскрыли пакеты, приготовленные на случай чрезвычайного положения. Там сказано, где находится предназначенная для данной организации радиостанция и как ею пользоваться.

По указанию Брежнева создана комиссия по оперативной обработке всей информации и даче предложений. Должны выдавать сводку два раза в сутки. В комиссии, кроме двух отделов ЦК, представлены МИД, КГБ и ГРУ. Дело стоящее, потому что много гонят липы, такой липы, которая должна понравиться начальству. Передо мной «сводка по обстановке на 9.00 19.8.68». Маршал Гречко докладывает ЦК, что авторитет Дубчека в стране «начинает падать», что секретарь ЦК КПЧ Ленарт «не утратил популярности в партии и народе», что вместе с ним «наибольшим доверием» пользуются члены президиума ЦК Швестка, Кольдер, Биляк и секретарь ЦК Индра. Если так — зачем «крайние меры»? На самом деле — все как раз наоборот. Культ Дубчека не поколеблен. А остальные — типичные генералы без армии. Надеюсь, что комиссия позволит более здраво судить о происходящем.

В порядке примечания. У ЦК помимо МИДа было два основных источника информации: КГБ (1-е Главное управление, которое позже стало Службой внешней разведки) и ГРУ (Главное разведывательное управление Министерства обороны). Поскольку МИД считался точкой отсчета разведывательных координат, а МИД долгое время располагался рядом с Лубянкой, на аппаратном сленге комитет обозначался как «ближние соседи», а ГРУ как «дальние соседи». «Соседи», естественно, конкурировали. И это хорошо. Плохо, что в обоих ведомствах питали слабость к «корректировке» информации. Старались, по мере возможности, не слишком огорчать начальство, убирать сомнительные моменты, припудривать факты, избегать ответственных выводов.

Насколько я мог наблюдать, информация комитета в принципе пользовалась приоритетом. Но вот с апреля по октябрь, когда я плотно занимался Чехословакией и каждый день через меня проходил весь поток информации, мои приоритеты изменились. Сообщения ГРУ в целом давали более объективную и полную картину. По ходу дела познакомился с «грутниками». Мне объяснили, что информация могла бы быть еще более интересной и оперативной, если бы до отсылки «наверх» она не ложилась на столы руководящих «редакторов». И мы, нарушая все порядки, договорились, что я буду иметь возможность смотреть первоисточники. Что я и делал иногда по утрам. И никто из нас не подвел друг друга, не проболтался…

Одно цепляется за другое. За три года до Пражской весны в Китае начиналась «культурная революция». Но из Пекина шли какие-то маловразумительные депеши. Я тогда совсем не был отягощен знанием аппаратных порядков и нравов. Спокойно позвонил «ближним» и попросил приехать кого-нибудь из китаистов и разъяснить. Приехал (в смысле — площадь перешел) и разъяснил.

— Почему не информируете?

— Это не в моей компетенции.

Андропов простудился сильно, лежал в больнице. Отправился к нему с очередными бумагами. И взахлеб рассказал о том, что происходит в Пекине. И откуда я это знаю. Не обладая даром художественного слова, не могу описать реакцию Ю. В. Такой взбучки я ни до, ни после не получал. Какие-то, видимо, я затронул чувствительные аппаратные струны. Но какие — до сих пор не понимаю. Это и к лучшему. Если бы понял, наверное, не решился бы на самодеятельность с ГРУ.

Возвращаюсь в Прагу. Сегодня «нездоровые силы» (Дубчека, Черника, Смрковского и еще несколько человек) вежливо взяли под локотки и вывезли в Польшу. Думаю, что в Москву доставят.

23 августа. «Здоровые силы» уговаривали президента Свободу возглавить правительство. Свобода отказался, сказав, что есть законное правительство — правительство Черника.

Главные «здоровые силы» боятся быть в городе и живут в посольстве. Еще раз настойчиво попросили, чтобы «ни при каких обстоятельствах» не был раскрыт список лиц, подписавших заявление о вводе войск в ЧССР.

Посол запросил дополнительно 150 раскладушек и 100 банок красной икры.

В Москву прилетел Свобода. Привезли интернированных чехословацких руководителей. Кажется, нашим стало понятно, что без возвращения ядра старой команды (Дубчека, Черника и пр.) положение не стабилизируется. Тем более что Мазуров, который 21 августа был отправлен в Прагу для оперативного руководства, слал панические телеграммы (не знаю уж по каким соображениям, но он подписывался «Трофимов», Брежнев же был закодирован как «Железнов»): или возвращайте Дубчека, или тут все взорвется! Начались «переговоры».

Наш замысел таков. С одной стороны, подписать благостную официальную декларацию, а с другой — секретный протокол, содержащий перечень необходимых политических перемен. На тот случай, если Дубчек заартачится, стали готовить «оккупационный статут». Для этого создали группу: В. С. Семенов (германский опыт!), В. М. Фалин, В. В. Загладин, О. Н. Хлестов, А. Е. Бовин.

24 августа. Продолжались «переговоры». Видел, как, выйдя из комнаты, где им выламывали руки, Черник заплакал. Сел в углу и вытирал слезы. Суровая штука — «интернациональная помощь».

Из Чехословакии по линии военных поступает тревожная информация, что наши солдаты, да и офицеры, контактируя с населением, не могут толком объяснить, зачем они здесь, не видят никакой «контрреволюции», начинают ругать тех, кто их сюда послал. Одновременно сообщается, что личный состав чехословацкой армии все более враждебно относится к интернациональному воинству. Растет вероятность эксцессов.

Громыко вместе с Семеновым и Фалиным работали над секретным протоколом. Загладину и мне поручено основное содержание протокола изложить в виде постановления президиума ЦК КПЧ (что запретить, кого вывести из правительства, кого — из ЦК, согласиться с нахождением войск до «нормализации»).

Записано: «Итак. Мы провалились стратегически. Неправильно оценили обстановку. Крупнейшая политическая ошибка за послевоенное время.

Мы провалились тактически. Не сумели обеспечить поставленную задачу, скоординироваться со „здоровыми силами“.

Кто отвечает? По стратегии П/Б. Но это, видимо, еще не скоро. По тактике — Совпосольство и КГБ».

Вечером рассуждал на эту тему, но не так остро, в информгруппе.

25 августа. Собирается «пятерка». Будут одобрять.

Блатов «по секрету» сообщил, что Андропов звонил Катушеву и ругался по поводу «нездоровых настроений», которые Бовин распространяет в информгруппе.

26 августа. «Переговоры» завершились. Вместо декларации приняли коммюнике. Отказался подписать бумаги только Кригель.

На этом мой «дневник» кончается.

* * *

В конце августа сочиняли информационные письма для нашей партии и для братских партий. Логика: вошли, потому что угрожала контрреволюция. Значит, надо доказать, что контрреволюция была. Доказательства? Обнаружены склады оружия, тайно доставленного из ФРГ. На самом же деле это были склады оружия народной милиции. Обнаружены подпольные радиостанции, которые, ясное дело, заброшены «оттуда». На самом же деле, как я уже писал, это были радиоточки, заготовленные на случай войны. И самое простое: контрреволюционер — это тот, кто требует вывода наших войск.

В начале сентября пришел список нового состава президиума ЦК КПЧ. Состав этот вызвал почти истерику. По указанию свыше начали сооружать «жесткое» послание Дубчеку. На жесткости настаивал и Андропов. Но вдруг подул другой ветер. На политбюро выступил Брежнев и сказал, что реализация московской договоренности — трудное дело. Не надо мешать чехам, все время шпынять их. Надо работать с теми людьми, которые есть. А то посольство ориентируется только на тех, кто ничего, кроме оккупационного режима, посоветовать не может.

Поступили данные КГБ о потерях. На 8 сентября убито советских военнослужащих — 61 человек (из них — 11 офицеров), ранено 232 человека (офицеров 36). Выведены из строя 1 танк, 1 вертолет, 1 самолет и 43 автомашины и бронетранспортера.

По данным МИДа, действия «пятерки» полностью или с небольшими оговорками одобрило 21 государство (из них — 13 «безоговорочно»). В этом списке, разумеется, Ирак, Куба, КНДР, Ливия, ДРВ, Сомали… Резко отрицательная реакция — 29 государств, включая Китай, Югославию и Румынию. И «сравнительно умеренная реакция» (то есть ругают, но не матом) у 23 государств.

Картина в коммунистическом движении: поддержали 26 партий. Ни одной крупной, заметной.

Для подготовки доклада на пленуме по итогам чехословацкой акции пригласил Брежнев. Привожу запись его напутствия.

— Нельзя не видеть, что в Праге что-то делается. Правда, хитрят. Но все-таки XIV съезд опрокинули, протокол их пленум признал. Убрали ряд лиц.

— В условиях, когда сильны социал-демократические настроения, когда дает о себе знать швейковский характер, мы должны проявлять максимум терпения.

— Наша акция — героический, мужественный поступок. Армия хорошо себя показала. Страху нагнали, но без кровопролития.

— В связи с последними событиями мы поднялись на гребень политической волны в мировом масштабе. Видим плюсы и минусы. Надо теперь осмыслить в теоретическом плане. Идет раздрай в мировом коммунистическом движении. Откуда опасность? Сползание с классовых позиций, национализм + ревизионизм.

— При Тольятти еще началось. Что Лонго внес за эти четыре года? Ничего! Вечно с запахом социал-демократии. Одного у нас тронут — а там кричат. Забывают, что СССР — оплот мировой революции, сила, которая защищает марксизм-ленинизм. Они все борются за голоса. Просят у нас миллионы долларов и радуются, если увеличат число мандатов. Разве они призывают рабочий класс — ну, не к диктатуре пролетариата, а к захвату власти?

— А французы? Десять миллионов бастовало, а они спасовали.

— Кто может в защиту чистоты и величия марксизма-ленинизма выступить? Кто может поднять голос об опасности? Венгры, немцы — к ним не прислушаются. Только КПСС. Пусть другие колеблются. Важно, чтобы наша партия не колебалась.

— Пройдет месяц-другой, и все опять будут нас слушать.

— Теперь выявились те, кто сразу понял, кто заблуждается.

— Мы не можем поддаваться этому брожению. Кое-кто говорит у нас — как бы не нарушить единство. А зачем нам единство со шведами? На какой основе это единство?

— Мы должны поблагодарить наших рабочих, крестьян, интеллигенцию за то, что они верны КПСС, поддержку оказали. Если будем прислушиваться к одному интеллигенту — сами заблудимся.

— Надо бы пойти к рабочим и сказать — вот я из рабочей семьи. Хочу по-простому рассказать…

— В теоретическом плане надо на пленуме затронуть эти вопросы. Одна-две главные цитаты из Маркса и Ленина. Не надо обижать компартии Франции или Италии, но сказать надо.

— Вывод — мужественный, героический поступок. Нам нельзя оправдываться. Мы защитили дело социализма в Европе.

Я, конечно, понимал, что ввод войск в Чехословакию, вся эта многомесячная нервотрепка отразятся на умонастроении Брежнева, на его психологии, на подходе к тем или иным проблемам. Но столь резких, стремительных перемен я не ожидал. Вместо привычного рассудительного тона, вместо желания разобраться в проблемах, вместо апелляции к практике, к реальности набор идеологических клише худшего пошиба. Из чехословацкой купели вышел другой Брежнев… Мне могут возразить: ты просто идеализировал того, «раннего» Брежнева; не Брежнев изменился, изменилась обстановка, в которой более ярко проступили те черты Брежнева, которые не очень были заметны раньше. Как у подпоручика Дуба, которого Швейк должен был узнать и с плохой стороны… Возможно, только уж слишком заметно.

Где-то на этих же днях ко мне зашел Александр Иванович Алексеев, бывший посол на Кубе (в девичестве — генерал КГБ). Умный, толковый человек. Два месяца он находился в Праге, поддерживая контакты со «здоровыми силами». Его впечатления. Нас там все ненавидят. Никакой контрреволюции там нет. Просто хотят отойти от нас, попробовать задействовать опыт Югославии. По словам Алексеева, он все это изложил Андропову. На что тот изрек: «Уж если ты, Alexandro, так говоришь…»

Подготовка к сентябрьскому пленуму шла довольно гладко. Работали на даче Горького, что при хорошей погоде нагружает дополнительными положительными эмоциями. Брежневу важно было получить от ЦК одобрение политики «интернациональной помощи». Это было нетрудно. Полный «одобрямс» прозвучал отчетливо.

На начало октября намечались переговоры с Дубчеком. Он хотел приехать в Москву, чтобы отстоять свое понимание некоторых сюжетов московской договоренности. В Москве это понимали. Обстановка была нервной и напряженной. Усиливается намерение — записано на одном из моих листков — «выложить Дубчеку все». Подготовленный в консультантской группе проект коммюнике Катушев забраковал как либеральный.

2 октября позвонил посол ЧССР Коуцкий и попросил срочно встретиться. Я был очень занят. Но поскольку знал Коуцкого давно и мы, как говорится, дружили семьями, поехал в посольство. Привожу запись беседы, которую утром 3-го передал Брежневу.

«В процессе беседы т. Коуцкий говорил о том, что, по его мнению, нынешнее руководство ЦК КПЧ не собирается выполнять достигнутую в Москве договоренность. Правда, заметил т. Коуцкий, о необходимости действовать в соответствии с Московским протоколом сейчас говорят все. Однако это лишь слова. В действительности же происходит другое.

Тов. Коуцкий с раздражением говорил о том, что т. Дубчек и его люди активно поддерживают „шайку“ провокаторов, которые засели в органах массовой информации и продолжают нагнетать в стране националистические страсти. Если говорить о кадровой политике т. Дубчека, то она сводится к тому, что он „выбрасывает за борт“ людей, которые проявляют малейшие чувства симпатии к Советскому Союзу.

В стране, продолжал т. Коуцкий, складывается, причем не без воздействия сверху, культ личности Дубчека. Когда он приезжает на работу, его уже ждут толпы людей. Девушки преподносят ему цветы. Здесь же обязательно присутствуют операторы кинохроники и телевидения. По линии идеологического отдела ЦК КПЧ дана команда всячески популяризировать письма, направленные в адрес Дубчека. В частности, апологетический анализ этих писем был дан в журнале „Живот страны“ под выразительным заголовком „Любимый“.

Тов. Коуцкий сказал, что, по его сведениям, аппарат ЦК КПЧ фактически не функционирует. Отделы никаких заданий не получают и материалов для президиума и секретариата не готовят. Поскольку, заметил т. Коуцкий, трудно себе представить работу руководства без аппарата, то можно предположить, что существует другой аппарат, на который опирается руководство ЦК КПЧ.

Имея в виду предстоящие переговоры, т. Коуцкий несколько раз подчеркивал, что необходимо активно „нажать“ на т. Дубчека и заставить его осуществить „непопулярные мероприятия“, может быть, выступить с заявлениями, в которых самокритично оценить деятельность партийного руководства в послеянварский период.

Следовало бы учесть, добавил т. Коуцкий, что и Свобода, и Гусак, и, может быть, в меньшей степени Черник раздражены поведением т. Дубчека. Это раздражение можно было бы использовать для изоляции т. Дубчека, но делать это следует умело, тонко, с учетом огромной популярности Дубчека в стране.

Поскольку т. Дубчек не перестает утверждать, что он никогда и нигде на себя никаких обязательств не брал, то, может быть, сказал т. Коуцкий, следовало бы подумать о возможности опубликования отдельных фрагментов из стенограмм переговоров, проходивших в Дрездене, Москве, Чиерне-над-Тиссой, которые бы могли опровергнуть эти утверждения.

Из отдельных деталей беседы заслуживают внимания следующие.

Из Праги доходят „слухи“ о том, что есть намерение провести учредительный съезд Компартии Чехии 14–15 октября с. г.

Известно, что т. Кольдер написал статью, в которой рассказывается об обстановке в президиуме ЦК КПЧ в мае — августе с. г. Он хотел опубликовать эту статью в „Руде право“ или в одной из газет братских стран. По этому поводу Дубчек имел с ним трехчасовую беседу и уговорил его не публиковать статью.

Вчера у Коуцкого состоялась беседа с послом США Томпсоном. Томпсон спросил Коуцкого, соответствует ли интересам Чехословакии продолжение переговоров с Советским Союзом относительно замораживания систем противоракетной обороны. На это т. Коуцкий ответил, что, по его мнению, интересам Чехословакии соответствуют все шаги, направленные на разрядку международной напряженности.

Томпсон заметил, что в Вашингтоне много людей, которые хотели бы ухудшить советско-американские отношения. По мере его, Томпсона, возможностей он пытается воздействовать на Джонсона в противоположном духе. Однако, сказал Томпсон, практически в Москве он находится сейчас в изоляции, имеет очень мало контактов с советским руководством и поэтому — в отличие от прошлого — далеко не всегда уверен, что его советы правильно отражают настроения, господствующие в Москве».

Брежнев при мне просмотрел эти два листка и сказал: «Пока будет Дубчек, ничего не изменится. Убирать его надо».

Переговоры прошли спокойнее, чем ожидалось. Брежнев не любит «жесткости». Дубчеку было отмерено еще полгода.

Две чехословацкие недели были, думаю, самыми трудными, самыми драматическими неделями в моей жизни.

Естественный вопрос: почему я не ушел, не хлопнул дверью, не положил партийный билет?

На этот вопрос я придумал много ответов. И правильный лежит, наверное, на их скрещении.

Боялся, несомненно, расставаться с налаженной, организованной, обеспеченной жизнью. С приятно щекочущим ощущением близости к власти.

Надеялся, что мое участие, мои бумаги позволят сгладить чересчур острые углы, позволят руководству увидеть события другими глазами, понять, что есть альтернатива.

Не решался, не был готов противопоставить себя партии. Рационально, «умственно» критикуя политику ЦК, психологически я оставался внутри ее. Я не был за «поражение своего правительства». Политический провал нашей операции в Праге не радовал, а огорчал меня.

Наконец, повседневная погруженность в десятки конкретных проблем, воспитанная годами привычка работать по максимуму, делать порученное дело хорошо — все это тормозило саморефлексию, мешало отделять себя от среды, в которую ты был впаян, от людей, которых привык видеть рядом с собой.

В общем, не хватило у меня пороха начать новую жизнь.

Еще одно воспоминание в чехословацкой тональности. Сижу пью чай в домике старого Капицы. Июль 1968 года. Разговариваем о пражских делах, о неприятии советскими деятелями социализма «с человеческим лицом». Капица сердится, стыдит меня: вот вы там рядом с начальством, неужели вы не можете твердо сказать: оставьте Прагу в покое, пусть делают «лицо», которое хотят, нам бы о своем лице лучше побеспокоиться.

Я тоже разозлился. А почему вы, ученые, молчите? Меня, моих друзей легко выгнать, мы заведуем только словами. А вы и ваши друзья заведуете оружием. Капицу, Келдыша, Харитона не выгонишь. Так что же вы молчите? Судьба Сахарова смущает? Потому что вы обрекли его на одиночество, позволили измываться над ним…

Крупно поговорили. Типичный кухонный разговор. Выпускание паров. Много было таких разговоров. Через двадцать лет они стали политикой.

* * *

С осени 1968 года Прага начинает отодвигаться на периферию моих забот. Согласно прогнозам, которыми я пугал начальство, ввод войск в Чехословакию отодвинет в неопределенность созыв Международного коммунистического совещания. Но я переоценил принципиальность коммунистических партий и недооценил возможности своей родной партии. Совещание открылось в Москве 5 июня 1969 года.

Политически и идеологически созыв Совещания упирался в две, как минимум, трудности. Во-первых, напряженность, разногласия, возникшие в результате чехословацкого кризиса. Во-вторых, опасения потенциальных участников, что Совещание превратится в судилище над компартией Китая. Относительно спокойное развитие событий в Чехословакии, гибкая политика ЦК КПСС позволили эти трудности преодолеть.

Организационно за подготовку Совещания отвечали венгерские товарищи. В Будапеште обосновался своего рода штаб. Его главная задача — создать условия для проведения встреч, на которых вырабатывался текст основного документа Совещания. Так что в эти месяцы приходилось больше жить в Будапеште, чем в Москве.

Документ рождался в муках. Было несколько заседаний рабочих групп, которые пункт за пунктом обсуждали содержание заявления. Вносились сотни предложений по формулировкам. Мы по привычке стремились идеологизировать документ. Но наши главные западные партнеры (французы, итальянцы, англичане и др.) предпочитали не выходить за пределы политических задач. Была, разумеется, и насыщенная культурная программа. Слишком насыщенная. Один из номеров: в коридоре партийной гостиницы Загладин, Жилин, Бовин и «мисс ЦК» Лариса Латышева исполняли танец маленьких лебедей.

А еще надо было сочинять выступление для Брежнева. Обсуждение проекта состоялось 13 мая. Докладчик подошел с наивной позиции «здравого смысла». Самое главное, сказал он, — это раскол коммунистического движения в результате действий китайцев. Но именно «китайский вопрос» как-то смазан. «Если уж мы будем говорить о единстве и в какой-то мере умолчим о расколе в коммунистическом движении, о всех сложностях, которые в нем возникли из-за Китая, так кто же мы тогда такие? Тогда мы действительно не марксисты. Я считаю, что наше выступление должно быть абсолютно бескомпромиссным. Только в этом случае оно будет носить ленинский характер. Если же мы будем приспосабливаться к тому, чтобы не ушел Лонго или чтобы румыны чего-нибудь нам не устроили, да австрийская партия, да австралийская, да Голлан, тогда уж не определишь, кто мы — центристы или кто-ни будь другой». И дальше: «Пусть слушают, пусть знают нашу точку зрения, лучше бы согласились. Но я прямо говорю, если пять партий не согласятся, — хорошо, добро пожаловать, дорогие, — внуковский аэродром, самолет, проводят, кому положено по протоколу, и езжай, объясняй своему рабочему классу — с кем ты».

Андропов и Пономарев согласно кивали.

Брежнева можно понять. Китайцы просто обнаглели. Спровоцировали большую кровь на Даманском. Но что касается окончательного текста, то конечно же крайностей там не было.

Брежнева смутил нажим на самостоятельность партий. Вот мы «все время говорим, что каждая партия сама решает, сама определяет, сама находит, сама выходит. Одним словом, без конца толкаем формулы, что каждая партия — это как будто разошлись хлопцы по национальным квартирам и не трогайте нас». Тут надо «найти пропорции». Не забывать об интернационализме.

Возражения вызвал и неконкретный подход к демократии. «А что, чехи были против демократии? За какую демократию, надо сказать… Хороша та демократия, которая служит рабочему классу, трудовому народу. Вот это и есть настоящая демократия, а не вообще демократия… Газета „Унита“ может писать против СССР, она может сожалеть о Палахе, она сожалеет, что Дубчека ЦК освободил. Я не могу согласиться с таким пониманием демократии. Если отделаться общими фразами, то это очень плохо».

И, как обычно, Брежнев протестовал против налета «академизма», требовал «ораторского» подхода, усиления ярких, ударных, «пафосных» моментов.

Среди замечаний членов политбюро выделялись замечания А. Н. Шелепина. Практически это был новый текст выступления. Не знаю, что подумал по этому поводу Брежнев, но мы решили, что «железный Шурик» еще не утратил надежд…

* * *

После совещания мы с женой отправились отдыхать в ГДР. Там все было в полном порядке. На севере мы жили на малюсеньком острове Фильм. Утром откроешь окно, а недалеко сидит здоровенный заяц…

Из сюжетов неотпускных запомнился обед с заведующим международным отделом ЦК СЕПГ Паулем Морковски. Именно в этот день, когда мы сидели за столом в партийной гостинице «Хаус ам дер Шпрее», американский астронавт Нил Армстронг должен был сделать первый шаг на Луне.

— Давайте выпьем, чтобы американцы гробанулись, — предложил Пауль.

Моя Петровна чуть не поперхнулась.

Как ко всему привыкший, я предложил, чтобы каждый выпил за то, что он хочет. Так и сделали.

— Утрачиваешь классовое чутье, — констатировал Пауль.

А ведь вне политики это был интеллигентный, умный, обаятельный человек. Через несколько лет, к сожалению, разбился в Ливии. Авария вертолета.

* * *

Вторая половина 1969 года не оставила в памяти значимых ориентиров. Была какая-то подковерная возня вокруг 90-летия со дня рождения Сталина. Она кончилась куцей редакционной статьей в «Правде».

Вместе с тем уже в декабре был объявлен сбор на даче Горького для составления развернутого плана доклада, посвященного 100-летию В. И. Ленина. В обсуждении плана участвовали П. Н. Федосеев (директор Института марксизма-ленинизма), В. И. Степаков (зав. отделом пропаганды), Б. М. Сухаревский (зам. председателя комитета по труду и заработной плате), Александров, Загладин и Бовин. Решили, что план созрел для показа докладчику.

Докладчик сформулировал свои замечания 12 декабря. Он отметил важность, ответственность и самого события, и выступления.

«Когда подумаешь — весь мир, все честные люди готовятся встретить эту дату. Мы получаем сообщения от одной партии, от другой, от третьей, десятой партии.

Уже сейчас нам сообщают через послов, через наших людей, что они будут проводить митинги, прием в партию. Наш народ уже полтора года готовится к этой дате: по этому поводу проходят всякие соревнования, это фиксируется на страницах печати, учреждена юбилейная медаль, учреждены знамена и прочее. Колышется под нами земля. В этот момент надо рассказать о Ленине. В этот момент наша партия должна прозвучать своим голосом на весь мир, причем надо тонко показать ревизионизм, оппортунизм, маоизм и современный ревизионизм. Все это не просто так саблей по-буденновски рубить, а надо найти слова, чтобы шло, как говорят, как по маслу. Мы не можем допустить никаких неточностей, никаких фальсификаций, никакой отсебятины, я бы грубо сказал. Все это должно быть обоснованно и убедительно».

И общие соображения по стилю. «Стиль доклада должен быть в целом приподнятым, торжественным, местами даже с пафосом, но не крикливым. Стиль должен быть ясным, четким, спокойным, деловым. Нужно, очевидно, в меру пользоваться цитатами, но не перегружать доклад. Цитаты подобрать весомые, вошедшие в классические труды и определяющие развитие науки в той или иной области… Доклад не должен быть шаблонным, примитивным, когда об этом говорилось сто раз и приходится говорить сто второй».

Давно известно: стиль — это человек. То, о чем Брежнев говорил, что он говорил, определялось его положением, его функцией. И Хрущев, и Сталин, как лидеры партии, говорили бы примерно то же. Лично Брежнев начинался с того, как он говорит, как он хочет говорить. Трудно представить Андропова, требующего «пафосности», или Горбачева, говорящего без «отсебятины». Именно требования Брежнева к стилю, форме своих выступлений, его оценка времени и среды, в которых он должен говорить, показывают личность Брежнева: странную смесь здравого смысла и искренней веры в юбилейное «колыхание земли», наивности («никаких фальсификаций») и идеологической зашоренности, неотделимой от сплошной фальсификации.

А теперь представьте себе положение тех, кто сочиняет текст. Для данного докладчика и в его стиле. Совместимость не гарантирована. Можно, разумеется, уйти — пусть приходят и сочиняют другие. А если не ушел, гарантированы всяческие переживания. Ведь всегда хотели как лучше, но почти всегда получалось как всегда…

В конце февраля — начале марта состоялось фундаментальное четырехдневное обсуждение. С участием начальства (Андропов, Пономарев, Кириленко, Демичев, Русаков). В принципе одобрили. Общее замечание Брежнева: «Слишком земной доклад. Так не подходит. Нужна значительно более высокая вышка». Тут все загудели, что выше этой «вышки» будет перебор. Вроде бы уговорили. И под конец докладчик жалостливо так вздохнул: «То ли потому, что часто за последние годы говорим слишком много, все кажется знакомым, как будто нет ничего нового. Создается такое впечатление». Тут было трудно возражать, но возражали.

Самое, на мой взгляд, оригинальное замечание принадлежало Пономареву. В тексте утверждалось, что Ленину было присуще чувство юмора. Б. Н. счел, что юмор принижает. Эта юмористическая сценка закончилась, к сожалению, в пользу Пономарева.

Большой, но совершенно пустой разговор состоялся по поводу демократии. Его итог подвел Брежнев: «В буржуазных государствах, конечно, есть демократия. Люди выбирают и голосуют. Но сейчас парламент потерял свое значение, и его функции сходят на нет. А у нас происходит расцвет демократии. Ленин определил расцвет демократии при сохранении руководящей роли рабочего класса, Советского государства и партии». Я так и не понял (ни тогда, ни позже), эти слова насчет «расцвета» — искренняя вера, убежденность или привычная, нужная ложь.

После октябрьского (1964) пленума зашевелились не только сталинисты. Зашевелились и шестидесятники, нажимая на необходимость демократизации по всем азимутам. Брежнев тогда относился к этой теме серьезно. На Старой площади начались даже разговоры — не подготовить ли пленум «О мерах по дальнейшему развитию внутрипартийной демократии, а также демократических норм государственной жизни». Аналогичные настроения оживились в братских странах. События в Чехословакии все это перечеркнули. Только, кажется, болгары успели провести пленум ЦК БКП. Но его решения («О мерах по…») быстро ушли в песок.

Наши шестидесятники не сдавались. Довольно часто в ЦК приходили письма, в которых излагались разные варианты «введения» демократии. Мне бы хотелось познакомить читателей с письмом физика А. Д. Сахарова, математика В. Ф. Турчина и историка Р. А. Медведева. Письмо датировано 19 марта и интересно тем, что соединяет демократию с экономикой.

Авторы начинают с того, что демократизация должна быть постепенной, проходить под руководством КПСС и сохранить руководящую роль партии. «Без коренной демократизации, — пишут они, — наше общество не сможет разрешить стоящих перед ним проблем, не сможет развиваться нормально».

Анализ проблем выглядит так.

«В течение последнего десятилетия в народном хозяйстве нашей страны стали обнаруживаться угрожающие признаки разлада и застоя, причем корни этих трудностей восходят к более раннему периоду и носят глубокий характер. Неуклонно снижаются темпы роста национального дохода. Возрастает разрыв между необходимым для нормального развития и реальным вводом новых производственных мощностей. Налицо многочисленные факты ошибок в определении технической и экономической политики в промышленности и сельском хозяйстве, недопустимой волокиты при решении неотложных вопросов. Дефекты в системе планирования, учета и поощрения часто приводят к противоречию местных и ведомственных интересов с общенародными, общегосударственными. В результате резервы развития производства должным образом не выявляются и не используются, а технический прогресс резко замедляется. В силу тех же причин нередко бесконтрольно и безнаказанно уничтожаются природные богатства страны: вырубаются леса, загрязняются водоемы, затопляются ценные сельскохозяйственные земли, происходит эрозия и засолонение почвы и т. п. Общеизвестно хронически тяжелое положение в сельском хозяйстве, особенно в животноводстве. Реальные доходы населения в последние годы почти не растут. Питание, медицинское обслуживание, бытовое обслуживание улучшаются очень медленно и территориально неравномерно. Растет число дефицитных товаров. В стране имеются явные признаки инфляции.

Особенно тревожно для будущего страны замедление в развитии образования: наши расходы на образование втрое меньше, чем в США, и растут медленнее. Трагически возрастает алкоголизм и заявляет о себе наркомания. Во многих районах страны систематически увеличивается преступность. В ряде мест растут симптомы явлений коррупции. В работе научных и научно-технических организаций усиливаются бюрократизм, ведомственность, формальное отношение к своим задачам, безынициативность.

Решающим итоговым фактором сравнения экономических систем является, как известно, производительность труда. И здесь дело обстоит хуже всего. Производительность труда у нас по-прежнему остается во много раз ниже, чем в капиталистических странах, а рост ее резко замедлился. Это положение представляется особенно тяжелым, если сравнить его с положением в ведущих капиталистических странах и, в частности, в США. Введя в экономику элементы государственного регулирования и планирования, эти страны избавились от разрушительных кризисов, терзавших ранее капиталистическое хозяйство. Широкое внедрение в хозяйство вычислительной техники и автоматики обеспечивает быстрый рост производительности труда, что, в свою очередь, способствует частичному преодолению некоторых социальных трудностей и противоречий (например, путем установления пособий по безработице, сокращения рабочего дня и т. п.). Сравнивая нашу экономику с экономикой США, мы видим, что наша экономика отстает не только в количественном, но и — что самое печальное — в качественном отношении. Чем новее и революционнее какой-либо аспект экономики, тем больше здесь разрыв между США и нами. Мы опережаем Америку по добыче угля, отстаем по добыче нефти, очень отстаем по добыче газа и производству электроэнергии, чрезвычайно сильно отстаем по химии и бесконечно отстаем по вычислительной технике. Последнее особенно существенно, ибо внедрение ЭВМ в народное хозяйство — явление решающей важности, радикально меняющее облик системы производства и всей культуры. Это явление справедливо получило название второй промышленной революции. Между тем мощность нашего парка вычислительных машин в сотни раз меньше, чем в США, а что касается использования ЭВМ в народном хозяйстве, то здесь разрыв так велик, что его невозможно даже измерить. Мы просто живем в другой эпохе.

Не лучше обстоит дело и в сфере научных и технических открытий. И здесь не видно возрастания нашей роли. Скорее наоборот. В конце пятидесятых годов наша страна была первой страной в мире, запустившей спутник и пославшей человека в космос. В конце шестидесятых годов мы потеряли лидерство и в этой области, как давно потеряли его во многих других областях. И первыми людьми, ступившими на Луну, стали американцы…

В чем дело? Почему мы не только не стали застрельщиками второй промышленной революции, но даже оказались неспособными идти в этой революции вровень с развитыми капиталистическими странами? Неужели социалистический строй предоставляет худшие возможности, чем капиталистический, для развития производительных сил?

Конечно нет! Источник наших трудностей — не в социалистическом строе, а, наоборот, в тех условиях нашей жизни, которые идут вразрез с социализмом, враждебны ему. Этот источник — антидемократические традиции и нормы общественной жизни, сложившиеся в сталинский период и окончательно не ликвидированные и по сей день. Внеэкономическое принуждение, ограничения на обмен информацией, ограничения интеллектуальной свободы и другие проявления антидемократических извращений социализма, имевшие место при Сталине, у нас принято рассматривать как некие издержки процесса индустриализации. Считается, что они не оказали серьезного влияния на экономику страны, хотя и имели тяжелейшие последствия в политической и военной областях, для судьбы обширных слоев населения и целых национальностей. Мы оставляем в стороне вопрос, насколько эта точка зрения оправдана для ранних этапов развития социалистического народного хозяйства — снижение темпов роста в предвоенный период скорее говорит об обратном. Но не подлежит сомнению, что с началом второй промышленной революции эти явления стали решающим экономическим фактором, стали основным тормозом развития производительных сил страны. Вследствие увеличения объема и сложности экономических систем на первый план выдвинулись проблемы управления и организации. Эти проблемы не могут быть решены одним или несколькими лицами, стоящими у власти и „знающими все“. Они требуют творческого участия миллионов людей на всех уровнях экономической системы. Они требуют широкого обмена информацией и идеями. В этом отличие современной экономики от экономики, скажем, стран Древнего Востока.

Однако на пути обмена информацией и идеями мы сталкиваемся в нашей стране с непреодолимыми трудностями. Правдивая информация о наших недостатках и отрицательных явлениях засекречивается на том основании, что она может быть „использована враждебной пропагандой“. Обмен информацией с зарубежными странами ограничивается из-за боязни „проникновения враждебной идеологии“. Теоретические обобщения и практические предложения, показавшиеся кому-то слишком смелыми, пресекаются в корне без всякого обсуждения — под влиянием страха, что они могут „подорвать основы“. Налицо явное недоверие к творчески мыслящим, критическим, активным личностям. В этой обстановке создаются условия для продвижения по служебной лестнице не тех, кто отличается высокими профессиональными качествами и принципиальностью, а тех, кто, на словах отличаясь преданностью делу партии, на деле отличается лишь преданностью своим узколичным интересам или пассивной исполнительностью…

Нашу экономику можно сравнить с движением транспорта через перекресток. Пока машин было мало, регулировщик легко справлялся со своими задачами, а движение протекало нормально. Но поток машин непрерывно возрастает, и вот возникает пробка. Что делать в такой ситуации? Можно штрафовать водителей и менять регулировщиков, но это не спасет положения. Единственный выход — расширять перекресток. Препятствия, мешающие развитию нашей экономики, лежат вне ее, в сфере общественно-политической, и все меры, не устраняющие этих препятствий, обречены на неэффективность.

Пережитки сталинского периода отрицательно сказываются на экономике не только непосредственно, из-за невозможности научного подхода к проблемам организации и управления. Но и в не меньшей степени косвенно, через общее снижение творческого потенциала всех профессий. А ведь в условиях второй промышленной революции именно творческий труд становится все более и более важным для народного хозяйства.

В этой связи нельзя не сказать о проблеме взаимоотношений государства и интеллигенции. Свобода информации и творчества необходима интеллигенции по природе ее деятельности, по ее социальной функции. Стремление интеллигенции к увеличению этой свободы является законным и естественным. Государство же пресекает это стремление путем всевозможных ограничений, административного давления, увольнения с работы и даже судебных процессов. Это порождает разрыв, взаимное недоверие и глубокое взаимное непонимание, делающее трудным плодотворное сотрудничество между партийно-государственным слоем и самыми активными, то есть наиболее ценными для общества, слоями интеллигенции. В условиях современного индустриального общества, когда роль интеллигенции непрерывно возрастает, этот разрыв нельзя охарактеризовать иначе как самоубийственный.

Подавляющая часть интеллигенции и молодежи понимает необходимость демократизации, понимает также необходимость осторожности и постепенности в этом деле, но не может понять и оправдать акций, имеющих явно антидемократический характер. Действительно, как оправдать содержание в тюрьмах, лагерях, сумасшедших домах лиц хотя и оппозиционных, но оппозиция которых лежит в легальной области, в сфере идей и убеждений? В ряде же случаев речь идет не о какой-либо оппозиции, а просто о стремлении к информации, к смелому и непредвзятому обсуждению общественно важных вопросов. Недопустимо содержание в заключении писателей за их произведения. Нельзя понять и оправдать такие нелепые, вреднейшие шаги, как исключение из Союза писателей крупнейшего и популярнейшего советского писателя, глубоко патриотичного и гуманного по всей своей деятельности, как разгром редакции „Нового мира“, объединявшего вокруг себя наиболее прогрессивные силы марксистско-ленинского социалистического направления.

Демократизация с ее полнотой информации и соревновательностью должна вернуть нашей идеологической жизни (общественным наукам, искусству, пропаганде) необходимую динамичность и творческий характер, ликвидировав бюрократический, ритуальный, догматический, официально-лицемерный и бездарный стиль, который занимает сейчас в ней столь большое место…

Проведение демократизации — нелегкий процесс. Его нормальному течению будут угрожать, с одной стороны, индивидуалистические, антисоциалистические силы, а с другой — поклонники „сильной власти“, демагоги фашистского образца, которые могут попытаться в своих целях использовать экономические трудности страны, взаимное непонимание и недоверие интеллигенции и правительственно-партийного аппарата, существование в определенных слоях общества мещанских и националистических настроений. Но мы должны осознать, что другого выхода у нашей страны нет, и что эту трудную задачу решать надо».

Далее предлагалась рассчитанная на три-четыре года управляемая эскалация демократии (14 ступеней).

«1. Заявление высших партийно-правительственных органов о необходимости дальнейшей демократизации, о темпах и методах ее проведения. Опубликование в печати ряда статей, содержащих обсуждение проблем демократизации.

2. Ограниченное распространение (через партийные органы, предприятия, учреждения) информации о положении в стране и теоретических работ по общественным проблемам, которые пока нецелесообразно делать предметом широкого обсуждения. Постепенное увеличение доступности таких материалов до полного снятия ограничений.

3. Широкая организация комплексных производственных объединений с высокой степенью самостоятельности в вопросах производственного планирования и технологического процесса, сбыта и снабжения, в финансовых и кадровых вопросах, и расширение этих прав для более мелких производственных единиц. Научное определение — после тщательных исследований — форм и объема государственного регулирования.

4. Прекращение глушения иностранных радиопередач. Свободная продажа иностранных книг и периодических изданий. Вхождение нашей страны в международную систему охраны авторских и редакторских прав. Постепенное (3–4 года) расширение и облегчение международного туризма в обе стороны, облегчение международной переписки, а также другие мероприятия по расширению международных контактов, с оперативным развитием этих тенденций по отношению к странам СЭВ.

5. Учреждение института по исследованию общественного мнения. Сначала ограниченная, а затем полная публикация материалов, показывающих отношение населения к важнейшим вопросам внутренней и внешней политики, а также других социологических материалов.

6. Амнистия политических заключенных. Постановление об обязательной публикации полных стенографических отчетов о судебных процессах, имеющих политический характер. Общественный контроль за местами заключения и психиатрическими учреждениями.

7. Осуществление ряда мероприятий, способствующих улучшению работы судов и прокуратуры, их независимости от исполнительной власти, местных влияний, предрассудков и связей.

8. Отмена указания в паспорте о национальности. Единая паспортная система для жителей города и деревни. Постепенный отказ от системы прописки паспортов, проводимый параллельно с выравниванием территориальных неоднородностей экономического и культурного развития.

9. Реформы в области образования. Увеличение ассигнований на начальную и среднюю школы, улучшение материального положения учителей, их самостоятельности, права на эксперимент.

10. Принятие закона о печати и информации. Обеспечение возможности создания общественными организациями и группами граждан новых печатных органов.

11. Улучшение подготовки руководящих кадров, владеющих искусством управления. Создание практики стажеров. Улучшение информированности руководящих кадров всех ступеней, их права на самостоятельность, на эксперимент, на защиту своих мнений и проверку их на практике.

12. Постепенное введение в практику выдвижения нескольких кандидатов на одно место при выборах в партийные и советские органы всех уровней, в том числе и при непрямых выборах.

13. Расширение прав советских органов. Расширение прав и ответственности Верховного Совета СССР.

14. Восстановление всех прав наций, насильственно переселенных при Сталине. Восстановление национальной автономии переселенных народов и предоставление возможности постепенного обратного переселения».

Авторы подчеркивали, что демократизация резко поднимет престиж СССР на мировой арене. Усилит авторитет КПСС в коммунистическом движении. Укрепит наши позиции в борьбе с китайскими «раскольниками».

Письмо заканчивалось следующим пассажем:

«Не существует никакого другого выхода из стоящих перед страной трудностей, кроме курса на демократизацию, осуществляемого КПСС по тщательно разработанной программе. Сдвиг вправо, то есть победа тенденций жесткого администрирования, „завинчивания гаек“, не только не решит никаких проблем, но, напротив, усугубит до крайности эти проблемы, приведет страну к трагическому тупику. Тактика пассивного выжидания приведет в конечном счете к тому же результату. Сейчас у нас есть еще возможность стать на правильный путь и провести необходимые реформы. Через несколько лет, быть может, будет уже поздно. Необходимо осознание этого положения в масштабе всей страны. Долг каждого, кто видит источник трудностей и путь к их преодолению, указывать на этот путь своим согражданам. Понимание необходимости и возможности постепенной демократизации — первый шаг на пути к ее осуществлению».

Сейчас, когда трагический прогноз ученых подтвердился, когда Советский Союз рухнул под тяжестью нерешенных проблем, это письмо вызывает острую, пронзительную боль. Тогда, тридцать с лишним лет назад, оно воспринималось спокойнее. Даже соглашаясь в принципе с авторами, я не думал о тупике и катастрофе. Однако после чтения такой «литературы» уже вроде бы привычный, включенный в правила игры разрыв между речами и делами становился более разительным, обнаженным, кричащим. Увеличивалась затрата нервной энергии на «пафосность» и «ударные места».

Что же касается начальства, то, боюсь, помощники и референты блокировали основной поток писем, требующих демократизации. Если же эксклюзивные случаи докладывались, их благие порывы блокировал здоровый инстинкт правящего «класса», понимание, часто интуитивное, того, что пытаются лишить власти или существенно ограничить ее. А тут уж насмерть надо стоять. Вплоть до «крайних мер». Против всякого рода реформаторов работал и огромный массив идущей со всех сторон оптимистической информации, на фоне которой все недостатки были исключительно отдельными, а трудности — временными.

Очередные временные трудности были и у нас. После всех обсуждений, когда мы, не торопясь, шлифовали абзац за абзацем, Брежнев вручил нам «замечания анонима» на 11 страницах. Аноним разносил проект в пух и прах. От нас требовалось отразить «бешеную атаку» сегодняшних оппортунистов, включая директора Института философии, на марксистскую философию. Обвиняя нас в софистике, «мошенничестве», аноним ловил нас на том, что единичное высказывание Ленина о «мирном переходе» от капитализма к социализму мы превратили «в целое учение», и настаивал на обратном превращении. Отвергалось понятие «зрелый социализм», ибо «это пахнет тем, чтобы свести на нет, умалить завоевания социализма 30-х годов». Было рекомендовано не критиковать китайцев, а заявить, что «мы всегда радовались и будем радоваться успехам Китая».

В целом, заключал аноним, «представленный материал недостаточно боевой, наступательный. Ленин и ленинизм — это прежде всего борьба. Борьба была каждый день, на каждом этапе… Нередко борьба эта носила смертельный характер. Никогда враги партии, враги Ленина не успокаивались, не сдавались мирно.

В тексте все это недостаточно учтено. Троцкистов здесь почти нет (лишь раз или два упоминаются они). Нет и бухаринцев, как и других всякого рода оппортунистов, которые раскалывали партию, раскалывали рабочее движение, подвергали ревизии марксизм и т. д. Совершенно слабо, робко и не по-боевому говорится о современных ревизионистах, оппортунистах и т. п.».

На одиннадцать страниц анонима мы ответили восемнадцатью. Сообщили докладчику, что ряд редакционных поправок мы приняли. И дали общую оценку: «Вместе с тем мы считаем своим долгом подчеркнуть, что в главной своей части анонимные „замечания“ представляют собой документ, наполненный совершенно неправильными утверждениями, которые в лучшем случае объясняются недостаточной осведомленностью автора или неправильным пониманием ряда важных ленинских положений, либо же написаны с позиций, коренным образом расходящихся с политикой нашей партии, ее основополагающими документами, решениями ее руководящих органов, а также с коллективными документами международного коммунистического движения». Эта оценка подкреплялась скрупулезным разбором тезисов анонима.

Использовали мы и аппаратные методы борьбы: «Вызывает возмущение и весь тон „замечаний“, применяемые в них приемы полемики. В то время, как другие товарищи, которым Л. И. Брежнев разослал проект доклада, — члены и кандидаты в члены политбюро, секретари ЦК КПСС — по-деловому подошли к его тексту и, полностью одобряя принципиальное направление доклада, стремились помочь улучшить, усовершенствовать его, автор анонимных „замечаний“ повел себя по-иному. Он не стесняется в выражениях. „Это пахнет тем, чтобы свести на нет…“ (с. 6), „ничего общего не имеет с русским языком“ (с. 9), „звучит странно“, „примитивно звучит“, „это просто вульгарно“, „это немножко пахнет очернительством“ (с. 10), — такие и подобные им оценки доказывают только одно: крайне недоброжелательное, нелояльное отношение автора „замечаний“ к проекту доклада, разосланного генеральным секретарем ЦК КПСС».

Подписи: Федосеев, Бовин, Загладин, Александров.

Брежнев, показав с помощью анонима, что на нас точат зубы, с нами согласился, показав этим, что он не даст нас скушать. Но цените…

Докладчик еще был в форме. Говорил с выражением. Во время «ударных мест» зал гремел аплодисментами.

* * *

Назревал официальный визит генерального секретаря ЦК КПСС в Чехословакию. Были споры. Многие утверждали, что пыль еще не осела, могут быть эксцессы. Гусак заверял, что держит ситуацию под контролем и гарантирует полный порядок. Брежнев колебался, но в конце концов решил ехать. «Летаем же мы самолетами „Аэрофлота“», — буркнул он.

Протокольно-торжественная часть была на уровне. По маршруту делегации — толпы с флажками. Погода удалась. Но… «Но» идет от сравнения с визитом Хрущева в Венгрию. Лица толпящихся были другие. В атмосфере, в дыхании масс там ощущались приязнь, доброжелательство. Прага была холодной. Возможно, время еще не зарубцевало раны. Я почувствовал это очень хорошо, когда позвонил своим приятелям, которые «правые». Тяжелые были встречи. Хорошо, что у Брежнева не было приятелей в Чехословакии…

Мне разрешили остаться на несколько дней в Праге. Перебрался из резиденции в ту самую гостиницу, в которой полтора года назад беседовал с Дубчеком. В мой первый самодеятельный вечер в гостинице появился Гусак. Его привез мой «левый» приятель Богуш Хнеупек. Просидели в ресторане до утра. Говорили «за жизнь». А жизнь во времена «пражской зимы» строилась по принципу: «Кто был не с нами, тот против нас». Из партии в массовом порядке, сотнями и тысячами, исключались коммунисты, поддерживавшие Дубчека, выступавшие против «интернациональной помощи». Мне представлялся более правильным, работающим не на раскол, а на стабилизацию, лозунг Кадара: «Кто не против нас, тот с нами».

— Москва доверяла Кадару, — парировал Гусак, — а мне не доверяет. Ко мне как ваш комиссар приставлен Биляк. Он сообщает, что советское руководство настаивает на твердой линии.

Я не питал симпатий к Биляку. Но у меня не было никаких полномочий обсуждать «линию». Поэтому пришлось плести какие-то почти дипломатические кружева, через которые все-таки просвечивала моя либеральная позиция. С упором на то, что эта позиция сугубо личная. Это была моя первая и последняя встреча с Гусаком. Он, к сожалению, так и не стал пражским Кадаром. А последняя встреча с Дубчеком состоялась через много лет в Москве…

* * *

В общем, для нас чехословацкий кризис уходил в прошлое. Но на политическом горизонте все чаше появлялись всполохи другого кризиса — польского.

Еще в начале февраля 1968 года польские власти запретили представления «Дзядов» («Дедов») Мицкевича на сцене театра «Народовы» в постановке Казимежа Деймека. Это вызвало волнения варшавской интеллигенции. 29 февраля состоялось чрезвычайное собрание варшавского отделения Союза польских писателей. Писатели протестовали. 8 марта стали митинговать студенты Варшавского университета. Волнения вышли за пределы Варшавы. С 8 по 15 марта «за участие в нелегальных демонстрациях и эксцессах», по словам Гомулки, были задержаны 1208 человек, из них — 367 студентов.

Как известно, Мицкевич не жаловал Россию. «Дзяды» наделены отчетливо выраженным антирусским характером. Но если вспомнить, что Мицкевич имел дело с царской Россией, если считать, что нынешние польско-советские отношения принципиально отличаются от тех, что были в XIX веке, то пьесы Мицкевича можно пустить по разряду исторических, антицарских[10]. Что и было сделано в Польше. «Дзяды» неоднократно и много лет ставились в разных театрах, на радио и телевидении.

Но ведь «театры на Таганке» существовали не только в Москве.

Русский офицер говорит декабристу Бестужеву: «Не удивляйся, что нас здесь проклинают. Ведь уже целое столетие, как из Москвы в Польшу шлют только подлецов».

Еще реплика: «Я буду свободным — да. Я не знаю, откуда пришла эта свобода, но я знаю, что значит получить свободу из рук москаля. Подлецы, они мне снимут кандалы с ног и рук, но наденут на душу».

Нетрудно себе представить, как могут звучать эти и аналогичные слова, если режиссер «спутает» XIX век с XX веком. По мнению Гомулки, так и произошло. Антицарское острие «Дзядов» было превращено в антисоветское оружие. Отсюда и острая реакция властей.

Борьбу вокруг «Дзядов» можно было рассматривать как сигнал тревоги. В записке «К положению в Польше» я писал, что политическая ситуация в стране «довольно неустойчива», что в руководстве ПОРП соперничают две группы.

Одна склонна к демократизации общественной жизни, внимательно смотрит в сторону рынка, хотела бы усилить внешнеполитическую самостоятельность Польши. Нечто «чехословакоподобное», но пока в очень разбавленном виде. Так сказать, «правая оппозиция». За ней — творческая интеллигенция.

Другая группа (ее именуют «партизаны»), апеллируя к истории, нажимает на «польский дух», делает упор на «сильную» Польшу, на «крепкую руку» внутри страны. Два главных врага — ревизионизм и сионизм.

Гомулка лавирует, ведет линию на уравновешивание противоположностей, на поиски «золотой середины». Опираясь на «правых», он сдерживает «левых». И наоборот.

По моим наблюдениям, «левые» усилили нажим. Но националистические тенденции вряд ли возьмут верх. «Ревизионисты» (в хорошем смысле этого слова) будут преобладать.

И вывод: «Политическая карьера Гомулки явно на исходе».

Гомулка продержался до конца 1970 года. Повышение цен вызвало волну протеста на Побережье. Рабочие вышли на улицы. Власть дала команду стрелять. Польша бурлила.

Начало кризиса я мог наблюдать из Завидова. По-моему, поляки просили задействовать наши войска. Во всяком случае, я слышал слова Брежнева: в Чехословакии бузила интеллигенция, а здесь протестует рабочий класс. Это принципиально меняет дело.

Брежнев попросил найти Герека (член политбюро ЦК ПОРП, первый секретарь в Катовицах). Отвечают, что с Катовицами нет закрытой связи. Не важно, найдите и соедините! Нашли. Разговор велся из зимнего сада, при мне. То, что говорил Брежнев, я слышал, а то, что говорил Герек, понял из рассказа Брежнева. Кстати, следует иметь в виду, что они уже были знакомы и как-то хорошо монтировались вместе.

— Товарищ Герек, как у вас дела?

— Все дни — по шахтам. Пока держу.

— А почему вы не в Варшаве?

— Меня никто не приглашает.

— Какое приглашение? Вы же член политбюро, вы отвечаете не только за Катовицы, но за всю Польшу.

Вот такова была суть. Разговор был более долгий. Герек поехал в Варшаву. 20 декабря ЦК ПОРП избрал Эдварда Герека первым секретарем ЦК ПОРП. Это означало десять лет отсрочки…

Польша Польшей, а наша страда — подготовка XXIV съезда КПСС.

* * *

План и основные направления доклада первоначально обсуждались где-то на высоком уровне. Наша консультантская группа получила задание: параграф о мировой системе социализма. Кубики по международному разделу соединяли Пономарев и Катушев.

Первое обсуждение, на которое я попал, состоялось 4–6 января 1971 года. Кажется, в Волынском-1. На высоком руководящем градусе: Ю. В. Андропов, М. А. Суслов, А. Н. Шелепин, А. П. Кириленко, М. С. Соломенцев, П. Н. Демичев, Б. Н. Пономарев, К. Ф. Катушев, И. В. Капитонов, К. В. Русаков. Мне было известно, что 1-й раздел числился за Пономаревым, 2-й (экономика) — за Шелепиным и 3-й (партия и все остальное) — за Капитоновым.

После «завоевания» Праги не скажу, что я поумнел, но повзрослел на несколько лет. Возможно, в результате долгого общения светлый образ членов, кандидатов и других членов как-то потемнел, потускнел. Но то, что я услышал, то, что я слушал три дня, расстроило меня до крайности. Прошло пять лет. Огромный мир, насыщенный интереснейшими, сложнейшими проблемами. Огромная страна, которая никак не может освоить новое социальное пространство, в которое ее забросили превратности русской истории. И о чем же говорят эти люди, в руках которых жизнь, судьбы сотен миллионов?

У меня сохранились 316 страниц стенограммы. Представляю избранные места.

Брежнев дает настройку:

«В международной части доклада нужно сильно „разделать“ империализм, показать его разбойничью, агрессивную политику на современном этапе. Это надо сделать аргументированно, резко и принципиально, но без персональных выпадов. Наша твердая позиция в этом вопросе будет оценена всем мировым комдвижением. Надо убедительно раскрыть облик империализма наших дней…

В разделе о партии надо остановиться и на таком вопросе, как лицо некоторых коммунистов, которые не являются настоящими бойцами партии. Сталин в свое время остро поставил вопрос о болтунах. А нам, может быть, резко высмеять трусов, безынициативных, „молчальников“, ожидающих по поводу каждого шага указаний сверху, и т. п. Подумать, какой именно объект избрать. Но дать это ярко и запоминающимся образом, чтобы люди могли узнать в этой критике конкретных носителей таких недостатков вокруг себя и критиковать их…

Надо также найти подходящее место в докладе, чтобы дать сильный отпор буржуазным специалистам по клевете на нашу страну и на мир социализма вообще. Клевещут уже десятки лет с неослабевающей энергией и неистощимой фантазией. Врут беспардонно, льют всякую грязь. Дать наиболее яркие примеры за последние годы, показать всю нелепость распространяемых выдумок, поиздеваться над империалистами и их наемными борзописцами, дать запоминающийся отпор брехунам».

Еще один заход:

«Показать, что идеи марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма все больше распространяются, являясь свидетельством торжества идей марксизма-ленинизма. Косвенно, может быть, лягнуть каких-то отщепенцев, не прямо китайцев называть, а сказать, что такой-то показатель — лучший ответ всем тем, кто сошел с пути, и т. д.

У меня нет сформулированной мысли сейчас, но, может быть, начало положить такое: товарищи делегаты, уважаемые гости! Наша партия в 24-й раз собирается на свой съезд. В истории нашей партии большой арсенал политической и практической деятельности. Если первые годы, первые съезды были посвящены тому-то, сделать маленький экскурс, вспомнить историю партии, чуть-чуть, ее борьбу, дореволюционные съезды. Это напомнит партии все этапы. С самого начала это сказать. Борьба партии за свержение царизма. Такие-то съезды под руководством Ленина положили начало строительству социализма. Они были путеводной звездой для партии, и сегодня мы пользуемся этими указаниями. Что такое коммунизм, первые съезды, первые декреты о земле. Это — самые знаменательные рубежи деятельности нашей партии. Они предопределили классовое расслоение, классовую борьбу. Поэтапно. А теперь мы собрались после XXIII съезда, который уже определил совершенно другую Программу — Программу строительства материально-технической базы коммунизма. И сегодня нам предстоит обсудить, каким образом наша партия справилась с задачами, каким образом ЦК осуществлял решения партии. Такой практический подход. Гостям бы это напомнило путь, пройденный партией. Многие из них не знают этого, даже не читали историю нашей партии…

Страницы две, не больше. Это нестандартно, необычно.

К тому, что я говорил, сразу, во вводной части, надо обязательно найти ленинские слова о роли партии, какую роль партия должна играть в нашем обществе. Сказать собравшимся на XXIV съезде, что мы хотели бы вспомнить замечательные слова, учение Ленина о партии, как говорил Ленин, что партия будет ведущей силой. О повышении роли партии при переходе к коммунизму. Что эти слова подтвердились, что к XXIV съезду партии после тех знаменитых слов Ленина, когда было в партии столько-то, пришло 14 миллионов коммунистов. Хотя о партии будет отдельно, но в самом начале сказать, что партия верна ленинскому курсу, о притоке в партию рабочего класса…

Если можно, привести и Маркса. Маркс и Ленин. Было бы очень хорошо. Пусть это будет 5 страниц, ничего. Надо в какой-то мере иметь в виду подъемные места, чтобы овладеть аудиторией, чтобы каждый чувствовал свое достоинство. Потом будем говорить о роли каждого коммуниста, а здесь это подняло бы значение».

Так сказать, «поток сознания», но только и исключительно «на основе марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма». Привычные, родные, насмерть впаянные в мозги понятия двигаются почти в автоматическом режиме, повторяясь, меняясь местами, пересекая друг друга. Под поощрительные голоса слушателей: «Правильно! Верно!»

Разумеется, в тексте ничего подобного нет. И где-то в глубинах своего подсознания Брежнев, думаю я, «понимал», что «поток сознания» и не предназначается для текста. Он как бы шаманил, произносил нечто вроде заклинания, молитвы. Он возбуждал аудиторию.

Аудитория соответствовала. Делала серьезный вид. Предлагала поправки и уточнения.

«Русаков. Может быть, все-таки для того, чтобы тональность этого куска была реалистической, сказать одну хорошую фразу относительно того, что путь партии был нелегким, трудным, особенно в связи с предложением об упоминании прошлых съездов. Приходилось мобилизовывать усилия всего народа, всей партии, чтобы эта сторона дела не казалась панегириком. Дальше будут трудности, противоборства, а здесь сказать одну хорошую фразу.

Брежнев. Партия пережила разные этапы. Надо показать, что мы собрались на XXIV съезд партии, что партия собирается в 24-й раз, чтобы отчитаться о пройденном этапе и наметить пути дальнейшей работы.

Андропов. Путь партии был непрост. Несмотря на это, мы достигли таких-то выдающихся успехов — сказать об этом.

Брежнев. Да, действительно, партия прошла Гражданскую войну и голодовку и страну превратила в индустриальную мощную державу; победила во Второй мировой войне. 25 лет мы ни в кого не стреляем, боремся за мир. Мне кажется, это сформулировать следует хорошо. В сжатом виде на трех страницах показать этапы партии…

Следовало бы несколько приподнять вводную часть. Аудиторией надо овладеть. Дать ей вдохновляющее начало, что сразу бы создало нужную атмосферу. И читателя чтоб это захватило.

Пономарев. …чтобы запевка была.

Брежнев. Когда я был секретарем Днепропетровского обкома, к нам прислали докладчика из МИДа т. Аркадьева. Это было до войны. Он вышел на трибуну и говорит: „Не успели еще заглохнуть разрывы бомб и очаги пожарищ Гражданской войны не успели потухнуть, как началось…“ Я помню, какое это на меня произвело впечатление».

Все обсуждавшие энергично призывали разоблачать империализм, показывать, что он гибнет, сдает позиции социализму. Тут докладчик застенчиво засомневался.

«Брежнев. Не кажется ли вам, что мы капитализм изображаем гибнущим, подпорки ему поставили.

Кириленко. А он все звереет.

Андропов. И силенки у него есть.

Брежнев. Об этом умирающем империализме мы говорим с 1917 года, с тех пор, как совершилась революция. От него много стран отошло.

Демичев. Следовало бы поставить акцент на пороках империализма, которые вырисовывались с наибольшей очевидностью.

Катушев. Техническая революция позволяет использовать внутренние силы капитализма.

Демичев. Надо собрать все пороки капитализма и хорошо показать их… У нас есть сейчас возможность пригвоздить империализм, раскрыть, что сейчас это общество является аномалией. Тут можно привести много доказательств: вот концентрация капитала в руках небольшой кучки; маразм общества; варварское расхищение природных богатств — а после нас хоть потоп. Мы сейчас должны найти наиболее уязвимые места для критики империализма…

Шелепин. Говоря о современном империализме и его политике, следует сказать о том, что одной из характерных черт этой политики (прежде всего, американского империализма) является насаждение, поддержка, вскармливание самых отвратительных, прогнивших, чудовищных, зверских режимов, плавающих в крови своего народа, сидящих на его шее только с помощью иностранных империалистов.

Андропов. На фоне главного противоречия — усиления эксплуатации — можно показать все другие язвы и пороки империализма. Опять же я согласен с тем, чтобы это не выглядело так, что он разваливается. Конечно, у него есть возможности.

Суслов. На шестнадцатой странице и на последующих прямо ставится вопрос о том, что государственно-монополистическое регулирование и научно-техническая революция позволили укрепить капиталистический строй. Это по существу неправильно. Это не соответствует действительности».

Этот сочный обмен соображениями почти не нуждается в комментариях. «Почти», потому что все же хочется в очередной раз удивиться. Во главе одной из двух сверхдержав десятилетиями находились люди, которые не видели, не хотели видеть трансформации мирового капитализма. Парадокс: появление социализма улучшило капитализм, но улучшение капитализма было «запрещено» теорией социализма и поэтому не заставило социализм «подтянуться», не дать себя обогнать.

В основном тексте доклада тезис Петра Ниловича о «маразме общества» не нашел полного отражения. Зато он вызвал к жизни вдохновенные поэтические строки, посвященные разоблачению империализма.

Наш враг теперь во многом новый.
Но надо сразу вам сказать:
Его природа — клык слоновый,
Ее не сжечь и не сломать.
Его стремление к господству
Я уподоблю только скотству.
Везде он лезет, всюду прет.
Кондрашка пусть его возьмет!
Несет народам он мученья
И совершает преступленья.
Или возьмем опять же НАТО —
Проклятое исчадье ада.
Ракеты, пушки, эскадрильи.
Штабов военных камарильи.
Повсюду плавают флоты.
Натыканы по миру базы.
И атлантической заразы
Цветут тлетворные цветы
Среди духовной наготы.
А озверевшие акулы,
Все шире раскрывая пасть,
Оскалом хищным щерят зубы,
Мечтая, на кого б напасть.
Друзья! Уму непостижимо
Злодейство хищников. Но мы —
Мы не пройдем спокойно мимо,
С акулов шкуру спустим мы.
Однако наряду с угрозой
Мы оптимизма видим тень,
Как рядом с прошлогодней розой
Молодняка глухую сень.
Борьбы возможность есть. И прежде
Всего внушает нам надежды
То, что от кризиса пути
Не удалось врагу найти.
За спадом спад, инфляций волны.
Маразм. Миазмов густота.
Там безработных бродят толпы
И нищих рваные стада.
Куда ни глянь — сплошная мерзость
Заполонила жизни храм.
Нагих грудей — простите! — дерзость,
Нагих задов — простите! — срам.
В кино, журналах, книгах — ахнешь! —
Одни аспекты голых баб.
Нехорошо там. Сексом пахнет.
Там рекламируют найт-клаб.
Льют порнографии потоки.
Льют наркомании дожди.
В романах — матерные строки,
А строк марксистских там не жди.
Мешают с виски лед в стаканах.
Не берегут девичью честь.
Нет больше слов! Хоть в ихних странах
И не такое еще есть!

Это — фрагмент из стихотворной версии международного раздела доклада, который мы с Вадимом Загладиным сочинили в свободное от прозы время.

Но вернемся в зал заседаний. Основательно подготовился к обсуждению Шелепин. Он критически отнесся к проекту. «Оценки внутриполитического развития страны за прошедшие пять лет даны такими общими, шаблонными фразами, что их можно отнести почти к любому периоду мирного развития и строительства в нашей стране до войны или после войны. Решительно ни в чем не отражены в этих оценках конкретные особенности отчетного периода. Так нельзя. Кроме того, общий тон этих оценок кажется слишком восторженным, почти захлебывающимся. Лучше бы сформулировать несколько поскромнее, с элементами реализма, но зато и подчеркнуть те моменты, которые представляют собой действительно главное достижение в работе партии за отчетный период». Несколько замечаний Шелепина.

— Не следует считать укрепление социалистического лагеря главным вопросом внешней политики. Таким вопросом является борьба за мир.

— Пора сказать, что и в Африке есть социалистические страны. Сомали, например, или Египет.

— Когда мы говорим, что важнейшие решения в области внешней политики братских стран принимаются после совместного обсуждения и консультаций, это понимается как вмешательство во внутренние дела.

— Имея в виду Чехословакию, сказать Западу, что не удастся врагам вырвать из социалистического лагеря ни одно звено.

— Там, где речь идет о Ближнем Востоке, сказать о сионизме.

— И последнее. Может быть, где-то нужно кратко порассуждать, что кое-кто пытается указывать нам, Советскому Союзу, где и как нам плавать, где и как нам ходить. Мы — великая держава, мы можем сами определить политику, кому что можно, а кому — нельзя. Время другое. Советский Союз стал не тот.

Демичев. Это слишком великодержавно. Это надо делать, но не говорить.

По понятным причинам («чует кошка…») много говорили о Чехословакии. Докладчик призвал сказать «более смело и более мужественно». Анализ по Чехословакии «должен быть политически сильным, во всяком случае, не слабее того, что сделали сами чехи. Если мы чехов подвели под это и помогли им — это одно дело. Но надо иметь в виду, что и мы в этом деле не посторонние люди. Мы ввели войска. Мы не должны, наверное, говорить о том, что ввели войска, задушили. Мы должны дать очень сильный анализ, что это такое за события, почему КПСС и братские партии так поступили, как это имело место, и какие выводы мы из этого должны делать. И на этом с этим этапом закончить. Он уходит в историю».

Кириленко. Нельзя не согласиться с замечанием Леонида Ильича об анализе чехословацких событий. Я согласен, что надо исходить не изолированно. Эти события не являются присущими только Чехословакии. Надо исходить из общего тезиса, что это была попытка империализма осуществить диверсию в целом в социалистическом содружестве. И тут надо показать величие самих чехов, что события эти сыграли большую роль в укреплении не только их страны, но что эти события явились могучим средством для укрепления всего социалистического лагеря.

Шелепин. Никак нельзя согласиться с тем, что среди политических выводов из чехословацких событий в данном тексте вообще не фигурирует вывод о значении высокой политической бдительности, постоянной и непримиримой борьбы с правым оппортунизмом и ревизионизмом, как с активным оруженосцем империалистов, о неослабной борьбе против попыток буржуазного идеологического проникновения в наш лагерь.

Высказывались предложения усилить польскую тему. Брежнев возразил: «Не надо смаковать вопрос. Там фактически не произошло контрреволюции, там были ошибки в руководстве».

Кириленко. Это эпизод, который должен сойти со сцены.


Так говорили наши вожди. А ведь уже тогда был очевиден и понятен главный «вывод»: все, что происходило там, в Чехословакии и Польше, имеет непосредственное отношение к нам, к нашей партии, к советскому обществу. Я даже рискну предположить, что это чувствовали и многие из нашего руководства. Чувствовали, но не хотели, боялись сделать следующий шаг — перейти от языка чувств к языку логики. Менее двадцати лет оставалось…


Другая разработка той же темы.

Пономарев. Весь мир кричит о кризисе мировой социалистической системы. Китай против Советского Союза. Албания. События в Чехословакии. Взрыв в Польше. Все говорят, что плохо дело в мировой социалистической системе. Если промолчим, вроде бы согласны. Что же делать? Сказать одним абзацем, что много всяких враждебных голосов кричат о кризисе, а что на самом деле? Показать, что на самом деле. И оказывается, что «на самом деле», несмотря на «события», все совершенствуется.

Катушев. И наши друзья спрашивают, как объяснить эти события. Оппортунисты их сбивают, говорят, что идет кризис. А мы скажем, что нет кризиса.


И говорили. Не других убеждали, а себя прежде всего пытались убедить. Но не всегда получалось. В остатке, «на кухне», когда один, подспудное чувство уязвимости. И оно усиливало раздражение по отношению к тем, кто сыпал соль на наши раны (даже если официально отрицалось наличие ран).


Брежнев рвался в бой. «Давайте вспомним, как Ленин боролся с социал-демократами и со всей этой братией. Я думаю, что не случайно и Сталин вспомнил об этом. Ни одна социал-демократическая партия не привела рабочий класс к революции, ни одна. Только Коммунистическая партия это сделала… Возьмите вы Канадскую социал-демократическую партию и другие. Поэтому мы должны, Борис Николаевич, остро разделать некоторые партии и не бояться этого. Всех нельзя. Я с этим согласен. Но на примере какой-нибудь партии это надо сделать. Давайте разберем, какую позицию занимает социал-демократическая партия Швеции, партия Норвегии. Там и не пахнет марксизмом. Возьмите Англию.

Демичев. Австралию.

Брежнев. Кто же кроме нас поднимет голос? Венгрия не может. ГДР не может. Польша — тоже не то звучание. Только КПСС может смело взять это на себя. Не смотрите на то, обидится или нет партия. Конечно, форма должна быть корректная. Пусть когда-то они не приедут. От этого революционное движение на земном шаре не убавится.

Суслов. Надо направить удар против социал-демократов.

Демичев. Я говорил: ударить по социал-демократам».

Но когда рука раззудится, трудно остановиться. Бить так бить.

«Брежнев. Если какая-то партия осмеливается, не у власти, маленькая, неавторитетная, не может даже численности своей сохранить, поднимать голос против партии Ленина, так чего нам бояться им немного по рылу ударить?

Голоса. Правильно.

Демичев. Если бороться не будем, все будет расползаться.

Брежнев. В чем же состоит наша руководящая роль в этом вопросе? В чем же состоит наша борьба со всякими течениями, если не разоблачим кого-то? Всех называть не надо, но о таких явлениях надо сказать».

Пока докладчик шел к трибуне съезда, намерение ударять и разоблачать не то чтобы пропало, но облеклось в привычные обтекаемые, пустые формулы.


Следующий круг обсуждения состоялся в Завидове в начале февраля. Аудитория была другая. Члены и кандидаты отсутствовали. Присутствовали: М. В. Зимянин (главный редактор «Правды»), С. Г. Лапин (председатель Гостелерадио), Г. Л. Смирнов (зам. заведующего отделом пропаганды ЦК), Н. А. Ломакин (консультант отдела организационно-партийной работы), а также стандартная группа — Александров, Арбатов, Иноземцев, Загладин и Бовин.

В январе разыгрались бурные события вокруг экономического раздела. Арбатов и Иноземцев доказывали Брежневу, что традиционный подход — группа «А» (производство средств производства) идет впереди группы «Б» (производство предметов потребления) — устарел. Производство для потребления, для повышения благосостояния людей — так надо ставить вопрос. Соответственно темпы роста группы «Б» должны быть выше, чем темпы роста группы «А». После длительных дискуссий Брежнев согласился. Арбатов и Иноземцев радикально переориентировали текст. Так что мы обсуждали уже новый вариант.

Сразу споткнулись на проблеме «А» и «Б». Наиболее жестко высказывался Николай Андреевич Ломакин (и такие консультанты появились!). Его смущал «излишний перегиб» в сторону потребления, «чрезмерный крен» в сторону производства товаров народного потребления. Почему «поворот экономики» к удовлетворению потребностей? А раньше куда она была повернута?

Арбатов и Иноземцев энергично отбивались.

Иноземцев. Я не вижу ничего дурного в том, что на съезде партии генеральный секретарь в полный голос скажет, что, создав возможности, которыми располагаем, партия в предыдущем пятилетии начала, а сейчас в еще большей степени, чем раньше, уделяет внимание вопросам потребления. Почему надо бояться, что народ этого не поймет? Это не уменьшит, а повысит авторитет партии.

Мы не снимаем вопрос об обороне. У нас это сказано сильнее, чем где бы то ни было. Нельзя сказать, что мы это приуменьшаем, недооцениваем. Насчет тяжелой промышленности — начинается с нее, без нее ничего нельзя сделать. Снимать саму идею поворота совершенно неправильно. Это — основа, может быть, всего доклада.

Плел запутанные кружева Зимянин. Вроде бы и да, но вроде бы и нет.

Иноземцев. Должна быть идея «поворота» или нет?

И снова словесные кружева с упором на то, что «последний и решительный бой» еще впереди и не стоит расслабляться.

Иноземцев. «Последний», «решительный» — это не только ракеты. Это уровень жизни, это то, что дает социализм. Это демократия.

Зимянин. Но это не значит, что поворот к потреблению должен исключать упор на оборону.

Александров. Тов. Иноземцев моложе годами, и он, наверное, не помнит, что в 1935–1936 годах в нашей пропаганде и в значительной степени в экономике был взят широкий курс на производство товаров для населения, конечно, на другой, более слабой, чем теперь, основе. Затем последовал Мюнхен, и все повернулось: увеличился рабочий день, прекратилась продажа товаров. Но где у нас гарантии, что не будет сорвана ратификация договоров с ФРГ. Что нам делать тогда со всеми этими обещаниями?

Иноземцев. Если пошел такой откровенный разговор, то я хотел бы сказать: что нам грозит через десять лет? Америка слабее не станет. Европа станет сильнее. Япония станет второй промышленной державой мира, и на границах у нас неизвестно какой Китай. Как можно подойти к этому, чтобы быть во всеоружии? Только максимально развивать экономику, а максимальное развитие экономики сегодня — это, прежде всего, научно-технический прогресс. Ни одна страна не смогла обеспечить этого при мизерной заработной плате. Это экономический закон. Мы должны внутри своей страны всячески стараться поставить экономику на обе ноги. Тяжелая промышленность — одна нога. С одной тяжелой промышленности мы не сможем обеспечить накопления…

Сегодня слабым звеном экономики являются потребительские товары, низкий уровень заработной платы.

Слово «поворот» в тексте осталось. Но с руководящими головами было хуже. Они не поворачивались. И без боя проиграли последний, решительный. Уже к концу 80-х наша экономика, наш «социализм» стали жертвой группы «А». Раздавила нас эта группа. К сожалению, в начале 70-х этот трагический конец не был виден. Нам, по крайней мере. Было смутное беспокойство, ощущение приближающегося тупика. И попытка выйти из положения полумерами, четвертьмерами. Но даже эти полу- и четверть воспринимались настороженно.

И еще любопытный эпизод из обсуждения.

Ломакин. По поводу международного раздела. У меня сложилось мнение, не попахивает ли от него пацифизмом. Грубо говоря, этот раздел недостаточно ясно выражает революционную позицию нашей партии. КПСС, что бы ни говорили другие, — самая последовательная и ведущая революционная сила в мире. Это сейчас недостаточно четко просматривается в материале…

Мы, конечно, должны гордиться, что избежали мирового конфликта. А вообще обязательства могут заставить нас воевать, и надо будет воевать.

Арбатов. Если ориентироваться на мировой конфликт, то совершенно не надо строить то, что мы сейчас строим. Тогда вся программа строительства коммунизма не нужна.

Александров. А разве кто-нибудь предлагал ориентироваться на мировой конфликт?

* * *

Прошло пять лет после предмостных боев перед XXIII съездом. Казалось, политика, практика внесли ясность в понимание мирного сосуществования, борьбы за мир, пацифизма. Но — нет. «Революционеры» не сложили оружие. Их продолжало тянуть к маоистам — «острие против острия». Но тут, после берлинского кризиса, после Карибского кризиса «поворот» был не только в словах, но и в головах. Так что мы отбились довольно легко.

Важным результатом этого тура обсуждения была договоренность ввести в доклад специальный раздел о социальной политике КПСС. Раньше эта проблематика (социальные группы и слои, национальный вопрос, политическая организация, проблемы управления и т. п.) в скомканном виде присутствовала в разделе о партии. Теперь решили ее развернуть. На мою голову, правда, но об этом — позже.

Начались завидовские будни. Мой главный участок работы — международные дела. Там — легко. Все свои или почти свои. Все понимают, что мост надо строить не вдоль реки, а поперек. Если спорим, то не о принципах, а о нюансах. Работаем весело. У кого-то возникает идея создать параллельно стихотворный текст раздела. Взялись, как я уже упоминал, мы с Загладиным. Воспроизведу несколько кусков.

Друзья! И гости! Этот час
Войдет в истории анналы.
В двадцать четвертый ныне раз
Сюда нас партия послала.
Должны мы подвести итоги,
В грядущее найти дороги
Средь непролазной целины
И доказать, что мы верны,
Крепки, едины, сплочены
И что любимая Отчизна
Полна идей и оптимизма.
Мы от победы шли к победе,
Держа винтовку с молотком.
И наши деды, папы, дети
Боролись все в строю одном.
Есть что сказать,
Есть чем гордиться,
Успехи есть на всякий вкус.
И никуда не отклонится
Наш самый генеральный курс!
Начнем, пожалуй, с заграницы.
И наши первые страницы
Мы посвятим, ан глоб, пунктиром
Анализу картины мира.
Она пестра и мозаична,
Местами архиархаична,
Местами же — сплошной модерн,
Смесь добродетелей и скверн.
Противоречия, как змеи,
Переплелись между собой,
Смешались в кучу все идеи,
И все народы рвутся в бой.
Но хоть поверхность мозаична
И в пестроте своей глупа,
Марксистам смолоду привычна
К корням ведущая тропа.
За дымным факелом ученья
По этой движемся тропе.
И вот сверкнуло озаренье:
Вся суть политики — в борьбе!
В борьбе двух сил и двух укладов,
В борьбе, которой дух суров,
В борьбе концепций и догматов,
В борьбе общественных миров.
Мир наш — он светел и опрятен,
Мир их — он черен и колюч.
Мир наш — он людям всем приятен,
Мир их — он комплексно вонюч.
Мир наш — он сизый голубь мира,
Мир их — он воющий шакал.
Мир наш — он вечно будет молод,
Мир их — он полутрупом стал.

Еще один пример графоманской активности — мои вирши о Шестидневной войне. Говорят: Бог шельму метит. Значит, он пометил меня еще в 1971 году. Только не догадывался я. Пока не оказался в Тель-Авиве.

Там, где Синайская пустыня
Сверкает желтизной, как дыня,
Евреи, обнаглев вконец,
Арабам сделали амбец.
Бежит араб быстрее лани,
Бежит араб через канал…
Но вот над полем жуткой брани
Наш голос к разуму воззвал.
Израильтянам громко «Ша!»
Сказали мы во имя мира.
И, не дойдя до стен Каира,
Рванул назад Даян Мойша.
Однако бабушка Меир
И по сей день срывает мир.

Брежнев появлялся довольно регулярно. Прорабатывали с ним отдельные куски. Мне практически пришлось принимать участие во всех сидениях и после доводить до кондиций.

Неувязка получилась с разделом о социальной политике. Его должна была делать группа во главе с Зимяниным и Лапиным. Соорудили они что-то неудобочитаемое. И заявили, что в процессе работы поняли: сама идея отдельного раздела ущербна. Как бы в укор авторам этой идеи. Тогда мы с Загладиным решили закрыть амбразуру. Материал, сказали, собран. Но товарищи не смогли с ним справиться. Дайте нам три дня, и мы приведем его в порядок. Что мы и сделали. Раздел был одобрен.

Сдача готовой продукции обычно сопровождалась праздничным застольем. Не только пили и закусывали. Стихи читали. Пели песни. Брежнев любил рассказывать всякие байки из своей богатой биографии. Кстати, многое из услышанного в Завидове я потом прочитал в знаменитой серии мемуаров Брежнева.

Так было и в этот раз. Брежнев еще был вполне здоров. В хорошем настроении. К этому торжеству я написал «Трагикомические стансы». Огласил их.

За речью — речь,
За дачей — дача,
За выпивоном —
Выпивон.
И каждый день,
Смеясь и плача,
Встречаем мы
Как страшный сон.
То нас возносит на вершины,
То засыпает нас песком,
То погружаемся в глубины,
То на верблюдах мы верхом.
Мы проникаем в базы НАТО,
Клеймим позором ихний строй,
И насаждению разврата
Мы объявляем страшный бой!
За речью — речь.
Покой нам только снится.
За страшным сном
Еще страшнее сон.
Холмом могильным
Высятся страницы,
И рвется из души
Отчаяния стон.

Аплодисменты, хотя и не бурные. Докладчик смотрел кисло. Не попал, говорит, в десятку…

Решил пойти другим путем. Написал гимн Завидову. В качестве первоосновы взял известную песню «На тебе сошелся клином белый свет» (М. Танич, О. Фельцман). Вот что получилось.

На речах сошелся клином белый свет,
На речах сошелся клином белый свет,
На речах сошелся клином белый свет,
А конца им, а конца им нет и нет,
А конца им, а конца им нет и нет.
Речь на праздник, речь на пленум, речь на съезд,
Речь на праздник, речь на пленум, речь на съезд,
Речь на праздник, речь на пленум, речь на съезд.
Ох, тяжелый, ох, тяжелый это крест,
Ох, тяжелый, ох, тяжелый это крест.
Я пытался как-то выйти из ворот,
Я пытался как-то выйти из ворот,
Я пытался как-то выйти из ворот,
Да охрана, да охрана не дает,
Да охрана, да охрана не дает.
Эх, построить бы в Завидове дворец,
Эх, построить бы в Завидове дворец,
Эх, построить бы в Завидове дворец
И с семьею поселиться наконец,
И с семьею поселиться наконец.
Но «девятка» не дает нам кирпичей,
Но «девятка» не дает нам кирпичей,
Но «девятка» не дает нам кирпичей,
Говорят, их не хватает для речей,
Говорят, их не хватает для речей.
Сколько зим сидим и пишем, сколько лет,
Сколько зим сидим и пишем, сколько лет,
Сколько зим сидим и пишем, сколько лет,
На речах сошелся клином белый свет,
На речах сошелся клином белый свет.

Докладчик остался доволен.

Вот так и жили. И пели. Челядь второй категории — так я обозначал для себя наше положение в партийно-государственной иерархии.

* * *

По-моему, XXIV съезд и по содержанию доклада, и по характеру прений, и по кадровым переменам был интереснее, чем XXIII съезд. Беда только в том, что все интересные мысли, рекомендации, указания постепенно тонули, угасали в бюрократических дебрях аппарата. Точнее, так: тонуло, поглощалось все, что шло вразнотык с интересами аппарата.

Было и личное огорчение. Иноземцев был избран кандидатом в члены ЦК КПСС, Арбатов, Александров и Загладин — членами Центральной ревизионной комиссии. А меня «забыли». Мне надоело отвечать на вопросы знакомых по этому поводу. Тем более я не знал, что отвечать.

После съезда Брежнев лег в больницу на ул. Грановского, чтобы прийти в себя после предсъездовской и съездовской суеты. Однажды позвонил Цуканов и сообщил, что Брежнев приглашает нас на ужин. Приехали. Все путем. Удивил арбуз без косточек. Макариос прислал, пояснил хозяин. Перебрасывались какими-то пустыми репликами. Тягомотина, в общем. И наконец:

— Ты, наверное, обиделся на меня?

— За что?

— Не придуривайся. За то, что не избрали тебя.

— Не обиделся (продолжал я придуриваться). Просто надоело отвечать на вопросы, ответы на которые я не знаю.

— Ты, конечно, считаешь, что я всесилен. Что хочу, то и ворочу. Не так дело обстоит. Я несколько раз предлагал твою кандидатуру. А мои товарищи по политбюро — против. Уж больно ты непочтительный, что ли… Они же чувствуют, как ты на них смотришь. А помнишь протокол? В общем, не взыщи. Если хочешь — делай выводы.

Я конспективно излагаю. Л. И. долго говорил. Почти весь арбуз успели съесть. Так для меня закончился XXIV съезд.

Поясню по поводу протокола. Речь шла о секретном протоколе, который прилагался к советско-германскому договору от 23 августа 1939 года и который делил Польшу между Сталиным и Гитлером. Официально мы отрицали наличие такого протокола. Хотя на Западе он был опубликован еще в 1964 году (в седьмом томе тринадцатитомной «Серии Д», составляющей часть «Документов германской внешней политики 1918–1945»). Находясь в Бонне, я попросил сделать мне фотокопии. Кстати, я был уверен, что все члены и кандидаты знают этот документ. Но по разным причинам не разрешают его публиковать.

Как-то в Завидове за обедом, не помню уж в связи с чем, я упомянул о четвертом разделе Польши. Сидевшие за столом члены политбюро дружно загалдели и заявили, что негоже повторять зады буржуазной пропаганды. После обеда позвонил в Москву своему заместителю Коле Шишлину, попросил открыть мой сейф, достать папку «Германия» и срочно с фельдом прислать в Завидово. Что и было сделано. За ужином я передал протокол с картой (на карте — роспись Сталина!) Брежневу. Он молча прочитал (по-моему, он сам видел эти бумаги первый раз) и передал членам. Они что-то загудели. «Давайте спокойно поужинаем», — сказал Брежнев. Цуканов мне рассказывал, что после ужина начальство о чем-то долго толковало. Утром Брежнев молча вернул мне бумаги.

И снова — круговерть текущих дел.

Но не только текущих. Были дела и поважнее. В мае исполнилось 50 лет Черняеву. Это была первая юбилейная дата в наших консультантских рядах. Хотя юбиляр к моменту юбилея уже выбился вверх. Отмечали с помпой. О чем свидетельствует доклад на торжественном заседании московской общественности, посвященном 50-летию со дня рождения товарища Черняева Анатолия Сергеевича.

Этот доклад — одно из самых любимых мною собственных сочинений. Но для тех, кто не знает юбиляра, он не звучит. Поэтому здесь привожу только несколько абзацев. Чтобы можно было почувствовать настроение и стиль.

«Дорогие друзья! Товарищи!

Нам выпала большая честь быть свидетелями и участниками выдающегося события в истории международного коммунистического, рабочего и национально-освободительного движения. Сегодня исполняется 50 лет со дня рождения кандидата исторических наук, члена редколлегии журнала „Вопросы истории“, заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС, большого друга Эллы Петровны Левиной, всех советских и зарубежных женщин Анатолия Сергеевича Черняева.

Не будет преувеличением сказать, что это событие имеет уникальный характер. Пройдут годы и десятилетия, на смену нашему поколению придут — и не без помощи дорогого юбиляра — другие, настанет, как говорится в народе, эра коммунистической цивилизации, но никогда не повторятся эти волнительные минуты — минуты, которые мы переживаем сегодня.

Разрешите мне, дорогие товарищи, от имени и по поручению группы консультантов братского отдела, а также Татьяны Васильевны Пинчук сердечно, от всей души, горячо и искренне поздравить дорогого юбиляра и пожелать ему крепкого здоровья, успехов в работе и учебе, счастья в личной и семейной жизни!

Формально Анатолий Сергеевич — сын военнослужащего и домохозяйки. По существу же он — настоящий сын своего народа. Его биография неразрывно сплетена с биографией нашей страны, нашей партии, с историей революционного движения. Вспомним, друзья, события 1921 года. Контрреволюционный мятеж в Кронштадте. X съезд РКП(б) и переход к НЭПу. Неурожай и голод в Поволжье. III конгресс Коминтерна с его знаменитым лозунгом: „В массы!“ Создание Профинтерна, а затем — МОПРа. Бурлящий, клокочущий мир…

И далеко не случайно, что именно в это время, а говоря совершенно точно, в день, когда Владимир Ильич Ленин пишет приветственное письмо горнякам Донбасса и настойчиво советует наркомпроду Н. П. Брюханову укреплять дисциплину среди продовольственных работников на местах, — именно в этот день мир стал выше на целую голову.

Эта голова, а точнее, головка маленького Толи появилась на свет в квартире № 5 дома № 24, что по 6-му проезду Марьиной Рощи. Мне доставляет большую радость сообщить вам, товарищи, что исполком Совета депутатов трудящихся Дзержинского района Москвы принял вчера решение переименовать 6-й проезд Марьиной Рощи в 6-й проезд Анатолия Сергеевича рощи. Решено также установить в квартире № 5 дома № 24 мемориальную колыбель из гранита работы известного скульптора, лауреата Ленинской премии товарища Вучетича».

И сразу идем к финалу.

«И наконец, товарищи, еще один штрих к портрету юбиляра. Анатолий Сергеевич — примерный семьянин, заботливый муж и отец. Его отношение к социалистической семье свободно от мелкобуржуазного эгоизма и частнособственнических инстинктов. Воспитанный на идеалах К. Маркса и Ф. Энгельса, мыслящий свободно и широко, он щедро дарит себя чужим семьям, чужим женам и детям — дочерям, естественно. И они отвечают ему тем же.

Таков наш дорогой и любимый Анатолий Сергеевич Черняев — человек многоплановый и разносторонний. Он — не Человек с большой буквы, а ЧЕЛОВЕК из больших букв.

С чувством радостного волнения хочу сообщить вам, что сегодня утром председатель президиума Верховного Совета СССР товарищ Подгорный Н. В. подписал Указ о награждении товарища Черняева вторым орденом Трудового Красного Знамени. Разрешите от души поздравить юбиляра с этой высокой наградой.

Дорогие друзья! Совсем недавно мне удалось встретиться и побеседовать с нашим замечательным юбиляром. Задумчиво перебирая в памяти прожитые годы, вспоминая тех, кого он любил, и тех, кто любил его, Анатолий Сергеевич заметил, что в большинстве своем это были советские женщины еврейской национальности. Ну, были, добавил он, несколько русских, украинка, одна латышка, еще что-то такое армяно-греческое, карелка одна, да еще итальянка и полька. В общем, с грустью заключил Анатолий Сергеевич, полвека вот стукнуло, а даже основные национальности Советского Союза не охвачены.

В связи с этим, хотя и несколько частным поводом, вполне уместно вспомнить замечание Владимира Ильича о том, что лучший способ отметить юбилей — это сосредоточить внимание на еще нерешенных задачах. Поэтому позвольте мне, завершая юбилейный доклад, пожелать Анатолию Сергеевичу успешно решить не только нерешенные задачи, оставшиеся в наследство от первого 50-летия, но и те, которые будет выдвигать жизнь на протяжении следующих пяти десятков лет. Благодарю за внимание».

* * *

А в сентябре на даче Горького шумно и весело отмечалось 50-летие еще одного пономаревского заместителя Виталия Сергеевича Шапошникова. Он был известен тем, что расхаживал по дачным дорожкам с палкой весом 20 кг (свинцом залита была). Это вместо бодибилдинга, до которого тогда еще не додумались. С консультантами дружил.

На этот раз я был гораздо лаконичнее:

Погрустить порой не вредно,
Когда круглое число.
Незаметно, незаметно,
А полжизни унесло.
Видел разные ты штуки,
Был на разных ты постах.
Политические суки
В твоих путались ногах.
Дуло разными ветрами,
Било в разные места.
Не оброс ты, Шап, кудрями…
Это тоже неспроста.
Не оброс ты степенями
И не жил с Брижит Бардо.
C’est la vie. Но между нами,
Что-то в этой vie не то.
Ты гроссмейстер аппарата.
Сам себе ты монумент.
Это — крест или награда?
Это — вечность иль момент?
Впрочем, все не так уж скверно.
Мимолетная хандра…
Перепил вчера, наверно, —
Голова болит с утра.
Извини ты, бога ради.
Извини и не грусти.
Если, Шап, полжизни сзади,
То полжизни — впереди.

Ругаю себя за то, что обрушиваю на читателя водопад своих рифмованных творений. Но побеждает логика графомана: я, конечно, не Пушкин и даже не Лукьянов, но все же…

* * *

В паузах пытался делать заготовки к докторской диссертации. Тему выбрал роскошную: «Теория политики». Пиши что хочешь. Набрался наглости, испросил трехмесячный отпуск (с сохранением заработной платы) и уехал в Сочи. Это уже было начало 1972 года. В Сочи зимой пусто и тихо. Разложил бумажки. Но что-то не ладилось. Мысль приходилось выдавливать как засохшую пасту из тюбика. Не смог мобилизоваться. Впустую ушло время.

Вернувшись в Москву, стал ощущать вокруг себя какое-то сгущение атмосферы. Вроде ничего определенного, а тревожные сигналы идут. Откуда — непонятно. И никуда не вызывают. Ни к Русакову, ни к Катушеву, ни к Брежневу. Испортил меня аппарат. Нервно. Ну, еще немножко — и прямо «смерть чиновника».

Вдруг Цуканов на проводе: «Позвонил бы ты Андропову». Чего звонить? Но звоню. Поговорили о том о сем. Голос, который я услышал, был скорее кагэбэшным, чем цековским.

Развязка наступила скоро. В одно прекрасное апрельское утро очередной фельдъегерь принес мне очередной пакет из секретариата ЦК КПСС. Вскрываю. Постановление секретариата «О тов. Бовине». Товарища Бовина освобождают от должности руководителя группы консультантов отдела ЦК КПСС и назначают политическим обозревателем газеты «Известия». Подписал Суслов.

Иду к Русакову. Клянется и божится, что ни он, ни Катушев абсолютно не в курсе дела. Никто им ничего не говорил. Звоню Льву Николаевичу Толкунову (он тогда уже был главным редактором «Известий»):

— Лева, ты знаешь, что у тебя новый политический обозреватель?

— Вчера поздно вечером узнал, но решил не беспокоить ночью. Я рад. Приезжай поговорим…

Собрал группу. Удивил всех. Сказал, что вместо себя буду рекомендовать Колю Шишлина.

На эвакуацию мне дали неделю.

Так закончились девять с лишним лет на Старой площади.

Что же произошло? Почему такая бесцеремонность? Обычно увольняемого приглашает начальство и сообщает причины увольнения. Увольнять через фельдъегеря — это было что-то новое. Так что же все-таки произошло?

Коллеги, друзья выдвигали разные варианты. Чаще всего всплывали чехословацкие дела. Предполагали, что «здоровым силам» (в Праге и в Москве) удалось в конце концов додавить Брежнева, втолковать ему, что нельзя держать в ЦК «отпетого ревизиониста», друга всех самых нездоровых сил в Чехословакии и, наверное, не только в ней. Меня эта версия не убеждала. Давно все это было. И потом, Брежнев как бы выдал мне индульгенцию, отпустил грехи по чехословацкой части…

Месяца через два появилась отгадка. Неожиданная. Находясь в Сочи, я иногда писал письма друзьям. И в одном из таких писем, находясь, видимо, в возбужденном состоянии, я дал нелицеприятную характеристику партийным бонзам, с которыми приходилось работать. Письмо это попало в КГБ. Легло на стол Андропова. Он пригласил Цуканова и Арбатова, показал им мое сочинение и сказал, что вынужден доложить Брежневу. Логика элементарная: если этого не сделаю я, сделают «брежневские комиссары» Цинев или Цвигун. И получится, что я скрываю важную информацию, выгораживаю «своего» Бовина. Арбатов пытался отговорить Ю. В. от этого шага, ссылаясь на то, что в письме имя Брежнева не упоминается. Но тщетно. Письмо было доложено. Брежнев колебался. Суслов решительно — гнать! И прогнали.

В этой эпистолярной истории меня не удивило поведение Андропова. Он заботился о себе. Удивило, что мои друзья молчали как партизаны. Они оправдывались: дали слово Андропову.

Ну ладно. Прошлое уходило. Настоящее тащило в будущее.

* * *

Но прежде чем начать новую полосу жизни, перебраться в третью молодость, хотелось бы резюмировать молодость вторую, подвести некоторые итоги, всегда, пока жив, предварительные.

Итог первый. Свой главный университет на Старой площади я закончил хотя и принудительно, но, пожалуй, с отличием. С отличием, потому что не позволил аппарату перемолоть себя, остался самим собой. И вместе с тем открыл для себя неизвестные ранее континенты, материки общественной жизни. Погрузился в политическую проблематику. Основательно прикоснулся к экономике. Заглянул за кулисы советской власти. Окончательно убедился в безнадежности, безжизненности господствующей идеологии. Набрался, надеюсь, ума. И укрепился в спасительном, спасающем, животворном скептицизме, без которого мысль беспомощна. Но даже после чехословацкой трагедии не стал диссидентом.

Легендарный руководитель гэдээровской разведки Маркус Вольф считал, что события, приведшие к краху социализма, начались в 1956 году. Вольф имеет в виду XX съезд КПСС и вызванные им кризисы в Венгрии и Польше. Не могу согласиться с Вольфом. Социализм погубил не XX съезд, а нежелание советского руководства довести до конца разрушение «казарменного социализма» в Советском Союзе и, как возвестили советские танки в Праге, желание сохранить его в других странах («доктрина Брежнева»). В 1968 году я и понимал это, хотя не очень отчетливо, и продолжал сохранять надежду на возможность другого социализма, с тем самым человеческим лицом. Я и сейчас сохраняю, только отодвинул социалистическую перспективу за видимый, за прогнозируемый горизонт.

Итог второй. Пришел в согласие с самим собой, убедив себя в том, что я правильно сделал, оставаясь при всех зигзагах в ЦК. Все-таки пользы было больше, чем вреда.

Слова и формулировки, которыми мы «заведовали» и набор которых предлагали, были связаны с реальными проблемами. Драки из-за слов, которыми сопровождались работы над каждым документом, отражали столкновение разных точек зрения, разных политических линий. И здесь наша аппаратная позиция — близко к бумаге и к руководящему уху — играла заметную роль.

Разумеется, мы не принимали решения. Но мы готовили материалы, на основании которых решения принимались. Это открывало определенные возможности влиять на направленность решений. Иногда получалось, иногда — нет. Но это уже другой вопрос — значит, не умеем работать, не умеем убедить…

Поскольку большой политикой занимались большие люди, нам оставалась «политика малых дел». Она привлекает тем, что каждый раз конкретный результат перед глазами.

Много раз приходилось выручать из беды Юрия Петровича Любимова, помогать ему отбивать атаки на Таганку.

Спасали, выводили из трудных положений пьесы Михаила Шатрова, который использовал ленинскую тему для вторжения в самые актуальные проблемы современности.

Пытались втолковать начальству, что Эрнст Неизвестный — скульптор от Бога, огромный необузданный талант, который нужно беречь и холить. Не помогло. Уехал Неизвестный.

Не получилось и с грандиозным «Андреем Рублевым» Тарковского. Его всюду запретили. Осталась одна инстанция — Брежнев. И Шахназаров решил рискнуть: вызвал картину в Завидово. Сели смотреть. Брежнев посидел две части и молча ушел. Не понял и не принял. Объяснять было бесполезно.

Получилось с «Белорусским вокзалом». Сейчас уже просто невозможно представить ход мыслей тех идиотов, которые не пускали картину. А они были и командовали (как были и командовали те, кто запрещал «Марш Победы» Тухманова). Итак, «Белорусский вокзал» в Завидове. Как всегда, после ужина — кино. Мы больше смотрим на Брежнева, чем на экран. Видим — схватило. Платок вынул. Задача была решена.

Дополнительная трудность заключалась в том, что в каждом из этих и других «малых дел» мы вмешивались в прерогативы не наших отделов. А в аппарате межотдельские границы соблюдались не хуже государственных. А поскольку тут мы забирались в область культуры, то гневались Демичев или, скажем, Фурцева. Причем Демичев не жаловался Катушеву или Русакову, к которым я был приписан. Он звонил Андропову: «Там ваш Бовин опять…» Андропов звонил мне и читал нотацию. Иногда добродушно, часто — зло.

Итог третий. Близко познакомился с двумя выдающимися — каждый по-своему — деятелями, общение с которыми помогло мне лучше понять изнанку советской политической жизни. С Андроповым и Брежневым.

Фигура Андропова обросла легендами. Вот, например, что пишет Леонид Митрофанович Замятин (он занимал разные должности в МИДе и ЦК, руководил ТАССом, закончил карьеру советским послом в Лондоне): «В брежневскую эпоху стиль работы с документами определил Андропов, как ни странно. Еще будучи секретарем ЦК по соцстранам. Он считался интеллектуалом, знатоком искусств и литературы. Брежнев ему доверял по всем вопросам, особенно в идеологии. Андропов начал практиковать у себя совещания интеллектуалов, и за его столом в ЦК партии появились такие люди, как Арбатов, Бовин, Иноземцев, Черняев, Бурлацкий. Различные вопросы, в том числе и подготовку документов, сначала выносили на свободное обсуждение этой группы. Это были люди не столь зацикленные с точки зрения идеологии, как их предшественники в пресс-группе[11]. Потом они садились в отведенных им комнатах и писали. Бовин предпочитал уединяться, ставил бутылку водки, наливал и работал. Как-то мы готовили документы, и я ему сказал: „Саша, ты до конца документа не дотянешь“. А он ответил: „Наоборот, мышление становится чище“. И писал замечательно».

Если интеллектуалом считать умного, проницательного, знающего человека, то Андропов таковым был. Несмотря на свое сомнительно «высшее» образование, он был самым образованным членом политбюро. Много читал. По словам его секретарей, каждую неделю ему из разных библиотек привозили 10 книг — недельная норма. Я как-то увидел у него томик Платона.

— Зачем это вам? — задал я глупый вопрос.

— Чтобы беседовать с собственными консультантами.

Что же касается искусства, то тут «не находился» и «не состоял». Ни в театрах, ни в концертах Андропов замечен не был. И джазом, о чем иногда пишут, не увлекался.

Никаких языков, кроме русского, не знал. Матерный, наверное, знал, но тщательно это скрывал.

Я очень сомневаюсь, что Брежнев выделял Андропова как идеолога. Да и сам Андропов при обсуждении тех или иных текстов старался держаться дальше от идеологии и ближе к политике.

Стиль работы? Сначала свободная дискуссия допущенных интеллектуалов, споры, шум, потом сочинение текстов, потом учет замечаний и снова дискуссия — и так несколько кругов. Таков стиль Андропова. Таков, кстати, оптимальный алгоритм данного вида деятельности вообще. Так же работал и Брежнев. Андропов (и Пономарев) были заинтересованы в том, чтобы рядом с генеральным секретарем находились их люди. И нас «внедрили». Вместе с нами внедрялся и неформализованный стиль работы.

Две поправки.

Андропов не практиковал «совещания интеллектуалов», а взял в отдел несколько человек неаппаратного склада. Начал с Бурлацкого. Понравилось. Добавил Шахназарова. И поехало… Люди, которых называет Замятин, никогда в таком составе за столом у Андропова не сидели и не составляли устойчивую «группу». Они могли быть в разных группах и сидеть за разными столами.

Я никогда не пил ни до работы, ни во время работы. Только после. Да и то не всегда.

С Андроповым было интересно работать. Он умел и любил думать. Любил фехтовать аргументами. Его не смущали неожиданные, нетрафаретные ходы мысли. Правда, была граница, которую было лучше не переходить. Это — интересы социализма, основы социализма в его поственгерском восприятии. Последнюю мысль попробую иллюстрировать стихами.

Когда Андропов ушел в КГБ, мы с Арбатовым послали ему два пожелания.

Первое, очень логичное:

Сказал кто «А», сказать тот должен «Б».
Простая логика — и вот Вы в КГБ.
Логично столь же, если из Чека
Все та же логика Вас возвратит в ЦК.

Второе, не очень логичное, но личное:

Как дважды два, известно нам от века,
Что власть и слава портят человека.
Здесь тоже логика. Но все же мы хотим:
Пусть дважды два равняется пяти.

Скоро мы получили вот такое послание:


Мой ответ Ю. А. Арбатову и А. Е. Бовину на «Два пожелания» в связи с поздравлениями

Известно: многим Ка Гэ Бе,
Как говорят, «не по губе».
И я работать в этот дом
Пошел, наверное б, с трудом,
Когда бы не случился впрок
Венгерский горестный урок.
Когда я начал понимать,
Что Правду должно защищать
Не только словом и пером,
Но если надо — топором.
Чтоб прощелыга или тать
Не смел поганить и топтать
То, что, уверен я вполне,
Вам так же дорого, как мне.
* * *
Сбрехнул какой-то лиходей,
Как будто портит власть людей.
О том все умники твердят
С тех пор уж много лет подряд.
Не замечая (вот напасть!),
Что чаще люди портят власть.

Правду (особенно ежели она с большой буквы) действительно надо защищать топором. А если — Чехословакия? А если Солженицын и Сахаров? Тут расходилось понимание правды и кончалось взаимопонимание. Ю. В., конечно, догадывался о том, что мы думаем. Как-то по поводу Арбатова была произнесена чеканная фраза: «Он, разумеется, коммунист, но не большевик!» Но Андропов не обострял ситуацию и принимал нас такими, какими мы были.

Меня старался воспитывать. Мой образ жизни называл «гусарством» и читал нудные нотации. Однажды ну прямо допек меня. И я перешел в контратаку:

— Ваша цель понятна — вы хотите стать генеральным!

Тут он энергично (и отрицательно) замахал руками. Но я продолжал:

— Давайте откровенно. Хотите. Ради этого, возможно, и стоит зажать себя. Но у меня иное положение. Максимум, на что я мог бы рассчитывать, — это заместитель министра иностранных дел. Неужели вы думаете, что ради такой цели я перейду на вегетарианский образ жизни?!

Андропов что-то пробурчал, и разговор был закончен.

Сам Андропов жил почти аскетически. Пил по капельке для видимости. И дома, и на даче все было предельно скромно. Бессребреник полный. Детей держал в строгости. Не позволял своей конторе обслуживать их. Сдавал в казну многочисленные подарки. Не потому, что хотел взойти на вершину. Натура была такая. Возникает пугающее сравнение с Савонаролой…

Через много лет, когда я последний раз виделся с Ю. В. и все было ясно, расчувствовались мы оба. И Ю. В. вдруг сказал: «Молодец, что не слушался меня, гусарил… Судьба другая».

В отделе, к сожалению, пришлось мало поработать под началом Андропова. До мая 1967 года. Но за три с половиной года почти ежедневного общения я получил от Андропова больше, чем дал ему. Я мог дать какие-то частности, детали, сведения, знание которых предполагало специальную подготовку. Андропов дал мне умение схватывать общую картину событий, находить связи между, казалось бы, отдаленными фактами и явлениями, видеть, выделять главное в сумятице жизни.

Андропов раздвигал мои политические горизонты радикальным способом. Послы обязаны в начале каждого года присылать в МИД годовые отчеты. В каждом отчете суммируются основные проблемы страны и отношений с ней. Копии отчетов автоматом направлялись в ЦК. Андропов поручил мне знакомиться со всеми отчетами и самое интересное докладывать ему. Послов было около семидесяти. Каждый отчет тянул на сто страниц. Написанных, как правило, кондовым, отчаянно чиновничьим языком. Приходилось читать. Голова становилась чугунной. Обидно, что улов (заслуживающие внимания предложения послов, любопытные картины страны пребывания, вообще «что-нибудь интересное») был крайне мал. Но был. При моих докладах Ю. В. по социалистическим странам сразу же вызывал людей и давал задания. По странам, которые «не его», часто просил уточнить детали и, видимо, потом принимал решение. В редчайших случаях просил принести отчет. Эта каторга длилась три года: 1965, 1966 и 1967 годы.

Через тридцать с лишним лет мне пришлось составлять посольские отчеты. Но гораздо легче написать один отчет (тем более с помощью коллектива), чем читать десятки.

У Андропова в комитете приходилось бывать редко. Иногда он приглашал, просил помочь по какому-нибудь делу. Но всегда выходили за рамки данного дела. Я старался использовать случай на полную катушку. Помню крупный разговор о Щаранском. Я не был знаком с этим человеком. Но то, что я слышал о нем, не стыковалось со шпионской деятельностью. О чем я сообщил Андропову. Он ссылался на доказательства. Покажите, обнаглел я. Не могу, секретно. И сердился.

Помню первый визит на Лубянку. Зашел в приемную. Вожу глазами, но не вижу дверь в кабинет. Шкафы есть, двери нет. Оказалось, вход к Андропову как раз через шкаф. Входишь в шкаф, попадаешь к шефу КГБ. Конспирация, перерастающая в глупость. Убрали потом шкаф.

«У меня теперь самолет свой есть», — сказал Ю. В., смущенно улыбаясь. «Все мы люди, все мы человеки», — подумал я.

Андропов намеревался и в комитете создать консультантскую группу на манер своей цековской. Только в погонах. Четыре полковника и четыре генерал-майора. А меня прочил начальником в чине генерал-лейтенанта. Представив, как вхожу в Домжур в генеральском мундире, я согласился. Брежнев все поломал: «Арбатова отпустил, а Бовин пусть тут вкалывает…»

Разгар полемики с китайцами застал Андропова в отделе. Именно эта тема — китайская — была тогда главным предметом наших забот, тревог и обсуждений за столом у Андропова. Сначала мне казалось, что Ю. В. под влиянием отдельских китаистов слишком уж демонизирует Мао Цзэдуна. Все-таки песня «Москва — Пекин» глубоко сидела. Но когда подняли коминтерновские и комитетские архивы, пришлось признать, что надо теперь петь другие песни…

Даже в больнице, куда Андропов попал с простудой, китайские сюжеты не оставляли его. Свидетельство тому — написанное в стихах «Письмо волжского боцмана Николая Попикова председателю Мао Цзэдуну»[12]. Очень длинное письмо. Конец звучит так:

Пожалуй, закругляться вышел срок,
Да есть вопрос, где высказаться стоит.
Слыхал я, что советский наш Восток
Тебя и днем и ночью беспокоит.
Все видятся тебе в твоих бредовых снах
Хабаровск и Чита, равнины Казахстана,
Туда, туда тебя толкает прах
Кровавого бродяги — Чингисхана.
Что тут сказать? Уже не первый вор
Из Азии иль разных стран в Европе
На наши земли пялит алчный взор
И вон летит, схватив пинка по ж…е.
Прости меня за грубые слова,
Которых дипломатия не знает.
Хоть ты теперь в Китае голова,
О заднице подумать не мешает.
На сем кончаю. Если что не так —
Не обессудь. Подумай на досуге,
О чем тебе писал из Рыбинска бурлак.
Привет детишкам и твоей супруге.

Стихи на уровне типичного графомана. Когда же их пишет секретарь ЦК КПСС, они становятся признаком общей культуры. Но в данном случае меня другое интересует. Боцманский язык, который использован в стихотворном письме, никогда не проступал в андроповской прозе.

Мне же, поскольку я не простужался, пришлось разрабатывать китайскую тему в прозе. Эта тема часто выводила на проблемы общего плана. В октябре 1966 года я выдал «на-гора» записку «К китайскому вопросу». Исходный пункт анализа — завоевания социализма в Китае поставлены под угрозу. Эта констатация ведет к цепочке выводов.

«Как развернутся события в будущем?.. Если руководство КПК и КНР сумеет на длительный срок закрепить нынешний политический курс, то мы, видимо, станем свидетелями гигантского исторического зигзага, постепенного перерождения китайского общества.

Вопрос „кто кого?“, стоящий в современном Китае, наполнен иным социальным содержанием, чем, скажем, в России 20-х годов. Антисоциалистические силы, представленные группой Мао Цзэдуна, не могут рассматриваться как выразители интересов китайской буржуазии, капитализма. Поэтому вряд ли правильно оценивать возможную перспективу перерождения общественного строя в Китае как возвращение к „классическому“ буржуазному обществу. Скорее всего мы столкнемся с новым, своеобразным социальным образованием, которое будет характеризоваться государственной собственностью, авторитарно-диктаторским политическим режимом, закрепляющим власть узкого слоя партийной и государственной бюрократии, и абсолютной монополией псевдореволюционной, националистической идеологии, поддерживаемой всей силой государственного аппарата.

Такого рода социальные образования, не являющиеся ни социалистическими, ни капиталистическими, не „предусмотрены“ марксистско-ленинской теорией общественного развития. Однако историческая практика, опыт колониальных или полуколониальных стран, вступивших на путь некапиталистического развития, показывает, что непосредственная переплавка феодальных и даже дофеодальных общественных отношений в социалистические — сложный и противоречивый процесс, который может привести к самым неожиданным результатам. Это относится не только к Китаю, где такие результаты уже достаточно очевидны, но и к ряду азиатских и африканских государств так называемой „социалистической ориентации“ (Гвинея, Мали, недавно — Гана и Индонезия, ОАР, Бирма, Конго со столицей в Браззавиле)…

Известно, что страны, о которых идет речь, осуществляют антиимпериалистическую внешнюю политику, резко ограничивают (иногда — явно преждевременно) рост частного капитала, проводят, правда не всегда последовательно, реформы, цель которых — улучшить положение трудящихся, словом, держат курс на модернизацию архаических социальных структур, на форсированное преодоление вековой отсталости. И при благоприятных условиях (общий рост авторитета и могущества мировой системы социализма, расширение контактов с отдельными социалистическими странами, умная политика местных коммунистов и т. д.) — все это открывает реальный путь к социализму. Но силы традиции настолько велики, исходные рубежи для движения к социализму настолько слабы, что не менее реальны и другие возможности.

Во-первых, не исключен поворот к капитализму — поворот, за который активно борются внутренняя реакция и международный империализм. И во-вторых, — о чем уже шла речь выше, — не исключено появление нового типа социального организма, для которого пока еще нет ни названия, ни „места“ в теории. С точки зрения всемирно-исторической такое общество будет иметь переходный, неустойчивый характер. Внутренние противоречия, объективное воздействие подлинно социалистических сил извне рано или поздно расшатают и взорвут его. Однако этот процесс может занять длительное время и привести в перспективе к обострению противоречий между Севером и Югом, между „богатыми“ и „бедными“ районами мира, что в свою очередь может оказать негативное воздействие на развитие мирового социализма.

…Деградация социализма в Китае, если она будет прогрессировать, может занять длительный отрезок времени, пройти через множество промежуточных ступеней, сопровождаться колебаниями, шатаниями, борьбой внутри руководства, стихийными выступлениями масс, новыми авантюрами во внешней и внутренней политике. Несомненно одно — трагедия китайского народа самым отрицательным образом сказалась бы на развитии мирового революционного процесса.

Преждевременно говорить о каких-либо конкретных политических акциях с нашей стороны, которые будут реакцией на возникновение принципиально новой ситуации. Но, чтобы не быть застигнутым врасплох, было бы полезно, не откладывая, заняться научным, глубоким, обстоятельным анализом состояния и тенденций развития китайского общества, а также проблем некапиталистического развития в целом. Не исключено, что такой анализ, как и сам ход событий, приведут к выводам, отличным от изложенных выше. Не исключено, что они полностью или частично будут подтверждены. Но именно для того, чтобы получить определенный результат, иметь научно обоснованную концепцию, следовало бы начать работу в этом направлении».

Нынешнему читателю мой opus покажется наивным. Но он писался в заданной и жесткой идеологической системе координат. И в той системе координат попытка обосновать возможность социальных организмов, не предусмотренных марксистской теорией, имела смысл. Имеет она смысл и сегодня. Давайте спросим себя: в каком обществе мы живем?

* * *

А теперь — о Брежневе, каким я его видел.

Я работал с двумя Брежневыми. Здоровым и больным. Это — разные люди. Тут можно делать кучу оговорок, уточнений и т. д. — человек-то все-таки один. И все же я настаиваю — разные были «человеки».

Брежнев, с которым я познакомился в октябре 1964 года, был энергичным, жизнерадостным человеком. И человеком далеко не глупым. Во всяком случае, несравненно умнее тех, кто нынче склонен изображать в карикатурном виде «творца застоя». Скажу больше: требовался недюжинный ум, чтобы столь длительное время возглавлять одну из двух «сверхдержав».

Плохо было с образованием. Формально — высшее (металлургический институт). По существу — все же ближе к уровню знаменитой ЦПШ (церковно-приходская школа). Но не было комплексов, не стеснялся сказать: «Не знаю», не стеснялся задавать вопросы. Я, кажется, уже упоминал об обмене «конфронтации» на «боровую дичь»…

Книг не читал. Книгами для Брежнева служили люди, специалисты, эксперты, с которыми он встречался и беседовал. Он был хорошим собеседником — умел слушать. Умел располагать к себе людей вниманием, вовремя заданным вопросом, интересом к содержанию беседы. И умел воспринимать аргументы.

Исходя из этих качеств Брежнева, из его контактности, мы как-то решили попробовать организовать его встречу с Сахаровым. Нам казалось, что такая встреча помогла бы снять напряженность между Сахаровым и властью и вывести на какой-нибудь modus vivendi, устраивающий обе стороны. Брежнев не возражал. Даже проявил интерес. Но решил «посоветоваться» с Сусловым. И Суслов, как мы и боялись, отсоветовал.

Не могу не сказать о гостеприимстве Брежнева. Конечно, это было гостеприимство за казенный счет, но зато весь остальной антураж был хлебосольно-русским. Брежнев любил завидовское застолье. Не из-за выпивки. Пил он мало. Для него делали «Столичную с перцем», ставили малюсенькие коньячные рюмочки. За вечер — несколько, и все дела. Но тем, кому требовалось больше, не мешал. Даже оказывал содействие. Помню, водка кончилась, а прыть еще осталась. Брежнев уловил наши с Загладиным вопросительные взгляды и обратился к Черненко: «Костя, сбегай на кухню, у ребят водка кончилась!» Костя сбегал. Но запомнил надолго…

Застолье было формой общения, «расслабухи», как теперь говорят. Не чувствовалось скованности: вот — генеральный, а вот — машинистка. Перед выпивкой и закуской все были равны. Читали стихи. Брежнев прекрасно знал Есенина и, встав на стул, декламировал почти всю «Анну Снегину». Пели песни.

Брежнев любил рассказывать всякие истории из своей жизни, особенно военной. Со временем стал повторяться. Но блюдо было обязательным, и слушали каждый раз как в первый раз.

Следить за своим здоровьем Брежнев не умел и не любил. Его с трудом можно было вытащить на прогулку. С трудом давалась зарядка. Любимая (и единственная) форма физической нагрузки — охота. Тут он был большим мастером. Стрелял очень метко. Помоложе был — «с подхода». То есть бродил с егерем по лесу, пока не натыкался на кабана. Егерь наклонялся, Брежнев облокачивался на его спину и стрелял (когда я первый раз попал в Завидово, егерь имел чин майора, когда был там последний раз, майор уже превратился в генерал-майора). Как правило, охотился с вышки. Удобное кресло и всякие причиндалы. Ружье классное, с оптическим прицелом. Вышка на краю поляны. На поляне столб с лампочкой, а у столба — корыто с картошкой. Кабан выходит подзаправиться. Но охотник не дремлет (если не дремлет)…

Один раз Брежнев затащил на вышку Андропова. По словам Ю. В., он стрелял в воздух. Но егеря все равно притащили «раненного» им кабана.

В Завидове было помещение, где свежевали кабанов и разделывали каждую тушу на четыре части. Это были презенты от генерального, которые согласно специальному списку фельды развозили по домам. Я был в этом списке несколько лет. И получал презенты независимо от того, был в Завидове или нет. Управиться с ними без посторонней помощи не было никакой возможности. Так что несколько лет обеспечивал кабанятиной широкий круг знакомых. С тоской вспоминаю придуманное в те дни блюдо: украинский борщ с белыми грибами и кабанятиной.

Был и другой вариант презентов. Редко, но привозили по десятку убиенных докладчиком уток. Чтобы их съесть, надо было ощипать, избавиться от перьев. Жена переложила эту операцию на меня. Пришлось осваивать. Зато гостям было хорошо.

К положительным качествам Брежнева я бы отнес отсутствие злопамятности. Ну, может быть, она не отсутствовала, но была слабо выражена. Я это на себе испытал. Мое отлучение продолжалось всего два года. А потом — неожиданный вызов в Завидово, и все опять завертелось. Только я уже был вольноопределяющимся.

Брежнев воспринимал место, которое он занимает, с непосредственной наивностью. Открывали ленинский мемориал в Ульяновске. Собрание, речь, все как положено. Вечером, тоже как положено, за столом с обкомовским начальством. «Я, — говорит, — как царь. Только не могу, как царь, дать землицу, крепостных. Зато могу дать орден». А ведь действительно так оно и было. И называлось «ленинские принципы партийной жизни».

Мне еще в те времена пришла в голову мысль — Брежнев прекрасно бы смотрелся как средней руки помещик где-нибудь в Курской, например, губернии. Особняк вроде дачи Горького на крутом берегу. Хорошая псарня. Смешливые дворовые девки. Конюшня. Днем — хозяйственные заботы или охота. Вечером, если сам никуда не едет, съезжаются в гости окрестные помещики. Карты. Сытный стол. Свои наливки. Разговоры: «Дизраэли тоже голова…»

Да вот не повезло. Слишком поздно родился. И пришлось впрягаться в скрипящую, с трудом двигающуюся телегу.

Царь-то он, конечно, царь. Но нет царя без свиты. Как нет генерального секретаря без аппарата. С аппаратом Брежнев справлялся. Знал аппаратные нравы и правила. Знал, где нужно уступить анонимной аппаратной силе, а где настоять на своем.

Демосфену приписывают следующие слова: «Как генерал идет впереди своих войск, так и мудрые политики должны идти во главе своих дел… Им не следует дожидаться событий, чтобы решить, какие принимать меры. Напротив, принимаемые ими меры сами должны производить эти события». Брежнев, как и большинство советских (и российских) политиков, к сожалению, принимал меры после событий. С одним существенным исключением. В аппаратных интригах он действовал на опережение. Это показала подковерная борьба с Шелепиным. Брежнев не суетился, позволил «железному Шурику» и его команде высунуться и постепенно оттер его от власти.

В аппаратных делах, насколько я мог уловить, Брежнев был против резких, нелегитимных движений. Поэтому я решительно не могу принять версию о причастности Брежнева к гибели первого секретаря ЦК КП Белоруссии Петра Мироновича Машерова. Верно, что Брежнев, особенно поздний, не жаловал Машерова. Ему не нравилось, что Машеров держался независимо, без подхалимажа. Во всяком случае, в хоре славословящих его голос звучал очень тихо. Разве сравнишь с Алиевым или Шеварднадзе?!

Я мало интересовался аппаратными тонкостями и не сразу врубился в ситуацию. В ходе какого-то разговора о возможном преемнике Косыгина я назвал Машерова. Лицо Брежнева не изменилось. Сидевший же рядом со мной Александров наступил мне на ногу. Видимо, не хотел, чтобы я развил свою идею. А потом долго корил меня за то, что я «огорчил» шефа.

Шеф мог «огорчиться». Но я убежден, что его причастность к трагедии в Минске совершенно исключается. Не та «натура», не тот человеческий материал.

Если переместиться в плоскость большой политики, то в деятельности Брежнева выделяются два стратегических направления: улучшить жизнь людей, особенно деревни, и не допустить новой войны.

На первом направлении Брежнев стартовал мартовским (1965) пленумом ЦК КПСС и финишировал Продовольственной программой. За это время в сельское хозяйство были вложены колоссальные деньги (по данным ЦСУ, если с 1918 по 1965 год сельское хозяйство получило 149,5 млрд рублей, то с 1966 по 1980 — 465,9 миллиарда). Крестьяне, несомненно, стали жить лучше. Но эти перемены имели поверхностный характер. Они не решали качественных проблем сельского хозяйства (низкая производительность труда и огромные потери). Поэтому капиталовложения давали минимальную отдачу. Экономика не была экономной.

Понимал ли это Брежнев? Понимал «технократически», по частностям, по отдельным тормозящим, мешающим причинам, по отдельным «дырам», которые можно заткнуть той или иной «мерой». Но не понимал социально-политически, в целом как следствие неработающей, силой насажденной и силой сохраняемой системы. Он сам был порождением этой системы. И хотя иногда открывались окошки «здравого смысла», угадывались проблески постижения реальности, собственные, внутренние танки делали свое дело.

На втором направлении были достигнуты очевидные успехи. Договорились не создавать полномасштабные противоракетные системы. Заключили первые соглашения об ограничении наступательных стратегических вооружений. Подписали Заключительный акт в Хельсинки. И каждый раз приходилось преодолевать сопротивление консервативных кругов в Москве. Генеральских в первую очередь.

О том, как понимал Брежнев проблему «война или мир», дают представления его соображения, высказанные в ноябре 1971 года в связи с подготовкой доклада на пленум ЦК КПСС: «Нельзя упустить один серьезный вопрос. Вопрос о возникновении новой войны. В своей внешней политике после окончания прошлой войны, все последние двадцать семь лет, мы уделяем ему большое внимание. Мы все время боремся за разрядку. И тут мы многого достигли. Сегодня в наших переговорах с крупнейшими государствами Запада речь идет уже не о конфронтации, а о соглашении. Это уже обеспечивает нам на ближайшие годы возможность дальнейшей мирной борьбы за осуществление этого идеала не только наших народов, но и народов всего мира. Надо подчеркнуть, что сегодня, по крайней мере, не пахнет огнем, как пахло этим огнем еще десять лет тому назад, когда в Берлин мы ввели наши танки и американцы ввели свои. Конева назначили командующим группой, отозвали из отпуска. Этот период был на наших глазах, когда мы воздвигали стену в Берлине как одну из мер. Вместо дипломатических успехов строили китайскую стену, грубо говоря, и хотели так решить проблему. А сегодня Брандт подписал договор, крупные державы дали согласие на проведение европейского совещания. И мы будем вести дело к тому, чтобы это совещание провозгласило декларацию о принципах мирного сосуществования в Европе. Это отодвинет лет на двадцать пять, а может быть, на век проблему войны. К этому мы направляем все свои мысли и деятельность нашего МИДа и всех общественно-политических организаций не только своей страны, но и наших союзников. Провести крупный подход. Охватить и членов ЦК, чтобы они не исходили из мелких вопросов. Мы должны все использовать, любой бугорок, как говорил Ленин, если он направлен на то, чтобы предотвратить войну и защитить дело социализма. Не захлебываясь, но как-то рассуждая, высказать такую мысль».

Ахиллесовой пятой Брежнева были проблемы демократии, прав человека. Здесь отказывал «здравый смысл». Здесь «чистота марксизма-ленинизма» оставалась незапятнанной. И хотя удалось уговорить Брежнева принять «третью корзину» Хельсинкского акта (права человека), и хотя эти самые права были зафиксированы в «брежневской» конституции, для него это были фикции, навязанные непонятным временем.

Впрочем, случались ситуации, в которых Брежнев демонстративно выступал как защитник прав человека. Один такой случай я наблюдал.

29 мая 1970 года в Обнинске группа милиционеров явилась на квартиру Жореса Александровича Медведева и насильно увезла его в Калужскую психбольницу «на экспертизу». Медведев (брат Роя Медведева) — известный биолог, автор десятков научных работ в области генетики и геронтологии. Вместе с тем он выпустил фундаментальное исследование о произволе и беззаконии, которые творила в биологической науке группа Лысенко. Он систематически выступал против бессмысленных преград, которые мешали сотрудничеству советских и зарубежных ученых. Разумеется, публицистическая активность Ж. Медведева находилась в сфере интересов КГБ.

В самом начале июня я по каким-то делам был у Брежнева в кабинете. О факте помещения Медведева в психушку я знал, по Москве уже ходили слухи. Но с Брежневым об этом разговор не шел. Вдруг он прервал нашу беседу. Подожди, говорит, вспомнил. И давит кнопку на аппарате, который соединял со всем начальством. Трубку не снимает, поэтому мне все слышно. Ответил Андропов.

— Что там у тебя с Медведевым?

— Перестарались в Калуге.

— Наведи порядок, а то шум пошел.

— Я уже дал команду.

— И вообще, действуй поаккуратнее.

— Стараемся, но не всегда получается…

Не ручаюсь за точность. Давно дело было. Но смысл был именно такой. И самое интересное. Кончив разговор с Андроповым, Брежнев без всяких комментариев вернулся к беседе со мной.

Отправился к Цуканову. Он дал такое разъяснение: Брежнев понимает, что ты будешь рассказывать знакомым, как он выручал Медведева. Это ему и нужно.

Я и рассказывал.

Наконец, о том, что мне известно лучше всего. О работе рядом с Брежневым. Брежневым здоровым.

Хорошо работалось. Обстановка была максимально демократической. Докладчик не давал подробных установок. Самые общие соображения. Это позволяло предлагать разные варианты. Во время обсуждений можно было спорить, отстаивать свою точку зрения, свою позицию. Нервные могли шуметь и размахивать руками. Брежнев внимательно слушал, обычно сохраняя невозмутимый вид. Мог пошутить. Даю пример руководящего юмора:

— Кричите, кричите, а я выйду на трибуну, скажу, и это станет цитатой.

Требовал от нас внимательно относиться к замечаниям членов и кандидатов. Особенно Суслова. К Суслову он относился с иронией, усмешкой. Как бонвиван к кабинетному сухарю. Никогда, как иногда пишут, Суслов не играл роль «серого кардинала». Он был главным по «чистоте», и только тут его голос имел решающее значение.

В общем, Брежнев был восприимчив к новым постановкам вопроса, к новым подходам. Но там, где наружу выходили его нутряные «марксистско-ленинские» установки, сбить с этих установок было невозможно. Тем более если он мог сослаться на Суслова.

Не менее, чем содержанию, Брежнев уделял внимание форме выступления. Его допингом были аплодисменты. Поэтому, чтобы расшевелить аудиторию, он настойчиво требовал внедрения в текст «ударных мест», «пафосности». Внедряли…

Итог четвертый. За цековские годы я познакомился и работал вместе со многими замечательными людьми, которые прочно вошли в мою жизнь. О некоторых из них я уже упоминал. Дополню галерею мини-портретов.

Из отдела пропаганды к нам перешел Николай Владимирович Шишлин. Элегантный, подтянутый, умеющий не только говорить (он был лектором), но и писать. В Завидове, когда Брежнев бросал курить, он во время кино сажал рядом с собой курящего Шишлина и велел пускать дым в свою сторону.

Помню еще забавный случай. Брежнев возвращался из Братиславы поездом, а желающим отдал свой самолет. Мы с Николаем и Вадимом Загладиным были желающие. Плюс Блатов. Летели весело. Потом Николай скрылся, думали — спать пошел. Вдруг слышим, кто-то снаружи стучит в самолет. Растерянно смотрим по сторонам. Высоко ведь. Стук повторяется. Появляется Николай. Оказывается, он решил исследовать генеральные удобства, захлопнул дверь, а выйти не может. Стал стучать. Испугал нас. Выпили за здоровье Маршака: «Кто стучится в дверь ко мне…»

Мы с Николаем любили жарить мясо. Покупали бифштексы по 37 коп. Раскаляли у него на кухне сковородку. И без капли масла, стоя у плиты и орудуя вилками, доводили бифштексы до кондиции. Жена его, прелестная Елена Владимировна, гостеприимно терпела.

Как и всякий хороший человек, умер преждевременно.

Большим оригиналом был Рафаил Петрович Федоров. Ходячая энциклопедия. Знал все. Исключительный педант. Был нетерпим к беспорядку в любых его проявлениях. Долго жил в ФРГ (нелегал по линии ГРУ). Немецкий знал блестяще. В Завидове тренировал Александрова. Произвел фурор, уйдя из социалистической семьи и женившись на машинистке. В годы перестройки стал заместителем заведующего международным отделом. Была, говорят, идея направить его послом в Германию, но МИД заартачился. Умер от рака.


Валентина Алексеевича Александрова импортировали из МИДа. Поначалу это вызывало некоторые сложности. Нам приходилось довольно часто критически отзываться о бумагах из МИДа, даже подписанных Громыко. Александрову это казалось почти кощунством. Но освоился. Работал, как правило, в паре с Блатовым. Жена (тогдашняя) — пианистка Тамара Гусева. Пудель еще был. Пианистка тщетно настаивала, чтобы консультант его выгуливал. Все это отражено в элегии

ПЛАЧ КОНСУЛЬТАНТА
Курица — не птица.
Пудель — не кобель.
Мне давно не снится
Вешняя капель.
Ж…а — не соловушка.
Консультант — не муж.
Жена моя — вдовушка.
В сердце моем сушь.
Утро, день и вечер
В ленинском ЦК
За речами речи
Ткет моя рука.
Ночью, как в тумане,
Собственной жене
«Анатоль Иваныч»
Я шепчу во сне.
Гусева — не Гусак,
Блатов — не рояль.
Мир угрюм и узок.
Пуделя мне жаль.

Анатолий Иванович Блатов тоже был взят из МИДа. Из плеяды блестящих германистов. Удивительно вне суеты. Нетороплив, сдержан. Иногда казалось, что он каждое слово смотрит на свет, пробует на зуб и только после этого вставляет в текст. Почти по Самойлову:

Их протирают, как стекло,
И в этом наше ремесло.

Вместе с Александровым Блатов вплотную занимался чехословацкими делами. И еще плотнее — германскими. Был в команде, которая готовила договор с ФРГ. Завершил карьеру послом в Голландии. А жизнь — уже в Москве.

Когда консультанты появились (начало 60-х), их было мало, только в двух отделах. Они были штучным товаром. Они заметно отличались от других работников аппарата. Работали, как верхолазы, на самом «верху». И — в нарушение аппаратных традиций — сразу получали весь набор привилегий, положенных заведующему сектором. Но постепенно консультанты появились практически во всех отделах. Количество съедало качество. Аппарат реагировал по-аппаратному. Стали прижимать. «Подравнивать» к референтам.

Пытаемся отбиться. В июле 1970 года появляется записка на имя Цуканова:

«В международном отделе и отделе ЦК КПСС работает 18 консультантов. Это, как правило, квалифицированные специалисты широкого профиля, которым приходится заниматься самыми различными вопросами внешней и внутренней политики КПСС. С учетом специфики и ответственного характера работы консультантов их должность приравнена к должности заведующего сектором.

Однако за последнее время был осуществлен ряд мер, которые ухудшают положение консультантов, негативно сказываются на их работе.

Во-первых, принято решение, лишающее консультантов права пользоваться телефонами АТС Кремля. Если учесть характер работы консультантов (необходимость постоянных контактов с руководящими работниками ЦК, МИДа и других ведомств, обсуждение вопросов секретного содержания и т. п.), то вряд ли такое решение можно признать целесообразным.

Во-вторых, принято решение, лишающее консультантов права получать спецпереводы издательства „Прогресс“. Складывается странное положение. С одной стороны, чтобы хорошо выполнять свою работу, консультант должен знать состояние общественной мысли за рубежом. А с другой — его лишают возможности пользоваться основным каналом, по которому поступает соответствующая информация.

Следует, пожалуй, отметить, что указанные решения не только ухудшают условия работы консультантов, но и производят негативный психологический эффект. Ведь они, по существу, означают, что руководство ЦК стало по непонятным причинам меньше ценить работу консультантов, чем прежде. Это не может не огорчать людей.

По нашему мнению, было бы полезно, если бы этот вопрос был доложен Леониду Ильичу».

Подписали руководители групп консультантов двух отделов А. Бовин и А. Черняев.

Не помню, как дальше разворачивались события. В нашем отделе то, что уже было, осталось. Но новые консультанты уже не получали «вертушек» и закрытых переводов «не нашей» литературы. Аппарат не любит исключений.

* * *

Мои коллеги и друзья, о которых упоминается в этой книге, принадлежат, как и я, к разным видам и подвидам общего семейства «шестидесятников». Последние годы модно кидать в них камни. Камни — это больно. Нас легко упрекать. Ведь приходилось и кривить душой, и наступать на горло собственной песне. И тем не менее нам не стыдно за прожитую жизнь, за дороги, которые мы выбрали и которыми шли. Мы видели свою задачу в том, чтобы не дать растоптать, уничтожить всходы, проклюнувшиеся после XX съезда. И нам, нашему поколению удалось это сделать. Иначе была бы невозможна перестройка.

Нам не повезло. Мы были еще слишком молоды, когда случился XX съезд партии. И поэтому не смогли превратить «оттепель» в весну. Мы были уже слишком старыми, когда началась перестройка. И поэтому, вытащив перестройку, вытащив демократию и гласность, мы не смогли предотвратить развал и хаос.

Нам осталось писать мемуары. Чтобы наши дети и наши внуки лучше поняли наше время, а значит — и нас.

Все мы герои и все мы изменники.
Все, одинаково, верим словам.
Что ж, дорогие мои современники,
Весело вам?

Каждое поколение должно само ответить на этот вопрос, который задал себе, нам и всем Георгий Иванов.

А теперь расстанемся с 60-ми. Вторая молодость уходит в автобиографию.


Третья молодость
1972–1991

Итак, позади — три университета. Впереди — третья молодость. Наверное, у каждого она бывает разная. У меня это время относительной свободы (все-таки «Известия» — не ЦК КПСС, а журналист — не чиновник). Время, когда я перестал быть «ответственным работником», да еще и певцом за сценой. И, значит, время, когда люди могли судить, чему я научился, что я хочу и могу делать. Время, когда жизнь уже не была сплошь голубой и зеленой, но яркие краски еще преобладали.

Чем большим числом степеней свободы обладает объект (в данном случае — я), тем труднее обозначить его, создать его биографию. В речевой системе координат («речь на праздник, речь на пленум, речь на съезд…») можно было, двигаясь в кильватере оратора, листать год за годом. Теперь кильватерный след отсутствовал. И трудно было плести одну хронологическую нить.

Получилось несколько блоков.

Главный — собственно «Известия» в разных планах. Плюс внедрение в телевидение. Потом — «отхожие промыслы», возвращение в Завидово, дополнительные штрихи к портретам Брежнева и Андропова. Наконец, желанная перестройка, которая не захотела считаться с желаниями ее инициаторов.


«Известия» как судьба

В те времена «Известия» еще ассоциировались с Аджубеем. Напомню нынешнему читателю, что Алексей Иванович Аджубей был женат на Раде Никитичне Хрущевой. Понятно, что это облегчало ему жизнь и работу. Да и сам он был умен, энергичен, с чутьем и повадками настоящего журналиста. Он превратил «Известия» в лучшую газету Советского Союза. Собрал — за малым исключением — коллектив единомышленников, людей неравнодушных, умеющих писать и уважающих тех, для кого они пишут. Близость к власти портит, и Аджубея иногда заносило. Но как бы то ни было, он делал хорошую газету.

Вслед за Хрущевым сняли и Аджубея. Руководящие завистники сладострастно улюлюкали. Даже намеревались выслать его из Москвы. Кажется, Брежнев не разрешил это сделать. Аджубея определили в журнал «Советский Союз» заведовать отделом очерков. Без права печататься.

Газету корежило, мотало из стороны в сторону, чуть ли не дустом ее посыпали, но пока оставались аджубеевцы, аджубеевский дух был неискореним. Так что мне повезло.

Толкунов, который в 1965 году сменил краткосрочного Степакова (он командовал газетой с 14 октября 1964 года по 21 мая 1965 года), был максимально тактичен.

— Осмотрись, потолкайся тут среди людей, почувствуй атмосферу. Когда созреешь, пиши.

Осматривался я месяца полтора. Толковал с известинцами, многих из которых знал раньше. Часто сидел в кафе «Север» недалеко от «Известий». Пил свой любимый напиток — шампанское, ел мороженое и думал грустную думу. Все-таки обидно, когда тебя выбрасывают без всяких объяснений. Строго говоря, слово «выбрасывают» не совсем подходит. «Политические обозреватели» — их тогда было семь — входили в номенклатуру секретариата ЦК КПСС[13]. Зарплата выше моей цековской — 500 рублей. Да еще гонорары! И все равно обидно.

Но прошлое уходило. Надо было заниматься настоящим. Ожидался приезд в Москву югославского лидера маршала Тито. «В преддверии визита» — назывался мой материал. Парадная манера, несомненно, присутствовала. Вместе с тем была сделана попытка сказать серьезно о трудностях в советско-югославских отношениях. Разразился скандал. Толкунов был в отъезде. Командовал парадом его первый заместитель — Николай Евгеньевич Полянов. Он шумел на дежурного редактора:

— Если Бовин не понимает, что можно писать, а что нельзя, то вы-то должны понимать!

Полянов не стал разъяснять мне, что нельзя писать. Снял материал, и все. Узнав об этом от дежурного, я решил сделать ход конем. Позвонил Катушеву, обрисовал ситуацию и попросил принять меня прямо сейчас. Катушев согласился. При мне прочитал статью. Вычеркнул один абзац. Расписался на полях. Я вернулся в редакцию, отдал статью дежурному, и она успела в номер.

Абзац был важным. Когда я сегодня читаю эту статью, то она вообще кажется пустой. Но тогда даже в кастрированном виде статья отходила от стандарта.

С Поляновым — независимо от казуса с первой статьей — отношения не сложились. Образован, умен, умел писать. Но в нем сидела масса комплексов, главный из которых требовал постоянно утверждать свой начальственный статус, какое-то недоброжелательство. С удовольствием шпынял и гонял низших чинов. Лебезил перед начальством. Толкунову он был удобен тем, что брал на себя ежедневную газетную суету.

Внешне у нас все было вроде бы нормально. Но его раздражала моя независимость. И еще больше раздражала необходимость считаться с этой независимостью. После ухода Толкунова всерьез рассматривался как кандидат на пост главного.

После второй или третьей статьи раздался звонок. Звонил Аджубей. Предложил встретиться и пообедать вместе. Он подъехал на своем «москвиче», и мы отправились в ЦДРИ. Я до этого не был знаком с Алексеем Ивановичем. И никак не мог взять в толк, что же случилось. Но вопросов не задавал. Пили, закусывали, говорили о всяких пустяках. И наконец:

— Хочу вас предупредить, вас уволят с работы.

— ?

— Потому что писать так, как вы пишете, нельзя. Люди, которые руководят газетами, этого не допустят!

— Но я же пишу.

— Да, вы начали писать. А в отделе пропаганды, видимо, растерялись. Ведь они знают, что у вас хорошие отношения с Брежневым. Но поверьте мне, наведут справки, пыль осядет, и вам перекроют кислород. Или будете писать в рамках. Или уволят.

— По-другому не умею. Если речь пойдет о частностях, готов к уступкам, к поиску приемлемых формулировок. Но врать, обманывать не буду. Буду драться.

— Понимаю вас. Желаю успеха. К сожалению, в нынешней ситуации ничем не могу вам помочь. Хотя вот предупредил.

Довез меня Алексей Иванович до «Известий», на том и расстались.

Не уволили. Хотя тучи иногда сгущались, погромыхивало, но без молний.

С Аджубеем я потом встречался, но редко. Он всегда (и это понятно!) зацикливался на теме своей невостребованности. После перестройки пытался выйти на новую орбиту. Уже будучи в Израиле, я получил записку Алексея Ивановича и первый номер созданной Аджубеем газеты «Третье сословие». Но дальше шестого номера дело не пошло. Старые песни о главном годятся только для телевидения… Да и то, если найдется желающий платить за них.

* * *

За неполные двадцать лет в «Известиях» были напечатаны, если верить блокноту, 428 моих материалов. Не слишком много. Сказывались постоянные (после 1974 года) отлучки на «отхожий промысел». В год старался сделать 2–3 статьи для души, десяток хороших, остальные — на добротном уровне.

Жалея читателя, упомяну лишь некоторые свои работы, которые запомнились по резонансу, по откликам.

Последняя статья в 1972 году («Престиж и позор Америки») была посвящена взаимоотношению морали и политики на примере войны во Вьетнаме. Писалась для души. Получил десятки благодарственных, восторженных писем. Процитирую только одно, самое-самое. «Сказать, что статья талантлива, значит, ничего не сказать! — восклицает Г. Г. Черник из Полтавы. — Впечатление такое, что эту статью писали Радищев, Белинский, Герцен, Горький, Ленин и Михаил Кольцов, взятые вместе». Чересчур, конечно. Звучит как пародия. Ну и ладно. В конце концов, доброе слово и кошке приятно. Но в отличие от кошки я обязуюсь каждый хвалебный отзыв компенсировать отзывом ругательным.

Вот, пожалуйста.

«Брежневский холуй. Чернильный солдат партии Брежнева. Клеветник. Марионетка. Толстый боров. Дармоед на шее народа». Подпись — Котова.

Другой вариант. «Прошу незамедлительно сдать свои полномочия и уйти на заслуженный отдых. Комментарии излишни». Подпись — неразборчива.

В 1973 году для души писались «Решения, которые ничего не решили». Статья рассказывала о X съезде КПК. Вообще, Китаем, политикой КПК приходилось заниматься регулярно. Руководящие китаисты из отдела ЦК (О. Б. Рахманин и его окружение) требовали зуботычин вместо критического анализа. Но я все-таки до зуботычин не опускался. Когда накал противоборства несколько спал, меня пригласили на прием в китайское посольство. «Вы критикуете китайских товарищей, — сказал мне посол, — но не обижаете китайский народ».

Среди многих откликов было письмо от журналиста Сергея Гущева.

«Я вижу в этой публикации, — писал он, — не только совершенно новый литературный стиль, которого у нас до сих пор не было в материалах на зарубежные темы, но и новую манеру мышления, что еще важнее. И я, профессиональный журналист, благодарен Вам за то, что своим искусством Вы вдруг оживили у многих интерес к зарубежной тематике, который угасал из-за общепринятых мертвящих штампов наших „зарубежников“.

Логика, энергия, краткость выгодно отличают Вашу статью от целой серии других, посвященных той же теме, и есть в ней, простите за невольный комплимент, нечто такое, чем богата была ленинская публицистика. Дома я веду маленькое досье. Есть у меня папка „Как надо писать“. В ней — и Ваша статья».

В этом же году была опубликована статья «Выигрывает мир», которая положила начало моему затяжному конфликту с военными теоретиками. В статье говорилось: «Широко известна формула Карла Клаузевица: „Война есть не что иное, как продолжение государственной политики иными средствами“. Уточняя свое понимание „иного средства“, Клаузевиц писал, что „война — это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить вашу волю“. Концепция Клаузевица как бы предоставляет государственному деятелю выбор: для достижения данной политической цели можно действовать или мирным путем, или при помощи вооруженного насилия.

Так было. А теперь? Можно ли теперь рассматривать всеобщую термоядерную войну как „иное средство“ государственной политики, как акт навязывания своей воли предполагаемому противнику? По-видимому, потенциал ответного удара лишает такой выбор всякой рациональности, автоматически превращает средство насилия над противником в средство самоуничтожения агрессора. Поэтому, оставаясь в пределах рассудка, невозможно рассматривать всеобщую ракетно-ядерную войну как средство достижения какой бы то ни было политической цели».

Эту мысль я развивал во многих публикациях. Военные отвечали. Дело дошло даже до того, что меня пригласили к руководству ГлавПУРа, где несколько генералов, уверенные в том, что Советский Союз победит США в ракетно-ядерном столкновении, укоряли меня за «пораженчество». За границей было отмечено, что против всеобщей ракетно-ядерной войны как «нормального» средства политики выступают люди из окружения Брежнева (Арбатов, Бовин, Иноземцев). Отсюда делался вывод о расхождении взглядов политиков и военных. Писал об этом, в частности, и известный «кремленолог» Виктор Зорза. Расхождения действительно были. Генералы заметно отставали от времени.

Потом Зорза неожиданно исчез с журналистских горизонтов. Прошло много лет.

— Вам что-нибудь говорит фамилия Зорза? — услышал я однажды в телефонной трубке.

— Да, — признался я, — «что-то» говорит.

И через пару дней коренастый, плотный, почти лысый человек с седеющей окладистой бородой сидел у нас дома и с аппетитом ел кислые щи с грибами. Рассказывал…

Родился он в 1925 году в Западной Украине. После 1939 года оказался в Сибири. Сбежал с поселения. Бродяжничал. Нищенствовал. Добрался в 1942 году до Куйбышева. Там нашел Эренбурга и по его совету вступил в формирующуюся польскую армию.

Затем Лондон и новая жизнь на новой земле. Международную известность Зорзе приносят его еженедельные колонки в «Вашингтон пост». В отличие от других «кремленологов» он не столько «вскрывал», сколько исследовал. У нас его считали агентом ЦРУ, в Штатах — агентом КГБ.

В 1977 году умирает от рака его 25-летняя дочь. И смерть входит в его жизнь, в его творчество. Вместе с женой они пишут статью «Смерть дочери», а потом — необычную, рвущую душу книгу «Путь к смерти».

В 1979 году Зорзе сделали операцию на сердце и сказали, что жить ему осталось не более года. Он обжаловал приговор медиков. Отправился в Индию. Долго мыкался там с места на место, а с 1981 года обосновался в гималайской деревне на высоте около четырех километров. Там и жил, как живут крестьяне…

В 1989 году через Москву возвращался в Лондон. И позвонил мне.

С моей подачи статья Виктора и Розмари Зорза «Смерть дочери» была опубликована в журнале «Наука и жизнь» (1989, № 8).

Главная идея Виктора — организация особых больниц, больниц для умирающих (хосписов) осталась нереализованной. Но ведь жизнь продолжается. Когда-нибудь и мы станем добрее… И сердобольнее.

В октябре 1972 года в Вашингтоне был подписан пакет соглашений по торгово-экономическим вопросам. Американцы снимали дискриминационные ограничения в торговле и предоставляли Советскому Союзу режим наибольшего благоприятствования. Советский Союз соглашался выплатить определенную сумму, которую американцы рассматривали как советские «долги» по ленд-лизу. Ставлю кавычки, ибо по существу долги эти давно и сполна оплачены кровью советских солдат. «Позорно, — писала в те дни „Вашингтон пост“, — что вопрос о советском долге по ленд-лизу был поднят вообще, — помощь, оказанная России, которая вынесла колоссальные страдания, эта помощь спасла бесчисленные американские жизни и доллары…» И если Москва все-таки согласилась заплатить часть «долга», то это свидетельствовало о желании в максимальной мере облегчить нормализацию советско-американских отношений.

К сожалению, американцы не ответили взаимностью. Конгресс (поправка Джексона — Вэника) обусловил предоставление режима наибольшего благоприятствования изменениями эмиграционной политики Советского Союза (выпускайте евреев — получите режим). В ответ на этот произвол советское правительство отказалось ввести в действие торговое соглашение. Американцы зашумели, что Кремль «кардинально переоценивает» политику разрядки. Ответом служила моя статья «Торговля и разрядка», опубликованная в январе 1975 года. С тех пор прошло почти тридцать лет. Все, кто хотел, давно уехали и продолжают уезжать, но поправка Джексона — Вэника остается в повестке дня встреч Путина с Бушем. Так кто же против «разрядки»?

В марте того же года корреспондент «Известий» на Кубе Владимир Леонидович Верников «экспромтом» организовал встречу с Фиделем Кастро. Сидели у команданте глубокой ночью, взяли большое интервью. Остаток ночи и утро пили кофе и печатали текст.

Тут была большая формальная трудность. Чтобы взять интервью у «первого лица», надо было иметь разрешение ЦК. У меня такого разрешения не было, поскольку я не рассчитывал на «экспромт». Решили вопрос так: я позвонил жене и попросил ее срочно связаться с Шишлиным и Загладиным и предупредить их, что из «Известий» придет интервью с Кастро. Все прошло нормально. Зажегся зеленый свет.

Очень был недоволен наш посол на Кубе: почему с ним не согласовали?! Пришлось его огорчить — некогда было.

Большой внутримидовский шум произвела статья «Сопоставляя точки зрения». Точнее, не сама статья, а некоторые особенности ее подготовки. Речь шла о Кипре. 15 июля 1974 года греческие офицеры подняли мятеж, требуя присоединить Кипр к Греции. 20 июля Турция направила на Кипр свой экспедиционный корпус. В результате Кипр оказался разделенным. От переговоров толку не было.

Чтобы разобраться в проблеме, я отправился по маршруту: Анкара, Афины, Никозия. В каждой столице беседовал с политиками. По согласованию с ЦК из каждой столицы направлял в Москву телеграмму. Плюс одна обобщающая. Все телеграммы строились по одинаковой схеме, что облегчало сопоставление позиций. Содержание этих же телеграмм, освобожденное от имен и существенных деталей, послужило основой статьи, опубликованной в январе 1976 года.

В Анкаре нажимали на то, что греки не мытьем, так катаньем хотят присоединить Кипр к «матери-родине». И в этом причина конфликта.

В Афинах подчеркивали, что турки-киприоты, по существу, блокировали развитие Кипра как единого государства.

На самом острове лидеры