Джеймс Пайк - В индейских прериях и тылах мятежников [Воспоминания техасского рейнджера и разведчика]

В индейских прериях и тылах мятежников [Воспоминания техасского рейнджера и разведчика] 5M, 293 с. (пер. Пахомов)   (скачать) - Джеймс Пайк

Джеймс Пайк
В индейских прериях и тылах мятежников
(Воспоминания техасского рейнджера и разведчика)


Предисловие переводчика

Джеймс Пайк (1834–1867) — капрал 4-го Огайского волонтерского кавалерийского полка прожил недолгую, но поистине богатую событиями и приключениями жизнь. Его воспоминания являются ценным источником информации о той неспокойной и бурной эпохе в истории Соединенных Штатов — Индейских войнах 60-х годов 19-го века и последовавшей вслед за ними Гражданской войне 1861–1865 годов, в которую поневоле оказалось втянутым все общество США — от берегов Мексиканского залива до Великих озер, от Атлантики до Тихого океана. Нет смысла пересказывать, чем занимался автор с юных лет до окончания Гражданской войны — именно красочность и на первый взгляд полное невероятие, что такое может быть, и побудило его — человека исключительно авантюристичного по своей природе — чего он и не скрывает — создать этот труд. Мне, как переводчику мало что остается добавить, и тем не менее. Есть несколько любопытных касаемых Джеймса Пайка аспектов и о них стоит сказать.

Во-первых, точная дата его рождения доподлинно неизвестна. Специалисты разделились во мнениях — одни полагают, что он родился в 1833-м, другие — из осторожности ставят на ее месте знак вопроса, а третьи — что все же — в 1834-м. И таких, похоже, большинство, посему переводчик взял на себя смелость, готовя текст с первой публикации на русском языке, присоединиться именно к последним.

Во-вторых, конечно, хотелось узнать, как сложилась жизнь Пайка после войны. И вот что переводчику удалось найти на сей счет. По окончании войны и после реорганизации армии, Пайк был назначен вторым лейтенантом 1-го Кавалерийского (США) полка. Должность первого лейтенанта он получил 27-го сентября 1867 года. Некоторое время он служил в Калифорнии. Хоть и не подтвержденный подробным, составленным Робертом Гейтманом, списком раненых и погибших во время сражения офицеров, общеизвестный рассказ о смерти Пайка 14-го октября 1867 года столь же красочен и так же много дает нам знать о его характере, как и любое другое приключение, в котором он участвовал при жизни. Команда Пайка ужинала, когда индейцы внезапно напали на них. Как и другие солдаты, лейтенант схватил свою винтовку и открыл огонь. Но тут ее затвор заклинило, и в приступе огорчения и досады он грохнул ей о ближайший камень. Прогремел выстрел и Пайк погиб. Вот так — нелепо (а может и вполне закономерно, учитывая, каким он был по натуре своей человеком) закончил свою жизнь один из самых ярких героев противостояния между Севером и Югом.

И последнее. Некоторые специалисты считают, что книга его невероятно интересная и очень читаемая — в достоверности описанных в ней событий сомнений нет, — но многое из того, что утверждает сам Пайк, явная выдумка.

Пусть так — оставим же автору то, о чем он думал, что знал и во что верил. Это его жизнь и прожил он ее достойно. Нам же остается только читать его труд и беседовать с ним — Пайк уважает своего читателя — он очень часто апеллирует к нему.

Как бы то ни было, переводчик надеется, что труд его не пропал даром, по крайней мере, он всячески старался сохранить оригинальную манеру автора и сделать его интересным для русскоязычного читателя.

В книге воспроизведены оригинальные иллюстрации американского издания — они по-своему интересны и, несомненно, помогут читателю лучше понять и ярче ощутить дух той героической эпохи.

В. Пахомов


В индейских прериях и тылах мятежников

Памяти моих погибших боевых товарищей, с глубочайшим уважением посвящается


Предисловие автора

Какими бы ни были книги, иллюстрирующие тот высокий национальный дух, с которым страна так успешно пережила недавнюю войну, они всегда будут интересны американским читателям. События и последствия этого мятежа для свободных граждан Республики гораздо важнее, чем любое другое мировое событие, и лишь немногие удовлетворятся ознакомлением с краткими очерками и общими описаниями сражений, но какими бы яркими они ни были, они — лишь повторения первых репортажей, пусть со временем все красочнее и красочнее — они уже неинтересны, и, следовательно, люди будут настойчиво искать подробностей — которые позволят им постичь сам дух конфликта, которому они обязаны своим национальным величием, материальным процветанием, гражданской и религиозной свободами, и эти подробности есть как в карьере рядового, так и главнокомандующего.

Простые, но трогательные рассказы тех, кто пережил ужасы мятежнических тюрем или невысокий холм, под которым покоятся останки одной из жертв жестокости мятежников, гораздо нагляднее дают представление о Южной цивилизации и злобности характера ее лидеров, чем полная биография любого из наших лучших генералов.

Если бы все то, что случилось с каждым из участвовавших в этой войне солдат было записано, эти запечатленные жизни лучше любых других рассказали о том, какой была минувшая война, но о многих из них уже почти никто не помнит, а места боев и сражений как ковром покрыты сотнями безымянных могил. Люди, которые в любую другую эпоху были бы отмечены и за свои доблестные деяния стали бы героями нации, живут как обычные граждане, и вынуждены быть просто небольшой частью великого целого.

Мы должны иметь свою — достойную нас — национальную литературу. Американским романистам и драматургам не нужна старая Европа как сцена для их героев — у Америки есть все для создания ярких образов, и ей нет необходимости — даже если писатель и не может обойтись без фантазии — сочинять небылицы. Тот, кто описывает реально происходившее, найдет в нем намного более героического и романтического, чем у плодовитых Диккенса или Дюма.

Автор этой книги строго придерживался фактов, без каких бы то ни было попыток приукрашивания. Дикие погони за команчами, суровые боевые будни и трудности тюремной жизни не дали ему много времени на то, чтобы выработать изящный стиль, а поскольку автор твердо убежден в том, что неприкрашенная истина несравненно лучше, чем самый яркий художественный вымысел, он вполне удовлетворен тем изложенным на нижеследующих страницах бесхитростным рассказом, который он и предлагает читателю.

Автор.
Хиллсборо, Огайо, 21-е июня 1865 г.


Глава I

Мои первые попытки устроить свою жизнь. — Я отправляюсь в Техас

Я абсолютно не льщу себя надеждой, что рассказ о моей государственной службе хоть в малейшей степени будет интересен читателю, поэтому о ней я умолчу. Но зато я твердо уверен, что мои приключения в тот период времени, когда я находился на самой опасной и романтической из всех ветвей этой службы — в качестве разведчика — во время долгой и кровавой борьбы с самым обширным в истории мира восстанием, будут с удовольствием встречены не только патриотами лояльных штатов, ради которых я сражался и рисковал своей жизнью, но и тысячами южан — отчаянных мятежников, — которые прочтя эти страницы, прежде всего, узнают, что я на самом деле был истинным солдатом Союза, — хотя я частенько пользовался их гостеприимством и добрым отношением; и многие из офицеров-мятежников в последующем повествовании впервые узнают, что они снабжали массой полезной информации того, кто служил нации, на которую они обрушили всю свою мощь, и лучшие силы половины всей страны — мощных и процветающих штатов, простирающихся от Мексиканского залива до тридцать седьмого градуса северной широты.

Моя карьера разведчика началась под руководством генерала О. М. Митчелла, который в 1862 году командовал 3-й дивизией Камберлендской армии. Генерал Митчелл — истинный джентльмен, талантливый ученый и храбрый офицер, скончался раньше того времени, когда нация смогла бы по достоинству оценить его заслуги и весть о его смерти пронизала глубокой печалью сердце каждого истинного лоялиста. После того, как он уехал из Теннесси, я был передан генералу Роузкрансу, который, в свою очередь, покидая свой пост, рекомендовал меня генералу Томасу. Я также служил с генералами. Д. С. Стэнли, Джорджем Круком, Лайтлом, Шериданом, Грантом и Шерманом, так что читателю не трудно будет представить себе, насколько насыщенной событиями была моя служба, и что никак не тщеславие вдохновило меня написать этот обстоятельный рассказ об этих бурных и почти невероятных приключениях, которые, естественно, сопровождали меня на выбранном мною пути разведчика.

Но зачем заниматься таким опасным делом и постоянно, находясь в гуще врагов рисковать своей жизнью, которые, если бы они узнали кто такой, с радостью повесили бы меня на первом же суку? Скажу, как Шейлок — таков я по природе своей, и теперь читатель знает обо мне абсолютно все. Я был хорошо подготовлен к подобного рода службе — очень давно покинув свой дом в Огайо, я уехал в Техас, где прошел курс обучения на рейнджера и охотника — умения последнего крайне необходимы первому, как рейнджер практически не получает помощи от правительства, хотя и подчиняется духовным запретам Писания, у него нет ни цента в кошельке, ни крошки еды в ранце, и он полностью уверен, что все необходимое — от первого до последнего дня — ему поможет добыть его надежная винтовка.

Но почему же огайец и наборщик был вынужден уехать в Техас, где только-только появились первые признаки цивилизации, и где люди до сих пор полагают, что в процессе производства книг и газет есть что-то дьявольское? В Техас — страну контрастов и противоречий, где есть и цветущие, словно по мановению волшебной палочки, места, либо бесплодные, как пустыня, где вся вода лишь в одном ручейке; где устья рек уже, чем их истоки; где на иссушенной до твердой корки земле нет ни крошки пыли; где даже зимой деревья зеленые; где ни лошадь, ни корова никогда не посягают на кукурузу; где в один день можно как задыхаться от жары, так и коченеть от холода, и где несчастный иммигрант, который либо что-то бормочет про себя, либо удивляется, когда его называют «самым зеленым штатом», а к нему самому относятся с большим сочувствием? Что ж, возможно, немного странно, что я оказался именно там — но в жизни и не такое бывает.

Зимой 1858–59 годов я жил и работал в Джефферсон-Сити, штат Миссури, а весной решил отправиться в Канзас, волнения в котором еще не закончились и, следовательно, он являлся самым подходящим местом для любителя приключений, а поскольку я по жизни всегда был непоседой, и не видел более привлекательного для такого как я места, я, вооружившись, «как того требует закон», отправился туда на своих двоих.

Тем не менее, после полудня я остановился перекусить в одной придорожной гостинице, хозяином которой был очень пожилой человек — обладатель молодой жены и полудюжины бестолковых негров. Я обедал, когда кто-то подъехал к воротам и спросил у хозяина, есть ли там тот молодой человек, который путешествует пешком.

— Это я, — сказал я и подошел к двери, чтобы выяснить, чего кому-то от меня нужно.

— Скажите, юноша, — спросил тот, — вы идете в Техас?

— Кому какое дело? — ответил я.

— Ну, — ответил он, — меня зовут полковник Джонстон, и я живу в двенадцати милях к югу от Далласа. Я гоню туда своих лошадей, и я могу помочь — я дам вам лошадь, седло и уздечку и оплачу все дорожные расходы.

В одно мгновение все мое желание посетить Канзас и присоединиться к постоянно нарушающим его покой партизанам «бесследно растаяло в воздухе», и вместо этого в моем воображении возникли видения охоты на диких лошадей и бизонов, схваток с индейцами и тысяч других «чисто мужских занятий», которые, как я знал, являлись основными развлечениями в этом диком и славном штате.

— Но куда вы сейчас держите путь? — спросил полковник.

— В Канзас, — ответил я.

— И с какой целью? — продолжал он.

— Развлечься, — таков был мой откровенный, но правдивый ответ.

— Что ж, — ответил он, — если вы хотите весело провести время, тогда просто отправляйтесь в Техас — это место, где можно найти все способы повеселиться, прекрасных лошадей и умных людей. Это место создано именно для молодых. И попав туда, вам так понравятся те места, что вы больше никогда не покинете их.

— Подождите немного, я только закончу свой обед и сразу же отправлюсь туда, — это все, что я ответил, продолжая энергично работать своей ложкой.


После обеда, я оседлал выделенную мне лошадь, и мы отправились на сбор оставшихся лошадей, которые, пока полковник беседовал со мной, разбрелись в разные стороны. В этом стаде было много кобыл северных пород — по словам Джонстона они очень высоко ценились в Техасе — а также несколько великолепных меринов.

Уже в пути мой новый «босс» еще раз напомнил мне, что зовут его полковник Джонстон, и поинтересовался моим именем. Затем он продолжил свою просветительскую работу, сообщив мне, что в Техасе у каждого человека есть некий титул — его называли либо генералом, либо полковником, майором, капитаном, судьей или эсквайром, и что его друзья присвоили ему звание полковника, хотя он никогда не служил в армии — это просто уважительное прозвище. Далее он рассказал мне, что когда-то был помощником капитана речного парохода, а затем перешел к теме своих личных подвигов, кои побудили меня в полной мере оценить его как физические, так и интеллектуальные достоинства. Он был красивым и крепким человеком лет тридцати пяти, щедрым и мужественным, и если не считать некоторой хвастливости и тщеславности, чрезвычайно приятным компаньоном. Он возвращался из Иллинойса, где занимался приведением в порядок дел касательно имущества своей жены — часть ее он взял в виде лошадей и, кстати, с самого начала он поведал мне, что он женился на вдове.

Мы двигались быстро — я думаю, что даже очень быстро — и поскольку дни мелькали один за другим, а мы с самого раннего утра до позднего вечера находились в своих седлах, мне вдруг стало казаться, что в моем попутчике что-то не так, но я ничего не сказал. На второй день после того, как мы отправились за своей фортуной, он начал жаловаться, что теперь ему придется продать одну из лошадей, чтобы иметь хоть какие-то деньги, после чего я одолжил ему довольно приличную сумму — думаю, около сорока долларов золотом. Возможно, читатель скажет, что я поступил неосторожно, учитывая, как мало мы были знакомы и что я не должен был быть таким легкомысленным в денежных отношениях с незнакомцем. И хотя я постоянно ошибался, доверяя незнакомцам, в этом случае я ничего не потерял, хотя одно время я верил, что у меня есть все шансы потерять все, ведь на Индейской Территории однажды Джонстон попытался поссориться со мной — у Богги-Ривер я видел, как он целится в меня из своего шестизарядного, в то время как сам он думал, что я не вижу его. Но моя винтовка всегда была у меня под рукой, и мой палец весьма скоро оказался на спусковом крючке. Накануне мы поспорили о том, с какой стороны дорога огибает гору и я оказался прав. Поскольку повод для ссоры гроша ломаного не стоил, я, естественно, пришел к выводу, что он тешился идеей убрать меня со своего пути и, таким образом, присвоить себе не только мои деньги, но и все, что у меня при себе было в тот момент. Я советую молодым людям — не будьте настолько откровенными, чтобы показывать свои деньги первому встречному, и не поступать так, как часто я поступал — одалживая кому-то деньги, не будучи полностью уверенным, что в любое время я смогу снова их увидеть. В данном случае я мог утратить все свои деньги, а заодно и жизнь — и все это — из-за того, что я был слишком искренен с незнакомым человеком. Тогда я был молод и зелен, но теперь я гораздо мудрее.

Наш путь пролегал через Южный Миссури, вдоль высокого, протянувшегося на 80 миль высокого и скалистого хребта. Насколько я помню, мы не встретили ни одного города до самого Линн-Крик, где мы пересекли Осейдж-Ривер, которая, я считаю, является главной судоходной рекой в этих местах. Линн-Крик не очень большой городок, но бизнес кипит в нем ключом, как и во всех других похожих на него городках. Когда мы переправлялись через нее, от пристани отчалил небольшой пароход, загруженный, как я узнал, 19-тью тоннами оленьих шкур, а также другими мехами и пушниной. Город обрамлен кряжем Осейдж-Рейдж, который, хотя высок и крут, правильнее назвать цепь холмов, чем горным массивом. Его скалы являются вылившейся на поверхность и застывшей лавой, а вершины и склоны усеяны огромными валунами, тоже, по-видимому, вулканического происхождения, поскольку внешне кажется, будто горную массу растопили в огромном округлом котле, а потом после остывания рассыпали по холмам.

Здесь много различных минералов, особенно свинца и железа, и это, пожалуй, самая богатая водой земля Соединенных Штатов — тысячи струй больших и чистых источников бьют из-под горных камней, но у подножия гор их очень немного, и это само по себе довольно примечательно.

Мы прошли через Спрингфилд, в то время красивый и процветающий маленький город. Как раз тогда, когда мы проезжали по его улицам закончились школьные занятия, и из дверей одной из больших школ на крыльцо высыпала стайка таких хорошеньких девушек, при виде которых от восторга закружилась бы голова любого молодого человека. Я всегда мечтал снова хоть раз побывать там.

После Спрингфилда мы некоторое время путешествовали по очень красивым местам, пока не добрались до графства Барри, земли которого слишком бесплодны и каменисты, чтобы долго рассказывать о них. Здесь наши лошади утратили почти все подковы, и на некоторое время нам пришлось задержаться у кузнеца.

Затем мы прошли через Кассвилл. Земля тут настолько каменистая, что гуси не могут ни ходить по ней, ни пастись — так, по крайней мере, я подумал, когда увидел сидящего на холмике довольно далеко от дома одного из них, и женщину, несущую ему еду. Гусь не предпринимал никаких усилий, чтобы как-то помочь себе, и женщине пришлось пройти по камням все требуемое расстояние.

Пересекши границу Арканзаса, мы добрались до Бентонвилля, процветающего городка Озарк-Маунтинс; оттуда мы отправились в Фейетвилль, весьма значительный город, но пошли севернее, держа в поле зрения Бостон-Маунтинс, часть Озарк-Рейндж. По дороге мы видели несущийся во весь дух дилижанс — по крайней мере, с той скоростью, которой мог достичь впряженный в него мул.

С учреждением постоянной пассажирской и почтовой связи в Западном Арканзасе возникло большое волнение, она была чем-то совершенно новым — восьмым чудом света и сильнейшим поводом для недовольства «местных» — некоторых чиновников и их жен, гордящихся своим высоким «статусом» и считающих себя носителями местного «стиля», а также и людей, проявлявшегося при каждом удобном случае, к великому негодованию, как служащих, так и пассажиров. Кроме того дети, легко поддающиеся влиянию взрослых, постоянно употребляли те же выражения, что и их родители. Вот как сейчас, когда карета по крутому склону въезжала в город, а толпа маленьких пострелят стояла у дороги, желая посмотреть на это «диво», один из них, очень примечательный мальчик, но такой же оборванный, как и все арканзасские дети — с голыми локтями и коленками и с огромной дырой в той части его штанов, за которой скрывается то место, «по которому мамы лупят своих чад», из которой торчал кусок муслина — точно такого же цвета, что и земля под его ногами, — громко и пискляво закричал: «Б-о-л-ь-ш-а-я O-v-e-r-l-a-n-d M-a-i-l C-o-m-p-a-n-y!» — а затем, очевидно, собирался добавить кое-что еще, когда огромный, мускулистый, шести футов роста пассажир высунул голову из окна и закричал: «Заткнитесь, сопляки, или я выйду и всех вас сотру в порошок!» Мальчишка и его компания, не ожидая такого ответа, вскочили, и каждый — со своим белым флагом почти горизонтально пролетел прямо перед самым его носом. Измученные пассажиры с огромным удовольствием полюбовались этой сценой и громким смехом поприветствовали разбегавшихся ребятишек. Грохот кареты и хохот пассажиров так напугали наших лошадей, что следующие пять миль мы неслись как безумные, но все, к счастью, обошлось.

Далее нам предстояло преодолеть Бостон-Маунтинс. Мы прошли 15 миль, и восхождение было чрезвычайно крутым, но на склонах нашлось несколько подходящих мест для отдыха. Здесь каждый акр пригоден для сельского хозяйства, тут выращивают прекрасный виноград, а на самой вершине находится одна из лучших ферм в Арканзасе. Мы остановились здесь на ночь и прекрасно провели вечер — как и в других местах штата — ведь до войны он всегда славился гостеприимством своих жителей.

Утром мы начали спуск. Небо помрачнело — казалось, какая-то неведомая сила со всех сторон все тянула и тянула к горе огромные тучи, пока, наконец, когда мы оказались на первом уступе от вершины, они не сгустились до такой степени, что от последовавшего за этим громового раската гора содрогнулась как от подземного толчка. Попеременно — удары грома и невероятно яркие вспышки сверкающей молнии, которая, казалось, низвергалась с неба на землю, и с земли снова уносилась ввысь в бесконечные небесные дали. А кроме самого грома, с ревом проносящегося через горные ущелья, отражаясь от его скал звуком сходным с треском ружейных залпов — скрип и хруст ломающихся ветвей, деревьев и сметенных с места огромных камней, с воем и шумом летящих с вершин и склонов горы в зияющую под ними бездну.

К сему можно добавить невероятный ливень, и таким образом, стало ясно, что гармония природы разрушена, и что все ее составляющие сошлись вместе в этой долгой, отчаянной и впечатляющей битве.

Но мы не сделали привала — мы просто не могли остановиться — буря надвинулась на гору с такой непреодолимой яростью, что наших животных чуть ли не волокло по скалам. Сами облака, казалось, двинулись к земле, потому что в дополнение к насквозь промочившим нас потокам неудержимого ливня, нас еще окутал густой туман, сквозь который ничего невозможно было разглядеть. Лошади полностью утратили контроль над собой, они рвались и бросались во все стороны, но в основном к стенам ущелья, по дну которого мы шли. Некоторых из них мы уже вообще не видели, а другие убежали вперед, далее по ущелью в поисках безопасного места. Что касается нас самих, мы ничего не могли исправить и могли только ждать рассеяния облаков, чтобы получив возможность видеть знать, что дальше делать, и, к счастью, буря оказалась недолгой, ее ярости не хватило надолго. Одну за другой мы находили наших лошадей — окутанные туманом, в ужасе и охваченные страхом высоты, они вскарабкались на высокие горные склоны. Чтобы вернуть их вниз потребовались невероятные усилия, но, тем не менее, без каких-либо особых проблем это дело было сделано, и затем мы ушли к Ли-Крик — горной реке, которая, как известно, вздувается очень быстро и тогда становится совершенно непреодолимой. Перспектива на два-три дня без провизии задержаться в горах перед бурной рекой, как прекрасно понимает читатель, нас не слишком радовала, и поэтому мы пришли к выводу, что приложив все свои усилия, мы должны очень быстро перейти ее вброд — так мы и поступили — и пять минут спустя позади нас ревел стремительный и неудержимый поток.

Недалеко от подножия Бостон-Маунтинс мы прошли через небольшую деревушку — 60 или 80 домов, — жители которой, похоже, решали некий имеющий жизненно важный для сообщества вопрос, поскольку они занимались свободной борьбой самыми излюбленными способами — все, поголовно: ругань, камни, дубинки и револьверы — вот самые популярные на тот момент их инструменты для решения своих задач. Не получив никакого приглашения к участию в их делах и будучи твердыми приверженцами идеи, что каждой общине позволено разрешать свои внутренние дела по-своему, жестко подчиняясь только Конституции Соединенных Штатов — даже если избранный им способ несколько груб — мы продолжили наш марш под целым градом разнообразных летающих снарядов, и на этот раз решили лишить себя удовольствия поучаствовать в свободном бою.

Мы пересекли Арканзас-Ривер у Ван-Бьюрена и с большим комфортом разместились на плантации, принадлежащей красивой вдове — ее муж был офицером федеральной армии. Вечер прошел превосходно, и в девять часов вечера — совершенно измученные — мы легли спать. Но в полночь нас разбудил громкий лай полусотни или более того, собак. Я выглянул наружу и увидел, что какой-то человек уводит наших лошадей.

Я взял винтовку, поднял Джонстона и отправился на место действия. К счастью, утомленные животные шли медленно двинулись, так что я настиг вора буквально за минуту, а он, заметив, что я вооружен, бросил лошадей, выстрелил и кинулся бежать. Я быстро ответил ему, но я стрелял наугад, так что пуля не нашла свою жертву. Вор побежал по переулку, в конце которого его ждал его приятель, затем они оба вскочили в седла своих лошадей и скрылись.

У Форт-Смит мы попали в индейские места — первыми, кого мы встретили, были чокто. Они долгое время находились в дружбе с белыми, и путешествие по их стране было вполне безопасным, и, возможно, более безопасным, чем по Арканзасу. Кроме того, некоторые индейцы строят свои дома вдоль основных дорог, как правило, метисы. Чистокровный индеец всегда ищет уединенное место для своего дома. Здесь много хороших и благоустроенных фермы, но в основном они принадлежат белым мужчинам, которые женились на индейских женщинах.

Мы путешествовали — иногда останавливаясь лагерем, — а готовую еду приобретали у местных жителей. Скво пекут изумительный хлеб, также весьма щедро они снабжали нас тушеной олениной. Любой, кто захочет посетить дом индейца, всегда найдет на огне кипящий котел, наполненный самым отборным мясом. Я неизменно находил индейцев любезными и гостеприимными, а также весьма разумными в своих требованиях. Я часто оставлял Джонстона в лесу ждать своей порции, а сам садился с индейцами за стол и наслаждался их теплом и вкусной трапезой. У них было много молока, яиц и масла. Все они едят суп, суккоташ[1] и другие «spoon victuals»[2], из общего блюда и общей же ложкой, но не потому, что у них ложек не хватает, а просто потому, что так у них принято. Отказ есть суп из общей супницы считается крайней невежливостью, несмотря на то, что у каждого из сидящих за столом есть своя тарелка, нож и вилка для того, чтобы с их помощью управляться с мясом, яйцами, фруктами, etc.

По отношению ко мне индейцы никогда не проявляли враждебности, но, тем не менее, мне говорили, что жизнь человеческую они не слишком ценят, и, несмотря на то, что они иногда хорошо относятся к путешествующим по их земле белым людям, они очень часто участвуют в своих междоусобицах. Я не думаю, что цивилизация полностью изменила их. Мы видим и их фермы, и со вкусом обставленные дома, но пройдя чуть дальше, вполне можем понаблюдать, как целая толпа взрослых — и совершенно голых молодых мужчин и женщин, — с увлечением играет в шарики.

У них имеется прекрасно организованная система поддержания общественного порядка. В каждом поселке площадью в шесть квадратных миль имеется конный отряд из десяти человек, один из них постоянно в седле, он двигается по стране во всех направлениях, а их способы передачи информации от одного поста другому своим совершенством сравнимы только с телеграфом.

Их страна прекрасна своим разнообразием, в частности, горами — высокими и крутыми, зачастую отдельно стоящими, прямо посреди долины. Они покрыты соснами, кедрами и другими вечнозелеными растениями. В долинах есть все условия для выпаса скота, и, следовательно, главное богатство этой страны — лошади, крупный рогатый скот и свиньи. Мы часто останавливались на мостах, чтобы заплатить пошлину. Поскольку у рек в этих местах очень вязкое дно, путешественникам очень удобно пользоваться этими мостами, хотя не очень приятно через каждые несколько миль вновь и вновь натыкаться на энергично требующую своих денег скво.

У Богги-Ривер мы некоторое время находились под дождем, и, будучи мокрыми снаружи, мы, естественно, были совершенно сухими внутри, и поскольку местная вода не обладает необходимым в данном случае свойством утолять жажду, мы решили купить немного виски. Но как? Вот главный вопрос. Закон был очень строг как в отношении производства виски, так ввоза его, и как-то обойти его было весьма непросто. Тем не менее, нам очень нужен был именно виски и, увидев дом, стоявший недалеко от обочины, мы отпустили лошадей попастись, а я отправился в сомнительную миссию по приобретению виски, совершенно не зная, как его называют здесь местные чокто.

В доме я не нашел никого, кроме престарелой скво — настолько древней, что даже десны ее стерлись вместе с ее зубами, и юной девушки — очень красивой, но очень застенчивой. Я рассказал ей о том, зачем я пришел — на самом лучшем английском — добавив, что я хотел бы купить немного виски, но она не поняла смысла этого слова. Я подумал на мгновение, что если они имеют дело с контрабандой, то, возможно, они знакомы с бутылочными напитками, и я сказал — «бренди», но, тем не менее, она ничего не поняла. «Morning-Glory», «Eye-Opener», «Whisky-Cocktail», «Gin-Sling», «Stone-Wall» — названия множества других напитков одно за другим всплывали у меня в голове, но все они точно также остались непонятыми, как совершенно неизвестные в этих диких местах, после чего меня охватила глубокая печаль, что перед поездкой сюда я не освоил язык чокто. Но тут меня осенила счастливая идея, и я немедленно приступил к ее воплощению. До этого момента индианка решительно стояла посреди комнаты, словно готовая помешать любому моему дальнейшему продвижению. Я обошел ее и подошел к столу, на котором лежала тыква. Заметив это, она тотчас вскочила и наполнила его водой из стоявшего рядом ведра и с любезной улыбкой предложила мне, видимо думая, что я хочу пить. Читатель, я клянусь, это было весьма красноречивый знак, и, возможно, если бы я был один, я бы не стал больше пытаться заставить себя понять, но Джонстон был сейчас в прерии — один и промокший до нитки, а я… ну, а я хотел выпить. Вылив воду обратно в ведро, я снова поднес тыкву ко рту, сделал вид, что долго пил, затем скривился, чмокнул губами, коснулся своей груди указательным пальцем и слегка пошатнулся.

И в этот миг она меня поняла. Ее темные глаза заискрились, и она весело засмеялась. Затем она вышла во двор, постояла немного, настороженно оглядываясь, потом вернулась в дом, приподняла одну из досок пола, вытащила из скрытого под ней тайника почти полную нужной жидкостью бутылку объемом около кварты, и подала ее мне. Я хотел дать ей немного денег, но она взволнованно отвела мою протянутую руку, указала на дорогу, по которой я приехал, и несколько раз торопливо потерла свои руки — этот жест я интерпретировал как «быстрее», и поэтому, не тратя времени на слова благодарности, которых она все равно бы не поняла, к ее явному удовольствию я тотчас ушел.

Ту ночь мы провели у Богги-Ривер, которая, как я полагал, являлась границей между землями чокто и чикасо. Это очень большая река, с широким руслом и густо покрытыми лесом берегами. Идти здесь нам было очень тяжело, и именно тут Джонстону пришло в голову поступить «непорядочно», но кроме этого, других недоразумений между нами никогда не случалось.

В Богги-Депо мы видели огромную толпу чокто и чикасо — они собрались на большой совет, и как всегда бывает на любом политическом собрании, тут были самые разные люди. Одни были веселы, другие спокойны, третьи кричали и шумели, но были и такие, которые, несмотря на строгий запрет, напились, и, потому, естественно бузили. Это место — просто рай для торговцев любым товаром.

От Богги мы шли по густым лесам — здесь жили чикасо. Их страна не такая гористая как у чокто. Я не думаю, что они достигли того же уровня цивилизации, что и чокто, но они гораздо любезнее и понятливее их.

Мы пересекли Ред-Ривер у Кольбер-Ферри, и полковник аж вскрикнул от восторга, вновь ступив на землю Техаса. Я не скажу, что он сразу мне понравился. Первые 12 миль мы видели только виноградники. Песчаная почва, время от времени встречавшаяся нам либо убогая ферма, либо старая бревенчатая хижина — все это никак не совпадало с моими представлениями о развитом штате, но после 12-ти миль пейзаж начал меняться. Мы достигли бескрайних прерий, покрытых пышной травой, и усеянных прекрасными плантациями и красивыми рощами. Куда ни глянь — огромные стада крупного рогатого скота, но не только его, а еще и лошадей и овец. Почва черная, похожая на воск, и независимо от того, как часто используется дорога, на ней никогда не бывает пыли — она вся покрыта вмятинами как кусок пчелиного воска, и такая она до самого Остина.

Мы прошли через Шерман — крупный коммерческий центр Северном Техасе, обладавший в то время всем, чтобы считаться большим городом, а потом прибыли в Даллас, знаменитый своими мельницы, производящими лучшую муку в Техасе. В соседнем штате главным промышленным продуктом является пшеница, тамошняя почва наилучшим образом соответствует прихотям этой культуры. Большинство жителей Северного Техаса — это люди Кентукки, Теннесси и Дальнего Запада и, следовательно, эта часть штата активнее и энергичнее других.

Наконец, мы добрались до дома мистера Джонстона, проехав 12 миль к югу от Далласа, его приветствовали его жена и дочь. Затем они отправились осмотреть лошадей, и поскольку некоторые из них, как полковник сказал мне, являлись частью имуществу первого мужа его жены, я, естественно, ожидал, что эта леди узнает какую-либо из них, назовет ее по имени, в общем, каким-то образом особо обозначит ее, но, к моему удивлению, она никогда раньше не видела ни одной из них. И тогда я вспомнил и нашу поспешность, и некоторую нервозность полковника — я никак не мог отделаться от убежденности в том, что я был помощником при перегоне похищенных лошадей.

Наш контракт завершился, но полковник настаивал на продолжении наших отношений, его настояния сердечно поддержали его жена и дочь, и, тем не менее, как только я устроился и получил свои деньги, я сразу же поехал в Остин, где надеялся найти работу в типографии.


Глава II

Моя первая индейская кампания

Мои надежды устроиться в Остине наборщиком типографии не оправдались. Я вернулся в графство Белл, и некоторое время потратил на укрощение лошадей, но вскоре для меня нашлось более подходящее занятие. Кайовы, команчи и кикапу внезапно начали беспощадную и жестокую войну против жителей приграничных поселений. Их первая варварская атака произошла далеко от того места, где жил я. 1-го мая 1859 года в западной части графства Белл появился небольшой отряд команчей — они увели с собой нескольких лошадей и насквозь пробили копьем одного маленького — 12-ти лет — мальчика — и все это в присутствии его до смерти напуганных и ошеломленных его матери, и сестер. Индейцы скакали вокруг них, смеялись и всячески издевались над несчастными. Поднялась тревога — люди, вооружившись, отправились в погоню, я тоже был в одном из отрядов. Дикари бежали в горы, к верховьям Колорадо, у Сан-Габриэля мы настигли их. Погоня была настолько жаркой, что индейцы «рассеялись» — они всегда так поступали в подобной ситуации. Нам удалось поймать только одного — гигантского роста человека, хорошо известного всему приграничью — знаменитого команча по имени Большая Нога. Доблестный воин, он сражался до последнего, и перестал сопротивляться только после того, как рухнул в бурные воды Сан-Габриэля, изрешеченный более чем дюжиной пуль надежных техасских винтовок. Его сразу же унесло быстрым течением, но его винтовка, копье, лук и стрелы остались — они были разделены между нашими людьми как боевые трофеи. Большая Нога был могучим великаном — около семи футов роста и идеального телосложения — так что его смерть, должно быть, была большим несчастьем для его сородичей.

Следующим их возмутительный акт, на который нельзя было не обратить внимания, состоял в захвате двух красивых молодых леди из семьи Уитсонов. Эти дамы были в гостях у соседей и уже направлялись домой, когда их внезапно окружили 25 уже прославившихся своей жестокостью дикарей, а затем увезли их с собой — что в тысячу раз хуже самой смерти.

Они жили недалеко от Уэтерфорда, на Бразос-Ривер, и, захватив их, индейцы отвезли их далеко в прерии, ограбили и оставили прямо под открытым небом, без пищи и воды, вдали от ближайшего цивилизованного жилья. В тот момент, когда их нашли, они лежали под небольшим кустом, крепко обнявшись и спокойно ожидая смерти. Было совершенно ясно, что они невероятно истощены и измучены голодом, жаждой и жестоким обращением, поскольку их руки были так изранены, словно они пытались съесть самих себя. К счастью, с нами был опытный врач и хирург, который, не теряя времени, немедленно приступил к их восстановлению. Мы поделились с ними одеждой, а из одеял сделали им юбки, после чего им стало значительно лучше. Около двух часов до захода солнца мы обнаружили их обширной равнине, между Колорадо и Дабл-Маунтин Форк Бразос-Ривер, и уверен, что останься они там еще на 36 часов, живыми бы мы их не нашли.

Мы вышли в тот же вечер и шли потихоньку, а утром уже двинулись полным шагом. У Клир-Форк-Бразос группа разделилась — одни отправились в Гейтсвилль, а друзья и соседи девушек поспешили вернуть их сходящим с ума от горя родителям. Им потребовалось время, чтобы достаточно окрепнув, суметь рассказать нам о своих душераздирающих приключениях. Хоть они и горячо благодарили нас, и их глаза — от радости, что они скоро будут дома — сияли от восторга, их лица все же были грустны. Несмотря на то, что мы сделали все, что в наших силах, чтобы развеселить и ободрить их, пока они были с нами, мы никогда не видели их улыбающимися.

Этот инцидент разозлил все приграничье, и везде, где вновь и вновь звучал рассказ о том, как жестоко с ними обошлись, пламя негодования вспыхивало так бурно, что погасить его могла только кровь команча.

С той поры грабежи, воровство и насилие стали обычным явлением. Уводили лошадей, резали коров, быков и овец, мужчин, женщин и детей убивали, а их жилища сжигали дотла — их изуродованные тела бросали на съедение всепожирающему пламени, но что еще хуже, люди разошлись во мнениях, какое из племен виновно в этих ужасах. Одни — возглавляемые красноречивым Джоном Р. Бэйлором, обвиняла в этих убийствах резервационных индейцев Техаса — несмотря на то, что эти племена находились под опекой и надзором более сильных соседей, — осторожные, энергичные и кристально честные люди, часто подвергавшиеся перекличкам, и одному из их воинов не разрешалось покидать ни одной из двух имевшихся резерваций, не имея на то письменного разрешения.

Капитан Росс был признанным лидером другой партии, он решительно стоял за невиновность индейцев резервации и утверждал, что все нападения были совершены команчами. Кроме того тот факт, что Бэйлор одно время являлся представителем от «Верхней», или Клир Форк резервации, придавал его словам солидности и обеспечил ему множество единомышленников. Майор Нейборс — представитель резервационных индейцев, называл его лжецом, и это стало единственной причиной воинственного марша Бэйлора. Взяв с собой около четырехсот человек, он направился к «Нижней резервации», убивая всех на своем пути. В миле от нее его встретили немногочисленные отряды кэддо, тонкава[3] и вако, и затем состоялась битва, после которой весьма потрепанному Бэйлору пришлось отступить к Клир Форк Бразос. Вскоре его люди стали понемногу разбегаться — одни пошли домой, другие занялись охотой, а самым смелым хватило духу заняться травлей самих команчей.

Волнения только набирали ход, но губернатор Раннеллс не бездействовал. Он быстро собрал команду рейнджеров и отдал ее под командование капитана Джона Генри Брауна, энергичного и мужественного человека, имевшего большой опыт в предыдущих схватках с индейцами и прекрасно знавшего приграничье. Команда собралась в Белтоне, графство Белл, и примерно в середине июня отправилась на индейскую территорию. Я записался в нее на шесть месяцев, если бы меня не уволили раньше, и я предполагаю, что остальные тоже подписали контракт на тот же срок.

Возможно, описание нашего внешнего вида тоже будет интересно читателю. Только вообразите себе — двести мужчин — одетых как угодно, но только не в общую униформу, — вооруженных двуствольными дробовиками, ружьями для охоты на белок и шестизарядными револьверами Кольта, восседающих в испанских седлах, уложенных на спины маленьких, крепких, полудиких, управляемых мексиканскими шпорами лошадей, небритых, немытых, недисциплинированных, но смелых и благородных людей, способных проехать везде — и по дорогам, и по прериям и по лесам, — и тогда вы получите совершенно верное представление о том, как выглядел отряд техасских рейнджеров на марше. В такой толпе невозможно отличить офицеров от рядовых, поскольку у первых нет никакой особой одежды, и все они действуют как единое целое.

Лагерь мы обычно ставили в какой-нибудь лощине, палатки устанавливались по кругу на равном расстоянии друг от друга. Лошадей привязывали к кольям сорокафутовой веревкой, что позволяло им пастись за пределами лагеря до «отбоя», когда их заводили внутрь, а веревку сматывали, чтобы она стала короче. Часовые стояли вне кольца палаток, и на некотором расстоянии от него, в то время как конные часовые находились внутри. Из Белтона мы отправились к Гейтсвиллю, перешли ручей Коу-Хауз-Крик и пересекли горы Оул-Крик Маунтинс. Устраиваясь лагерем у Оул-Крик, мы так радовались, что теперь после тяжелого дня мы сможем несколько часов отдохнуть, но на самом деле вышло совсем по-другому.

Около двух часов ночи, когда все мы крепко спали — тишина была идеальной — нас внезапно поднял ужасный крик, лошади вставали на дыбы и рвались с привязи, их глаза сверкали, а их ноздри раздувались — гнев и страх звучал в их громком фырканье. Стало очевидно, что на нас никто не нападает, но люди, похватав свои ружья, приготовились защищаться. Минут на пять воцарилась полная тишина, но затем вновь раздался страшный вопль, и огромная пума, так неожиданно появившаяся на ветке, прямо под которой стояла капитанская палатка, схватила кусок сырой говядины, который лежал удобно для нее, а потом так молниеносно исчезла со своей добычей, что и выстрелить никто не успел. Животное было настолько крупным и сильным, что, несмотря на то, что эта говядина весила не менее 30-ти фунтов, на быстроту его движений она никак не повлияла. После долгого и искреннего смеха, а также обсуждения многочисленных предположений о том, как эта пума сумела незаметно обойти часовых, в лагере вновь стало тихо, а пока большинство отправилось на боковую, старые охотники небольшими компаниями расселись у лагерных костров и до самого утра «травили байки» о своих замечательных встречах с пумами, медведями и рысями.

На следующий день мы прошли через Гейтсвилль и расположились лагерем на северной стороне города. Его граждане настояли, чтобы мы приняли то обилие их тортов и пирогов, которыми они желали поприветствовать нас, просто потому, что, как выразился один старик, раздавая их нам из огромной и доверху наполненной корзины: «вы идете туда, где такого просто нет». Из Гейтсвилля наш маршрут пролегал через Кросс-Тимберс к Ред-Форк-Бразос. Мы охотились на оленей, диких индеек и пекари, удили рыбу в попадавшихся по пути ручьях, почти на каждой стоянке устраивали бои быков, скачки, бег наперегонки — в общем, веселились много и разнообразно, было много еды и выпивки, короче говоря, славное это было время.

8-го июля мы добрались до деревни кэддо и расположились лагерем у знаменитого железистого источника, воды которого слегка окрашены солями железа. Нам потребовалось какое-то время, прежде чем мы смогли смириться с необходимостью питья соленой воды, но поскольку другой не было, нам пришлось ей пользоваться. После того, как мы разбили наши палатки, я был назначен в команду из 15-ти человек, чтобы сопровождать капитана Брауна в представительство, где он должен был представить свой рапорт.

После того, как потеряв одну лошадь и имея случайно раненого в ногу одного из наших людей, мы вскарабкались на гору и увидели, что представительство охвачено невероятным волнением и тревогой. Капитан Росс — помощник представителя и капитан Пламмер — командир местного гарнизона, по ошибке решили, что мы люди Бэйлора и, соответственно, готовились к активной обороне. Индейцы находились позади солдат, которых выдвинули вперед для защиты подступов к форту, а две заряженные картечью пушки были размещены так, чтобы смести нас с дороги, по которой мы двигались к нему, и в то же время, в резерве, готовый в любой момент выступить, имелся еще небольшой кавалерийский отряд. Мы приблизились к ним на расстояние револьверного выстрела, после чего солдатам дали команду отбой, и все они, столпившись вокруг нас, очень желали узнать, кто мы такие, откуда пришли, что собираемся делать, и как намерены это сделать? Они были очень рады видеть нас. Когда капитан Браун рассказал индейцам о своей задаче и сообщил им, что он лично распорядился выгнать Бэйлора из их страны, они пришли в такой восторг, что с трудом подбирали слова, чтобы в полной мере выразить его. Сопровождаемые своими главными воинами вожди окружили капитана, и в их красноречивой жестикуляции и ломаном английском языке звучало больше дружественности, чем можно было заметить в самых изысканных и блестящих речах.

Это была «Нижняя» резервация — «Верхняя» обладала совсем иным нравом. Их главный вождь — Катампи — был очень воинственен.

Исключительно недоверчивый и подозрительный и хитрый как лиса — его нельзя было просто так убедить в наших добрых намерениях. Он никак не мог понять, почему одна половина людей Техаса хотела воевать с ним, в то время как другая — выступавшая от имени губернатора, стояла за дружбу с индейцами и войну с недавно посещавшим его белыми. Он не признавал никакой власти, кроме власти Соединенных Штатов и своей собственной. Когда ему сообщили, что у нас есть приказ стрелять в любого из его воинов, замеченных вне резервации, он счел нас своими явными врагами, и сам стал первым, кто посягнул на центральную власть.

Затем мы вернулись в наш лагерь в деревне кэддо. Несколькими днями позже, лейтенанта Тоб. Кэрмака с 12-ю людьми отправили в Клир Форк Бразос с приказом осмотреть всю реку — чтобы убедиться, что в зарослях ее густо поросших лесом берегов нет ни одного дикого команча — очень опасное задание — нам приказали стрелять только в том случае, если мы встретим индейца, и никак не иначе.

После продолжительной разведки местности мы обнаружили некоторые следы индейцев, которые привели нас к мысли, что мы находимся в непосредственной близости от значительных сил команчей или кайовы. Тропу мы нашли незадолго до заката, уже смеркалось, поэтому мы оставили ее и на берегу реки разбили наш лагерь. Мы хорошо спрятали наших лошадей, устроили еще один оборонительный пункт у прибрежного мыса, а потом развели костер, но очень небольшой — только чтобы часовому было легче наблюдать за лагерями и лошадьми, после чего улеглись спать. Я занял свой пост первым, а Старый Шарп был вторым, и кроме того, третью смену я должен был отстоять вместо одного заболевшего молодого человека, так что вся караульная служба на ту ночь выпала исключительно на долю Старого Шарпа и мою тоже. Шарп был опытным охотником и лесорубом, он очень часто встречался с индейцами. Общительный и подвижный, около сорока лет, хорошо сложенный, с темными и проницательными глазами, черными волосами и смуглым лицом, он был очень активным и храбрым, а свое прозвище — Старый Шарп — он получил не из-за возраста, а из-за своей импульсивности и причудливости манер. Никогда лагерь не был более застрахован от любой неожиданности, чем тогда, когда он занимал свой сторожевой пост.

Медленно тянулась эта ночь, и так грустно и одиноко чувствуешь себя стоя на посту в самой глубине дремучих лесов Юго-Западе, не слыша ничего, кроме криков ночных птиц, уханья совы, вздохов усталой лошади или дыхания спящих товарищей. Возможно, именно в такие минуты часовой замечает, что все его нынешние тревожные мысли оставили его и теперь в его сознании более приятные мечты — о встрече со своими добрыми старыми друзьями или родными и близкими, нетерпеливо ждущими его скорейшего возвращения. Ужасно, будучи погруженным в сладкую задумчивость, быть вырванным из нее заунывным воем волка, свирепым рыком пумы или, как это часто бывает, тихим шорохом крадущихся мокасин. Очень часто дозорный осознает опасность только тогда, когда звенит тетива и стрела глубоко уходит в его тело. Я очень утомился от непрерывного наблюдения в эту ночь, мое внимание было поколеблено приятными мечтами. Я сделал все возможное, чтобы пронзить мрак леса своим взглядом, чтобы почувствовать малейшее движение. Я напряженно прислушивался к каждому звуку, с тем тщанием, который так понятен тому, кто хоть раз стоял в дозоре, и на ком лежала ответственность за жизни доверившихся ему его товарищей. Я видел их — они спали совсем недалеко от меня — и я чувствовал и знал, что от моей бдительности зависит их безопасность и их жизнь. Моя смена длилась очень долго. Ничто не потревожило торжественной ночной тишины, и когда, наконец, мое время истекло, я пошел будить Старого Шарпа, но едва я тронул его, как внезапный шум, донесшийся от самого обреза воды, мгновенно поднял его на ноги. «Что это?» — спросил он шепотом. «Я думаю, это лошадь», — ответил я, вполголоса, и, оставив Шарпа на посту, спустился к берегу реки — примерно на 8 футов вниз по крутому уклону. Я быстро продвигался вперед, левой рукой защищая свое лицо от нависающих надо мной ветвей, а правой придерживая свой шестизарядный флотский, и тут снова загремели камни, но, не усмотрев в нем звона лошадиных подков, я сразу же пришел к выводу, где-то рядом прячутся индейцы. Я быстро шел на этот звук, который, казалось, в свою очередь, тоже шел мне навстречу, и в тот момент, когда я ступил на каменистый берег, я сразу же столкнулся с взрослым черным медведем — и, действительно, я буквально чуть ли не свалился ему на голову.

Я мгновенно вскочил на ноги и выхватил револьвер, но было уже слишком поздно. Как только я поднялся на ноги, медведь тоже встал на задние лапы, испуганно взревел, а потом, чуть ли не перекувырнувшись через спину, словно циркач, очень быстро, по мелководью ринулся в заросли противоположного берега реки.

Я вернулся к Шарпу, и он полюбопытствовал, что это за «буза» была такая, и я ответил ему, что сообщил ему, что это был медведь — он-то и шумел. «Так, так, — сказал он, — а я, судя по тому, как он рычал, подумал, что ты прирезал этого „парня“».

Это был первый раз, когда я вдруг вспомнил о своем ноже, несмотря на то, что на моем поясе висел великолепный длинный охотничий нож. Рев медведя разбудил кое-кого из наших, но узнав, что ничего особенного не произошло, и что «шпион» убежал, они снова лениво завернулись в свои одеяла и заснули.

Шарп был полностью выведен из себя этим маленьким инцидентом, он рассердился и никак не мог понять, почему я дал медведю возможность сбежать. «Ты должен был его убить», — ворчал он, но я был доволен, что позволил медведю уйти с теми же словами, с которыми дядя Тоби расставался с мухой: «Ступай себе, бедный дьявол, мир достаточно большой и для меня, и для тебя».

Теперь же Старый Шарп уселся в рейнджерское кресло, то есть, на перевернутое седло, а я — рядом с ним, чтобы посмотреть, что произойдет, если наш ночной друг решит нанести нам еще один визит. Этот небольшой инцидент моментально пробудил в голове Старого Шарпа массу воспоминаний о многих других подобных случаях, и он продолжил рассказывать мне о своих встречах с медведями — мы, конечно, разговаривали исключительно шепотом — а закончил он свое повествование так: «Вот так вот, парень, здесь медведи не такие дикие, как на севере, на юге для них много еды, но там, на севере, особенно зимой, когда их мучает голод, они становятся ужасно жестокими».

К тому времени, когда он закончил свои рассказы, я был слишком сонлив, чтобы продолжать разговор, поэтому я выбрал хорошее место рядом со старым бревном, где было много сухих листьев для подстилки, и улегся спать — хотя и на некотором расстоянии от остальных. Некоторое время я спал, но когда почувствовал рядом со мной что-то теплое, сразу же проснулся, и представьте себе, как я был удивлен, когда заметил, что я полностью покрыт листьями, — и в тот же момент я почувствовал руку Шарпа.

— Вставай, малыш, — сказал он, — опасность рядом.

В одну секунду я был на ногах, с винтовкой в руке, готовый к любой неприятности.

— Индейцы? — спросил я.

— Глянь туда, — сказал он, указывая на медленно двигавшуюся среди деревьев темную массу.

Я мгновенно вскинул свою винтовку, но Шарп положил мне руку на плечо и сказал шепотом:

— Стоп, парень, индейцы вокруг, не стреляй.

В этот момент животное развернулось и сделало несколько шагов по направлению к нам, подняв для шага, но, не опустив свое лапы, оно остановилось, и посмотрело на нас взглядом, в котором в единое целое слились ужас и изумление. Шарп еще крепче сжал мое плечо и прошептал:

— Смотри ему прямо в глаза, малыш.

Инстинктивно я сделал так, как мне было приказано, не дрогнув ни единым мускулом, но просто глядя прямо в эти два огромных и сверкающих глаза. Так мы стояли, возможно, секунд двадцать, затем зверь, мягко поставив лапу на землю, сделал по направлению к нам еще около полудюжины шагов, а потом на мгновение присел на свои задние лапы — его хвост изящно покачивался то в одну, то в другую сторону. Он смотрел на нас, таким образом, возможно, еще около пяти секунд, затем повернулся и снова вернулся в лес, иногда оглядываясь назад, а удалившись от нас на довольно значительное расстояние от нас, испустил вопль — такой громкий и пронзительный, словно крик напуганной женщины, — с той только разницей, что он был значительно громче обычного человеческого голоса. Это была большая пума — после того, когда она ушла, Старый Шарп ослабил хватку своей руки на моем плече и медленно проговорил:

— Я думаю, битва с этим хищником доставила бы нам немало неприятностей. Возьми свое одеяло, малыш и пошли туда, где мы можем видеть своих лошадей, тут опасно — повсюду индейцы. Я еще немного посижу, а разбуди еще кого-нибудь — на тот случай, если ты заснешь — на посту должно быть два человека.

Я, однако, отказался будить больного товарища — приятного компаньона и хорошего солдата, — он был слишком слаб, чтобы нести всю тяжесть столь нелегкой службы. Затем я сказал Шарпу, что я готов остаться с ним до утра, и с того момента, до самого рассвета более ничего не произошло такого, чтобы нарушить покой нашего лагеря.

Утром, наскоро позавтракав, мы сели на своих лошадей и снова вышли на тропу, не забывая зорко присматривать за индейцами. Спустя полчаса после восхода солнца мы заметили вдали, у реки, слабый дым, но явно не в том направлении, в котором мы следовали. Оставив тропу, мы двинулись прямо к дыму, но войдя в лес, мы увидели, что из земли повскакивали десять или двенадцать индейцев, каждый с винтовкой — а потом все они спрятались в кустах. Выбить их оттуда можно было только приблизившись к ним вплотную, но мы продолжали стрелять до тех пор, пока мы не оказались в двухстах ярдах от них — и тогда в ответ из кустов мы получили очень неплохой залп. Мы хотели как можно быстрее окружить их, но в течение всего этого времени, гарцующие на своих лошадях дикари непрерывно стреляли в нас — я почти уверен, что мы напали на них слишком рано, и посему никак не могли изменить это положение.

Лейтенант Кэрмак собрал своих людей и приготовился к погоне. В ближнем бою мы разрядили и наши ягеры[4], и наши револьверы — их нужно было перезарядить, одного из наших ранило стрелой, и кроме того, пострадали две лошади. Стрелы из лошадей извлекли быстро, несмотря на их отчаянное сопротивление, но с человеком было труднее. Кэрмак попытался просто вытащить стрелу, но у него ничего не получилось. Затем за дело взялся Шарп — у него имелся некоторый опыт в таких делах, он неоднократно бывал ранен стрелами. Охватив древко открытыми ладонями, он вращал ее и в тоже время тянул на себя. Раненый, которого звали Уильямс, сидел на бревне и героически терпел эту пытку. Лишь через минуту — постоянного вращения и потягивания — стрела подалась и вышла из тела. Успех дела так обрадовал Шарпа, что торжественно подняв ее вверх, он сказал:

— Я так вам скажу — если бы вы снова потянули эту стрелу, вы бы создали серьезные проблемы для этой руки. Вот, видите это? — продолжал он, указывая на то, место, где стрела от удара о кость согнулась, — теперь понятно, почему она не вышла после первой попытки.

Наскоро перевязав руку Уильямса, мы сели на лошадей и пустились в погоню. Индейцы пошли прямо к «Верхней» резервации, теперь нас разделяло около 12-ти миль. Мы гнались за ними до тех пор, пока не убедились, что они принадлежали к группе команчей Катампи, потом мы развернулись и пошли обратно к деревне кэддо. Мы прошли через несколько поселений — нам сообщили о множестве разных мелких происшествиях, в которых участвовали индейцы обеих резерваций с того момента, как они вступили в войну с партией Бэйлора. В одном месте они ограбили дом, в другом — разрушили ограду и вытоптали целое поле кукурузы, отняли у местного жителя его прекрасную кобылу, а затем вторглись на чью-то бахчу. Нам удалось настичь их на последнем указанных нам месте преступления, но они моментально повскакивали на своих лошадей и как вихрь унеслись прочь. Им мало было просто съесть какую-то часть урожая — у каждого из них имелось нечто вроде мешка — два или три из них были доверху наполнены дынями. Мы попытались подъехать к ним поближе и перестрелять их всех, но наши усталые лошади не могли догнать их свежих и сытых пони. В самый пик погони они спешно отрезали свои мешки от седел и бросили их прямо на дорогу.

Не желая осложнять отношения с «Нижней» резервацией, где жили эти индейцы, мы не стреляли в них, а они ни разу не выстрелили в нас. Они прекрасно понимали, что нам приказано делать, если мы застанем их вне резервации, но они явно не боялись нас, поскольку после того, как они поднялись на холм, один из них повернулся в седле и закричал:

— Лошади белого человека плохие, лошади индейцев хорошие, белый человек их не догонит. Возвращайтесь домой, ваши лошади больны, я отсюда вижу это!

Затем, с громким смехом, он вместе со своими товарищами унесся прочь. Кэрмак совершенно не собирался преодолевать холм вслед за ними, потому что их было, по меньшей мере, человек тридцать и нам бы пришлось очень нелегко, если бы они атаковали нас. Мы спешились, подкрепились захваченными дынями и разбили на ночь свой лагерь. У местных жителей мы купили молока, их женщины угостили нас свежим хлебом, масло и другими продуктами, что очень порадовало нас — ведь несколько дней мы питались исключительно мясом.

На следующий день мы вернулись в деревню кэддо и вновь попали в самую гущу волнений — причиной им послужило сообщение о том, что дикие команчи пришли в «Нижнюю» резервацию, украли 75 лошадей, а затем успешно сбежали. Капитан Браун, с несколькими своими людьми и большой — состоявший из солдат и дружественных нам индейцев — отряд, вскоре уже был в пути, в то время как оставшимся, не оставалось ничего другого, кроме как отдыхать до самого их возвращения.

1-го августа капитан Браун послал капитана Ноулина к лейтенанту Кэрмаку с таким же приказом, а именно: убивать любого индейца Катампи, который будет найден вне резервации. Как обычно, по пути к Бразосу мы много охотились — на оленей, индеек и антилоп, кроме того, подстрелили одного весьма почтенного возраста медведя — у него почти не было зубов. Мы не обнаружили никаких следов индейцев до самой восточной границы резервации — до нее оставалось всего три мили — но совершенно неожиданно, в тот момент, когда мы обедали, нас атаковало около девяноста команчей. Наши лошади были спрятаны в кустах неподалеку — ни индейцы не могли их найти, ни мы — добраться до них в случае каких-либо неприятностей. Мы сидели вокруг костра, на котором тушилась наша оленина, и вдруг, в одно мгновение мы оказались в плотном кольце, и, подняв глаза, мы увидели огромное количество команчей — в полной боевой раскраске, прекрасно одетых, их перья — носить которые их побуждали как личное тщеславие, так и обычаи племени — воинственно струились на ветру, а их лошади, украшенные великим множеством серебряных пластин, буквально сверкали на ярком солнце. Их боевые щиты и одежда были также покрыты серебром, но у нас не было времени для получения полного удовольствия от созерцания этого великолепия варварской помпы, несмотря на то, что это были именно те люди, которых мы и искали.



В тот момент они как раз выходили из леса, и через мгновение тотчас атаковали нас. Мы едва успели схватить наши винтовки и укрыться за находившимся неподалеку сараем, как в нашу сторону полетела туча стрел. Несмотря на поспешность, мы сумели ответить им хорошим залпом и семь их лошадей остались без своих хозяев. Весьма разозленные, что не могут справиться с такой небольшой горсткой, они кружили вокруг нас — правда, не подходя слишком близко — перестраивались и снова наваливались на нас — теперь в центре их круга были и мы, и наши лошади. Но их стрелы ничуть не повредили нам, и еще пятеро нападавших погибли от пуль второго нашего великолепного залпа. Тем не менее, их было очень много, и они снова вернулись к нам. Теперь нам приказали стрелять в их лошадей, и я думаю, что пуля каждого нашла свою цель, а некоторые лошади, должно быть, получили по две, поскольку мы подстрелили 15 лошадей, а нас самих было только 30 человек.

Индейцы отошли к лесу и не возвращались. Затем мы увидели, как кто-то во весь дух бежит в деревню, а через полчаса примерно, мы увидели, как скво и несколько мальчишек, груженые патронными сумками бегут в лес. Увидев это, лейтенант спросил:

— Ну, что, парни, сразимся с ними?

— Да, конечно, несомненно! — раздалось со всех сторон.

Мы очень надеялись, что нас поддержит Кэмп-Купер, и эта надежда, вместе с нашим недавним успехом, делала нас уверенными в нашей победе. Тем временем, мы увидели, как индейцы выходят из леса и в очень боевом настроении идут к нам пешком. Приблизясь к нам почти на расстояние ружейного выстрела, они начали спуск в глубокий овраг, имевший полукруглую форму и находившийся в 180-ти ярдах от нашего сарая. По их продуманным движениям было очевидно, что они намеревались в любом случае закончить свое дело, даже если на это потребуется время. Лично я уже чувствовал, как мой скальп понемногу сползает с моей головы. Дикари прошли по дну оврага, и, будучи уже недалеко от нас, начали понемногу выходить из него. Мы внимательно наблюдали за ними, но не стреляли, потому что хотели дать залп. Мы сидели, прячась за углами сарая, в то время как на краю оврага появлялось все больше и больше индейцев. Вскоре по оврагу пронесся грохот ружейного выстрела, и вслед за ним последовал залп, почти так же совершенный, как если бы его дали прекрасно вымуштрованные солдаты. Затем прозвучал боевой клич, и огонь стал общим, но нерегулярным — просто каждый человек стрелял и тотчас перезаряжал свое оружие, стараясь это делать как можно быстрее. Мы лишь разряжали наши ружья, но постоянно следили за тем, чтобы одновременно стреляли только два или три, сохраняя таким образом остальные готовыми к возможной атаке, но она не состоялась, и после беспорядочной полуторачасовой перестрелки индейцы, забрав своих убитых и раненых, быстро ушли в свою деревню.

Было очевидно, что они ждали нас, их лошади были ухожены и богато украшены. Их лица также были тщательно раскрашены, а сами они были одеты в исключительно причудливые боевые одежды. В пешем бою они стреляли по нам из винтовок «Миссисипи», а свидетельством того, как умело они с ними обращались — и это придется признать — есть то, что более 14-ти сотен пуль застряли в стенах сарая, но мимо них, наверное, просвистело еще больше. Поскольку у этого сарая не было окон, нам пришлось сражаться, прячась за его углами, что помешало нам убить столько индейцев, сколько мы могли бы убить в противном случае, но даже и при таких условиях, дикари получили серьезный урок, так как мы насчитали 18 носилок, на которых унесли своих мертвых и раненых, а потом нашли еще троих — тех, которых они не смогли забрать с собой.

Как только они отступили, мы, опасаясь, что они, получив подкрепление, снова вернутся, немедленно отправили гонца, которого звали Гас Саблетт, в деревню кэддо за людьми. Он был мужественным человеком и клятвенно пообещал — либо прорваться, либо умереть! Затем мы сразу же приступили к подготовке сарая к обороне — устраивая в каждой стене бойницы и накрывая крышу сырыми шкурами, чтобы защитить ее от горящих стрел. Двое наших были тяжело ранены и нуждались в особой заботе, одного из них — Патрика О'Брайена — пуля поразила в бедро, а другого — которого звали Терри — в голень.

Спустя 28 часов наше подкрепление прибыло, и тогда мы почувствовали себя еще увереннее, но повторного нападения не было — индейцы оставались в своей резервации и их ни в чем нельзя было упрекнуть. Я не знаю, как долго бы дикари оставались там, если бы не вмешательство их представителя майора Липера, появившегося здесь сразу же после окончания битвы — взяв с нас слово, что мы не будем стрелять первыми, он поехал в деревню и провел пау-вау[5] с Катампи, в которой последний выразил готовность «успокоиться и считать инцидент исчерпанным», если мы сделаем то же самое, но капитан Ноулин настаивал на том, что Катампи должен дать нам 6 мешков с мукой и 200 фунтов бекона, как «искупление крови», и тот согласился, но отказался позволить более чем трем нашим людям войти в его деревню.

Затем индейцы собрали своих упавших храбрецов и в угрюмой тишине вернулись в свою деревню, но эта тишина вскоре закончилась, потому что их женщины сразу же начали оплакивать покойных. Это их обычный обряд, в котором, кроме горестно рыдающих друзей и родственников умершего, участвуют и все старейшие члены племени. Индейские похороны — довольно шумное мероприятие — в особенности, если умерший был достойным и уважаемым человеком.

Его жена срезает волосы до самой шеи, и шрамирует[6] себе грудь, руки и бедра в знак скорби по ушедшему мужу, ее дочь, печалясь по своему отцу, поступает также. Нож, который применяют для шрамирования, закрепляют на конце палки, чтобы правильно определить глубину разреза кожи и чтобы шрам был достаточно широким. Хоть это и довольно болезненно, они не только легко выдерживают эту пытку, но и сами себе с помощью этого ножа делают шрамы.

На следующий день после боя Стерлинг Уайт, Саблетт и я — за нашим «искуплением крови» — отправились в деревню. Увидев нас, Катампи вскочил и начал кричать, что он отомстит нам за это. В жилище старика сидели несколько скво — я так полагаю, его женами, — поскольку все они выскочили из нее, и, видя, что мы готовимся защищаться, схватили и старались удержать его. Вождь кричал и ругался, метался туда и сюда, проклиная нас по-испански, и, в конце концов, уставшие женщины были вынуждены его отпустить, но вместо того, чтобы осуществить свои угрозы, он спокойно сел на полуразбитый ящик из-под сухарей, скрестил на груди руки и в течение некоторого времени о чем-то сосредоточенно размышлял.

Мы вновь повторили свои требования, и тогда он встал и в сопровождении нескольких своих главных воинов вместе с нами отправился к майору Липеру. Он попросил его выдать нам то, зачем мы пришли с правительственного склада — что было сделано очень быстро, — после чего мы покинули негостеприимную деревню, вполне удовлетворенные тем, что воины Катампи не были склонны поддерживать своего вождя в его враждебных намерениях по отношению к белым.

Для патрулирования и наблюдения за индейцами был оставлен небольшой отряд, а остальная часть нашей партии вернулась в деревню кэддо. Люди из «Верхнего» представительства остались под командованием капитана Ноулина, а капитан Браун с основными силами отправился по штату, чтобы охранять наиболее слабые и неспособные себя защитить от внезапных нападений поселения.

Уже совсем недалеко от деревни кэддо мы встретились с одним из достойных доверия местным жителем — он сообщил нам, что примерно в 20-ти милях отсюда, у Рок-Крик он видел очень большой индейский отряд. Судя по полученным сведениям о количестве этих воинов, капитан Браун счел разумным не начинать погони, а позаботиться о защите своего лагеря. У нас не было боеприпасов, и чтобы их добыть, было нужно, чтобы кто-то отправился в Белнап — он находился в 22-х милях — и я стал таким посланником. Отнюдь не самое приятное задание, отчасти из-за сильной жары, но в особенности по той причине, что все местные индейцы воспринимали рейнджеров только как врагов. Пока я был на подконтрольной территории и чувствовал, что совсем рядом стоят наши правительственные войска, я чувствовал себя в полной безопасности, но вне ее я уже не так был уверен, что со мной ничего не может случиться. До Белнапа оставалось проехать еще столько же, сколько я уже проехал, как вдруг у поворота дороги, я встретил около 16-ти воинов — они абсолютно никуда не торопились. Мгновенно, те, кто шли впереди, вскинули свои луки, но я решительно и смело продвигался вперед до тех пор, пока не приблизился к ним на бросок копья, а когда один из них сделал мне знак остановиться, я так сразу же и поступил. Четверо из них попытались увязаться за мной, но, увидев, что они натягивают свои луки, я решил не давать им шанса обойти меня, и в ту же секунду я пришпорил свою лошадь и сделал так, чтобы мою спину прикрыло гигантское дерево.

Они никак не могли понять меня, но когда я вытащил свой пистолет из пояса и сказал им на мексиканском — «parreti, amigos!»[7], они тотчас остановились, засмеялись и повернулись к своему вождю, словно ожидая его приказаний. Их вождь, которого звали Пласидо, и который впоследствии стал моим лучшим другом, похоже, с подозрением отнесся ко мне. Оглядывая меня с головы до ног, он задал мне несколько вопросов на своем языке, но я сказал ему, что не понимаю его, но, тем не менее, он еще долго говорил на индейском, а потом, казалось, видя меня насквозь, сказал:

— Я очень хорошо знаю, что я говорю, и вы должны это понять.

Тогда я сказал по-мексикански — «no entiende» — «я не понимаю». Он некоторое время смотрел на меня, а потом спросил мое имя — он говорил на мексиканском — и я назвал ему свое имя. Затем он обвинил меня в том, что я был техасцем и его врагом. Я прекрасно его понял — и его глаза вспыхнули от гнева, когда я нарочито пристально осмотрел его с головы до ног. Я уже никак не мог понять, прошел ли я его экзамен или нет. Я был окружен дикарями, они, похоже, решили узнать обо мне все, и в то же время нехватка способов нормально поговорить еще больше осложнила ситуацию, поскольку они уже начали проявлять явные признаки враждебности. Они немного посовещались на своем языке, после чего вождь снова поинтересовался моим именем — по-мексикански. Я снова удовлетворил его желание, но это, очевидно, было не то, что он хотел знать, и, немного поколебавшись, словно пытаясь вспомнить некое забытое слово, он спросил:

— Donde vienne usted? («Откуда вы?»)

Без всяких колебаний я ответил:

— Из Форт-Арбэкль.

— Por donde vamos? («Куда направляетесь?»), — продолжал он.

— В Форт-Белнап, — отвечал я ответ.

— Que quiere alla?[8] — настаивал он.

Я сказал ему, что у меня есть «большое письмо» для капитана Томпсона от капитана Пламмера, и что я солдат Соединенных Штатов, а не техасец, и что я всегда буду хорошо относиться к ним, пока они будут также дружелюбны к солдатам Соединенных Штатов — и все это самым серьезным тоном, и мой смиренный язык произвел на них некоторое впечатление, ибо, указывая на мой револьвер, он выражал свое желание, чтобы тот вернулся в свою кобуру. Я указал на их луки, тем самым говоря, что хочу, чтобы они вернулись в свои колчаны.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись, а затем спрятали свои луки, а я, в свою очередь, так же спрятал свой револьвер.

Выразив свою огромную любовь к солдатам Соединенных Штатов и страстную ненависть ко всем техасцам, они пожелали мне «Adios» и поскакали прочь, но не забыв перед этим дружески пошутить над аллюром моей лошади.

Я смотрел им вслед до тех пор, пока они не исчезли, а затем продолжил свое путешествие. Я благополучно добрался до места, и вместе со своими гружеными боеприпасами повозками отправился назад.

На обратном пути, проезжая мимо индейского лагеря я услышал чьи-то пронзительные крики, а поскольку было довольно темно, я подошел как можно ближе, чтобы узнать, кто является их источником. Очень осторожно ведя свою лошадь по мягкому грунту, я на 150 ярдов приблизился к большому костру — крики исходили, как мне почудилось, прямо из него — но тут я увидел около сорока воинов — они стояли вокруг дерева, к которому был привязан какой-то человек. Судя по его внешности, я думаю, что это был команч, а его палачи испытывали на прочность его мужественность, изо всех сил избивая его сделанной из влажной шкуры плетью. Несчастный мучился невероятно, потрескивающий своими поленьями костер был расположен так, чтобы его жар обволакивал и пек его искромсанную спину. В тот момент, когда я его видел, он уже был совершенно измотан и уже не мог никак проявить своего врожденного индейского стоицизма. Возможно, он и умер той же ночью. Те, кто таким образом наказывали его, были чрезвычайно серьезными и тихими, в течение всего того недолгого времени, что я наблюдал за ними, никто из них не двигался, только тот, кто орудовал плетью.

Пострадавший, вероятно, зашел слишком далеко в свойственном команчам развлечении, а конкретно — конокрадстве — и в результате попал в руки филистимлян, которые, хотя и сами тоже не были идеальны, были полны решимости убедить этого беднягу в том, что он совершил величайшее преступление. Опасаясь, будучи замеченным, стать больше чем незаинтересованным свидетелем этой сцены, и не испытывая никакого желания помочь связанному узнику до конца сыграть предназначенную ему особую роль, я ушел оттуда так же тихо, как я и пришел туда, а потом галопом помчался в свой лагерь. Жителям цивилизованной страны будет трудно поверить, что я был свидетелем этой сцены в трех милях от поста, а его главными актерами были делавары, которые уже в течение многих лет находились под контролем властей Соединенных Штатов, — и, хотя это и грустно, но, тем не менее, это чистая правда.



Глава III

Еще немного приключений. — Поход окончен

Люди приграничья все чаще и чаще стали выражать свое недовольство индейцами, и хотя они знали, что правительство намерено убрать их оттуда в самое ближайшее время, в верховья Уашита-Ривер, пришлось приложить немало усилий, чтобы удерживать людей подальше от резерваций, и самих индейцев тоже. Наконец, подготовка к их переселению завершилась, и 15-го августа 1859 марш по направлению к Уашите начался. Он совершался од контролем войск Соединенных Штатов под командованием майора Джорджа. Г. Томаса, ныне генерал-майора Томаса, который весьма умело справлялся со всеми вопросами, и полностью удовлетворил приграничье. Каждый воин должен был быть на месте и откликаться на свое имя, точно так же, как и солдат на перекличке, и, таким образом, очень немногие из них имели возможность сбежать, чтобы хоть как-то отомстить поселенцам, но, тем не менее, из опасения, что некоторые все смогут избежать бдительности солдат, мы получили приказ также следить за ними, арестовывать или убивать любого индейца, обнаруженного на расстоянии более 3-х миль от хвоста колонны. Но от нас требовалась не только бдительность. Вот одна история, из которой ясно, как индейцы любят лошадей. В один прекрасный день у западного берега Тринити-Ривер, на довольно значительном расстоянии, мы обнаружили группу всадников. В тот момент мы поднимались на холм, но чтобы они нас не заметили, мы поспешно спустились к реке и под прикрытием леса двинулись прямо к ним — они были на одном берегу, а мы — на противоположном. Их было десять или двенадцать человек, и кроме того, похоже, с ними было еще несколько лошадей. Приблизившись к ним на милю, мы, рассмотрев их, убедились, что они были индейцами, и тут же начали преследование. Наши лошади скакали галопом, и мы быстро настигли дикарей. Одну за другой они оставляли ведомых ими лошадей, а тех, на которых они скакали, нещадно хлестали своими плетьми. Вскоре на тропе начали появляться и отрезанные от их седел сумки — чтобы легче было сбежать — после чего индейцы далеко ушли вперед, и, несмотря на то, что мы мчались как безумные, мы ни на шаг не смогли приблизиться к ним. И, в конце концов, индейцы начали разбегаться, чтобы исчезнуть с наших глаз до наступления темноты, а потом спокойно уйти. Мы заметили, что две их лошади, очевидно, сильно устали и быстро «теряли ход», и потому Джек Андерсон и я — гнались за ними до тех пор, пока они не бросили своих животных в устье скалистого ущелья у подножия горы. Дикари находились примерно на четверть мили впереди нас, и, следовательно, когда мы достигли того места, они уже были далеко от той горы — крутой и почти неприступной, и, убедившись, что догнать их невозможно, мы взяли этих брошенных лошадей и отправились на место нашего общего сбора у Литтл-Уашиты. Мы сильно устали, гоня своих лошадей, как потом позже выяснилось, около 32-х миль. Нам было очень нелегко идти ночью по чужим и совершенно диким местам, но мы сделали это. По прибытии мы обнаружили, что на месте присутствует около половины нашего отряда.

Несколько человек отправились на разведку в самую глубь индейской земли, до переправы через Ред-Ривер, а остальная часть отряда разбила лагерь в верхней части Литтл Уашиты, вдоль которой мы произвели разведку вплоть до ее истоков. Затем мы направились к основному руслу Бразоса, там, где он встречается с Дабл-Маунтин Форк. Мы стали лагерем в старом и заброшенном форте у Ред-Форк. Лошади наши паслись на коротких привязях, а мы выставили сильную охрану, и таким образом, следили за всем, что происходило на тропе около двух дней. Ночью к нам снова пришла пума — она кралась среди лошадей и сильно напугала их. Я как раз в ту ночь стоял на страже, и, когда она проходила так близко от меня, я был почти в том же состоянии, что и лошади. Поскольку она находилась между мной и лагерем, я не осмеливался стрелять, чтобы случайно не причинить вред ни мужчинам, ни лошадям, поэтому мне оставалось только ждать. Она шла очень медленно и сознательно, видимо, внимательно осматривая каждую лошадь отдельно, а потом, видимо удовлетворившись осознанием своей важности, развернулась, и постоянно с подозрением поглядывая на меня, потрусила прочь. Она уже дошла до леса — примерно в 30-ти ярдах от того места, где я стоял — и тогда я выстрелил из моего дробовика — он был заряжен крупной дробью. Пума взлетела вверх, а после приземления она круто развернулась и вцепилась в свой собственный бок, рыча при этом яростно и громко. Понимая, что я поступил весьма опрометчиво, теперь, ночью, ранив ее, я уже начал подумывать об «уходе в отставку», когда, внезапно, поняв мое намерение, она пошла прямо на меня. Теперь я понял, что отступить я никак не смогу. Она преодолела половину разделявшего нас расстояния, и ей оставалось сделать только один прыжок. Быстро, как мне показалось — я вскинул свое ружье, чтобы выстрелить из другого ствола, но не успел я положить палец на спусковой крючок, как позади меня раздался залп из, по крайней мере, полудюжины ружей, пума еще раз взвилась в воздух, но на землю упала уже мертвой. Только тогда я вспомнил о лагере. После первого выстрела проснувшиеся люди сразу бросились мне на помощь. Я был очень рад, видя эту пуму лежащей на земле, но, опасаясь, что она воскреснет, я все же разрядил в ее бок оставшийся заряд. Кто-то принес огня, мы осмотрели ее тело и обнаружили его буквально изрешеченным крупной дробью. Это была большая, старая, матерая пума.

Это произошло во время последней смены, и после того, ка рассвело, спать уже никто не ложился. Я сдал свой пост и решил отдать воздать должное нескольким индейкам, чье кулдыканье я слышал на некотором расстоянии от лагеря. Следуя этим звукам, я подошел к дереву, росшему на берегу ручья, примерно в трех четвертях миль от лагеря. Его ветви буквально ломились от индеек — их было штук сорок или пятьдесят, не меньше. Я выстрелил и сбил двух, и уже связывал их лапы, как издалека до меня донесся крик — как мне показалось — одного индейца. Вот, подумал я, настал день моей славы — мне предстоит поединок с индейцем — и я пошел на этот крик, осторожно, стараясь идти так, чтобы он меня не заметил. Я быстро и осторожно прошагал около мили, когда снова раздался этот пронзительный крик. Но на этот раз, на него откликнулось не менее 30-ти голосов. Это было явно больше, чем я рассчитывал, этот хор стал прекрасным средством для подавления моего страстного желания поучаствовать в одиночном поединке, теперь я уже несколько опасался за самого себя. Я бы уверенно сражался и справился с одним индейцем, но с большим их числом я связываться не хотел, поэтому я скорым шагом двинулся к лагерю. Дойдя до того места, где я нашел индеек, я закончил охоту, а потом «мелкими и частыми шагами» вернулся в лагерь. Придя туда, я сбросил своих индеек на землю, красочно и, как принято в таких случаях, энергично жестикулируя, рассказал о своих охотничьих подвигах, после чего сообщил капитану Брауну о том, что я слышал индейцев. Наскоро позавтракав, мы оседлали наших лошадей и отправились в путь. Проехав около пяти миль, мы увидели старый дом, хотя и давно оставленный его владельцем, но, очевидно, прошлой ночью принимавшим у себя гостей. Огонь в очаге еще горел, на земле лежала часть оленьей туши, а вся земля вокруг была испещрена свежими следами конских копыт. Выбрав самую насыщенную следами тропу, мы галопом шли по ней почти весь день — время от времени, тем не менее, теряя ее, но затем, конечно, снова находя. Около полудня мы наткнулись на стадо коров, в некоторых из них торчали стрелы, и они жалобно мычали от боли. В течение дня мы несколько раз находили на тропе небольшие связки палок. У индейцев, похоже, был один или несколько пленников, и эти палки означали, что их пытали и прижигали огнем. Эти находки придали нам новой энергии, и мы с удвоенной силой ринулись вперед. Ночь мы провели в своем лагере, а утром снова пошли далее по тропе, и примерно в десять часов утра мы вышли на место, где индейцы убили кобылу, а после извлечения из нее жеребенка, съели ее — команчи всегда так поступают, когда их ко-то настойчиво преследует. Мы гнали до самых холмов верховьев Биг Уашита-Ривер, для этого нам потребовался почти целый день. Вечером мы нашли опустевший лагерь, судя по всему, индейцы покинули его недавно. Нанизанное на палочки мясо все еще поджаривалось над огнем, а поодаль лежала наполненная свежей родниковой водой тыква. Несмотря на то, что она лежала на солнцепеке, вода все еще была холодной. Никаких следов белого человека — только от мокасин — также мы установили, что в этой группе был ребенок. А еще мы нашли кусочек ситцевой ткани.

Внимательно осмотрев лагерь, мы поняли, что пленник был связан, но ему удалось вырваться на свободу. А после тщательного изучения земли мы пришли к выводу, что этот пленник, кем бы он ни был, был, по крайней мере, индейцем, равно как и ребенок. Потом мы обнаружили, что дикари покинули это место в разных направлениях, а возле одной цепочки следов нашли несколько — рассеянных на несколько сотен ярдов — клочков бумаги, а еще немного далее — пропуск, выданный майором Лейпером какому-то резервационному команчу с совершенно непроизносимым именем. Решив, что это правильный след, мы в том же темпе, очень быстро, как могли идти наши измученные и голодные лошади — примерно около двух часов — а когда наступила ночь, мы разбили свой лагерь и до утра отдыхали. В тот момент мы находились у самых истоков Биг Уашиты, примерно в 150-ти милях к северу от Форт-Белнапа. Наши лошади были измучены, мы тоже, еды у нас тоже не было, так что капитан решил отказаться от погони и вернуться в наш старый лагерь у Литтл Уашиты. После неторопливого путешествия мы прибыли в наш пункт назначения и обнаружили, что капитан Ноулин и его люди с нетерпением ожидают нас.

После получения дальнейших указаний по поводу наших дальнейших обязанностей, мы два или три дня отдохнули, а потом стали на ведущий в Форт-Белнап путь. Мы очень устали от исключительно мясной диеты, мы мечтали о хлебе и масле, наши голодные желудки можно было ублажить только хлебом и маслом, только о них мы разговаривали всю дорогу до Белнапа. В Форт-Белнапе капитан Браун получил приказ вернуться в Белтон, чтобы распустить там своих людей, поскольку они выполнили поставленную перед ними задачу. Мы славно провели время на обратном пути — рыбачили и охотились, путешествовали так, как сами считали нужным и пользовались всем лучшим, что могла предоставить нам эта страна. Жители Белтона сердечно приветствовали нас, после чего нас с честью отправили по домам. Нам, правда, пришлось задержаться там в ожидании нашей оплаты — на то, чтобы деньги из Вашингтона прибыли в Остин потребовалось несколько недель — после чего каждый из нас за каждый месяц службы получил 46 долларов золотом.


Глава IV

Я снова рейнджер. — Охота на бизонов. — Мое одинокое путешествие

Теперь, до самой зимы я занимался укрощением диких лошадей и охотой, периодически перемежаемых присмотром за индейцами — я был минитменом[9] в графстве Бернетт, сутью наших обязанностей являлась защита границы от набегов. Нашим отрядом командовал лейтенант Гамильтон — таких отрядов было очень много вдоль границы, каждый из них состоял из 25-ти человек и им командовал лейтенант. Они постоянно патрулировали местность, и индейцам было крайне небезопасно появляться вблизи поселений. Тем не менее, грабежи случались часто. Если бы индейцы имели возможность свободно двигаться горными тропами вдоль Колорадо и проникать в самую гущу поселений, чтобы там, разбившись на небольшие группы от двух до десяти человек и действуя только по ночам в самых безопасных, по их мнению, местах по предварительно оговоренному общему сигналу, они, возможно, могли бы создать хаос одновременно в десятке мест. Страну постоянно лихорадило, и, как обычно в таких случаях, никто не знал, кому можно доверять. Несмотря на то, что минитмены всегда были настороже и ревностны в своем долге, индейцы были хитры и постоянно враждебны по отношению к белым. Им часто удавалось осуществлять свои замыслы, на рейнджеров жаловались, их обвиняли в халатном исполнении своих обязанностей. Обе партии, о которых упоминалось в предыдущей главе, тоже без конца делали какие-то свои заявления, и в самый разгар всей этой неразберихи истек официальный срок полномочий губернатора Раннеллса, и на его место пришел генерал Сэм Хьюстон. Генерал был полностью знаком с состоянием дел, и первое, что он сделал, так это организовал рейнджерский полк под командованием полковника М. Т. Джонстона — талантливого офицера и опытного в индейской войне. Кроме того, он участвовал в «Войне регуляторов и модераторов», а также в Мексиканской войне, где он участвовал в штурме Монтеррея. Вскоре он возглавил прекрасно организованный и управляемый полк, и губернатор и люди, естественно, ожидали от него только хороших новостей. Хьюстон намеревался вести войну на землях команчей и кайовы.

Я поступил в этот полк, будучи тогда в Вако, став подчиненным капитана Дж. М. Смита — опытного и умелого солдата. Полковник Джонстон всем отдельным ротам 1-го марта 1860 года собраться в Форт-Белнапе. Наша рота, сформированная в Вако, пошла туда вдоль Бразос-Ривер и была самой первой.

За несколько дней до нашего прибытия, на ранчо Мерфи, что недалеко от Белнапа, похитили юную леди — мисс Мерфи. Дело было сделано настолько чисто, что от нее не осталось никаких следов, а о том, что к похищению имели отношение индейцы, свидетельствовали только несколько отпечатков мокасин. Мисс Мерфи пошла на передний двор за дровами, а ее невестка, миссис Мерфи готовила на кухне, дверь, ведущая во двор, была широко открыта.

Молодая леди не вернулась с дровами, и миссис Мерфи отправилась искать ее, но не найдя ее, тотчас затрубила в рог, на звук которого к дому сбежались люди — они тщательно искали, но не нашли. Поднялись все соседи, поиск продолжился, но и на следующий день он был столь же тщетным, как и накануне — было очевидно, что ее похитили индейцы.

Поисковые отряды метались по всей округе, в надежде найти хоть какой-нибудь ее след, но о ней никто ничего не слышал, по крайней мере, пока я был на территории этого штата.

Едва мы успели поставить наши палатки, как некий человек сказал нам, в трех милях отсюда индейцы грабят поселение. Мы сразу же вскочили на лошадей и помчались. Мы не потеряли ни секунды на сбор — ведь у нас не было интенданта, и на подготовку пайков — поскольку у нас их тоже не было.

Мы молнией прибыли на то место и нашли там тело зверски убитого человека по имени Пибоди. В нем торчало восемь или десять стрел, множество раз его ударили копьем, а под конец скальпировали. Убийство было совершено девятью команчами, на виду у семи белых людей, которые, — если бы они были достойны своей расы — или даже права называться людьми — могли бы атаковать этих дикарей и, возможно, спасти жизнь Пибоди. Они утверждали, что в окрестностях очень много индейцев, поэтому они оседлали своих лошадей и бросили беднягу на произвол судьбы, на глазах его несчастной семьи, в 50-ти ярдах от его собственного дома. Закончив свое дело, индейцы встали и ушли, так же быстро, как могли их нести их лошади.

Капитан Смит принял срочные меры по наведению общего порядка и организации ответных действий против дикарей. Он конфисковал всю имевшуюся поблизости муку и всех женщин поставил на выпечку хлеба. Убийство было совершено поздно вечером, поэтому к погоне мы готовились уже когда полностью стемнело, и на рассвете мы стали на тропу и гнали по ней до самого заката — все это время индейцы шли к истокам Биг Уашиты.

Судя по характеру тропы, путешествовали они неторопливо, и поскольку они не пытались запутать след, мы пришли к выводу, что они были молодыми воинами.

Мы расположились лагерем и заночевали, а утром продолжили погоню, так же быстро, как могли скакать наши лошади. В основном мы шли быстрым галопом, и по некоторым признакам нам стало ясно, что индейцы тоже ускорили свой ход. Стемнело — мы разбили лагерь недалеко от тропы. Ночь прошла без каких-либо происшествий, на рассвете мы снова продолжили преследование. Теперь же, однако, мы увидели некие свидетельства того, что в окрестностях может быть большая деревня, и, проследовав по хорошо наезженной дороге, проскользнув между двумя высокими холмами, мы вошли в длинную и узкую долину, совсем недалеко от состоявшей из 18-ти лачуг деревни. Все свидетельствовало о том, что совсем недавно жители покинули это место. Возле одной из хижин паслись несколько лошадей, а когда мы во весь дух помчались к ней, нас приветствовал сильный залповый огонь нескольких винтовок — не самого мелкого калибра — а потом на нас обрушился град стрел. Затем был дан приказ окружить эту деревню. Моя лошадь — раздраженная, и, наверно, более храбрая, чем я, бросилась прямо в проход между хижинами. Понимая, что я сейчас в опасном положении, я вытащил из кармана коробку с запальными фитилями, я, поджегши их все сразу, бросил в одну из построенных из сухой травы хижин, и через мгновение она уже полностью пылала — пламя пошло дальше до тех пор, пока не достигло той лачуги, в которой засели индейцы. Несмотря на свое малое число, дикари хорошо отстреливались, пока не увидели пламени, в котором все они могли погибнуть, неважно, сейчас, или минутой позже. Наши люди прекратили стрельбу, чтобы у меня появился шанс выйти, но моя лошадь все еще была неуправляемой, и хотя, когда жар стал еще сильней, она сделала несколько скачков, чтобы избежать его, она все еще крутилась на месте, постоянно глядя на зловещее пламя и не обращая никакого внимания ни на повод, ни на мой голос, ни на шпоры.

Внезапно индейцы начали проявлять свое желание выйти наружу. Они столпились у ими же забаррикадированных самыми громоздкими вещами входных дверей и теперь с шумом пытались освободить ее. Тем временем наши тяжелые пули все еще решетили их травяные стены. Вдруг индейцы громко завопили, и из хижины вышли пятеро из них. По ним сразу же грянула сотня винтовок, и все пятеро упали, либо убитыми, либо смертельно ранеными, а еще четверо погибли внутри лачуги.

Теперь у нас была возможность осмотреть деревню, и во многих вигвамах мы нашли одежду, в том числе и из бизоньей шкуры и кухонную утварь — свидетельства того, что ее жители покинули ее совсем недавно. В одном из них мы взяли большое количество вяленой говядины — это единственное, что нам удалось спасти от огня.

Как только те индейцы, которые вырвались наружу, были застрелены, один из наших метнул сырую, сделанную из сыромятной кожи веревку на верхнюю часть хижины, так, чтобы она крепко зацепилась за один из поддерживающих ее кольев. После чего несколько человек моментально потянула за нее и обрушила всю эту хрупкую конструкцию, и, потушив горящую траву, мы, преодолев сильный жар, сумели вытащить тела тех индейцев, которые пытались спрятаться там от пожара. Двое из них погибли от пуль, другие двое были тяжело ранены.



Мы тщательно прочесали окрестности в надежде обнаружить другие деревни, но по всему было ясно, других нет, и что жители этого погибшего поселения бежали еще до прибытия тех индейцев, которых мы преследовали, которые, несомненно, были другими индейцами и в этой деревне искали исключительно убежища и безопасности. Их разведчики, вероятно, заметили нас задолго до нашего прибытия и подняли тревогу, но поскольку наши животные были очень утомлены, мы не пошли по их следу, так как их лошади, без сомнения, были все еще в прекрасной форме. Скальпа Пибоди мы тоже не нашли — возможно, индейцы его спрятали, а позже он погиб в огне. Команчи убили всех индейцев, и, кроме того, эта деревня принадлежала уичита.

Мы остановились родника, чтобы хорошо отдохнуть, и вскоре я испытал сильное потрясение, узнав, что меня считают очень храбрым человеком — офицеры осыпали меня комплиментами. Сперва я обрадовался, но, вспомнив о своей лошади, я сказал им, что вся заслуга принадлежит исключительно ей — поскольку она сама принесла меня туда, куда я вряд ли пошел сам по собственной воле.

Потом мы преодолели водораздел и спустились к Ред-Форк-Бразос. В верховьях этой реки мы охотились на бизонов. Держась ближе к хребту, мы рассыпались цепью, чтобы захватить как можно больше пространства. Ветер дул в другую сторону и бизоны не чуяли нас до тех пор, пока мы, пройдя по хребту, не подошли к ним достаточно близко — и вот когда они начали проявлять явные признаки беспокойства, капитан сразу же приказал открыть огонь. Услышав горн, животные подняли свои большие и мохнатые головы, очень удивленные внезапным появлением трехсот идущих к ним человек — кричащих, смеющихся и вопящих как сумасшедшие. С громким, и коротким фырканьем передние крутнулись на своих задних ногах и кинулись к своему стаду, повсюду сея страх и панику. Вскоре мы окружили их, и началась работа по их уничтожению — грохот стоял непрерывный. Стадо буйволов, огромными волнами, казалось, плыло над землей, их было бесконечно много. Земля была совершенно изрублена их тяжелой и неуклюжей походкой, воздух наполнился пылью, а слух наш был ошеломлен невероятным шумом. И так все вперемешку — бизоны, лошади, всадники — шли аж до самого грандиозного погружения в Ред-Форк-Бразос. Буйвол, преодолевший вспенившуюся реку и достигший противоположного берега, попадал в самую гущу стада — слабые, или те, кто имел несчастье упасть, были затоптаны — каждый старался убежать, и думал только о себе.



К тому времени, как я и мои ближайшие товарищи достигли реки, мы увидели, что многие из рейнджеров стали почти одной неразделимой массой с бизонами, некоторых из них обезумевшее стадо увлекло с собой в воду, но, к счастью, никто из них серьезно не пострадал, они выбрались и вновь продолжили эту захватывающую, но очень опасную охоту. Некоторые из бизонов увязли в зыбучем песке, и некоторые из наших самых отчаянных ребят оседлали их — с неизбежным риском свалиться с них и погибнуть под их копытами. Труба просигналила «общий сбор», и теперь мы впервые смогли оценить развернувшуюся позади нас сцену. У меня нет слов для ее описания. Взметнувшаяся в воздух пыль плотным облаком висела над равниной, но все же достаточно высоко, чтобы было видно, какое великое множество тел мертвых бизонов было рассеяно по всей земле, и в то же время, почти такое же количество корчилось по земле в муках смертельных ран, и, тем не менее, большинство из них ошеломленно ревели от боли их ран, не слишком сильных, чтобы убить их, но вполне достаточных, чтобы не дать им возможности не отставать от своих невредимых товарищей. Тут и там можно было встретить невезучего всадника, случайно сброшенного с лошади — может, от разрыва уздечки, а может и подпруги — и их лошадей — либо с ржанием носившихся по всей равнине, либо, задыхающихся от дикой скачки, лежащих на земле. Некоторые сильно пострадали во время своих близких встреч с разъяренными быками, и их пришлось на руках отнести в наш лагерь, а другие — уже спешившись, неторопливо расхаживали по полю боя и с помощью своих револьверов заканчивали земную жизнь какого-нибудь отважного, но смертельно раненого животного.

Убито или ранено было более пятисот животных, и после общего сбора мы всерьез занялись спасением мяса. Мы взяли только горбы и языки, остальное оставили волкам. Утратившие лошадей снова нашли их, и затем мы снова отправились в Форт-Белнап. По прибытии мы нашли весь наш полк, но без одной роты, которой командовал капитан Эд. Барлсон, который тогда нес службу в очень удаленном месте — в 150-ти милях, без единого поселения на пути туда. Те дикие и хорошо известные нам места, являлись излюбленными охотничьими угодьями команчей и кайовы, а значит, очень небезопасными для путешественников, но, несмотря на это имелась большая необходимость доставить капитану Барлсону приказ полковника Джонстона отчитаться о своих действиях. Я добровольно взялся за решение этой задачи, и, прихватив с собой хлеба и бекона на пять дней, я начал свое одинокое путешествие и в первый же день сделал 50 миль. В течение дня я видел множество свежих следов. Накануне прошел дождь, и я пересек много троп, влажная земля которых была припорошена сухой, но с индейцами не встречался. Я закончил дневной марш пораньше — было пасмурно, и дальше идти я не мог. Я поужинал, немного отдохнул, а затем, примерно в миле от своей дороги, устроился на ночлег. И индейцы, и рейнджеры всегда так поступают. Чувствуя себя в полной безопасности, я спокойно спал до самого утра, а проснувшись, и убедившись, что с моей лошадью все в порядке, я решил позаботиться о своем завтраке. Но, представьте, как я был удивлен, когда я обнаружил, что он исчез! Вскоре, довольно далеко от дерева, на котором я повесил свой мешок для его сохранности, я нашел его останки. Его разорвали на мелкие клочки, а мой свежий хлеб и бекон либо съели сразу, либо забрали с собой. В то же время, сухари валялись повсюду, поскольку, несмотря на то, что они были отличного качества, моему ночному визитеру они не понравились — некоторые из них были разжеваны и, очевидно, с явным отвращением. Мой бекон пропал весь — без остатка. На земле было достаточно свидетельств того, что ограбление было совершено 10-ю или 12-ю мексиканскими волками — никакой другой вид не смог бы подпрыгнуть так высоко. Вообразите себе мое положение и чувства! В 110-ти милях от места назначения, без пищи и в окружении такого количества индейцев, что мне никак нельзя было стрелять, чтобы не привлечь к себе внимание одной из этих шныряющих по всему штату банд! Но что толку от напрасных сожалений! Презренные, ограбившие меня злодеи, сейчас, несомненно, разлеглись в каком-нибудь укромном месте, либо предаваясь сладостной дреме, либо поздравляя самих себя с успешным завершением своего предприятия, и той ловкостью, с которой оно было исполнено. Чем больше я думал об этом, тем сильнее злился, и поэтому, уже в пути я продумывал самые разнообразные планы своей мести. За поступки одного я решил возложить вину на все их сообщество, и с тех пор, убивая волка, я всегда испытывал огромное удовольствие.

Спустя сутки я добрался до Кэмп-Колорадо, где встретился с лейтенантом Ли, и поведал ему о своем несчастье. Он утешил меня сердечной трапезой, и я поехал дальше. Он также предложил моему пони кукурузы, но мой пони, не привыкший к такой грубой диете, с отвращением отверг ее. До Хоум-Крик мне предстояло одолеть еще 28 миль — там я надеялся увидеть Барлсона. Путь лежал через ручей, но где нужно было повернуть, я не знал.

Проехав от Кэмп-Колорадо примерно 11 миль, я приблизился к довольно высокой горе под названием Санта-Анна. Отпустив своего пони попастись, я поднялся на вершину, чтобы осмотреться, а возможно и увидеть дым лагерного костра. С этого места я видел весь Хоум-Крик, — от его истока, до самого его слияния с Пекан-Байу. Я не спеша любовался этой прекрасной панорамой, и вдруг за моей спиной хрустнула ветка. Помня о том, что я сейчас нахожусь в весьма небезопасном месте, я мигом выхватил свой револьвер и взвел курок, а потом, обернувшись, невероятно изумился, увидев лишь в 10-ти шагах от себя довольно здорового негра — с винтовкой и готового стрелять. Судя по его взгляду, настроен он был решительно. Я резко шагнул к нему, но не успел даже слова сказать, как он первым обратился ко мне — очень тихо и спокойно:

— Масса, не стреляйте.

— Тогда опусти свою винтовку, — ответил я, невероятно удивленный его хладнокровием и смелостью. Он отпустил курок и опустил свое оружие.

— Масса, — жалобно спросил он, — вы не убьете меня, нет?

— А тебе чего от меня потребовалось? — парировал я. — Разве ты не собирался в меня стрелять?

— Масса, — ответил он, — я всего лишь бедный негр, моя жизнь ничего не стоит, поэтому, пожалуйста, позвольте мне еще пожить и пожалуйста, не стреляйте в меня.

Я снова очень строго спросил его, почему он направил на меня ружье.

— О, пожалуйста, сэр, уберите револьвер, я хочу что-то сказать вам.

Я опустил револьвер, но все же внимательно следя за его движениями. Он начал с самого главного вопроса:

— Вы из Техаса?

Мне трудно сказать, что заставило меня отрицать это, но все же я ответил, что нет. Но его следующее замечание убедило меня, что я поступил правильно.

— Я думал, — сказал он, — вы — один из тех ребят, что стоят там, у ручья.

— Какие ребята? Кто они? — спросил я. Он смотрел на меня спокойно, я видел, что он ничуть не боялся меня, а потом, немного поколебавшись, он нерешительно спросил:

— Тогда откуда же вы пришли, масса?

Я немедленно сообщил ему, что я приехал из Форт-Кобба, и ему, похоже, стало легче, поскольку он сказал:

— Что ж, масса, я думал, что вы один из них, парней из Техаса, они каждые два дня появляются в горах и охотятся на нас, бедных людей. Они уже почти всех переловили и увезли в поселение.

— Как тебя зовут, и что ты здесь делаешь? — поинтересовался я.

— Меня зовут Джим, я живу на том конце гор. Но, масса, как мне вас называть?

Я назвал ему свое имя, после чего он стал очень общительным, и, узнав, что я родом из Огайо, он много расспрашивал меня о людях и штате. «Я всегда интересовался Севером, — сказал он, — я хочу уехать туда».

Затем он рассказал мне, что он родился рабом, а потом он убежал от своего хозяина, который жил в графстве Джек, штат Техас, а в этих горах он живет уже несколько лет. Мы продолжили разговор, и, убедившись, что у меня к нему нет никаких претензий, он предложил мне посетить его пещеру. Исполненный любопытства узнать еще больше об этом странном смертном, мы пошли с ним в обход огромной груды камней, лежащих один на другом так, словно они рухнули с потрясенной землетрясением скалы, потом карабкались вверх — он первым, а я за ним — и так далее по склону, пока он, не остановившись у небольшого отверстия в скале, не сказал мне:

— Вот там я и живу, сэр.

Я вошел за ним в пещеру, а когда он исчез в темноте, я шагнул в сторону и стал за огромным камнем — по сути, выступом скалы. Я полагал, что это дало бы мне некоторое преимущество, если бы он задумал обмануть меня. Затем он крикнул:

— Подождите минутку, сэр, сейчас будет светлее.

Вскоре он появился — с большим жестяным фонарем, который мог осветить всю пещеру — а потом на своем очаге приготовил мне немного еды. У него было много провизии — мука, бекон, сахар, кофе и чай. Он очень гордился этим, говоря, что он «живет так же хорошо, как белые люди», но для меня все еще оставалось загадкой, почему в его пещере было так много одежды — одежды — как мужской, так и женской. В одном месте висели несколько изящных пальто, в другом — брюки, жилеты и иная женская одежда. Я постоянно держался между ним и выходом, но стараясь вести себя так, чтобы он не думал, будто я в чем-то его подозреваю. Тем не менее, я никак не мог понять, откуда у него все эти вещи, и мне не очень нравилось, что я сейчас в его руках и мое пальто тоже имеет некоторый шанс присоединиться к остальным. Не обращая на это добро никакого внимания, я задал ему несколько вопросов о его охоте и трофеях, которые она принесла ему, торговал ли он, а может, менялся всякими вещами с индейцами. Я узнал, что муку и бекон он покупал на деньги, вырученные за продажу дичи солдатам и офицерам разных постов, и что в горах много других беглых, и что люди Барлсона поймали около полдюжины из них и отправили их в поселения. Я счел разумным не говорить ему, что я направлялся в лагерь Барлсона, и о том, что я что-то знаю о нем. После прекрасного обеда, я сказал ему, что мне пора и тепло попрощался с ним. Он очень серьезно спросил, куда я поеду, и я не колеблясь ответил, что моя цель — Форт-Мейсон. Он проводил меня до моей лошади, и, когда я уже был в седле, он пожал мне руку и с той серьезностью, которую можно наблюдать только у негров, сказал:

— Масса, не сердитесь на старого Джима, но думаю, что вы один из тех техасских парней.

Я двинулся довольно бодрой рысью и за час до захода солнца добрался до переправы. Там я несколько задержался, не зная куда идти, но, в конце концов, перешел через речку — что оказалось правильным решением — и незадолго после того, как стемнело, вошел в лагерь Барлсона, где меня тепло встретили и капитан, и его люди.

Как-то раз, я поймал луговую собачку и положил ее в свою сумку. Это красивое, небольшого размера животное, раза в два, примерно, больше обычной белки, коричневого цвета, с очень яркими маленькими глазами, и с малюсенькими ушами. Его ноги такие же, как у белки, с пятью пальцами на передних лапках и четырьмя на задних ногах, его зубы тоже похожи на беличьи, но только больше и крепче, в то же время его хвост, если не считать того, что он большой и покрыт более грубым волосом, очень похож на хвост обычной белки. Из этой собачки могло бы выйти прекрасное домашнее животное и ей бы могли интересоваться люди разных поселений, но поскольку я никак не мог держать ее при себе, мне пришлось убить ее.

Вообще, в этих местах много дичи — особенно оленей и антилоп. У Клир-Форк-Бразос я видел огромные их стада, прячущиеся в тени в жаркий полдень. С вершины плато юго-западнее Клир Форк, я видел более 50-ти стад одновременно, и многие из них насчитывали от 40-ка до 50-ти животных. Можно смело сказать, что всего — перед моими глазами — их было около пятисот.

Меня жутко напугали филины — около полудюжины — как раз тогда, когда будучи недалеко от лагеря, я переправлялся через небольшую речку. Как только я вышел на берег, они подняли над моей головой совершенно демонический крик, а потом преследовали меня с таким невероятно похожим на человеческий смехом, что я вонзил шпоры в свою лошадь и вихрем промчался небольшое расстояние, подумав, что совсем недалеко от меня лагерь дикарей. Но потом я обернулся и, внимательно приглядевшись к деревьям, обнаружил, что причиной моей тревоги послужила лишь стая из полудюжины больших филинов, наслаждавшихся «временем общения» тем прохладным вечером.

После дня отдыха я принял участие в охоте на медведя, выше по течению Джим Нед-Крик, названного так в честь выдающегося воина кэддо, который, как говорили, является сыном генерала Г. и, которого на Западе знали как смелого солдата, весельчака и любимца женщин. Это человек твердого и решительного характера, огромного роста и неординарной смелости. Его большое сходство с генералом весьма способствовало его репутации, но капитан Бивер, или, как его по-простому называют — «Черный Бобр» — чистокровный индеец, исключительно честный и знавший Джима Неда с момента его рождения, утверждает, что его отец был очень черным негром, а его мать — чистокровной скво. Тем не менее, Джим Нед очень светлокожий, и всегда будет белым, кто-бы ни стоял рядом с ним.

Но, я не буду пытаться разрешить сложный вопрос о происхождении Джима Неда и посему возвращаюсь к своему повествованию. Охота наша оказалась исключительно удачной. Мы взяли с собой собак, и это только улучшило ее. За три дня мы убили пять медведей, одного лося и несколько оленей. Мы нашли много дикого меда, справедливо поделили его и наполнили им взятые в лагере котелки и вообще все имевшиеся в нашем распоряжении средства. Некоторые из нас даже сняли свои панталоны и, прополоскав их в ручье, связали между собой их штанины, а потом наполнили их доверху этим восхитительным сладким деликатесом. Такой способ, безусловно, оказался самым лучшим из всех, поскольку мы легко могли закрепить эти импровизированные сосуды на спинах наших лошадей. А потом мы вернулись в лагерь, очень уставшие, сильно искусанные пчелами, но радостные и полные жизни.

По возвращении мы обнаружили страшную суматоху — в окрестностях появились индейцы, они украли нескольких лошадей. В лагере нас ожидали местные жители, готовые немедленно провести нас на место происшествия. Капитан собрал всю свою роту и в тот же вечер выступил в указанном направлении, рано утром мы вышли на след и преследовали индейцев несколько миль, а когда мы увидели индейцев, их было только двое. У них было четыре лошади — и все очень уставшие. Испустив дикий боевой клич, мы галопом кинулись за ними. Они поспрыгивали со своих лошадей и бросились в кусты. Мы взяли их в полукольцо и открыли огонь. Наши тяжелые винтовочные пули срезали ветки и лились на них таким дождем, что вскоре они поняли, что кусты их не спасут. Затем на ручке хлыста они подняли белую тряпку, а мы прекратили стрельбу. Капитан приказал им выйти, что они сразу же и сделали, один из них держался рукой возле своего правого уха. То, что их обещали не убивать, очень их порадовало. Эти индейцы принадлежали к племени липанов. Местные жители решили отвезти их Остин, а потом передать губернатору Хьюстону. Раненый индеец сказал, что он «очень рад тому, что белый человек, хотя и так опасно попал в него, но все же промахнулся».

Мы вернулись в лагерь у Хоум-Крик, а потом вторая группа наших людей была отправлена к Пекан-Байу, на разведку — ну и я в их числе. В нескольких милях от Кэмп-Колорадо мы повстречали солдата-дезертира, на нем были наручные кандалы. У него имелся и револьвер, и много патронов, но из-за кандалов он не мог ими пользоваться. К счастью, с нами был наш кузнец, а с ним и его напильник — с его помощью, а также с помощью сапожного молотка, наручники были сняты. А затем лейтенант сказал ему, что он может либо вернуться в свой полк, либо отправиться в поселение, и солдат выбрал второе. В тот же день в лесу мы обнаружили негритянку, ее взяли под стражу, чтобы вернуть ее владельцу, но ночью, благодаря какой-то неведомой силе, она сбежала — хотя она была очень надежно привязана, и ни один человек ее впоследствии не встречал и, поскольку отлов рабов не входил в круг наших обязанностей, мы совершенно не пытались найти ее. Перейдя через Джим-Нед, мы много охотились на оленей — и в самом деле, наши лошади были невероятно нагружены олениной, медвежьим мясом и другой дичью, и мы думали о чем угодно кроме войны, перед тем, как выйти на широкую тропу, по которой прошло очень много лошадей. Полагая, что по ней прошли похищенные в некоторых поселениях лошади, мы последовали по этим следам, чтобы захватить и вернуть их хозяевам. Поскольку следы были очень свежими, мы не ожидали каких-либо проблем по их перехвату, мы дали своим лошадям немного попастись. Пройдя далее, мы видели одного индейца, но кроме него больше никого. Заметив нас, он бросился от нас бежать со всей скоростью, которая могла развить его лошадь — прямо по следам. Было ясно, что он лишь часовой, и что впереди еще больше дикарей, поэтому мы не мешкая начали погоню. Мы поняли, что животные были выкрадены и перегоняемы большим количеством индейцев. Тропа была почти такой же прямой, как железнодорожная колея, по которой можно было уверенно идти даже ночью, и мы, естественно даже после заката продолжали свой путь.

Не сумев поймать индейца, мы освободили наши седла от дичи и оставили ее — наши, облегчившиеся от тяжкого груза лошади, побежали намного резвее, и хотя поймать дикаря нам не удалось, мы шли за ним по пятам, и, таким образом, препятствовали ему подать сигнал тревоги своим людям раньше, чем мы могли бы добраться до них. Мы очень жестко преследовали его в прерии, но как только мы вошли в горы, у Колорадо, он стал часто пропадать, поскольку он был великолепным наездником и отлично управлял своим животным.

Его лошадь выбивалась из сил, но и наши тоже. Выбравшись на вершину горы, мы обнаружили объект нашего преследования — стадо лошадей — и еще около 20-ти индейцев. Они нас не видели, пока этот краснокожий дьявол не завопил так, что мертвые бы проснулись. Индейцы услышали его, и мы отчетливо видели их тревогу — они сразу же испустили ответный вопль и направились к реке, но лошади, почти не управляемые столь малым числом погонщиков, запаниковали и бежали вдоль речки держались правее ее на некотором расстоянии, в то время как индейцы, видя, как мы быстро догоняем их, бросили свою добычу и кинулись в узкий проход между горами. Они потеряли время, пытаясь направить лошадей так, как они хотели, а мы, будучи уже совсем рядом с ними, стреляли и кричали как безумные.

Мы прошли горы и увидели, что индейцы ошиблись в выборе пути и вошли не в тот проход, после чего оказались у реки — перед ними возвышался высокий мыс, а справа и слева — крутые горные склоны, а мы надвигались на них сзади, и, тем не менее, они ни на секунду не останавливались.

Осознавая свое положение, они побежали вперед и с мыса прыгнули в реку. Они так внезапно исчезли, что некоторые из людей Барлсона, не думая о своей безопасности, пошли прямо за дикарями, которые, вынырнув на поверхность, во весь дух стремились к противоположному берегу. Совершив лишь несколько взмахов, они натолкнулись на твердое дно и вскоре оказались на мелководье, а затем, махнув нам на прощанье, скрылись в лесу. Река здесь очень узкая и у северного берега очень глубокая. Крутой мыс на 16 футов возвышался над водой. Из наших трое прыгнули с мыса в погоне за индейцами — одного из них мы всегда называли Тауни, а вот имена двоих других я забыл. Все они вышли на другой берег, но их ружья и боеприпасы вымокли, и им нечего было противопоставить длинным копьям беглецов, поэтому они весьма разумно решили идя вдоль реки достичь брода и снова переправиться на наш берег.

Лейтенант решил вернуться и забрать лошадей, поскольку гнаться за индейцами в темноте было бессмысленно. Вскоре мы нашли их — они спокойно паслись — а потом мы сделали привал, чтобы дождаться возвращения наших людей — брод находился в пяти милях отсюда. Мы находились в 45-ти милях от постоянного лагеря, и на следующий день обнаружили нескольких местных жителей, выступивших на поиски своих лошадей, но если бы не мы, они никогда бы их больше не увидели. После этого мы все вернулись назад и вскоре устроили шикарный пир, щедро угощались всевозможными видами мяса дикой птицы и другой дичи, а также рыбой, которой мы наловили великое множество.


Глава V

Я снова путешествую в одиночку. — Войны приграничья

Дав своей лошади на отдых два-три дня, я отправился назад в Форт-Белнап, поскольку Барлсон еще не был готов ехать и еще какое-то время оставался бы на месте. Из чистой любви к моему любимцу я не взял с собой никакой провизии, полагаясь поддержать свое существование исключительно своим надежным оружием. Чтобы охота была успешной, помимо хорошей экипировки и смертельного выстрела нужны две вещи — первое: умение найти дичь и второе: такое же умение подойти к ней на расстояние выстрела. Я не мог ни сходить с коня, чтобы охотиться пешим, ни отдаляться от своей дороги, чтобы я не попасть в руки какой-нибудь бродячей банде команчей, а кроме того, на том плоскогорье, по которому мне предстояло идти, дичи было мало, и потому, естественно, в течение всего своего пути я голодал. На второй день меня поразил острый приступ лихорадки, который мне удалось сломить, посидев по горло в чистом горном ручейке до тех пор, пока меня не затрясло от холода. Мучаясь и от голода и от болезни, быстро ехать я не мог, потому лишь на четвертый день около двух часов пополудни я добрался до Доббс-Рэнч, первого населенного людьми места на моем пути, и всего в 13-ти милях от Белнапа. Я заказал обед и отпустил свою лошадь попастись, а сам тем временем рухнул, чтобы насладиться сном, которого так требовало мое усталое тело, и который я мог теперь себе позволить, понимая, что теперь я в полной безопасности. Поспать мне, однако, удалось лишь несколько минут — а потом меня разбудила одна из самых красивых девушек Техаса. Она принесла мне воду и полотенце, которые подготовили меня к трапезе, и, благодаря сему омовению мой аппетит обрел такую силу, какой я нечасто ощущал прежде, и, невероятно удовлетворенный, я сел за ломившийся от невероятного количества теплого хлеба, свежего масла, дикого меда, свежего молока и множества других лакомств, задачей которых было успокоение самых жестоких голодных спазмов желудка стол. Юная леди села прямо напротив меня, и, убедившись, что моя тарелка наполнена доверху, она начала расспрашивать меня о том, откуда я, куда я направляюсь, и к какой команде я принадлежу, казалось, она решила сделать меня более общительным, несмотря на то, был ли я таким человеком, или нет. После слишком долгого поста я не подозревал об опасности, скрывавшейся в таком обилии стоявшей передо мной еды, а потому я сразу решил, сколько я съем и не был намерен превысить сего количества, но девушка продолжала говорить, и я просидел за столом до тех пор, пока я не съел все, что стояло на столе.

После обеда я сел на предоставленную мне свежую лошадь и отправился в Белнап. Мой конь был полудиким мустангом, уроженцем этой страны, и очень плохо объезжен. Едва я коснулся его спины, как он начал все эти приседания и прыжки — известные в Техасе как «качка», в Калифорнии — как «заколачивание», а в этих местах — «брыкание». Во теперь-то и начались мои печали. После первой же полудюжины его скачков, я почувствовал боль и сильнейшее головокружение, и я очень пожалел о том, что после столь долгого голодания я был так неосторожен за обедом. Если бы я сошел с коня, тем самым я проявил бы трусость — мысль весьма неприятная, — а если бы он сбросил меня, я был бы опозорен навечно. Красавица наблюдала за мной, и я должен был либо ехать, либо умереть. Пот ручьями катился по моему лицу — свидетельство моей слабости от боли и болезни, а не чрезмерности усилий. Видя, что дело плохо, я снова и снова вонзал шпоры в его бока, и так я поступал до тех пор, пока, едва не обезумев от боли, лошадь галопом ринулась к лесу и далее, по дороге в Белнап. Я прибыл туда примерно через час, все еще страшно страдая. Трехдневное голодание не причиняет человеку вреда, и я не могу удержаться от утверждения, что он вновь сможет восстановить свои силы, если он очень осторожно будет есть после того, как снова достигнет земли изобилия, но я повел себя как ненасытный обжора и должен был быть наказан за это.

По прибытии в лагерь я обнаружил, что полковник Джонстон отправился в восточный Техас, командир моей роты капитан Смит стал подполковником полка, а Сал. Росс, сын капитана Росса, помощника представителя «Нижней» резервации, стал капитаном. Нашим первым лейтенантом был Лэнг, а вторым — Дэйв Саблетт.

Соратников Бэйлора отнюдь не порадовало то, что сын их старого врага стал офицером рейнджеров, хотя их это совершенно не касалось. Но жестокий раздор разрушил единство сообщества, и, процветая в сердцах таких людей, как люди Западного Техаса, ненависть почти вплотную подвела их к открытому взаимному столкновению, точно так же, как это было в Шотландии двести пятьдесят лет назад. О том, в какой форме это проявлялось, свидетельствует следующая история.

Некоторые индейцы пришли к поселениям у Тринити-Ривер, восточнее Белнапа и сразу же приступили к «воскрешению Каина», как иногда называли это жители приграничья, то есть они угнали лошадей и скот, сожгли дома, уничтожили урожай — в общем, нанесли столько вреда, сколько позволили им их изобретательность и умение искусно избежать покарания. Капитан Росс во главе отряда своих людей выступил, чтобы встретиться с ними и изгнать их из этих мест. Мы пустились галопом и скакали до тех пор, пока не увидели дом, а потом сошли с коней, чтобы дать людям попить воды. Стоявшая у колодца женщина спросила нас:

— Вы ищете индейцев, не так ли?

Я, который шел в авангарде, ответил вежливо и утвердительно.

— Команчей, правда ведь? — уточнила она.

— Да, мадам, — ответил я.

— Что это за отряд? — продолжала она.

— Из Вако — рота капитана Росса, — так отвечал я, реально гордясь нашей значимостью.

— Я хочу, чтобы индейцы скальпировали всех вас — до последнего человека, — пронзительно прокричала она.

Я вежливо поклонился, все окружавшие нас люди разразились смехом, что только еще больше озлило ее, и до тех пор, пока мы находились в пределах слышимости ее голоса, она проклинала и нас и вообще всех тех, кто был дружен с капитаном Россом.

Вскоре мы нашли вторгшихся к нам индейцев — они принадлежали племени кикапу — и нам не потребовалось много времени, чтобы изгнать их. Нам даже не пришлось приближаться к ним на расстояние ружейного выстрела, настолько трусливы были эти дикари, немедленно сбежавшие в сторону Ред-Ривер, поэтому, совершенно не пытаясь утомлять наших лошадей не имевшей малейших шансов на успех погоней, мы вернулись в лагерь.

Тем не менее, когда другой поисковый отряд взял в плен 15-ых индейцев из той же группы и тоже возвращался в лагерь, разгневанные поселенцы открыли по ним — ехавшим вперемешку с нашими людьми — огонь, так что жизни последних подвергались той же опасности, что и первых, но, к счастью, никто из белых людей не погиб, а вот двое индейцев пострадали — одного убили, а другого тяжело ранили.

Такое поведение поселенцев так разозлило рейнджеров, что они оставили своих пленников и велели им самим позаботиться о своих жизнях, а затем, обратившись к гражданам, капитан приказал им немедленно разойтись, или он откроет по ним огонь, — и дважды повторять это предложение не пришлось, поскольку первое было воспринято почти буквально, по крайней мере, это был «весьма недвусмысленный намек». Благодаря такому своему поведению, эти поселенцы добились лишь того, что своими руками отпустили на свободу дюжину или более мародеров, которые в будущем могли бы вернуться и вдвойне отомстить, тех, кто, но по своей неосторожности могли бы либо быть уничтоженными, либо высланными за пределы штата, либо отправленными за решетку до самого конца войны.


Глава VI

Приключения продолжаются. — Встреча со старым знакомым

1-го мая полк под командованием подполковника Смита отправился из Белнапа в Кэмп-Радзимински — старый укрепленный пост Соединенных Штатов, в Уашита-Маунтинс. Мы шли быстро — первую ночь провели у Тринити-Ривер, а вторую — у Смолл-Уашита, где наши лошади по какой-то необъяснимой причине сильно запаниковали. Я сумел удержать своего пони, но подобных мне счастливчиков было немного. Весь день мы отлавливали беглянок, и ночью только четыре лошади пропали без вести. Две из них являлись собственностью полковника Смита и других рядовых. На следующее утро я, вместе с тремя другими, отправился на поиски пропавших животных, приказ полковника состоял в том, чтобы мы несколько часов шли по тропе, и если бы по пути мы не нашли ни одной из них, прекратили преследование и как можно скорее вернулись в Радзимински.

Тем не менее, по этой тропе мы прошли более 150-ти миль. Лошади постоянно пытались вернуться назад, и, несмотря на то, что им часто препятствовали реки и горы, они искали любую возможность сделать это. Иногда, будучи на выпасе, они так далеко отдалялись от лагеря, что у нас уходили дни, чтобы снова найти их. Спустя три или четыре дня мы обнаружили двух — они были спутаны, не смогли пастись, и, следовательно, были очень голодны. Мы осмотрели окрестности в поисках оставшихся двух, но не смогли найти их, а потом мои товарищи единодушно проголосовали за возвращение к команде, но был категорически с этим не согласен.

Они утверждали, что мы с лихвой выполнили приказ и сделали даже больше, чем ожидалось от столь небольшого отряда, и что мы находимся местах, известных как индейские охотничьи угодья, и посему было бы неразумно идти дальше. Я сказал им, что они могут вернуться и взять других лошадей, если они так желают, но я продолжу, и что я снова, сделав крюк в две или три мили, смогу выйти на тропу, и что доволен тем, что до поселений не более сорока миль на юго-запад, и пусть они сообщат полковнику, что я решил продолжить погоню.

На закате мы расстались — они свое опасное 130-мильное и опасное путешествие, а продолжал свой путь. Прежде всего, я натолкнулся на гору, и я немедленно поднялся на нее. Ее вершина была плоской, и я прошел по ней около 4-х миль, прежде чем наткнулся на небольшой и нечеткий след. Стояла ночь, но при свете звезд я хорошо видел отпечатки привязной веревки, и был рад тому, что я в своем поиске я был на верном пути. Я сразу же пустил в галоп и скакал до тех пор, пока совершенно не выбился из сил и не был вынужден остановиться и заночевать. На следующее утро я продолжил свой путь — около 10-ти часов я увидел поселение — ближайший дом оказался ранчо Мерфи — от него до Белнапа 14 миль — и здесь я узнал, что пропавшие лошади прошли по этим местам, их увели в город и объявили ничейными.

Радуясь, что мое долгое путешествие скоро закончится, и что я скоро получу своих лошадей, я с легким сердцем промчался 14 миль, но, увы, я рано обрадовался!

Лошади пропали. Одна из них была убита минитменом во время дикой погони за команчами, а другая, после того, как ее сдали в аренду почтовому курьеру, сбежала от него, когда он выпустил ее на пастбище. Я поспрашивал людей и узнал, что лошадь, отвечающая описанию той, которая сбежала, видели у Рок-Крик, в 18-ти милях от него, человек сказал, что и веревка была на ее шее — я сразу же пришел к выводу, что и есть пропавшее животное, и сразу же пустился в путь. Проследовав в указанном направлении, я прибыл к нужному месту, где я ожидал встретить отряд со второй пропавшей лошадью, но он уже снялся с места и ушел.

Будучи очень голодным, я отпустил лошадь пастись, а тем временем на еще не совсем погасшем костре приготовил рис и немного кофе. В самый разгар приготовления ужина я услышал громкое и прерывистое фырканье, и через секунду, та самая лошадь, которую я так долго искал, испуганная и вся в пене, с головокружительной скоростью спустилась с холма — за ней гнались пятеро пеших индейцев, они делали все возможное, чтобы остановить ее.

Первое, что я сделал — послал дикарям заряд крупной дроби, потом привязал подбежавшую ко мне испуганную лошадь, затем, поменяв их седла, я загрузил ее своим рисом и кофе и быстро покинул это место. В меня стреляли два или три раза, но у меня не было времени на то, чтобы остановиться и выяснить, за что. По возвращении в Белнап я плотно и хорошо поужинал, взял на себя ответственность за полковую почту, которая весила около 60-ти фунтов, с которой я сразу же отправился в Кэмп-Радзимински.

В первый же день я пересек Биг-Уашиту, а у Солджер-Крик стал мишенью для решившего попробовать свой лук индейца — стрела просвистела в паре дюймов от моей спины. Спустя немного времени я заметил следы еще двух индейцев, прямо на торговой дороге, но не обратил на них особого внимания. Тем не менее, чувствуя опасность, я примерно на милю вернулся назад и заночевал. На следующий день у ручья я заметил следы мокасин — они предполагали, что я пойду в лагерь. Похоже, мне удалось убедить их, что я совсем еще новичок в деле приграничной войны.

Я знал, что они опережали меня и более чем уверен в том, что сейчас они находились в роще немногим менее мили от реки и, судя по последующим событиям, я не ошибался. Приблизившись к роще, я сошел с тропы и, держась на некотором расстоянии от нее, пошел прямо через лес, а затем, полностью объехав рощу, я снова во весь дух помчался по дороге. Пройдя некоторое расстояние, я повернул и засел в чаще, вскоре появились двое дикарей — они шли очень быстро — один на сотню ярдов опережал другого. Когда передний оказался в 60-ти ярдах от меня, я выстрелил — мои пули поразила его в руку и туловище. Он мгновенно, придерживая свою раненую руку, побежал по тропе к реке и вскоре скрылся из виду. Я гнался за ним очень быстро, но им удалось преодолеть реку и спрятаться в кустах. Я решил не рисковать и снова вернулся на дорогу, весьма довольный от мысли, что индеец ранен тяжело и скоро умрет.

В тот же день я перешел через Ред-Ривер и впервые за все это время, чтобы что-нибудь приготовить, развел костер, но с первыми клубами дыма вокруг меня со всех сторон начали собираться волки. Уставший и безумно проголодавшийся, я поставил рис на огонь и приступил к приготовлению кофе, но не успела вода закипеть, как волки так близко подошли к моим лошадям, что они — несмотря на усталость и голод — отказались пастись, и вместо этого пришли к моему костру.

Волки подкрадывались все ближе и ближе, пока самые передние из них не оказались в 10-шагах от меня, но тут я весьма опрометчиво решил убить одного, просто как дичь, и, прицелившись в очень крупного и серого волка, я выстрелил, и он упал. Как только запах его крови дошел до его сотоварищей, как со всех сторон они накинулись на тело своего павшего компаньона, а я, едва успев схватить свои чашки, вскочил в свое седло прежде, чем они совершенно окружили меня. Верхом я чувствовал себя в полной безопасности, я обернулся и дал заряд дроби по тем, кто пожирал мертвого, а затем, зигзагами направляя своего пони, проехал между ними. Проехав еще немного, я остановил свою лошадь и снова выстрелил, и на этот раз — тщательно целясь из своих шестизарядных — и каждый волк, получивший хотя бы малейшее ранение, был немедленно сожран другими членами стаи — истинное наслаждение для меня — и я наслаждался этим зрелищем до тех пор, пока я не устал и не ушел прочь, оставив несчастных волков самим выяснять свои отношения. Затем я галопом скакал до самого утра, а потом лег немного поспать, совершенно не зная, на верной ли я дороге, или нет. Эта, пролегавшая по равнине дорога, разветвлялась на две, и я не знал, идти мне направо или налево. Но, немного подумав, я выбрал правую, а потом решил поспать.

Немного до рассвета до меня донесся низкий рокот, проснувшись, я увидел, что на горизонте сгустились тучи, и предположил, что я слышал гром. Читатель наверняка согласится со мной, что вымокнуть до нитки на открытой равнине очень неприятно. В тот момент, однако, я пришел к выводу, что этот рокот, похоже, недостаточно мощный для грома, и, прислушиваясь к нему, я понял, что он становится все громче и очень стремительно приближается. Я оседлал свою лошадь, перебросил почтовую сумку через спину другой и занял место в своем седле. К этому времени я уже ясно понимал, что это за шум — на меня шло стадо бизонов. Надеясь, что они скоро пройдут, я еще немного подождал, и в этот момент всякие шансы для меня спокойно уйти исчезли — мне пришлось идти вместе со стадом. Они ехали почти в том же направлении, что и я, но только чуть отклоняясь от него. Ища возможности выйти из него, я держался левее и по истечении двух миль совместного путешествия, мне удалось найти промежуток между животными, моментально броситься в него, а потом пересечь ручей, вдоль которого двигалось это стадо.

Оказавшись в безопасности, я остановился, чтобы успокоить своих лошадей и немного отдышаться, потому что мы чуть не задохнулись от пыли. Вскоре я понял, что заставляло стадо так бежать — в самом его центре несколько индейцев с такой яростью выпускали из луков свои стрелы, словно их целью было до восхода солнца успеть истребить последнего бизона.

В такой ласкающей слух и глаза дикарей суматохе я не боялся быть замеченным, лишь бы удержать своих лошадей, и чтобы они молчали, я гладил их до тех пор, стадо не скрылось вдали, затем я снова продолжил свой путь, и через час добрался до лагеря капитана Барлсона у Оттер-Крик, у подножия одной из Уичита-Маунтинс.

Его люди очень обрадовались почте, они восторженно приветствовали меня, а после недолгого отдыха мне предоставили проводника, который проводил меня до штаб-квартиры полковника, в нескольких милях от лагеря. Меня встретил подполковник Смит, он был в восторге от того, что я добрался благополучно, похвалил меня за стойкость, проявленную мной при таких необычных обстоятельствах, очень любезно поблагодарил меня за возвращение его пропавшей лошади и предложил мне денежное вознаграждение. Я отказался.

Полковник Смит был чрезвычайно раздражен еще одной произошедшей накануне вечером тревогой, — пропали четыреста голов крупного рогатого скота. Мясо этих животных являлось основой рациона его людей на время приближающейся кампании, он, естественно, был очень обеспокоен, а тут еще, вдобавок к его существующей обеспокоенности — я в тот момент все еще был его палатке — подъехавший офицер сообщил, что он проследовал по тропе около трех миль, когда их следы потерялись среди следов бизонов, вследствие чего было совершенно невозможно с какой-либо определенностью сказать в каком направлении следует искать пропавший скот.

И тут я вспомнил, что видел тропу, которую я осмотрел в поисках лошадиных следов, но не найдя их, я предположил, что по ней прошло стадо бизонов, и потом я покинул ее, не проявляя к ней впоследствии никакого интереса. Я сообщил об этом полковнику Смиту, который сразу же согласился со мной, что это был след крупного рогатого скота. По его просьбе я сел на свежую лошадь и привел на то место его людей. Вслед за этим состоялось пятидесятимильное преследование — по окончании которого мы нашли этих трусливых тварей и вместе с ними вернулись в лагерь, к вящему удовлетворению как минимум одного человека — полкового поставщика говядины. Я снова был осыпан комплиментами и получил личную благодарность полковника, который никогда не стеснялся похвалы, если считал, что человек достоин ее.

Затем полковника официально пригласили находившиеся под командованием Пита Росса — брата моего капитана — дружественные нам индейцы, и в эскорте, состоящем из 19-ти человек, был и я тоже.

Мы сидели в палатке, когда прибыла делегация дружественных вождей — они хотели обсудить детали будущей кампании против кикапу, и судите сами, как я удивился, увидев среди них того самого, кто так хотел убедить меня, что я техасский рейнджер, там, на дороге между деревней кэддо и Форт-Белнапом. Передо мной стоял Пласидо, вождь тонкава, который теперь был в самых дружеских отношениях с людьми, которых он так боялся в последнее время, он сердечно приветствовал меня. Его воины, так же, как и он, сразу узнали во мне того человека, которого они так строго проверяли. «Но теперь, — сказали они, — все мы хорошие друзья, и вместе будем сражаться с команчами».

Я был очень рад видеть Пласидо. Так его назвали мексиканцы — за добрый нрав и благородство, а теперь, поскольку мне часто придется упоминать его имя на этих страницах, я кратко опишу его читателю. Ему было около 55-ти, его рост — 5 футов, 9 дюймов, черные и проницательные глаза и широкая грудь. Он был очень мускулист, но не толст. Когда переводчик сказал ему, что я в составе этого отряда, он внимательно осмотрел меня и, обращаясь к одному из своих людей, на ломаном мексиканском сказал: «Stah waeno, (esta bueno)»[10].

И еще раз все присутствовавшие, протянув руки, на полудюжине разных языков сказали мне, что мы будем хорошими друзьями.


Глава VII

Война с кикапу. — Разные случаи и происшествия

Вскоре после совета полковник Смит начал свою кампанию против кикапу, недавно совершивших несколько краж имущества поселенцев, при этом они так хорошо скрывались, что они попали под подозрение только тогда, когда мы добрались до их земель. Они ждали нас и оказали нам теплый прием. Как раз в тот момент, когда мы покидали Кэмп-Радзимински, разразилась страшная буря — раскаты грома и вспышки молнии насмерть перепугали наших скакунов, и именно тогда, когда их скорость достигла предела, молния ударила Старого Пега — норовистого, злобного и очень озорного вьючного мула — убив его на месте и сразу — так же точно его могла убить и обычная пуля.

Буквально через секунду после того, как рухнул Старый Пег, другой, не менее капризный конь, который всегда лягался и подпрыгивал после того, как на него возлагали поклажу — словно для того, чтобы убедиться, насколько хорошо она закреплена — выбил топор из одной сумки. Тот взмыл высоко в воздух, и, падая, разрезал его подколенное сухожилие, так что теперь этого коня оставалось только пристрелить. Индейцы и кое-кто из белых людей, похоже, видели в этом дурное предзнаменование, но я, воспринимал необычность их гибели в намного более практичным свете — просто как особый способ избавления от непослушных животных.

В течение всего нашего марша мы имели плохую траву, затхлую воду, убогую пищу и невезенье — лагерь поразила корь, многие заболели и сильно ослабли — вот каково было наше состояние перед тем, как мы достигли границ земель кикапу.

Племя собрало всех своих воинов — 600 человек, а также поддержку семинолов и не знающих закона мародерствующих криков — всего около 2-х тысяч человек, и эта армия, вместо того, чтобы ждать нападения, немедленно перешла в наступление. Не ожидая столь теплого и сердечного приема так рано, и от столь небольшого племени, мы решили отказаться от встречи, или, другими словами, после заседания военного совета мы решили, что и с политической точки зрения, и согласно принципам благоразумия, нам стоит попросту сбежать — и в соответствии с этим решением, мы посадили на лошадей наших заболевших — некоторым из них было так плохо, что их пришлось привязать к подпругам, — а затем начали наше отступление. Мы начали наш марш около 9-ти часов вечера, и утром снова были в Кэмп-Радзимински. В этой экспедиции участвовало всего триста человек, но поскольку у кикапу не было возможности перекрыть нам путь, опасаясь, что мы получим подкрепление, они очень мудро решили преследовать нас. Вот так и получилось, что все это время обе враждующие стороны, казалось, испытывали один и тот же страх — ни одна из них не решалась атаковать первой, и таким образом, кампания оказалась довольно печальной. На территории кикапу мы боялись нападения со стороны врага, а в окрестностях Кэмп-Радзимински дикари вполне обоснованно страшились утратить свои жизни, и поэтому, когда кампания закончилась, абсолютно никто не пострадал. Наш хирург и я однажды отстали от всех и чуть не попали в плен, но мы убежали, и оказались единственными из всех, кто некоторое время пребывал в довольно опасной ситуации.

Утром, когда солнце уже поднялось над горизонтом, мы, будучи уверенными, что достаточно далеко ушли от дикарей, чтобы позавтракать и немного отдохнуть. Еще совсем недавно меня поразил приступ лихорадки — результат чрезмерного напряжения этой разведки — она ударила по моим ногам, вызвав изъязвления, а кроме того, мои ноги так распухли, что я даже мокасин носить не мог. Мы остановились в располагавшемся у красивого родника доме белого человека и его индейской жены. Я решил наполнить водой этого источника свою флягу, а потом омыть свои больные ноги, что я и сделал в некотором отдалении от родника. Но кто-то из рейнджеров — думая, что он задумал хорошую шутку, — сделал так, чтобы женщина подумала, что я решить омыть свои ноги в роднике, но я ничего об этом не знал, даже тогда, вернулся в лагерь. Я совершенно ничего не подозревал, и поэтому вновь к роднику за водой, чтобы приготовить себе кофе, и я уже находился совсем недалеко от него, когда выступившая из-за дерева красивая индианка преградила мне путь.

Она говорила очень дружелюбно, но в ее глазах поблескивал злобный огонек, а одну из своих рук она спрятала за спину. И ее сверкающий взгляд и то, что она скрывала одну из своих рук, казались странными, но более я был удивлен тогда, когда она обратилась ко мне на хорошем английском языке:

— Ваше имя Пайк?

— Нет, — немедленно ответил я и двинулся к роднику.

— Как же вас зовут? — полным подозрения тоном спросила она.

— Том Грин, но что вам угодно, мадам?

— Я хотела увидеть человека по имени Пайк, — ответила она, — который пришел сюда несколько минут назад и омыл в роднике свои ноги.

Теперь мне все стало ясно — надо мной кто-то решил пошутить. Тем не менее, совершенно спокойно я ответил ей:

— Хорошо, мадам, если вы хотите его увидеть, как только я его встречу, я пошлю его к вам.

— Надеюсь, — сердито сказала она.

Я подошел к своему товарищу — его звали Мур, — и сказал ему, что у родника его ждет женщина, она непременно хочет с ним поговорить.

Он взял с собой свою флягу и пошел по тропинке, а я спрятался за холмом, чтобы посмотреть, чем это все закончится. Скво — снова спрятавшись за деревом, — наблюдала за ничего не подозревавшим и неторопливо шагавшим по тропинке Муром, и в тот момент, когда он поравнялся с ней, она вышла вперед и строго спросила:

— Ваше имя Пайк?

— Нет, — ответил Мур.

— Ты лжешь, сын ружья, разве я только что не посылала за тобой человека, который должен был сказать тебе, чтобы ты пришел сюда?

Внезапно из складок своей юбки, она выхватила большую, сделанную из хикори[11] дубинку, и высоко занеся ее над собой, уже собиралась разбить ей голову Мура, но тот быстро отступил в сторону, направил на нее свой револьвер и крикнул:

— Послушай, женщина, если ты ударишь меня, будь я проклят, если не застрелю тебя!

На мгновение она призадумалась, а затем, опустив дубинку, спросила:

— Если твое имя не Пайк, то кто же ты?

— Меня зовут Мур, — запальчиво воскликнул тот.

— Хорошо, — сказала она, — послушайте, я хочу, чтобы вы пошли в лагерь и сказали Пайку, что я хочу его увидеть.

— Хорошо, — сказал Мур — весьма довольный, что получил возможность избавиться от нее. — Я немедленно отправлю его к вам. Затем, смеясь от души над такой удачной шуткой, он ушел.

Я встретился с ним на вершине холма, и жестом дав ему понять, чтобы он остановился, в то же время, спросил у него, кто пойдет следующим, но совершенно неожиданно наша игра была испорчена приказом «по коням». Одни седлали своих лошадей, а другие, со своими флягами пошли к роднику, и, спускаясь с холма, каждый из них сталкивался с этой скво.

— Ваше имя Пайк? — и каждый раз разочарование, и просьба немедленно прислать «Пайка».

Затем — уже верхом на своей лошади — я спустился к подножию холма и крикнул:

— Мадам, это меня зовут Пайк, что вам от меня угодно?

— Ах ты, негодяй! — закричала она. — Это ты! Ну, так иди сюда, и я покажу тебе, как мыть ноги в роднике, ты грязный злодей!

— Ну, погоди, я сейчас приду к тебе, — добавила она злобно, — и я покажу тебе!

И вот она уже шагнула ко мне, но вежливо приподняв шляпу, я поклонился и пожелал ей хорошего дня. Последнее, что я слышал от нее, было:

— Ах ты, грязный негодяй, я тебе покажу! — и чем дальше мы удалялись, тем тише становились ее крики.

В Кэмп-Радзимински ко мне подошел один индеец по имени Боулегс — называемый так за то, что, когда он сломал ногу, ее так плохо выправили, что она навсегда осталась кривой — очень печальный, и рассказал мне о большой постигшей его беде. Он потерял свое орлиное перо и свое «большое лекарство» — он настаивал, чтобы я пошел с ним и помог ему отыскать их. Я с радостью согласился, и наш тридцатимильный марш по тропе в сторону представительства закончился успешно. Я первым обнаружил эти сокровища, взял их и отдал ему. Никогда и нигде прежде я никогда не видел такого восторга. Он танцевал, прыгал и вопил как мальчик, которому обещали взять его на верховую прогулку.

Перо и «большое лекарство» индейцы ценят выше всего. Перо — это, так сказать, признак его благородства, и никогда, и ни один испанский средневековый идальго не гордился флагом своей семьи так, как команч украшавшими его птичьими перьями. По этим перьям каждый видит каков этот воин, и какие он совершил подвиги — эти перья — своеобразная его биография. Если перо окрашено в красный цвет, это значит, что владелец в бою убил врага. Если оно разрезано пополам, этим оно сообщает нам, что от его руки пали два воина, каждая жертва его доблести обозначается пером, так что для того, чтобы выяснить, сколько славных подвигов совершил воин, вам нужно только посчитать число его перьев. Никто не имеет права носить пера до тех пор, пока он не примет участия в бою и не прикоснется к телу первого пораженного им врага. Тот, кто отважно и безрассудно бросается в самую гущу боя, считается отважнейшим и уважаем даже более того, кто с большого расстояния метко сбивает врага своей пулей.

«Большое лекарство» — это корень, около полутора дюймов длиной, несколько напоминающий аир, привязанный к перу красной фланелевой ленточкой, шириной в дюйм и длиной около фута, и носится он прикрепленным к пряди волос на макушке головы — его считают амулетом от всех болезней, «присущих телу», и делает его владельца особенно неуязвимым для пуль и стрел противника. Я никак не мог понять этого, но старался не проявлять сомнений.

От этого индейца я узнал о поверье, по сути своей имеющее нечто что-то общее с историей основателей Рима. На обратном пути в лагерь, проходя по равнине, мы увидели очень большого волка, и я предложил ему убить его стрелой, поскольку он находился к волку ближе, чем я. Он, однако, категорически отказался, ответив мне:

— Стреляй ты. Я не буду.

— А почему ты не хочешь выстрелить в него? — спросил я. Но он только повторил то, что он сказал раньше, придав своим словам еще больше значительности.

Затем мне очень захотелось узнать, какое же суеверие удерживало племя от убийства столь вредного и злобного животного, и, получив ответы на свои вопросы, я узнал, что у тонкава есть поверье, что первое из их племен было взращено — будучи во младенчестве — волком, и что по этой причине это животное является священным для этого народа. И откуда оно появилось? Пусть на сей вопрос ответ ищут историки.


Глава VIII

Как воюют индейцы. — Скальпирование. — Каннибализм

В мае, числа, примерно, 20-го, наконец закончилась подготовка к грандиозной кампании против живших в верховьях вод Ред-Ривер, Саут-Канейдиан-Ривер, Норт-Канейдиан-Ривер, Ред-Форк-Ривер, Арканзас-Ривер и Симаррон-Ривер, индейцев. Силы вторжения состояли из солдат, рейнджеров и дружественных индейцев, и на рейнджеров была возложена произвести осмотр большой соляной равнины или пустыни, что так портит большую часть карты Америки, и где несчастный солдат или путешественник невероятно страдает от почти нестерпимой жары, голода и жажды, поскольку там невозможно укрыться от жгучих лучей сияющего солнца, нечего есть и крайне мало источников пресной воды.

Во время этой экспедиции, меня как-то раз отправили вместе с отрядом дружественных индейцев, — их было около 30-ти человек, а командовал ими знаменитый воин и вождь кэддо Каса Мария — к истокам Фальс-Уашиты, а оттуда — на северо-запад, через водораздел между этой рекой и Канейдиан, — выяснить, прячется ли в тех местах кто-либо из наших врагов. Мы двигались в обычном для индейцев стиле — с фланкерами с трех сторон и небольшим, далеко впереди нас шедшим авангардом, как внезапно последний резко завернул своих лошадей и дал нам сигнал платком, что означало, что мы в опасности, и в ту же секунду фланкеры и стрелки бегом направились к нам, а наш основной корпус остановился, чтобы выяснить, в чем дело.

Авангард сообщил, сообщил, что они обнаружили деревню, по крайней мере, из сотни хижин, далеко отсюда и, судя по всему, он был убежден, что мы находимся в непосредственной близости от основных сил врага. Каса Мария, не удовольствовавшись услышанным, немедленно собрался сам осмотреть это место, но прежде чем отправиться туда, он приказал своему переводчику спросить меня, желаю ли я своими глазами увидеть нашего общего врага и их собственные дома. Я ответил утвердительно, а затем он, обратившись к своим людям, послал их обратно в кэддо, и, хотя я не понимал его языка и мог судить только по его тону, я понял его именно так, поскольку весь отряд развернулся и пошел в стиле, который можно было бы назвать галопом улитки. Они выглядели немного разочарованными, но слово вождя было законом для них, он командовал, а их делом было подчиняться.

Они ушли, а их отважный вождь, с револьвером в руке, жестом приказал мне следовать за ним — я немедленно повиновался ему. Он выбрал свой путь — сперва вверх по хребту, потом вниз в деревню, — и на полной скорости.

Мы ехали не останавливаясь, похоже, он решил штурмовать деревню в одиночку. Ее потрясенные обитатели не понимали, что происходит и намерений их визитеров, мы мчались прямо на них, а они с изумлением смотрели на нас. Подойдя к ним так близко, что мы могли теперь рассмотреть их лица, а они — наши, вдруг, внезапное движение среди них убедило нас, что они теперь поняли, кто мы такие — их враги. Мужчины сразу же бросились к оружию и лошадям, но прежде чем они успели оседлать их, мы сделали вокруг деревни полный круг — в то же время, разряжая в них свои револьверы, — а затем ушли, поприветствовав их на прощание долгим и громким восторженным воплем и всем известным военным кличем кэддо.

Достигнув вершины противоположного тому, с которого мы спустились перед деревней горного кряжа, и примерно в двух милях от деревни, мы решили остановиться и, бросив взгляд назад, на деревню, узнать, что они делают. Мы прекрасно видели, как с великой поспешностью воины седлают своих лошадей, дети и скво бегают туда и сюда, поднося им все необходимое для преследования — в общем, царила страшная суматоха. Только я подумал о том, какие приключения нас теперь ожидают, как вождь спешился, подтянул подпругу своей лошади и жестом предложил мне сделать то же самое, что я и сделал.

Не проявляя ни малейших признаков беспокойства, вождь оставался на своем месте до тех пор, пока не увидел, что все команчи собрались, а затем, громко прокричав: «Whita, whita, por los mugers!», и, подарив своим преследователям прощальный клич, он удалился в направлении, абсолютно противоположном тому, в котором ушли его люди. Мы пролетели через всю прерию, потом преодолели кряж, затем повернули и поскакали вдоль берега ручья в ту сторону, куда ушли его люди. Мы немного сбавили темп и спустя два часа достигли того места, где ручей впадал в Уашиту, там, минут на 10–15 мы позволили лошадям идти шагом, после чего мы снова продолжили путь полным галопом до самого устья ручья, где находились наши товарищи — уже готовые к битве. Каса Мария сразу же отправил своих людей в безопасное место, а лошадей к реке. Мне же он предложил присоединиться к охранному отряду. Я покачал головой, когда через своего переводчика он сообщил мне, что хочет, чтобы я держался на безопасном расстоянии и никак не пострадал, поскольку он хотел, чтобы я как можно скорее рассказал обо всем увиденном белым людям. Я ответил, что я не пойду в тыл, как женщина, а буду участвовать в предстоящей битве; и что, если меня убьют, другие белые люди тоже могут сделать то же, что и я — прийти и увидеть все своими глазами. Вождь приказал мне приблизиться, а своему переводчику — сказать мне, что он хотел бы, чтобы я держался поближе к нему.

Все мы были очень хорошо скрыты кустами, скалами и деревьями, лежащие как можно сильнее прижавшись к земле и ожидавшие ничего не подозревающих команчей, которые думали, что им противостоят всего два человека. Но слишком долго ждать нам не пришлось. Вскоре появились враги — около сорока человек — он двигался быстро по нашему следу, словно руководимый неким природным инстинктом. Как только они оказались на расстоянии ружейного выстрела, Каса Мария вынул из мешочка вырезанный из белой орлиной кости свисток и выпустил из него одну длинную и низкую ноту, за которой последовали еще три — коротких, быстрых и пронзительных, и через мгновение залп винтовок кэддо приветствовал уверенных и ничего не подозревающих команчей — и они разбежались кто-куда — а некоторые из убежавших обратно уже не вернулись. Тем не менее, самые решительные из этих дикарей, сплотились, и, казалось, были настроены удерживать нас до прибытия из деревни подкреплений — они сразу же открыли активный и хорошо прицельный огонь. Но они сражались в невыгодном положении, ведь мы находились в укрытии, а они просто на совершенно открытом пространстве. Они не спешились, как обычно, напротив, каждый находившийся в пределах огня наших ружей быстро опустошал свою винтовку, а потом уходил в безопасное место, чтобы перезарядить ее и снова вернуться в бой.

Командное слово нашего вождя мгновенно изменило весь ход сражения. Услышав его, все, находившиеся в своих укрытиях люди, поднялись — и с винтовками, револьверами, луками и копьями двинулись на конных команчей. Стрелы летели одна за другой, мы быстро приближались к врагу, и рукопашная казалась неизбежной, но задолго до того, как наш отряд добрался до позиций наших врагов, они — изрядно потрепанные и потерявшие много своих людей — развернули своих лошадей и сбежали с поля боя.

Мы одержали победу, и тут снова прозвучал свисток вождя кэддо. Его люди сразу же приступили к добиванию павших команчей. На земле лежали семь убитых и девять раненых — последних тотчас же умертвили. Все они были убиты, а их скальпы пополнили собой другие победные трофеи.

Некоторые из раненых яростно сопротивлялись, помогая себе копьями и луками, но все они были либо застрелены, либо зарублены томагавками взбешенных и ликующих кэддо. Некоторые невероятно стойко прощались со своими жизнями, и, несмотря на нестерпимую боль, пели свои собственные песни смерти, но потом, набросившиеся на них кэддо ударами своих томагавков избавили их от мучений. Другие умоляли сохранить им жизнь, но победители не были милосердны к беспомощному и поверженному врагу.

Во время боя я кричал и стрелял так же, как и самые лучшие воины, но когда он закончился нашей победой, мое сердце успокоилось, и мне было очень плохо от созерцания того кровавого дела которому так радовались мои товарищи. Но я ничего не мог поделать — я должен был смиренно наблюдать за ним — без ропота или жалости. Если бы я выразил хоть слово протеста, пытки стали бы еще изощреннее, а кроме того, оно могло бы, вполне возможно, обрушить на мою голову гнев Каса Марии и его людей. Чтобы, по крайней мере, не смотреть на это, я сел на свою лошадь и, отойдя недалеко от них, делал вид, что присматриваю за команчами, до тех пор, пока они не закончили свою резню.

Скальпирование, каким бы варварским оно ни было, индейцы считают настоящим искусством. Победитель делает кругообразный надрез кожи в верхней части головы так, чтобы ее макушка являлась его центром, а диаметр самого скальпа — более 6-ти дюймов. Затем, крепко ухватившись за волосы, он, поставив ногу на шею распростертого на земле врага, сильным и резким движением отдирает скальп от черепа. По отношению к мертвым это, конечно, нельзя назвать особой жестокостью, но зачастую случается так, что во время этого процесса жертва еще жива. Известны случаи, она выздоравливала и еще долго жила после нанесения ей этого варварского увечья. Иногда воина не удовлетворял обычный скальп, в таком случае он надрезал кожу по окружности всего черепа и с триумфом уносил даже уши своего врага.

Скальпирование закончилось, трофеи собраны, еще один пронзительный свист — и вот победители в своих седлах, мы уходим в нашу деревню. Несколько миль мы прошли плотной колонной, затем по приказу вождя она распалась, и каждый продолжил путь так, как ему больше нравилось.

Теперь я снова был наедине с вождем. Спешившись, чтобы наши усталые лошади могли попастись и отдохнуть, мы сохраняли бдительность и внимательно посматривали по сторонам, чтобы избежать неожиданного нападения. После ухода последнего из своих людей, вождь оседлал свою лошадь и махнул рукой в сторону лагеря команчей. Теперь нам стало ясно, что наши враги получили подкрепление и намеревались продолжить преследованию. Мы видели огромное облако светло-серой пыли и не потратили ни секунды времени на выяснения причины его появления. Нам следовало исчезнуть, иначе наши скальпы — как компенсация за понесенные в этот день потери — очень скоро украсили бы собой деревню команчей.

До самой темноты мы быстро двигались на юго-восток, подошли к возвышенности — либо высокому холму, либо небольшой горе, у ее подножия деревья росли очень густо. Каса Мария снова достал свой свисток. Звук его, вначале тихий и жалобный, постепенно усиливался, и, в конце концов, стал похож на крик испуганной птицы. Из кустов ему моментально ответили, а потом, когда мы поскакали вперед, мы увидели, что это наши друзья-индейцы — друзья, словно члены банды Родрика Ду, выскакивают из-за кустов и приветствуют нас.

Мы тотчас легли спать, а утром, чуть свет, сразу же отправились в деревню и шли туда без единой остановки, а там я увидел, что около полудюжины кэддо получили ранения — некоторые из них очень тяжелые. Я задержался здесь, чтобы позволить моей лошади немного отдохнуть, а потом, чтобы доставить рапорт вождя полковника, я уехал в Радзимински.

На следующее утро я вернулся обратно и вручил Пласидо депешу от полковника. Деревню тонкава всю трясло от волнения. На их территорию, чтобы похитить их лошадей, вторглась группа диких индейцев, но, будучи вовремя обнаруженными, злоумышленники, не успев воплотить свой замысел, были вынуждены бежать.

За ними немедленно отправили людей, и я, тоже желая повеселиться, вскочил на свежую лошадь и сразу пустил ее в галоп. Беглецов мы настигли в 15-ти милях отсюда. В их отряде было 11–13 команчей и два кайовы — всех их убили и скальпировали. Тела убитых забрали тонкава, а потом они съели их. Для тех, кто не знает обычаев этого и других племен Юго-Запада, это может показаться странным но, несмотря на свою шокирующую суть, обычай пожирать тела своих убитых в битве врагов, процветает среди них почти повсеместно.

Увидев убитых и скальпированных команчей, я надеялся, что, по крайней мере, на этом дело закончится, а когда победители понесли их, я ни о чем не догадывался, потому что до сих пор я не знал, что я находился среди людоедов, но уже после возвращения в деревню, мне не пришлось быть особо проницательным, чтобы понять, что будет дальше. Ямы для жарки тел убитых, женщины начали копать сразу же по их доставке. Сперва тела выпотрошили и разрезали, их куски нанизали на колья и зажарили над огнем, после чего их поделили на всех — каждый член племени, даже дети, получил свою долю.

Я, конечно, попытался избежать сего отвратительного зрелища, но индейцы заметили это и настояли на моем присутствии. Во время приготовления исполнялся великий военный танец, в котором были должным образом отображены все величайшие достижения племени — с самого начала, с тех времен, когда маленького прародителя тонкава воспитывала волчица, вплоть до последней победы. Торжественность церемонии усиливалась чем-то вроде песни, исполнявшейся под монотонное бум! бум! бум! маленького, обтянутого оленьей кожей барабана. Затем установили шест со скальпами, и начался большой, посвященный скальпам танец. Его начали только те воины, которые завоевали эти трофеи, но потом к ним присоединились старики, и со временем вокруг шеста, приплясывая, кружилась огромная толпа, все племя, кроме женщин, танцевало вокруг увешанного скальпами шеста.

Часть несъеденной плоти, была роздана по разным хижинам и положена на хранение, чтобы в будущем, в качестве особого деликатеса, стать угощением для гостей хозяев этих хижин. Я сидел под сенью мескитового дерева, когда ко мне подошли трое или четверо почтенных старцев племени, несущих два больших куска мяса, которые, похоже, были вырезаны из бедра, и предложили мне угоститься ими. Мясо было цвета ржавчины и невероятно пахло кладбищем — от всего этого я мне стало нестерпимо тошно. Я вежливо, но твердо отказался от предложенного деликатеса, но их военный вождь Токасан и несколько других участвовавших в преследовании воинов, подошли ко мне и очень серьезно сказали: «Съешьте это, Ках-хах-ут[12] (так они назвали меня) — это сделает вас сильным и храбрым — очень храбрым».

Понимая, что нужно что-то делать, я сказал им, что хочу пойти в дом рядом с представительством и взять там хлеб и молоко, чтобы вместе с ними съесть это. Оказавшись вне поля их зрения, я быстро закопал мясо, а потом вернулся к танцующим, которые с каждой секундой становились все яростнее и яростнее. Неведомо как, но им удалось где-то раздобыть виски, и они — вопящие, визжащие и безумно жестикулирующие — были более похожи на демонов, чем на обычных людей.

Я оставил их в самом разгаре их празднества и ушел спать, а утром все жители поселения были полностью истощены, вялы и безжизненны. Тем не менее, к вечеру они протрезвели и на следующее утро были готовы присоединиться к нам в грандиозной охоте на диких лошадей.

Это довольно своеобразная охота — и только таким способом она заканчивается невероятно успешно. Охотники — 200 или 300 человек, а может и больше, строятся походной колонной, словно для боя — с авангардом и многочисленными фланкерами — последние занимаются поиском лошадей. Как только стадо обнаружено, колонна, уведомленная об этом условным сигналом, мгновенно останавливается и ждет приказов вождя, который, взяв с собой еще четырех или пятерых лучших воинов племени, отправляется в указанном направлении на разведку. После ее завершения, они определяют, куда дует ветер, и, учитывая это, направляют всю колонну к стаду, из предосторожности держась от нее на довольно приличном расстоянии.

С промежутками в милю или около того выставляются небольшие отряды — по 25–30 человек в каждом — так, чтобы стадо оказалось полностью окружено. Обходя стадо, они учитывают и рельеф местности, и движения стада. После того, как круг замыкается, подается сигнал, и кольцо сжимается — насколько возможно плотно, но так, чтобы не потревожить жертву. Как только дикие лошади замечают охотников, начинается погоня. В тщетной попытке уйти от врага, лошади думают, что он надвигается на них только с одной стороны, но как только они приближаются к границе круга, несколько охотников встают и дают им, таким образом, заметить себя, после чего испуганное стадо поворачивает обратно. Вот так, в течение нескольких часов они и мечутся внутри своей западни, и так устают, что их легко взять, ведь кольцо вокруг них постоянно сужается. Иногда, некоторые испуганные лошади находят возможность выйти за пределы кольца, но так случается очень редко. Ведь даже в таком случае никому из них спастись не удается, поскольку, их отлавливают с помощью лассо.

Наша охота закончилась успешно. Мы окружили стадо и гоняли лошадей до тех пор, пока силы их не иссякли, а затем мы всех их взяли. Поймав с помощью лассо одну из них, ее стреножили и снова отпускали — стадо паниковало еще больше. После сбора лучших лошадей их отвели домой и передали женщинам и мальчикам, в чьи обязанности входило приучить их к седлу, то есть, сделать из них боевых лошадей для воинов.


Глава IX

Разведывательный рейд. — Белая пленница

Вновь принявший командование полковник Джонстон совершил еще один поход против кикапу. Преодолев около двухсот миль и измотав большое количество лошадей, нам удалось изгнать их, и хотя в битву с ними мы не вступали, нам на некоторое время удалось защитить от налетов и грабежей этот участок приграничья. Единственными, кто погиб во время этой экспедиции, были двое белых, живших в небольшой лачуге у Биг-Уашиты. Несомненно, они приняли нас за индейцев и бежали, а мы, по ошибке, атаковали и убили их обоих. Узнав, кем были эти несчастные, весь полк опечалился, но поправить уже ничего было нельзя, и нам оставалось только достойно похоронить погибших. Похоже, эти бедняги были трапперами или охотниками, не имевшими никакого отношения к грабителям — индейцам. Судя по всему, в этих местах они поселились совсем недавно.

По возвращении в Радзимински людям и их лошадям разрешили отдыхать. Весь июль, а также август, разведывательные отряды осматривали все притоки Ред-Ривер, Саут — и Норт — Канейдиан, и даже Колорадо и Бразос. Во время этих разведывательных рейдов мы испытали немало приключений и трудностей, кроме того, мы много охотились. Местность, по которой мы путешествовали, бесплодна и почти лишена воды и древесины. Источников немного, и они заполнены горькой или соленой водой, пить ее невозможно. Очень много каменной соли — берега рек покрыты толстым слоем ее, а их воды настолько ею насыщенны, что вряд ли кому-то удастся утонуть в них. Поскольку в течение нескольких месяцев речные русла абсолютно сухи, тысячи баррелей кристаллической соли просто лежат и ждут, когда придет человек, соберет ее и использует для своих целей.

В верховьях Колорадо мы врасплох атаковали и сожгли небольшую деревню, но пленных не взяли. Наши лошади были совершенно измотаны, и мы не смогли закрепить наш успех, ведь в противном случае мы могли бы уничтожить всех живших в этой деревне дикарей. Но, фактически, были убиты шесть или семь мужчин и одна женщина.

Горы уичита находятся между Ред-Ривер на юге и Канейдиан на севере. Они не слишком высоки — их высота колеблется между шестью и полутора тысячами футов. Они стоят отдельно друг от друга и не являются горным хребтом, напротив, каждый пик над долиной возвышается сам по себе. Ширина долин между горами составляет от полумили до четырех или пяти миль, по ним текут небольшие реки и ручьи, их берега окаймлены пышными зарослями деревьев хвойных пород. В остальной части долин растут мескитовые деревья, невысокий кустарник или характерные для южных широт другие виды деревьев. На них можно найти плоды, похожие на бобы — удлиненные, изящной формы — на вкус приятные, но, в общем, для питания непригодные.

Самое необычным для меня было то, что эти горы являются нагромождениями огромных масс темно-серого песчаника и покрыты очень тонким слоем земли, настолько слабым, что на нем не могло расти ничего, кроме мха или травы, причем, если в одной части долины таких скал было очень много, в других их не было совсем. Крутизна склонов многих из этих гор иногда составляет почти 45°.

Равнина покрыта пышной травой, являясь, таким образом, идеальным местом обитания для огромных стад буйволов, антилоп и лошадей. Горы и река названы в честь очень значительной ветви индейцев пауни, известных как уичита. Несмотря на то, что эти политические образования — если вообще слово «политика» можно применить к индейцам — долгое время прожили совершенно отдельно друг от друга, эти ветви говорят практически на одном языке и свободно общаются между собой — очень необычное для дикарей явление. И хотя язык дикарей постоянно меняется и развивается, как у пауни, так и уичита, он, несомненно, очень плавный, мягкий и очень музыкальный.

В этих местах невероятно много дичи. Медведи, выдра, волки, олени, индейки, etc., а кроме того, постоянно встречаются большие и ядовитые змеи. Последние очень уважают комфорт, и в поисках места для отдыха, охотятся даже на уютные постели. Нередко вы обнаруживаете их утром возлежащими на вашем лучшем одеялом, иногда она лежит к вам намного ближе, чем ваш товарищ по постели. А что касается тарантулов и многоножек — им просто счету нет, но кусаются они крайне редко.

Индейцы никогда не убивают тарантула, если они его находят в своем лагере, осторожно берут и уносят в безопасное место. Если же так случается, что им надо убить его, они отказываются, говоря, что, если его убить, то его соплеменники укусят какую-нибудь лошадь и отомстят за его смерть. Сороконожек могло бы стать так много, что жизнь в Техасе стала бы совершенно невозможной, если бы не ящерица — их самый главный и смертельный враг. Я видел, как одна из них напала на такого же размера, как и она сама большую сороконожку, убила ее, а потом затащила на верхушку дерева, и там спокойно ее съела.

Во время одного из наших рейдов к водам Колорадо мы убили белую женщину, а другую — с маленьким ребенком — взяли в плен. Они находились в индейской деревне, которую мы атаковали внезапно и исключительно яростно, и, несмотря на то, что часть ее жителей бежала, все оставшиеся, включая и эту женщину, были убиты. Увидев нас, она повернула свою лошадь, накрыла себя покрывалом из бизоньей шкуры и закричала: «Americano! Americano!» Но люди, не распознав ее пола и не поняв ее слов, через секунду застрелили ее. Ту же белую женщину, которую нам посчастливилось взять, увезли в поселение, где в ней узнали племянницу капитана Паркера, старого жителя приграничья, известнейшего пионера этих мест. Его форт по-прежнему носил его имя. Однажды ночью, когда эта женщина была девятилетней девочкой, на него напали, и вся семья, кроме капитана и, предположительно еще двух других людей, погибла. Его жену убили зверски — прямо на глазах ее детей. В то время в форте проживали несколько семей, спастись удалось немногим. За исключением одного погибшего, все остальные дети были вывезены оттуда.

И хотя она отчетливо помнила все подробности того события, а также лицо своей матери, она полностью забыла свой родной язык, и мы могли общаться с ней только с помощью переводчика. С ней был ее ребенок, которого назвали То-ка-сан, в честь одного из племенных вождей. Ему было года три, и, словно рысь, он был очень злобным. Она рассказала нам, что у нее также есть сын — хороший воин — а также еще один мальчик и девочка. Она говорила, что никогда не видела, чтобы белым людям старше девяти лет разрешали жить, и что она не раз присутствовала при их казни, и что для детей тоже никаких исключений не делали. «Своих пленников, — так закончила она, — сначала пытают, а затем убивают и съедают».

15-го августа мы окончательно покинули Радзимински. Всех тех, кто потерял своих лошадей, или чьи животные были непригодны для службы, отправили обратно в Форт-Белнап, снабдив их четвертью пайка и достаточным количеством боеприпасов, чтобы они спокойно могли покинуть эти места. После их ухода полковник Джонстон оказался с едва ли ста десятью людьми, и именно этой горстке людей он предложил вторгнуться на индейскую территорию — дабы научить дикарей уважать собственность и силу белого человека. Дружественные индейцы считали это предложение бредом безумца — вожди попытались заставить его отказаться от такого намерения. Они описали ему природу страны, по которой ему предстояло идти, рассказали о ему о нехватке травы, воды, дерева и дичи. Он мог бы убить бизона, но шансы найти его были чрезвычайно малы. Они также подробно рассказали ему о численности, силе и доблести команчей и кайова, а также об их отчаянности и неудержимости. Они посоветовали полковнику отступить в места поселений и в течение зимы заниматься охраной границ, а как придет весна, вновь возобновить кампанию.

— Вы уже много сделали, — сказали они, — и ваши лошади, и ваши люди устали, пойдем к нам и там дождемся весенней травы, а потом мы поможем вам в войне с команчами.

Но, несмотря на их красноречие, полковник был неумолим, он хотел начать кампанию прямо сейчас.

Пласидо очень красочно описал ту нелегкую судьбу, которая постигнет команду полковника в том случае, если она пойдет вперед, как его люди будут страдать от голода и жажды, и о том, что такой маленький отряд неизбежно будет разгромлен. Но полковник отказался выслушать своего друга. Убедившись в этом, вожди твердо объединились в своем несогласии, но, тем не менее, с большой почтительностью уведомили полковника, что если он начнет кампанию, он будет один, они не пойдут с ним, так как эту экспедицию ждет только один исход.

Полковник Джонстон был сильно разочарован отступничеством своих союзников. Он полагался на их помощь, но он ошибался. Когда дружественные индейцы воссели на своих лошадей, с каждым из нас они попрощались очень тепло, я же со своей стороны, был очень опечален предстоящей разлукой. Мы очень долго прожили вместе и в самом деле, сильно привязались друг к другу. Перед отбытием многие из них нежно обнимали меня, тонкава хотели, чтобы я пошел с ними, их вождь Пласидо желал, чтобы я научил их юношей читать и писать. «Если вы сделаете это, — сказал он, — после моей смерти вы получите всех моих пони» — все его богатство заключалось в них, а всего ему принадлежало около четырехсот животных. Я ответил ему, что я еще вернусь в его деревню, позже, но в данный момент я не мог пойти с ним.

— Нет, — сказали они, — мы больше никогда не увидим Ках-хах-ута.

Шестеро их индейцев, несмотря на твердость решения большинства, решили остаться с нами. Это были — Джек — шауни; «Черная Нога» — делавар; Нейборс — кичай; «Желтый Волк» — тонкава; Джон — кайова и Джон Сосье — чероки. Эти люди были верны нам при любых обстоятельствах и оставили команду только по приказу правительства. Они были, безусловно, преданы нам и всегда были готовы терпеть все трудности и лишения кампании. Но таких индейцев по пальцам можно было пересчитать.


Глава X

Команчская кампания полковника. — Полный разгром. — Ужасные страдания рейнджеров

Несмотря на уход союзников, полковник Джонстон решил начать кампанию. Сначала мы пошли к Ред-Ривер, но оказавшись у ее истоков, мы повернули к верховьям Фальс-Уашиты и занялись охотой на диких лошадей, которая закончилась захватом множества прекрасных пони — именно таких, которые нам больше всего были нужны, ведь многие из наших собственных животных не были готовы к кампании. Нашу охоту, все же нельзя было назвать совершенно идеальной, поскольку после того, как мы занялись стадом, появились индейцы, и в связи с этим у нас возникли некоторые трудности.



Мы видели, как по прерии на полной скорости скачут дикари, но они не видели нас, а потом, выяснив, что их немного, мы спрятались за холмом, и стали прямо перед лошадьми, а после того, как стадо прошло дальше, мы бросились между ним и их преследователями. На первый взгляд нам показалось, что индейцы развернулись и ушли.

Для себя я заарканил прекрасную рыжую чалую кобылу с покрытым черными пятнышками белым крупом, но она — такая крупная и сильная — резко рванулась и унеслась прочь, унося с собой большую часть моего лассо. Мне нет надобности повторять здесь те слова, которые я в тот момент использовал, достаточно сказать, настроение мое тогда было не самым хорошим, и я боюсь, что употребил не сколько изящные, а скорее более крепкие выражения.

Мы много дичи нашли у Антелоп-Хиллс, Саут Канейдиан-Ривер и Пэн-Хэндл-оф-Техас, но после Канейдиан мы не видели никаких других диких животных, кроме бизонов. Их многочисленность свидетельствовала о том, что предсказания дружественного вождя не слишком правдивы. До сих пор у нас все шло хорошо, мы ни разу не испытали недостатка в воде, хотя иногда она была не лучшего качества и, таким образом, мы бодро продвигались вперед, следуя вдоль тропы Марси до знаменитой линии 36°30′, которая является северной границей штата Техас. Мы пересекли Канейдиан, и дошли до красивого, искрящегося чистой водой ручья. Бизоны были повсюду, и мы решили устроить охоту. Мы разделились на шесть или восемь отрядов и начали преследование. Спустя несколько часов вся окружавшая нас земля была усеяна мертвыми и умирающими животными.

Слегка утомившись от охоты, мы приступили к сохранению отборных частей бизоньего мяса — горбов для бифштекса, лопаточного мяса и филе — мы привязали их к нашим седлам и доставили в лагерь. Затем мы натянули веревки, нарезали наше мясо длинными тонкими полосками и подвесили его для просушки. Таким повсеместно известным способом охотники и индейцы сохраняют бизонье мясо — без всякой соли. Целый день оно висит на солнцепеке, а вечером, прежде чем падет роса, снимается и укладывается в мешки для хранения пищи. Спустя три или четыре дня из него уходит влага, а еще через несколько дней его уже можно есть.

От Свит-Уотер-Крик мы перешли к Норт-Канейдиан — реке, которая, по-моему, уже давно не дает покоя географам. Одни утверждают, что ее длина составляет 60 миль, а по мнению других, она намного короче. Свой путь она начинает в Пэн-Хэндл, на 23-м градусе долготы от Вашингтона. Она не очень широкая, чистая, кроме тополей, других растущих на ее берегах деревьев мы не встречали. Чем ближе к ней мы подходили, тем меньше трофеев приносили с охоты, когда мы перешли через нее, все следы диких животных попросту исчезли. В течение многих дней мы не видели ни ворон, ни даже хотя бы одной из тех маленьких коричневых птиц, которых так много в прериях.

Мы намеревались отправиться от Норт-Канейдиан к Сальт-Форк-Арканзас, но ошиблись в своих расчетах и вышли к Ред-Форк. Это был долгий и утомительный марш, все мы сильно страдали от жажды, а многие из нас и от голода. У Ред-Форк мы поровну поделили наши запасы и затем двинулись к Хард-Вуд-Крик, взяв курс непосредственно на Санта-Фе. Во время этого марша мы сильно страдали от голода. Река, у которой мы находились, является известным местом отдыха кайова, но они покинули ее и отправились на охоту в богатые дичью места. По обоим ее берегам можно было видеть множество свидетельств того, что еще недавно они — и очень большим числом — были здесь и стояли лагерем. Это очень необычная река — 8-ми футов в ширину и чистым дном у своего устья, но в то же время, в 3-х милях выше — 14-ти футов в ширину, прозрачная, быстрая и полноводная, а еще 3-мя милями ближе к истоку, такой же ширины и глубиной в 2 фута, а потом, на протяжении 5-ти дней марша вверх по течению, около 30-ти ярдов в ширину и, по крайней мере, 20-ти футов глубиной. Мы потратили на этот марш еще один день, но сказать, стала ли она еще больше, я не могу сказать.

У Хард-Вуд-Крик наша провизия полностью закончилась, а что касается роты капитана Фицхью, то ей нечего было есть еще за два дня до нашего прибытия к Ред-Форк-оф-Арканзас. По пути к Санта-Фе, в течение нескольких дней, мы видели столько свидетельств присутствия здесь индейцев, что после должного обсуждения офицеры решили вернуться в Форт-Белнап. Шансы вновь увидеть наш дом выглядели довольно жалко, если учесть, что нам предстояло преодолеть 400 миль, идя по тем местам, где, как мы знали, совершенно не было дичи, и я полагаю, здравомыслящий читатель вряд ли будет утверждать, что впереди нас ждало только хорошее.

От Хард-Вуд-Крик мы перешли к Мескиту — одному из притоков Саут-Канейдиан, там мы почувствовали себя в большей безопасности, поскольку следов пребывания здесь дикарей нашлось очень немного и все они были оставлены ими довольно давно. Мы стали лагерем в большой роще красивых молодых тополей, недалеко от 30-ти футового мыса, один из каменных уступов которого, настолько далеко отдалился от основной его массы, что образовал нечто вроде полупещеры. Под ним мы нашли скелеты человека и огромного медведя — возможно, гризли. Кости рук и ребра этого мужчины были искрошены на мелкие куски, и в то же время, рядом валялись обломки винтовки, куски ее изуродованного дула и большой нож — «Арканзасская зубочистка»[13]. Судя по расположению костей, человек стоял на земле и стрелял в стоящего на скальном выступе медведя, но хищник, хотя и смертельно раненый, прыгнул вниз, и после отчаянной борьбы убил охотника. Как долго они тут лежали — загадка, но одно несомненно — вполне возможно, что и несколько лет. Ни на винтовке, ни на ноже имени не было, да и вообще не имелось ничего такого, что помогло бы выяснить, кем был этот неудачливый охотник, но после тщательного изучения костей хирург объявил, что они принадлежали белому человеку.

Во время марша по берегу этой реки одного из наших мулов укусила громадная змея, и никто из нас не знал, что в таких случаях следует делать. Но уже в лагере шауни Джек осмотрел рану, а потом землю вокруг себя. Вскоре он нашел нужное ему растение, достал свой нож и выкопал его — ему нужен был его корень. Корень этого растения удлиненный, своей формой и размером несколько похож на клубень сладкого картофеля. Джек тут же откусил от него кусочек и жевал до тех пор, пока не сделал его очень мягким, после чего вложил его в рану — очень тяжелую — каждый зуб рептилии пропорол в коже мула пятидюймовые борозды, и одной ночи влияния замечательной живительной силы этого корня оказалось вполне достаточно, чтобы животное поправилось и снова стало таким же, как и прежде.

Мы голодали и постоянно искали что-нибудь такое, что могло удовлетворить наши желудки, но до самой Саут Канейдиан — Ривер — в том месте, где в нее вливается Мескит, ничего съедобного нам на глаза не попадалось. А вот там мы вышли к гряде покрытых зарослями дикого винограда песчаных холмов, — и никакой другой растительности, даже травы — молодых, пышных и обильно усыпанных плодами — я никогда раньше такого не видел. Воистину, Бог послал его нам, даже дети Израиля не ели манны так страстно и жадно, как мы этот виноград, потом, после насыщения, мы взяли с собой столько, сколько его могло вместиться в наши сумки и походные котелки. Как эти виноградные лозы смогли там взрасти — большая тайна, а если учесть, какая там была земля — над ответом, почему их плоды были такими крупными и сочными, я бьюсь до сих пор.

Перейдя на южный берег Канейдиан, мы перешли через Драй-Ривер, которая, как, оказалось, была единственным источником воды в этих местах. На берегах этой реки мы обнаружили небольшую рощу мескита и каркаса. Некоторые наши люди так оголодали, что и в самом деле пожирали сухие плоды мескита — такие же жесткие в это время года, как и плоды гикори — с жадностью. Ну, и я тоже был в их числе. От Драй-Ривер мы пошли к речушке под названием Уайт-Фиш-Крик, чего я никак не ожидал, поскольку я не уверен, что в ее водах хоть когда-нибудь плескалась рыба — если в ней и вправду когда-то была вода. В то время, по крайней мере, он была совершенно сухой и дно ее покрывал слой мелкого и белого песка.

На берегах этой реки мы нашли ягоды каркаса и ягоды Читема — рейнджеры щедро угостились ими, но последние были непригодны в пищу, поэтому многие из них чувствовали себя очень неважно. Двигаясь по равнине, мы иногда натыкались на небольшие опунциевые рощи, и в такие дни мы питались исключительно ими, но когда их не было, нам приходилось голодать. Продолжая свой путь вдоль Уайт-Фиш-Крик, мы, наконец, дошли до Прейри-Дог-Форк-оф-Ред-Ривер.

Все время нашего марша вдоль реки я находился на крайнем правом фланге, а мой товарищ — Джон Сосье — индеец-чероки — на левом. Очень часто в течение дня я замечал наблюдавших за нами дикарей, и уведомлял об этом полковника через своего друга-чероки, а когда мы расположились лагерем на ночь, я сам лично еще раз сообщил этому офицеру обо всем, что я видел днем, а также о своих подозрениях, что, возможно, я видел и лагерь индейцев, хотя твердо уверен в этом не был. Полковник не поверил мне, и сказал, что в 50-ти милях от нас нет ни одного дикаря. Тем не менее, я настаивал на своем и предложил ему подготовиться к битве — этой или следующей ночью, но он предложил мне поспорить на что угодно, что между Уайт-Фиш-Крик и Белнапом мы не встретим индейцев, и на том наши пререкания закончились.

К этому времени мужчины наши люди вообще потеряли всякий интерес ко всему, кроме поиска съестного и полностью игнорировали все обычные для любой кампании правила поведения. Если бы в один прекрасный день, даже не очень большой отряд индейцев напал на нас, мы бы наверняка погибли, и поэтому нам очень повезло, что они не знали нашего фактического состояния. Тем вечером мы расположились лагерем на северном берегу реки, а напротив нас, на противоположном берегу, находился мыс — высотой не менее 60-ти футов, и довольно ярко поблескивающий, словно кусок слюды. Я взял бинокль и пошел к этому мысу, чтобы осмотреть эту песчаную страну, и особенно западное направление, поскольку мне казалось, что именно там я видел упомянутый мною в докладе полковнику индейский лагерь. Это была долгая и утомительная прогулка, и примерно на полпути к вершине холма я вышел на плоский его уступ, на котором обнаружил около пяти сотен маленьких шалашей — жилищ очень большого отряда воинов. Они были построены настолько недавно, что листья на ветках еще не засохли, в самом деле, их свежесть подтверждала, что эти ветки были срезаны тем же днем. Такая находка побудила меня отправиться на поиски этих бродяг, но я никого из них не встретил.

На вершине мыса я оказался как раз в тот момент, когда солнце начало уходить за горизонт, и там я имел прекрасную возможность хорошо рассмотреть окрестности. Прощальные лучи закатного солнца великолепно освещали землю там, где, как я полагал, были индейцы, а с помощью стекол моего бинокля я мог прекрасно и четко рассмотреть всю раскинувшуюся перед моим взором деревню. Рядом с ней, на равнине, паслось множество коров, лошадей и овец.

Она находилась у подножия горы и была очень большой — точно можно утверждать, что число ее обитателей — мужчин, женщин и детей составляло более 1500 человек. Это открытие мало чем могло смягчить суровость нашего отчаянного положения, и, поспешив назад, я сообщил о том, что видел, полковнику, у которого теперь больше не имелось причин для сомнений в том, что дикари совсем недалеко от нас. Согласно его приказам, мы сделали все возможное, чтобы как можно сильнее обезопасить себя, а потом легли спать, хотя и в полной уверенности, что на нас нападут до рассвета. К счастью, нас никто не обеспокоил, и, поскольку мы ничего не ели, а, следовательно, и не готовили, с первыми лучами солнца мы снялись с места и прошли вдоль русла реки около 12-ти миль и нашли родник чистой и свежей воды, у которого мы решили сами отдохнуть, и позволить нашим лошадям сделать то же самое. Вечером мы убили старого бизона — дряхлого и с трудом передвигавшего ноги — он стал нашей первой охотничьей добычей за последнюю неделю. Изнуренные и измученные, мы наслаждались жестким и невкусным мясом этого старика как изысканным деликатесом, а потом, после долгожданной трапезы, совершенно удовлетворенные улеглись спать. Между голодным человеком и человеком с полным желудком нет ничего общего. Мы выставили часовых, но чего же они желали теперь, когда внутри них было много мяса и вкусной, свежей воды? Чего они теперь хотели больше всего? Только одного — уснуть, и… они уснули.

Большая часть ночи прошла спокойно, но примерно за два часа до рассвета и как раз перед тем, как ушла луна, Пит Росс был разбужен грохотом конских копыт. Росс вскочил на ноги и разбудил своих людей, очень вовремя для первого выстрела. Что касается других рот — их офицерам не пришлось тратить время на их побудку — дикий и пронзительный боевой клич звенел в их ушах, каждый солдат мгновенно положил руку на свою верную винтовку. Это был не крик — это был боевой клич диких команчей, и как только затихли последние отголоски его эха, как большой отряд воинов испугал и рассеял в разные стороны наших лошадей, хладнокровие рейнджеров обратило их в бегство. Около двадцати человек, непрерывно стреляя, вломились в их ряды и спасли около половины общего числа наших животных.

Овладевшие частью наших лошадей дикари с триумфом отошли. Капитан Фицхью тотчас приказал своим людям оседлать лошадей и догнать их, но он не успел — еще один отряд команчей, издавая адские вопли, атаковал нас, но обнаружив, что мы готовы к отпору, сразу же покинули пределы досягаемости наших винтовок. Но до самого утра они так шумели, что спать мы уже не могли, и с оружием в руках мы бодрствовали до первых лучей солнца — к этому времени около нас не было уже ни одного дикаря.

В первой группе нападавших насчитывалось около 60-ти человек — все на прекрасных и крупных американских лошадях, а второй отряд — в основном на пони. Они были вооружены винтовками, луками, копьями и револьверами, которые они использовали совершенно бессистемно — некоторые из них стреляли из луков, хотя в то же время, на их запястьях болтались привязанные к ним их шестизарядные. Одежды на индейцах практически не было совсем — одни были только в набедренных повязках, а другие — в узких охотничьих штанах, но, тем не менее, все — в головных уборах и мокасинах. Некоторые из них были одеты полностью. Команчи — в бизоньих скальпах, а большинство из тех, кто в панике бежал от нас — в перьевых уборах кайовы — некоторые из них стали нашими трофеями. Они очень красивы — их изготавливают из длинных и белых, похожих на лебединые, перья, их кончики окрашены в красный, желтый и черный цвета. Стержень пера пришивается к плотно прилегающей к голове шапочке из оленьей кожи, и расположены так близко друг к другу, что, после водружения на голову, оттопыривающиеся во все стороны перья придают его владельцу невероятно отвратительный вид. Бизоний скальп носится вместе с рогами, они располагаются в верхней части головы и так хорошо очищены, что почти ничего не весят. Та часть морды бизона, что находится ниже глаз, отрезается, а вот шея и горб свисают по спине, так что она вся прикрыта мехом, а иногда он дополнительно украшается орнаментом из бисера. Лица дикарей разрисованы самым безобразным образом — основные цвета — черный, красный, желтый и белый.

Часть боя велась врукопашную, и дикарям удалось захватить семерых наших людей и унести с собой всех своих убитых и раненых, так что нам не удалось точно установить их потери, хотя они, должно быть, были серьезными, несмотря на то, что бой происходил ночью, да еще при низкой луне. Судя по всему, всего было около семисот индейцев, и, скорее всего, это число скорее занижено, чем завышено.

Наши потери в этом бою — 7 человек, 46 лошадей и 7 мулов. В темноте гнаться за дикарями не имело смысла — ведь после ее окончания мародеры были уже далеко, и задолго до того момента, когда мы могли бы догнать их, мы были уверены, что их полчища наверняка окружат и уничтожат всех нас. Тем не менее, полковник провел разведку местности в радиусе примерно 10-ти миль, но не узнал ничего нового, за исключением того, что техасских рейнджеров в этих местах ждут большие неприятности.

Мы немедленно уничтожили все наши вещи и кухонные принадлежности — все, что нам было необходимо для сохранения жизни, и сразу же отправились в Белнап. Палатки, седла, чересседельные сумки, все, что горит, полетело в огонь, котелки, тарелки, сковородки и топоры сломаны и погребены в зыбучих песках. Поскольку многие из наших людей остались без лошадей, нам пришлось как-то приспосабливаться к вновь сложившимся обстоятельствам. Марш начали пешие, затем пошли верховые, и вот таким образом мы преодолели огромную равнину, которая просто кишела луговыми собачками. Некоторых из них мы убили и съели, но поскольку боеприпасы наши практически закончились, мы стреляли только тогда, когда это было действительно необходимо.

Воды не было, мы изнемогали от жажды. Вся эта равнина, по сути, являлась огромной бесплодной пустыней, и чтобы одолеть ее нам требовалось пройти не менее ста миль. Страдания людей достигли таких размеров, что на второй день после нашего разгрома наше командование предстало перед призраком открытого мятежа — солдаты требовали позволить им свободно уйти, офицерам пришлось применить все свое красноречие, чтобы не дать им в поисках воды и пищи разбежаться в разные стороны. Майор Фицхью лег на землю и умолял, чтобы кто-нибудь застрелил его и таким образом положил конец его страданиям, а капитан Вуд — совершенно выбившийся из сил — просил нас идти дальше, а его самого бросить на произвол судьбы.

Как же, все-таки, по-разному ведут себя люди, когда им случается попасть в столь тяжелое положение! Майор Фицхью отчаялся и сдался, в то время как его брат Габриэль, страдая точно так же, как и он, только укрепился в своей решительности. Капитан Вуд — крупный и сильный мужчина — еле держался на ногах, а другие — значительно менее мускулистые, быстро и уверенно шли вперед.

Не успев пройти достаточно далеко по этой равнине, мы поняли, что из-за недостатка воды не сможем одолеть ее, и нам снова пришлось искать берега Ред-Ривер. Воды в ней было предостаточно, но вот путь к ней на многие мили изобиловал валяющимися повсюду острыми обломками кремня и слюды и, кроме того, был чрезвычайно холмистым, наши ноги страшно страдали от такой прогулки по камням и песку, а наши глаза просто выгорали от палящих лучей немилосердного солнца. Но у нас не было выбора, мы не могли умереть от жажды.

Я так плохо чувствовал себя из-за отсутствия воды, что, найдя у подножия огромного 9-ти футового соляного валуна нечто вроде наполненной холодной и соленой водой пещерки, я плюхнулся в нее весь, как был, в одежде, и наслаждался купанием до тех пор, пока ко мне не подъехал полковник Джонстон, который приказал мне идти на юг, найти воду и сообщить об этом револьверным выстрелом. Затем прибыл мой компаньон — верный чероки Джон Сосье, с лошадьми и несколькими флягами, чтобы в них привезти голодным людям воду. Примерно в 7-ми милях от того места, где я расстался с полковником, на южном берегу Ред-Ривер я нашел ручей, и когда я достиг его, моя жажда уже так разбушевалась, что я прыгнул в воду, сделал огромный глоток, а затем прокатился по прохладным волнам, испытывая такое удовольствие, какое только может почувствовать человек. А потом я обнаружил, что вода, которую я пил, была нестерпимо горька, но надеясь, что чуть дальше она будет намного лучше, я не поленился проплыть дальше, но она была все же очень соленой. Я слегка растерялся, но вспомнив о том, в каком состоянии мои спутники, и о том, что им нужна вода, я решил переплыть реку, чтобы попытаться найти родник на противоположном берегу. Я непрерывно пробовал воду на вкус, решая при этом сразу две задачи — проверял, пригодна ли она для питья и освежал мой иссохший язык, и, к моему удивлению и удовлетворению, на середине речушки я выяснил, что там на вкус она сладкая и приятная. Я сразу же вернулся на берег и выстрелил из своего револьвера, подавая таким образом измученной команде сигнал, что им стоит еще раз напрячься и всем вместе собраться здесь. Я сделал несколько выстрелов и, наконец, слышал три ответных. Теперь я знал, что полковник услышал меня, и в полной уверенности, что команда придет очень скоро, я приступил к исследованию ручья, чтобы узнать, откуда пришла сладкая вода, и выяснил, что она вытекает из расположенного в полутора милях выше по течению родника. Здесь мы снова несколько раз пальнули и, несмотря на то, что нас разделяло немалое расстояние, мы получили ответ.

Я сразу же наполнил все фляги и отправил Джона верхом на его лошади, чтобы он подкрепил команду, и по его прибытии бесценное сокровище бережно было распределено как между самыми страждущими, так и теми, кто в изнеможении лежал на тропе. Поскольку делать мне теперь было совершенно нечего, я улегся и крепко заснул, а проснулся только от стука копыт лошади Джона, который постарался вернуться к роднику как можно скорее.

От него я узнал, что утром в лагере вспыхнул мятеж, и что он мог оказаться весьма успешным, если бы не красноречие подполковника Смита, призвавшего людей не бросать своих обессиливших товарищей, напротив, поддержать их и всем вместе дойти до того места, где была вода, а потом, освежившись ей, послать и мулов и лошадей за теми, кто отстал. Тем не менее, эта — хотя и очень трогательная речь — была услышана не всеми, но выстрел моего револьвера, словно взмах волшебной палочки, полностью изменил положение, и люди, согретые новой надеждой, едва ли не быстрее, чем раньше, пошли вперед. Некоторые из самых отчаявшихся, моментально освободились от своей летаргии и решительным шагом бодро направились туда, где их ждало сверкающее как кристалл сокровище.

Полностью убежденный в том, что они не заблудятся и найдут источник, мы с индейцем отправились на охоту. Отдохнувшие и освеженные водой, мы быстро покинули это гостеприимное место, и вскоре увидели оленя — он пасся, а точнее, лизал соль. Он стоял на открытом пространстве, и просто так приблизиться к нему было бы невозможно. Тем не менее, непрерывно наблюдая за ним и двигаясь с подветренной стороны, мы широким шагом приблизились к нему настолько, что, очевидно, он почувствовал присутствие врага, и тогда мы тотчас остановились и стояли совершенно прямо и не шевелясь. Осмотревшись, олень успокоился и, опустив голову, вновь принялся лизать соль. Мы снова пошли вперед и почти дошли до той точки, откуда мы могли стрелять в него, но тут кончик его хвоста нервно дрогнул, и мы снова остановились. Он рассеянно посмотрел на нас, но не проявил тревоги и снова возобновил свое прежнее занятие. Мы бесшумно скользнули вперед — теперь мы могли воспользоваться нашими дробовиками. Сосье выстрелил в него — олень подпрыгнул вверх, а потом кинулся бежать почти прямо к нам, но я послал в него ружейную пулю, за которой последовали еще три дробовых заряда, которые его и умертвили. Мы обнаружили, что пуля Джона прошла через его легкие и что, несмотря на то, что он был смертельно ранен, дело могло бы перерасти в долгую погоню, если бы не мое ружье.

Мы решили отдохнуть, а заодно решить, каким образом доставить добычу в наш лагерь. Это была крупная лань и весила она не менее ста фунтов. Поскольку я был сильнее, я предложил Джону нести мою винтовку и револьверы, а я взял бы на себя оленя. Он предложил оставить половину туши, но я воспротивился, но тут, вспомнив, в каком состоянии наши люди, он принял мое предложение и помог мне взвалить оленя на мои плечи.

У родника мы встретились со всеми, кто мог идти самостоятельно, а за ними, сильно от них отдалившись, медленно шли наши вьючные мулы с нашими отставшими. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-нибудь так радовался оленине, как эти люди. Голодные рейнджеры были просто в восторге — через пару минут олень был освежеван, и меня пригласили на дележ мяса. Каждому выдали по небольшому кусочку — но лучшие и побольше размером получили особенно изголодавшиеся. Много слез радости оросило эти жалкие крохи — грубые и суровые рейнджеры душили меня в объятиях своей неистовой благодарности и искренне благодарили Небеса за наше спасение.

Весь день мы неотлучно провели у родника, там же и заночевали. Ночью нас атаковали индейцы, но все остались живы и лошади наши тоже остались при нас. Дикари, получившие хороший отпор, отступили, и больше мы их не видели.

Теперь, несколько отдохнувшие и окрепшие, мы снова попытались пересечь ранее непроходимую для нас равнину. Двигаясь вдоль речки к ее верховьям, мы достигли царства луговых собачек — там не было ни травы, ни других растений — все они были поглощены бизонами. Исследуя реку, мы обнаружили, что в разных местах ее вода обладает разным вкусом. У содержащих огромное количество гипса берегов, она горчила, у соляных мысов, которые она обтекала — соленая, а посреди — сладкая, поскольку она исходила из расположенного на левом берегу родника, а то, что этот живительный поток расположился вдоль центра русла, объяснялось его особенным изгибом в том месте.

На переход через равнину мы потратили три дня и все это время питались только побегами опунции. Стоило хотя бы одной из них попасться на глаза нашим голодным людям, как они, даже не утруждая себя удалением с их листьев острых шипов, моментально съедали их вместе с ними. Многие сильно пострадали от этого — их исколотые губы и язык распухли, — это очень болезненно и неприятно.

Вот так мы и шли три дня, а утром четвертого, внезапно вышли из пустыни. Еще немного, и мы оказались в одном из самых красивых и плодородных мест штата. Трава здесь была очень высокой, а когда мы нашли наполненную свежей водой ложбину, мы сразу же отправили своих лошадей пастись. Животные отдохнули и приободрились, мы пошли дальше, но, не пройдя и мили, внезапно натолкнулись на огромное стадо бизонов. Мы тотчас спешились и приготовились к грандиозной охоте. Бизоны не видели, как мы готовились — полк был разделен на две группы, одной командовал сам полковник, а другой руководили наши друзья-индейцы.

Отряд полковника шел по равнине, а другой — по горному кряжу — на виду у стада, но с наветренной стороны — так мы шли до тех пор, пока не подошли к нему на расстояние ружейного выстрела. Затем мы резко повернули направо, вниз, в глубокий овраг, и низко пригнувшись, осторожно крались 400 или 500 ярдов, а потом, когда мы оказались почти в самой их гуще, по условному сигналу каждый человек выбрал свою жертву и убил ее. С первым же выстрелом стадо кинулось наутек, но решившие наесться досыта люди вытащили свои револьверы и стреляли до тех пор, пока стадо не вышло за пределы досягаемости их пуль. Погибло около 20-ти бизонов, а кроме того, многие были ранены. Но мы охотились не ради удовольствия, а ради мяса — раненых мы предоставили самим себе, а сами накинулись на мертвых и сырьем поедали их мясо.

Трое или четверо бросились на одну корову и начали вырезать куски мяса из самых разных частей ее тела, хотя животное еще не умерло, напротив, оно отчаянно сопротивлялось. Капитан Вуд вырезал из ее горба один стейк, шауни Джек — другой, а Нейборс своим ножом извлек из нее восхитительнейший — наполовину жирный, наполовину мясной — кусочек той плоти, что находится прямо за лопаткой, под задней частью горба. Я же, понимая, что мясо нужно готовить, так хотел есть, что не смог бы дождаться завершения столь медленного процесса, и, глядя на бизона как на изысканное лакомство, воткнул свой длинный нож в ее бок, всунул в рану свою руку, ухватил пальцами как можно больше пока еще теплого жира, вырвал его оттуда и съел. Я знаю, читатель назовет это дикостью, но пусть не забывает — мы слишком долго голодали. Я был так голоден, что этот огромный и сочащийся кровью кусок жира, казался мне вкуснее всего того, что я когда-либо ел в своей жизни.

Немного утолив свой голод, мы вернулись к заполненной водой ложбине, отпустили наших лошадей пастись, а сами сразу же начали собирать наше мясо и жарить его — мы ели до тех пор, пока не насытились полностью. Единственно, что омрачало нашу радость, так это отсутствие соли. Во время марша через пустыню нас окружали горы соли, но у нас не было мяса. А теперь, среди изобилия мяса, у нас не было соли.

После основательного отдыха мы возобновили наш марш и, пройдя около пяти миль, достигли реки Биг-Уашита. Здесь мы остановились на пять дней и полностью посвятили их охоте. Сыровяленое мясо было нашим хлебом и свежее мясо говядиной — мы непрерывно лакомились то лосятиной, то олениной, то мясом антилопы то индюшатиной. За эти пять дней сплошного праздника, все то, что мы пережили в пустыне, было забыто и, в конце концов, полностью возрожденные и восстановившие свою былую силу, мы пошли дальше.

Прямая дорога привела бы нас в другую пустыню, но теперь, знающие и опытные, мы решили идти вдоль рек, несмотря на всю их извилистость. Таким образом, мы прошли вдоль Биг-Уашиты до того места, где пересекались дороги на Белнап и Радзимински, а затем — прямо к находившемуся в 75-ти милях оттуда нашему месту назначения. Наш путь пролегал по богатой стране, с большим количеством дичи, и мы жили, как богачи — роскошно — но исключительно на мясе, и поэтому читатель может представить, как мы возликовали, когда у Литтл-Уашиты повстречали повозку — груженую мукой, беконом, двумя печками и двумя сковородами. Мы сразу же подумали о хлебе, и как же быстро работали наши руки, замешивающие для него тесто! Те читатели, которые посвящены в тайны кулинарии, вполне могут представить себе, как выглядел испеченный нами хлеб, с учетом весьма неподходящих для хлебопечения условий, но все же, это был хлеб, и мы очень радовались ему. Многие недели мы не ели ничего, кроме мяса, а теперь мы только и делали, что пекли хлеб и ели его, а съев, пекли снова, и снова ели — и так до тех пор, когда одни стали вполне достойными кандидатами для больницы, а иные — и для кладбища. Поступивший следующим утром приказ идти дальше слышали только те, кто страдал либо от коликов, либо дизентерии, но некоторые из них могли идти своими ногами, и они шли. После каждой мили мы хоть кого-нибудь, да недосчитывались — двадцатипятимильный дневной переход осилили немногие, но отставшие, в конце концов, пришли тоже — это просто чудо, что никто из них не умер и не остался лежать на обочине.

Следующий день навсегда запечатлелся в памяти каждого рейнджера — ведь это был последний день злосчастной кампании. Грязные, оборванные, заросшие, небритые — а большинство вообще без обуви — мы вошли в Белнап 30-го октября 1860 года. Нам сразу же оплатили наш труд, хотя на эти деньги купить практически ничего было нельзя — но если бы не мятеж, рейнджеры получили бы от правительства за каждый месяц по 52 доллара золотом.


Глава XI

«Рыцари Золотого Круга». — Сецессия

Получившие столь почетную отставку рейнджеры, начали разъезжаться по домам. За многими на своих собственных повозках приехали их друзья, которые не желали, чтобы те ехали на своих боевых пони, но, напротив, чтобы они триумфально вошли в свой украшенный цветами и лентами дом. Очень трогательно расставались эти суровые воины со своими боевыми товарищами, с которыми они вместе пережили столько трудностей и опасностей — они плакали как дети. Воистину, мы были тогда словно братья, но как скоро — такая человеческая природа — стали смертельными врагами!

Я получил приказ идти в Вако, на две сотни миль, и не имел никаких средств передвижения, кроме своих ног и, узнав об этом, полковник Смит дал мне коня, но совершенно дикого, пойманного этой весной, когда мы охотились у Канейдиан. Это был удивительный скакун — в стаде он шел впереди всех, а за ним следовало не менее 60-ти лошадей. Во время погони мы взяли всех кобыл, и он вернулся, чтобы сразиться с нами, сначала пытаясь увести с собой кобыл, а затем и людей. Не достигши ни одной из этих целей, он метался вокруг и всегда ускользал от лассо, несмотря на то, что его пытались заарканить лучшие из наших загонщиков, и таким образом он изводил до тех пор, пока наши собственные лошади полностью не выбились из сил. Наконец, индеец Боб выстрелил в него, целясь только между двумя последними короткими ребрами, чтобы пуля попала в его желудок — прием, известный среди дикарей как «смятие», используемый часто и с успехом — ведь это намного менее критично, чем стрелять в шею, как это иногда делают некоторые. И, тем не менее, это варварство, и применяют этот способ только абсолютно лишенные такого чувства, как милосердие.

Вот какой конь попал в мои руки, и читатель не ошибется, предположив, что езда на нем была не самой приятной.

Он полностью оправился от своего ранения и был почти таким же диким, как тогда, когда мы его увидели в прерии, и в то же время, самым строптивым и буйным из всех тех лошадей, на которых я когда-либо ездил, но, как ни странно, к тому времени, к концу нашего путешествия, он был полностью покорен, был пригоден как для верховой езды, так и для упряжки — в общем, теперь таким же послушным, как и диким в прошлой жизни.

Вскоре после прибытия в Белнап весной 1860-го года, нас посетил человек, представившийся капитаном Дэвисом, но почему его так называли, было и до сих пор остается загадкой. Он сообщил нам, что он является членом общества «Рыцарей Золотого Круга»[14], и что он имеет все предоставленные ему полномочия принимать людей в это общество, и что, только после инициации им расскажут о целях и тайнах общества, и что о многом он говорить не может, разве что об одном — в данный момент стоит задача набрать команду из 12-ти тысяч человек, чтобы под командованием губернатора Техаса Сэма Хьюстона вторгнуться в Мексику. Этот рейд финансируют английские банкиры из расчета 18-ти долларов в месяц, и что после победы штаты Нуэво-Леон, Чиуауа, Коауила и Тамаулипас будут присоединены к Соединенным Штатам. По его словам, исходя из государственных интересов, генерал Хьюстон не объявлял себя публично руководителем этого проекта, но вскоре он сбросит завесу секретности и открыто сообщит миру о своих намерениях. Британцы, заявил капитан Дэвис, заплатят генералу невероятную сумму денег за эту работу, а его жена получит аннуитет[15]. Он сказал, что, хотя и не все детали еще согласованы, за этим дело не станет, и все будет в порядке.

Он объяснил нам, что «Рыцари» подразделяются на три категории — солдаты, финансисты и законодатели. Первая работает среди людей — их задача — привлечь как можно больше сторонников, и поскольку цена за привилегию кому-то служить не должна быть слишком высокой, плата за инициацию и зачисление в эту категорию составляет всего один доллар. Чтобы попасть в финансисты — звучит довольно зловеще — потребуется больше денег — начальный взнос составляет пять долларов. Чтобы стать членом третьей категории — законодателем — деньги не нужны — необходимо быть влиятельным. Никто из желающих стать «рыцарем», не мог купить этот статус, а вот влиятельный политик просто сам по себе мог стать им — совершенно бесплатно. Членам первой категории не разрешалось знать о том, чем занимается вторая, а второй — третья, и поскольку каждый давал присягу четко выполнять приказы лишь своего непосредственного начальника — и этот принцип действовал в каждой категории — это был полный деспотизм. Командовали немногие, но подчинялись все остальные.

Я категорически был против этой характерной особенности общества. Мне кое-что нравилось — особенно то, что я мог бы поучаствовать во многих приключениях — но я никак не мог поклясться, что беспрекословно выполню любой приказ, я не хотел быть подчиненным какому-нибудь безответственному человеку, который бы имел право приказать мне совершить нечто незаконное. Если цели общества правомерны, думал я, отчего же такая секретность? И я считаю, что последующие события доказали правоту моих возражений, и в самом деле, спустя несколько месяцев и я убедился в правоте своих сомнений, да и весь мир тоже.

Но капитан оказался хорошим агитатором, способным убедить любого, и, таким образом, почти все рейнджеры стали членами этого общества, а потом он ушел, чтобы заняться просвещением людей других категорий. Обещания свои он рассыпал чрезвычайно щедро — стать рыцарем — это значит сразу обрести вечную славу сразу, и немногие из рейнджеров понимали, что после вступления в общество их судьба будет всецело принадлежать их полевому командиру. «Карьерный рост, — говорил он, — начинается в шеренгах» (старая песня, каждый солдат ее знает), а также о том, что все большие усадьбы Мексики должны быть конфискованы и отданы истинным любителям приключений. Члены общества получат огромные земельные участки, между ними разделят рудники в Соноре, и каждый обладатель одной из шахт сразу же станет Крезом. Прозвучало еще около сотни таких блестящих обещаний, которые в более спокойное время, несомненно, были бы весьма восторженно приняты романтиками и любителями приключений, но в этом случае успех этих посулов объяснялся совершенно другими причинами.

Грабительские набеги мексиканцев у Рио-Гранде случались очень часто, и многие из рейнджеров жаждали возмездия за жестокости вероломных преступников из Тамаулипаса и Нуэво-Леона — они считали, что присоединившись к «Рыцарям», у них теперь появится прекрасная возможность осуществить свою месть — что намного слаще для пионера Западного Техаса, чем все богатства Астора или Вандербильта.

Но очень скоро внимание техасцев переключилось на более важные дела, чем вторжение в Мексику, ведь кроме испанских магнатов у «Рыцарей» имелись и другие враги. Добравшись до Вако, я обнаружил, что город охвачен невероятным волнением. Только что президентом был избран м-р Линкольн, и на каждом углу ораторы призывали «стрелять по южным сердцам», в чем они совершенно преуспели, хотя впоследствии их больше никто не видел.

Повсюду, куда бы я ни пошел, кричали только об «Агрессии Севера» и «Правах Юга». Политики требовали, чтобы штат немедленно отделился, и губернатору пришлось повиноваться. «Отделиться, выйти из Союза!» — раздавалось повсюду. Разорвать всякую связь с Федеральным Союзом, — по закону, или без него, неважно — только отделение. Меня, конечно, сразу же засыпали вопросами о моих личных политических предпочтениях и, предполагая, что свобода слова все еще существует, я отвечал на них совершенно искренне, но на это никто не обращал внимания и мне прямо намекали, что я волен выбирать — либо присоединиться к сецессионистам, либо убраться отсюда. Я, конечно, отказался от измены своим взглядам, и тотчас после этого был заклеймен как тори, линкольнист и аболиционист, но неужели они и вправду верили, что эти эпитеты докажут мне, как я туп и пробудят мой патриотизм? И так продолжалось с того момента, когда я вышел в отставку, в ноябре 1860-го года, и до первой битвы при Булл-Ране, в июле 1861-го года, когда я покинул штат, и это несмотря на то, что львиная доля этого времени была израсходована на защиту домов и семейных очагов моих недоброжелателей от грабительских налетов диких команчей. Вполне возможно, что это действительно и есть благородство — воспользоваться чьей-то помощью, чтобы справиться с таким трудным и опасным делом, а затем очернить того, кто оказал эту помощь, но лично я считаю, это такое поведение никак не вяжется со смыслом и значением этого понятия.

Некоторое время губернатор Хьюстон сопротивлялся разгулу этой распространившейся повсюду дикости, но уж слишком она была сильна, благоразумие растоптано, сила и обман заняли его место, власть принадлежала толпе, а о законе уже никто не думал. Было объявлено о созыве Конвента, и его кандидаты, желающие получить от людей мандат, с «изложением своих позиций» отправились в народ.

В графстве Мак-Леннан, где я проживал, кандидатом от сецессионистов был амбициозный и жуликоватый адвокат по имени Коук, а юнионисты поддерживали Льюиса Мура, старого и уважаемого гражданина — открытого, энергичной и бескорыстного, заинтересованного исключительно в процветании штата и нации. Он активно участвовал в Техасской революции и во всех приграничных войнах, а также в войне модераторов и регуляторов 1836 — 38 годов. Наступил день выборов, и Кокс получил 196 голосов, а Мур — 94 — исключительно из-за низкого уровня явки избирателей, и лишь по той причине, что никто не желал отдавать своего бюллетеня, предварительно не вооружившись револьвером или длинным ножом. Я пошел на выборы без оружия, и хотя вскоре выяснилось, что я тут был один такой, тем не менее, я набрался храбрости и проголосовал. М-р У. Чемберлен принимал бюллетени, а майор Даунинг выступал в качестве судьи, и когда первый заметил, что в моем бюллетене указано имя Льюиса Мура, его лицо потемнело, и он спросил меня, по какому праву я участвую в выборах.

— Вы достаточно долго не проживали на территории штата, сэр, — сказал он.

— Это не так, сэр, — ответил я, но очень тихо и совершенно не в том тоне, в котором он обращался ко мне.

— Но вас нет, вы постоянно гоняетесь за индейцами, — продолжал он. — Почему вы считаете, что имеете право на участие в выборах?

— Потому, — отвечал я, — что здесь я нахожусь на службе.

— Нет, вы не можете голосовать, сэр, — настаивал он.

Я сразу же начал говорить о законе, о том, что я рейнджер и служу людям, и уверен, что имею право голосовать на любых выборах штата, но он прервал меня словами:

— Слова бесполезны, вы не имеете права голосовать.

Затем я вышел из корт-хауса[16], поехал в гостиницу, взял свои великолепные револьверы и немедленно вернулся. Заметив эти мои маневры, за мной последовали несколько приверженцев Союза, плотной толпой заполнив комнату, в которой проводились выборы. Почти все эти люди были старыми и седовласыми ветеранами, всю свою жизнь посвятившие служению государству, неизменно, как тогда, так и сейчас являвшиеся неподкупными патриотами американской земли.

Положив свой бюллетень на стол, я обратился к м-ру Чемберлену:

— Я пришел голосовать, сэр.

Он посмотрел на меня, немного подумал, взглянул на мою, лежавшую на револьвере руку, суровые и выражавшие недвусмысленную решительность лица окружавших меня сторонников Союза, но затем, не произнеся ни слова, отвернулся к судьям.

— Положите этот бюллетень в коробку и запишите мое имя, — твердо и спокойно сказал я.

Он решил не спорить, но очень медленно опустил бюллетень в коробку, взял перо и уже был готов записать мое имя, когда майор сказал:

— Закон требует, чтобы право на голосование было подкреплено присягой.

— Очень хорошо, сэр, — сказал я, — если так требует закон, я согласен.

Затем он принес Библию и протянул ее мне, я положил на нее левую руку и произнес слова присяги, после чего книгу поднесли к моему рту, но я отступил назад.

— Вы отказываетесь целовать книгу? — спросил судья.

— Да, сэр, — ответил я.

— Почему?

— Потому что закон этого не требует, — ответил я.

Затем Чемберлен зарегистрировал мое имя, и я вышел из корт-хауса.

Это не был единичный случай преследования избирателей-юнионистов. Но выборы, в конце концов, закончились, и Коук совершенно спокойно объявил имена избранных — несмотря на малочисленность голосов, хотя это было одно из самых густонаселенных графств Центрального Техаса, и вопреки тому факту, что подавляющее большинство его населения было против отделения. Но мятежники вели себя очень развязно, они тайно организовывались, вооружались и контролировали выборы, и те юнионисты, которые не пришли на выборы чувствовали, что теперь их спокойной жизни наступил конец.

Враждующие стороны очень отличались друг от друга. Сецессионисты, в основном, были молодыми людьми — амбициозными и фанатичными, сбитыми с толку дьявольскими демагогами. Они шумели и бесновались, и многие из них, прежде чем солнце достигло своего меридиана, валялись пьяными в стельку. Сезонные и временные рабочие, без всяких интересов, их разнузданность — это проклятие общества, в котором им живется очень хорошо. Юнионисты, наоборот, как правило, являлись почтенными людьми, ветеранами множества войн, в которых их штат принимал участие. Они сражались за независимость Техаса и голосовали за его присоединение к Союзу, и они усиленно сопротивлялись тем, кто предлагал разрушить плоды их столь тяжелых трудов. Они обладали и собственностью, и характером, и не желали прогибаться перед каждым рвущимся к власти демагогом. Вот такая сложилась ситуация, какой я ее видел, и, как я узнал, таковой она была во всем штате в этот насыщенный событиями день.


Глава XII

Жестокость и коварство сецессионистов

Вскоре после того, как все узнали, что в результате выборов властью над штатом завладели сецессионисты, командиры различных гарнизонов от Соединенных Штатов начали сдаваться вооруженным силам штата. По просьбе некоторых юнионистов я присутствовал при капитуляции Кэмп-Колорадо — они иметь точную информацию об этом событии. Мятежниками командовал Генри Маккалок, который, зная, что я солдат опытный, пообещал мне чин капитана, если я войду в армию «Конфедерации», и если я сделаю это, у меня будут все основания убедиться в том, что он человек слова и твердо выполнит свое обещание, но я категорически отказался от его предложения.

После этой капитуляции я вернулся в Вако. Декрет об отделении был опубликован и прочтен — штат лихорадило от восторга. Беспорядочные аресты, поджоги и убийства происходили повсюду, и под таким напором многие юнионисты сдались — благодаря их поддержке, сецессионисты с каждым днем становились все сильнее. Это были либо обманутые, либо добровольно присоединившиеся, либо насильно втянутые в Сецессию граждане.

Использовались все виды обмана, которые смогли породить хитроумие политиков и продажная пресса. Доводы и аргументы северян искажались — приверженцы Союза, как на Севере, так и на Юге, были самым возмутительным образом обмануты. Целую неделю подряд пропагандисты Сецессии убеждали взволнованных слушателей, что независимость может быть обретена без какой-либо войны, просто каждым человеком, голосующим за Сецессию и демонстрирующим Северу, что Юг един, они объявили, что Север совершенно деморализован и неспособен принудить отделившиеся штаты к послушанию, и даже более того — что разобщенные внутренними раздорами и противоречиями люди Севера не способны сохранить даже свою собственную целостность и поддержать единство северных штатов, а уж тем более, что-то навязывать какому-нибудь из отделившихся штатов.

На следующей неделе кричали уже совсем другое, и о северных штатах говорили как о полностью объединенных и еще более несправедливых и наглых, чем когда-либо прежде, что на Севере нет людей, которые сочувствуют Югу или которые хотят, чтобы эта половина страны имела свое правительство и такие же права. То, что почти каждый житель свободных штатов был аболиционистом, и ничто не могло удовлетворить их кроме немедленной и безоговорочной отмены рабства, но что даже это не поможет, и что более чем вероятно, что уступка по этому вопросу закончится агрессию по совершенно иной причине. Самым страстным образом, южан призывали не подчиняться ни требованиям, ни компромиссу, а наоборот, восстать, чтобы в истинном свете увидеть, в каком состоянии находятся дела их штата и готовиться к неизбежной войне. На любое предложение Севера смотрели презрительно и недоверчиво. Было изготовлено и вывешено даже чучело Президента, чтобы каждый мог вдоволь поиздеваться над ним просто потому, что он был северянином, избранным голосами свободных штатов, которые прекрасно знали, что он будет связан той же, призванной хранить Конституцию присягой, которая связывала и всех Президентов южного происхождения. Взгляды и мнения известных юнионистов также искажались и, подавались в таком изуродованном виде народу, чтобы намеренно разозлить его и натравить на лоялистов. К примеру, скажет генерал Хьюстон в Галвестоне самую горячую, искреннюю и, несомненно, юнионистскую речь, и сразу же демонические сецессионисты рассылают искаженные отрывки из нее во все поддерживающие Сецессию газеты штата, которые в свою очередь, сдобрив их комментариями своих бессовестных редакторов, подают их возбужденной публике. Иногда они публиковали такие речи Хьюстона и других патриотов, которые те никогда не произносили, и разбрасывали их толпе, представляя их как вполне убедительные свидетельства того, что только отделение является единственным средством, с помощью которого южане смогут сохранить свои свободы и образ жизни.

Если он выступал с юнионистской речью в Остине или Вако, осуждая в ней лидеров Сецессии и обвиняя их в попытке уничтожить последние остатки личных свободы и конституционного правления, призывал ненавидеть всех, кто исповедовал принципы Сецессии, и быть неизменно преданным Союзу в любой, даже очень опасной ситуации, моментально, — даже до того, как слова слетали с его уст, смысл их приводился к соответствию с аргументами в пользу отделения, после чего их распространяли по всему штату. Был такой случай, я вспоминаю, как после целого непрерывного потока публикаций фальшивых и приписываемых Хьюстону речей, его друзья в Вако написали ему письмо с просьбой приехать и, сказав другую речь, опровергнуть газетную писанину, но отчаявшийся старый патриот ответил им, что это бесполезно, он пытался так сделать, но стоило ему опровергнуть одну ложь, как сразу же публиковалась другую, и теперь он предпочитает молчать. Да и зачем об этом так много кричать на весь мир? Сецессия рождена в грехе и взлелеяна в беззаконии, и ни один человек, в котором осталась хоть капля патриотизма, более, того, в котором нет ничего дьявольского, никогда не станет защищать ее.

Тем не менее, несмотря на мошенничество, ложь и подлог, немцы пригородов Сан-Антонио и жители северной части штата остались верны Союзу, но мятежники хотели владеть всем, а потому прибегли к силе — штыки заняли место доводам и надувательству. Сперва решили попробовать этот способ на немцах — в Сан-Антонио перевели штаб юго-западного военного округа, а вслед за ним туда отправились 10 или 12 тысяч головорезов, надеявшихся взять на испуг всех, кто оставался верен старому правительству, и у них получилось, поскольку в присутствии такой силы безоружным и неорганизованным гражданам, как правило, приходится молчать. Все дома тамошних жителей обыскали, а найденное оружие конфисковали — вот так военный деспотизм развернул свои крылья над разоруженным населением.

Затем мятежники взялись за решение новой важной задачи — полное покорение людей Северного Техаса. Это дело поручили одиозному Бену Маккалоку, разместившему свою штаб-квартиру в Далласе и имевшему под своим командованием около полутора тысяч человек. Вскоре эта сила после прибытия подкреплений возросла до десяти тысяч, и, приказав своей армии вынуждать граждан-юнионистов присоединиться к Сецессии до тех пор, пока он не будет удовлетворен результатом, он отправил его в Форт-Смит, штат Арканзас.

В тех районах штата, где военных не было, насильственным обращением юнионистов занялись совершенно незаконные и никем не контролируемые объединения местных жителей. В каждом городе и деревне были организованы «комитеты бдительности», и их девизом было: «Долой предателей!», то есть тех, кто был верен своей стране и старому флагу. В Вако один из таких комитетов поставил нескольких старых и уважаемых граждан перед выбором — либо они прекратят свою антимятежническую деятельность, либо покинут штат. Они публично заявили о своей решимости повесить каждого не отрекшегося от своих взглядов «линкольниста», или — если использовать их собственное классическое выражение — «подсушить», и их угрозы были отнюдь не пустыми.

Однажды ночью они вошли в отель и захватили одного из ее постояльцев — молодого человека из Нью-Йорка по имени Уилкинсон, отвезли его в корт-хаус и поставили его перед судом самозваного комитета. От петли его спасли лишь три голоса, хотя обвинить его было абсолютно не в чем, разве что в том, что он предложил одному человеку поехать с ним в Нью-Йорк и еще потребовал от некоторых торговцев, связанных с фирмой, интересы которой он представлял, договорными обязательствами, погасить свои долги перед ней.

Потом они арестовали д-ра Ларнарда — сына майора Ларнарда — казначея армии Соединенных Штатов. Все его знали как достойного и весьма уважаемого гражданина графства Мак-Леннан. Преступление, в котором его обвиняли, заключалось в том, что он позволил своим неграм пригласить в гости на вечеринку других негров — принадлежащих некоторым из его соседей, а его приговором стал запрет целый год выезжать за пределы графства, его предупредили, что если он сделает это, и этот факт будет доказан, его немедленно повесят.

Деспотизм сецессионистов стал настолько невыносимым, что юнионисты, где бы они ни жили, массово бежали из штата, видя, что только таким способом они могут спасти свои жизни. Не желая уезжать, но в то же время, стремясь избежать неприятностей, я взял свою винтовку, сел на свою лошадь и отправился на охоту, к Пекан-Байу и Джим Нед-Крик. По дороге я заехал в Кору — небольшой городок в графстве Команч, — как раз в тот день, когда Декрет об отделении был представлен народу — 23-го февраля 1861 года. Я привязывал лошадь, затем вышел офицер и объявил, что референдум начался, и сразу же люди, стоявшие у входа небольшими группами — в какой восемь, в какой десять человек — сразу же пошли и отдали свои бюллетени — все за отделение. Все они были при оружии, и сначала я принял их за рейнджеров, но я ошибся. Я вошел в корт-хаус, и когда люди, за которыми я следовал, сдали свои бюллетени, клерк повернулся ко мне и спросил меня:

— Вы хотите проголосовать, молодой человек?

Я ответил утвердительно.

— Как вы хотите проголосовать? — спросил он.

— Против отделения, — быстро ответил я.

— Где вы живете? — поинтересовался он.

— В Вако.

— Что ж вы там не проголосовали?

Я не успел и рта раскрыть, как один из вооруженных людей подошел и спросил у меня:

— Вы побоялись проголосовать там, не так ли?

— Если я побоялся проголосовать там, я не боюсь проголосовать здесь, — ответил я, стараясь как можно лучше подражать его тону и манерам.

— Почему же вы решили проголосовать здесь? — спросил клерк.

— Потому что я рейнджер и по закону имею право на государственных выборах голосовать, где захочу, — ответил я.

Узнав, что я несу службу на приграничье, мне больше не задали ни единого вопроса — мой голос был принят, а имя зарегистрировано. Но когда я пошел к своему коню, за мной последовала вооруженная толпа, а когда я поднялся в седло, ей, похоже, захотелось поговорить со мной. Но, зная, что любое, пролетевшее между нами слово приведет либо к драке, либо позорному бегству, я тронул шпорами своего коня и удалился. Уже при выезде из города я услышал крик: «Да! Да! Выборы закончились, участок закрыт!». Согласно закону, они должны были происходить между 6-тью часами утра и 6-тью часами вечера, но на самом деле, они продолжались чуть более сорока минут — а возможно, и меньше.


Глава XIII

В лесной глуши

Это было последнее поселение, через которое я должен был пройти, и вскоре, в полном одиночестве я оказался в самой глухомани, наедине с ничего не ведающей о политических дрязгах природой. Полно дичи. У Джим-Нед-Крик я нашел новое жилище, появившееся там после моего последнего посещения этой части штата. Дом построил человек по имени Хантер, охотник — он пригласил меня пожить в его доме на время своего пребывания в этих местах, заметив, что индейцев здесь очень много, и нам лучше охотиться вместе. Я с благодарностью принял его предложение.

Его семья состояла из его жены, двух дочерей и зятя, одна из его леди не имела мужа. Однажды вечером, когда я возвращался в дом после долгого и одинокого скитания по лесу, почти в 2-х милях от дома я случайно встретил младшую из его двух дочерей, вооруженную ружьем и револьвером. Она спросила меня, не встречал ли я ее коров, но, к сожалению, я не имел такого удовольствия. Затем я спросил ее, знает ли она, как далеко она отдалилась от дома, она ответила утвердительно и чрезвычайно хладнокровно, словно ничего не зная о той опасности, которая исходила от постоянно шнырявшим по окрестностям дикарей. И она никак не взволновалась от моего сообщения о том, что я в тот день видел, по крайней мере, полдюжины их. Вместо этого она тихо спросила:

— Что это за шкура у вас?

Это была шкура пумы, длиной около девяти с половиной футов. Она внимательно рассмотрела ее, но не удивилась и не испугалась, когда я сказал ей, что убил ее в четверти мили от того места, где она тогда находилась. Затем я присоединился к ней и сопровождал ее до тех пор, пока не нашел ее коров, а потом отвел их домой. Очень часто после этого мы охотились вместе. Ее винтовка всегда была при ней — она могла с расстояния в сотню ярдов убить оленя — с таким же успехом, как и мужчина. Во время своих одиноких прогулок она никогда не подвергалась нападкам со стороны индейцев, а если бы так случилось, не одному из них потребовалась бы помощь, чтобы благополучно унести ноги. Совсем недавно на дом, где жили ее соседи, напали индейцы — они несколько часов осаждали его, и она была там. Дом защищали несколько мужчин, но женщин было всего две — она и жена хозяина. Мужчины оказались там совершенно случайно — они охотились, и, спасаясь от преследовавших их индейцев, укрылись в этой хижине, в противном случае, она и супруга его владельца были бы там совершенно одни.

Во время боя мисс Хантер перезаряжала ружья и оказывала защитникам любую посильную ей помощь, будучи при этом неизменно спокойной и сосредоточенной, хотя и понимала прекрасно, какая страшная смерть постигнет ее, если дикарям удастся либо поджечь дом, либо взять его штурмом.

Мы часто имели возможность стрелять оленей прямо от порога старого хозяина, а его собаки почти каждую ночь сражались или с рысью, или с каким-нибудь другим диким животным, желавшим унести из его сарая либо его свиней, либо или цыплят.

Я прожил у м-ра Хантера несколько недель, а потом, собрав столько пушнины, сколько могла унести моя лошадь, и весьма тепло распрощавшись с гостеприимным хозяином, у которого мне жилось так хорошо и комфортно, я вернулся к людям. Ко мне так хорошо относились, что мне очень не хотелось уходить, а кроме того, его жена настаивала на том, что теперь я, который истребил их зимнее мясо, был просто обязан остаться и помочь съесть его, но я не мог поступить так, и мы расстались.

На обратном пути в Вако я стал свидетелем очень необычного столкновения. Будучи уже совсем недалеко от его окраины, я заночевал под очень большим дубом, а утром, перед самым выходом, я увидел, как волки гонятся за телкой. Их стая состояла, возможно, из сотни животных, а еще я заметил, что она очень устала и, в самом деле, почти выдохлась. Неподалеку находилось стадо — около 150-ти голов крупного рогатого скота всех размеров, в том числе и телята, к ним-то и направилась телка, мыча и ревя при каждом прыжке. Как только стадо обнаружило, как она страдает, старые быки зафыркали и моментально выстроились кругом — рогами наружу и с телятами внутри него.

Наконец, телка достигла стада, потом дважды обежала его и, найдя для себя свободное местечко, тотчас присоединилась к его защитникам. Волки шли за ней до того момента, пока она не оказалась в безопасности, и их было так много, что они, разойдясь в разные стороны, полностью окружили стадо. Быки некоторое время смотрели на злодеев, а затем громко всхрапнули, и одновременно шагнув вперед, атаковали волков, на несколько сотен ярдов отогнав их от стада назад, в прерии.

Поведение волков сразу же изменилось — забавное зрелище. Еще пару минут назад они яростно и бешено преследовали свою жертву, уши торчком, хвосты палкой, шерсть дыбом, жаждущие крови языки и сверкающие злобой глаза, — а теперь они летели кто куда — уши поджаты, хвосты между ног в глазах страх — идеальное воплощение сильнейшего испуга. Волки разбегались в разные стороны, и кое-кто из них не останавливался ни на секунду, хотя очень многие нашли в себе смелость задержаться и осмотреться, но тут я решил прекратить этот беспорядок и открыл огонь по волкам, и те из них, которые находились ближе всех ко мне, несомненно, ощутили последствия моих выстрелов, потому что одни направились к ближайшему холму, а другие — находившиеся чуть дальше, решили вернуться, чтобы посмотреть на своего нового врага.

Разрядив свои револьверы, я поступил очень неразумно, не приведя их сразу в боевое состояние за то время, что я, завывая как волк, звал их, чтобы снова и снова стрелять в них. Прежде, чем я осознал это, пятеро огромных и готовых к бою серых, уже стояли за моей спиной. Я не хотел портить свои револьверы, поэтому я взял большую, валявшуюся у дерева кость и, собравшись с силами, вступил с ними в бой, полагая, что очень скоро обращу их в бегство, но они не отошли ни на шаг, а наоборот, придвинувшись еще ближе, подпрыгивали и пытались укусить меня. Смыкаясь, их челюсти звенели, словно стальной капкан, и каждый раз глаза того волка, которого я бил по голове, чуть ли не вспыхивали от ярости. Я нанес им несколько ударов, но, обнаружив, что они не склонны отступать, я подумал, что, может быть, мне было бы разумно потупить так, и я попятился к своему пони, а потом, оказавшись рядом с ним, птицей взлетел в седло, отскочил на некоторое расстояние и вновь зарядил свои револьверы. Волки не пытались преследовать меня, да и я уже не стрелял в них — ведь их было так много, что если бы они захотели, они наверняка разорвали бы и меня и мою лошадь на мелкие кусочки, а потом сожрали. Дополнительным аргументом в пользу отступления являлось то, что запах моих шкур уже заинтересовал их, и даже если бы я совсем прекратил огонь, это никак не сделало мое положение более безопасным, а потому я пришпорил коня и во весь дух понесся в Вако.



Глава XIV

Прощай, Дикси!

Прибыв в Вако, я увидел, что город просто лихорадит от всеобщего волнения. Огромное количество юнионистов арестовали, некоторых из них повесили. Над собственностью и жизнями юнионистов нависла смертельная опасность. Великое множество людей, не совершивших никакого преступления, а всего лишь отказавшиеся открыто признать себя сецессионистами, яростным огнем пылающих факелов лишились своих домов, и их, словно прокаженных, никто не осмелился бы приютить под своим кровом. Требовалась немедленная мобилизация, поскольку уже стало ясно, что, несмотря на ярость и жар южных сердец, добровольцев было очень мало — намного меньше, чем требовала ситуация. «Призыв, призыв, призыв» — это слово можно было услышать везде, и ничто не могло удовлетворить мятежников кроме мобилизации, но если бы они знали, к каким ужасным последствиям приведет она их тремя годами позднее, они бы, возможно, призадумались, перед тем как решиться так смело крутнуть колесо фортуны.

Вскоре после моего возвращения, рейнджер по имени Майкл Сомервилл, алабамец и мой друг, тихо сообщил мне, что «комитет бдительности» рассмотрел мое дело, и долго обсуждал, надо ли меня повесить. К решению этого вопроса привлекли рейнджеров, но вскоре выяснилось, что среди них слишком много друзей, и никогда бы не предали меня. Затем они решили мобилизовать меня, этому мои друзья не воспротивились. 18-го июля 1861 года в Вако было принято постановление о всеобщем призыве в графстве Мак-Леннан. Прибывший из Остина почтовый дилижанс доставил мне повестку около 9-ти часов вечера, а на следующее утро, после необычно раннего завтрака, я вскочил на своего пони и поехал на север.

Первым делом я отправился в Джефферсон, что у Сода-Лэйк — довольно значительный в торговом отношении городок, и волновался он, как я понял после своего туда приезда, не менее Вако. Здесь уже появилось много складов, хранивших необходимое для будущей кампании, а его улицы содрогались от барабанного боя, поскольку роты «джонни»[17] маршировали по ним непрерывно. Из Джефферсона я отправился в северо-западный угол Луизианы, туда, где этот штат смыкается с Техасом и Арканзасом. Во время этого путешествия, в один прекрасный день, я услышал, как недалеко от меня и несколько левее выстрелили несколько пушек, но, предположив, что это учебная пальба, особого внимания на нее не обратил. Но ту мимо меня быстро проскакали двое верховых, и по тем обрывкам их беседы, которые смогли дойти до меня, я понял, произошло нечто ужасное. Будучи по натуре своей очень любопытным, я пришпорил своего скакуна, догнал этих двоих и, вступив с ними в беседу, самым небрежным тоном спросил их, что означает эта стрельба. Один из них посвятил меня в подробности ужасающего и совсем недавно совершившегося убийства. У самой границы с тем штатом, о котором я уже упоминал, стоял дом, принадлежащий одному из выдающихся юнионистов, имя которого я не могу сейчас здесь назвать, хотя оно твердо запечатлено в моей памяти. Он, похоже, как-то оскорбил капитана Джолли — кандидата в офицеры мятежнической армии, и чтобы отомстить ему за это, капитан Джолли привел к его дому 24 человека, и они, под его руководством и при его участии, хладнокровно застрелили 4-х человек и ранили еще 2-х, а также негритянку. Мои спутники крайне возмущенно описывали это дело, и вскоре я убедился, что сами они были за Союз.

Путешествуя по Арканзасу, я выдавал себя за племянника Альберта Пайка, в то время бригадного генерала мятежников, и на все вопросы я отвечал, что я иду в Литтл-Рок, чтобы увидеть генерала и приступить к своим воинским обязанностям. Естественно, все это время мне приходилось играть роль сецессиониста, ведь иначе, я просто лишился бы жизни. Но в Литтл-Роке моя игра заканчивалась, а я не имел никакого представления о том, как мне быть дальше, но зная, что отсрочка принятия решения может дорого мне обойтись, я сразу же занялся поиском способа выхода из этой ситуации, и, в конце концов, нашел его.

Возле Аркадельфии, на дороге я встретил какого-то проповедника, и мы сразу же затеяли разговор о политике. Мне не потребовалось много времени на то, чтобы убедиться в том, что все его симпатии были связаны с Союзом. Затем я искренне заявил ему, что я — юнионист и спросил его, как в этих местах относятся к людям этой политической веры. Он ужаснулся такой моей откровенности, и, когда мы были уже совсем недалеко от города, он посоветовал мне не заходить в него, а объехать, причем как можно более удаленной дорогой. Он сообщил мне, что за преданность старому правительству здесь повесили, по меньшей мере, 20 человек.

Я вежливо отказался от его совета насчет объезда города, наоборот сказал ему, что войду в него, чтобы «осмотреть его достопримечательности». Остановившись перед отелем, я спешился, сходил кое-куда, чтобы пропустить стаканчик, а потом снова вернулся к пастору, но не сразу уехал, так как у нас завязался интересный разговор. Вскоре меня окружила большая толпа солдат, которые сразу же стали расспрашивать меня о том, что слышно нового, куда я направляюсь, откуда я, etc., и все, что я им сообщил, настолько отличалось от того, что прозвучало во время нашей личной беседы, что преподобный джентльмен, должно быть, принял меня за достойного соперника барона Мюнхгаузена, желающего в честном поединке затмить его славу. Тем не менее, он, похоже, был доволен внезапным изменением моих политических взглядов, и он, несомненно, в полной мере оценил мои основания для столь легкого превращения в сецессиониста.

Пока я ехал в обществе своего преподобного друга, меня предупредили о подстерегающей меня опасности в «маленькой бревенчатой лавке на холме», где, по словам моего осведомителя, около дюжины мужчин, в основном чужаков, были схвачены и убиты сецессионистами, поскольку политические беспорядки уже начались. Эта лавка находилась в густом лесу и посещалась представителями нижайшего общественного класса этого штата, но вместо того, чтобы придать мне осторожности, это предостережение только подстегнуло мое желание «полюбоваться достопримечательностями», и поэтому я сразу же отправился к этой лавке, но по прибытии туда не нашел никого, кроме ее хозяина. Я тут же спешился и вошел внутрь, решив посмотреть, что это за место. Лавочник оказался очень умным человеком — все лавочники, как вы знаете, ведут себя так же, как и кошка, когда вы гладите ее по шерсти, — он сразу же начал свой разговор со мной о состоянии государства и о том, как мы отстегаем янки — и, конечно, судя по нашим внешним данным, мы, безусловно, легко этого добьемся. Узнав, что я племянник Альберта Пайка, он обрадовался и настоял на том, чтобы я остался у него, что я сделал, с момента моего прибытия в полдень и до десяти часов утра следующего дня.

Во второй половине дня у лавки собралось несколько человек — выпить, поговорить о политике и проклинать янки, и, конечно же, я снова надел свою маску, и если бы некоторые из моих друзей янки услышали, как я «разглагольствовал», они бы были бы, по крайней мере, поражены моим лицемерием, если не моими пылкими речами. Когда наступило время ужина, мой новый знакомый закрыл свою бакалею и отвез меня к себе домой — там я был представлен его жене и брату как племянник Альберта Пайка. Его жена приготовила для меня прекрасный ужин, а сам он, он, взяв меня под руку, показал мне свое хозяйство — свой скот, земли и негров, и всем этим я, конечно же, восхищался. Во время ужина его брат попросил его выйти на минутку. Некоторое время они, бросая на меня подозрительные взгляды, взволнованно шептались, а потом его старший брат внезапно ушел. Что же они задумали, думал я? Несколько раз они окинули меня чрезвычайно внимательными взглядами, а я спрашивал себя: есть ли у них основания в чем-то меня подозревать? Неужели я где-то допустил оплошность? А если нет, отчего такая спешка, и что означают эти странные взгляды?

Сперва я предположил, что за мной из Техаса увязался какой-то мстительный мятежник, желающий помешать мне попасть на Север, но тут вдруг все стало ясно, и мне не пришлось задавать ненужные вопросы. Человек по имени Уайт сказал мне, что его брат только что пригласил нас на танцы. Несколько дней назад его дочь вышла замуж, и они все еще праздновали и танцевали. Это была третья ночь, и вечеринка заканчивалась только утром. Как же мне полегчало на душе! Я попытался убедить их, что мне нужен отдых, но тщетно, его брат, по его словам, не примет никакого отказа — что ж, тихо и смиренно я отправился на нее.

Мы проехали около двух миль по мрачному болоту, а потом услышали разрывающие тишину ночи звуки скрипки, ритмичный стук каблуков и гул досок пола. Вскоре мы вышли из кустов на небольшую поляну, в центре которой стояла большая, состоящая из двух соединенных вместе клетей бревенчатая хижина — свет без всяких помех пробивался из нее через любую незаконопаченную щель, и без всяких церемоний мы вошли в нее. Сорок или пятьдесят настоящих мужчин — истинных сынов леса — ожидали нас там — все в клетчатых пальто и с льняными стоячими воротниками на плотных хлопчатобумажных рубашках и без манишек, но — увы! — столь энергичные упражнения в жарком климате в летнее время способствуют обильному потоотделению, а пот пропитал собой насквозь эти стоячие воротники, и они прилипли к шее, как мокрые тряпки. Также на них были полосатые домашние панталоны и очень тяжелые, сшитые из воловьей кожи, сапоги.

Некоторые из девушек были действительно очень красивы. Я никогда не был знатоком дамского платья, и поэтому я не буду здесь описывать их наряды, а просто упомяну, что их платья были пошиты из очень дорогой ткани и по самой последней деревенской моде — глядя на них каждый получал большое удовольствие.

На кухонном столе сидел очень большой, и, конечно же, очень черный негр — он играл на скрипке, и его голос в полной мере, как тоном, так и ритмом, соответствовал ее сладкому пению. Несколько пар, соединившись в котильоне, неистово крутясь и вертясь, виртуозно танцевали под страстную мелодию «Арканзасского путешественника» (кто ж ее не знает?). Ее мелодия знакома всем, но — увы! — как мало тех, кого так вознаградило Божественное Провидение и благоприятность обстоятельств, увидеть, как «Арканзасского путешественника» танцуют местные уроженцы — никто другой не может ее исполнить так, как это могут сделать жители Арканзаса, и ни один музыкант не может изобразить эту песенку скрипке или банджо, как плантационный арканзасский негр. Рядом со скрипачом сидел старый и опытный банджист, добавлявший немало своих ярких красок к общей картине мелодии, и после того, как скрипач объявлял фигуры танца, этот старый негр декламировал слова «Арканзасского путешественника», но в то же время, изумительно вел свою партию. Для доставления удовольствия читателю, коему не выпало счастья видеть это представление, я постараюсь хотя бы вкратце описать его — перо тут бессильно — лишь будучи его непосредственным свидетелем, можно было в полной мере оценить это зрелище.



Песня рассказывала о запоздалом путешественнике по Арканзасу. Я полагаю, читатель, в те времена, когда и ваш «папа», и мой, были еще мальчиками, а, возможно, еще раньше, он останавливается перед ветхой лачугой, чтобы узнать, сможет ли он остаться в ней на ночь. Это жалкая и убогая развалюха. Дождь льет, как из ведра, а старый хозяин дома, в единственном его сухом углу сидит на бочонке виски, играя первую часть этой мелодии. Сгрудившиеся вокруг очага дети с любопытством глядят на незнакомца, а старушка, подбоченясь, одной рукой помешивает в висящем над огнем кашу, другой придерживает зажатое между ее коленями платье, чтобы оно случайно не загорелось. Крыша лачуги частично разрушена, пара задумчиво жующих свиней ютится на полу, а прямо над их головами, на балках сидят насквозь промокшие цыплята. Вот так начинается эта история, а ее оставшуюся часть читатель может восстановить по репликам старого банджиста.

— Танцуют все! — кричит скрипач, и тут вступает старый банджист:

— Привет старина, могу ли я переночевать здесь, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да?

— Первая и третья пара, вперед и назад! — кричит скрипач.

— Я думаю, теперь вы можете подойти к старику, — банджист делает паузу, чтобы танцующие не отстали от музыки.

— Первая леди танцует со вторым джентльменом!

— Скажи, старина, куда ведет эта дорога, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да?

— Кружите дам! — кричит скрипач, а седая голова продолжает:

— Я прожил здесь около сорока лет, и никогда не покидал этого места, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да, etc.

— А далеко ли до перекрестка, рад-ди-ди, да, etc?

— Если бы ты не остановился, ты бы сейчас был бы уже далеко отсюда, — и снова это монотонное и однообразное «рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да-да».

— Я спрашиваю, старик, ты позволишь мне остаться здесь до утра, рад-ди-ди, да-да?

Во время очередной паузы в музыке, он отвечает:

— У меня нет еды, незнакомец, тебе лучше пойти в другой дом, рад-ди-ди, да-да, etc.

— И как далеко, старина до следующего дома, рад-ди-ди, да-да, etc.?

Снова пауза, а потом он продолжает:

— В 19-ти милях отсюда, я думаю, рад-ди-ди, да, etc.

— Слишком далеко, старина, да и дождь на дворе.

Затем он замолк на то время, пока играл другой, а когда тот закончил, снова вскочил:

— Ты же знаешь, я ничего не могу тут поделать, рад-ди-ди, да-да.

После секундного раздумья путешественник, похоже, решает изменить тактику:

— А почему бы тебе, старик, не отремонтировать свою крышу? рад ди-ди, да, ди-ди, да-да.

— О, дождь слишком силен.

— А почему бы не постелить новую крышу, когда будет сухо, рад-ди-ди, да, etc.?

— О, когда нет дождя, тогда и крыша не нужна, рад-ди-ди, да, ди-ди, да.

Старик продолжает играть, а путешественник снова на мгновение задумывается — а ведь правда, льет сильный дождь, но ему надо же как-то переночевать здесь, и тут счастливая мысль посещает его. До сих пор человек со скрипкой играл только одну часть мелодии, похоже, свою любимую, и вот путешественник, который сам тоже и искусный скрипач и композитор, говорит ему:

— А почему бы тебе, старик (читатель помнит, что его роль играл старый негр), не сыграть оставшуюся часть этой песенки, рад-ди-ди, да, ди-ди, да-да?

Во время всего этого диалога танец становится все зажигательнее, танцоры полностью «расслабляются» и пребывают в диком восторге от этой декламации, а скрипач в то же время, почти превосходит самого себя.

— Я не знаю, как дальше, может ты знаешь, рад-ди-ди, да?

— Конечно, знаю.

Старик тотчас спрыгивает с бочонка виски и предлагает путешественнику остаться. Он приказывает одному из своих мальчишек отвести его лошадь в конюшню и велит жене подавать ужин. Он уверяет путешественника, что его сын скоро вернется с мельницы, что на ужин будет только что зарезанная курица, а из дымовой трубы появляется наполненный виски кувшин. Старик убеждает путешественника, что они не так голодают, как еще недавно тот мог предположить, а затем, усадив своего гостя на бочонок виски, он вручает ему свою скрипку и просит его сыграть всю эту песенку под названием «Арканзасский путешественник» — невероятно любимую скрипачами и с таким удовольствием здесь разыгранную.

Танец этот был невероятно забавен. Девушки двигались очень легко и изящно, но их неуклюжие кавалеры издавали страшный грохот, топоча по гулкому полу. Когда дело дошло до «танцуют все», из-за их тяжелых сапог он был и в самом деле ужасен, но «круженье дам» выполнялось так душевно, искренне и элегантно, и девушки, похоже, так наслаждались им, что я и сам еле удержался, чтобы не пуститься в пляс.

Невеста отвела нас в обеденный зал, где мы увидели ломящийся от всех видов деликатесов штата стол. Воздав должное прекрасным блюдам, мы снова вернулись к танцу. Невеста пожелала с танцевать со мной — по крайней мере, так мне сказал ее дядя — но я почувствовал себя очень неловко, ответив ему, что я не умею танцевать. Не уметь танцевать в Арканзасе так же стыдно, как и не уметь управлять лошадью в Техасе. Невеста пошла в паре со своим дядей, казалось, лучшим танцором в доме. А вот другие девушки, как мне кажется, старались перетанцевать ее, что навело меня на мысль, что они очень хотели бы быть на ее месте, но сама леди все же танцевала также прекрасно, как и выглядела.

Скрипач играл громко и страстно, мужчины с удовольствием топали своими сапожищами, а пол стонал от их мерной и тяжелой поступи. Все происходящее являлось полной и красочной иллюстрацией старой доброй и старомодной общественной жизни. В самом деле, люди танцевали так долго и хорошо, что даже сапожные гвозди, напитавшись их энергией, тоже попытались на свой страх и риск, станцевать свой хорнпайп. Я часто слышал старую историю об одном арканзасце, который после танцев, смел с пола около полубушеля гвоздей, и после того, что я увидел в ту ночь, я почти не сомневался в ее правдивости.

Так мы наслаждались собой до двенадцати часов, а потом вернулись в дом моего друга. На следующий день я решил уйти — он настаивал, чтобы я еще погостил у него, но я заявил, что дел невпроворот и о том, что мы — южане, — должны как можно быстрее подготовиться к войне, если не хотим, чтобы нашу страну захватили вандалы-янки. Извините меня, читатель, но тогда мне пришлось так говорить.

Литтл-Рок был переполнен солдатами — они первыми откликнулись на призыв губернатора на 3000 человек, вскоре именно эти люди приняли участие в битве при Уилсонс-Крик. В Литтл-Роке меня атаковало воспаление желчного пузыря, я проболел 10 дней. Я остановился в гостинице одного из самых ярых сецессионистов капитана Ли. Моя легенда о том, что я являюсь племянником Альберта Пайка, сослужила мне хорошую службу, и я чувствовал себя совершенно уверенно и не боялся разоблачения, поскольку тогда и он, и его сыновья занимались вербовкой дикарей на службу Конфедерации.

Выздоровев, и будучи в состоянии покинуть город, я обнаружил, что оказался взаперти. Литтл-Рок жил по законам войны, и каждая дорога охранялась так хорошо, что сбежать было невозможно. Чтобы оплачивать свои расходы во время болезни, я был вынужден продать свою лошадь, и за животное, стоившее не менее ста долларов, я получил лишь пятнадцать. Медленно и печально идя по берегу, я увидел маленький пароход «Уильям Генри», и сразу же направился к нему. На носу парохода работал плотник, я подошел к нему и спросил, не нужен ли ему помощник. А в качестве платы за это, я сказал ему, он поможет мне добраться до Наполеона. Плотник с радостью согласился, заметив, что когда есть что делать он всегда рад любой помощи.

Пока мы так разговаривали, он случайно чиркнул стругом по своей левой ноге и полностью срезал с нее большой палец. Кровь текла очень обильно, но я сразу же приступил к делу — в присутствии капитана и его помощника я перевязал рану, а потом плотника сразу же отправили в госпиталь. А потом капитан повернулся ко мне и спросил:

— Ты — корабельный плотник, парень?

— Так меня называют, — ответил я.

— Вы хотите попасть на пароход? — продолжал он.

— Да, на какое-то время, — ответствовал я.

— Тогда приступай к работе, — сказал он, — я буду платить тебе 55 долларов в месяц, плюс каюта.

— Хорошо, — ответил я, — пока мне нравится этот пароход, но об этом я расскажу вам в Наполеоне.

Он остался доволен моим ответом и удалился, а я вернулся на берег за своими вещами. В таверне не было никого, кроме чернокожего клерка, с ним-то я и расплатился, а поскольку он был по характеру своему очень любопытным, я покинул этот дом молча — отели были обязаны сообщать военным властям обо всех прибывающих и отбывающих. Я вернулся на пароход, вскоре он отчалил, и я почувствовал себя в безопасности. Я обнаружил, что работа есть, и ее хватит на все время моего путешествия, но поскольку я никогда не был плотником — я никогда в жизни не работал ни на стройке, ни на корабле, и посему я немного опасался, что не справлюсь с ней. Известная пословица — «Умный много не болтает», была тогда моим девизом — ведь я не знал профессионального языка плотников и моряков. Я не знал даже названий инструментов, которыми мне пришлось работать, и поэтому вполне демонстративно помалкивал. Я пошел работать, но очень энергично и уверенно, и если бы они знали, насколько я был несведущ, именно это стало бы поводом для подозрений, а не моя неразговорчивость. Но, наверно, работа моя понравилась, поскольку я своими ушами слышал, как капитан хвастался рулевому, что лучшего «мастера» у него никогда в жизни не было. Моим самым страшным кошмаром был офицер-рекрутер Харрисон, который как-то раз пришел посмотреть на меня. Он был плантатором, совершенно несдержанным и безрассудным человеком, которого, как мне показалось, не только деньги не интересовали, но и, смело могу добавить, вообще ничего. Он говорил, что хочет собрать роту партизан и «перенести войну в Африку», чтобы молодые люди не боялись идти за ним, и о своем желании идти прямо в северные штаты.

Эта бравада, возможно, покажется несколько комичной, но м-р Харрисон был не единственным, кого в то время преследовали такие галлюцинациям и столь дикие надежды. Он намеревался, по его словам, войдя в северные штаты, «идти вперед и пусть впридачу к шкуре добавятся еще и рога». Я отвечал ему, что он именно тот человек, который мне нужен, но я служу на этом пароходе и не могу бросить его. Мне нравились служаки такого сорта, но в данный момент я не мог присоединиться к нему, по крайней мере, до тех пор, пока капитан не найдет еще одного «мастера», но в том случае, если я буду зачислен, я предпочел бы его роту, и я заставил его поверить в то, что я всерьез поверил в его идеи. Он был одним из тех, кто сопровождал Лопеса на Кубу, и рассказывал, что принимал участие в двух боях на этом острове — примерно час с четвертью. Он был доволен тем именем, что я дал ему — м-р Фитцхью. Он много времени посвятил беседам со мной и другими моряками, и очень часто озадачивал меня своими внезапными и совершенно непонятными вопросами.

В Наполеоне я выпилил в палубе 5 больших люков — чтобы можно было как можно быстрее уложить в трюм груз — и после того, как это было сделано, люди начали загружать все его пространство военным снаряжением. Ящики были сделаны очень небрежно и часто разламывались, и тогда я снова сколачивал их. В них содержались все виды сбруй и упряжи. Кроме того, пароход взял большое количество пуль и артиллерийских снарядов, а также полную артиллерийскую батарею и 65 фургонов — все это отправлялось в Форт-Скотт, Арканзас, для нужд армии Бена Маккалока. На следующее утро рядом с нами появился пароход побольше — «Мэри Кин», — а, сообщив капитану, что плохо себя чувствую, устал, а посему решил уехать Мемфис. Ему не хотелось расставаться со мной, но, видя, что я действительно не здоров, он возражать не стал. Лучшей моей шуткой стало мое заявление, что я хочу записаться в армию, и что, по действующему в Конфедерации закону он не имеет права отговаривать меня. На борту «Кин» я увидел множество офицеров мятежников — все в новых мундирах и длинных перчатках и важные, словно британские лорды. Я лишь мельком заглянул в каюту, и этого оказалось вполне достаточно для меня — я мгновенно вернулся на палубу и смиренно устроил свое скромное «я» на куче мешков с кофе.

Желчная лихорадка вновь вернулась ко мне — я ужасно страдал. В Мемфисе я остановился в «Woodruff House» — аккуратной маленькой таверне, хозяйкой которой была женщина по имени Смит, чей муж служил в армии мятежников и в то время находился в Форт-Пиллоу. В этом доме я больным пролежал около недели, а когда достаточно окреп, чтобы идти дальше, я снова оказался взаперти, да еще похлеще, чем в Литтл-Рок.

Первое, что я сделал, — так это обошел все вокзалы, и на каждом из них обнаружил охранника-прово, который следил за каждым проезжающим. Я поступил несколько безрассудно, задавая вопросы, но выяснил, что все ведущие в город дороги патрулируются. Именно тогда теннессийцы перемещали свои войска через Мемфис в Миссури, большая часть их находилась у Уилсонс-Крик.

Канцелярией прово руководил К. Х. Морган[18] — человек, очень похожий на знаменитого Джона Х.[19], и, обратившись к нему, я сказал, что я хочу попасть в графство Бурбон, штат Кентукки, где живут мои родители.

— Что ж, сэр, — ответил он, — вы должны привезти с собой двух уважаемых свидетелей, которых я знаю, и которые засвидетельствуют, что вы истинный южанин.

Я ответил, что поиск таких людей не имеет смысла, поскольку я был чужим в этом городе и ни с кем не был знаком дольше, чем с ним, после чего он сразу же объявил мне, что я не могу покинуть город. Услышав такое, я рассердился и заявил, что уйду и без пропуска, а он ответил, что арестует меня. Я тотчас направился к двери, и, поскольку возле нее не было часового, он не мог остановить меня. Я сказал полковнику, что я не думаю, что его рекомендация имеет хоть какое значение, как для меня, так и для любого другого честного человека, а затем немедленно пустился в путь.

Этот разговор происходил вечером, а ночью я продал свое мексиканское седло и все остальное, что имело отношение к моей лошади, так что теперь при мне не было иного багажа, кроме пары чересседельных сумок. Я решил немедленно, не взирая ни на какие опасности, покинуть Мемфис.

На следующее утро, когда я уже стоял на пороге, у находившейся в паре минут ходьбы от таверны лавки, я увидел огромную толпу — и как раз тотчас после этого она рассеялась — люди возвращались по домам. Возле лавки стояло множество повозок — в них были привезены товары — они готовились к отъезду, и мне подумалось, что это самый подходящий момент для побега. Я поспешил оплатить свои счета, а затем подошел к лавке и, приветствовав фермера, попросил его подвезти меня в его фургоне. Он тоже очень любезно приветствовал меня, а когда я попросил его взять на себя управление лошадьми, он охотно принял мое предложение. Я снял свою рейнджерскую рубаху, бросил ее в фургон и мы выехали. Люди прово патрулировали улицы и арестовывали любого подозрительного, в конце каждой улицы стоял пост, но часовые не остановили нас, поскольку они, очевидно, полагали, что мы оба фермеры. Потом мы с грохотом миновали два лагеря, в каждом из которых находилось около 5-ти тысяч человек, и, наконец, отъехав от города на шесть миль, я расстался с моим другом и пешком направился в Нэшвилл.

Возле Саммервилля меня остановила толпа — эти люди очень хотели знать, кто я такой, откуда я, куда иду, чем занимаюсь, каковы мои намерения, и пр. Им также очень хотелось выяснить мои политические взгляды. Я, конечно же, оказался мятежником. Мне сказали, что мне не стоит входить в город, лучше обойти, поскольку безопасно по нему могли пройти только хорошо известные всем мятежники. Тем не менее, ничуть не испугавшись, я вошел в городок, сразу же был задержан и передан в руки «комитета бдительности».

Узнав, что я был рейнджером, один из членов комитета — м-р Ривз — спросил, знаю ли я кого-нибудь из его однофамильцев в Техасе.

— Может, Кэлвина Ривза? — спросил я.

— Да, это мой брат, — ответил он. Затем он задал мне множество вопросов, на которые я ответил без запинки и так правдиво, что он мои сведения полностью совпали с теми, что владел Ривз. Мы оба служили в полку Джонстона, и наши воспоминания об этой службе точнейшим образом соответствовали друг другу. Допрос длился с полудня до самой темноты, после чего комитет заявил, что он удовлетворен, что все правильно, и мне сказали, что я могу продолжать свой путь. Но я не прошел и ста ярдов, как меня окликнули, и один из членов комитета спросил меня:

— Вы говорите, что идете домой?

— Да сэр, — ответил я.

— Вы живете в Париже, графство Бурбон, Кентукки?

— Да сэр.

— И вы намерены сражаться за Юг, не так ли? — мой допрос продолжался.

— Я знаю это так же твердо, как и самого себя, — сказал я.

— Вы уверены, что останетесь верны своим принципам, когда доберетесь туда? — спросил он.

— Да, сэр, совершенно уверен в этом, — ответил я.

— Знаете, — продолжал он, — очень многие кентуккийцы немного оробели — они не хотят воевать с Союзом, но в то же время им не нравятся аболиционисты. Я боюсь, что когда вы вернетесь туда, вы позволите им переубедить вас.

— Меня будет совсем нелегко переубедить, если дело до того дойдет, — сказал я шутливо.

— Но как же так получилось, — спросил он, — что вы идете пешком?

— Потому, — отвечал я, — что у меня нет лошади.

— Ну, тогда, — сказал он, — мы поможем вам. И в полном соответствии со своими словами они, сбросившись, собрали 8 долларов и 75 центов и отдали их мне.

— Теперь, — сказал один из них, — вы можете пойти в таверну и снять комнату на ночь.

Я поблагодарил их за их любезную заботу о моем благополучии и уже собрался идти в таверну, как из стоящей поодаль небольшой группы из трех или четырех человек, вышел крепкого сложения мужчина, который сказал мне:

— Я думаю, что вам, молодой человек, лучше пойти со мной, вы переночуете у меня.

Затем он пошел впереди, и я последовал за ним — он привел меня в свой дом, накормил меня сытным и вкусным ужином, после чего я сразу же лег спать. Все это время я беспрестанно ломал себе голову — что такого интересного он во мне нашел. Уже после того, как я устроился в своей постели, меня посетил Ривз и адвокат, который сказал, что его попросили поговорить со мной о Кэлвине Ривзе, о том, чем он занимался в Техасе, и только после того, как я еще раз рассказал им о том, как я с ним познакомился и о том, в каких делах вместе с ним я участвовал, я обнаружил, что они сравнивали мои сведения со своими.

— Почему, — спросил я, — вы до сих пор не встретились с ним? Он же уехал из Техаса и отправился домой.

— О, конечно, — отвечали они, — он был дома, но теперь он сражается с янки.

Они распрощались со мной около полуночи, после нескольких бесед и на другие темы. Большая часть времени была посвящена политике, и я попросил у них прощения за свое невежество во многих других вопросах, сказав им, что я только что прибыл с равнин, и о многом просто не знал, поскольку просто отстал от хода событий, при этом очень стараясь казаться настоящим мятежником, чтобы они доверяли мне, но и не усердствовать слишком, чтобы таким образом вызвать у них подозрения.

После их ухода, я тешил себя мыслью, что на этом мои контакты с ними прекращены, все удовлетворены и мне не о чем беспокоиться. Утром я пришел к завтраку и застал своего хозяина одетым для путешествия. Затем он начал разговор такой ремаркой:

— Меня зовут Джон Д. Стэнли, я шериф этого графства, и я еду с вами до Ла-Грейнджа. Дилижанс ждет нас.

Он добавил, что в Ла-Грейндже убили человека, и он намерен поехать туда, чтобы побольше разузнать об этом. Мы уселись рядом — во время поездки он продолжал меня допрашивать, но с толку сбить ему меня не удалось. Он, тем не менее, доехал со мной только до Варшавы, затем вернулся в Саммервилл, а я сел на идущий в Нэшвилл поезд. Его рассказ об убийстве был, без сомнения, чистой выдумкой, иначе он доехал бы со мной до самого Ла-Грейнджа.

Нэшвилл был единственным свободным от солдат местом из всех, в которых я до сих пор побывал, там я виде намного меньше зла, чем в других местах.

В Нэшвилле я встретился со своим отцом — я попросил его встретиться со мной именно там. Он рисковал быть задержанным и посаженным в тюрьму, но, к счастью, за него поручился губернатор Кентукки Магоффин. Как сказал «король» Ишам Г. Харрис: «Полковник П., это значительно лучше того пропуска, который я мог бы дать вам», и я поверил ему, поскольку в то время имя губернатора Магоффина позволяло любому человеку свободно перейти в другую часть страны, а имя Харриса — нет.

Затем мы прибыли в Портсмут, штат Огайо, где мой отец тогда издавал газету, и читатель может представить себе как я был счастлив снова встретиться с моей матерью и сестрой в стране свободы, хотя радость моя была омрачена тем, что мой младший брат находился при смерти. Спустя три недели после моего возвращения, он, исполненный надежды на вечную жизнь, покинул этот мир как истинный христианин.


Глава XV

На службе союзу. — Кентуккийская кампания

Сразу же по прибытии домой я сразу же собирался записаться в федеральную армию, стать под старый, усыпанный звездами флаг, но отложил решение этого вопроса из-за болезни моего брата, но спустя несколько дней после его смерти я отправился в Портсмут, чтобы присоединиться к личной гвардии Фремонта, но в конечном итоге оказался в 4-м кавалерийском полку штата Огайо, коим командовал полковник Джон Кеннетт. К присяге я был приведен лейтенантом С. К. Уильямсом, а потом еще раз — при зачислении в 4-й кавалерийский — капитаном О. П. Роби, из роты «А», в Цинциннати, а 16-го сентября 1861-го года оказался в Кэмп-Гарли, обучаясь тонкостям искусства верховой езды под руководством сержанта Чарльза Д. Генри, из роты «А».

Мы оседлали лошадей буквально сразу же после того, как я приехал в лагерь, и после нескольких недель занятий по тактике и обычных в таком деле лихих солдатских рейдов по ближайшим окрестностям мы перешли Кэмп-Деннисон, а 20-го ноября мы, наконец, приступили к настоящей службе. В Кэмп-Деннисоне мы побыли до конца зимы и первых дней весны, затем нам приказали двигаться в Кентукки. Бездеятельная лагерная жизнь очень утомила меня, я с восторгом встретил этот приказ, равно, как и другие парни, которые, как и я, были такими же по жизни непоседами.

Я не помню, когда мы покинули Огайо, но сперва мы отправились в Луисвилл, в Кэмп-Кеннет, что недалеко от Джефферсонвилля, а чуть позже вышли на топкие и грязные берега речушки Бэкон-Крик. Эта славная своей историей речка получила свое название в память о делах, происходивших тут, когда к ней пришли первые охотники — многие из них, расположившись на ее берегах, коптили медвежье мясо. Об этом я узнал от «самого старого жителя», а, учитывая тогдашние житейские обстоятельства и обычаи первопроходцев, я не сомневаюсь в правдивости его слов.

В то время нами командовал генерала О. М. Митчелл, и, вряд ли мне стоит здесь упоминать о том, что подчиненные такого энергичного командира, никогда не сидят сложа руки. Мы тщательно изучили всю окружавшую нас местность, но с врагом, желавшим дать нам бой, не встречались ни разу, а значит, в Кентукки у нас не состоялось ни одной битвы. Будучи в рейде вдоль Грин-Ривер, все мы все очень страдали от холода и отсутствия какого-либо укрытия, но мятежники не желали связываться с нами и уходили — возможно, они поступали совершенно правильно.

От Бэкон-Крик мы пошли к Боулинг-Грин, генерал Митчелл, со свойственной ему стремительностью, очень спешил, чтобы не отставать от убегающего врага, и благодаря его энергии, а также прекрасной организации армии, те препятствия, что с таким трудом возвели на дорогах мятежники, никак не могли помешать его движению. В его распоряжении имелся полк, состоявший из пионеров Мичигана — лучших рабочих, которых я когда-либо видел, — они — с невероятной скоростью — очистили его путь к успеху.

Армия шла к Боулинг-Грин, в то же время мой небольшой отряд занимался разведкой берегов Грин-Ривер — капитан Роби и я галопом проскакали от Мамфордсвилля до Боулинг-Грин — полных 34 мили. Примерно в миле от Мамфордсвилля у железной дороги мы нашли труп юного солдата из старого полка генерала Силла, он умер в ближайшей к тому месту госпитале, а потом госпитальный распорядитель поручил троим другим больным доставить тело в Мамфордсвилль, но по дороге они скончались. Шедший в том направлении поезд, отказался взять их тела, и пока я присматривал за ними, он вернулся, а после того, как он остановился, я поговорил с кондуктором — тот наотрез отказался взять тела, заявив, что с него и живых достаточно. Я рассердился и вытащил свой револьвер, который очень убедил его в моей решимости, после чего он помог погрузить трупы в вагон. Тем не менее, он угрожал пожаловаться на меня за то, что он остановил поезд, но тут подоспел капитан Роби и парень счел за лучшее заткнуться. Полагаю, он доставил тела в Мамфордсвилль, хотя он был вполне способен и выкинуть их по дороге. Юноша был еще совсем мальчиком — лет 16-ти, и, глядя на него, а также на измученные лица других солдат, не выдержало бы даже самое каменное сердце.

В Боулинг-Грин мы прибыли как раз тогда, когда капитан Лумис из батареи Колдуотера, штат Мичиган, обстреливал «джонни». В тот момент, когда я выехал на берег, я заметил вдалеке генерала Митчелла — он махал шляпой, призывая добровольцев — тогда я не знал, зачем, — но я пошел вперед и узнал, что для того, чтобы перебросить через Биг Баррен-Ривер понтонный мост, через нее нужно было протянуть канат. Сержант Фрэнк Роби, еще один солдат и я сколотили из досок небольшой плот, уложили на нем бухту каната, а затем поплыли через реку, постепенно отпуская канат. Этот плот был очень мал и хрупок, он сильно раскачивался — то вверх, то вниз, так что часто вода заливала наши ноги до самых коленей, а если учесть еще быстрое течение, читателю нетрудно представить себе, какой опасной был наш рейс, не говоря уже о летевших с противоположного берега пулях мятежников — около двадцати из них были адресованы нам, пока мы занимались этим делом, но, к счастью, ни одна из них цели не достигла. А потом, огонь наших стрелков вскоре вообще заставил мятежников покинуть свои позиции.

Капитан Лумис сбил трубу с их паровоза именно в тот момент, когда набитый солдатами-мятежниками поезд, отправлялся, и им едва удалось спастись — буквально через мгновение мы вошли в город.

В конце концов, при поддержке пехоты, мы, наконец, установили канат, и с помощью лейтенанта Шумейкера из 4-го кавалерийского и капитана Йейтса из инженерного, начали укладывать понтоны. Еще немного, и мост был бы готов, но в этот момент, подъехавший к нам генерал Митчелл, сказал нам, что теперь мы можем отдыхать, так как двумя милями ниже по течению наши люди обнаружили паром, на котором можно было переправить сразу 200 человек, что вполне его устраивало.

Некоторые подразделения 19-го Иллинойского и 18-го Огайского пехотного, самым скорым шагом немедленно отправились к парому и пересекли реку, а затем, будучи уже на том берегу, таким же скорым шагом отправились в город, чтобы с тыла ударить по мятежникам, они — всего около 500 человек, — упорно старались уничтожить город.

В первую ночь после нашего прибытия в Боулинг-Грин, желая уничтожить наших лошадей, они подожгли конюшни, но благодаря Провидению, ветер внезапно изменил свое направление, и пламя не дошло до них. Если бы у них получилось, все лошади наверняка сгорели бы, так как вовремя мы их вывести не успели. В руины превратились семь больших кирпичных зданий, а еще несколько — между конюшнями и главной площадью — погибли в огне. Они вспыхнули первыми, и поджигатели были полностью уверены, что пламя достигнет конюшен и уничтожит как лошадей, так и склад военной амуниции, но изменивший свой маршрут ветер сорвал их планы.

Прямо с утра наши кавалеристы, бурей промчавшись по всей округе, захватили множество мятежников, которые разрушив и разграбив немало домов, теперь пытались спастись бегством. Это было очень легко осуществить на фоне той паники и суматохи, которая последовала вслед за падением Боулинг-Грин — люди искренне верили, что «северные вандалы» способны на самое тяжкое злодеяние. Но после прибытия кавалерии граждане сразу же поняли, что это не так и немедленно начали сообщать нам, где прячутся мятежники.

В окрестностях Расселвилля, как нам сказали, находилось 700 мятежников, остальные разбрелись по графству. Возглавившему небольшой отряд лейтенанту Харрису поручили разрушить железную дорогу — в том отряде был и я. Мы отправились в Саут-Юнион, в графство Логан, — меня и еще семерых, несколько раньше послали вперед, чтобы пикетировать местность. Я стоял в карауле, когда ко мне подошел очень представительный мужчина, который так обратился ко мне:

— Мне сказали, что вы пришли сюда, чтобы защитить местных жителей — их жизнь и имущество.

— Да, — ответил я, — такова наша задача.

— Хорошо, — продолжал он, — меня зовут Рэй, я врач, и меня интересует судьба одной большой паровой мельницы, находящейся 5-тью милями дальше, ее сожгут техасские рейнджеры — их 25 человек, и им поручено сжечь эту мельницу, и еще несколько других. Вы можете сделать что-нибудь, чтобы спасти их?

— Да, сэр, — ответил я, — накормите ужином моих людей, а я пока съезжу к своему командиру.

Я поехал в город к лейтенанту, а д-р Рэй занимался ужином для команды. Лейтенант тотчас разрешил мне пойти к мельнице, а потом, после того, как я вернулся к пикету, появился доктор с провизией, и я сказал ему, что готов. Мы немедленно отправились к городку Оберн, где находилась мельница, но тут доктор озабоченно оглядевшись кругом, спросил меня:

— А где же ваши люди?

Я сказал ему, что мне не нужны солдаты, напротив, я обращусь за помощью к местным, а затем я спросил его, на скольких из них можно положиться в случае чрезвычайной ситуации, и он ответил мне, что человек на двадцать. Я заверил его, что этого вполне достаточно. По дороге к мельнице нам удалось собрать всего около полудюжины человек, включая мельника и его рабочих. Затем я сказал доктору, что он должен пойти на мельницу и поставить все бочки друг на друга — в виде башен — как можно более высоких, так чтобы, толкнув одну башню, а за ней и все остальные, они со страшным грохотом рухнули. «Потом, — сказал я, — я выстрелю из своего револьвера, а потом вы будете с криками: „Караул!“ и „Сюда, люди!“ колотить по пустым бочкам, и шума будет столько, как будто нас сотня человек», после чего, для того, чтобы дать соответствующие указания людям, я отправился в кузницу. В ней было много хороших мест, где можно было надежно укрыться — находясь в них, они должны были стрелять по любому, кто будет пытаться нас атаковать после того, как я подам сигнал. Все присутствовавшие одобрили мой план. Мельник сходил домой и принес нам горячего хлеба, свежего масла, молока и яиц. Мы быстро и с аппетитом проглотили все это, после чего двое наших отправились в патруль. Так мы стояли настороже до одиннадцати часов вечера, когда появился один из запыхавшихся и задыхавшихся от волнения мужчин сообщил нам, что они идут по дороге.

Я расставил людей по местам, а сам прохаживался перед мельницей, звякая саблей и стараясь привлечь к себе внимание. Вскоре к нам подлетел небольшой отряд верховых, и в тот момент, когда они оказались в пределах действия наших ружей, я рявкнул: «Стой!» и сразу же открыл огонь. Результат превзошел все ожидания. Мятежники в замешательстве сбились в кучу. Потом кинулись наутек. Наши люди безостановочно, как только могли, палили по ним, а старый доктор громыхал бочками и вопил как сумасшедший.

Враг был позорно побежден — и обращен в бегство. Доктор даже подпрыгнул от радости, увидев плоды нашей стратегии, казалось, он даже помолодел. Когда все закончилось, мы перезарядили наше оружие, собрали бочки и приготовились ко второй атаке, так как чувствовали, что они не откажутся от своих намерений, но, несмотря на все наши ожидания, они не вернулись, так что более нас никто не обеспокоил.

Однако вскоре после полуночи к нам приблизился другой отряд, и мы снова приготовились защищаться, но не успел я приказать нашим людям открыть огонь, как узнал голос майора Дрейсбаха из 4-го Огайского кавалерийского и капитана Роби из роты «А», так что теперь нам не нужно было ни стрелять, ни снова применять нашу маленькую хитрость.

Оттуда меня отправили в Расселвилль, чтобы выяснить, какие там стоят силы и многое другое, что могло бы нам очень пригодиться. Чтобы прибыть к городу затемно и оставить еще до рассвета, я ехал очень быстро — таким образом, я получил желаемую информацию прежде, чем подошел к нему настолько близко, чтобы привлечь к себе внимание неприятеля.

Мятежников насчитывалось около семисот, а в команде майора лишь сотня человек. Мне удалось проникнуть в город, а потом, представившись мятежником-квартирмейстером, поговорить с несколькими его жителями. Они рассказали мне о том, где находятся техасские рейнджеры, кроме того, я расспрашивал их о полковнике Уортоне и других офицерах с таким видом, словно я их старый знакомый. Люди сообщили мне, что полк покинул город примерно час назад, но если бы я пришпорил коня, я бы смог догнать их у станции Уиппурвилль, где они собирались сжечь мост, а значит и на недолгое время задержаться там. Затем я поинтересовался состоянием правительственных складов, и один из горожан пошел со мной, чтобы показать мне мучные склады и склады других видов провизии, коих в городе было огромное количество. Потом я посетил таверну Грея и заказал там завтрак для ста техасских рейнджеров, предупредив хозяина, чтобы к рассвету он был готов. Хозяин заверил меня, что все будет в полном порядке, и я отбыл из города.

Все произошло так быстро и четко, что граждане даже не проснулись, мы даже захватили некоторых людей Уортона — тех, что ночевали в этом городе. Количество попавших в наши руки хранилищ было просто огромным.

Хозяин таверны сдержал слово, и нам был подан великолепный завтрак — приготовленный для рейнджеров, которые — увы, — должен признаться — на самом деле оказались настоящими голубыми янки. Тем не менее, мы позавтракали с таким же аппетитом и удовольствием, словно мы покинули берега Рио-Гранде и целый день шли в Расселвилль. Честно говоря, мы страшно проголодались и вели себя точь в точь, как это делают по-настоящему голодные люди.

Случилось так, что вскоре войска покинули город, и это произошло тогда, когда я был в Теннесси, куда меня майор послал на разведку. Вернувшись обратно, выяснилось, что я оказался совершенно один, а до расположений наших войск мне следовало одолеть 27 миль. Проезжая по городу, я увидел идущих к складу граждан — они собирались разграбить его. Я тотчас приказал им остановиться, предупредив их, если они не послушают меня, я приведу солдат и обращу их город в пепел — моя угроза возымела желаемый эффект. На самом складе я обнаружил других людей — они грузили муку в свои повозки, я точно так же предупредил их, но эти так легко не сдались. Они спрашивали меня, есть ли у меня право отдавать такие приказы, являюсь ли я уполномоченным офицером, etc. Эти их расспросы несколько разозлили меня — с револьвером в руках, я заставил каждого из них отнести взятый им бочонок с мукой обратно на склад, а затем, запирая двери на замок, я объявил всем им, что любого, кого я здесь еще раз замечу, я просто пристрелю на месте.

Возле Алленсвилля я встретил пароконный экипаж — в нем находилось четверо пожилых джентльменов и юноша, на вид лет около двадцати пяти. В процессе разговора я выяснил, что старики — юнионисты, и что у них ест некая сумма денег Конфедерации, которые они в Нэшвилле хотели обменять на банкноты штата Кентукки, но молодой человек, словно нарочно пытаясь рассердить меня, вел себя очень вызывающе — как истинный мятежник. Во время беседы один из пожилых джентльменов достал флягу с виски и угостил им своих попутчикам, а затем предложил и мне. Я ответил ему, что я редко пью что-либо крепче бренди и буквально вырвал ее из его рук. Приветствуя флягой стариков, я сказал: «Джентльмены, давайте выпьем за Конституцию и Союз!», и они в ответ воскликнули: «Ура Конституции и Союзу!» Но юноша, высунув голову из окна экипажа, громко крикнул: «Нет, сэр, я мятежник, я не буду пить за это, лучше умереть!» Первым моим желанием было выстелить ему в голову и вышибить из нее его мозги, но оружия при нем не имелось, а я никогда не стал бы стрелять в беззащитного человека.

Я был один, и не мог обременять себя пленниками, но как-то наказать этого человека все-таки было необходимо. Никак не отреагировав на его злобное заявление, я поднес флягу к губам и спокойно сделал глоток, а затем, подойдя к экипажу, держа флягу в левой руке, а револьвер в правой, я протянул ее юному негодяю. Направив дуло револьвера в самый центр его груди, я тихо сказал: «А теперь, сэр, вы либо выпьете, либо умрете», и я бы и вправду убил бы его, но я все-таки дал ему шанс сохранить свою жизнь. Дрожащей рукой он судорожно ухватился за флягу, его лицо побледнело, и, несмотря на свой недавний отказ, он пил до тех пор, пока я, испугавшись, что он погубит себя этим виски, не остановил его, сказав ему, что я не хочу, чтобы он утонул в бурбоне. Затем, дав ему несколько добрых напутственных советов, я отпустил этих людей, а сам обратил свое внимание на один, заполоненный толпой злодейского вида и несколько обескураженных мятежников, которые, вероятно, прислушались к моей им рекомендации просто взять и по доброй воле покинуть штат Кентукки.

В Оберне хранилось 700 баррелей кукурузного зерна, в Расселвилле — 300, в Макклауд-Свитч — 700, сотня в Уиппурвилле и еще больше в Алленсвилле — во всех этих местах, кроме того, было значительное количество пшеницы, а в Расселвилле — склады со всевозможными видами говядины, свинины, муки и оружия. Я чувствовал, что все это без охраны оставлять было нельзя, но так же хорошо знал, что наших людей будет мало, поэтому судьбу каждого склада я вручил в руки жившим поблизости от них зажиточным гражданам, сказав им, что отныне они ответственны за безопасность самого склада и его содержимого, что если пропадет хоть что-нибудь стоящее хотя бы доллар, именно им придется оплатить стоимость пропавшего имущества.

Потом я вернулся в Боулинг-Грин и сообщил о своих наблюдениях коменданту — полковнику Стэнли. Он похвалил меня и поручил присматривать за всем обнаруженным добром — до тех пор, пока он не сможет выделить людей для его охраны — чем я и занимался, каждый день носясь между складами — в целом, преодолевая за день около 32-х миль.

Сразу же после того, как была восстановлена железная дорога и войска занялись перемещением всего найденного в Боулинг-Грин, меня освободили от моих обязанностей и отправили в Саут-Юнион. Там я заболел чем-то похожим на пневмонию, в связи с чем был вынужден остановиться в доме очень уважаемого человека и проповедника шейкеров[20], почтенного м-ра Шеннона. Женщины этого общества приютили меня в этом доме, приготовили мне постель и весьма заботливо ухаживали за мной до тех пор, пока я не окреп достаточно для того, чтобы снова сесть на лошадь. Я встал на ноги примерно через три-четыре дня, и в этот период времени нас посетил ныне покойный Карсон из графства Батлер, рассказавший мне о Робинсоне и Китоне — кошмаре тех мест, где он жил, грабителях и налетчиках. Они утверждали, что они служат Союзу, но мой рассказчик утверждал, что они грабили всех подряд, независимо от их политических убеждений.

Все, чем я мог ему помочь в этом вопросе, заключалось в том, чтобы арестовать этих людей и отвезти их в Боулинг-Грин — меня и те места, где они совершали свои грабежи, разделяли 16 миль. И, тем не менее, я поехал туда. По дороге я встретил человека по имени Мобли и еще одного, которого звали Джинс — известных и много причинивших людям зла партизан. Я сказал им, что, насколько мне известно, они являются добрыми и законопослушными гражданами, и я хотел бы, чтобы они присоединились ко мне и помогли мне арестовать пару «воскресивших Каина» человек.

Сначала они спорили со мной и наотрез отказывались это сделать. Один из них оправдывался тем, что у него болеет жена, и дров у нее нет, поэтому ему надо поскорей домой и нарубить их, а другой (я думаю, Мобли), сказал, что он обязательно быть на мельнице, иначе его семье «будет очень плохо».

«Где вы живете?» — спросил я, и они указали мне в том направлении, которое, как я подозревал, было совершенно противоположно тому, куда им надо было ехать. Мои подозрения оказались обоснованными — они просто собирались где-то спрятаться и спокойно обсудить свои дальнейшие злодейские планы, они восседали на необыкновенно красивых лошадях и внешне производили впечатление очень решительных людей. Я заметил, что, судя по тому, в каком направлении они собирались продолжать свой путь, я не думаю, что они намерены заниматься исключительно своими домашними делами, и добавил: «Я офицер Соединенных Штатов, и вы не можете отказать мне в помощи». Видя, что никакие отговорки им не помогут, они пошли, но сделал так, чтобы они ехали впереди меня, так чтобы я мог постоянно наблюдать за ними. Когда я назвал имена людей, которых я собирался арестовать, им явно полегчало, они были бы очень рады избавиться от этих двоих — их злейших врагов.

Они отбросили всякие возражения и охотно пошли со мной. В одном небольшом городке мне показали одного человека — участника недавнего сражения при Вудбери, и совсем недавно оставившего ряды армии мятежников. Я приветствовал его, и тщательнейшим образом скрывая, что я вполне осведомлен о его прошлом и не вызвав у него никаких подозрений, я повторил ему то, что сказал двоим другим. Он пытался уйти, умоляя меня подумать о его больной жене, но я сказал ему, что не могу отпустить его, поскольку тогда мне придется так же обойтись и с остальными, ведь они тоже имели такие же причины для ухода. Я сказал ему, что его мне рекомендовали как самого подходящего человека для такого дела, что он всегда стоит за законность и порядок, и я никак не могу отказаться от его помощи. Затем он пригласил меня на обед, я согласился. Его слуга привел его лошадь, и мы отправились в рюмочную Китчена, где должны были быть те двое. Как раз в то время недалеко от рюмочной происходило молитвенное собрание, и там собралось очень много людей — и добрых юнионистов тоже — чтобы выпить виски и поговорить о политике — Китон и Робинсон тоже присутствовали. Я передал ружье Портеру, а затем арестовал Робинсона. Пока Портер его охранял, я взял под стражу Китона. Потом я отдал их оружие своим помощникам. Мы посадили негодяев на их лошадей и отправились в Боулинг-Грин, под гневные крики проклятия верных юнионистов, которые совершенно не знали кто они на самом деле. Последнее, что я услышал, был голос старика Китчена, который кричал, что он сейчас возьмет сорок мужчин и тридцать ружей, и мы и пяти миль не пройдем, как он отобьет у меня этих людей. И еще он так сказал: «Сегодня мятежники ликуют — федералы арестовывают юнионистов!», но он не знал об одном сюрпризе, который я втайне приготовил для этих сецессионистов. На следующий день, проскакав почти всю ночь, я со своими пленниками добрался до Боулинг-Грин, и с выдвинутыми против каждого из них соответствующими обвинениями, передал их полковнику Стэнли.

Я утверждал лишь то, что арестовал пять человек, но полковник Стэнли (18-й Огайский) рассказывает эту историю по-своему. Я едва успел передать в руки полковника свою добычу, как в сопровождении сорока человек в Боулинг-Грин ворвался старик Китчен — и в самом деле, верный юнионист — и потребовал объяснений — за что арестовали Китона и Робинсона? Полковник очень ласково поговорил с ним, и уже собирался распрощаться с ним и его людьми, как знаменитый юнионист опознал среди них трех бушвакеров, а полковник, испытывавший глубокое отвращение к подобного сорта людям, приказал арестовать их и отправить в тюрьму. Я не знаю, чем это все закончилось, но полковник Стэнли всегда рассказывал, что я один захватил и привел к нему восемь человек.

Будучи в Шейкер-Тауне, я написал адресованную Т. Дж. Шеннону и другим лояльным гражданам следующее обращение:

«6 1/4 ЦЕНТОВ НАГРАДЫ!

Из города Боулинг-Грин, графство Уоррен, штат Кентукки, сбежал некий Джордж У. Джонсон, утверждающий, что он является Временным Губернатором штата Кентукки. Относительно определения его местонахождения никаких мер принято не было, но из-за того, что он уведомил граждан Кентукки, что они должны заплатить ему налог в пользу т. н. „Конфедеративных Штатов Америки“, и, принимая во внимание, что жители Кентукки и графства Логан в частности, являются законопослушными гражданами и искренне желают в кратчайшие сроки заплатить свои налоги, а упомянутый Джордж У. Джонсон и его десять юридических советников скрылись, и назначенный этими „юридическими советниками“ шериф боится что-либо предпринимать, граждане графства Логан выплатят вышеуказанную награду за его поимку, но уж никак не за его возвращение. Заслуживший эту награду человек, по предъявлении беглеца получит 20 долларов деньгами Конфедерации.

22-е февраля 1862 года.

БОЛЬШАЯ ГРУППА ГРАЖДАН».

Это объявление должным образом было размещено в трех очень посещаемых местах, но на эти деньги никто не претендовал. Джонсона в конце концов, поймали, как я узнал, но тот, кто это сделал, не получил своего вознаграждения, он погиб у Шайло.

Там же я взял в плен солдата-мятежника — его звали Блюитт, — и представил его перед местным судьей Холландом, который и принял его присягу верности. Текста такой присяги у нас не было, но судья сам сочинил ее, причем она оказалась достаточно сложной и подробной, и едва тот приступил к ее произнесению, как старый и почтенный шейкер сказал: «Друг Джеймс, поклянись лучше, что ты больше никогда не будешь разорять ульев», и он настаивал на том, чтобы этот пункт был вставлен в текст. И, несмотря на то, что клятва была достаточно сложной, мы с ней справились.

Затем я приступил к поискам своего полка, который к тому времени уже находился недалеко от Нэшвилла. В Расселвилле я обзавелся новым товарищем — он был ранен, когда мы брали этот город. Он был итальянцем, и звали его Гаранчини. Я оставил его на попечение общины, и теперь, когда он вновь мог идти сам, я, наметив своей целью Спрингфилд, взял его с собой. Несмотря на то, что в той части штата мы были первыми, появившимися там федералами, путешествие наше прошло спокойно и без неприятностей.

Мы нашли наш полк в Кэмп-Джексоне, в семи милях к югу от Нэшвилла, и это значит, что в течение довольно долгого периода времени, что мы стояли там, во время разведки ближайших окрестностей, мы участвовали во многих приключениях.

Я испытал и радость, и гордость, узнав, что именно 4-й Огайский кавалерийский захватил Нэшвилл, и что именно наши люди быть первыми федеральными солдатами, прошагавшими по улицам этого оплота Сецессии.

Если бы «король» Харрис знал в те времена, когда я вместе со своим отцом обращался к нему с просьбой о пропуске, что я стал солдатом полка, который требовал и получил капитуляцию его столицы, вполне вероятно, что он был бы недоволен мной. Поскольку сразу же после этого возникли различные кривотолки и ненужные разговоры о том, кто именно взял город, и совершенно не желая, чтобы мои товарищи лишились с таким трудом заработанной славы, я хочу привести здесь следующий документ, по прочтении которого любому беспристрастному читателю станет совершенно ясно, как все происходило на самом деле:

«КОПИЯ ПИСЬМА ОТ Г. К. РОДЖЕРСА ДЖ. ДЖ. КЕННЕТТУ
ПОЛКОВНИКУ ДЖ. КЕННЕТТУ:

Дорогой сэр, насколько я помню, 2-я дивизия бригадного генерала Митчелл, вышла из Боулинг-Грин в сторону Нэшвилла во второй половине февраля 1862 года. Во главе этого марша стоял командующий 4-м О. В. К., полковник Джон Кеннетт. Примерно числа 25-го, полк занял Эджфилд-Джанкшн, что примерно в 8-ми или 10-ти милях от Нэшвилла. Оттуда полковник Кеннет немедленно приказал отправить отряд 4-го О. В. К., которым командовал я, с приказом захватить городок Эджфилд, у Нэшвилл, овладеть всеми пароходами и другими судами, и удерживать эти позиции. Этот приказы был полностью выполнен — врага в Эджфилде не было, лишь немного кавалерии в самом Нэшвилле — моя команда заняла Эджфилд за два дня до прибытия генерала Нельсона, и в эти дни мэр Нэшвилла дважды приезжал в Эджфилд, чтобы договориться о сдаче города, после его второго визита город сдался. Сам мэр — Читэм, — сделал такое предложение, и полковник Кеннетт принял его. Капитуляция была подписана в доме м-ра Фуллера в Эджфилде. Присутствовали м-р Фуллер, я и еще несколько человек — их имен я не помню. Капитуляция была подписана за день до прибытия генерала Нельсона.

В то же время, батарея капитана Лумиса заняла господствующую над городом высоту — он мог обстреливать самый его центр. 4-й О. В. К. мог бы взять Нэшвилл в любое время после захвата Эджфилда, если бы ему приказали это сделать, но на самом деле, его посетила лишь небольшая команда — на пароме они переправились через реку, побывали в городе, а потом вернулись обратно.

Опасаясь наших снарядов, мэр Читэм стремился поскорее сдать город, и во время переговоров о сдаче, он согласился держать под защиту общественную собственность до тех пор, пока она не перейдет под контроль офицерам Соединенных Штатов.

Батарея капитана Лумиса находилась под руководством полковника Кеннетта.

Генералы Бьюэлл и Митчелл, конечно же, должны были знать о капитуляции Нэшвилла еще до прибытия генерала Нельсона.

Я самолично сообщил им о прибытии Нельсона двумя днями после того, как мы вошли в Эджфилд.

Искренне ваш,

Г. К. РОДЖЕРС, Майор 4-го О. В. К».


Глава XVI

По следам Джона Моргана

Тогда против нас воевал знаменитый Джон Х. Морган, делавший все возможное, чтобы добиться известности, чего в итоге он и добился. Удерживать его было крайне трудно, он доставлял нам много хлопот, и генерал Митчелл решил просто прогнать его из этих мест, раз уж ему никак не удавалось ни поймать, ни убить его. Но, чтобы добиться успеха в решении этой задачи, нужно было знать точно, где он, и сколько людей в его распоряжении. Генерал объяснил мне суть своих намерений, и спросил меня, не желаю ли я поохотиться на него, я согласился. Затем он отдал приказ снабдить меня всем необходимым для этого дела, и капитан Прентис, адъютант генерала, снабдил меня гражданским платьем, а сам генерал отдал мне своего оседланного пони, поскольку из всех наших лошадей она была единственной неклейменой лошадью.

Будучи таким образом, полностью экипированным, вечером я покинул наши расположения и отправился в Мерфрисборо. До утра я ехал в полном одиночестве, а потом остановился, чтобы позавтракать в одном доме у Стюартс-Крик. Там я познакомился с человеком, который говорил, что едет в Мерфрисборо, и предложил мне продолжить путь туда вместе с ним, и я, конечно, был рад его обществу. Во время дружеской беседы он рассказывал мне о Харди и других южанах-офицерах, я был доволен, что он являлся шпионом мятежников, и совсем недавно вернулся из Нэшвилла. Он был высоким и стройным человеком, с открытым и приятным лицом, но, тем не менее, по нему было видно, что он очень не глуп и способен на многие хитрости. Он был очень злобно настроен против янки, и рассказал мне столько об их подлости и низости, что мне никогда бы в голову не могло прийти, что они на такое способны. Все это я отложил, как говорится, «в запас», чтобы в точности повторить самим «джонни», когда обстоятельства потребуют от меня красочно очернить своих друзей.

Мы пересекли Стюарт-Крик и Оверолл-Крик, и уж только после этого впервые увидели далеко перед собой несколько мятежников-часовых. Они подошли к нам, чтобы узнать, чем мы занимаемся, откуда мы, куда направляемся, etc. Мой спутник спешил, но я хотел немного задержаться с ними, чтобы выудить из них как можно больше имевшейся у них информации. Столь же общительные, как и я, они многое рассказали мне о состоявшейся у них несколько дней назад стычке с 4-м Огайским кавалерийским, при этом сильно преувеличивая свои личные подвиги. Они называли парней из 4-го Огайского ни много ни мало, как отъявленными трусами, что меня очень сильно бесило, но, чтобы не раскрыться, я был вынужден сдерживать себя. Едва ли они могли представить, что в тот момент они разговаривали с одним из этого самого полка, и менее всего подозревали, как болят мои пальцы от желания пристрелить их. Если бы не строгие инструкции генерала, я бы плюнул и дал им бой. Но впереди меня поджидало еще более серьезное испытание. Один из этих негодяев, шумно и с радостной руганью протянул мне револьвер, сказав, что он был захвачен в бою с 4-м Огайским кавалерийским накануне, и что у самого капитана Моргана на поясе висело восемь таких револьверов. Я осмотрел револьвер, и, несмотря на то, что он показался мне очень знакомым, я вернул его обратно со словами, что я никогда прежде его не видел.

Затем мое внимание переключилось на их ружья. Я заметил, что я никогда не видел ничего похожего, и совершенно невинно поинтересовался, было ли у янки нечто подобное.

— Нет, — ответил человек, — это английские ружья, и, конечно, на их затворах красовались накладные бляшки с отштампованной на них короной и словами «Тауэр, Лондон». Патруль состоял всего лишь из трех человек, и в тот момент, когда тот парень дал мне свой пистолет, их оружие лежало у ограды, на некотором расстоянии от них, так что я мог спокойно пристрелить всех троих и им ничто не могло бы помочь.

Тем, кто направлялся на Юг, никаких пропусков не требовалось, но на Север, без разрешения Харди никто попасть не мог. По прибытии в Мерфрисборо я обнаружил, что его охраняют кавалерийский батальон Моргана и три роты техасских рейнджеров. Теперь у меня и в мыслях не было тут задерживаться, напротив, двигаться дальше, что я и продолжал делать неуклонно, но осторожно, и я как раз проезжал через городскую площадь, когда меня приветствовал стоявший на тротуаре мой старый знакомый — мы давно дружили и когда-то вместе служили в полку Джонстона в Техасе. Я собирался пересечь границу под именем Джорджа Адамса, — до сего дня никто не спрашивал, как меня зовут — и это было как нельзя более кстати для меня, так как в противном случае, меня сразу же схватили.

Пока мы так беседовали, постепенно вокруг нас столпилось много людей — они хотели знать, что нового в Кентукки, как мне удалось пройти через расположения янки, а также услышать ответы на многие сотни подобных вопросов. Я сказал им, что пересек Теннесси в 16-ти милях ниже Нэшвилла, возле Понд-Крик, а следовательно, не был у янки, напротив, обошел их, прошел вдоль Ричленд-Крик, а далее у Дэвидсона пересек Шарлотт-Пайк. Я погостил в своем доме, сказал я, а теперь возвращаюсь в Техас. На вопрос, где я живу, я ответил им — в графстве Бурбон, штат Кентукки, а когда они интересовались причинами моего возвращения в Техас, я сказал им, что я уже много лет живу в этом штате, и мой техасский друг полностью подтвердил мои слова.

Потом я повернулся к рейнджеру и задал ему столько вопросов, что он едва успевал отвечать на них. В течение всего времени, пока я отвечал на вопросы толпы, очень импозантный и одетый в простого покроя черный костюм мужчина, неспешно прохаживался туда и сюда и прислушивался к нашим разговорам. Он очень подробно расспрашивал меня своим мягким, но глубоким и мужественным голосом, а потом спросил, был ли я в находившемся недалеко отсюда Лексингтоне. Я ответил ему, что был там. Он поинтересовался тамошними новостями, и я как раз подробно рассказывал ему о том, что там происходит, когда подошедший к этому человеку офицер, обратившись к нему как к капитану Моргану, сообщил ему о каких-то неотложных делах.

Ух, на какое-то время на моей голове стало холодно, вся кровь хлынула к моему сердцу, но я не думаю, что мои чувства отразились на моем лице, поскольку в одно мгновение я осознал всю степень опасности моего положения, и я вновь стал дьявольски осторожен, но, тем не менее, пока он удалялся, я успел внимательно рассмотреть его. Рост — около 5-ти футов и 10-ти или 11-ти дюймов, стройный, румянощекий, круглолицый, черты лица мужественные, светло-серые или светло-голубые глаза, огненно-рыжая эспаньолка и коротко подстриженные, с легкой рыжиной, светло-каштановые волосы. Очень благородной внешности и с приятными манерами. Он, казалось, был всеобщим любимцем, поскольку, всего времени, когда он удалялся, все глаза, казалось, следовали за ним, и, возможно, именно это стало причиной того, что наша беседа практически пролетела мимо ушей окружавших нас людей. Я не мог не чувствовать гордости от того, что теперь я могу сообщить генералу Митчеллу, что я видел самого человека, которого он поручил мне найти.

После ухода Моргана мой друг из Техаса заметил, что в батальоне Моргана очень много ребят из Лексингтона. Я спросил его, есть ли кто-нибудь из них сейчас в городе.

— Собственно, нет, — ответил он, а затем, обратившись к стоявшему рядом человеку, он спросил:

— Джим Б. сейчас в городе?

— Нет, — таков был ответ, к моему большому облегчению, — он в патруле, и с минуты на минуту мы ожидаем его появления.

Этот Джим Б. родился в Лисберге, там же, где и я, и мог бы подтвердить, что я из Огайо. Однако, несмотря на некоторую растерянность, я выразил сожаление, что не могу подождать и увидеть его. Затем, изменив тему разговора, спросив, есть ли в команде еще какие-нибудь бурбонские «мальчики», я счел, что именно сейчас самое время распрощаться и не стремиться приобретать какие-либо новые знакомства. Мой компаньон сел на лошадь, и мы отправились в Шелбивилл.

В пяти милях от города мне стало плохо, и настолько, что я был вынужден остановиться у ближайшего дома. Я хорошо знал, что мой компаньон очень хотел добраться до Шелбивилля тем же вечером, а что до меня, мне вообще он не был нужен. Сообщив ему о своем плохом самочувствии, я сказал ему, что, к сожалению, мы должны расстаться, и потому, стоя у располагавшегося у обочины дома, я пожелал ему «счастливого пути».

Хозяин дома — человек по имени Бидфорд, пригласил меня войти, а сам устроил мою лошадь. Я освободился от своего попутчика, а значит, выздоровел очень быстро. Тогда было около пяти часов вечера, вскоре подали ужин, которому я воздал должное, а затем, сразу же после того, как стемнело, я ушел спать. Дорога кишела мятежниками, некоторые из них заходили в дом Бидфорда, чтобы выпить воды и покормить своих лошадей. Той ночью, когда я спал в этом доме, его — со значительной свитой — посетил офицер, а поскольку комнаты были разделены очень тонкими перегородками, я слышал каждое его слово. Офицера звали Вуд, он был подполковником 1-го Луизианского кавалерийского, и направлялся в Мерфрисборо с приказами для капитана Моргана и Нэшвилл с депешами для генерала Бьюэлла. Он очень много говорил, и мне показалось, что с моим хозяином он находился в весьма близких и дружеских отношениях.

Утром, очень рано, я покинул дом и шел по дороге в Шелбивилл до тех пор, пока он не скрылся из виду, а потом, свернув на первую же боковую дорогу, отправился назад, в свой лагерь. В какой-то момент, на дороге в Лас-Касас, я увидел приближающийся ко мне отряд людей Моргана. Если бы не было иного повода для моего ареста, меня бы можно было обвинить в попытке сбежать на Север, а посему я свернул на едва заметную узкую тропу и пришпорил коня. Они гнались за мной и дышали мне в затылок примерно около мили, прежде чем я скрылся от них в густом кедровнике, но я сильно отклонился от своей дороги. После долгих блужданий я подъехал к дому и спросил женщину о том, как попасть в Лас-Касас, но тут за моей спиной раздалось цоканье копыт — я обернулся — и увидел одного из людей Моргана — ни о чем не беспокоясь, он совершенно спокойно подъехал ко мне.

Обратившись к нему, я сказал, что очень рад его видеть, и что я нуждаюсь в указаниях — как попасть на мельницу Брауна? Как идти далее, я знал достаточно хорошо, там мне помощи не требовалось. Он спросил меня, куда я направляюсь, и после клятвенного обещания крепко хранить вверенную ему тайну, я поведал ему, что я техасский рейнджер, что партикулярное платье на мне для того, чтобы обеспечить успех моего плана, и о том, что я хочу как можно ближе подобраться к янки, чтобы узнать, что стало с моим очень близким другом, который после нашей битвы с 4-м Огайским кавалерийским, словно сквозь землю провалился.

— Я хочу узнать, — сказал я, — где он, и что с ним случилось, чтобы сообщить об этом его людям.

— Как зовут вашего друга? — спросил он.

— Его имя — отвечал я, — Корниэл Уорфилд, он мой старый друг, и даже, если мне придется рисковать своей жизнью, я все равно выясню, что с ним стало.

— Корниэл Уорфилд, — медленно повторил он удивленно — он из моей роты. Конечно же, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, сэр, он мой лучший друг, с милю или около того я провожу вас в сторону мельницы и укажу вам правильную дорогу, но вы не должны позволить янки схватить вас.

— Разумеется, нет, — сказал я, — я буду очень осторожен.

И в самом деле, этот малый действительно проехал со мной полторы мили, вывел меня на нужную мне дорогу, а затем, пожелав мне всяческих успехов, распрощался со мной. Я поблагодарил его, пришпорил своего пони, и как только мой провожатый скрылся за поворотом дороги, прямиком поскакал в Нэшвилл.

Этот самый Уорфилд лежал в нашем полковом госпитале, так что я хорошо знал, где он находился в ночь после боя.

Мне оставалось пройти лишь одно опасное место — Ла-Верн. Я слышал, как в Мерфрисборо рейнджер говорил, что тем вечером они соберутся в Ла-Верне, и знал, что на подходе к городу я должен быть настороже. Я ехал по обочине, по мягкой земле, и, поскольку уже стемнело, меня никто не замечал до того момента, когда нога моей лошади не ударила по одной из реек обшивки железнодорожной колеи, в том месте, где через нее можно было перейти, и тут почти сразу я услышал топот копыт нескольких лошадей, исходивший из рощи, на некотором расстоянии и слева от дороги. Я снова пришпорил пони, и мы ушли. Оглянувшись, я увидел, что мятежники следуют за мной. Я не стал медлить ни секунды и во весь дух понесся к своим. «Джонни» не прошли за мной и двух миль — они опасались натолкнуться на наши пикеты — но мне тоже было чего бояться — что наши люди будут стрелять в меня, если я вовремя себя не обозначу, но, к счастью, меня узнали, и парни в меня, конечно же, не стреляли.


Глава XVII

Моя рекогносцировка Центрального Теннесси. — Я совершаю разведывательный рейд под именем капитана Бонэма, из 1-го Луизианского кавалерийского

Я вошел в комнату генерала и разбудил его — единственный раз, когда я когда-либо находил его спящим, хотя я посещал его комнату в любое время дня и ночи. Он был доволен тем, что я сделал, и, прежде чем дать мне новое задание, отправил меня для отдыха и сна.

Спустя несколько часов вперед выступил наш отряд — состоявший из кавалерии и пехоты, а также, ехавшего в фургонах 10-го Огайского, и я не сомневался, что мы не только поймаем Джона там же на месте, но и таким образом, придушить эмбрион в его собственной скорлупе, но, по счастливому стечению обстоятельств, мы встретили полковника Вуда, при котором были депеши Харди для Бьюэлла, и Моргана с его 30-тью людьми, выступавшего в качестве эскорта. Мы остановились, а затем вернулись и отнесли депеши генералу Митчеллу, который совершенно не был рад такой нашей встрече, поскольку «джонни» сразу же узнали, что намеревались напасть на них.

Пока генерал и полковник Вуд мирно беседовали, один из людей Моргана потихоньку отстал и во весь дух помчался в Мерфрисборо, но, предвидя нечто подобное, полковник Кеннетт втайне послал на дорогу несколько человек, чтобы они шли за мятежниками — один из которых поймал беглого «джонни» и вернул его в наш лагерь. Морган и Вуд были поражены таким поступком их человека, а разгневанный таким коварством генерал Митчелл обвинил в нем командиров этого солдата. Теперь у него имелся прекрасный повод взять в плен их всех. Генерал Бьюэлл не согласился с его решением и отменил его — а Моргану позволили вернуться к его команде, после чего он ни минуты не колеблясь сразу же смылся, и впоследствии причинил нам много головной боли и заставил пройти немало тяжелейших миль.

Вскоре после этого случая капитан Роби с ротой «A» из 4-го Огайского кавалерийского послали на разведку к Макминнвиллю, и я тоже входил в состав этого отряда. Остальная часть полка отправилась в Туллахому — туда же должны были прибыть как другие его подразделения, так и наш отряд тоже. В Макминвилле мы узнали о том, что в непосредственной близости от нас находятся несколько команд мятежников, причем каждый из них своей численностью намного превосходил наш. Но я не покинул лагерь вместе с капитаном — напротив, возглавил небольшую группу лично отобранных полковником Кеннеттом людей, а потом мне приказали двигаться быстро и как можно скорее догнать его. Капитан побывал в Макминвилле несколькими часами ранее меня, и пока я выяснял, по какой дороге он пошел дальше, мне сообщили о том, что ко мне приближаются мятежники — несколько человек, и многие из них — весьма сомнительной репутации. Я ответил, что мы бойцы, и мы будем рады встретиться с капитанами Бледсо и Мак-Генри, их людьми, и дадим им бой. «Мы станем на дороге тут, недалеко, — сказал я, — а вы окажете нам большую услугу, если сообщите этим людям наше решение».

Они пообещали мне, что сделают это, заодно уведомив меня, что у Бледсо 300 человек, у Мак-Генри 200, и еще у одного командира — 100, и что самый удаленный от меня отряд всего лишь в пяти милях отсюда. Заверив их, что мы не отказываемся от своих слов и намерений, мы распрощались с мятежниками, а затем отправились в Манчестер. В лагерь мы прибыли уже в темноте. Я рассказал капитану о мятежниках и о том, какой вызов я с ними отправил. Капитан одобрил мои действия и немедленно отдал приказ быть готовыми защищать наш лагерь.

Меня и моих людей отправили на четверть мили далее по дороге, чтобы заблокировать ее и стоять там до самого прихода неприятеля. Но появившись уже после полуночи, он осторожно прокрался за нами — не атаковал нас, и никаким образом не дал нам понять, что он очень многочислен — наоборот, он вышел на манчестерскую дорогу перед нами и обрушился на наш лагерь. Но капитан так расставил своих людей, что сразу же после своего появления, враг с двух сторон был залит дождем пуль наших мощнейших ружейных залпов, и, совершенно ошеломленный и в полном беспорядке, ушел тем же путем, что и пришел сюда. Один из их людей — бешено мчавшийся на своей лошади лейтенант — угодил прямо в наш лагерь. Позже мы узнали, что мятежники потеряли 8 человек убитыми и 13 ранеными, но об этом мы узнали не сразу. Капитан Роби сообщил, что лишь одного они оставили мертвым на поле боя, а сам он никаких потерь не понес. После его рапорта мы яростно пришпорили своих лошадей, и прибыли в Туллахому как раз тогда, когда нам следовало присоединиться к полку.

Будучи в Манчестере, полковник уничтожил ветряную мельницу и изгнал оттуда несколько мелких вражеских отрядов, и затем, укрепив собой его команду, по Шеллбивилльской дороге мы двинулись к Мерфрисборо, где тогда находилась наша армия.

Мерфрисборо был взят одним из подразделений 4-го Огайского кавалерийского, которым командовал подполковник Генри Бердсал.

Пока 3-я дивизия стояла в Мерфрисборо, генерал Митчелл отправил меня в долгую разведку, поручив мне осмотреть все ведущие в Шелбивилл дороги и все мосты — в пределах пяти миль от города, как выше, так и ниже по течению. Читатель должен понять, что для выполнения этой задачи требовалось много времени, и оно было очень опасным, поскольку все окрестные дороги пикетировались техасскими рейнджерами и батальоном Моргана, и кроме того, в любом месте можно было случайно наткнуться на любой из множества их небольших отрядов, кои во всех направлениях ходили по этим местам во всех направлениях, и днем, и ночью. Справа от главной дороги, в нескольких милях, находится небольшой городок Миддлтон — то самое место, где генерал Д. С. Стэнли так сурово наказал мятежническую кавалерию. Недалеко от этого небольшого городка я встретился с отрядом неприятельской конницы — им командовал лейтенант. Я только что вышел на дорогу и заметил их тогда, когда о бегстве не могло быть уже и речи, ведь я находился от них на половинном расстоянии револьверного выстрела. На мгновение мне стало очень не по себе, но через секунду я решил «приветствовать» их, а потом «обмануть». Взмахнув своим кепи, я громко закричал «ура!», словно был очень рад этой встрече. Первым же моим восклицанием было: «Ну, ребята, как же я рад вас видеть, всех целыми и невредимыми, как наша армия, есть новости?»

— Полагаю, у нас все хорошо, — сказал лейтенант, пристально глядя на меня, — к какой команде вы принадлежите, сэр?

— О, к 1-му Луизианскому кавалерийскому, — ответил я. — Меня зовут Бонэм, и я капитан роты «I» этого полка.

— Так-так, — сказал он, с сомнением изучая мой великолепный мундир, и вправду принадлежавший капитану Бонэму, который умер на наших руках после того, как попал к нам в плен. — В таком случае, позвольте мне спросить вас, капитан, чем вы занимаетесь здесь — один и так близко к пикетам янки?

— А, — воскликнул я, — со мной произошло нечто настолько замечательное, что если вы не торопитесь, я подробно расскажу вам об этом.

— Конечно, сэр, мы будем рады послушать ваш рассказ, — сказал лейтенант, все еще внимательно изучая меня, — но прежде, скажите, насколько далеко отсюда янки, ведь вы понимаете, что такому небольшому отряду как наш, весьма небезопасно пребывание здесь.

— О, нет, — отвечал я, — нисколько, ведь я только что от них, а их пикеты находится за (то есть, севернее) Олд-Фостервиллем, в трех милях отсюда.

— Великолепно! — воскликнул лейтенант. — Но, капитан, чем же вы занимались в расположениях янки?

— Видите ли, — начал я свой рассказ, — совсем недавно, я со своим отрядом — частью моего полка — был послан сюда на разведку. Мы разбили лагерь вечером, в большом кедровнике севернее Нью-Фостервилля — очень спокойном и надежном месте — и, убедившись, что команда на ночь устроена благополучно, я, в обществе двух других офицеров, в том числе подполковника нашего полка Вуда, одного, как вы знаете, из самых наших лучших разведчиков, отправился на разведку к пикетам янки. Вуд — и это вам тоже известно — отчаянный смельчак, и, как вы думаете, что он предложил нам сделать? Ни много, ни мало, сэр, а просто прямо перед носом у янки войти в дом и поужинать. Будучи в состоянии невероятного восторга от такого необычного предложения и невероятно взволнованные, мы забыли о всяческой осторожности и согласились. Мы сидели там час, а может и более, а хозяйка накрывала на стол, и только мы приступили к такому великолепному ужину, как в комнату, страшно перепуганный, вбежал негритенок.

— О господи, мисс Луиза! — воскликнул он. — Янки идут, они уже на дороге, все на лошадях. Бегите, жентмуны, или они схватят вас!

Вуд и другие мои товарищи ринулись в дверь, потом на задний двор, а затем, перемахнув через ограду, помчались в кедровник — очень быстро, и, конечно, сопровождаемые пулями янки. Я прекрасно знал, что никогда не могу сделать того же со своей нездоровой ногой, потому как, должен вам сказать, джентльмены, прошлой зимой в Кентукки, в одной стычке я был ранен, а моя правая нога очень не совсем оправилась. Я освободил ступню от стремени и показал уродливый шрам на своей голени — несколько лет назад меня ударила лошадь, и потому, понимая, что я не могу сопровождать своих более удачливых товарищей, я счел за лучшее без всякого сопротивления сдаться, так как я боялся, что разъяренные негодяи убьют меня, если я не сделаю этого сразу. Передавая свою саблю их командиру — первому лейтенанту — вы сами можете судить о моем удивлении, когда я узнал в нем своего старого друга, который служил клерком в том же магазине в Новом Орлеане, в котором служил и я. Его звали Доббс (первый лейтенант моей роты), и он, будучи очень рад видеть меня, сказал, что он очень сожалеет, что я теперь пленник, но обещал использовать всю свою власть, чтобы сделать мое заключение как можно менее неприятным для меня. Он видел, что его люди относились ко мне с уважением, и сразу же после того, как мы добрались до лагеря, он лично пошел за мной к генералу Митчеллу, который очень приветливо встретил меня и позволил мне беспрепятственно передвигаться по его кавалерийскому лагерю. Лейтенант Доббс обещал, что со мной все будет в порядке. Лейтенант сделал все, что было в его силах, чтобы максимально комфортно устроить меня, а также посадил меня за свой стол, чтобы я мог совершенно бесплатно обедать вместе с ним. Разумеется, я оценил благородство своего врага, но, тем не менее, очень хотел вернуть себе свободу. Ясно понимая, что мне необходимо быть в дружеских отношениях со своими захватчиками, я изо всех сил старался понравиться им, и они стали настолько доверять мне, что сегодня утром лейтенант предложил мне вместе с ним совершить небольшой выезд за линию их пикетов. Я, конечно, с радостью принял столь любезное приглашение, лейтенант одолжил для меня лошадь у одного из его людей, а затем он сказал мне, что собирается посетить один фермерский дом, чтобы раздобыть в нем масла, яиц и молока для своего стола. Отъехав почти на милю от пикетов, лейтенант спешился, чтобы привести в порядок свой мундир и застегнуть свои подтяжки на так называемую «пуговицу янки» — проткнув ткань небольшой деревянной щепочкой. Мы стояли у дерева. Лейтенант снял ремень и положил револьверы на землю, а затем, повернувшись ко мне спиной, занялся «пуговицами». У меня появился шанс, который мог закончиться очень успешно. Быстро шагнув вперед, я схватил пояс и, вытаскивая из него револьвер, прыгнул в седло лошади лейтенанта и ускакал прочь, оставив его в состоянии невероятной ошеломленности от столь глупого собственного легкомыслия. Возможно, я неправильно поступил, так коварно воспользовавшись доверием этого достойного человека, но, лейтенант, ни один человек не поймет, как сладка свобода, пока хоть раз не побывает в плену.

Весь отряд с огромным вниманием выслушал мою историю, и когда я закончил ее, их восторгу, поистине, не было границ. Лейтенант сердечно пожал мне руку и сказал: «Капитан, позвольте мне поздравить вас с вашим счастливым побегом», а его люди в то же время, выражали свои чувства в самых разнообразных выражениях — для штатского совершенно непонятных и бессмысленных, но, абсолютно понятных каждому настоящему солдату.

— Каков молодец, а? — сказал один.

— Истинный дьявол, — подтвердил другой.

— Такой янки точно не по зубам, — заметил третий.

Убедившись, что теперь в них касательно меня нет ни капли никаких подозрений, я сообщил им о своем страстном желании вернуться в свой полк и, повинуясь зову родного дома, весьма вежливо пожелав им всего хорошего, я, сопровождаемый их восторженными восклицаниями, удалился.

Полностью исчезнув из их поля зрения, и двигаясь по направлению к Шелбивиллю, я свернул на боковую дорогу и взял курс на «Вдовий мост». Примерно в двух милях от этого моста я остановился на ужин, в доме, где жила вдова Читэм — родственница генерала Читэма и еще одного Читэма — мэра Нэшвилла. Встретила она меня исключительно гостеприимно и вскоре мой вкусный и обильный ужин уже стоял на столе. Для того чтобы моя лошадь хорошо отдохнула — ведь ей предстояла трудная ночь — после ужина я посвятил некоторое количество времени беседе с этой женщиной. Она очень много рассказывала о генерале Брекинридже, который совсем недавно стоял лагерем недалеко от ее дома, а заодно нанес ей визит. Она была очень польщена этим, а заодно сообщила мне, что часть войск генерала все еще присутствует здесь, а возле дальнего конца моста стоит пикет. После наступления темноты, я оседлал свою лошадь и сказал леди, что я уверен в том, что мне надо ехать. Дело происходило во второй половине марта, дул почти ураганный ветер и снег падал крупными хлопьями. Вдова даже вышла из дома — в такую непогоду — чтобы проводить меня у ворот. Она выразила мне свое самое сильное сочувствие в том, что мне суждено продолжать свой путь в такую мрачную, холодную и бурную ночь, и, заметив, что у меня нет перчаток, послала за ними своего негра — это были вязаные перчатки, — дав ему подробные указания, где их найти, да поскорее, потому что она уже замерзла. Вскоре негр вернулся, и, натягивая эти перчатки, я пожаловался на сильный холод. «Погодите минутку», — сказала она, затем сама ушла в дом и вскоре вернулась с очень тонким белым шерстяным одеялом, сложила его наподобие шали, потом накинула его на меня и собственноручно закрепила его концы под моим подбородком. Тепло попрощавшись с этой гостеприимной леди, я пустился в путь и вскоре осторожно обошел стоявший у моста пикет. Я убедился в том, что мост в хорошем состоянии и что идти по нему безопасно. Затем, двигаясь вверх по течению, я осмотрел еще два моста. Будучи на втором — находившемся всего в миле от города, — я неожиданно столкнулся с возвращавшейся в свой лагерь ротой мятежников. Я как раз сходил с моста, когда мое внимание привлекло цоканье подков приближавшихся лошадей. Как избежать встречи с ними я не знал, поэтому, став под сенью большого дерева у ограды, в тот момент, когда они подошли ко мне совсем близко, я громко и решительно прокричал: «Стой!», а потом: «Кто идет?»

— Друзья, — немедленно ответили мне.

— Пусть один из вас спешится и скажет мне пароль.

— Пароля нет, — ответил их командир.

— Кто вы? — спросил я.

— Батальон Моргана, — ответил он.

— Тогда возьмите правее, — сказал я, — и двигайтесь гуськом, пока мы вас не рассмотрим, и если вы конфедераты, спокойно пойдете дальше.

Выстроившись, как им и было приказано, цепочкой, они прошли мимо меня так близко, что была бы у меня десятифутовая жердь, я мог бы свободно коснуться их. Не отходя от дерева, я притворялся, что внимательно осматриваю их. После того, как мимо меня прошли несколько человек, я скомандовал: «Хорошо, капитан, вы можете вновь построить своих людей».

— Колонной по четыре, вперед, марш! — крикнул он, и вскоре услышал, как его люди, с шумом войдя на мост, вовсю ругали эту старую «развалину», которая, по их мнению, как мост уже никуда не годилась, и еще немного, так и вообще, прекратит свое существование. Они сделали лишь несколько шагов, но потом офицер приказал им спешиться и сам стал впереди колонны, с проклятием уверяя их, что если они будут стоять, вот тогда мост наверняка обрушится. Теперь я точно знал, что надо делать — теперь я должен был скакать во весь дух, поскольку мой обман будет раскрыт сразу же после того, как они дойдут до стоявшего на том конце моста пикета. Вернувшись на дорогу и придерживаясь мягкой почвы, я шел так до тех пор, пока не добрался до лесной дороги, пронесся через кедровую рощу, и спустя несколько минут уже мог не опасаться, что кто-то будет преследовать меня в этом лабиринте разбегающихся во все стороны дорог. Затем я, миновав город, преодолел еще пять миль и спрятал свою лошадь в другой роще — находившейся недалеко от дома. Услышав кудахтанье кур, я последовал в том направлении, откуда исходил этот звук, и обнаружил дом. Я разбудил негра, взял у него немного кукурузного хлеба и бекона, а также сведения о том, где бы я мог найти зерна для моей лошади. Я вернулся к своей лошади, накормил ее и лег спать. Я оставался в этой роще до наступления следующей ночи, а затем, перейдя реку по самому дальнему мосту, я снова вернулся к Шелбивиллю, где нашел еще два моста — один из них вел в сам город и был в хорошем состоянии.

Очень осторожно, и как можно ближе подъехав к городу, я хорошо осмотрел его, но к тому, что я уже знал, добавить ничего не мог. Остановив идущего по дороге негра, я тихим голосом задал ему несколько вопросов о том, какие войска сейчас в этом городе, и в порядке ли ведущий к нему мост. Негр сообщил мне, что в городе стоит кавалерийский батальон Моргана и отряд рейнджеров Уортона, некоторые из них расквартированы в самом городе, но большинство людей находится в лагере на южном берегу реки и охраняет мост — он в хорошем состоянии.

Вот теперь я знал все, что мне требовалось узнать. Я знал все о каждом мосте и каждой ведущей в Шелбивилл дороге. С чувством радости и облегчения от осознания того, что мое тяжелое задание выполнено, я снова повернул голову своей лошади в сторону Мерфрисборо, где, как рисовало мне мое воображение, «Олд Старри» о чем-то сосредоточенно размышлял над освещенными светом свечей картами, и, возможно, даже с нетерпением ожидая моего приезда, но, как говорят железнодорожники, я шел «по расписанию», а посему ни о чем не беспокоился. Однако, не проехав и трехсот ярдов, я увидел перед собой — всего в нескольких ярдах — внезапно появившихся на дороге двух человек, которые приказали мне остановиться. Зная, что если меня, одетым так, как я был тогда одет, ждала немедленная смерть, я тотчас пришпорил свою лошадь и погнал прямо на них. Будучи на расстоянии двух ее скачков до них я выстрелил в правую руку одного из мужчин — тот вскрикнул от боли и выронил револьвер, а при втором прыжке, лошадь коленом ударила его в грудь, и высоко подбросила его в воздух, а после своего приземления, ему больше уже ничего не хотелось. Затем в меня стрелял тот, что находился слева — мы так близко были друг от друга, что мое лицо обожгло порохом его выстрела. Заметив в кедровнике — справа от дороги — еще больше людей, я бросился вперед — как это делают команчи — прижавшись головой к шее лошади, и очень вовремя, поскольку затем раздался свист почти дюжины пуль, которых они послали мне вослед. Снова вонзив шпоры в бока моей лошади, я без остановок проскакал добрых три мили, прежде чем решил убедиться, что погони за мной нет, но в ту ночь мятежников я больше не видел, и все также неудержимо и не выбирая дороги мчался в лагерь, а прибыл в него в тот момент, когда генерал завтракал. Кто по мне тогда стрелял, я не знаю, но, думаю, не ошибусь, если скажу, что это были пикеты мятежников. Генерал был очень рад, что мне удалось уйти от врагов, и в присутствии всех офицеров похвалил меня за храбрость. Но вскоре у меня появился еще один повод для гордости, поскольку именно мои парни были первыми янки в Шелбивилле, которые захватили банк и охраняли его до тех пор, пока не установился порядок. Это был единственный банк в Теннесси, который смог поддержать свои ценные бумаги и впоследствии, как я позже узнал, полностью восстановить денежное обращение Соединенных Штатов.

Вскоре мятежники побороли свой страх и снова начали беспокоить нас. Выдавая себя за капитана Бонэма из 1-го Луизианского кавалерийского я хорошо изучил те места, но не нашел ничего более достойного повествования, кроме рассказа о том, как я несколько раз сражался с людьми команды Моргана.


Глава XVIII

Поездка в Декейтер. — Необыкновенные приключения

8-го апреля генерал Митчелл приказал мне съездить к Декейтеру — чтобы узнать, что там происходить, а заодно — если получится — уничтожить железнодорожный мост. Я выступил в сторону Шелбивилля, на своем старом и любимом Панче — до зубов вооруженный и снабженный большим количеством скипидара и спичек, чтобы успешно выполнить это задание. «Олд Старри» — как ласково мы называли генерала Митчелла — в пух и прах разнес меня сегодня утром за медлительность, и это был единственный раз, когда я видел его в плохом настроении. Накануне он выделил мне прекрасную лошадь, и я сказал ему, что проверю, годится ли она для такой поездки. И, поскольку, выяснилось, что нет, мне пришлось взять своего старого Панча.

Этот конь, в силу своих заслуг, достоин особого упоминания, и поэтому я расскажу вам о нем. Он был коричневым испанцем, 15-ти хэндов[21] высотой, с черными ногами, гривой и хвостом. Особой красотой он не отличался, тем не менее, был большим и сильным, обладал хорошим и ритмичным шагом, а также скороходностью. Я привел его в Кэмп-Гарли и обучил его всему, что мне требовалось от него для решения моей задачи.

Ночь настигла меня в окрестностях Фейетвилля, в графстве Линкольн, штат Кентукки, я сошел с дороги и заночевал в лесу. Это было в субботу, а утром в воскресенье я поехал в город. Граждане были поражены, увидев одинокого человека в полном мундире янки — синей куртке, синей рубахе и синих штанах — с полной экипировкой янки, и безрассудностью в том числе. Вокруг меня собралась огромная толпа, мне показалось, что люди считают меня сумасшедшим, но потом, провожая меня до отеля и убедившись в моей полной адекватности и разумности, они изменили свое мнение и решили, что я являюсь одним из их специально переодевшихся сограждан. Видя, что с моей стороны будет правильнее всего поддержать эту их веру, я заказал завтрак, затем, побывав на конюшне, проследил за кормлением моего скакуна, после чего отправился в свою комнату. На тротуаре собралось около трехсот человек — они хотели узнать, что означает мое столь странное появление и свежие новости, они с интересом наблюдали за мной. Я чувствовал, что я играю в очень тонкую и опасную для моей шеи игру. Если бы они знали, кто я на самом деле, они бы с радостью повесили меня на ближайшем дереве. Они поинтересовались, как меня зовут — я ответил, а потом моим полком — и я с большой важностью сказал:

— 4-й Огайский кавалерийский.

— Имя вашего полковника? — спросил один из них.

— Полковник Джон Кеннетт, — медленно ответил я.

— А ваш капитан? — спросил другой.

— Капитан О. П. Роби, — ответил я ему.

— Где ваша команда? — спросил тот, кто казался главным из них.

— В Шелбивилле.

— Что ж, — продолжал он, — если ваша команда там, что что вы здесь делаете?

— Ну, как же, сэр, — ответил я, — если вы хотите это знать, я пришел, чтобы потребовать сдачу этого города.

— Так, так, — ответил он. — Прекрасно. Послать одного человека для взятия города.

Им очень понравилась эта шутка.

После этого они очень поумнели, я услышал, как по толпе пронеслось шепотом, что я являюсь одним из людей Моргана. Это утверждение, проходя через толпу, я слышал постоянно. Один джентльмен подошел ко мне и попросил меня передать ему для осмотра мой револьвер, что я и сделал после удаления курка, но в то же время я вытащил другой, поднял его и держал в своей руке до тех пор, пока мне не вернули первый. После недолгого осмотра дрожащая рука вернула его мне — я восстановил курок и спрятал его.

В этот момент меня позвали завтракать, люди последовали за мной и, рассевшись за столами, внимательно следили за всем происходящим. Я уселся рядом с очень приятным внешне человеком, в красивом мундире, украшенном тремя звездами полковника мятежников. Положив мой готовый в применению в любой момент, и с взведенным курком, карабин на колени, я положил свой устрашающего вида нож с одной стороны, а револьверы с другой, после чего с аппетитом принялся за свой завтрак, при этом внимательно наблюдая за полковником. Он раза три глянул на меня, а затем, резко вскочив и выйдя из-за стола, скрылся в толпе — больше я его не видел. Спустя несколько минут я услышал, как стоящие на тротуаре люди громко и со смехом кого-то обсуждают.

Затем, утолив свой голод — впервые с тех пор, как я покинул лагерь, — я снова вышел к людям, позвал мэра, чтобы сообщить ему о своем требовании сдать город. Зеваки расхохотались и отправили кого-то за мэром, так как в тот момент его там не было. Затем посыпался целый дождь шуток о наших канонерках, они утверждали, что без них янки вообще сражаться не умеют. Я же отвечал им, что генерал Митчелл с большим успехом протащил свои канонерки по земле и очень эффективно использовал их у Боулинг-Грин. Один из мужчин сказал:

— Если ты покажешь нам один из фокусов янки, тогда мы тебе поверим.

— Джентльмены, — сказал я, — я сделаю все возможное, чтобы перед моим уходом вы в этом убедились.

— Куда вы идете? — спросил один.

— Дальше и дальше, — ответил я.

— Послушайте, же, — настаивал другой, — вы же наверняка знаете, где сейчас капитан.

— Какой капитан? — поинтересовался я.

— Как какой? Капитан Морган, конечно.

— Джентльмены, — медленно и четко сказал я, — вы обратились не по адресу. Я принадлежу к 4-му Огайскому кавалерийскому.

В ответ на мое нелепое утверждение они расхохотались.

Потом привели мою лошадь, и, поскольку, все присутствующие были в хорошем настроении, я счел, что сейчас самое время уйти, поэтому я вскочил в седло и галопом помчался в Хантсвилл. Один из людей прокричал мне:

— Постой, ты же еще не показал нам фокус янки!

— Ничего, успеется, — сказал я, повернувшись в седле, чтобы видеть их, — я еще пока здесь, и времени навалом.

Примерно в пяти милях от Фейетвилля есть одно очень известное нагорье — Уэллс-Хилл, а на его вершине — перекресток — налево дорога ведет прямо на юг в Хантсвилл, а направо — в Афины и Декейтер. Я уже почти собрался ехать именно по ней, как осмотрев еще одну дорогу — Мередиан-Роуд, я обнаружил на ней медленно ползущий в гору обоз. Я наблюдал за ним, пока не убедился, что он не охраняется, а потом, подъехав к первой повозке, я заставил ее отойти к ограде и остановиться, а затем следующие две — и так близко друг к другу, что получился такой затор, что никто уже больше проехать по дороге не мог. Затем я подскочил к повозке начальника обоза — он шел на некотором расстоянии от его хвоста, и тоже заставил его и его возчиков отогнать его повозку к ограде, а потом еще полностью освободить от мулов все повозки. В них везли кукурузу и другими видами фуража, так что, снаружи ничего не было видно, хотя возчики сообщили мне, что в этих повозках полно бекона.

После того, как я удовлетворил свое любопытство, я достал целую связку спичек и поджег фураж каждой из этих старомодных и вычурных повозок «конестога»[22], каждая из которых была загружена 4000-ми фунтами бекона.

Оружие обозных лежало в повозках, и ни у кого из них не было ничего, кроме их главного, у которого под пальто скрывалось нечто похожее на револьвер, и, поскольку у него имелся пояс, вполне вероятно, что так оно и было. У некоторых из возчиков тоже были револьверы, так, как я видел три или четыре, но я был готов выстрелить прежде, чем они смогли бы оправиться от удивления, ведь противостоять им было бы большой глупостью, так как я, несомненно был бы убит первым из них, кто успел навести на меня дуло. Я не пытался захватить их спрятанное оружие, так как не хотел ни на секунду терять свое преимущественное положение над ними. В фургонах сгорел весь их арсенал — двуствольный дробовик и еще два довольно старых ружья.

Когда вспыхнуло пламя, на сцене появилось несколько других людей, но вместе с начальником обоза и возчиками я и их тоже отогнал к ограде. Как только повозки начали рассыпаться, и я убедился, что ничего спасти нельзя, я приказал возчикам оседлать мулов, а начальника обоза — его лошадь, я выгнал их на Фейеттвилльскую дорогу, а потом объявил им, что сейчас я буду считать до ста, и что если к тому времени они не исчезнут с глаз моих, я пристрелю любого, кто окажется в пределах досягаемости моего оружия. Затем я начал считать — «один», «два», «три», etc., — очень четко и медленно, а они, тем временем, отчаянно пришпоривая лошадей, мчались вперед, и очень скоро, уже будучи далеко от меня, неслись по холмам в Фейетвилль, чтобы рассказать его жителям, как пошутил с ними янки.

Я повернул в сторону Декейтера, но в то же время, спрашивал о дороге в Афины, словно и вправду собирался именно туда. Вновь проезжая вдоль вереницы пылающих фургонов, я сказал зевакам, что, если они не исчезнут, я всех их перестреляю, после чего, словно стайка испуганных скворцов, они разбежались кто куда.

Примерно в десяти милях дальше по дороге, я услышал глубокий и зычный голос распекавшего свою грешную паству проповедника. Очевидно, он очень верил в то, что нечестивых постигнет страшное и бесконечно долгое наказание, судя по тому, как он красочно и подробно расписывал своим слушателям, какой ужас ждет несчастного грешника в аду, сравнивая его положение с положением богача, который, как он утверждал, тоже грешил на земле и, в конце концов, попал в ад, где он ощутил сильное желание посетить Авраама в его новой обители, добавив, что желание несчастного богача не может быть реализовано по какой-то географической причине — что-то топографическое, — полагаю, пропасть поперек пути. Его красноречие достигло апогея, и он, вероятно, пошел бы еще дальше, и слушатели его почти задыхались от охватившего их внимания, когда мне подумалось, что в церкви могут быть и солдаты, так что мне стоит прежде всего позаботиться о них — в противном случае, они могут причинить мне немало неприятностей. Подъехав к церкви, я заставил лошадь лишь на полкорпуса войти в нее, чтобы иметь возможность видеть всех, кто там находился. Грохот подков, стукнувших о церковный пол, потряс храм, люди были поражены, увидев такого дерзкого и вооруженного солдата, осмелившегося на коне въехать в дом Божий. Я спросил у проповедника, есть ли здесь конфедераты. Священник стоял с поднятой рукой, поскольку он собирался жестом подчеркнуть какой-то момент из вышесказанного — истинное воплощение самой искренности, и выглядел он так, словно абсолютно верил каждому своему сказанному слову. Но как только он увидел меня, его рука упала, он казался очень испуганным, как будто тот самый дьявол, которого он так живо описал, самолично предстал перед ним. Он еле держался на ногах от страха и, опершись на тяжелую и массивную кафедру, мельком взглянул на заднюю дверь, а затем пробормотал: «Нет, нет, я уверен в этом, сэр». Но я видел нескольких мятежников, как раз там, куда глянул проповедник. Я моментально выехал наружу и подскакал к углу сложенного из бревен храма, как раз вовремя, чтобы заметить как в кустарнике, росшем по ту сторону здания, скрылись четыре человека. Стрелять по ним не имело смысла, и, не желая без веской военной необходимости нарушать ход богослужения, я продолжил свой путь, страстно желая, чтобы священник помолился за Президента Соединенных Штатов. В прессе мятежников сообщалось об этом инциденте, но их ложь состояла в том, что они утверждали, будто я пытался заставить проповедника выпить виски, ведь у меня не было ни капли, и я даже самого себя никак благословить не мог.

Вскоре я повстречался с двумя солдатами — они неторопливо ехали на службу в церковь. Я остановил их, потребовал назвать свои имена, названия полков и рот, и сообщил им, что теперь они военнопленные, и что я солдат федеральной армии, но поскольку до расположений наших войск слишком далеко, мне не остается ничего другого, кроме как — увы! — расстрелять их. Они умоляли меня о пощаде и честью клялись, что если я не убью их, они беспрекословно пойдут со мной. В течение нескольких минут я притворялся, что очень глубоко размышляю над создавшимся положением, а потом сказал им, что если они дадут присягу верности Соединенным Штатам, я отпущу их, и они с радостью согласились с этим.

Я поднял правую руку и снял кепи, они, подражая мне, тоже обнажили головы и подняли руки, и так же торжественно, как это бывает на церемонии в корт-хаусе, ждали, когда я начну произносить слова «присяги». Тем не менее, моя шутка зашла слишком далеко, и я не желал быть обвиненным в богохульстве, требуя от них того, на что я не имел никакого права. Я сказал им, что я поверю их честному слову, а кроме того, их обещанию никоим образом не пытаться преследовать меня, или кому-либо сообщать о том, где они видели меня, а потом я сказал им: «Идите с миром».

Потом я встретил пожилого человека — верхом на лошади и одетого в домотканую, орехово-серого цвета рубашку. Высокий, стройный и суровый — классический образец плантатора-сецессиониста. Я остановил его и спросил, как добраться до Камарго, он указал на дорогу, которую сам только что покинул, и сказал мне, что я должен следовать этим путем. Я сообщил ему, что я офицер-конфедерат, и что у меня есть приказ генерала Борегара собрать всех, каких я встречу на своем пути, солдат, и немедленно привести их в Коринф — мы готовились к великой битве с нашим «мерзким врагом» янки, и что крайне необходимо, чтобы каждый из них обязательно стоял на своем месте в наших шеренгах.

— Вы должны, — сказал я, — оказать мне любезность и сослужить вашей стране хорошую службу, назвав мне имена всех тех солдат, которые сейчас, без всякого разрешения, прохлаждаются в своих домах.

— Разумеется, сэр, — ответил он. — Я сделаю это с большим удовольствием, и если бы у меня было время, — добавил он, — я бы поехал с вами и помог бы вам собрать их.

Я вытащил свою записную книжку и записал все названные им имена — с указанием полков и рот, в которых они служили, а также их домашние адреса, а затем попросил его указать мне имена хотя бы некоторых уважаемых граждан, которые смогут оказать мне необходимую поддержку. Он продиктовал мне имена еще полудюжины человек, которые, по его словам, не только помогут мне, но и снабдят именами и других нарушителей военного устава и присяги.

Теперь он тоже захотел задать мне несколько вопросов, но перед этим заявил мне о том, что он является главным судьей графства Линкольн, а сейчас направляется в Фейетвилль, чтобы в понедельник утром участвовать в судебном заседании.

— И много у вас дел, с которыми надо разобраться? — спросил я.

— Да, порядочно, — ответил он.

— И каков их характер — в общем?

— В основном, политические, — сказал он.

Сперва я никак не мог понять, что означают его слова — обвиняемые были юнионистами, которые, будучи верными своим принципам, отказались подчиниться сепаратистам и предпочли скорее быть гонимыми, но не утратившими честь. Затем я решил немного пошутить над стариком, и таким образом, хоть как-нибудь, но помочь несчастным лоялистам. Просто так, хладнокровно, убивать я его не хотел, просто решил для острастки немного напугать его. Указывая туда, где горели груженые беконом повозки и на поднимающийся над ними столб густого дыма, я резко произнес:

— Гляньте-ка туда, старина.

— Боже, всемогущий, что это? — удивленно воскликнул он.

— Это, сэр, — ответил я, — означает, что я — солдат Соединенных Штатов, и я только что сжег там обоз мятежников, а теперь я намерен избавиться еще и от главного судьи графства Линкольн.

Сказав это, я тотчас щелкнул курком своего револьвера.

— Господи, Боже, не убивайте меня, сэр! — жалобно простонал он. — Не убивайте меня!

— Послушай, старик, — жестко сказал я, — как ты считаешь, если я позволю тебе жить, ты хоть раз побеспокоишь живущих в этом графстве юнионистов?

— О, нет, нет, никогда, никогда!

— И не будешь их судить? — спросил я.

— Нет, нет, правда, я не буду, — торжественно сказал он. — Я лишь хотел соблюсти закон… — снова заныл он, но я прервал его:

— Не говори мне о законах, ты, старый негодяй, или я сейчас же пристрелю тебя.

— А теперь слушай меня, — продолжал я, — я дам тебе шанс сохранить свою жизнь. Вот дорога, и она прямая. Я буду считать до ста пятидесяти, и если за это время ты не исчезнешь, я убью тебя, это уж как пить дать, будь уверен.

Я закончил свою речь и приступил к счету, и вскоре, умчавшись как стрела, он исчез в поднятом копытами его лошади густом облаке пыли.

Вернувшись на Афинскую дорогу, я быстро поскакал по ней, миновал несколько домов, а затем, достигнув обрамленной деревьями небольшой и мелкой речушки, потом повернул, и таким образом, то место, где я сошел с дороги, найти я уже не мог. Я шел по дороге до самой темноты и встретился с одним пожилым человеком, который совсем недавно был на Афинской дороге и который сообщил мне, что видел двенадцать конников из Теннессийского волонтерского кавалерийского, и еще пятнадцать местных жителей, искавших человека, «который беспокоил людей штата». Он сказал, что я точно соответствую описанию, и что он абсолютно уверен, что я и есть тот самый человек.

— Вам бы лучше спрятаться где-то до наступления темноты, — так посоветовал он мне, — поскольку, везде, где они побывали, люди уже настороже.


Я понял, что он человек Союза, поэтому я сказал ему, что, если я буду продолжать ездить, они будут лучше видеть и слышать меня, и, возможно, это даст им шанс напасть на меня. Затем я сказал ему, что мне нужно такое укромное место, где я мог бы оставить своего коня, и где бы за ним кто-нибудь присматривал, пока я не вернусь за ним, после чего он рассказал мне об одном верном юнионисте, который живет в лесу, откуда очень далеко до любой дороги, и посоветовал мне оставить мою лошадь у него — он объяснил мне как добраться туда, что мне и удалось вполне благополучно сделать.

Оставив у этого человека свою лошадь, я пешком, через лес, пошел к Декейтеру — направление я определял по солнцу. Ночь настигла меня в лесу, недалеко от городка Мэдисон, расположенного у железной дороги между Хантсвиллем и Декейтером. Я пытался идти ночью, но тут разразился страшный ливень, да и темно было так, что я не мог понять, куда идти. Окончательно вымотавшись, я крепко заснул — моей кроватью была голая земля, а одеялом — резиновая тальма[23].

Я проснулся очень рано и обнаружил, что лежу в небольшой ложбинке — постепенно наполняя ее, дождевая вода окружила меня со всех сторон, пока я не оказался на 4-х дюймовой глубине. Я промерз, насквозь промок, а есть хотел, как голодный волк. Затем, придерживаясь железнодорожной колеи, я прошел через Мэдисон как раз тогда, когда его улицы начали наполняться людьми, я видел, как в такой ранний час четверо или пятеро солдат-мятежников шли за своей утренней выпивкой в местный салун. Я понял, что безопаснее всего двигаться вдоль железной дороги, поскольку рядом с ней никто не жил, и так я шел до тех пор, пока не добрался до Мурсвилля, где я остановился в доме одного человека позавтракать, а точнее — поужинать, поскольку уже было около десяти часов. Он принял меня за переодетого мятежника, которого прислали, чтобы проверить твердость его убеждений. Он назвался Портером Биббом, а я — Гейбом Фитцхью. Я пытался разговорить его, а он — меня. Мы потратили около двух часов, мороча головы и пытаясь понять взгляды друг друга, но, оба потерпели крах, и в тот момент, когда мы оплакивали погибшего у Шайло А. Сиднея Джонсона, к нам пришел сержант квартирмейстера, который, как я выяснил, принадлежал к возглавляемому Янгом 2-му Теннессийскому кавалерийскому, и что он охранял тот самый мост, который мне следовало осмотреть. Я вступил с ним в разговор и сказал ему, что 8-й Техасский — рейнджеры Уортона — это мой полк. Они ни в чем не подозревали меня, и я уверен, что они никогда прежде не видели ни одного янки.

Моим первым делом было добиться их доверия — а потом — склонить их к разговору о мосте. У меня все получилось — они абсолютно не подозревали, кем я был на самом деле. Они подробно рассказали мне об этом мосте, его укреплениях и о том, каким образом их соорудили из тюков хлопка, и кроме того, сержант рассказал мне, как их испытали на прочность.

— Мы взяли шестифунтовую пушку, — так рассказывал он, — поставили ее в трехстах ярдах от укрепления, зарядили ее большим количеством пороха и цельным ядром, а затем установив дуло на высоте человеческой груди, выстрелили. Ядро пробило первую стену, пошло вниз, чиркнуло по земле, потом взмыло вверх, на мелкие клочья разорвало самый верхний тюк, затем снова пошло вниз, ударилось о воду в самой середине реки, взлетело вверх и врезалось в стоявший на противоположном берегу реки дом — насквозь прошило его и закончило свой путь на земле рядом с ним.

— Почему же офицеры не сделали это укрепление попрочнее? — спросил я.

— Ну, — сказал он, — меня это тоже заинтересовало, но полковник заявил, что оно не предназначено ни для того, чтобы держать осаду, ни для того, чтобы отразить артиллерию, а лишь как заслон от кавалерии янки, и что 4-й Огайский рыскает повсюду, и никто не знает, когда он здесь появится. Но пусть они только сунутся, мы готовы к встрече с ними.

Он был настолько откровенен, что даже нарисовал все эти укрепления на полу. Потом в комнату вошел капитан, который, я полагаю, был родственником Бибба. Он был очень любознателен и хотел узнать обо мне абсолютно все, добавив, что он надеется, что я не обижусь на него, поскольку эти «времена сейчас такие».

— Никоим образом, сэр, — таков был мой ответ, — ведь честному человеку нечего бояться, не так ли?

— Я не ошибаюсь, это мундир янки? — спросил он.

— Да.

— И почему вы его носите? — продолжал он.

— Потому, — отвечал я, — что там, где я был, другой носить было бы небезопасно.

— Где это? — полюбопытствовал он.

— У Шелбивилля.

— Как же вы попали сюда? И почему вы не своей командой? — был его следующий вопрос.

— При отступлении от Нэшвилла, я остался в одном доме, — спокойно сказал я, — Я не мог идти со всеми.

— Чей это был дом? — продолжал он.

— Человека по имени Батлер.

— Где же ваша лошадь? — полюбопытствовал он.

— Отдал товарищу, — сказал я, — потому что я боялся, что больше никогда не смогу ездить верхом.

— А куда сейчас идете?

— В свой полк.

— Какой полк?

— Рейнджеры Уортона.

— Как зовут вашего капитана? — поинтересовался он.

— Капитан Кук, — ответил я.

— А где вы жили в Техасе?

— В Вако, на Бразос-Ривер.

— Вот как! Я бывал там, а вы знаете доктора Тинсли?

— Да, сэр, — сказал я. — Он председатель комитета по бдительности графства Мак — Леннан.

Затем он задал мне кучу вопросов о графстве и его жителях и, наконец, полностью убедился в том, что со мной все в порядке, и что я хороший солдат. Затем он ушел, а спустя несколько минут за ним последовали закончившие свои дела капрал и сержант. Бибб сказал мне, что обед уже ждет нас, и ему все время казалось, что эти люди никогда не уйдут.

— И, тем не менее, — сказал он, — я бы никогда не пригласил их за стол, даже если бы они пробыли тут до утра.

Не сомневайтесь, читатель, я воздал должное этой сытной и обильной трапезе, ведь я не ел с тех пор, как покинул Фейетвилль в воскресенье утром, а сейчас был понедельник. После обеда я отправился в Декейтер, все еще следуя вдоль железной дороги. От встречавшихся по дороге домов — чтобы не быть замеченным — я держался как можно дальше, а когда появлялся поезд, я останавливался и ждал до тех пор, пока он не проедет, чтобы у его пассажиров не было никакой возможности ни остановить поезд, ни выстрелить в меня, ни сделать что-либо еще иное. Недалеко от первого железнодорожного моста, у болот возле станции И., я нашел лагерь 2-го Теннессийского. Я спокойно вошел в него и спросил полковника Янга, но мне сказали, что он сейчас за рекой, у Декейтера.

— Вы хотите его увидеть, сэр? — спросил майор.

— Да, сэр, — ответил я, — но я могу прийти снова, когда, как вы думаете, он вернется?

— Сегодня вечером, около десяти часов, — ответил майор.

— Тогда я зайду завтра утром, — сказал я, и уже собрался уходить.

В этот момент майор вдруг страшно разволновался, видимо, усомнившись во мне, но я сказал ему, что я собираюсь вернуться в свой, расквартированный в Коринфе, полк. Эти слова успокоили его, и он вошел в свою палатку, но внезапно, какой-то солдат крикнул мне:

— Эй, ты, почему ты в форме янки?

— Потому что я всегда люблю носить лучшее, что я могу достать, — ответил я и пошел дальше.

Остановить меня никто не пытался, но некоторые задавали мне вопросы. Уже на выходе из лагеря, кто-то окликнул меня и пожелал узнать, куда я иду. Я сказал ему на стоявший вдалеке дом и сказал, что я намерен переночевать там.

— Тебе лучше остаться с нами, — сказал он. — С нами тебе будет куда веселей.

— Нет, спасибо, — ответил я. — В последнее время я плохо себя чувствую, и когда есть возможность, всегда предпочитаю спать в доме.

— Что ж, тут вы, конечно, правы, сэр, — ответил он. — Если б мог, и сам поступил точно так же.

Я сказал хозяйке этого дома, что я заболел, и хотел бы немного полежать, и она позволила мне прилечь на стоявшую у очага кровать, я поспал немного, но когда в комнату вошли двое, сразу проснулся. Абсолютно не шевелясь, я незаметно рассматривал их, так как они еще меня не видели — будучи полностью накрытым одеялом, я притворялся, что крепко сплю. Они спрашивали обо мне и говорили, что они хотят побеседовать со мной. Женщина им указала на меня и ответила им, что я и есть тот солдат, который только что остановился у нее, и спросила, тот ли я человек, которого они ищут.

Они сказали, что, думают, что да, а потом спросили у нее: «Как я представился?», и она в общих чертах пересказала им ту историю, которую я поведал ей ранее. Один из них хотел немедленно разбудить меня, но другой сказал, что, пока они согреются, мне можно позволить немного поспать. Первый же, однако, не смог удержаться — он подошел, грубо потряс меня и сказал:

— Вставай, солдат, мы хотим поговорить с тобой.

В конце концов, я проснулся, и, не пытаясь встать, весьма недовольным от их вторжения тоном, спросил их, чего им надо. Они начали расспрашивать меня о том, кто я, куда направляюсь, из какого я полка, и так далее, на все эти вопросы я ответил быстро и осторожно. Немного помолчав, один подмигнул другому, а тот кивнул в ответ. Затем обращаясь ко мне, он сказал:

— Что ж, приятель, мы хотим, чтобы ты вместе с нами пошел в лагерь.

— Я уже был в вашем лагере, — сказал я, — и пришел сюда, чтобы переночевать здесь.

— И все-таки, — сказал он, — мы хотим, чтобы ты пошел с нами.

— Сегодня я туда не собираюсь, — ответил я.

— Нет, — продолжал он, — я думаю, тебе все же придется пойти.

Револьверов в их руках не было, и, не дав им времени на то, чтобы взять их, я — под одеялом — схватил свои, а затем, готовый стрелять, спрыгнул с кровати.

— А сейчас, — сказал я, — вон из этого дома и побыстрее, или я застрелю вас.

Они сразу же начали извиняться за свое поведение, но я прервал их:

— Я думал, вы джентльмены, — гневно сказал я, — а вы так своей возмутительной наглостью оскорбили меня, и поэтому я хочу, чтобы вы ушли. Я никому не позволяю вмешиваться в свои дела.

Они видели, что без риска получить пулю, они не смогут воспользоваться своим оружием, и поэтому им пришлось покинуть дом. Хорошо понимая, что они отправятся в лагерь и приведут сюда еще больше людей, я поразмышлял о том, как мне дальше действовать. Ясно было только одно — я не мог сейчас идти к мосту, поскольку он очень хорошо охранялся, поэтому, когда подали ужин и я сел за стол, я убедил людей, что ничуть не расстроен случившимся — все это время я думал, как бы снова ущучить мятежников. Я тщательно подсчитал, сколько нужно им времени, чтобы добраться до лагеря, собрать людей и вернуться обратно. После ужина, на мгновение задержавшись в дверях, я сказал хозяйке, что, мне, наверное, стоит съездить в лагерь и повидаться с этими парнями, ведь я не знал, все ли с ними в порядке, и что они без сомнения могли подумать, что я весьма подозрительная личность. Хозяйка одобрила мой план, а потом я отправился в путь — вышел к широкому пшеничному полю, а потом пошел в обход его, чтобы по найденной тропинке преодолеть болото, выйти к реке, там раздобыть лодку, а потом, двигаясь вниз по течению, проплыть под мостом.

Но план мой рухнул, и, зная, что у меня не было ни секунды лишнего времени, я решил вернуться и найти своих. Я держал свой курс по звездам и шел таким образом до глубокой ночи, когда услышал за своей спиной громкий собачий лай. Я остановился и прислушался к нему — лай снова повторился, потом еще несколько раз, а затем вдруг он усилился — собак стало намного больше. Постояв и послушав, я понял, что они идут за мной. Как раз рядом со мной находилась довольно густая роща — я со всех ног понесся к ней, но вдруг, уже в нескольких шагах от нее, я, к своей великой радости, обнаружил, что я по грудь погрузился в довольно-таки глубокую речушку.

Теперь я точно знал, чтобы сумею замести свой след — выйдя на противоположный берег, попал в не очень глубокое, но очень мрачное и значительное своими размерами болото. Около часа я шел, ориентируясь только по звездам, но вскоре небо затянуло тучами, и стало так темно, что я уже вообще ничего не видел.

Я, тем не менее, шел до тех пор, пока так не вымотался, что отдых стал просто необходимостью — но болото никак не заканчивалось, и вода доходила мне до талии. Я едва не падал от усталости, когда совершенно неожиданно, обнаружил нечто светлое на фоне темной воды этого болота. Старая поговорка о том, что «тонущий хватается и за соломинку» в моем случае была как никогда верна. Я ускорил шаг и обнаружил, что это штабель новых рельсов — он на 5 дюймов возвышался над водой. Я взобрался на него, улегся, и вскоре крепко заснул. Иногда я слышал лай собак, и я так был поражен этим, потому что думал, что, должно быть, прошел десять или двенадцать миль.

На следующее утро я проснулся полумертвым от холода. Я замерз так, что еле смог встать. Я вошел в воду, которая, по этой причине показалась мне довольно теплой, и шел по ней почти полчаса, а потом, уже оказавшись на сухой земле, на задворках какой-то плантации, я глядя на поле, увидел, что как раз в тот момент, негры шли на работу. Я сразу же проскользнул к их бараку, и подойдя к их седовласому патриарху, сообщил ему, что я солдат янки и нуждаюсь в его помощи, а он ответил, что все, что он сможет сделать, будет сделано охотно и быстро. Я сказал ему, что очень хочу есть — он ушел, и вскоре вернулся с лепешкой и очень большим куском ветчины — он отдал их мне, сказав, что он рад возможности сделать что-то для «его людей», при этом добавив:

— Масса, я называю вас «нашими людьми» — «Божьими людьми» — потому что я знаю, что вы хотите освободить бедных черных людей и не хотите, чтобы их сломили, и, мучая их, словно зверей бессловесных, навсегда сделали рабами. Бог позаботится о своих солдатах — такова Его воля — а тех, что убили, он введет в Дом Славы. Хвала Господу за милость его, день освобождения близок, и тогда бедный черный человек скажет, подняв голову: «Я не зверь, я — человек!» Благодарю Тебя, Господь за то, что храбрые северные солдаты сражаются за то, что и мы станем такими же свободными, как и другие люди, и пусть Господь благословит и вас, сын мой, и я надеюсь, вы целым и невредимым вернетесь к своим людям, и ни один волос не падет с вашей головы!

Если бы я и дальше слушал его, я б, наверняка заплакал, так чувственно, и так глубоко искренне говорил этот старик. Но поскольку, мне следовало поторапливаться, на этом месте я прервал его, и в обществе молодого негра, который должен был показать мне путь через еще одно болото, я перепрыгнул через забор и вскоре скрылся в кустах.

При расставании со стариком, он спросил мое имя и полк, и последние слова, которые я слышал от него в тот момент, когда я возобновил свое путешествие, были такие:

— Святой Иаков будет молиться Господу за вас этой ночью, пусть Господь всегда оберегает вас!

Мой гид, похоже, чувствовал себя на болоте, как у себя дома — три мили мы шли по выложенным цепочкой бревнам, оказавшимся здесь словно случайно, а не намеренно, так что потом мы вышли на твердую землю даже не замочив ног. Теперь я пробрался через огромный, простиравшийся на всем пространстве между Афинами и Фейетвиллем лес, до стоявшей у дороги в Хантсвилл мельницы, и в 17-ти милях к северу от этого города, я обнаружил там нашу армию, которая прибыла туда накануне ночью.

Все лошади, что были в этих местах, были захвачены нашими людьми, я бы и сам поступил так, чтобы догнать свою команду. Тем не менее, мне пришлось идти пешком до Меридианвилля, где мне очень посчастливилось — я встретил ехавшего на маленькой повозке негра — очень хорошая лошадь была впряжена в нее, и я сразу же решил взять ее и таким образом наверстать упущенное время.

Я, конечно, прятался, пока он не приблизился ко мне, а после того, как я остановил его, я прыгнул в его повозку и умчался — не только с его лошадью, но и с самим негром, его багажом и его повозкой — все упомянутое поступило на службу Соединенным Штатам.

Я гнал изо всех сил, и прибыл в Хантсвилл как раз в тот момент, когда люди ставили палатки штаба. Я сообщил им, какова ситуация на обоих берегах реки до самой Таскамбии, и что там нет мятежников — лишь 2-й Теннессийский и 1-й Луизианский — оба кавалерийские — полки. Но мне не удалось добраться до моста, и узнать о том, что мятежники уже просмолили его, и что этот сосновый мост в любой момент мог быть легко уничтожен.


Глава XIX

Важное сообщение для генерала Бьюэлла

После взятия Хантсвилля в нашем распоряжении оказалось очень много вагонов — удар был настолько силен, что хотя поезд уже стоял под парами, уйти ему не удалось. А затем в сторону Декейтера выступила команда полковника Турчина — спустя два часа, город уже принадлежал полковнику и над ним реял флаг республики — но моим друзьям из 2-го Теннессийского кавалерийского пришлось тяжко — они едва спаслись, но некоторые из них, которые преследовали меня, не зная о том, что ситуация изменилась, вернулись и прямиком направились в наш лагерь, где и были задержаны.

Хантсвилл пал 11-го апреля 1862 года, мы захватили огромное количество складов. Мы взяли около пятисот пленных, а на телеграфном посту нашли депешу генерала Борегара, в которой он сообщал о том, какие его силы стоят в Коринфе — их состав, расположение подразделений, опись их имущества, требуемое количество подкреплений и указание к какому времени они должны прибыть туда, а если нет, он был бы вынужден покинуть это место, а также приписка, в которой говорилось, что если этот город попадет в руки врага, «Дело Юга» будет полностью провалено. Этот рапорт я получил через несколько часов после моего прибытия в Хантсвилл — мне приказали самолично отвезти этот документ генералу Бьюэллу в Коринф — быстро и без проволочек.

Я сразу понял важность этой депеши — я оседлал своего дикого скакуна — предоставленного мне генералом, и, передавая мне документ, он сказал мне, что он послал еще двух других с копиями этого письма, при этом выразив сильнейшее опасение, что у них ничего не получится, поскольку эти места были совершенно незнакомы им. «И теперь, — сказал он, — я надеюсь, что вам больше повезет».

Я направил своего коня в сторону дороги на Фейетвилль, и вскоре довел его до наивысшей скорости. Это был крупный, чистокровный верховой скакун шести лет, но совершенно дикий, и даже поводьев не слушавшийся. Оказавшись на прямой дороге, я выжимал из него все, на что он был способен до тех пор, пока не утомил его, и только тогда позволил ему перейти на более умеренный шаг.

36 миль до Фейетвилля он преодолел за 3 часа. В городе я остановился у своего старого друга — хозяина таверны, — и снова хорошо позавтракал, поскольку всю вторую половину ночи я провел в седле. Полковник 15-го Кентуккийского пехотного Поуп держал этот город, я подошел к нему и попросил у него свежую лошадь. Он немедленно вызвал в свой штаб нескольких видных горожан и сказал им, что они должны предоставить мне лучшую лошадь этого города и привести ее немедленно. Вскоре они вернулись с великолепной лошадью — собственностью жившего поблизости врача. Владелец ее немного поворчал при расставании с ней, но янки были неумолимы, и ему пришлось смириться, ведь полковник Поуп был из тех людей, который не любят попусту терять время.

На лошади врача я отправился через Фишинг-Крик Форд, в Колумбию, столицу графства Мори, штат Теннесси, находившемуся под властью генерала Негли — именно ему я отдал депешу и просьбу генерала Митчелла, чтобы тот как можно скорее отправил ее телеграфом в Питтсбург-Лэндинг, генералу Бьюэллу. Генерал Негли уже находился в постели, когда я пришел к нему, тем не менее, он встал и приказал своему адъютанту — капитану Хиллу — доставить ее на телеграфный пункт, а меня, обещав оплатить все расходы, отправил в лучший местный отель.

Примерно в 4-х милях от Колумбии, из-за дикой усталости я упал с лошади, и я полагаю, что, по крайней мере, час я лежал в бессознательном состоянии, но, очнувшись, я обнаружил, что моя лошадь привязана к кусту, а в непосредственной близости от меня дорожная пыль сохранила множество отпечатков женских ног, ясно свидетельствующих о том, что пока я лежал без сознания, кто-то подошел ко мне, а затем, полагая, что я просто крепко спал, немедленно удалился — вполне вероятно, что это она спутала мое животное. Мне очень повезло, что меня, в таком беспомощном состоянии не видел ни один партизан одного из многочисленных в этих местах отрядов, в противном случае я, возможно, никогда не достиг своего места назначения.

Я не могу точно сказать, что стало причиной моего падения. Я отчетливо помню, что я внимательно поглядывал по сторонам и временами насвистывал, и вдруг мне показалось, что на мое правое плечо опустилось что-то очень тяжелое, и я почувствовал, что сползаю вниз, но потом эта тяжесть внезапно переместилась на мое левое плечо, и что было дальше, я не помню.

На обратном пути в Хантсвилл и примерно в 8-ми милях от Колумбии, я увидел, что какой-то негр машет мне шляпой, и я сразу же остановился. Он находился более чем в четверти мили от дороги, но заметив, что я остановился, бегом бросился ко мне. Затем, даже не успев отдышаться, он спросил меня, я ли был тем человеком, что проезжал по этой дороге два дня назад, и я сказал ему, что я примерно в это же время, я был тут позавчера.

— Ну, тогда, — сказал он, — вы и есть тот человек, которого я ищу. Масса, я хочу кое-что рассказать вам, но поклянитесь, что у меня не будет неприятностей.

Я сказал ему, что он может говорить, ведь я солдат янки и друг, который никогда не предаст его, после чего он сообщил мне о том, что его хозяин и еще восемь человек подстерегают меня у одной небольшой мельницы, намереваясь убить меня за то, что я вошел в их страну. Он сказал, что план этот сложился в доме его хозяина — владельца этой мельницы — а другие люди, собиравшиеся у него якобы для решения деловых вопросов, должны были тайно принести с собой оружие. За мельницей, на расстоянии ружейного выстрела, находился мост, а перед ней — брод — но значительно ближе к ней. Они собирались засесть на мельнице и оттуда обстреливать меня — и если бы я шел со стороны моста, я бы утонул в пруду, а если бы воспользовался бродом, то, что от меня осталось, унесло течением, а моя лошадь досталась бы одному из этих людей — тому, кто собирался вскоре примкнуть к армии мятежников.

Выслушав этот рассказ, я поблагодарил своего осведомителя, а затем поехал на мельницу, чтобы дать им бой, но вместо того, чтобы идти либо к мосту, либо броду, я кинулся прямо к мельнице. Завидев меня, мельник юркнул внутрь, но я вытащил его оттуда, и, следя за тем, чтобы он был между мельницей и мной, задал ему пару вопросов о задуманном им убийстве. Сначала он пытался отнекиваться, заявляя, что он ничего не знает об этом, но я заявил ему, что отпираться бесполезно — и лучшим тому доказательством было то, что он пытался сбежать еще до того, как я приблизился к нему. Я сказал мельнику, что я не хочу убивать его — человека пожилого — но если он не расскажет мне подробно обо всей этой истории, в Колумбии я возьму несколько кавалеристов, вернусь и спалю его мельницу, его дом и амбар, и заберу все самое ценное — все, что мы сможем с собой унести. Мельник подумал немного, а затем спросил меня, пристрелю ли я его после того, что он скажет.

— Нет, — сказал я, — но я должен знать, где ваши люди, потому что я пришел сразиться с ними.

— Их тут нет, сэр, — ответил он. — Они ушли, продержавшись тут лишь ночь и день, а затем, решив не встречаться с вами, уехали.

Он произнес эти слова таким тоном, чтобы убедить меня, что он раскаялся и молит только о смягчении покарания.

— Ладно, старик, — ответил я, — я дам тебе один совет. Никогда, пока ты жив, не пытайся напасть на солдата янки. Ничто, кроме твоих седин, не сможет спасти тебя от неминуемой смерти. Я предупредил тебя, и сохраню тебе жизнь, но ты должен дать мне имена этих людей — я сам разберусь с ними.

Я записал названные им имена на клочке бумаги, а затем, простив старого грешника, я воспользовался бродом и возобновил свое путешествие.

Недалеко от Меридиана, буквально за несколько минут до наступления темноты, я встретил сержанта — а ныне капитана — Уайта из 4-го Огайского. Я очень устал, и недалеко от того места, где мы встретились, мы нашли дом, где решили остаться до утра. Наш хозяин, которого звали Д-н, был зажиточным человеком — я сообщил ему, что я нездоров и плохо себя чувствую. Он заявил, что отдельной комнаты у него нет, но в кладовой я мог бы переночевать в обществе его клерка, а сержанта он устроил в общество гвардейца, которого звали Грейтхауз.

Поздно ночью я услышал из-за окна какой-то шум. Казалось, что кто-то тихонько крался. Я прислушался — звук снова повторился, и через мгновение за окном показался силуэт человеческой головы, а за ним и второй — и вдруг они внезапно исчезли. Тем не менее, вскоре они вновь появились — о чем я шепотом сообщил своему товарищу — тот проснулся и удивленно посмотрел в окно. Я очень тихо попросил его выскользнуть в другую комнату, что он и сделал, но по пути он споткнулся о стул, и головы снова исчезли.

Долгое время я их не видел, и уже собрался вернуть своего товарища, но тут они снова появились — одна с правой стороны окна, другая — с левой. Вскоре та, что слева, бесшумно двинулся вправо, а другая заняла ее место — оба этих человека внимательно всматривались в темную комнату. Я-то прекрасно их видел, но вот они меня нет. Наконец, второй начал поднимать большой и тяжелый револьвер, и пока он делал это, я тихо взобрался на кровать, и, поскольку я не раздевался, я вытащил свой револьвер и бесшумно поднял его, удерживая палец на спусковом крючке, и в то время как человек с револьвером пристально вглядывался в комнату, я, тщательно прицелившись, выстрелил прямо ему в лицо.

Потом — падение, глухой стон, прерывистое дыхание, торопливый шепот, а после него — удаляющиеся шаги и сдавленное сопение — словно кто-то несет что-то очень тяжелое. В первую секунду я хотел выскочить, выстрелить в уходящих, а потом разбудить двоих своих товарищей, но немного поразмыслив, я пришел к выводу, что лучше остаться там, где я сейчас нахожусь, поскольку они, возможно, следят за выходом и ждут моего появления. Затем я подождал, пока все стихнет, после чего шепотом предложил своему товарищу вернуться в постель. Он так и поступил, и мы оба прекрасно спали — до самого утра.

Я до сих пор не знаю понять причин этого таинственного вторжения. Может быть, эти люди и не были нашими врагами, возможно, я неправильно понял их намерения, но во всех случаях, когда чья-то ошибка может закончиться стрельбой, я хочу быть с тем, кто совершает такую ошибку.

В Хантсвилл я вернулся вполне благополучно, без всяких приключений, но изрядно уставшим. Сказано было когда-то — «Нет покоя нечестивым»[24] — так вот это точно про меня. Я сразу же отправился для доклада в штаб. Несмотря на ночь, генерал, как обычно, бодрствовал и занимался делами. Резко повернувшись ко мне, он спросил меня, не выдохся ли я окончательно. Я же ответил ему, что я очень устал, но готов к любому заданию — готов идти куда угодно и сделать все, что он прикажет — такова моя служба и мой долг.


Глава XX

Рекогносцировка Бриджпорта. — Я попадаю в плен. — Как ко мне относились. — Жестокость мятежников

Я закончил свой доклад, и генерал спросил меня:

— Сколько мятежников в Бриджпорте?

Я сказал ему, что не знаю, но поеду и посмотрю, сколько.

— Именно этого я и хочу от вас, — заметил он. — Идите и узнайте, кстати, вам нужны деньги или маскировка?

— Нет, сэр, я пойду в своей форме.

— Далее, — продолжал он, — я хочу, чтобы вы использовали все свое усердие и как можно скорее сообщили мне эту информацию, в Беллефонте вы найдете наши войска, а потом на протяжении 17-ти или 18-ти миль вы будете вести разведку в полном одиночестве. Выполните сейчас это задание, и после возвращения вас ожидает длительный отдых.

Я снова сел на своего дикого коня и сразу же пустился в путь. Остававшегося до рассвета времени мне хватило, чтобы добраться до находившегося в 12-ти милях отсюда Мейсвилла, — там я остановился, чтобы позавтракать. Там меня догнал лейтенант Крисс из 4-го Огайского кавалерийского, со своим отрядом из 30-ти человек — он направлялся в Беллефонте, что находится примерно в девяноста милях от Хантсвилля. Никаких приключений во время этого марша у нас не было, но прибыв на место, мы с удивлением обнаружили, что наших войск там нет. Лейтенант Крисс сказал, что он должен вернуться, поскольку он и так зашел дальше, чем того требовал его приказ, после чего он немедленно выступил обратно в Хантсвилл. Я сошел с коня — теперь надобности в ней не было, так что под присмотром одного из его людей я отправил ее в лагерь. Теперь я остался совершенно один — почти в ста милях от расположений наших войск — а небольшой отряд, который до этого места составил мне компанию, вскоре быстро пропал вдалеке.

Я зашел в одну лавку — посмотреть, что в ней продается и узнать новости. Комната в буквальном смысле слова набита людьми — одни в гражданском, но, большинство из них, безусловно, являлись облаченными в свои нелепые мундиры солдатами Конфедерации. Я внимательно осмотрел всю эту толпу, пытаясь понять, есть ли у кого-нибудь из них оружие, но ничего не нашел. У меня не было никакой возможности ни поговорить с этими людьми, ни вообще понять, кто они такие. Я увидел хозяина отеля и «насел» на него, требуя обеда, но он отказал мне, заявив, что обеденное время уже прошло. Я ответил ему, что мне необходимо немедленно чего-нибудь поесть, но он продолжал отнекиваться, а затем проворчал: «Что я, повар для янки, что ли?» Тем не менее, когда я вытащил свой револьвер и приказал ему немедленно покинуть свою лавку и принести мне мой обед, или, в противном случае, стать обычным покойником — я уже даже взвел курок — он пулей выскочил наружу.

Затем я поинтересовался, как такое огромное количество людей смогло собраться в одном месте за такое короткое время после того, как янки ушли отсюда, но ответа на свой вопрос не получил ни от одного из присутствовавших. Я знал — судя по их виду, что все они были находившимися в своих отпусках мятежниками и профессиональными бушвакерами, и что они только что, как только наши люди ушли, спустились с гор, чтобы понять, что это значит. Что произошло с их оружием, или почему все они были без него, оставалось для меня загадкой. От страха, увидев наш отряд, они сразу же сбежались в эту небольшую лавку, и ничто не мешало взять их в плен всех и сразу, и их спасло только то, что у лейтенанта Крисса перед отъездом не было времени осмотреть город.

Вскоре вернулся хозяин таверны — он пригласил меня на обед — на вкус неплохой, но не слишком горячий. Вряд ли кто-нибудь насладился полученной при таких обстоятельствах едой — из рук нелюбезного хозяина и неизвестно кем приготовленный — но я никогда не боялся отравиться и ел с удовольствием. Пока я вот так обедал, издалека донесся звук паровозного свистка и спустя минуту, в город прибыл поезд.

Услышав этот свисток, все находившиеся в лавке люди сразу же отправились в горы, и я был счастлив так внезапно освободиться от столь недоброжелательной публики. Поезд был загружен солдатами — ими командовали подполковник 33-го Огайского пехотного и майор Дрисбах — из 4-го Огайского кавалерийского.

Майору не понравилось то, что мне предстояло идти пешком, и поэтому, последовав его совету, я принял выделенную им для меня лошадь. Я сделал это вопреки собственному решению, ведь я прекрасно знал, что не смогу проскакать два дня и при этом остаться незамеченным. До самого Стивенсона меня сопровождал выделенный майором отряд под командованием капитана Крейна, и в течение всего пути туда мы постоянно шли по затопленной местности. Очень опасно идти по болотам, ведь ты не знаешь, когда ты выйдешь на твердую землю, и через быстрые реки — с настолько стремительным течением, что в любой момент тебя может просто унести. Но все же, после тяжких трудов и нескольких погружений, мы оказались в Стивенсоне — небольшом городке в Камберлендских горах, где «Memphis and Charleston Railroad» пересекает железную колею между Нэшвиллом и Чаттанугой — здесь мы остановились в «Alabama House» — очень неплохом отеле. С врагом можно было столкнуться только у Бриджпорта, находившегося в 10-ти милях отсюда, а поскольку моей задачей являлось проникнуть в этот город и определить, насколько силен защищавший его гарнизон, капитан Крейн на три мили отошел от Стивенсона и стал лагерем, намереваясь в нем дождаться моего возвращения. Радуясь наступлению темноты, я отправился в путь по главной дороге — мятежники были крайне беспечны и не ожидали появления врага. Подъехав к их лагерю, я остановил какого-то обалдуя, мозгов которого не хватало даже на то, чтобы понять, чем один солдат отличается от другого, и в подробностях выведал у него все о часовых, да и вообще обо всем том, что находилось вне лагеря, о чем он не мог не знать, поскольку он только что покинул его и в данный момент ехал домой. Он также указал мне довольно точное число мятежников — как в этом месте, так и в ближайших окрестностях, а кроме того, рассказал о железнодорожном мосте Уидовс-Крик, который противник совсем недавно отремонтировал, а точнее сказать, восстановил с нуля, поскольку при первом же испытании и вагоны, и паровоз просто рухнули в реку.

Пожелав этому балбесу всего хорошего, я пошел дальше по упомянутой им дороге, и, пройдя около 4-х миль, я въехал в лагерь мятежников. Очень осторожно и тихо я двигался то в одну, то в другую сторону, и в окутавшей все вокруг темноте ни один «джонни» не остановил меня. Даже если кто и видел меня, он наверняка подумал, что я выполняю некий приказ.

Воспользовавшись, таким образом, хорошей возможностью оценить количество окружавших меня солдат, я пришел к выводу, что на северном берегу реки находилось около 5-ти тысяч человек, что совпадало с утверждением недавно посетившего нас негра, который также насчитал на ее южном берегу около 3-х тысяч. У моста стояли две пушки, но других я не видел. Бриджпорт был, как я выяснил — «процветающей деревней» — состоящей из одного дома — красивого и состоявшего из двух комнат.

Вполне удовлетворенный результатами своей разведки, я вернулся в лагерь капитана Крейна, буквально перед самым восходом солнца и нашел его абсолютно готовым снова двигаться к Беллефонту. Я отдал ему составленный мной для генерала рапорт и сказал ему, что останусь в горах и подожду подхода наших войск.



Затем, вместе со своей лошадью я пошел в сторону гор, а затем продолжил свой путь по Бриджпортской дороге. У Уидовс-Крик я опять спустился в долину, обошел стоявший на железнодорожном мосту пикет, и несколько ниже по течению, воспользовался бродом, решив попробовать вернуться в свой лагерь при свете дня. Я прошел лишь около ста ярдов, когда путь мой преградил состоящий из сержанта и восьми человек пикет. Только я повернул своего коня, как они сразу вскинули ружья, и я понял, что нужно что-то предпринять, и как можно быстрее, в противном случае со мной будет покончено, а посему, очень тихо развернувшись, я медленно и спокойно направился к ним, и, оказавшись в 35-ти ярдах от поста, я быстро поднял винтовку, прицелился прямо в грудь сержанта и выстрелил, а затем, резко свернув в сторону, что есть духу помчался прочь. Я видел, как сержант покачнулся, но не более. И тогда они дали залп — но настолько неудачный, что я даже свиста пуль не услышал. Они снова выстрелили в меня, но я, прижавшись к шее своего животного, избежал их пуль — они так высоко пронеслись над моей головой, что я даже царапины не получил. У них были двуствольные дробовики, и в каждом стволе сидела пуля и еще три крупные дробины, но об этом я узнал несколько позже.

Я должен был пройти по прямой тропе — длиной около 800 ярдов — и когда она пошла под уклон, совсем рядом со мной пролетело несколько пуль, из чего я сделал вывод, что кроме пикетчиков есть и другие мятежники, хотя я их и не видел. Тропа закончилась, я развернул коня в сторону гор и за все это время впервые оглянулся. И тогда я увидел кавалерийский отряд — он только что появился на том конце тропы.

Взобравшись на гору лишь на половину ее высоты, мне пришлось спешиться, так как мой конь очень устал. Стоя у родника, я отчетливо слышал снизу голоса мятежников, они громко спрашивали у старого мельника, мимо которого недавно прошел, какую дорожку выбрал этот ненормальный. Я сразу же продолжил подъем и взошел на вершину, а потом пошел по той тропе, которая должна была снова привести меня в Бриджпорт — так вот я хотел обмануть своих преследователей, которые, понятное дело, решили, что я направляюсь в Беллефонту — ведь именно так я должен был поступить, раз у меня была такая превосходная верховая лошадь. Тем не менее, в силу своих знаний, я выбрал лес.

Большая часть вражеского отряда не заметила меня у родника, но некоторые взяли правее, и мы — двигаясь то вверх, то вниз — преодолели пять высоких гор и множество долин, и до самых сумерек то туда, то обратно, носились по самым уединенным тропкам. Я был уверен, что мне удалось уйти от них, но, спустившись в Литтл-Кун-Вэлли, я обнаружил, что все дороги перекрыты, а местные жители начеку, я узнал, что по всей округе, в поисках меня, рыщут сразу несколько кавалерийских отрядов.

Некоторые из местных были доброжелательны ко мне, другие избегали, а один из них — всего лишь один — находясь, по крайней мере, в трехстах ярдах — стрелял в меня — как только его палец лег на спусковой крючок, он так резко вскочил, словно увидел самого дьявола. После наступления темноты я подумал, что теперь я могу отдохнуть и чего-нибудь поесть, потому что я очень устал и проголодался, и я, естественно, остановился в доме человека по имени Терри. Довольно зажиточный, но, как и многие другие жившие в этих местах, не очень богат на провизию, но все-таки, его дочь угостила меня кукурузным хлебом, молоком и жареным беконом, и после того, как я съел все, чего мне хотелось, выяснилось, что я так измотался, что почти совсем не мог двигаться. Отдых мне был крайне необходим, и я разлегся перед очагом, положив свои ноги как можно ближе к огню так, чтобы его тепло совершенно излечило их.

Я полагаю, прошло около получаса, а потом вошли двое, судя по их виду, местных жителей. Согласно приказу, мы должны были относиться к ним по-доброму и не трогать их, если они не проявляют враждебности, и я, конечно, вежливо приветствовал их. Они сказали Терри, что очень утомились и хотели бы немного отдохнуть, но едва они успели сесть, как в двери постучали, и на пороге появился солдат — в полном обмундировании. В одно мгновение я вскочил и, одним прыжком преодолев разделявшее нас расстояние, навел на него свой револьвер. Мы были всего в 2-х футах друг от друга, и дуло моего оружия касалось его груди. Я приказал ему убрать ружье, и, видя, что у него совсем немного времени, он начал опускать его — так, что его дуло уже почти касалось пола. На это действие ушло меньше времени, чем на рассказ о нем, но пока он выполнял мой приказ, те двое, с револьверами в руках бросились на меня, приставили их дула с обеих сторон к моей голове и приказали мне сдаться, схватили державшую револьвер мою руку и с силой рванули ее назад над моей головой. Спасенный солдат поднял свою двустволку и, уперев ее дуло мне в грудь, тоже приказал мне сдаться, и хотя дальнейшее сопротивление было бесполезно, я не мог даже слова сказать. Я потерпел полное поражение — таков был результат моей безрассудности и беспечности. Я вполне мог бы обойтись без еды, возможно, бросить своего, ставшего мне обузой загнанного коня, я мог бы скрываться в горах до тех пор, пока наша армия не вошла бы в Бриджпорт, ведь я хорошо знал, что так и случилось бы через несколько дней. Конечно, я многое бы мог сделать и не попасть в такое трудное положение, но было уже слишком поздно — я попал в плен.

Меня вывели на двор, и только сейчас я понял, что дом был окружен. В двухстах ярдах от этого дома стоял капитан этой банды, и мы пошли к нему. Он приказал связать меня, а затем я узнал, что меня схватили люди батальона Стернса, принадлежавшего Теннессийскому кавалерийскому.

Некоторое — но весьма слабое представление о том, что я видел и как страдал до того момента, когда меня обменяли, читатель может получить прочитав мой рапорт, адресованный мною генералу Роузкрансу и отправленный мною в мой полк сразу же после того, как меня обменяли. Я выписал его из «Анналов Камберлендской армии».



«Мерфрисборо, 22-е марта 1863 года.

24-го апреля 1862 года я был взят в плен возле города Бриджпорт, штат Теннесси, кавалерийским батальоном мятежников полковника Стернса. В то время я находился в разведывательном рейде и внезапно столкнулся с вражеским пикетом — он состоял из 9-ти человек. Я стрелял первым и убил сержанта (так мне сказал капитан По — командир пикета). Затем за мной погнались пятеро кавалеристов. Проехав несколько миль, я был вынужден остановиться в одном доме, чтобы чего-нибудь поесть, дом окружила одна из преследовавших меня рот, а потом я попал в плен. Меня привязали к лошади и отвезли в горы — в то место, где находился батальон — я прибыл туда примерно к девяти часам вечера. По прибытии, меня сразу же окружило около двухсот человек, некоторые из них кричали: „Повесить его! Пристрелить его! Застрелить этого проклятого янки!“, кое-кто из них навел на меня заряженное оружие. Капитан Хейнс сказал им, что я его пленник и нахожусь под его защитой. Он выделил для моей охраны 24 человека, у каждого угла моего одеяла стояло по два солдата. Укладываясь спать, капитан лег с одной стороны, его первый лейтенант — с другой, и таким образом я был спасен от самосуда.

На следующий день меня отправили в Бриджпорт. Довольно неплохо я провел там время, но потом меня отвезли в Чаттанугу и поместили тюрьму — это здание имело 2 этажа. Камера на втором этаже, в которую меня отвели, составляла около 12-ти квадратных футов площади. Здесь сидели 19 теннессийцев, негр и я. А в подземной камере — площадью лишь около 10-ти квадратных футов, — сидел 21 человек — солдаты из 2-го, 21-го и 33-го Огайских пехотных — их обвиняли в шпионаже. Ими руководил капитан Эндрюс, приговоренный недавно состоявшимся в Чаттануге военным судом к смертной казни. Ожидалось, что находившийся в Ричмонде Военный Министр одобрит решение трибунала касательно казни капитана, и нас сказали, что если так случится, то всех остальных непременно повесят. Затем мятежники сообщили мне, что Эндрюс и еще 8 человек были повешены в Атланте, штат Джорджия. Впоследствии местные жители говорили, что повесили Эндрюса и семнадцатерых других пленников. Я побывал как-то раз в этой камере и видел этих людей — в кандалах и попарно скованных обмотанными вокруг их шей цепями — их концы заканчивались навесным замком — он весил около 2-х фунтов. Эти навесные замки были больше человеческой ладони. Кормили нас дважды в день — вполне сносным хлебом, протухшей говядиной и сделанным из семян тростника кофе. Выгребной ямы не было, и все, что требовалось выбросить, находилось в стоявшем в нашей камере, из которой нас вообще не выпускали — ни днем, ни ночью — ведре, а опустошали его только два раза в день, и, конечно, вонь стояла невыносимая. Нам запретили стирку одежды, да и вообще мыться. Тюрьма кишела паразитами и ни разу не убиралась.

Из Чаттануги меня перевезли в Ноксвилль, в другую тюрьму и заперли в железной клетке. Здесь — тюремщик по имени Фокс — сказал мне, что в Ноксвилле меня будут военным судом — как шпиона — и что, если мне будет вынесен приговор, меня обязательно повесят. Тем не менее, заседание суда по моему делу здесь — как и в Чаттануге — не состоялось. Из Ноксвилля меня отправили в Мобил, где со мной разбирался другой военный трибунал. По истечении 8-ми дней, меня отправили в Таскалусу, штат Алабама. Из этого города вместе с другими 8-мью заключенными меня повезли в Монтгомери, штат Алабама. В первый же день я заболел пневмонией и брюшным тифом, но хирурги мятежников отказали мне в медицинской помощи и даже кровати, и я 12 дней пролежал на деревянной палубе, и питался только кукурузным хлебом и говядиной — о последней мятежники говорили, что они получили ее пять лет назад. В Таскалусе они застрелили одного федерального солдата за то, что он выглянул из окна, а другому — за то же преступление — разбили лицо. В Монтгомери они отказались поместить меня в больницу, хотя я был в совершенно беспомощном состоянии. Здесь они убили федерального лейтенанта, и это случилось так: лейтенанту разрешили под конвоем охранника выходить за молоком, и стоя у окна, он ждал, когда женщина подаст ему молоко, но охранник скомандовал: „Пошли“. „Подождите, я только вот возьму молоко“, — ответил лейтенант. Охранник ничего не сказал, а просто выстрелил в него и убил наповал.

Из Монтгомери меня отвезли в Мейкон, штат Джорджия, в компании двенадцати других заключенных. Здесь нам на семь дней выдали семь фунтов кукурузной муки и два с половиной фунта испорченного бекона. Нами занимались два хирурга, но лекарств практически не было. Нашим людям здесь было очень плохо — их строго наказывали за малейшие проступки. Одного человека по имени Кора, три дня держали привязанным к дереву за запястья на дереве, таким образом, чтобы пальцы его ног лишь чуточку касались земли — за то, что он участвовал в убийстве забредшего в лагерь годовалого теленка. Один флоридец и два кентуккийца — политические узники — сидели в мейконской тюрьме на четверти пайка целых 22 дня. Единственным их преступлением было то, что они пытались сбежать из этой тюрьмы. За любое нарушение наших людей привязывали и к земле. Сперва их укладывали, потом растягивали руки и ноги и затем пришпиливали их к земле деревянными рогатками, в конечном счете, такую же рогатку устанавливали и на шее. О всех свалившихся на нас страданиях, рассказать невозможно, но о некоторых из них я все же попытался вам поведать. В общем, я могу подытожить так — мы жили в отвратительных бараках, но многие из нас — без всякой крыши над головой. Те, что умерли, лежали непогребенными по несколько дней подряд — а некоторых вообще не похоронили — насколько нам было известно. Во врачебном уходе нам отказали. Нашим священникам запрещали проповедовать и молиться вместе с нами (по приказу майора Райлендера). Солдат и офицеров расстреливали — просто так, без всяких причин. Именно так в Мейконе, штат Джорджия, погиб один потерявший рассудок солдат. Мы были вынуждены хоронить наших мертвых на берегах рек, где их тела подвергались размыванию. На пароходе, когда нас везли в Монтгомери, штат Алабама, нас били палками. Нас кормили тухлятиной, да и вообще, очень часто — когда на два, а когда и на три дня подряд совсем лишали всего, чем можно питаться. Наше освобождение по обмену постоянно откладывалось, мы были заключены в окруженных болотами лагерях, а мятежники постоянно запугивали нас смертью. Всего перечислить я не могу, но о самых невыносимых наших лишениях, я упомянул.

ДЖЕЙМС ПАЙК, рота „А“, 4-й О.В.К».


Держа свой путь через горы, мы подошли к узкой полке — с глубокой пропастью по правую руку от нас и отвесной скалой по левую — и по этой тропе я пошел под зоркими взглядами пяти конвоиров — двоих, что шли впереди, и троих за своей спиной. В некоторых местах она была настолько узкой, что пройти по ней было очень непросто — а в одном месте наш путь преградил огромный камень — он практически заблокировал дорогу. Между скалой и камнем не протиснуться, а с его внешней стороны тропинка находилась так близко к краю огромной пропасти, что по ней даже пешком идти было очень опасно.

В этом месте я попросил охранников развязать меня, чтобы я не повредил свои ступни о камни.

— Нет, — грубо сказал сержант. — Двигайтесь вперед и поднимайте ноги.

— Вы забыли, сержант, — ответил я, — что мои ноги связаны под брюхом лошади, и я никак не могу поднять их.

— Давай, давай, — скомандовал он, — иначе тебе не поздоровится.

— Тогда позвольте мне объехать скалу, — попросил я, — тогда мне удастся сохранить свои ноги.

Тогда, развернувшись в седле и взяв револьвер, он сказал:

— Послушайте, сэр, либо вы едете вперед, либо я застрелю вас.

Видя, что разубедить его невозможно, я направился к узкому проходу, хотя и знал, что пострадаю от этого. Я спросил одного из охранников:

— Вы развяжете мне ноги, чтобы я мог пройти это место?

— Нет, — грязно выругавшись, ответил он, — приказ полковника Стернса — держать вас связанным до самого Бриджпорта. Он сказал что вы — очень тяжелый случай, и если вы не пойдете добровольно, он приказал нам пристрелить вас, так что лучше уж вам пройти через этот проход.

Моя правая нога уперлась в лежавший поперек тропы камень, а левая — в скалу, и в течение всего времени, когда лошадь делала эти три шага, весь вес ее передней части тела покоился на моих связанных под ее брюхом лодыжках. Больно было очень, но, как истинный индеец, я даже не пикнул. Конь, трижды опираясь на задние ноги, шагнул вперед — а мою ногу жестоко при этом терло о скалу — в конце концов, он вышел из прохода, и его передние ноги вновь ступили на тропу. Мятежникам, похоже, вид моих страданий доставил большое удовольствие, но в целом, они довольно сносно ко мне относились.

Тем не менее, иногда случалось и нечто забавное. Не все было так трагично, я очень радовался любому комичному происшествию. Одно из них стоит упоминания. Когда меня перевозили из тюрьмы Чаттануги в Ноксвилль, около часа, в ожидании поезда, я провел на вокзале, и, совершенно естественно, что прогуливающиеся граждане задавали мне много вопросов, и мои ответы доставляли им истинное удовлетворение. Двое молодых офицеров и адвокат в разговоре со мной попытались опровергнуть мои доводы, высмеивая меня и весьма грубо отзываясь о янки. Я сразу же прекратил диалог, заявив им, что я ошибся, относясь к ним как к джентльменам. Они сразу же, чрезвычайно недовольные и возмущенные, скрылись в толпе, и я забыл о них, но тут появился полковник Бибб — командир патруля, или прово — думаю, прово — и крикнул:

— Где этот янки? Где командир конвоя?

— Вот я, — сказал сержант.

— Сержант, — сказал полковник, — если вы позволите и дальше этому человеку разговаривать с людьми, я закую вас в кандалы, сэр.

А затем, яростно жестикулируя, он проорал мне:

— А на вас, мистер янки, если я услышу от вас хоть одно слово, я надену сразу две пары!

— Извините, сэр, — ответствовал я, — но здесь вас, кроме вас самого, никто не боится.

Он тут же круто повернулся и, дрожа от ярости, покинул вокзал, а я каждую минуту ожидал, что вот-вот принесут кандалы, но вскоре прибыл поезд, и меня ввели в вагон.

По прибытии в лагерь Ледбеттера, меня, под охраной восьми человек, поместили в палатке полковника Стернса, поскольку в тот момент он отсутствовал. Ко мне подошел командир батальона — он сказал мне, что генерал Ледбеттер подарит мне свободу, офицерский чин, а еще сделает командиром роты новобранцев, если я откажусь от своих взглядов и присягну на верность Южной Конфедерации. Я отказался, заявив ему, что я скорее предпочту быть рядовым армии Союза, чем бригадным генералом их армии.

Он ушел и более с подобным предложением ко мне не обращался.

На следующее утро меня отвели к прово и поместили в охраняемую палатку к двоим другим — «не солдатам». «Джонни» толпами ходили посмотреть на меня, иногда даже просто заходили в палатку, не обращая никакого внимания на часового — совершенно наплевав и на приказ, и на дисциплину. Лейтенант — командир караула — красивый и элегантный молодой человек — видя, что от них нет никакого вреда, пришел и самым дружеским образом присел рядом со мной на мою постель, и мы очень непринужденно болтали до тех пор, пока в палатку не пришел адъютант-индеец. Он превозносил доблесть южан и злобно ругал янки, утверждая, что последние никогда перед их штыками не устоят.

«Вы лжец, сэр!» — крикнул я. И он, и я одновременно вскочили на ноги — он потянулся за револьвером, а я приготовился своим кулаком сбить его с ног. Но вмешался лейтенант — он одной рукой взял адъютанта за шиворот, другой — за его штаны и просто вышвырнул его из палатки, а затем, все в той же любезной манере продолжил нашу беседу.

В присутствии лейтенанта люди спросили меня, как добраться до наших позиций, и я ответил им, а потом он сообщил мне, что, если бы я вместе с ним оказался за линией пикетов, он освободил бы меня и сам пошел бы со мной. Уже шепотом он добавил: «Держу пари, что не менее 50-ти наших людей сегодня же покинут лагерь и отправятся к вашим».

Майор батальона Стернса сказал мне, для моей поимки и уничтожения в Стивенсон отрядили 10 человек, но почти сразу же после отбытия, они испугались и спешно вернулись назад. В тот день я застрелил одного мятежника, но был ли он одним из этого десятка, я не знаю. Он бежал, и отказался остановиться, когда я приказал ему, и я застрелил его бегущим — он высоко подпрыгнул и рухнул ничком — а потом я сказал некоторым из местных, где он лежит.

Уже после того, как полковник Бибб так жестко отчитал сержанта, в здание вокзала Чаттануги, вошел очень плотного сложения человек — с открытым и приятным лицом. Он был одет в простого покроя, сшитого из синего цвета домотканой ткани мундир, на котором не было ничего, что могло бы понять, насколько высоким военным чином он обладает. Словно ища кого-то, он молча прошел мимо охранника, а потом вдруг повернулся ко мне и сказал: «О! Это вы тот самый янки, не так ли?» Он подошел прямо ко мне и дружески пожал мне руку.



Сержант — командир конвоя — не сказав ни слова, побежал к нему, схватил его за руки, резко рванул их вниз, потом так толкнул его, что тот перелетел железнодорожную колею. И пока этот человек не приземлился по ту сторону рельсов, сержант даже с места не сдвинулся. А потом незнакомец покинул вокзал — так же тихо, как и появился в нем — не сказав ни слова. Стоявший на платформе офицер спросил сержанта:

— Вы знаете, кто этот человек?

— Нет, не знаю, — угрюмо ответил тот.

— Это генерал-майор Ледбеттер, — сказал офицер.

Сержант на секунду опустил голову, но потом решительно выпрямился и сказал:

— Плевать, ни за чьи промахи я отвечать не хочу.

На пути в Ноксвилль, мой страж находился под командованием того самого индейца, которого так бесцеремонно выбросили из арестантской палатки за то, что он оскорбил меня, и теперь весь, свойственный его расе дух мести, проявил себя в полную силу. Я был жертвой любого его каприза, любой придирки, на которую была способна его злоба, он постоянно пытался как-то ущемить меня. По прибытии в тюрьму Ноксвилля, меня посадили в железную клетку и кормили два раза в день — хорошим хлебом, говядиной и сделанным из каких-то семян кофе, затем меня передали Юфольскому артиллерийскому из штата Алабама и доставили в Мобил, а оттуда по железной дороге в Таскалусу, а оттуда по реке в Монтгомери.

В Сельме меня снова попросили взять под командование отряд кавалерии, так решил генерал Мактайр, а само предложение сотрудничать было изложено его сыном, служившим в звании лейтенанта и отвечавшим за меня.

Читателю вряд ли будет интересен еще более подробный рассказ о пережитых нами страданиях, и я скажу лишь, что они были ужасны, многие тысячи погибли под их сокрушающей пятой. В Мейкон я сбежал вместе с лейтенантом Фордом, из 8-го Айовского пехотного, но шесть дней спустя снова был схвачен — настолько слабый и больной, что я едва мог самостоятельно держаться на ногах. Форда же схватили лишь днем позже — на него натравили собак. Я избежал наказания благодаря адъютанту, а вот, но лейтенанта заковали и держали в кандалах до самого обмена.

В тюрьме за нами заботливо и тщательно ухаживал доктор Иезекия Фиск — хирург 8-го Айовского пехотного — такой же заключенный, как и мы.

Обмен состоялся в октябре 1862 года, мы прошли через Саванну, Огасту, Колумбию, Роли, Петербург и Ричмонд. Это был мучительный марш, почти на каждом из упомянутых пунктов оставался кто-то, кто не выдержал этого ужаса и умер. Я, в конце концов, добрался до конечного пункта, и 18-го октября 1862 был обменен. Прибывшие на лодке под белым флагом офицеры, и особенно хирурги, прилагали все усилия, чтобы спасти людей, но большинство из них дошло до такого состояния, что им уже никто не мог помочь — они умерли задолго до Вашингтона. Лично я был похож на ходячий скелет, и был отправлен в Клиффберн-Хоспитал — больницу, курируемую Сестрами Милосердия, и находился в ней до тех пор, получая все внимание, которое только можно было получить, пока полностью не поправился.


Глава XXI

Прибытие раненых из Фредериксберга

Очень скоро после того, как меня отвезли в Клиффорд-Хоспитал, состоялась битва при Фредериксберге, тысячи раненых были отправлены в Вашингтон и размещены по разным больницам. Клиффберн получил сполна, и в нем были все сестры, какие только могли участвовать в уходе за новоприбывшими. В то время настоящих больных было немного, в основном раненые. Лишившиеся ног, рук, и даже, осмелюсь сказать, головы — и в некоторых случаях, потерявшие большую ее часть. Раны были нанесены всеми известными видами артиллерийских снарядов, были также сабельные и штыковые. Некоторые перенесли две и даже три ампутации, и эти раненые являлись жителями почти каждого штата Союза — и в самом деле, я могу сказать, представители всех народов Земли. Американцы, ирландцы, немцы, французы, испанцы, итальянцы, австрийцы, думаю, даже, датчане и норвежцы, пострадавшие за общее дело и страдающие от своих тяжелых ран — все они теперь были янки.

Там были и такие, которые едва ли прожили в этой стране настолько долго, чтобы уметь попросить воды на английском языке, но, тем не менее, первое, что они сделали по прибытии в Америку, так это то, что они добровольно вступили в армию Соединенных Штатов, чтобы сражаться за Правительство — «оплот и утешение угнетенных всех национальностей», и чьим боевым крещением на службе Америке, стало участие в ужасной битве, смерть на поле боя или мучительные раны и долгие месяцы страданий на больничных койках. Тем не менее, все, кого я видел здесь, стойко и героически терпели страшную боль. Раненые ветераны все свое время посвящали рассказам о битвах и приключениях, чтению книг и другой литературы, которой обеспечивали их благотворители и священники, уходу за своими ранами, если они были в состоянии этим заниматься, и историям о том, при каких обстоятельствах они получили их. Письма из дома являлись самым большим их утешением. Тот, кто получал письмо от родных, сразу же преображался, становился совсем другим человеком — так оно радовало его. Просто удивительно, с какой самоотверженностью заботились и ухаживали за ними сестры милосердия.

Здесь, на больничной койке, лежал один раненый — больной и слабый мальчик — возможно, барабанщик, ради армии покинувший свою мать и сестер, который, постукивая в свой барабан, старался приободрить другого измученного войной солдата, бессильно растянувшегося на ложе страданий — и рядом с его сиделкой не было его матери, которая могла бы заботиться о нем — возможно, она совсем не знала, где сейчас ее любимый сын, но с сиделкой ему было так же хорошо, как и с ней, потому что сестры милосердия постоянно подходили к нему, ухаживали за ним, удовлетворяли все его нужды и, как могли, успокаивали его боль. На другой койке — раненый осколком снаряда крепкий и мускулистый человек — его раны ужасны, возможно, ему было очень больно, он не может лежать спокойно, корчится от боли и непрерывно проклинает свою жестокую судьбу, но рука сестры разглаживает его истерзанную подушку, а голос ее утешает его душу. Временами она не выдерживает от его страшной брани — но когда он успокаивается, она вновь возвращается, чтобы с удвоенной энергией и добротой ухаживать за ним. А вот умирающий солдат. Вся их любовь и забота оказались напрасными — смерть уже положила свою руку на этого беднягу. Они, наверняка, месяцами присматривали и заботились о нем и возлагали большие надежды на его выздоровление, но теперь, — увы! — теперь им остается лишь просто утешать его и достойно проводить его в могилу. Им грустно, и сидя около умирающего, они рассказывают ему о лучшем мире, и их молитвы за благополучие его души стремительно возносятся к престолу Всевышнего.

В течение нескольких недель они ухаживали за мной — почти совсем безнадежным — поскольку некоторые хирурги сказали, что я умру, но благодаря их доброте я быстро выздоровел и вскоре мог сесть на лошадь и вернуться в свой полк, но не в обычном официальном порядке — это окончательно доконало бы меня, учитывая, насколько я был слаб, и поэтому касательно меня приняли особое решение.


Глава XXII

Я навещаю свой дом. — Самоволка

При содействии достопочтенного К. А. Уайта, генерала Уодсворта и генерала Мартиндейла, я получил разрешение покинуть Вашингтон и отправиться в Кэмп-Чейз, недалеко от Колумбуса, где освобожденная под честное слово находилась моя рота, ведь ее взяли в плен в тот самый день, когда меня обменяли — и будучи в Колумбусе, я, взяв «французский отпуск»[25], посетил свой дом, где провел немало приятных минут, но все-таки позаботился о том, чтобы явиться в Кэмп-Чейз в день выплаты жалованья. Я все еще был очень слаб, но значительно окреп с того момента, как я снова хрустнул солдатским сухарем.

Вашингтонский хирург предложил мне — если я так пожелаю — отставку, сказав, что я больше никогда не смогу воевать. Я отказался, ответив, что скоро поправлюсь и снова пойду в бой, и я сдержал свое слово, потому что с тех пор я выполнил огромное количество тяжелых заданий. Я присоединился к своей роте в марте 1863 года. Мы плыли по Огайо и Камберленду — затем сошли на берег и некоторое время пожили в небольшом городке Довер — там мне посчастливилось осмотреть старое поле битвы при Донелсоне. Местность холмистая и кочковатая, войскам чрезвычайно трудно было передвигаться по ней, а на пригорке у реки возвышается сам форт. Множество самых разнообразных снарядов, сорванные с лафетов пушки, поваленные и изломанные деревья и истерзанная земля, красноречиво свидетельствовали о том, какой жаркой была состоявшаяся на этих холмах ужасная битва.

Без провожатого я не видел ничего кроме того, что сразу бросалось в глаза — например, границы расположений обеих армий.

То тут, то там, на разделявшем вражеские позиции пространстве, были места, покрытые поваленными деревьями и глубоко испаханными артиллерийскими снарядами, и все, что лежало на ней, было изрешечено пулями — многочисленными свидетельствами, насколько убийственной была стрельба. Если учесть, насколько почти неприступными были хорошо укрепленные позиции врага и характер земли, на которой нашим солдатам пришлось сражаться, любой любитель истории поймет, что битва у Форт-Донелсона является одной из самых славных побед, которые наша армия одержала во время этой долгой и кровопролитной войны.

В должный срок мы прибыли в Нэшвилл и, выйдя на берег, отправились в Кэмп-Стэнли, к Мерфрисборо, и там мы нашли наш полк — славный старый 4-й — к сожалению, несколько поредевший, но, как всегда, бодрый и готовый к бою. Я не видел многих знакомых лиц, и очень многие голоса радостно поприветствовали меня, если бы не заставившая их замолкнуть смерть. Я очутился среди обрадовавшихся мне моих товарищей и теперь, опять, я действительно почувствовал себя как дома. Никто не может даже представить, как насколько крепки узы солдатской привязанности — это осознается только тогда, когда становится трудно, и только в такой ситуации мы понимаем, как искренне мы любим друг друга.

Недолго отдыхала рота «A» — ее назначили в пикет, и целых 14 дней под командованием лейтенанта Чарльза Д. Генри мы выполняли этот приказ — на дороге Ист-Либерти, примерно в двух милях от Мерфрисборо. В течение нескольких дней ничего не происходило, мы жили почти так же, как и в лагере, за исключением того, что один раз нас обстреляла банда из пяти или шести каких-то бушвакеров, что закончилось жаркой погоней и их стремительным исчезновением.

Потом лейтенант оправил меня в патруль, чтобы осмотреть все находившиеся за пределами нашей позиции подозрительные места — к этому заданию я в один прекрасный день приступил вместе с лейтенантом Фрэнком Роби — братом капитана. Мы вышли далеко за пределы моих обычных поездок — переправились через Криппл-Крик и проехали еще около 3-х миль, пока не встретили на дороге пожилого негра — он ехал на лошади и, казалось, полностью погрузился в свои мысли. Судя по всему, его душа блаженствовала, поскольку это явно отражалось на его лице. Он так глубоко задумался, что заметил нас только после того, как мы окликнули его:

— Послушайте, — спросил я его после обычного приветствия. — Вы ведь проповедник, не так ли?

Он поднял глаза и, увидев рядом с собой одетых в незнакомую ему форму солдата и офицера, удивленно спросил:

— О, масса, откуда вы знаете?

— Мы только предположили, что это так, какие новости?

— Что ж, господа, — ответил он, — если я не ошибаюсь, вы — те самые джентльмены, которых называют янки, а если это так, я не боюсь разговаривать с вами, но Господи Боже, в наше время ни один человек не может знать заранее, кто его собеседник.

— Вы правы, — ответили мы. — Мы — янки, и если вы знаете что-нибудь о мятежниках, мы хотим, чтобы вы рассказали нам об этом.

— Что ж, господа, я — Тримблс Уиллис, и я проповедник — проповедник-методист, — и прошлой зимой, в первый день декабря, наши солдаты выпороли меня, поскольку один из тех наших, кто работал на плантации, сказал им, что Тримблс Уиллис молится за Союз.

Конечно, мы посочувствовали старику, но он был не единственным, кого в те времена преследовали за убеждения. Затем он продолжил такими словами:

— Господа, я думаю, что вы — северяне — очень умны и, как мне кажется, очень храбры, так как нашим людям никогда бы не пришло в голову так далеко удалиться от своего лагеря, но джентльмены, здесь вы в большой опасности. Недалеко отсюда стоит очень большой отряд наших людей, и вам следует быть осторожными, чтобы они не причинили вам вреда.

Я спросил у старика, где они и как далеко отсюда. Он очень четко объяснил мне, что они находятся рядом с маленьким городком Милтон и совсем недалеко рядом. Я сказал лейтенанту, что хочу поехать туда и выяснить, где они. Он вернулся к пикету, а я поблагодарил старого проповедника и уехал. Какое-то время я блуждал по кустам и холмам, был и в Милтоне, но мятежников не видел. Я искал их по дыму, но безуспешно — я не обнаружил его ни над лесом, ни над другим каким-нибудь подходящим местом, где могло укрыться довольно значительное число людей. Старый негр говорил о девяти их сотнях, но отмечал, что это только по дошедшим до него слухам. Тогда я оставил все основные дороги и переключился на второстепенные, и, направившись по одной из них — той, что пролегала мимо ферм, — я приблизился к небольшому ущелью между двумя очень высокими, словно горы, холмами. Там я увидел двух мужчин — один стоял, а другой сидел на своей лошади. То, что я к ним приближаюсь, их, похоже, никак не озаботило. Нас разделяло лишь сорок шагов, когда всадник повернул свою лошадь с намерением ускакать к другому выходу из ущелья, но я дважды приказал ему остановиться, а затем выстрелил. Пуля попала ему между лопаток, чуть левее позвоночника. Он дважды вскрикнул от боли и упал на шею своей лошади — испуганное животное с безумной скоростью неслось вниз по склону. Я мгновенно посвятил все свое внимание второму, который хотел последовать примеру своего товарища. Я опасался, застрелит меня во время перезарядки своего оружия — карабина Смита и Вессона, но он был насмерть перепуган, он ни на секунду не останавливался, и стремглав несся вперед. Я взошел на вершину холма — и у его подножия увидел около ста пятидесяти мятежников, которые, как я потом узнал, кормили лошадей и отдыхали. Они разошлись в разные стороны, поскольку в тот момент, когда я увидел их, они со всех ног отовсюду бежали к своим хорошо охраняемым и стоявшим всем вместе у самого перекрестка двух дорог лошадям. Как раз туда и бежал второй из встреченных мной людей. Как только он добрался до лошадей, я выстрелил — до него было около 150-ти — а потом, не пытаясь последствий своего выстрела, я повернулся в седле и крикнул: «Вперед, 4-й! Вперед 4-й Огайский!», а затем, снова обратившись лицом к врагу, я извлек свои револьверы и трижды попытался выстрелить, но все капсюли оказались мокрыми. Потом я занялся перезарядкой карабина, но у него заклинило предохранитель, и я ничего не мог с этим поделать. Все это время мятежники седлали своих лошадей, и каждый, кто оказывался на лошади, без оглядки и без остановки мчался в Оберн. Некоторые из них все же задержались. И достаточно надолго, чтобы разрядить свои ружья, так что, возможно, пуль пятнадцать они пустили в меня, и некоторые из них прошли очень близко от меня, хотя и не причинив мне никакого вреда. Один — самый храбрый — стал прямо посреди дороги, и высоко подняв свой револьвер и тщательно прицелившись, нажал на спусковой крючок, но выстрел не состоялся — прозвучал громкий щелчок, и я думаю, что это из-за сырого пороха. Он со всех ног бросился к своей лошади. Я подумал, что мои друзья не поверят, если я расскажу им о том, какой он был идеальной целью, будучи так недалеко от меня, что я мог пересчитать все пуговицы его мундира. Я подождал пока они все не выедут на дорогу, что и произошло за удивительно небольшое время, а потом развернулся и отправился в Мерфрисборо, и уж тут, без сомнений, я ехал очень быстро.

Возле ближайшего дома, я увидел стоящую на крыльце женщину, которая все это время наблюдала за мной, но с того места, где она стояла, врага она видеть не могла. Я попросил ее рассказать мятежникам — когда они вернутся — что их атаковал только один человек, который желает передать им, что он задал хорошую взбучку ста пятидесяти и готов повторить это снова.

Этот, с позволения сказать, бой, состоялся у кожевенной мануфактуры Хупера, в двух милях от Милтона, и на обратном пути я снова побывал в нем. На минутку остановившись, я подозвал одного человека и передал ему то же самое сообщение, что и той женщине, и, опасаясь погони, я немедленно отбыл оттуда в Мерфрисборо, в 14-ти милях отсюда. И все же, я больше не видел того отряда, хотя и встречал небольшую группу из 26-ти человек, которая, судя по их виду, за кем-то гналась. Страх перед погоней придал мне быстроты, я гнал до тех пор, пока не оказался среди своих — в полной безопасности.

В то время я знал об этом случае, только то, о чем я подробно уже рассказал, но спустя короткое время, один наш кавалерийский отряд отправился на разведку и узнал, что первым своим выстрелом я убил часового и смертельно ранил лошадь, а вторым — тяжело ранил другого и его лошадь, и еще о том, что враг сломя голову скакал семь миль без остановок до самого Оберна, и еще о том, что они бросили большой фуражный обоз, который я вполне мог бы уничтожить, если бы знал, где он, но он тогда находился за холмом. Затем в тех местах как разведчик побывал лейтенант Генри, из роты «А», он уточнил все детали того случая. Он встретился с той женщиной, с которой я разговаривал, и она сказала ему, что она передала мое сообщение тем людям, и что один из них воскликнул: «Вот лжец, нас было всего 84!»

Это тоже немало, но я все равно продолжаю придерживаться своего мнения, несмотря на то, что я мог судить об их числе лишь по площади земли, которую они покрывали.

Мое следующее приключение состоялось в расположении войск Брекинриджа, у Драй-Холлоу, что недалеко от Брэдивилля. Я наткнулся на его пикеты и внезапно так заболел, что пролежал пластом несколько дней, прежде чем смог идти дальше. Я думаю, что вылечил меня голод, как это и раньше случалось, поскольку, в истощенном от голода состоянии мне лучше путешествовалось. Я съездил туда еще лишь один раз, чтобы посмотреть, там ли он со своими войсками, или же покинул то место и только притворялся, что он все еще занимает эту позицию. Мне удалось получить нужную информацию, и в самый глухой час ночи я вновь покинул лагерь и отправился к Ридивиллу, в лагерь генерала Хейзена. По дороге я остановился в одном расположенном у соединяющей Ридивилл и Вудбери дороги, доме, очень уставший и измотанный, я ожидал, когда хозяева накормят меня. Сидя у камина, я донесшиеся со стороны Вудбери звуки перестрелки, и выйдя наружу, я увидел девятерых из 3-го Индианского кавалерийского — против них стояло более 30-ти мятежников. Они находились лишь в трехстах ярдах от меня, у меня не было времени подойти к ним ближе, и поэтому я спрятался за дерево и открыл огонь из винтовки Спенсера.

Через две или три минуты «джонни» очень близко подошли к индианцам, и я даже подумал, что все они будут схвачены — у них не было никаких шансов справиться с такой толпой. Ни одна из воюющих сторон меня еще не заметила, и поэтому я мог стрелять точно и быстро. «Джонни» все еще не замечали источника перекрестного огня, но увидев, что пули летят в них и с другой стороны, они повернулись и в панике кинулись бежать, и некоторые из них сильно пострадали, поскольку мне удалось выяснить, откуда они прибыли сюда. Потом, когда мятежники ушли, парни из Индианы ушли в свой лагерь, забрав с собой несколько трофеев — я видел, как они их собирали, хотя со своего места я не видел, что именно они унесли с собой.

Битва закончилась, я быстро проглотил свой завтрак и, продолжив свой путь — чтобы избежать неприятностей — по лесу, я вскоре добрался до лагеря генерала Хейзена.


Глава XXIII

Разведывательный рейд в окрестностях Вудбери. — Игра во вражеского часового. — Трудное возвращение

По моему возвращению в Мерфрисборо, возникла необходимость знать, сколько всего мятежников в Вудбери, и по приказу генерала Роузкранса я перешел под руководство капитана Суэйна — командира разведывательного отряда. Я покинул наши позиции в Ридивилле, прошел милю, а может и более, и затем встретил одну пожилую женщину, спрятавшую меня в дальней комнате своего дома до самого восхода луны, а затем, двигаясь вдоль притока Стоун-Ривер, я проскользнул на занятую войсками мятежников территорию — совершенно бесшумно. Если бы я шел по дороге, я бы прошел до места своего назначения всего лишь около 7-ми миль, но если вдоль речки — более 10-ти. Почти до самого Вудбери я постоянно придерживался реки, а потом повернул к окружавшим город холмам, с которых на город открывался прекрасный вид. Я вышел на один из самых высоких холмов, но абсолютно всего с него рассмотреть не смог. Я очень долго, надеясь, что при свете дня я увижу намного больше, ждал утра, но остался неудовлетворенным и решил перейти на другой холм. Для этого мне пришлось спуститься вниз, немного пройти, а затем подняться на другую возвышенность, причем прямо на глазах вражеского пикета. У меня был маленький бинокль, до него было так близко, что я отчетливо мог видеть, из какой ткани сшиты их мундиры, и тут я заметил, что и они очень пристально рассматривают меня. Я быстро вышел на дорогу, выбрал место и начал прохаживаться туда и сюда, словно часовой на своем посту. Вскоре появился очень опрятно одетый старый фермер — думая, что он находится среди своих, он шел совершенно спокойно, и не остановился, пока мое второе «Стой!» и весьма недвусмысленное движение моего оружия не привлекло его внимания. Он, похоже, очень удивился, увидев на том месте часового, и сказал: «Вчера меня никто останавливал».

— Да, — сказал я, — я из того полка, который прибыл вчера вечером. Начальник охраны поставил меня здесь и велел мне останавливать всех, кто идет в город, в том случае, если у них нет необходимых документов.


Фермер сразу же показал мне подписанный прово Джоном Морганом пропуск, а я ответил ему, что пропуск в порядке, и что он может продолжить свой путь. Он был совершенно очарованным теми комплиментами, которыми я осыпал его, и, прежде чем он ушел, я узнал от него обо всем, что он накануне видел в лагере Моргана.

Перед прощанием я сказал ему, что, возможно, до его возвращения меня сменят, но он сможет найти наш лагерь прямо за холмом, и я указал в направлении противоположном тому, в котором я собирался уйти. Затем я еще пару минут походил по дороге, но тут, на намеченном мною холме я заметил нечто подозрительное. Словно собираясь стрелять, я поднял ружье и прицелился в воображаемую цель, а затем опустив оружие быстро пошел вперед — пикеты внимательно наблюдали за мной.

На вершине холма я снова остановился и внимательно посмотрел на пикет, затем с поднятым карабином прошелся по его вершине — словно в любую минуту готов к встрече с чем бы то ни было — и так я делал до тех пор, пока, не перешел в то место холма, где они не могли меня видеть, — затем я — по склону холма — пробежал бегом около полумили. Потом, поднявшись почти до самой его вершины, я по своим следам побежал назад, к тому месту, откуда я мог видеть пикет, опустившись на четвереньки, я осторожно подполз к холму и спрятался в середине лишенного сердцевины и лежавшего на его вершине, бревна.

Теперь мне удалось рассмотреть мятежников, их лагерь и все то, что двигалось по дорогам — как в Ридивилл, так и в Вудбери. Я залез в бревно ранним утром, было холодно, но вполне терпимо, но к ночи я сильно продрог. Днем я услышал, как что-то бегало и шуршало листьями. Я был готов защищаться, думая, что, может быть, кто-то видел, как я прячусь. Вдруг оно вспрыгнуло на бревно и оказалось у отверстия прямо перед моим лицом — это был енот, и, увидев, что место уже занято, он вежливо отошел в сторону. Возможно, я вторгся в его жилище, но, поскольку извинений он не требовал, я тоже промолчал. Большой и толстый енот — он стал бы замечательным жарким, но мне нужно было лежать совершенно неподвижно, поскольку мои соседи по холму были начеку, и если бы они заметили меня — моментально и беспощадно острым колом проткнули бы меня насквозь.

После наступления темноты я покинул свое бревно и отправился в Ридивилл. Я шел до тех пор, пока не увидел костер их последнего пикета — он, возможно, являлся частью одного из множества пикетных кордонов людей Моргана, которые привлекали для службы в них всякого, кого могли найти. От некоторых постов я прошел очень близко — настолько, что мог слышать даже их шепот. Один раз я шел за двумя солдатами до старого бревенчатого дома, в котором находилось несколько женщин. Как только они вошли в него, я спрятался за дымоходом и наблюдал за всем, что происходило внутри через щелочки и трещины. Эти парни, похоже, находились в очень дружеских отношениях и со стариком, и тремя его дочерями — последние были очень красивы и все время мило улыбались. Я очень хотел поменяться местами с этими «джонни», и, если бы я не был совершенно уверен в том, что они не станут вести себя недостойно, я был бы очень рад пообщаться с ними, но понимая, что этого не может быть, я отклонил эту идею.

На столе стояло деревянное блюдо с пирожными, которые, как я был уверен, принесут мне немало пользы — ведь я был очень голоден — и я решил попытать счастья. Я тщательно осмотрел двор и другие постройки, чтобы убедиться, что там больше никого нет, убедился, что поблизости нет никаких пикетов и все спокойно, а потом отошел от дома на несколько шагов и выстрелил. «Джонни» тотчас кинулись к дверям, и как только они вышли, я закричал: «Бегите, ребята, бегите, янки идут!» — и убежали с максимальной быстротой, на которую были способны их ноги. Я выстрелил тотчас после того, как они появились на дворе, и женщины громко завопили, думая, что они теперь окружены этими ужасными янки — ужасом всего благородного Юга, его мужчин и женщин. Я был столь близок к вражеским пикетам, что задерживаться не стал — я не хотел попасть в передрягу — поэтому я пошел низинами и ложбинками, и в три часа утра снова оказался среди своих, затем спал до рассвета, а потом поскакал в Мерфрисборо.

Будучи примерно в шести милях от города, я шел по главной дороге — в пределах расположений наших войск — и тут увидел, идущих в сторону Мерфрисборо восемь или девять человек. Полагая, что это наши солдаты, я, в предвкушении дружеской беседы, неторопливо направился к ним, но когда они приблизились ко мне, я увидел, что они частично одеты в серое. Я, конечно, не ожидал видеть никого, кроме янки — возможно, разведчиков во время выполнения опасного задания, — и я все еще ожидал дружеской встречи, но тут заметил, что они потихоньку вынимают свои ружья. Теперь я окончательно все понял, ведь я знал, что меня они точно ни с кем перепутать не смогут, поскольку я был в полной форме и с оружием — и я нырнул в кедровую рощу так легко и непринужденно, словно только что начал свой путь после длительного отдыха. Вид встреченного в собственном тылу врага, как правило, оказывает волшебное влияние на походку даже очень усталого человека, и, конечно же, в данном случае, очень ускорил мой шаг.

Пройдя через самую густую часть рощи, через которую не могли пройти их лошади, я был совершенно уверен, что смог уйти, поскольку они не могли увидеть меня прежде меня. Некоторое время я слышал хруст ломаемых ими кустов, а потом, после безумного бега по кедровнику, совершенно измученный, я остановился. Здесь до меня они добраться бы не смогли, и поэтому я немного отдохнул, после чего прошел через этот кедровник, за которым, как я знал, жил старый Джек Дилл — в четырех милях от Мерфрисборо. Джек являлся идеальным образцом обитателя лесных чащоб Теннесси и юниониста — огромный, загорелый и мускулистый — честный и патриотичный. Он тепло приветствовал меня, пригласил в свой дом и рассказал мне о произошедшей накануне стычке с мятежниками, и пока старик рассказывал о своих приключениях, его очаровательная дочь Дженни приготовила мне прекрасный обед — со свежим маслом и пахтой, горячим печеньем и стейком из оленины — ну, скажите мне, кто, пребывая в таком великолепии, не сумел получить полнейшего удовольствия от его повествования?

Мятежники хотели внезапно ворваться в его дом и забрать его в армию, но лай верной собаки разбудил старого Джека — он вышел и спрятался в кедровнике и, попытавшись взять его, мятежники нарвались на его великолепную винтовку и покинули это место очень неудачно — потеряв одного из своих людей.

Вернувшись в дом, они поклялись отомстить его дочери, но она приказала им пойти и все претензии предъявить лично ее отцу, но они не отважились на это. Старый Джек очень гордился своим оружием — длинноствольной, всегда готовой к бою винтовкой. Нежно поглаживая ее, он сказал:

— Видите, она такая старая и потрепанная, что когда я вкладываю в нее пулю, она напрягается и раздувается, словно глотающая жабу змея, но она еще ого-го, и я мятежника из нее я подстрелить еще сумею.


От Дилла по главной дороге я отправился в город, и спустя час рапортовал в штабе о результатах моей разведки.


Глава XXIV

Большой рейд генерала Стэнли. — Я выступаю в роли адъютанта. — Разведывательный рейд у Харпет-Шолс

Следующим выдающимся событием моей службы стало мое участие в лихом налете командующего кавалерией генерала Д. С. Стэнли на лагерь мятежников около Миддлтона, штат Теннесси. Это было блестящее дело, и он справился с ним с непревзойденным мастерством. Поздно вечером, где-то в конце марта или в начале апреля 1863-го года Стэнли вышел из лагеря и повел свою огромную кавалерийскую колонну к Миддлтону — марш этот происходил ночью, кромешная тьма и облака пыли — настолько густые, что солдаты с большим трудом могли видеть своих непосредственных командиров — и в самом деле, генералу пришлось вдоль всей дороги и на перекрестках тоже, расставить направляющих, чтобы ни одно подразделение не сбилось с пути и не заблудилось. 4-й регулярный кавалерийский шел впереди, его авангард состоял примерно из 20-ти человек, проявивших исключительную доблесть, сметя мятежные пикеты и первыми обрушившимися на их лагерь, повергнув его в панику и замешательство своей стремительной атакой, и ворвавшись в него одновременно с этими самыми убегающими от них пикетами.

Застигнутые врасплох мятежники прыгали со своих кроватей или подстилок как есть — раздетыми, без штанов и шляп — а иногда даже без подштанников. Наши люди били и рубили их непрерывно на своем пути до тех пор, пока мятежники не поняли, что их атакует лишь горстка людей, и тогда они сплотились и выгнали наших парней из лагеря несколькими смертоносными залпами, от огня которых пострадало много наших ребят. Но это продолжалось недолго — буквально спустя мгновение прибыл генерал Стэнли и его колонна одним мощным и неотразимым ударом смела врага. Всех подряд — насмерть перепуганных мятежников — рубили отважные люди Стэнли своими сверкающими клинками, а спартанский авангард, освободившись от тяжелого гнета неприятельского врага, вновь восстал и кинулся в самую гущу битвы. Мятежники разбегались кто куда, первый их лагерь был разрушен, а затем атаковали второй — бригада под командованием доблестного полковника Эли Лонга бросилась на врага, земля содрогалась под копытами обезумевших лошадей, а воздух трясся от грохота стали, звона сабель, беспорядочных выстрелов вражеских стрелков, криков победителей, хриплых команд офицеров, туч пыли, стонов и воплей раненых и умирающих. Только одна судьба постигла бы того, кто — неважно, будь он другом или врагом — очутился бы на том поле во время столь яростной атаки! Его либо растоптали, либо насмерть зарубили бы.

И тут навалилась еще одна волна — генерал Джон Турчин, уничтожавший всех, кто пытался сопротивляться ему, но только до тех пор, пока его внезапно не обстреляли из третьего лагеря. Но даже это не стало помехой. Храбрый генерал поднялся в стременах и крикнул:

— А теперь парни задайте им перцу! — но еще до того, как он закончил, колонна накрыла лагерь — хаос воцарился среди палаток и других лачуг врага. Обессиленные страхом мятежники уже не думали о сражении, напротив, побросали оружие и мечтали только о побеге. Наши люди шли все дальше и дальше, сопротивление прекратилось, но они успокоились только после сигнала горна, после чего все они с триумфом вернулись в Мерфрисборо, ведя с собой 500 взятых в плен мятежников.

Каждый полк — 7-й Пенсильванский, 4-й Регулярный, 4-й Мичиганский, 4-й Огайский и 3-й Индианский — все они, казалось, были в своей стихии этим утром, и каждый, кто сражался в составе этих полков, может гордиться этим славным, украсившим историю их полков, днем, когда они уничтожали лагеря мятежников у Миддлтоне. Они одержали славную победу, а враг потерпел позорное поражение.

Как выглядело поле боя после сражения описать почти невозможно. Вся земля была сплошь усыпана оружием и военным снаряжением — ружьями, револьверами, саблями, патронными сумками, ремнями, одеялами, покрывалами, в клочья разодранными палатками, изрешеченной пулями и наполненной едой кухонной утварью, кастрюлями, дымящимися горохом и беконом, мертвыми и умирающими — некоторые из них погибли от удара сабли, разрубившей их от макушки до шеи — несчастными, громко стенающими ранеными — одни просят пощады, а другие просят добить их, чтобы избавиться от страданий — а некоторые из них так побиты копытами, что опознать их невозможно — вот то — самое впечатляющее, что видели мы повсюду, куда бы ни бросил кто из нас свой взгляд, и это зрелище ужасало и вызывало тошноту и чувство невероятного отвращения даже у самого жестокого солдата, желавшего посмотреть на результат своей утренней работы.

То в одном, то в другом месте кого-нибудь из наших храбрых мальчиков обстреливали, но к счастью, не везде — прежде всего мы занялись именно поиском и очисткой таких мест, и пока мы этим занимались, располагавшийся в двух милях от нас отряд мятежной пехоты решил взять реванш и атаковал нас, но наш достойный генерал не дремал, и, достигнув своей цели, он собрал своих людей и с триумфом вернулся в Мерфрисборо, но только после того, как вражеские квартиры — зимние, кстати — были сожжены дотла, а с ними и тысячи винтовок, а кроме того, убито несколько сотен лошадей и уничтожено множество седел. Этот рейд практически полностью уничтожил знаменитый 8-й Конфедеративный кавалерийский, на который пала большая часть бремени этой битвы. Сотни тел солдат этого полка валялись повсюду, но множество других, став нашими пленниками, лишь украсили наш триумф. Наши потери были небольшими, но ни один из наших павших не должен был там остаться, так как каждый из них был истинным героем. Мы забрали всех наших убитых и раненых, ничего, вплоть до ременной пряжки не досталось врагу. Мы убили всех попавших в наши руки лошадей — даже некоторые из тех наших, которые не вынесли тягот марша.

В этой битве со мной мало чего происходило необычного — возможно, сотням других сражавшихся в тот день более повезло, чем мне. Один из мятежников картечным зарядом прострелил мне правую штанину, но я в свой черед, отыгрался, сделал в его мундире отверстие для новой пуговицы. Полковник Лонг прислал меня с приказом к командовавшему 4-м Огайским майору Доббу, но я, в поисках майора, заблудившись среди всей этой пыли, дыма, всеобщей неразберихи и грохота, все же ухитрился пойти в неправильном направлении, пока не обнаружил, что до мятежников оставалось пройти не более 50-ти ярдов. Я пробежал до самого конца по пролегавшей через — площадью около 10-ти акров — поле, и попал на другую, которая от ближайшего дома привела меня в кедровую рощу, и, дойдя по ней до самого конца, я, заметив неподалеку нескольких солдат, покинул ее и направился к ним. Наши люди были полностью покрыты пылью и выглядели такими же серыми, как мятежники, и потому, как только я увидел их, я сразу же их приветствовал, но они не ответили мне. Все еще думая, что это наши, я снова приветствовал их, но на сей раз, я выскочил из-за ограды, на всеобщее обозрение всей их армии, чтобы они могли получше рассмотреть мою форму, но в тот же момент меня приветствовал залп из кедровника, а после того, как они приступили к перезарядке, пятеро ближайших ко мне солдат выстрелили в меня.

Я был на своей очень симпатичной небольшой кобыле, которую я взял во время штурма первого лагеря — моя лошадь погибла, и, поскольку у меня не было времени для выяснения причин, я поспешно оседлал эту — она во весь дух пронеслась по первой тропинке, а затем и по второй — и я был почти окружен врагами, но я мгновенно развернулся и снова бросился назад и выбрав новую тропинку, обогнал врагов футов на тридцать. Моя кобыла летела подобно лани, я настолько оторвался от мятежников, что очень скоро они погоню прекратили, но, тем не менее, стоя на месте, и пока я объезжал поле, они продолжали стрелять, и успокоились только тогда, когда я въехал в спасительный кедровник. В конце концов, у противоположного края поля я нашел наш полк, вручил майору приказ полковника Лонга, а затем отправился назад к своей роте. Таким образом, я впервые испробовал себя в качестве адъютанта, и теперь твердо уверен, что эта работа не для тех, кто хочет прожить долгую и счастливую жизнь.

Вернувшись в Мерфрисборо, я отправился в Харпет-Шолс — с особым приказом. Здесь действовал Ван Дорн — повсюду зверствовали мародеры. Я совершенно спокойно обошел дома всех известных тут партизан и поговорил с ними. Это были в основном люди Де Морзе, и я очень неплохо десять дней провел в их обществе, при этом ежедневно объезжая все близлежащие места — от Индиан-Крик до Харпет-Шолс и обратно, а также осмотрев множество небольших, впадающих в Теннесси ручьев. Я выдавал себя за техасского рейнджера и, конечно, был ярым мятежником, и именно таким я был, когда жил в доме знаменитого партизана Тома Коуча. Я был очень патриотичен, вовсю хвастался доблестью рейнджеров, весьма нелестно отзывался о тех, кто поддерживал янки, до небес превозносил преданность тех, кто хранил верность Югу и настолько искренне костерил северных аболиционистов, что «Южное сердце» старого Тома открылось мне — он больше не сдерживал себя, и так говорил мне:

— Живущие здесь люди всегда были верны Югу, сэр, мы никогда не будем порабощены, никогда! НИКОГДА! НИКОГДА! Это Дикси, и янки никогда не осмелятся ступить на эти холмы, несмотря на то, что мы всего в 16-ти милях от Нэшвилла. Любого из них — если мы поймаем его — повесим немедленно. Им остается только держаться подальше от нас. Они никогда не захватят эту страну и, хвала Богу, наши холмы свободны от них!

Старый Том жил у Понд-Крик и был теннессийцем, офицером нашей армии, я был лично знаком с ним и его семья жила неподалеку. Я сказал ему, что сейчас я исполняю секретное поручение генерала Полка, и что меня уполномочили выдать 500 долларов за арест одного офицера — Дейва Найта — и за его передачу мне в условленном месте, и он, с огромной радостью узнавший, что генерал с такой серьезностью охотится за линкольнистами, обещал мне помочь всем, чем только сможет. Он сообщил мне, что генерал Р. Б. Митчелл тоже арестовал много мужчин и женщин и поместил их в тюрьму Нэшвилла, чтобы потом либо отправить их на Юг, либо наказать каким-либо другим подходящим способом, а Коуч очень доверительно информировал меня, что в качестве возмездия, как и многих других, арестовать и отправить на Юг, надо и жену Дейва Найта. Я впервые услышал об этом и поинтересовался у него, могу ли я чем-то помочь, причем постарался сделать это как можно непринужденней. Он ответил мне, что это дело поручено людям Де Морзе, и что около трехсот из них уже пересекли Харпет-Ривер и их лагерь находится у Дог-Крик. Заявив ему, что я отправляюсь в их лагерь, я вскочил в седло и уехал. У Дог-Крик я побывал накануне, а Коуч о тех местах вообще ничего не знал, и, тем не менее, я помнил, что я должен проехать около мили вдоль высокого и крутого горного хребта — с него можно было увидеть все, что происходит у Дог-Крик. По прибытии туда я, конечно же, увидел множество костров «джонни».

Как стемнело, я вернулся назад и предупредил миссис Найт о грозящей ей опасности, посадил ее на лошадь и отвез ее в Нэшвилл, и едва успел, так как мятежники несколько опередили нас, перекрыв в радиусе нескольких миль все дороги, чтобы не дать никому уйти и арестовать как можно больше юнионистов, и, тем не менее, они еще не добрались до ее дома. Миссис Найт — очень смелая женщина, она без колебаний пристегнула к своему поясу большой кольт, а будучи лишь в нескольких сотнях ярдах от пикетов мятежников, она показала мне одну малопосещаемую дорогу, которую, как она сказала, она прекрасно знает, и по которой мы по холмам, не пересекая Шарлот-Пайк, прямо придем в Нэшвилл. Мы тотчас тронулись в путь и около полуночи, в разгар страшнейшей бури, мы достигли нашей цели.

Вернувшись в Мерфрисборо, я получил приказ продолжить свою службу в Огайо. Лагерь я покинул 3-го июня 1863 года, а 10-го того же месяца прибыл в Колумбус.


Глава XXV

По следам Джона Моргана в Огайо. — Кого-то поймали, но не того, кого искали

Во время моей миссии в Огайо было много стрельбы, но лично со мной произошло только одно приключение — когда там появился Морган. Знаменитый и неуловимый Джон как раз совершал свой рейд, а я тогда гостил в своем доме в графстве Хайленд, и поскольку мятежники шли маршем милях в 15-ти от Хиллборо, а может и меньше, я, конечно, решил съездить туда и посмотреть, какой бы еще подвиг я мог там совершить. С ним были все его люди и сын тоже, так по какой причине мне следовало отказаться от этого намерения? Одна из патриоток Хиллборо, миссис Джон А. Смит, весьма любезно предоставила мне очень бойкого небольшого пони, и в обществе нескольких местных молодых людей я выехал к предполагаемому месту действия — к Сардинии. Отойдя на некоторое расстояние от Моуритауна[26], мы обнаружили поваленные мятежниками ограды, словно за ними предполагалось спрятать стрелков, хотя, возможно, это могло быть делом рук их конокрадов. Какое из этих двух предположений правильное, судить я не берусь, но теперь мы были начеку, зная, что в любой момент можем наткнуться на одно из вражеских подразделений. И, действительно, недалеко от Сардинии, по выходе из большого леса, примерно в трехстах ярдах впереди, я заметил нескольких человек — двое стояли на дороге и разговаривали с одетым в рубашку с короткими рукавами мужчиной, а все остальные находились в лесу. Возможно, все они приехали на лошадях, хотя я видел и пеших. Очень подозрительно все это выглядело. Еще немного понаблюдав за ними, я решил, что это пост вражеского пикета, и именно поэтому я вынул револьвер и выстрелил. Как же они испугались! но все-таки они пошли прямо на меня. Мои компаньоны поотстали, я, подавая сигнал остановиться, поднял руку, а потом развернул свою лошадь и галопом помчался назад, в то же время, пытаясь перезарядить свою винтовку. Эти манипуляции с винтовкой пушки напугали моего пони, и резко свернув вправо, маленький негодяй выбросил меня из моего отделанного черепахой седла, а потом, как я понял, счел, что сейчас самое время вернуться назад в Моуритаун. Я очень сильно и больно ушибся, но все же вскочил на ноги и прокричал своим товарищам: «Хватайте лошадь! Хватайте лошадь!», но чем громче я кричал, тем быстрее они шли, пока полностью не исчезли в поднятом ими облаке пыли.

Думая, что «джонни» все еще гонятся за мной, я перемахнул через ограду, пронесся через лес, ворвался в дом и позаимствовал у хозяев двухлетнего жеребенка, чтобы на нем вернуться обратно в Моуритаун, а в другом доме, рассказав хозяйке о том, в какую передрягу я попал, я позаимствовал у нее седло, и через некоторое время прибыв в Моуритаун, я нашел своего пони, но мои товарищи, сумев поймать своих сбежавших от них лошадей, снова отправились за Морганом. Поспешив за ними, я догнал их у Сардинии и узнал, что мой план провалился — вокруг множество людей, а до дома около 15-ти миль. Мы долго рыскали вокруг до самой ночи, но тут мне и моему товарищу по имени Макки повезло — мы нашли их. Парочка негров из команды Моргана, верхом и с полным снаряжением, зашла в близлежащий негритянский поселок, и некоторые из местных жителей считали, что они были шпионами и что кое-кто из людей Моргана собирается совершить налет на поселок и увести некоторых наших темнокожих в рабство. Не заботясь пока о том, что наших негров могут вернуть в рабство, мы решили найти этих так называемых шпионов, а после отчаянной погони поймали одного из них и взяли обеих лошадей — другой пришел несколько позже и сдался. Лошади принадлежали одному из людей Моргана капитану Торпу, а один из негров служил ему. Мы полагали, что имеем право удержать этих лошадей — гордость Кентукки, — и заявили об этом губернатору Тоду, но этот достославный чиновник не смог толком решить эту задачу, так что нам пришлось уступить. Макки не видел смысла продолжать погоню, но я сказал ему, что это славное дело, и что само право бороться за спасение Союза уже является достаточным вознаграждением для любого человека. С этим он согласился, но заметил, что этого маловато. И, тем не менее, сколько бы я не рыскал вокруг, людей Моргана я видел только издалека. Теперь же, после того, как вы узнали все подробности этой истории, мне очень тяжело признавать, что во время этого рейда нам не удалось поймать ни Джона, ни его людей, но духом мы были крепки, и готовы в любой момент встретиться с ним.


Глава XXVI

На реку Хивасси в поиске пароходов. — Знакомые места. — Ужасный прыжок. — Невероятный случай

Успешно выполнив поставленные передо мной задачи в Огайо, я получил приказ вернуться в свой полк и 7-го августа 1863 года я доложил о своем прибытии. Мои парни ликовали — только что славно закончилась Туллахомская кампания, и сразу же началась подготовка наступления на Чаттанугу.

Меня тотчас определили разведчиком, действующим под руководством командующего кавалерией генерала Стэнли, и в соответствии с его приказом я отправился к устью Хивасси-Ривер, а сама армия заняла Винчестер. У мятежников имелось несколько пароходов, которыми генерал Стэнли хотел завладеть прежде, чем они успели бы уничтожить их, и он знал, что они сейчас где-то между Чаттанугой и Ноксвиллем.

Выйдя пешком из Винчестера, я по дороге направился в сторону Коуэна и прошел по ней несколько миль и, решив, что я продвинулся достаточно далеко, я повернул к Литтл-Кун и прошел совсем недалеко от того места, где год назад я был взят в плен. Однажды, у Литтл-Куна я остановился, чтобы поужинать, и буквально сразу же после того, как узнал, что здешние люди сецессионисты, и решив, что я смогу извлечь из этого некую пользу, я — лишь на несколько минут — тоже решил стать мятежником. А потом, убедив их в том, что я тоже мятежник, я спросил о старике Терри, мол, жив ли он еще, и хозяйка ответила, что он вполне здоров, добавив при этом, что он ее деверь.

— Позвольте, это не он ли в прошлом году в своем доме поймал янки? — спросил я самым беззаботным тоном.

— Что вы, нет, — ответила она, — не сам лично, но он послал гонца к полковнику Стернсу, лагерь которого находился неподалеку, а потом в дом Терри пришли его люди и схватили его.

— И вы его видели? — спросил я.

— Нет, я не видела его, я доила корову, когда они уходили, но девушки видели его, они говорили, что он сущий дикарь.

— Звучит страшновато, — заметил я.

— Да, девушки говорили, выглядел он как настоящий негодяй.

— И что же он такого сделал? — поинтересовался я, потому что я до сих пор прекрасно помнил, как это было, и парочку веселых стоявших на пороге девушек, которых очень забавляло мое бедственное состояние и которые весело смеялись, когда меня привязывали к лошади.

— О, девушки сказали, что он убивал наших людей — так, по крайней мере, говорили о нем — и еще девушки сказали, что будь они на месте наших мужчин, они бы и не прикоснулись к нему, ведь он был таким же черным, как негр.

— А разве янки узнали, что это Терри захватил его?

— О, да, да, они прислали сюда много своих людей и те забрали у старика почти все, что у него было.

— И что же наши люди сделали с этим янки? — спросил я.

— Мы слышали, — продолжала болтливая старуха, — что наши люди отвезли его в Чаттанугу и повесили, а потом мы узнали, что он убежал от наших людей, а потом Терри слышал, что он доставил много хлопот, а потерявшие его след солдаты янки говорили, что наши люди не смогут его удержать, и если он когда-нибудь вернется, он запросто убьет Терри сразу же, как только снова увидит его.

— Что ж, я считаю, что старик действительно желал бы не иметь никакого отношения к этому делу, — сказал я.

— О, конечно, да, потому что янки хотели расстрелять его, они забрали всех его коров и лошадей, и кроме того, он опасался, что этот мясник снова вернется.

— Далеко отсюда дом Терри? — спросил я.

— Около двух с половиной миль, — ответила она, и, не переводя дыхание добавила:

— Да, было бы очень плохо, если бы его убили и о его бедных маленьких детях некому было бы позаботиться.

— А вы помните, как звали того янки? — спросил я.

— Я слышала его, солдат, слышала, но забыла. Девочки, Вирджиния, кто-нибудь из вас помнит, как звали того янки, которого схватили в доме твоего дяди Терри прошлой весной, год назад?

На пороге гостиной появилась Вирджиния, и как только она видела меня, она сразу же испуганно попятилась и отступила к самому темному уголку кухни.

— Эй, почему ты молчишь? — спросила старуха, — Вирджиния, ты слышишь меня?

Решив слегка посмеяться над старухой, я — весьма торжественно — произнес:

— Мадам, я — тот самый человек.

— Господи, помилуй! — воскликнула она и, опустившись на стул, горько заплакала.

— Не волнуйтесь, мадам, — сказал я, — я не причиню вреда никому из вас. Передайте Терри, что ему не нужно опасаться меня, несмотря на то, что по его вине я шесть долгих месяцев просидел в тюрьме и едва не расстался с жизнью. Скажите ему, что я пощажу его ради детей, а не потому, что не считаю, что он заслуживает наказания. Скажите ему, чтобы он сидел дома и заботился о своих детях, а я позабочусь, чтобы федеральные солдаты не трогали его.

И тотчас появились юные леди — чтобы успокоить переполненную чувствами свою взволнованную мать, а я с подчеркнутой вежливостью поклонился им и сказал:

— Леди, желаю вам всего хорошего.

Выяснив, что у Литтл-Кун стоял довольно большой отряд кавалерии мятежников, я решил подняться на вершины Камберленд-Маунтинс и идти так до тех пор, пока не обойду его, и поэтому я изменил свой маршрут.

Будучи уже совсем недалеко от Коуэн-Стэйшн, я спускался вниз по длинному, узкому и очень извилистому ущелью, и тут услышал такой звук, словно множество людей одновременно рубят деревья. Наших в этих местах не было, отсюда я сделал вывод, что поскольку для рубки леса такое количество топоров могут предоставить только местные жители, значит это — наверняка готовящий какую-нибудь «гадость» неприятель. Я вышел на вершину хребта и шел вдоль него, пока не подошел к далеко выступающему отрогу горы, немного прошел по нему, и теперь, рискуя быть замеченным, стоял на самом его краю. Внизу, у подножия, я видел кавалерийский отряд — местное ополчение, как я и предполагал, — и около 50-ти негров, укладывающих срубленные деревья поперек дороги, тем самым фактически перекрывая ущелье в том месте, которое нельзя было увидеть из-за вклинивающегося в него этого небольшого отрога. Не обязательно быть солдатом, чтобы понять, что это значит. Они готовили западню, либо для нашей кавалерии, либо для какого-то другого подразделения, которое по их сведениям должно было здесь пройти. Очень правильно выбранное место, и здесь у любого подразделения могли бы возникнуть серьезные проблемы, поскольку всего лишь несколько засевших по обеим сторонам отрога стрелков смогли бы справиться даже с очень большой группой войск. Присутствовало около 20-ти ополченцев, а 50 негров работали. «Джонни» расхаживали среди работников и всячески подгоняли их, а у дальнего конца склона стояли часовые — 3 человека, но я находился чуть дальше. Оценив ситуацию, я понял, что я в полной безопасности, так как склоны были почти отвесны, и я мог пристрелить любого из белых прежде, чем он смог бы приблизиться ко мне, а негров я вовсе не опасался. Они, между тем, свалили не очень много деревьев, и я решил, что мне стоит слегка подпортить им дело. Заняв хорошую позицию — за огромным скалистым утесом, — я выбрал самого заметного из них — крепкого и высокого парня в рубашке с длинными рукавами, разъезжавшим среди негров на своей лошади, с хлыстом руке. Лошадь была небольшая, светло-серой масти и мишенью он был великолепной. Он находился примерно в четырехстах ярдах ниже меня, и, зная, что выстрел мой наверняка будет удачным, в тот момент, когда он находился прямо передо мной, я выстрелил прямо в круп его лошади. Порыв ветра мгновенно рассеял дымок от моего выстрела, и я увидел его результат. В человека я не попал, зато лошадь встала на дыбы в таком невероятном прыжке, что он вылетел из седла и так жестоко ударился об острые камни, что, возможно, очень сильно поранился. Кое-кто из подбежавших к нему негров помог ему подняться, а другие белые тем временем поймали и привели назад его лошадь, из раны в ее правом бедре текла кровь. Поднялась суматоха. Солдаты метались во все стороны, а негры побросали топоры. Тот из белых, кто был ближе всех ко мне, крикнул:

— Кто это стреляет?

Но в ответ он получил только эхо своего собственного голоса, но твердо вознамерившись узнать, кто это сделал, он встал в стременах и еще раз громко закричал:

— Я спрашиваю, кто стрелял?

Но ответа он все равно не получил.

Я же к тому моменту уже перезарядил свое ружье, прицелился в него и выстрелил — «бах!», «бах!», «бах!» разнеслось по холмам, и, не дожидаясь его результата, я вскочил на скалу — прямо перед их изумленными глазами — и приказал своему воображаемому товарищу «возвращаться и приказать полку ускорить шаг». Потом я снова пальнул по ним, одновременно скомандовав стрелкам спуститься с противоположного склона и вплотную подойти к мятежникам, сопровождая свою речь широким взмахом руки, словно указывая прямо на моих воображаемых товарищей. Затем я выстрелил в третий раз и громко поднял моих ребят громовым «Ура, парни, мы окружаем их!» — и охваченные безумной паникой «джонни» обратились в бегство, едва успев помочь своему товарищу сесть на его раненого и почти неуправляемого коня. Верховые во весь дух скакали вдоль ущелья, негры бежали за ними, а я повернул назад, спустился вниз по противоположному склону и, держась ближе к вершине хребта, продолжал свой путь — и в тот день, и ночью, и на следующий день до девяти часов утра — но вдруг позади себя я услышал стук лошадиных копыт. Я спрятался за деревом, прислушался, и обнаружил, что всадников было несколько.



Путь мне преградил один из отрогов, и я подумал, что если я обойду его, они меня не заметят и проедут мимо. Лес был очень редок — это меня несколько расстроило, поскольку до самого поворота дороги, они могли наблюдать за мной — равно как и тогда, когда я подошел бы к подножию очень крутой горы. Преследователей было около дюжины, все на хороших лошадях, и они следовали за мной с максимальной скоростью, которую позволял им лес, но им непременно нужно было дойти до того места, где я свернул, чтобы достичь вершины отрога. Они пошли за мной — и благодаря этому я выиграл немного времени, а потом и еще немного, быстро спустившись по крутому горному склону — и теперь я стоял на вершине трехсотфутовой скалы. Место крайне неудачное для побега, но свернув вправо и пройдя несколько сотен ярдов, я вновь нашел место, где я снова мог бы еще немного спуститься вниз, после чего опять остановился на утесе, внешне похожем на полку. С правой стороны я увидел гигантское дерево гикори, его пышная крона высоко возвышалась над полкой, а его ствол находился примерно в восьми футах от ее края. На раздумья у меня не было времени, потому что я уже прекрасно слышал грохот осыпающихся камней под копытами лошадей своих преследователей. Но как только до меня донеслось звяканье их сабель, я посмотрел на это дерево, на зияющую подо мной пропасть, а потом, закинув ружье за спину, я разбежался и прыгнул вперед. Я крепко обхватил дерево руками и удержался его, хотя под весом моей тяжелой экипировки едва не сорвался вниз. Быстро перебирая руками, я добрался до еще одного уступа, с которого потом спустился на дно глубокого ущелья.

Я стоял у дерева — моя одежда изорвана в клочья, из дыр торчали кусочки прилипшей к ней по мере спуска коры. Мои руки, локти и грудь кровоточили — я сильно поранился, ползя по этой грубой коре. При ударе о дерево я почти утратил дыхание, и мне потребовались все мои силы, чтобы сохранить его. Но теперь я был в безопасности и больше не видел и не слышал своих преследователях. Потом я пошел вниз, а добравшись до выхода из ущелья, я заметил прятавшегося за бревном человека — он, казалось, намеренно поднял голову, чтобы я полюбовался на край его шляпы. Я, естественно, предположил, что если и можно кого-то встретить, так только бушвакера, а потому я потихоньку снял свою винтовку Спенсера и тщательно прицелился в самый центр его шляпы. Я находился не более чем в 50-ти ярдах от него и уже положил палец на спусковой крючок, как вдруг возле шляпы появился женский капот. Я опустил ружье, стал за дерево и стал ждать, что будет дальше. Перед моим взором предстал красивый, атлетического сложения мужчина, стройный как индеец, хотя, похоже, обуреваемый нешуточными страстями. Его пальцы то сжимались, то разжимались, глаза сверкали. А потом рядом с ним появилась женщина — она поставила на бревно небольшое ведро. Она горько плакала, и пыталась унять своими маленькими белыми ручками слезы, ее капот упал на ее плечи, и открылось ее лицо — она была неописуемо красива. В порыве чувств мужчина поднял правую руку, а я инстинктивно схватил свою верную винтовку, и такая мысль пронеслась в моей голове: «Если ты ударишь эту женщину, ты труп», но прежде чем я успел бы произнести эти слова, женщина, охватив руками его шею, в его любящих объятиях, плакала на его груди. Великий Боже! Как взволновалась моя душа, когда я вспомнил, что уже почти готов был выстрелить в тот момент, когда из-за бревна появилась голова этого человека! Какое счастье, что не пролилась кровь невинного и невероятная и ужасная скорбь не обрушилась на эту прекрасную и так любящую этого человека женщину! Пока я жарко благодарил Бога за то, что он удержал меня, ее голос нарушил гордое молчание гор, и, охваченная безумным горем, она воскликнула:

— О, Генри, любовь моя, вы не должны, вы не пойдете. Они не отнимут вас у меня и не уведут, чтобы сражаться с никогда не причинявшими нам зла людьми, вы или погибнете, или будете брошены в мрачную тюрьму! Нет, нет, вы не пойдете, я укрою вас здесь, в этих горах, и пока я жива, им не добраться до вас! — и она прижалась к его мужественной груди.

Еще раз подняв руку, он ответил:

— Сьюзи, Сьюзи, я не оставлю тебя, нет, я не оставлю тебя, но я буду недалеко от нашего дома и постоянно присматривать и за тобой и за Вилли столько, сколько смогу, но если случится самое страшное, и мне придется сражаться, так да поможет мне Бог! Я буду сражаться за Союз, столько, сколько сам господь позволит мне.

Его голос, хотя и прерывающийся от волнения, звучал уверенно и мужественно и нарушал торжественную тишину леса до тех пор, пока этот «обет патриота» не повторил последний отзвук горного эха.



Его взволнованность, похоже, разбудила спавшего за бревном малыша, я услышал, как чей-то тонкий голосок сказал «мама», а затем из-за бревна выбежал небольшого роста, светловолосый и круглолицый мальчик — годика, три, наверное — и, как это делают любящие дети, обняв своими ручками колени своего отца, удивленно посмотрел на свою мать и жалобно пролепетал: «О, папа, не уходи!» Человек положил свою руку на его голову, а женщина, оторвавшись от его груди, подняла его и сказала: «Вилли, поцелуй папу».

Ребенок потянулся к отцу, а я вышел из-за своего дерева и направился к ним. Они сперва немного испугались, но видя, что это солдат янки, успокоились и сердечно приветствовали меня. Затем мужчина сказал своей жене, что пора вернуться домой, и, предложив ей «принять солдата и накормить его», он направился к ущелью, а женщина пошла к своему дому — аккуратному бревенчатому домику, и уже через несколько минут она подала мне очень вкусный ужин, и хотя это происходило в конце августа, вечер был довольно прохладный.

Я уже не помню имя этого человека, но если не ошибаюсь, он был зятем старого Рассела, жившего у входа в Дорин-Коув, где я провел ту ночь. Несколько месяцев он был вынужден прятаться в Камберленд-Маунтинс, чтобы не попасть в армию мятежников, и его жена рассказала мне о том, как она носила ему еду и как за ней следили. Так что ей частенько приходилось прятать пищу в своей шляпке и оставлять ее в условленном месте, но иногда случалось так, что он 2–3 дня вообще ничего не ел.

Я как-то раз еле удержался, чтобы не спросить у старого Рассела, не желает ли он еще одного зятя, ведь у него была еще одна красавица дочь, чье восхищение солдатами янки уступало только ее преданности дела Союза. Она с горечью пожаловалась мне, что в тех принадлежащих Конфедерации местах, где они живут, невозможно достать и пары обуви, хотя она хотела купить их по этой невероятной цене и заплатить золотом, и я обещал ей в следующий раз, когда я буду здесь, привезти ей туфли — но это не единственное обещание такого рода, которое будучи здесь я дал и не выполнил. Давая такие обещания, я, разумеется, намеревался их выполнить, просто я редко возвращался.

После приятной ночи у Расселлов, я отправился в Бриджпорт, туда как раз в то же время прибыл генерал Лайтл. У него была важная миссия — осмотреть горы в поисках бушвакеров, прятавшихся тут повсюду — от Литтл-Куна до Уидовс-Крик. Поскольку я бывал раньше здесь, я хорошо знал, где их укрытия, и, конечно же, вскоре мы всех их разгромили, а я продолжил свое утомительное путешествие в поисках пароходов. Во время разведки для генерала Лайтла меня познакомили с генералом Шериданом — в те времена командиром дивизии — и тогда он сказал мне, что выполняю его задание и что я буду вознагражден. Тем не менее, я полагаю, что у генерала не было возможности выполнить свое обещание, поскольку потом я с ним больше не встречался.

Однако, неважно, быть лучшим — вот истинная награда для солдата. Мятежники перегнали все суда к своему берегу Теннесси, и генерал Лайтл отобрал нескольких людей, чтобы они разыскали какое-нибудь каноэ, на котором я мог бы пересечь реку. Они занимались этим ночью, а утром я воспользовался им — и не без успеха — я посетил лежавший напротив Бриджпорта остров, захватил одного «джонни» и доставил его генералу.

Этот негодяй, не зная, что у янки есть лодка, нагло дефилировал на своей то вверх, то вниз по течению, прямо перед штаб-квартирой Лайтла, и тогда генерал сказал мне:

— Пайк, пойдите и приведите этого человека ко мне, или вы на своей лодке не сможете этого сделать?

— Просто полюбуйтесь на эту гонку, если не верите, — ответил я и ушел.

Вскоре «джонни» стоял перед генералом и, как и все остальные сецессионисты, которых я когда-либо брал в плен, был невероятно кроток и тих.


Глава XXVII

Поиск пароходов продолжается. — Горная нимфа. — Боб Уайт. — Бушвакер-юнионист

После Бриджпорта я вновь занялся поиском пароходов, но во время перехода через Уолден-Ридж, примерно в 15-ти милях ниже Чаттануги, будучи на самой его вершине, я вдруг услышал очень долгий и громкий крик, возможно даже, ликующий клич. Не думая ни о чем, кроме бушвакеров, я немедленно сосредоточился и был готов в любой момент выстрелить в любого, кто покажется мне подозрительным. Вскоре топот галопом скачущей в моем направлении лошади сделал меня еще более бдительным, и был готов стрелять первым, ведь я был уверен, что это какой-то кавалерист-мятежник. Ждать мне пришлось недолго, поскольку лишь спустя несколько секунд появилась великолепная лошадь, а на ней — прекрасная девушка, которая ехала «в мужской манере», или, как говорят ребята, «раздвинув ноги», и совершенно не обращая внимания ни на что вокруг нее происходящее. Ее длинные каштановые волосы струились на ветру — ни шали, ни капота на ней не было. Платье с короткими рукавами и глубокое декольте оставляли открытыми красивую шею, округлые руки и сладострастные груди, частично, но не нескромно обнаженные, а из-за складок юбки ее платья, уложенных в соответствии с ее своеобразным положением на лошади, были видны ее изумительные и ослепительно белые ножки. Своим мелодичным голосом она пела какую-то песню, иногда обрывая ее, чтобы резко и пронзительно прикрикнуть на с невероятной скоростью мчавшуюся перед ней через лесной кустарник корову. С бесстрашной элегантностью она управляла своей лошадью и твердой рукой держала веревку, привязанную к продетому через нос коровы кольцу. Она повернула налево, на хорошо утоптанную, и я уверен, ведущую к дому тропинку и исчезла. Она так внезапно появилась и так быстро пропала, такая прекрасная, бесстрашная и грациозная, что я почти поверил, что я видел настоящую горную нимфу.

Последовав по той же тропе и проехав около полутора миль, я увидел дом. Усталая и великолепная лошадь, совсем недавно была отпущена, чтобы попастись на дворе, и в ней я сразу узнал ту самую, которую я видел в лесу, и на которой так гордо восседала ее прекрасная всадница. Я сразу же направился к дому, и у порога был встречен очень приятной пожилой леди, которая пригласила меня войти и очень обрадовалась, когда я сказал ей, что я солдат янки и хотел бы отдохнуть здесь. Потом появилась и божественная наездница, с ведром молока на голове «по-негритянски». Ничего романтичного в этом не было, конечно, но она была очень красива, а после того, как она поставила ведро с молоком на стол, пожилая леди сказала ей:

— Элиза, наконец-то нас посетил один из наших солдат.

Затем, обращаясь ко мне, она спросила:

— Как же зовут вас, незнакомец?

Я сообщил ей и свое имя, и из какого я полка, и поинтересовался именем ее мужа. Судите сами, как я был удивлен, когда она ответила: «Боб Уайт» — того человека, чьими патриотическими усилиями в пользу Союза восхищались все, кто жил в этой части Теннесси. Он был тем, кого мятежники называли бушвакером-янки, он был настоящим кошмаром для небольших мятежнических кавалерийских отрядов, которым когда-либо приходилось проезжать по долине Секватчи. В его распоряжении имелось около 30-ти человек, и иногда, в особых случаях, это число могло возрасти до шестидесяти.



Готовя для меня ужин, моя хозяйка и ее сестра жадно слушали новости с Севера, и особенно их интересовало, справимся ли мы с восстанием и верим ли в возрождение Федеративного Союза. Движимый чувством долга, я горячо уверил их в этом, и с радостью узнав, что нас много, и что наша армия ни в чем не нуждается, они сказали, что теперь они совершенно не сомневаются в нашей полной и окончательной победе.

Ужин был съеден очень быстро, а я лег спать, поскольку я очень устал. Едва лишь мой дух покинул тело разведчика, чтобы посетить страну сновидений, как меня разбудил топот лошадиных копыт. Читатель понимает, что в таких поездках я никогда не раздевался, а иногда спал и в полном снаряжении. Женщины уложили меня в комнате, отделенной от их комнаты небольшим коридором и, услышав фырканье лошадей, я спрыгнул с кровати, бесшумно спустился к двери и попытался отворить ее как можно тише, но — увы! — она не повиновалась мне. Наклонившись и заглянув щель, я увидел, что ее держала крепкая цепь — и концы ее заканчивались большим замком. Терять времени было нельзя, поэтому я кинулся к окну — одностворчатому и удерживаемому двумя гвоздями. Я вырвал гвозди, положив раму на кровать, выскочил наружу и побежал за дом, какие-то люди у входной двери разговаривали с домочадцами, и, выглянув из-за угла, я увидел, что возле дома стоит большой отряд кавалерии мятежников. Миссис Уайт, стоя на пороге, отвечала на их вопросы.

— Проходил ли здесь уже после того, как стемнело одетый в мундир янки человек? — спрашивали они.

— Да, да, конечно, — отвечала миссис Уайт, — он вошел в мой дом, поужинал, и сразу после ужина он ушел, чтобы, как он выразился «срезать угол» и поскорей добраться до Чаттануги.

— Как он назвался? — был задан следующий вопрос.

— Он сказал, что он из Джорджии, и что он возвращается домой.

— Вы сказали, что он решил «срезать угол»? — спросил офицер.

— Ну, я уж не знаю, как он решил пойти, но он сказал нам, что у него неприятности и, конечно же, ему надо было поторапливаться.

С вежливым «Благодарю вас, мадам», офицер удалился, а его люди — около 20-ти человек — последовали за ним. Дождавшись, пока не исчезнет последний из них, я снова влез в окно, поставил створку на место и вскоре заснул. До полуночи было совершенно тихо, разве что одна из женщин осторожно открыла дверь и заглянула внутрь, я полагаю, проверить, все ли у меня в порядке. Я притворился спящим, а она закрыла дверь и снова заперла ее. Около полуночи меня снова разбудил топот приближающихся лошадей, и когда они остановились у двери, я снова снял створку и выпрыгнул из окна. Они пошумели немного, и миссис Уайт спросила: «Кто там?», а один из этих людей ответил: «Мак».

Я снова выглянул из-за угла и увидел восьмерых очень решительно настроенных людей, все на прекрасных лошадях и вооруженные до зубов.

— Это вы, МакАртур? — спросила женщина.

— Да, выйдите на минутку, — ответил он.

Она поспешно оделась и, набросив на плечи шаль, бесстрашно вышла к ним. Они разговаривали вполголоса — так тихо, что я лишь иногда мог слышать только отдельные слова.

— Мы знаем, что он в долине, — говорили они теперь громко, как бы желая таким образом прекратить пререкания. — А теперь передайте ему, чтобы он вышел к нам, мы хотим посмотреть на него.

— О, мальчики, пусть он поспит, — умоляла их женщина, — я знаю, он очень устал, кроме того, я уверена, что он точно тот янки, потому что, разговаривая со мной и Элизой, он так хотел спать, что постоянно клевал носом.

— Теперь много таких, кто притворяется янки, — заметил Мак. — Скажи ему, чтобы он вышел.

Вот к ним я вышел, потому что я был совершенно уверен, что они были людьми Боба Уайта. Они были очень откровенны, рассказывая мне о своих подозрениях, но мне не составило никакого труда убедить их, что я в полном порядке и я друг, а потом, узнав у женщины, куда направились мятежники, весь отряд отправился той же дорогой.

С ними была красивая молодая женщина, она была их проводником в долине, чтобы помочь им поймать известного партизана Пикетта, они клялись, что сразу же повесят его, как только поймают. После того, как они ушли, я спросил миссис Уайт, что заставило ее запереть меня в той комнате:

— Как же, вы же знаете, почему, — ответила она. — В эти трудные времена никто не знает, кому можно доверять, и вы знаете, что в нашем доме не было ни одного мужчины с тех пор, как Боб пересек реку, чтобы стать разведчиком генерала Роузкранса.

Я спокойно проспал до самого утра, а потом, после хорошего завтрака я возобновил свое путешествие и переполняемый невероятным чувством благодарности к моей щедрой хозяйке, которая с негодованием отмела все мои попытки заплатить ей за свои труды.

Близ устья Содди-Крик есть место под названием Пенни-Форд. Повстанцы пикетировали ее южный берег, а на северном жила очень старая женщина по имени Мартин, в своем доме и совершенно одна. Те из наших людей, которым удавалось сбежать из тюрем мятежников и которые оказывались на южном берегу, переправлялись через реку у Пенни-Форд, и эта старуха кормила и прятала их до тех пор, пока они не становились достаточно сильными, чтобы продолжать свой путь. «Джонни» знали об этом, и, я так думаю, чтобы показать, насколько они благородны, развлекались тем, что стреляли в нее. Расстояние было достаточно большим — около девяти сотен ярдов — и попасть в нее можно было только случайно. Каждый раз, когда она появлялась, они посылали в нее пулю, возможно, лишь для того, чтобы посмотреть, бегает ли старуха быстрее, чем какая-либо другая цель. Несколько дней она выдержала с удивительной стойкостью, но, в конце концов, когда в один прекрасный день, сидя у порога своей хижины она вязала, ударившая в дверь и пролетевшая лишь в 4-х дюймах от ее головы пуля так ее напугала, что она сразу же заперла свой дом и переселилась к старику Пенни, побывав у которого, я от нее самой и узнал эту ее историю.

Я вышел на берег и окликнул одного из «джонни», который немедленно ответил мне, и один из них, самый храбрый, подбежал к самой воде и поинтересовался у меня кто я такой. Я промолчал, прицелился на восемьсот ярдов и выстрелил. Казалось, прошла вечность, но теперь я увидел, что мятежник наклонился и избежал свистящей пули — я понял, что выстрел был неудачным, а посему снова прицелился — на этот раз ему в голову, и снова выстрелил. В тот момент, держась левой рукой за ветку ивы, он стоял совершенно прямо, а правой он сжимал свою винтовку, и спустя долгое время, пока пуля добралась до своей цели, мне было очень приятно видеть, как «джонни» рухнул на песок, а его винтовка приземлилась в нескольких шагах от него. И затем на некоторое время мне стало весьма нелегко. Укрывавшаяся в лесу рота, в которой он служил, обрушила на мой берег ливень пуль, они ломали ветки деревьев и кустарника, но более никакого вреда не причинили, так как я спрятался в глубоком овраге и там, находясь в полной безопасности, мог неторопливо и спокойно стрелять в любого, кто высовывал свой нос.

Пообщавшись с ними таким образом около часа, я затем по дороге пошел к полковнику Клиффу, к Сэйл-Крик. Он был полковником нашей армии, и мне рассказывали, что одно время он служил в штабе генерала Бернсайда. В тот момент дома его не было — он исполнял свои обязанности, но его семья очень гостеприимно встретила меня. Я пожил здесь два или три дня, а на четвертый за мной пришли выследивший меня отряд из 15-ти или 20-ти мятежников. Я, к счастью, вовремя получил уведомление об их прибытии, и прежде, чем они увидели этот дом, меня уже в нем не было.

Здесь, в этой части Восточного Теннесси мне посчастливилось услышать настоящую, искреннюю проповедь одного священника-юниониста. Свои службы он посвятил исключительно пылким молитвам за Президента Соединенных Штатов, его помощников и советников, за Конгресс, успех и благополучие всех наших армий, где бы они ни были. Ни о молоке, ни о воде, и никаких попыток все забыть и примириться, наоборот — это была настоящая, классическая, искренняя и крепкая проповедь за Союз. Сам проповедник был седовласым пожилым человеком, да и вся его паства в основном состояла из его одногодков. Собрание состоялось ночью, а поскольку существовала опасность того, что нагрянут мятежники и разгонят его, меня пригласили поприсутствовать на нем. Все были вооружены, и это собрание состоялось в штате, о котором некоторые говорили, что в нем не было ни одного юниониста!

Оттуда я отправился в Чаттанугу, у которой стояла Камберлендская армия. На северном берегу реки находилась всем известная бригада полковника Уайлдера, я отрапортовал полковнику и затем был отправлен им с депешей в Бриджпорт — там должен был быть генерал Роузкранс. Вся первая половина дня у меня ушла на путешествие чуть выше устья Содди-Крик — около 33-х миль — и в тот же вечер я покинул лагерь у Чаттануги и по грубой и каменистой горной дороге пришел в Бриджпорт, находившийся в 54-х милях от него. В Бриджпорте я нашел генерала, доложился ему, а заодно узнал, что кавалерия продвинулась намного дальше пехоты, и что догнать ее у меня не получится, а посему, получив приказ «идти как можно осторожнее», я отправился в Ракун-Маунтинс. Эти горы являются нижней или южной частью Аллеган — высокими, мощными и крутыми, там их называют Сэнд-Маунтинс. Это хребет очень извилист, он начинается от того места, где Теннесси прокладывает себе путь между ним и Уолден-Ридж, до Блантсвилля, штат Алабама. Его густые леса и изобилие укромных мест всегда являлись истинным раем для бушвакеров. Он является обладателем знаменитой Никаджек-Кэйв — одной из крупнейших в Соединенных Штатах пещер. Здесь армия уже побывала, дорога была усыпана обломками фургонов, разбитых колес, клочьями рваной упряжи, телами умирающих лошадей и несчастными солдатами, не вынесшими тягот столь стремительного и не допускавшего никаких остановок марша. Они старались попасть в Трентон, надеясь там догнать своих товарищей, но боюсь, что для некоторых это было непосильной задачей, уж очень истощенными они выглядели.

Трентон — небольшой городок в Джорджии, графство Дэйд. Он расположен в прекрасной долине, ограниченной Ракун-Маунтинс с запада и Лукаут-Маунтин с востока, долина орошается рекой Лукаут-Ривер и еще несколькими небольшими речушками. Здесь был лагерь генерала Рейнольдса, я переночевал в нем, а затем пошел дальше. Я прошел через расположения дивизии Шеридана, а потом и войск генерала Негли. Узнав от генерала Лайтла, что наступление возглавит генерал Негли, я пришел к выводу, что мне нужно отчитаться перед ним, а потом обнаружил, что его дивизия разбила лагерь возле Лукаут-Ривер — в долине между Лукаут-Маунтин и Ракун-Маунтинс возле Джонсонс-Крук — узком и извилистом дефиле, простиравшемся от обрывистых склонов Лукаут-Маунтин до Стивенс-Гэп. Атаковать через этот узкий проход было бы безумием, поскольку для защиты вполне могло бы хватить и нескольких человек. Его защищала кавалерийская дивизия Уортона — в основном техасцы — а Негли должен захватить саму гору. Генерал Стэнли маневрировал у основных, занятых врагом дорог далеко отсюда — в Джорджии — в окрестностях Алпайна, Брумтауна и других городках, а временами даже доходя до Лафайетта. В то же время генерал МакКук со своим корпусом одолевал Лукаут через Нильс-Гэп, находясь между кавалерией и корпусом Томаса и Стивенс-Гэп, являясь, таким образом, правым флангом нашей пехоты. Рейнольдс со своей дивизией, если не ошибаюсь, перешел горы через Догерти-Гэп, а корпус Криттендена объехал ее с севера по железной дороге. Генерал Вагнер продолжал угрожать Чаттануге стоя перед кавалерийскими бригадами Уайлдера и Минти. Чаттануга находится в широкой части развилки, ограниченной Лукаут с запада и Пиджен-Маунтин с востока, с севера Лукаут начинается примерно в полутора милях западнее города. Пиджен-Маунтин — это один из отрогов Лукаут, которые занимают часть территории Теннесси, примерно на 4 мили к востоку от Чаттануги. Ее южная часть называется Пиджен, а северная — Миссионери-Ридж. Через Пиджен-Маунтинс есть три прохода, 1-й — тот, что находится у его слияния с Лукаут, самый южный называется Блюберд-Гэп, а тот, что посредине — Даг-Гэп, но в то же время северный еще знают как Маккоуэн-Гэп, а долина между этими двумя горами называется Маклэймор-Коув. Возле Даг-Гэп она около 9-ти миль в ширину и такой сохраняется до самого конца к югу, а в северной части, у Чаттануги, ее ширина приблизительно пять с половиной или шесть миль. Железнодорожные колеи, ведущие от Чаттануги в Ноксвилль и Атланту, проходят через Миссион-Ридж — в северной части, после чего одна идет через Теннесси в Ноксвилль, а другая отклоняется по восточной стороне хребта к Лафайетту, первому городу, к которому враг был вынужден отступить, и который находится примерно в 6-ти милях восточнее Даг-Гэп и немного южнее.

Читатель не должен забывать, что я ничего не знал о плане кампании и о том, о чем знали все, кто никогда не покидал своего места в строю. За два дня я пошел от нашего левого крыла — окрестностей Коттонпорта, штат Теннесси, где я видел часть бригады Минти — 2-ю кавалерийскую дивизию — до самой Чаттануги, где стояла знаменитая бригада полковника Уайлдера, сам генерал Вагнер и еще какая-то пехота и артиллерии, занятая обстрелом города, а оттуда направился в Бриджпорт, где генерал и некоторые его подразделения как раз в тот момент готовились идти к Трентону, а потом и в дивизии Рейнольдса. Я также проехал мимо стоявшего на том берегу реки 33-го Огайского и видел, как войска Криттендена переправлялись через реку недалеко от устья Бэттл-Крик, а с вершины Ракуна видел большую часть нашего центра и правого крыла, разбивших лагерь у выбранных ими проходов, по которым они должны были взойти на Лукаут-Маунтин и подобно лавине ринуться оттуда вниз, прямо вниз с этой заоблачной высоты на находившиеся в долине беззащитные колонны, а потом перестроиться и ударить по открытому флангу противника, тем самым полностью разгромив его. Этот план был, безусловно, задуман гением, и если бы он без сучка и задоринки был воплощен в реальность, армия Брэгга была бы полностью уничтожена. Решив эту задачу, казалось, казалось, что генерал затем должен был спокойно и без лишнего кровопролития провести своих людей через возведенные вокруг Чаттануги укрепления — ведь все его люди были должным образом экипированы, и не могло случиться ничего такого, что могло бы нарушить этот план.

Генерал Негли начал свое восхождение на гору рано утром 9-го сентября. Вершины горы его люди, я думаю, достигли около полудня, после чего он отправил меня на разведку. Спуск был довольно долгий и опасный, но все обошлось — на противоположной стороне ущелья я обнаружил команду Уортона. Вскоре пошел корпус Томаса, и в то же время генерал МакКук занял холмы у Нильс-Гэп, Криттенден пошел вдоль северного склона горы, а генерал Стэнли из Брумтаунской долины угрожал Лафайетту, находясь практически тылу армии мятежников. 10-го числа армия по сути дела расположилась лагерем среди облаков — на самой вершине Лукаут, и довольно широкой — в некоторых местах около 4-х миль. Тяжелые облака постоянно висят над вершиной, а в плохую погоду и вершина, и склоны полностью окутаны ими. Тем не менее, это не очень высокая гора, и я полагаю, она всего лишь на 1460 футов возвышается над поверхностью реки Теннесси.

Мне кажется, мы провели на вершине целый день — отдыхали и исследовали ее, а днем полковник Стоутон вместе со своим полком спустился вниз, чтобы прогнать врага и позволить нашим инженерам отремонтировать дорогу. Вечером я снова покинул лагерь, прошел через расположения людей Стоутона, а потом, стремглав пронесшись по линии огня среди свистящих пуль обеих враждующих сторон, я, целый и невредимый, взобрался на очень высокий отрог Лукаута. В этом деле мне помогла поднятая вражеской кавалерией пыль, поскольку бой продолжался и после того, как стемнело. Я всю ночь карабкался по скалам, чтобы выйти на самый верх и утром вести наблюдение не стоя на четвереньках. Это было очень рискованно, но у меня были веские основания, да и вполне естественно для такой тяжелой службы. Еще задолго до рассвета я уже был на месте, и мне нужно было только солнце, чтобы рассмотреть простиравшуюся внизу долину. Я видел всю Маклэймор-Коув, и это был один из лучших пейзажей, которым я когда-либо любовался. Дальше и левее — 16 или 18 миль, наверное — можно было увидеть окружавшие Чаттанугу холмы, а прямо передо мной возвышалась Пиджен-Маунтин и все три прохода — Маккоуэн-Гэп, Даг-Гэп и Блюберд-Гэп — все ярко озарялось лучами восходящего солнца. Я взял с собой великолепный бинокль, с помощью которого я мог хорошо рассмотреть даже очень мелкие объекты у Даг-Гэп, и убедился, что он очень хорошо защищен — сидевшими в специально выкопанных окопчиках стрелками и артиллерией — я отчетливо видел две батареи, за ним возвышался очень высокий холм, и вдоль его верха — на всю длину — простирался земляной бруствер. Я посчитал — за ним стояло 16 пушек. А на склонах этого холма — множество шалашей и курящийся над каждым из них легкий дымок, что ясно указывало на то, что все они были обитаемы.

С вершины горы я спустился по очень крутому и каменистому ущелью, дно которого в сезон дождей превращалась в ревущую и бурную стремнину, но теперь сократилась до небольшой речки, мимо истоков которой, находящихся несколько ближе к вершине, я совсем недавно прошел. Почти у самого выхода из ущелья стояла хижина. Сперва я хотел разузнать у его хозяев что-нибудь о противнике, но будучи от него лишь в нескольких сотнях ярдов, я увидел на его террасе сидящего человека. Он далеко откинулся назад, его правая нога покоилась на левой, а напротив него, прислонившись к другой стене, сидела красивая молодая леди. Судя по той расслабленной и непринужденной манере, в которой он сидел, я понял, что он техасец.

Бесшумно нырнув в небольшой овраг, и под его прикрытием пройдя некоторое расстояние, я вышел из него и стал за огромным деревом — примерно в 60-ти ярдах от дома. Если бы я сейчас застрелил этого парня, женщина впала бы в истерику, поэтому я решил сперва выманить его оттуда, а потом уже застрелить его. Я отступил назад в овраг и спрятался, а затем выстрелил в воздух, — мой расчет оправдался. Он встал, пошел туда, где стояла его привязанная лошадь, взял уздечку и начала надевать ее на лошадь. Я снова спрятался за своим деревом и крикнул: «Брось уздечку!» Он не обратил на эти слова никакого внимания, но в тот момент, когда он подошел к лошади, я узнал его. Его звали Бауэрс, и мы вместе служили в Техасе. Он абсолютно неторопливо взнуздал лошадь и даже застегнул подшеек. Я снова закричал ему, чтобы он «бросил это дело», но он словно не слышал меня.

Он уже стоял рядом со своей лошадью, но я запретил ему садиться на нее, и, тем не менее, он медленно и совершенно спокойно сел в седло. Я не хотел убивать его, и поэтому я крикнул: «Стой!» — так громко, что меня услышали бы и с полумили, но он, как будто нарочно демонстрируя свое презрение к опасности начал удаляться от меня, и я был вынужден либо выстрелить в него, либо позволить ему убежать к врагу и сдать меня. Удобно прислонившись к дереву, я из обоих стволов выстрелил ему в спину, до него было так близко, что я четко видел дыру от пули. Его лошадь скачками понеслась в лес, а он еще старался удержаться на ней, хотя уже был практически мертв.

Услышав доносившиеся с противоположной стороны дома голоса других, я тотчас начал разыгрывать роль офицера и приказал своим стрелкам «стремительно» развернуться — и этот спектакль оказался таким удачным, что мятежники, не дожидаясь продолжения, прихватив с собой раненого, быстро поскакали в сторону Даг-Гэп. Его они оставили в другом доме, где он вскоре и умер.

Я не стал трогать его лошадь — очень красивую — и которая, как хорошо воспитанное животное, со своим умирающим всадником, без остановки, вместе с другими лошадьми пробежала более мили до следующего дома, где и оставили умирать этого раненого. Час спустя я тоже был у этого дома, но ни лошади, ни других вещей уже не было, здесь побывала санитарная повозка и тело, и лошадь тоже были доставлены в лагерь мятежников.

После этого я поспешил к той дороге, по которой наша армия должна была спуститься с этой суровой горы и нашел полк полковника Стоутона в долине, где накануне вечером состоялась перестрелка. Затем я написал свой рапорт для генерала, а отправил его ему уже с линии огня.


Глава XXVIII

Сражение при Даг-Гэп и Чикамоге

Не прошло и часа, с того момента, как началась перестрелка, прежде чем на каменистой и пыльной дороге появилась наша армия. Они шли, отклоняясь то вправо, то влево по этой змееподобной дороге, полностью окутанной облаками пыли, временами выныривая из них, и тогда, озаряемое солнцем, ослепительно сверкало их оружие и латунные пуговицы, а потом они снова исчезали в густом облаке пыли, и оставались скрытыми от любого взгляда до тех пор, пока легкий ветерок не рассеивал его, и снова, словно по мановению волшебной палочки, появлялась могучая армия, чтобы в предстоящей битве испытать всю свою силу.

Увидев ее, мятежников охватил ужас, и в смятении они побежали к Даг-Гэп, оставив для прикрытия лишь небольшой кавалерийский отряд. Затем генерал Негли послал вперед один или два полка — к Дэвис-Кросс-Роудс — чтобы выяснить, насколько силен враг и определить его позиции. Рекогносцировка была проведена блистательно — мятежники оспаривали каждый фут, и как только разведывательная партия начала отходить, они отступили назад, а мы заняли свои прежние позиции у подножия Лукаут-Маунтин.

Рано утром генерал со всей своей дивизией двинулся к Даг-Гэп, и снова кавалерия противника препятствовала нашему продвижению, и снова была битва за ту же землю, но мы дошли до Дэвис-Кросс-Роудс, где все наши солдаты получили часовой отдых. Перекусив и отдохнув, наши люди снова атаковали проход — мятежников там было очень много. Снова вспыхнула битва — она продолжалась лишь несколько часов, но когда враг получил хорошее подкрепление, генерал Негли приказал отступить, и его люди отошли назад, медленно и спокойно, бригада за бригадой. Медленно выходила из боя и артиллерия, изредка останавливаясь, чтобы послать врагу парочку снарядов, и, наконец, мы вернулись в наш старый лагерь.

В этой стычке мы потеряли около сорока убитыми, ранеными и пропавшими без вести, но не более, поскольку мы отходили так медленно, что возницы даже нашли возможность перенести груз из опрокинутого фургона в другой за это время. 19-й Иллинойский и 18-й Огайский пехотный очень славно вели себя в этом бою, стреляя в неприятеля с близкого расстояния и проведя две или три впечатляющих атаки. Одним залпом у прохода они убили 30 человек, и все они так и остались лежать на земле, противник бросил их.

По пути к проходу я часто забегал далеко впереди колонны, проверял места возможных засад, а также выполнял и другие деликатные обязанности, свойственные разведчику. Во время разведки слева от дороги я заметил каменную стену, на первый взгляд — идеальное место для засады, и я, конечно, сразу же спрятался за дерево и тщательно осмотрел ее, стараясь понять, есть ли за ней враг, но, потратив на это какое-то время, я не получил желаемого результата. Однако, потом, в небольшом ивняке, недалеко от этой стены, я заметил человека. Внимательно понаблюдав за ним, я увидел, что он поводит рукой так, словно командует неким людям не высовываться. Вслед за этим я обнаружил еще одного, а затем и другого, пока я не убедился, что в кустах прячется четверо, и тогда я сделал по ним несколько выстрелов из своей винтовки Спенсера, и, поскольку они находились всего в двухстах ярдах от меня, им вскоре, судя по всему стало слишком жарко — они залегли за стеной, ну а я отправился к генералу Негли, чтобы немедленно рассказать ему об этой засаде. Он тотчас отправил несколько пушек на возвышающийся над стеною холм, потом лично навел их на находившуюся между ними возвышенность и на мятежников, получивших хорошую дозу еще до того, как наши люди захватили ее — в панике, бросив тела своих погибших на поле боя, они бежали. Я преследовал одного всадника и загнал его на высокий — на 20 футов возвышавшийся над рекой мыс. Всадник все время пришпоривал свое животное, и, в конце концов, свалился в воду. Лошадь увязла в зыбучем песке, и ему пришлось спрыгнуть с нее — он быстро достиг противоположного берега, перемахнул через ограду и пока я перезаряжал свою винтовку, исчез в кукурузе. Я взял его лошадь, седло, разбил вдребезги его ружье, о его обломки швырнул за ограду — вослед ему, хотя я твердо был уверен, что ему уже было не до ружья, а тем более до его обломков.

Наша артиллерия стреляла очень метко, враг, должно быть, понес большие потери. На следующий день мы продвинулись вперед — и нам пришлось похоронить множество трупов их павших солдат — всех их они просто бросили на этом поле боя.

Незадолго до сражения произошел весьма забавный случай. Я занимался разведкой у самого входа в ущелье. Мятежники в течение долгого времени никак себя не проявляли, видимо рассчитывая заманить нас в него, ведь в резерве у них были кое-какие силы, о которых я уже рассказывал, вполне готовые наброситься на наш фланг, пока их замаскированные батареи, расположенные прямо на нашем пути, поливали нас дождем нас дождем снарядов. Недалеко от прохода жила одна почтенная вдова, у которой было две прекрасные дочери — все они стояли за Союз — по крайней мере, говорили мне те, кто считал меня мятежником. Ее дом находился в пределах досягаемости стрелков мятежников и за их линией пикетов, хотя поста на дороге они не поставили. Я вошел в этот дом и сказал старой леди, что я очень устал, и хотел бы немного отдохнуть, и она предложила мне кровать, но я все же предпочел пол. Я поступил так только для того, чтобы мне было легче узнать то, что я хотел бы знать, и прошло совсем немного времени, как прибежал ее маленький сын и сказал:

— Мама, мама, сюда идет офицер.

Я спокойно повернулся на другой бок и спросил его, где он, а он шепотом сообщил мне, что тот пошел куда-то за дом. Через секунду я уже почти догнал его, я перепрыгнул через отделявшую его от его людей ограду и незаметно следовал за ним до тех пор, пока он не поднялся на небольшой холм, он наблюдал за нашими пикетами, находившимися примерно в полумиле от того места. Прячась за оградой, он хорошо рассмотрел их, а затем, повернувшись, чтобы вернуться к своим, он встретил меня, поднявшего свою винтовку и держащего палец на спусковом крючке.

— Идите просто прямо передо мной, сэр, — вот и все, что я сказал.



Он вежливо приподнял шляпу, низко поклонился и заметил:

— И в самом деле, сэр, я очень удивлен, увидев вас здесь.

Понимая, что он теперь в плену, он принял это очень достойно. Я не стал отнимать у него саблю и до самого поста я позволил ему идти рядом со мной. Он был настолько воспитанным джентльменом, что мне была отвратительна даже мысль о том, что теперь его судьба — это жалкая судьба военнопленного, но мои хорошие манеры никогда не помогали мне, когда я находился в их руках, и поэтому я утешал себя мыслью, что ему, возможно, повезет больше. Уже в лагере я узнал, что он был вторым лейтенантом в штабе полковника Корбина.

По какой-то непонятной причине армия на пять дней задержалась у Стивенс-Гэп, и за это время враг получил подкрепление — корпус Лонгстрита и несколько других, прибывших из Вирджинии, частей.

Субботнее утро 19-го сентября прошло без активных действий, за исключением того, что все собранные вместе обозы провели через горы, но тут обнаружилось, что Брэгг пытается обойти нас с левого фланга, и тогда наша армия, чтобы воспрепятствовать его планам, сразу же пошла на Чаттанугу. Вскоре мятежники узнали об этом, и началась невиданная доселе гонка на опережение. Я, как предписывал мне мой долг, очень часто поднимался на вершины скал и холмов, чтобы видеть маневры врага, и где бы он ни двигался, коварная дорожная пыль сразу же сообщала мне о его присутствии. Каждая из армий старалась первой захватить дойти до Чаттануги и укрепиться, а мы шли впереди и даже кратчайшим путем — наша армия шла на запад, а мятежники по восточному берегу Чикамога-Ривер.

Над армиями висели тяжелые клубы пыли — по ним можно было точно определить, куда они идут, и такие же клубы были и над менее крупными подразделениями.

Часов в 10 утра, примерно, Брэгг понял, что остановить нашу армию ударом с фланга не удастся, поэтому он решил просто атаковать нас. О его решении сообщила нам его артиллерия. Генерал Роузкранс принял вызов, и вскоре наши батареи ответили вражеской — залпом на залп и снарядом на снаряд.

Эта продолжительная артиллерийская дуэль была очень разрушительной, особенно пострадал наш правый фланг — пушки мятежников гремели, и ярость их была поистине безгранична. Наши пушки были сорваны с лафетов, зарядные ящики уничтожены, колеса превращены в груды обломков, лошади — практически разорваны на куски, и повсюду валялись изуродованные тела артиллеристов — ни на ком живого места не было. Тем не менее, смерть продолжала собирать свой кровавый урожай. Каждый снаряд, которому не суждено было нанести удар артиллеристам, ломая ветви деревьев пролетал над их головами и наносил страшный урон поддерживающей их пехоте. Визжащие снаряды падали среди людей и лошадей, сметая целые отряды первых и упряжки последних, а если взрывался зарядный ящик, эффект был вдвойне потрясающим. Сразу же после воспламенения пороха, повозки разлетались на куски, и множество героев здесь нашли свою преждевременную смерть.

Все это происходило справа от нас, непрерывный гул, земля дрожала, а небеса, казалось, были порваны в клочья. А само сражение началось слева, его открыл ливень ружейных пуль. Треск гремящих один за другим залпов, усиленный дувшим с той стороны ветром, почти заглушил тяжелый рев артиллерии.

Генерал Роузкранс, чтобы достойно встретить любую атаку врага, быстро перебросил своих людей с правого на левый фланг. Каждый раз, когда ружейный залп своей мощью превосходил пушечный, мы понимали, что битва постепенно уходит влево и что позиции нашей армии становятся все более растянутыми. Даже стальные сердца чувствовали себя уже не столь уверенно, а храбрейшие из храбрых тоже с некоторой опаской стали посматривать на врага.

Находившийся справа корпус МакКука держался. Батареи мятежников гибли, но не отступали, и вечером, сражаясь с дивизией Ван Клеве, они дали три ужаснейших залпа, но получив не менее кровавый отпор, они были вынуждены отойти на свои старые позиции, а потом и вообще покинуть завоеванную ими землю.

Слева от нас все шло своим порядком, ибо на этом крыле битва все еще бушевала с неослабевающей яростью. Наши армии стояли лицом на восток, правый фланг — вполоборота на юг, а левый — на север, а обозы — позади, они поспешно отправились к Чаттануге.

Воскресным утром 20-го мы увидели врага на новых и еще более удобных позициях, а кроме того, еще и намного ближе к Чаттануге, и после восхода солнца вновь начался бой — еще яростнее, чем накануне — атаковали левый фланг, там стоял наш генерал Томас. Несколько часов шел этот бой — ни одна из сторон ни на шаг не прошла вперед, но внезапно, сосредоточив огромные силы напротив корпуса МакКука, враг стремительно понесся вперед, вынудив его бросить все и бежать. Избавь меня Бог снова увидеть нечто подобное тому, что я тогда увидел! Наш корпус, по всей длине занимаемой им позиции — 60 или 80 шагов — был залит столь убийственным огнем, что он остановился и, по крайней мере, пять минут просто стоял на месте, и в этот момент, прикрываемые второй линией, люди первой буквально обрушились на нас. В этот критический момент, когда исчерпались все боеприпасы, а пушки сметали наши, можно сказать, беззащитные шеренги, а враг так упорно и стремительно шел на нас, я уверен, что никакая армия мира не смогла бы выдержать такого натиска. Воцарилась паника, корпус бросился бежать, но нашлись — и настоящие мужчины, и отважные командиры, попытавшиеся сплотить их. Трижды они перестраивались и трижды обращались лицом к наступающему врагу, которому пришлось воздержаться от свободного преследования столь решительного противника. Самые храбрые объединили бегущих у их боевых знамен, они плакали, с нежностью глядя на свой флаг, который они теперь никак не могли защитить.

То тут, то там, то какой-нибудь доблестный цветной сержант останавливался и поднимал вверх символ свободы, призывая людей не бросать своего знамени — помнить Стоун-Ривер и держаться стойко, поскольку наши войска еще могут победить, пока они еще удерживают оспариваемую землю, то кто-либо из офицеров безумно умолял бегущих людей, либо ободряя и обнадеживая, либо приказывая и угрожая, в зависимости от того, к кому он обращался, вспомнить о своей стране и ее чести, о том, что они американцы, и должны бороться за свои знамена. Солдаты не могли устоять перед этими призывами, и трижды они строились и решительно ждали врага — каждый раз действуя еще более слаженно и решительно, и не покидали своих рядов до тех пор, пока им не приказывали перейти на новую позицию. Невероятно достойно несли свою службу эти цветные сержанты в тот день, и все те из них, кто погиб тогда, пали только у защищаемого ими знамени. Большой вклад в сплочение людей внес капитан Джонсон, — ныне полковник 13-го Индианского кавалерийского, равно как и капитан Рокхолд из 15-го Пенсильванского кавалерийского, а также многие другие офицеры — как штабные, так и армейские, имен которых я уже не могу припомнить. Последним, кого, как я помню, я видел на поле — и я тоже был одним из последних, оставивших его, — был генерал-майор МакКук — на своей лошади — и в самой гуще битвы. Воистину, непонятно и удивительно, что он остался жив. Все это происходило на правом фланге, а слева от нас бушевала битва. Что произошло с бегущими потом, я не знаю, поскольку, полагая, что они выбрали неверный путь, я покинул их и немедленно пошел на левый фланг, чтобы доложиться генералу Томасу. Он крепко стоял до самой ночи, и начал отступление только тогда, когда наступило затишье. Его люди были бодры и энергичны, они бесконечно верили своему генералу.

Каждый из них решил взять с собой длинную жердь или доску — люди целыми бригадами накинулись на заборы и ограды — и каждый взял с собой самую большую, какую только смог унести. И после построения и возобновления марша, люди с шутками и прибаутками обсуждали свою тяжелую ношу — и так весело, словно совершенно забыв о том, что они своими глазами видели, сколько тысяч их боевых товарищей пало в тот день. Враг преследовал их, но с таким «переносным укреплением» этот корпус был неуязвим. Остановившись в намеченном месте у Миссион-Ридж, солдаты буквально за несколько секунд сложили из них очень неплохую баррикаду. Свой штаб генерал поместил у самого входа в проход, да еще и в пределах досягаемости вражеских снарядов — и он сохранил свои позиции, несмотря на многие часы свистящие над его головой снаряды мятежников. Здесь к нему пришло подкрепление — две или три резервные бригады Грейнджера, и таким образом он сумел продолжить бой.

21-го мы взошли на вершину гребня Миссион-Ридж — он имеет форму полумесяца, выпуклой своей стороной направленного в сторону врага. Тем не менее, битва в тот день не была слишком тяжелой, мятежники казались несколько растерянными. В нескольких местах они попытались проверить нашу силу, но наш генерал был начеку и в каждой атакованной ими точке отразил их атаки. Время от времени их пушки стреляли по нам — эти снаряды с таким визгом проносились над нашими головами, словно хотели напугать нас до такой степени, чтобы мы от страха покинули наши позиции, но меткостью они не отличались — можно было подумать, что в самом конце страшной битвы мятежники лишились своих лучших артиллеристов. Также время от времени они наполняли воздух пулями ружейных залпов, но и те не наносили нам почти никакого вреда, поскольку их пули шары либо со стуком бились о нашу баррикаду, либо просто, пролетев над нашими головами, безвозвратно исчезали в лесу. Затем они послали кавалерию — с ее помощью они хотели прорвать наш правый фланг, ходили слухи, что сам Форрест лично возглавил эту атаку. Выйдя к самому краю хребта, где находилось наше правое крыло, они яростно накинулись на 21-й Огайский пехотный, и получили очень красивый отпор — никаких потерь с нашей стороны, а вот восьмеро их людей погибли лишь в нескольких футах от наших рубежей. 21-й последовал за ними и вел огонь из своих револьверных винтовок до тех пор, пока полностью не очистил от мятежников весь холм. На этом все закончилось — в ту же ночь армия спокойно отступила в сторону Чаттануги, оставив — чтобы обмануть мятежников — пылающие костры брошенных лагерей. Генерал Томас не покидал поле до тех пор, пока его не покинули все остальные, а сам он шел в арьергарде, а потом, около полуночи, чтобы прикрыть отступление, прибыл отряд от генерала Стэнли. Во время битвы он жарко сражался с кавалерией Форреста, а также пехотой. Он доблестно выполнили свою опасную задачу. Наши кавалеристы потеряли очень многих своих смельчаков — главным образом, убитыми и ранеными, хотя были и такие, которые попали в плен.

Той ночью армия шла в Чаттанугу совершенно бесшумно. Ни одного звука, кроме грохота обозных колес или нечаянно громко выкрикнутой команды. Но по достижении города, все изменилось. Неопределенность исчезла, мы овладели тем, чему была посвящена эта кампания, и за что мы так тяжело боролись. Решительность на каждом лице. Выйдя на построенные мятежниками укрепления, солдаты и офицеры скинули мундиры и занялись их ремонтом и восстановлением.

Там, впервые после Бриджпорта, я впервые увидел генерала Роузкранса. Он выглядел усталым и озабоченным, но в то же время, уверенным в себе и очень решительным. Я обратился к нему с предложением сжечь ту тюрьму, где я сидел вместе с людьми Эндрюса, но он не поддержал его, заметив, что этот пожар станет источником огромного количества дыма, которое в виде облака вися над городом, станет помехой нашей артиллерии. Он был абсолютно спокоен до того момента, пока не проехал вдоль рядов нескольких известных ему полков, и тогда увидев их поредевшие ряды и полные муки взгляды, он, похоже, был готов расплакаться, но тут люди радостно закричали: «Роузкранс!» — и он, подавив свою мимолетную слабость, галопом помчался к укреплениям. Я слышал, как многие солдаты и офицеры клялись, что этот город никогда не сдастся — и этого в самом деле не произошло, а вскоре дали отпор и мятежникам — они отошли назад к Миссион-Ридж, который они считали совершенно неприступным.


Глава XXIX

Мои приключения во время битвы

Во время битвы со мной лично произошло несколько приключений, два или три из которых, на мой взгляд, достойны внимания читателя. Оплакиваемый всеми генерал Лайтл, погибший на второй день сражения при Чикамоге, большую часть дня твердо прикрывал правое крыло корпуса МакКука, а вечером он отправил меня на левый фланг, приказав мне разузнать обо всем, что происходит на милю или около того, заметив, что это очень важное и ответственное задание. Это произошло 19-го.

Итак, я отправился в путь — сначала вдоль позиций мятежников — прямо у них на виду — а потом, убедившись, что они готовятся к атаке, я, бросившись прямо через разделявшее нас пространство, приблизился к нашим. Я решил обойти его стороной, потом, поехав еще полмили, я очутился около одной из наших батарей, которая, как мне показалось, была буквально разорвана на части. Зарядные ящики обращены в груды щепок, пушки без лафетов и повсюду тела артиллеристов — мертвых и раненых — земля была просто устлана ими. Бедняги, они погибли прямо возле своих пушек, в клочья изорванные картечью, снарядами и их осколками.

Времени задержаться у меня не было — от меня многое зависело, возможно, в моих руках находились жизни очень многих людей. Я проехал еще дальше примерно на три четверти мили, никаких войск не видел, и потому отправился обратно. Я вновь подъехал к погибшей батарее и ненадолго остановился, чтобы попытаться узнать, чья она, и тут меня окликнул один из раненых:

— Солдат, укрой меня, укрой меня! Холодно! Боже, как мне холодно!

Он просил так жалобно, что мне было трудно удержать себя, но увидев наступающего врага, я поспешил вернуться к генералу. Подскакав к нашей линии, я спросил солдат:

— Что это за бригада?

— 3-я бригада дивизии Ван Клеве, — ответили они мне.

Едва ушел оттуда, как двойной ружейный залп сообщил мне, что враг атаковал их. Чтобы поскорее добраться до следующей бригады я пришпорил свою кобылу, и во весь дух пронесся мимо солдат, а в ответ на мой вопрос они прокричали: «2-я бригада дивизии Ван Клеве!» — и сразу же после этого над нашими головами засвистели пули и бригада тоже открыла огонь.

Ярость перестрелки за моей спиной, достигла своего разрушительного апогея. Приветствуя следующую команду, я узнал, что это 1-я бригада дивизии Ван Клеве, и буквально через секунду после того, как я миновал ее, она также, со всей своей силой и мощью вступила в бой.



Совсем недолго длилась эта невероятная перестрелка, и смерть с лихвой взяла свое, но, тем не менее, враг отступил и вернулся на свои старые позиции.

Я доложил генералу Лайтлу о положении вещей на левом фланге, и пока враг некоторое время ничего не предпринимал, Ван Клеве заполнил его пустующие участки. Тем не менее, перед тем, как перейти на новые позиции, меня вновь послали в разведку, чтобы выяснить, чем он там занимается. Прячась в кустах, я добрался до речки, а потом полз на четвереньках, пока не приблизился к врагу достаточно близко, чтобы подслушать его разговоры.

— Вон там, впереди, — сказал один.

— Дай-ка мне бинокль, — ответил другой.

Поднявшись и выглянув из-за ограды, я увидел, что они направляют пушки на штаб-квартиру генерала Лайтла, а затем я очень быстро и, не обращая внимания на их приказ остановиться, на своей предельной скорости пробежал по переброшенным через речушку бревнам. Несколько прогремевших позади меня выстрелов только улучшили мой бег — я уверен, что никогда в жизни я не бежал быстрее, чем в тот момент. Я вскочил на свою лошадь как раз тогда, когда «джонни», вынырнув из кустов, появились на том берегу реки, но прежде чем они успели прикоснуться к спусковым крючкам, я сам со скоростью пули взлетел на холм. Тут я спешился, перепрыгнул через бруствер и сразу же встретился с генералом, который спросил меня, что там у мятежников.

— Они, — сказал я, — поворачивают пушки, чтобы вдребезги разнести все, что тут есть, — и едва я договорил, как над нашими головами засвистели снаряды. Взрывом одного из них генерала отбросило примерно на шесть футов назад, а я, оглушенный и ошеломленный им, почувствовал себя так, словно меня по уху доской съездили.

Утром того же дня, проезжая мимо груженого боеприпасами обоза, справа от него, прямо посреди поля я увидел сидящего на лошади человека, внимательно следящего и за обозом, и за всем, что происходило вокруг него. В нашем мундире и без головного убора, правда, вскоре я увидел, в его руке белую шляпу. Я сразу же понял, что если он янки, ему нечего здесь делать, а если мятежник — так тем более, поэтому, как говорят солдаты, я «пошел за ним», то есть, если бы мне не удалось взять его в плен, я убил бы его. Он, заметив мое приближение, сразу же кинулся к располагавшемуся на холме у небольшой рощи амбару. Я находился в двухстах ярдах от обоза и не мог сразу напрямую последовать за ним, поскольку речка была широкая, глубокая и с высокими и обрывистыми берегами, но пройдя какое-то расстояние я нашел брод, и, одним прыжком преодолев его, я видел, как один из наших подполковников, капитан и цветной слуга купают в реке своих лошадей. Одолев около сотни ярдов, я поднялся на вершину холма, но до амбара оставалось еще около пятидесяти, когда из рощи вдруг выехало около тридцати мятежников, которые немедленно начали стрелять по мне. Их пули никак не навредили мне, но будучи уверенным, что я слишком близко подошел к ним, я развернулся и довольно быстро помчался назад. Услышав выстрелы, полковник и его люди побежали к обозу, но поскольку моя лошадь была лучше, чем их лошади, я очень скоро догнал их и сообщил им об этом инциденте. К счастью, этот полковник оказался одним из штабных генерала МакКука. Я сообщил ему, что мятежники собирались напасть на обоз и уничтожить его — всего лишь пятеро решительных людей легко справились бы с этой задачей и без всякого риска для себя.

Затем, обретя уютное укрытие у ограды, я очень приятно провел время, наблюдая за мятежниками до тех пор, пока не прибыла пехота, и они, оседлав своих лошадей, уехали. Даже тогда они могли бы уничтожить обоз, если бы они знали истинное положение дел, но время от времени я стрелял и вопил, и я полагаю, что они думали, что я там был не один.

На второй день я был с бригадой Лайтла, до самой смерти генерала. Он отправил меня далеко вперед перед своими стрелками, чтобы увидев противника, я предупредил его. Я заметил прятавшегося в кустах офицера армии мятежников — кусты хорошо скрывали его от наших стрелков — но я находился рядом с ним и, конечно, прекрасно видя его, в полной мере воспользовался этим обстоятельством. Я стрелял в него три раза, настолько быстро, насколько мне позволяла моя винтовка Спенсера — третья моя пуля настигла его, а его лошадь поскакала в лес, туда, где находились другие их кавалеристы. Я бежал по лесу, прячась то за одним деревом, то за другим, от одного укрытия до другого, пока не увидел цепь вражеских стрелков, которая шла в нашу сторону — медленно и очень осторожно. Я немедленно отправился назад, чтобы доложить об этом генералу Лайтлу. Свою информацию я передал одному из штабных офицеров — он в тот момент собирался к генералу и обещал мне оповестить его. Затем я занял свое место среди стрелков, и, когда появились стрелки мятежников, мы дали по ним такой славный залп, что им пришлось отойти назад, ну а нам приказали вернуться к нашим укреплениям.

Только мы повернулись к ним спиной, как они тотчас окатили нас целым шквалом пуль, полковник заставил своих людей стать на четвереньки и, без сомнения, благодаря такому маневру спас жизни очень многих из них.

По какой-то причине после второго залпа первая линия наших брустверов была оставлена, и после того, как мы заняли свои места у второй, я уселся под большим каштаном — его крона была сильно повреждена бурей — а рядом со мной находилась моя кобыла, которую я привязал к этому дереву несколько раньше. Мятежники начали отступление, а я, чувствуя себя в полной безопасности, осмотрел свои боеприпасы. Разложив их на земле и пересчитав, я обнаружил, что у меня осталось всего 33 патрона.

Когда мятежники подошли к нам на 80 ярдов, я открыл огонь, наши люди так навалились на них, что одно время казалось, что они вот-вот дрогнут и обратятся в бегство. Что касается меня, я целился в их поясные пряжки, и еще до того, как им удалось потеснить нас, я расстрелял все свои патроны — кроме двух — и я тотчас решил перезарядить свое оружие. Мимо меня пробегал солдат, схватив его за ногу и не видя его лица, я попросил у него шомпол. Он швырнул его прямо мне в лицо, что ненадолго ошеломило меня и заставило поднять голову — и тогда я увидел, что наша армия, в полном беспорядке бежит с занимаемого ею холма. Я выбил из ружья пустую гильзу, а мятежники уже захватывали пленников, и их же ружьями, словно дубинками, просто били тех, кто мог еще оказать им сопротивление. Я поспешно выпустил две последние пули прямо в лица приблизившихся мятежников, и уже поднял свое ружье, чтобы сломать его о дерево, но тут мне вдруг вновь вспомнилась тюрьма, и во имя спасения своей жизни, я решил бежать. Вначале я бежал вниз с холма, и это было здорово. Мне казалось, что воздух просто пропитан летящими пулями. Я слышал их свист и рядом с собой, и над головой, как они бьются о землю как позади, так и впереди меня. А потом я видел, как падают мои товарищи, и еще очень многие другие, и я прекрасно понимал, что смерть охотится и на меня тоже.

Это была ужасная гонка, но я остался жив, хотя последствия этого чрезмерного напряжения я все еще ощущаю — грудь иногда болит, и мне кажется именно в те минуты, когда я вспоминаю о том, почти чудесном моем спасении.

Поскольку еще в Чаттануге я отдал свою винтовку капитану Рокуэллу, из 15-го Пенсильванского кавалерийского, битву я продолжал с винтовкой Спрингфилда, хотя и стрелял из нее всего лишь пять раз. А в начале этого сражения славной смертью пал генерал Лайтл — в его теле засели три пули, а с его сабли стекала кровь врага. Увидев, как гибнет его благородная бригада, он выхватил саблю и бросился на врага, — но лишь для того, чтобы отдать свою жизнь, самое драгоценное, что он имел, ради свободы, и умер он, как и жил — за свою страну.



На этом закончились мои приключения в этой ужасной и кровопролитной битве, — в которой наши люди проявили самые лучшие свои бойцовские качества, и которые, в конце концов, отвоевали для нас эту землю — хотя и поистине чудовищной ценой.

Я навсегда запомнил гордые и непреклонные лица тех, кого я видел на брустверах Чаттануги. Они пошли на мятежников, достигли вершины Миссион-Ридж, а потом, развернувшись в полные боевые порядки, они, издавая победные кличи, продвигались вперед, и их крики радостно подхватывали все наши люди — такие же дерзкие и гордые, как и они. Вскоре открылись мятежники — их ружья и пушки простреливали каждый фут земли, но наша артиллерия точно и аккуратно ответила им. Они решили не сражаться с нами, а подождать, когда мы сами, измученные голодом, предложим им капитуляцию через голод — но их надежды оказались обманчивым фантомом, в чем они скоро и убедились.


Глава XXX

Разгром Уилера. — Опасное путешествие через Маскл-Шолс

Я был в Чаттануге, когда генерал Крук пригласил меня поехать вместе с ним в Теннесси, поскольку ходили слухи, что Уилер попытается со своим кавалерийским отрядом проникнуть в наш тыл. Такое намерение противника очень озаботило каждого патриота, поскольку если бы линии снабжения нашей армии были хоть раз нарушены, или даже совсем перекрыты на 3 или 4 дня, доблестной Камберлендской армии пришлось бы сдаться. Не менее печальная участь постигла бы и Чаттанугу, поскольку существовал только один путь, с помощью которого она могла пополнять свои склады боеприпасов и других необходимых материалов, чтобы до прибытия подкреплений успешно выдержать осаду.

23-го и 24-го сентября генерал Крук со своей 2-й кавалерийской дивизией выступил к Вашингтону, штат Теннесси, чтобы, если получится, прекратить или, хотя бы, задержать рейдеров. Идя по Смитс-Кросс-Роуд, генерал поставил свои пикеты у каждого брода — на несколько миль, как выше, так и ниже по течению реки, но в Коттон-Порт враг, применив пушки, не позволил нашим людям выйти на берег, а сам занялся переправой. Не имея достаточных сил, генерал не мог в этом месте сразиться с Уилером, но, со всей возможной быстротой, собрав все свои разбросанные по разным местам отряды, он был готов атаковать Уилера с тыла. Бой у брода был недолгим и жарким, но оказавшись на северном берегу реки, Уилер двинулся маршем по долине прямо в горы, а генерал Крук быстро преследовал его. Сразиться со всей армией Уилера в открытом бою он не мог, но всякий раз приближаясь к его арьергарду, имел возможность бить его прямо во время рейда.

Среди тех из команды Уилера, кто первым перешел через Теннесси, был мятежник-прово из Чаттануги Уильям Озье, и его целью было призвать в армию всех мужчин северного берега реки. Майор Мэттьюс из 4-го Огайского возглавил пикет, он отдал приказ не стрелять по пересекавшим реку небольшим группам, но я не знал об этом приказе. Мы брали их по четверо или пятеро человек за раз, они становились нашими пленниками без единого выстрела, и хотя по мере продвижения они строились в боевые порядки, я полагал, мы должны были продолжать действовать в такой манере. Они приближались, я внимательно наблюдал за ними, а потом мне показалось, что они втайне от нас они готовятся к атаке. Гром Чикамоги все еще звенел в моих ушах, я, возможно, немного нервничал, но как бы то ни было, не дожидаясь, что будет дальше, я поднял свою винтовку и, выстрелив в переднего, мгновенно убив его, а следующий за ним свою пулю получил в храме. Потом открыли огонь и все остальные — а испуганные «джонни» развернули лошадей и бросились обратно к реке. Тот, кто был ранен в голову, не умер. Пуля влетела в храм и пролетела внутри него до противоположной стены, а он как раз тогда вышел наружу — об этом я узнал от вытащившего его из реки фермера. В карманах прово нашли 1400 долларов, но я к ним даже не прикоснулся. Я очень аккуратно обыскал его, а потом передал для опознания местным жителям.

Силы генерала Крука в то время не превышали трех тысяч пятисот человек, а Уилер располагал семью, но все-таки мы хорошо потрепали его и у Камберленд-Маунтин, и у Секватчи-Ривер, и у Макминнвилля. Мы отбили Мерфрисборо, железную дорогу и все наши склады, после чего, настигнув его у Шелбивилля, задали ему еще одну хорошую взбучку. Потом мы заставили этого фанатичного мятежника дать генеральное сражение у Фармингтона, где, нанеся ему особенно болезненный удар, взяли все его пушки и несколько обозных фургонов. Затем мы выгнали его из Пуласки, догнали и разгромили его у Шугар-Крик, тем самым заставив его вдвое быстрее двигаться к Маскл-Шолс.

Это была тяжелая работа, обе противоборствующие стороны проявляли исключительные решительность и мужество, так часто сходясь в рукопашных схватках. Я своими собственными глазами видел, что мятежники сражаются с револьверами против наших вооруженных карабинами людей. Я много стрелял и очень часто с трудом выходил из неприятностей. Дважды случалось так, что когда по приказу генерала я осматривал их позиции, с короткого расстояния они залпами стреляли по мне, а у Фармингтона я стал мишенью для трех заряженных картечью пушек — и в пределах их досягаемости больше не было ни одного человека. Картечь летала повсюду — и рядом со мной, и надо мной, и подо мной, но ни одна картечина не попала ни в меня, ни в мою лошадь. В том же бою под брюхо моей лошади влетел снаряд — взрыватель сдетонировал и порох вспыхнул — и, тем не менее, взрыва не произошло.

Очень хорошо укрепились мятежники в находившемся недалеко от Фармингтона маленьком бревенчатом, выделенном местной школе домике. Я видел, как один из тех парней стрелял из-за дерева, он находился в полной безопасности, поскольку ограда между ним и нашими людьми не давала последним возможности добраться до него. Я спешился, спрятался за другим ближайшим к нему деревом, хорошо прицелился и застрелил его. Обычное дело, так случается в любом бою.

После изгнания Уилера из Теннесси и Северной Алабамы, 2-я дивизия, состоящая из Конной пехоты Уайлдера, отправилась в Браунсборо — охранять графство и железную дорогу.

Сколько обычных граждан пострадало из-за этого рейда — просто ужас! Их грабили обе армии, отнимали все, что можно было употребить в пищу. Я видел, как это происходило, мне было очень жаль маленьких детей, ведь они не понимали, как, откуда, и за что обрушилась на них эта беда. Женщинам я тоже сочувствовал, но не всем — большинство из них вели себя так, что никакой симпатии к себе они вызвать просто не могли. Невероятно мстительные и постоянно ищущие любого повода, чтобы проявить все дурное, что скрывалось в их душах. В свое время они проводили на войну своих мужей и сыновей, и никаких оснований для особой любви к нам у них не было. Многие из них, правда, все так же, беззаветно, сохраняли свою верность — они в любой момент были готовы сделать любой свой вклад в дело нации — но все же, в целом, они находились в меньшинстве.

Пока я был в Браунсборо, генералу Круку телеграфом прислали адресованную генералу Шерману депешу — ее просили вручить ему как можно скорее. Депешу отдали мне, но где сам генерал, не знал никто. В старой газете мятежников капитан Кеннеди нашел статью — в ней говорилось о том, что он в Коринфе, но с тех пор прошло какое-то время, и теперь мы понятия не имели, куда он ушел. Капитан Старр из 2-го Кентуккийского кавалерийского, с эскадроном своих людей проводил меня до Уайтсберга, что на Теннесси, в десяти милях от Хантсвилля. Там я взял каноэ и в два часа ночи начал свое одинокое путешествие. Примерно в 15-ти милях ниже Уайтсберга я услышал шум — похоже, какие-то люди с южного берега собирались переправиться через реку на пароме, а поскольку мне подумалось, что я успею проскочить перед ними до того, как они сумеют это сделать, я еще усерднее заработал веслом. Я очень хорошо слышал их, греб просто прекрасно, но они, тем не менее, приближались. Я выкладывался из последних сил, но они все же нагоняли меня — еще один взмах их длинных весел — и они врежутся в мое каноэ. Это был очень критический момент, но, к счастью, стоявший на берегу человек крикнул им: «Вы, кажется, решили по реке прокатиться? Не похоже, что вы идете ко мне!» Я оглянулся — на берегу стоял капитан мятежнической кавалерии, а чуть далее за ним я заметил 40 или 50 верховых. На пароме находилось 6 человек — я видел их совершенно отчетливо — двое на веслах, один у руля, а трое стояли рядом — на обращено рулевое управление и три стояли на обращенной ко мне стороне парома. И в тот момент он был так близко к моему каноэ, что я мог бы в случае столкновения оттолкнуться от него рукой, чтобы он совсем не потопил меня.

После окрика капитана они чуть дальше прошли вверх по течению, и я проскочил мимо парома на расстоянии, равном длине моего весла. Когда они проходили мимо, я видел, с каким вниманием они наблюдали за мной, тем не менее, они промолчали, я же, усердно работая своим веслом, вскоре скрылся в темноте. Промежуток между их паромом и стоявшим на берегу их отрядом не превышал тридцати ярдов. И если бы я со своей лодкой издавал больше шума, я никак не смог бы благополучно проскочить через него, но я подошел к ним так тихо, что их отряд узнал обо мне только тогда, когда я уже миновал его.

В нескольких милях выше Декейтера меня уже озаряло утреннее солнце и прекрасно зная, что вплоть до самой Таскамбии река находится под плотным наблюдением мятежников, я уже не пытался продолжить свое плаванье, напротив причалив у крутого мыса, спрятал под свисающими над водой ветвями ивы свое каноэ, а сам, укрывшись в расщелине ближайшей скалы, решил отоспаться и хорошо отдохнуть до следующей ночи. Это происходило в конце октября — числа 26-го или 27-го, я думаю — и я немного замерз тогда, отдыхая среди камней. Днем, через мыс, прямо над моей головой проехал отряд мятежнической кавалерии, но меня они не заметили, и я очень хорошо отдохнул. А потом, когда стемнело, я снова сел в каноэ и возобновил свое путешествие. Проплывая мимо Декейтера, я видел светящиеся окна домов его жителей, а потом, проходя совсем рядом с его главной улицей, на берегу прогремел выстрел — судя по вспышке, стреляли в меня — правда я не знал, кто и зачем стрелял, да и спросить об этом мне было не у кого.

Будучи у Лэмбс-Ферри, на самом подходе к Маскл-Шолс, я лег на дно своей лодки. Я очень устал и мне хотелось немного отдохнуть. Как долго я спал, я не знаю — думаю, не более часа — когда услышав куриное кудахтанье и проснувшись, я обнаружил, что я дрейфую мимо стоявшего на берегу дома. Я взял весло и начал грести — очень медленно и устало — я слишком устал для более усердной гребли, и вскоре миновал еще один дом. Темно было, конечно, но я все же заметил, что он поразительно похож на предыдущий. Может быть, это были дома двух живших на смежных плантациях братьев, а может быть, старик и один из его детей построили себе совершенно одинаковые дома. Я продолжал грести, и вдруг — хоп! Буквально спустя пару минут я миновал еще два дома — в точности таких же, как и те два, которых я видел ранее. Некоторое время я пребывал в полном недоумении, а кроме того, я вспомнил, что у каждого из ранее виденных домов рос большой тополь, и теперь я вспомнил, что и они — как и дома и ограды — тоже были совершенно одинаковы, что бы это могло значить? Меня что, околдовали, что ли? Я направился прямо через реку к противоположному берегу, решив уйти из страны, где так много одинакового. Слишком это изысканно и сложно для меня, именно поэтому я изменил курс, но приблизившись к середине протока, я понял, что угодил в большой, образовавшийся между двумя островами водоворот, и что теперь я плыву по кругу — как долго это продолжалось, я не помню.

Затем я причалил к одному из островов и решил провести на нем весь следующий день — я спрятал свое каноэ под нависающими над водой ветвями, улегся в него и заснул. Проспав довольно долго, я проснулся от лязга лодочной цепи. Приподнявшись, я увидел большого толстого енота, стоявшего на задних лапах, а передними играющего со свободно свисающим ее концом. Его взгляд был удивительно разумен, и он наслаждался этой игрой до тех пор, пока болтающийся конец цепи не стукнул его по носу, — он спрыгнул на берег и больше я его не видел. Тем не менее, сразу же после него меня посетила норка — она взобралась на корму и уже была готова сунуть свой любопытный нос в саму лодку, но одного моего взгляда ей оказалось достаточно — она тотчас исчезла.

Ничто меня более не беспокоило, пока на северном берегу реки я не обнаружил роту мятежнической конницы. Почти напротив того места, где я находился, стоял дом. Кавалеристы подъехали к нему, а потом я увидел, как старик подвел офицера к обрезу воды и указал ему, туда, где я спрятался, после чего последний вернулся к своему отряду, и когда все они двинулись вдоль берега вниз по течению реки, я и вправду поверил, что они меня никак не побеспокоят. Тем не менее, я решил, что хорошо бы проследить за ними, и вскоре, в трех четвертях мили ниже, я нашел их. Они вышли на берег, и я очень обрадовался, осознав, что теперь мне необходимо что-то сделать. Потом они сошли с коней, а шестеро, сев в большое каноэ и оттолкнувшись, направились ко мне. Пройдя довольно значительное расстояние, они, похоже, были отозваны обратно теми, кто оставался на берегу. После непродолжительного совещания они снова вошли в реку, но на сей раз, они поплыли к дальней оконечности озера, и я снова уже почти был готов поверить, что они меня не тронут.



Примерно через полчаса я услышал, как они идут вверх по реке с противоположной стороны острова, — здесь русло было очень узким. Я внимательно наблюдал за ними и понял, что теперь они не более чем в 75-ти ярдах от меня и приближаются очень быстро, поэтому, в одно мгновение, высвободив лодку, я оттолкнулся от берега и пошел далее вниз по реке. Я изо всех сил старался как можно быстрее миновать стоявших на берегу людей, а когда на безопасном расстоянии я проплывал мимо них, они приветствовали меня таким приказом: «Эй, там, на лодке, идите сюда!» — но абсолютно не представляя себе этого, я удвоил свои усилия. Я слышал их выстрелы — «бах!», «бах!», «бах!» — но они зря тратили свои патроны, поскольку почти со скоростью молнии я уже летел по одному из самых быстрых участков Теннесси и дотянуться до меня враг уже не мог.

Маскл-Шолс тянутся на 40 миль, и теперь мне предстояло пройти через них. В некоторых местах река очень широка — возможно, мили две — а в других местах намного уже, и вот там-то она и усеяна множеством небольших водопадов — с ревущей, стремительно несущейся и с грохотом бьющейся о скалы водой — иногда на многие мили — белой от порожденной ее же мощью пены, перекатывающейся через все впадины и неровности ее скалистого речного русла. Эта ночная прогулка была просто ужасна, так как некоторые из водопадов достигали 5-ти или 6-ти футов высоты, а один из них, известный под названием «Большой Прыжок» — целых 10 футов — так, по крайней мере, мне говорили те, кто сами на своих лодках прошли через эти перекаты. Труднее всего мне было с южной стороны протока, у так называемого Блафф-Грин. Держась южного берега, я имел возможность избежать самой высокой точки «Большого Прыжка», и я вполне благополучно прошел через него, хотя и без сухой нитки на теле, да еще и с парой-тройкой хороших синяков.

У Саут-Флоренс я видел великое множество лагерных костров и никак не мог понять, кто это. Днем, когда я отдыхал на острове, прогремел пушечный выстрел, и теперь весь лагерь лежал передо мной во всей своей красе — возможно, тот самый, который я искал. Я был возле довольно бурного, но не слишком опасного участка этих перекатов, так что я решил немедленно приступить к разведке, и потому, когда я подплыл на своей лодке совсем близко к этим кострам, некоторые из которых находились у самого обреза воды, и увидев серые мундиры часовых, я, конечно, моментально отвалил назад, точно зная теперь, что только что я прошел мимо армии мятежников.

Я прекрасно знал, что неподалеку находится, по крайней мере, часть нашей армии, иначе откуда бы взяться тем выстрелам, которые я слышал? Немного далее я увидел обгорелые опоры железнодорожного моста — все, что было сделано из дерева, сгорело, и я был рад этому, поскольку он являлся частью пути на Таскамбию. Тем не менее, я не видел подходящего места для причаливания, но потом, уже довольно далеко удалившись от моста, я увидел начинавшуюся прямо от воды узкую тропинку — там-то я вытащил на берег свою лодку, приняв решение найти какой-нибудь дом и разузнать о том, какие войска находятся в этих местах.

В поисках дома я услышал вдали барабанный бой, а потом и «утреннюю зарю», и тоже довольно далеко от того места, где я находился. Я шел крадучись и очень осторожно, и уже перед самым рассветом я обнаружил часового. Скрываясь за ветвями густого кустарника. Я приблизился к нему — он стоял возле ограды с еще не обрезанными концами — вскоре я мог коснуться его моим ружьем. Я спросил его, какой это полк, и он ответил: «5-й Огайский».

Какой же тяжкий камень тревоги и сомнений свалился с моей души! Это был друг! Я так боялся нарваться на лагерь мятежников, но теперь все мои опасения исчезли! И я сказал часовому, что у меня пакет для генерала Шермана и мне надо попасть в лагерь. Он вызвал капрала, и тот немедленно отвел меня туда.

Таскамбия была во власти генерала Блэра, генерал угостил меня вкусным завтраком, затем на санитарной повозке меня отвезли на станцию Чероки, а оттуда, по приказу генерала Райта, на специальном поезде меня отправили в Юку, где в то время находился Шерман, и я сразу же вручил ему свои депеши — со дня их отправки и трех дней не прошло. И тут силы оставили меня, я слег и лежал до тех пор, пока не обрел возможности добраться до предназначенного мне места отдыха.

Это выполненное мной задание было исключительно трудным и опасным — генерал Шерман лично дал ему свою оценку, выразив ее письменно в следующем документе:

«ГЛАВНЫЙ ШТАБ ДИВИЗИИ МИССИССИПИ, НЭШВИЛЛ, ТЕННЕССИ,

16-е апреля 1864 года.

Капрал Джеймс Пайк, из роты „А“ 4-го Огайского кавалерийского, в октябре 1863 года, лично передал мне в Юке письмо от генерала Гранта. Недалеко от Хантсвилля, в Уайтсберге, он взял каноэ, и спустился по Теннесси, преодолев Маскл-Шолс — совершенно один он прошел по реке более ста миль — каждая из которых находилась под полным контролем врага — и в результате благополучно встретился со мной в Юке. Именно это письмо ускорило мой ход к Чаттануге. Своим успехом это дело полностью обязано мастерству, мужеству и невероятному старанию капрала Пайка.

У. Т. ШЕРМАН, Генерал-майор».

Так же благополучно к нему пришли и копии этого письма. Капрал Брент и рядовой Джон Уэйкфилд из 4-го Огайского, шли по северному берегу реки, тем же маршрутом двигался и лейтенант Фитцджеральд с сотней из 4-го Регулярного, но я не думаю, что кто-либо из них справился с этой задачей, если бы, воспользовавшись каноэ, я не пришел раньше них.

Спустя примерно два часа после моего прибытия, генерал Шерман отправил свою армию в Чаттанугу. Как только его передовая дивизия начала переправу, засевшие на северном берегу мятежники, преодолев перекаты, присоединились к расположившемся на южном берегу Уилеру, дав тем самым другим гонцам возможность добраться до генерала — иначе у них бы ничего не получилось.

Денек я отдохнул, а потом, в обществе Брента и Уэйкфилда я отправился обратно — сообщить генералу Круку о наступлении армии Шермана. Я попросил генерала Шермана о лошади, и он мне сказал, что я могу взять лучшую, какая найдется в графствах Тишоминго или Лодердейл, но после тщательных поисков и настойчивых вопросов, я обнаружил, что его солдаты забрали всех, кто мог самостоятельно передвигаться, и после моего рассказа генералу о результатах моих изысканий, он весьма любезно одолжил мне свою — с седлом, уздечкой и чепраком, и я думаю, вряд ли мне стоит упоминать о том, что все это я, конечно, забыл ему вернуть.

В невероятно короткое время армия добралась до Чаттануги, а через два дня приняла участие в битвах у Лукаут-Маунтин и Миссион-Ридж — и славные победы, одержанные ею на этих залитых кровью полях, в полной мере дали мне почувствовать, что теперь я полностью вознагражден за те опасности, с которыми я столкнулся в своем ночном путешествии через Маскл-Шолс.


Глава XXXI

Рейд в Северную Каролину. — Смерть полковника-мятежника Уокера

Двигаясь обратно, мы обнаружили, что река Элк-Ривер вздулась, поэтому, оставив наших лошадей у местного юниониста Хью МакЛэймора, мы пошли берегом реки вверх по течению — чтобы найти лодку, поскольку попытка переправиться вплавь, без сомнения, закончилась бы весьма печально. Проехав не менее десяти миль, мы увидели стоявшее у противоположного берега каноэ — оно принадлежало старому, убежденному мятежнику. Двое из нас спрятались, а третий попросил его переправить на тот берег. Не имея никакого представления о том, кто мы, но, наверняка предполагая, что свои — солдаты мятежников — он сразу же отправил к нам одного из своих негров, но как только он причалил, мы выскочили из кустов и бедняга просто остолбенел от страха и ужаса.

Добравшись до конюшни, мы конфисковали у старого мятежника двух прекрасных мулов и упряжную лошадь, а старик все это время расхаживал вокруг и бранился на чем свет стоит. Мы лишь посмеялись над ним и продолжили свой путь, никак не попортив его собственности и не причинив вреда ему самому — нам нужны были только лошади, вот и все.

Здесь мы узнали о некоем капитане Ричардсоне — командире партизанского отряда и пребывающего сейчас в месте под названием Бетел-Черч. Мы немедленно отправились в указанный пункт, но нашли там лишь одного из его людей и двух лошадей — видимо кто-то заранее уведомил его о нашем подходе. Этот парень как раз собирался уезжать — с двумя великолепными лошадьми — но заметив нас, он — по узкой тропинке кинулся бежать, ну, а мы, конечно, сразу же бросились в погоню. Перед самым выездом на дорогу, на нее свернул человек — в запряженной двумя совершенно дикими и горячими жеребцами повозке, и когда мы тоже решили выйти на нее, они рванули вперед и оказались как раз между нами и улепетывающим от нас партизаном. Теперь погоня стала поистине захватывающей. В общем, мы все неслись как попало, вместе с почти с той же скоростью, что и партизан мчавшимися вперед дикими быками, и старались сделать все возможное, чтобы обойти и их, и ту повозку, к которой они были привязаны, чтобы поймать этого «джонни».

Управлял этими жеребцами коренастый и очень толстый человек, и как только его повозка загрохотала по выпиравшим из земли корням и пням, он сразу бросился на ее дно и лишь испуганно вскрикивал от страха. Кара, постигшая его, должно быть, была очень болезненна, поскольку были моменты, когда он взлетал в воздух на три или четыре фута, а затем, возвращаясь в свою повозку, он снова громко кричал — но на этот раз от боли. Но в связи с тем, что после его появления на нашем пути партизана мы упустили, мы погнались за ним — примерно еще милю — до той поры, когда его быки совершенно не выбились из сил. Затем, добравшись до ведущей в Афины дороги, мы, уверенные в том, что именно он сообщил о нас партизанам, дали ему несколько небольших советов, а по окончании этой небольшой проповеди, отправились в Афины.

Это был когда-то красивый маленький городок, солидный, украшенный с большим вкусом построенными зданиями и знаменитый тем, что именно здесь впервые один из наших командиров это было несколько знаменито, как первое место, где один из наших командиров объявил о необходимости ответных действий. Теперь он почти весь лежал в руинах — в отместку за налеты партизан, генерал О. М. Митчелл приказал сжечь все его самые значительные здания.

Из Афин мы отправились в Хантсвилл, а оттуда в Браунсборо, где встретились с генералом Круком — очень довольным оттого, что мы добились успеха и не зря потратили ради него столько своих сил и стараний.



В силу своей уверенности, что он еще некоторое время будет командующим 2-й кавалерийской дивизии, генерал немедленно сформировал разведывательный отряд — я тоже был включен в него. Его план состоял в том, чтобы члены этого отряда, хорошо поработав и набравшись опыта, сообщали ему о том, что происходит в пределах расположений вражеских войск, а также, сопровождая его войска на марше, охраняли их с флангов, в случае чего сообщая об опасности. Те, кто служили в этом отряде, были храбрыми парнями, они отлично справились со своими обязанностями, но генералу Круку приказали продолжить службу в Вирджинии, а пришедшему ему на смену генералу Гаррарду не понравился наш «стиль» и поэтому он и распустил нашу команду.

Вскоре после создания, генерал Томас отправил нас в рейд, целью которого было сжечь большой железнодорожный мост у Огасты, Джорджия, и в случае успеха еще один — у Конгари, на дороге между Бренчвиллем и Колумбией. Желательно также было добраться до Айкена — где мы могли бы изрядно попортить коммуникации противника, но главной целью была Огаста, так как она являлась основным производителем пороха Конфедерации, а также одним из самых активных и крупнейших транспортных узлов. Уничтожить как пороховой завод, так и мост, означало нанести непоправимый урон мятежникам, а значит, важным шагом на пути к полной победе.

Дело было зимой — мы пустились в путь и добрались до небольшого городка Мерфи, графство Чероки, Северная Каролина, а там выяснилось, что толщина покрова выпавшего в горах снега была так велика, что двигаться дальше возможным не представлялось, и исходя из этого, мы, естественно, обратили свое внимание на то, что происходило в ближайших окрестностях этого города. Нас сопровождало несколько местных жителей — они, как только можно помогали нам и сообщали обо всем, что имело для нас значение. Мы узнали, что некий полковник У. С. Уокер, ранее командовавший бригадой у Камберленд-Гэп, но теперь, имея все права для рекрутинга находившийся у себя дома, стал истинным бедствием для всего графства. В его распоряжении имелись довольно мощные силы, а сам, по натуре своей, он был очень жестоким человеком. В расположенный у Нотли-Ривер он отправил уже очень много принудительно призванных новобранцев, но некоторые из них сумели сбежать и, добравшись до наших позиций, присоединились к войскам полковника Лонга, впоследствии сражавшегося у Чарльстона, что стоит на Хивасси-Ривер, штат Теннесси. Тем не менее, нисколько не огорченный этим Уокер продолжал собирать людей везде, где бы он ни находил их, и хотя в лагере у него имелось лишь сорок или пятьдесят достойных доверия людей, тем не менее, для полка с максимальным количеством солдат у него было столько офицеров, что их бы хватило на целый полк — и такое их количество можно объяснить лишь чрезмерной амбициозностью южан, а точнее, я бы сказал, их сецессионизмом.

После тщательного обдумывания и обсуждения, мы решили полностью отказаться от нашей первоначальной миссии, взять «храброго» полковника в плен и отвезти его в Чаттанугу. Последовавшие за сим события все же убедили нас в истине старой поговорки, что для совершения сделки требуется по крайней мере двое, поскольку сдаться полковник отказался.

В ночь нового, 1864 года, мы покинули свое укрытие, и, окружив дом Уокера, призвали его сдаться. Он немедленно пожелал узнать, кто мы такие, и мы ответили, что мы солдаты янки. И что если он сдастся, к нему будут относиться как к джентльмену и «военнопленному», но он поклялся, что никогда на это не пойдет. Затем я сообщил ему, что сопротивление бесполезно, дом его окружен, и что мы в любом случае возьмем его, мертвого или живого. На этот ультиматум он ответил так: «Вот когда захочу, вот тогда я и сдамся».

Зная, что у него есть личная охрана, я решил — прежде, чем она подоспеет к нему на помощь — штурмовать дом. Грохнув в дверь коротким и тяжелым поленом, я ворвался внутрь, а другие в то же время, пытались войти в него с противоположной стороны. Уокер отступил в дальнюю комнату и старался продать свою жизнь как можно дороже, дважды отказываясь сдаться. Вскоре, как и наружные, мы вынесли и две двери в эту комнату. Все еще стараясь сохранить его жизнь, я навел на него револьвер и снова предложил ему сдаться. В его руках был карабин Шарпа, совершенно готовый к выстрелу, но он не успел бы этого сделать, к счастью, я оказался намного быстрее него. Понимая, что сила на моей стороне, я снова призвал его сдаться, и тогда, немного поколебавшись, он ответил:

— Да, ребята, я сда…, — и уже повернулся, чтобы положить свой карабин на кровать, как внезапно, резко рванув мою руку вниз, его жена сбила ее с цели. Мгновенно осознав, что теперь он может застрелить меня, он поднял ружье, но тут на помощь мне подоспели наши люди, а его дочь — красивая юная леди, видя, что его жена все еще держит мою руку, кинулась к нам. Тем не менее, он, похоже, решился все-таки на выстрел, и я приказал своим парням стрелять. Джек Кук из 37-го Индианского нажал на спусковой крючок, и тот без единого звука мертвым упал у наших ног — пуля прошла прямо через его сердце.

На все это ушло намного меньше времени, чем на работу моего пера, но времени у нас не было — нам нужно было подготовиться к защите. Из противоположной части дома до нас донесся какой-то шум, мы собрались перед дверью занимаемой его охраной комнаты, а затем навалились на нее. Мне посчастливилось — ударом тяжелого полена я выбил ее, и она очутилась в самом центре комнаты, в самой гуще готовых к сопротивлению мятежников. Но мы действовали столь стремительно, что лишь на одно мгновение наши враги были полностью парализованы, и в этот самый весьма короткий промежуток времени мы получили определенное преимущество, став первыми, добравшимися до цели, и «джонни» сразу же сдались. Всего их было шестеро или восьмеро, включая и сына Уокера — первого сержанта полка. Без единого выстрела в