Сергей Юрьевич Сезин - Черный прибой Озерейки

Черный прибой Озерейки 2M, 205 с.   (скачать) - Сергей Юрьевич Сезин

Сергей Сезин
Черный прибой Озерейки

Светлой памяти морских пехотинцев, павших в боях за мой родной город, посвящается.

Автор хотел бы также выразить свою искреннюю благодарность людям, помогавшим ему в написании книги своими советами и информацией. Особенно это касается новороссийских краеведов Helli и Сергея Александровича Санеева.

Не все из помогавших захотели сообщить свои имена для выражения благодарности им, но их помощь не забыта.



Глава первая

Поезд «Москва – Новороссийск» стоял на станции Тоннельная, и меня уже охватывало нетерпение: когда же наконец он тронется? Да, я помнил, что стоянка десять минут, а потом мы тихо въедем в первый тоннель. Справа будет мокрый склон горы – видимо, там все время родники пробиваются сквозь земляную толщу, – а слева будет только бетон. Зажгут дежурное, или аварийное, освещение – не знаю, как правильно это назвать. За окном тоже будут гореть фонари в самом туннеле… Раньше я здесь начинал окончательные сборы, переодевался в парадное (ну, скажем так) из вагонного, складывал вещи в сумку или чемодан, выбрасывал остатки еды и прочий мусор. Но сегодня меня от нетерпения проняло аж в Крымске заняться этим, поэтому все уж было готово к Тоннельной. И даже раньше. Прямо подмывало поскорее собраться. А поскольку оба попутчика выходили в Тоннельной, то это было лишним стимулом.

Вагон опустел, и я прошелся по нему, борясь с нетерпением. Да, так и есть: люди остались только в четырех купе. Ну да что еще ждать от сентября – народ схлынул к началу учебного года, теперь их будет куда меньше. Впрочем, я тут не был уже три года, вдруг что-то изменилось по сравнению с прежним временем. Ладно, у меня все равно вопрос с жильем решен, а вот с остальным – увидим. Я так хотел этого «увидим», что не мог сидеть в купе и все время вскакивал и ходил. Хотя мне дали только надежду на то, что все изменится, а вот сбудется ли эта надежда? Я три года надеялся и уже стал думать, что все осталось в прошлом, и вот теперь…

Давно не жил в Новороссийске, бывая там только в отпуске, особенно после того, как родители переехали к брату в Волгоград.

Вот четыре года назад я, приехав сюда, встретил на улице Ирину и влюбился в нее. Потом она приезжала ко мне в Брянск, мы переписывались, а потом – разрыв… Так что я сюда перестал ездить – было больно ходить по улицам, на которых я не встречу ее. Потом стало легче, а еще позже выяснилось, что Ирина теперь сожалеет о разрыве и готова все изменить в отношениях на то, что было прежде. Так что я еле дождался сентября, благо у нас на работе случился период «мертвого сезона» с новыми заказами.

Вроде уже пора трогаться, а мы все еще стоим и стоим. Нет, надо сесть и посидеть… Проводники обычно просят по вагону при прохождении тоннеля не бегать, а сидеть в своем купе. Поэтому я сел, насильно заставив себя. Нетерпение заставляло сердце рваться из груди, потому я и отвлекал себя: вот сейчас тронемся, доедем до мокрого склона, потом будет темнота туннеля, потом выедем на свет. Справа вдали будет станица Раевская, а слева какие-то домики, в которых живет охрана туннеля, а шоссе на Новороссийск останется сверху. Потом мы проедем второй, меньший туннель, а сверху будет перевал Волчьи Ворота, а впереди…

…Зашипел воздух в тормозах. Сейчас, наверное, тронемся. Но мы не двигались и не двигались. Мне отчего-то захотелось спать, и я привалился к стенке купе. Вот не вовремя меня пробило: доуговаривался, досамоуспокаивался и досамозатормозился. Ну ладно, делать-то до вокзала все равно нечего, только переживать. А поезд будет тащиться, словно нарочно, медленно: то в Гайдуке тормознет, хотя в расписании там стоянки нет, то неспешно протащится вдоль гаражей за Кирилловской петлей, да и потом на Мефодиевке он не летит стрелой… Ну даже если засну, то разбудят. Дальше Новороссийска поезд все равно не идет. Как ни пытайся, но сильно за вокзал не продвинешься, не получится. Я попытался вспомнить, где кончаются железнодорожные пути – на Шесхарисе или раньше. Смог вспомнить только, что они есть у довоенного Дворца цементников, но вот дальше куда они уходят, память отказывалась сообщить. Пути явно куда-то сворачивали – наверное, на электростанцию.

Да, Дворец цементников, один из двух, которых нет, хотя они и есть оба. Не повезло с этим парадоксом комбинату «Новоросцемент». Первый из них построили до войны, и торжественное открытие должно было быть в июне сорок первого – может, даже и двадцать второго июня, тут я точно не помню, – но началась война. Через год дворец оказался на линии фронта, который простоял там целый год. От него уцелели одни стены, и те не в комплекте. После войны решили оставить его как памятник обороны города. Развалины, наверное, даже укреплять пришлось, чтобы не упали. И без дворца цементники жили лет тридцать-сорок, но начали-таки снова строить, уже на другом берегу бухты, за городским пляжем. Возвели коробку, и тут всё затормозилось. В конце восьмидесятых много объектов так перешли из долгостроя в недострой, а с тех пор денег на его достройку не появилось. Так и украшают город руины двух дворцов культуры цементников с обеих сторон бухты. Новые, конечно, выглядят лучше, хотя я их уже давно не видел, вдруг и они уж завалились, ибо дожди шли, вода затекала, арматура десятилетиями ржавела… Спать хочется все сильнее. Поезд все никак не движется. Что же это меня в сон так клонит, мокрая гора так влияет, что ли? Никогда такого не было. Или я так изнервничался, что у меня все душевные силы вышли?

Перестал бороться с дремотой и прилег головой на желтую кожу чемодана. Стало как-то прохладно. Бывает такое, когда сложно задремать, но как согреешься, так и задремлешь… Перед отключением мне только подумалось: лишь бы не въехать в море во сне, а дальше – уже всё…

Увы, дурные мечты сбываются. Вот мечтаешь снова встретиться с Ириной и чтобы все снова стало как и прежде, так три года ждешь, но едва теплится, как церковная свеча, надежда… Да и того, когда другие мечты исполнятся, ты можешь не дождаться… А тут вот пожалуйста, подумаешь почти в шутку, и сразу же получи и распишись! Подумал так и заснул, а проснулся мордою в море. Неужели, пока я спал, поезд проскочил стрелку, въехал в порт и с причала нырнул в пучину. И куда же я тогда выплыл? А в кучу водорослей, наполовину сухую, и теперь еще ленивая волна мне голову и плечи окатила. Полный рот горько-соленой воды, ибо я его только что разинул, а на радость мне волна и вкатилась в него. На карачках, отплевываясь и ругаясь, отполз назад, через полосу мокрой гальки, и оттого следующая волна меня не достала.

Тело себя чувствовало неуютно, как после дурного сна днем. Из-за того и днем спать не люблю – устанешь, ляжешь спать и часок подремлешь, а потом и не рад, что заснул. И голова болит, и мышцы какие-то как перемятые, и пить хочется, и прочие удовольствия. Но хоть и нет любви к дневному сну, иногда никуда от этого не денешься, особенно когда устанешь как собака. Так что и сейчас я чувствовал все сто процентов возможных гадостей от дневного сна. Сколько их бывает – так все сейчас есть, и ничто не забыто. И как я в это место попал, и где это я влез в воду? Ну, хоть морская, а не речная, как в Цемесе и Мысхако – тогда бы не только отплевывался, но и стираться пришлось, больно вода в этих речках мутная, а кое-где и зловонная, как в киплинговской реке Лимпопо. В море все же вода почище, хотя можно и там себя порадовать и грязью, и мазутом, правда, мазут сейчас в море встречается пореже, чем в моем детстве. Но что-то гнетет мою душу, и пока я встаю с четверенек, как-то не так себя чувствую, и это не только оттого, что голова болит, а словно я стал сам по себе какой-то не такой и не так руками двигаю. И не зря это меня гнетет, ибо глянул я на свои руки и вижу, что они не те, что были у меня в Тоннельной и раньше. И на них не рукава рубашки, а какая-то знакомая одежда, только не моя, и не джинсы на мне, а солдатские галифе, какие я уже сто лет не носил. Ну, правда, сапоги можно считать что мои, хотя они должны остаться в кладовке дома, ибо в них только разное по хозяйству творю, особенно в мокрую погоду, а чтобы на юг взять в отпуск – до такого не додумался. И ремень с якорем на бляхе! У меня такого сроду не было, со звездой еще валяется где-то в чемодане, вместе с вещами, что уже не понадобятся, но выкинуть еще жалко. И сам я какой-то не такой. Пониже ростом, как мне кажется, но при этом покрепче, и такие накачанные руки у меня были только на службе, потом уже столько тяжелого таскать не приходилось. Поднял руки, лицо потрогал – вроде как бы такое же, в основном. Немного ободранное, и водоросли поприлипали, побритое, но щетина уже пробилась, как во второй половине дня, вот только куда делись усы? Стрижка, опять же, как в армии была. В иное время я так коротко не стригся, хоть битловской шевелюры даже в школе не носил. Мышцы болят, как будто я не с полки встал, а огород вскопал, но чего-то серьезно болезненного не ощущаю, есть не хочется хоть и… Стоп, а это я или не я? И если не я, то кто же? От этой мысли мне стало дурно, и я, отшатнувшись назад, сел на камни. Получилось очень чувствительно, ибо камни попались не мелкие.

Потер пострадавшее место и, преодолевая дурманящую слабость, продолжил исследовать то, что вокруг оказалось. Как выяснилось, сел я не на камень, а на винтовку, и рукоятка затвора мне оставила след на правом «полушарии». Ну, хоть не на штык, да еще и с размаху. Время сейчас, наверное, ближе к вечеру, но стемнеет явно не через пару минут. Пейзаж перед глазами и знакомый, и незнакомый: горы те самые, бухта та самая, но вот берег далеко не тот, и та часть города, что вижу отсюда, явно мне не известна. И что это все значит? Почему на мне какая-то старая одежда, причем форменная, и рядом старое оружие? Сейчас такие винтовки продаются как охотничье оружие, и я даже своему знакомому Владу помогал, рассказывая, как она устроена. Но даже с охотничьим оружием нельзя по городу бегать без чехла. Вроде место я примерно представляю: район кинотеатра «Нептун», но это я определил по противоположному берегу, а здешний берег и все, что на нем есть, не узнаю совершенно.

«И что все это значит?» – снова спросил я себя. Ответ пришел, только сознание его не выдержало и погасло. Без него я валялся вроде как недолго, потому что еще не стемнело. Как только я оклемался и вспомнил свои открытия, так подхватился и побежал. Такого дикого страха я никогда не испытывал и даже описать не могу, что это был за страх. В книгах было выражение «животный страх», но я его всегда воспринимал как символическое, и термин сей авторы переписывают по привычке. Возможно, такой ужас был бы у меня, если бы я истово верил и обнаружил сейчас, что у меня за спиной стоят взаправдашние черти, которые вот-вот поволокут в адскую бездну. Но в этом безумном рывке была своя система и своя правда, потому что я смылся с голого пляжа и влетел в полуразбитый пустой дом, где затормозился и огляделся.

Никого вокруг. Вот и славно, сяду сейчас и до следующего приступа паники посижу и снова подумаю горькую думу: куда ты попал, бедный Робин Крузо, и чем это тебе грозит, горемычному? Особенно при условии, что я ни черта не слышу, уши как будто заклеены, причем каким-то хенкелевским клеем, то есть намертво. Голова болела, но работала, оттого выдала, что я явно не в своем теле, потому что на левой кисти обнаружилась татуировка якорь, которой у меня не было, зато родинка на другой куда-то делась. В конце концов я пришел к выводу, что нахожусь не только в не своем теле и не своем времени, а еще как бы и на войне. А вот какая война может быть вокруг? Форма явно разношерстная: галифе армейские, сапоги тоже, а вот форменка флотская. На голове убора нет. Какая-то сборная солянка. А когда такое может быть? Либо это Гражданская война, где кто что нашел, то и носил, судя по кино, либо Отечественная, потому что на фото я видел морских пехотинцев, так вот и одетых: частично флотские вещи, частично армейские. Трехлинейка могла быть хоть там, хоть там. Я на нее глянул повнимательнее и получил следующую дозу убойной информации: винтовка, судя по прицелу и патроннику, советская, ну и брезентовая сумка, которую я тоже подхватил, даже не заметив, довольно знакомого мне вида: в армии она не совсем такая была, вот этого кармана сбоку не было, но фасон узнаваем. Наличие их в Гражданскую у меня вызывает сомнения. Какие-то там противогазы были, но сколько я ни глядел кино и фото про это время, там ни на ком противогаза не было видно.

Теперь я, кажется, знаю, где я и когда я. Осталось только очередной раз сознание не потерять. Это не вышло, но хоть не надолго отключался, ибо я очнулся от того, что уронил винтовку себе на ноги. Входя в меридиан, я обнаружил, что еще и обоняние у меня не работает. Вот тут рядом опрокинута кастрюлька с каким-то супчиком, но запаха я не чувствую. Да и ведь не только супчик, вообще ничего не чувствую носом! Зрение, слава небесам, еще есть, и даже практически прежнее, ибо в окошко видна та сторона бухты и города. Трубу цементных заводов на том берегу я различаю, хоть они все же не такие, как мне знакомы. Дальше заглянуть мешает рама.

Учитывая свои скорбные дела, не мешает еще раз поглядеть на винтовку, а также в эту самую сумку, потому как если это правда война, то боец с винтовкой, но без патронов – это живая мишень, причем почти безответная, ну, если не считать штыка и приклада. В винтовке оказалось четыре патрона, а в противогазной сумке самого противогаза не было, зато полно всяких полезных вещей, в том числе и десять полных обойм. Но штык сломан. Кто и как его сломал, у меня нет ответа, и нет счастья в моих глазах, глядящих на всё это. Одно радует, что мне не полтинник стукнул, а сорок лет, потому, хоть и мне хреново, как при брюшном тифе (состояние мое сейчас напоминает тот прежний горький опыт), в сорок лет инфаркт или кондратий меня вряд ли трахнут, чем мне остается только утешаться. Правда, в запасах есть еще один недостаток: нет с собой фляги, зато есть махорка, хотя я никогда не курил. Это снова наводит на горестные размышления о мировой справедливости, которая некурящему посылает махорку, но отнимает прежнюю жизнь. Причем не только у меня она отнимает жизнь. Если это тело какого-то паренька из тех лет, то что с ним произошло? Я его убил своим вторжением, или он сейчас в отключке, а когда я без сознания падаю, то он лихорадочно вспоминает, отчего это он думает о незнакомой ему Ирине?

Или мы поменялись телами, и оттого я здесь в водорослях мордой копаюсь, а он не может понять, отчего это ему предлагают покинуть вагон и идти куда надо, а не бежать в атаку, и все вокруг совсем такое незнакомое? Подумав так, я ожидал очередного отлива крови от головы с серьезными последствиями, и мне опять плохо стало, но сознания не потерял. Но что же мне делать дальше в этом времени и в этом теле? Дальше куда деться, за кем или куда бежать и от чего? Чужое тело или уже свое, чужое время или уже тоже свое? Я подумал, что вдруг это не война, а какое-то будущее с апокалипсисом, ядерным или каким-то другим? Мне не стало плохо, организм это воспринял как глупую мысль и на нее обмороком реагировать не стал. Значит, когда я думаю про войну, мне становится плохо, и это потому, что правильно думаю? А когда про всякие книжные идеи, то это неправильно, и организму на игры разума плевать? Вообще нельзя просто сидеть на основе ровно (хотя я лично бы и согласен так делать, пока не подопрет). Но чем все это кончится, если я сидеть буду? И кажется мне, что плохо выйдет.

Коль не сидеть, то надо бы своих найти, тогда и пойму, что делать. А если искать своих, то надо бы знать, кто я такой в этом прекрасном и яростном мире, ибо должны у меня, быть документы того, кто, в отличие от меня усы брил. И они нашлись: Винников Андрей Иванович, двадцать второго года рождения, комсомолец, принят в его ряды Оржоникидзеградским городским комитетом (стало быть, в Орловской области)[1]. Хорошо, что его зовут так же как меня, хоть путаться не буду. Фамилия у меня отличается, но выбирать не из чего.

Да, Гражданская война и ядерный апокалипсис отменяются. Зомбиапокалипсис тоже.

Так, а что я здесь делал и как попал на сушу? Вроде как тогда при подходе немцев к военно-морским базам формировались части морской пехоты из тех, кого флоту удалось собрать из береговых частей и с потопленных кораблей. Их вооружали и в бой посылали. То есть я могу быть и с потопленного корабля, и с какой-то береговой батареи, зенитчик, ну или матросом с берегового склада. Вот дали мне винтовку, патронов и послали в бой. Пока понятно. Где я или не я служил – нет ответа, и идей тоже нет. Ладно, это потом… Ну, вот послали меня в отряд или батальон морской пехоты, я, скажем, только туда пришел, и сразу же как кинули маршем на север, а потом в бой. То, что я в пехотном бою мало что смыслю (служба у меня была такая), моменту соответствует. Кто там из береговых артиллеристов или с берегового склада в этом много понимал! Кто мной командовал? Ну, какой-то лейтенант, мне его показали, фамилию назвали, но она как-то вылетела из головы. Не то Еременко, скажем, не то Егоренко, нет, Егоров! Увы, не успел запомнить. Правдоподобно? Наверное, да. Я своего первого комвзвода видел раз в две недели, он все где-то мотался, а ведь мы все время на одном месте сидели. Второй взводный уже каждый день на глаза попадался, а тут в бою сегодня видишь, завтра уже нет. В общем, все мутно и непонятно. А кто я? Да лучше сказать, что на складе служил. Должен же в базе быть склад РАВ, то есть тогда он называться должен как-то не так. В общем, какой-то там для артиллерийского вооружения и стрелкового тоже. Мины и торпеды тоже где-то лежать должны, но я в них ничего не смыслю. Поскольку все два года служил на базе вооружения, то что-то про склад вооружения сказать могу, и даже правдоподобно. Как раз у нас на базе лежали не современные автоматы, а старое вооружение, так я и на ящики насмотрелся, и на их содержимое.

Ладно, но это еще не все, мне ведь нужно понять, какой день и где сейчас идут бои, а исходя из этого туда уже идти. Слышать я еще (или уже совсем) не стал, что здорово раздражает, но видно, что бой идет в районе цемзаводов. Там что-то горит, вспышки какие-то видны. Где-то неподалеку тоже рвется, я этого не слышу, лишь ощущаю содрогание земли. Судя по погоде и боям на цемзаводе, сейчас сентябрь сорок второго. Через год тоже были бои, но у меня должны были быть погоны. Стоп, а я уже что – тело приватизировал и своим ощущаю? Родители мои, быстро приспособился, аж самому страшно и удивительно!

Эту часть города[2] немцы заняли. Надо думать, это уже произошло или вот-вот случится. Поскольку я в истории городских боев не очень силен, то ориентироваться надо на то, что знаю точно. А точно знаю, что немцев остановили около десятого сентября возле цемзаводов. Вот эта высота Сахарная Головка ими была взята, но дальше нет – ни Шесхарис, ни шоссе за городом. Но сторона, где я сейчас, была у них, пока в феврале не высадился десант. Мы в школе вечером третьего февраля ходили к месту высадки. Тогда холодно было и ветер, но нас специально повели, чтоб мы немножечко увидели, что такое в феврале ночью на ветру в воду прыгать и бежать на берег. Еще наподобие того показали в Аджимушкайских катакомбах, когда нас по этим подземельям водили почти без света. Ощущение было такое, что каменный свод над головой вот прямо сейчас свалится на нее. Так что мне вон туда, на тот берег, там точно свои. Только передо мной несколько километров воды – вся бухта, а я столько никогда не плавал. Мама мне говорила, что в молодости она бухту переплывала и ее старший брат тоже. Его жена тоже пробовала, хотя она не всю бухту переплыла, а доплыла до военного корабля, что на рейде стоял. Бдительные матросики ее из воды выловили и грозно спросили, что она здесь делает. Тетя ответила, что на спор бухту переплывает. А на что спорили? На килограмм шоколадных конфет. В итоге ей поверили, что не шпионка, и отпустили. Спор она выиграла, потому что переплывать осталось немного, а остановилась она не сама, а ей помешали.

Сколько я сам плавал? А как бы не больше двухсот метров подряд. И как мне это сделать и не утонуть – вот этим вопросом я и занялся, и работа отвлекала от мыслей о том, что со мной, от которых меня выбивало из сознания. В итоге я стал строить плотик, чтоб за него держаться, а плыть в основном работая ногами. Когда устану, то буду отдыхать, держась за него. Эх, мне бы надувной матрас моего детства… Тут пришлось разными способами повыдергивать гвозди из стен и разваленных деревяшек. Сбив плотик, я его еле-еле допер до воды и через мелководье. Мне жутко повезло, что никто из немцев до темноты не зашел в тот домик, где я трудился, да и за берегом не следил. Ракеты чуть в стороне взлетали, но была ли стрельба, я не знал, ибо уши не работали по-прежнему. Винтовочный ремень и лямку сумки я закрепил гвоздями, запутав вокруг практически узлом. И еще подобранной веревкой прикрепил себя к плотику, обвязав ее вокруг пояса. На то, что патроны и вещи подмокнут, пришлось плюнуть. Укрыть от воды я мог только документы, ибо у Андрея имелась небольшая железная коробочка с плотно притертой крышкой. Я надеялся, что туда вода не проникнет. Штаны и сапоги остались на берегу. Плыть в них я не рискнул, как ни жалко их было. Дадут ли мне хорошие сапоги по ноге или какие-то прогарные ботинки? Кто же скажет заранее… Но плавать через бухту обутым – совсем неудачное решение, а сохранить обувь, взяв с собой, никак нельзя. Я ведь не на катере плыву, где есть место. Прощайте, яловые, недолго вы мне служили!

Уже позже, когда плыл, пришла мысль, что немцы их подберут и обрадуются, потому надо было хоть испортить. Впрочем, я уже немало прожил на свете и знаю, какие хорошие мысли приходят с опозданием. «Чтоб я был такой умный до, как моя Сара после». Норд-ост был несильным, если судить по берегу, но на воде он разводил волну, так и целящуюся мне в лицо. Есть ли в бухте течения, я не ведал. По идее, должны быть какие-то. В мирное время, когда плывешь от пляжа к буйкам, мимо проплывают по бухте катера и крупные суда, а от них волна идет, и тебя качает – когда раз, а когда и два. Сейчас этого нет, но есть другая опасность – снаряды. А они периодически надо мной пролетали. Звука снаряда-то я не слышал, но часть из них шлепалась в море, выдавая себя столбом воды. Возле меня они не падали, а то бы… Можно даже и не очень близко, вполне хватит для заплыва ровно вниз, а не вперед. Были и трассы. Устал я довольно быстро, потому и все чаще стал делать перерывы, но как только пытаешься лежать на поверхности воды, то сразу ловишь себя на мысли, что вот ты тут лежишь, а сейчас на тебя свалится мина или снаряд. Конечно, это ерунда. Я ведь не знаю, кто там далеко от меня устанавливает прицел и целик, и когда меня его труды настигнут. Ведь это произойти могло и когда я плыву, и когда лежу и отдыхаю. Суета сует и томление духа. Хотя сермяжная правда в этом есть. У каждой системы своя дальнобойность, и чем дальше она стреляет, тем более редка. Потому, отплыв от берега на километр-два, я уйду от многочисленных минометов, которые передадут эстафету дивизионным гаубицам, которых меньше, и вообще тут они могут не оказаться.

В районе цементных заводов явно шел бой, потому что периодически там были видны трассирующие очереди. Не то кто-то ими стрелял снизу по горе, не то прицел завышали. Но это я видел только вначале, дальше я от усталости впал в какое-то исступление и просто упорно греб ногами и одновременно держался за плотик. Устав, отдыхал и возобновлял греблю. Ногой, другой, ногой, другой, волна в лицо, сплюнул, снова ногой. И опять волна в морду, опять сплюнул, опять ногами… Такая вот механическая работа, и ни до чего… Все болит, во рту от горькой воды ощущения не из лучших, глазам тоже больновато от этих брызг, в мышцах тупая постоянная боль, и она выматывает. С ней ни о чем думать невозможно. И постепенно тебя прямо-таки пропитывает холод, он заполняет тебя всего, от пальцев ног и выше. Пока гребешь, еще ничего, остановился – и начинаешь дрожать. Потом и это не ощущалось – такое вот всецело тупое ощущение: и тупая боль, и тупая усталость, и в голове тоже тупое ощущение. И тупо ногой, другой, ногой, другой… Однажды было прояснение, что меня явно сносит вправо, потому что трассы из района цемзаводов явно сместились левее. Хорошо ли это или плохо, что сносит – а черт его знает! С одной стороны, чем дальше ты отплывешь в сторону Кабардинки, тем менее вероятность нарваться на немцев или на снаряд от цемзаводов. С другой – чем дальше тебя сносит, тем дольше ты плывешь. Так и совсем без сил останешься. Уж не знаю, может ли меня вынести из бухты течением в открытое море. Хотя и не хотелось бы этого. Но пока левой, правой, правой, левой. Сентябрь на Черном море – это не на Баренцевом, здесь купаться обычно еще можно, но длится ночь, и вода остывает. А прогреется она нескоро, уже когда солнышко над перевалом вылезет, да и то не сразу. Левой, правой, правой, левой, на дворе ночь, впереди на берегу яркие вспышки огня. Видимо, это работает батарея Зубкова. А сколько до нее – не знаю, берег еще далеко, горы-то здесь высокие, под семьсот метров, оттого их силуэт виден даже ночью. Есть ли луна – фиг его знает, мне так не видно, а шею свело, не повернешь и не посмотришь. Лучше бы, конечно, не было, чтоб меня не заметили на лунной дорожке. А и заметят – что с того? Для пулемета я отплыл уже далеко. Хотя днем бы меня, может, от безделья и выцелили, расстреляв до черта патронов, а ночью – а вот фиг! Расходовать же снаряды на одиночного пловца не будут. Ну, я так думаю.

Ночь все длилась, я куда-то плыл темной ночью к темнеющему берегу. Сколько это продолжалось – не готов сказать, просто загребал, как автомат, точнее, как с трудом работающий автомат. Всегда ли я был в сознании, или впадал в какой-то транс, или вообще отключался – не знаю. Если и отключался, то и в этой отключке всё было, что и наяву – темнота, холод, усталость, вкус крови во рту, иногда влезающий в предыдущий вкус горечи, автоматическое продвижение. А куда – тоже не готов сказать. В общем, греб, наяву или в отключке, пока нога не ощутила под собой опору.

Вот когда я это почувствовал, то замученный холодом и усталостью мозг наконец вышел из этого состояния и выдал, что на моем пути островков нет – значит, это я у берега где-то, потому что близ берега бывают большие камни. С такого ступишь – и ухнешь по шею или даже с головой, если ростом невелик. Я поводил плохо слушающимися ногами по опоре – да, есть площадка, где-то метр на метр будет. Дальше я не щупал, побоявшись сорваться с камня. От плота я не оторвусь, но захлебнуться в таком состоянии вполне возможно. Да, сквозь тьму впереди виден обрыв. А другого пейзажа здесь быть и не может. Весь берег от города до Кабардинки обрывистый. Под ним, конечно, есть участок галечного пляжа, где на шаг, где на десять, но все такое же. Лучше только уже в самой Кабардинке, ибо туда в море впадает река Дооб, устье которой – это уже приличный пляж большой ширины, может, метров триста или больше. Бывал я на нем еще в детстве, потом он мог казаться прямо гигантским, даже больше, чем есть. Нельзя исключить и этого. Но все равно. Я ведь не танк с собой тащу, а всего лишь себя.

Метров через двадцать, показавшихся мне верстой, я добрался до уреза воды. Да, если дальше – уже все, сухие камни. При этом я отодвинулся в сторону от плотика. А вот теперь что делать? Нужно сидеть и ждать рассвета. По-другому нельзя, как бы ни хотелось вылезти и обсушиться. И причина этому – противодесантная оборона, которая может быть тут. Немецких десантов ждут, потому под этой галькой может оказаться противопехотная мина в цементном корпусе, чуть дальше – проволока или «чеснок», а сверху на пляжик может глядеть Дегтярев. Услышит его наводчик, что я ползу, камнями шуршу, и вдарит на шум, а потом спросит: «Стой, кто идет?» А уже никто не идет, все лежат и воют, не в силах встать. Поэтому надо сидеть и ждать, когда рассветет: тогда и мину с проволокой можно увидеть, да и пулеметчик сначала спросит, а потом выстрелит. Ночью-то будет наоборот. Но как же с точки зрения возможности задубеть от холода? А никто не обещал, что будет легко и приятно. Поэтому я сидел в воде и ждал рассвета.

Противодесантной обороны именно здесь может и не быть, но ошибиться в игре «есть мина или нет» очень не хочется. Отчего я сидел в воде? Потому что считал, что когда ты весь сидишь в ней, то меньше теряешь тепла, чем когда сидишь наполовину высунувшись. Вот это мокрое твое тело, что наполовину торчит из воды, и будет терять тепло. Может, я в этом и ошибаюсь, ибо электрик и строитель, а не медик, но так я думал, и так я сделал. Хуже или лучше от этого будет – еще не знаю. Но хоть пнем по сове, хоть совой по пню – это сове не принципиально, если не сказать ярче. Вот так я то дремал, то просыпался до света, только предварительно винтовку и сумку выложил вперед, на сухое место. Просохнуть сумка все равно до утра не успеет, но незачем ее продолжать увлажнять. Винтовку после бухты не грех бы и протереть и прочий марафет навести, но на мне и так сухой нитки нет. Нечем, и у прежнего хозяина даже ружейного масла нет. Или я, когда бежал в домик, все это обронил? Ладно, будем ржаветь вместе с нею.

Проснулся я на рассвете от холода и грохота орудий вдали. За ночь уши включились в работу. Что с ними стало сейчас, и что тогда их отключило, кто знает… Но я втянул воздух носом – опять ничего не чувствую. Солнышко скоро и через хребет перевалит, а мне пора искать дорогу отсюда, пока от холода руки с ногами не отказали и я не замерз как полярник у теплого моря. Никого над собой я не вижу, только обычный прибрежный пейзаж равнодушно глядит на меня. Дескать, много вас таких на меня вылезало. Метрах в десяти подымается высокий обрыв из разнослойных пород. Часть таких слоев мергеля наискось, как ребра из говяжьей туши, торчит из берега. Я раньше, бывало, когда на таком берегу купался, за подобный выступ заходил и переодеться мог, не нарушая общественного благонравия. До обрыва – галечный пляж, который здесь тоже обычен. Найти песчаный – это надо очень постараться. Я таких лично ближе Анапы не знаю, но допускаю, что не везде был. На обрыве растут дубы, чьи корни частью свешиваются с него. Посередке расселина, которую промыла небольшая речка. По ней можно и на обрыв подняться. Сейчас воды в ней почти не видно, но мне бы не помешало попить. Когда воды немного, речка уходит через галечный пляж, как через фильтр, ну и волны моря тоже замывают ее устье галькой. Такое вот и у речки Мысхако, и у Озерейки, и у множества мелких речек. Насчет Дюрсо не помню, был я там так давно, что этой детали память не сохранила. Заграждений я совсем не вижу, кроме естественных неудобств, а вот минами надо заняться. Подтянул к себе винтовку и стал использовать обломок штыка как щуп. Держать так винтовку было тяжело, в минах я не разбирался совершенно, поэтому, найдя, не знал бы, что с ней делать, кроме как обойти стороной. Но штыком и руками ковырял галечную россыпь. Для полного счастья не хватало еще и колышков, чтоб проход отмечать, но где ж я их здесь найду? Пару деревяшек найти еще можно, но не на весь путь. Руки тряслись, тело тоже сотрясала дрожь, во рту – аж прямо пустыня Сахара и вся соль ее, какая там найтись может. Но не вечно же будут длиться эти десять метров, а там, в расселине, будет земля помягче, речкой принесенная, да и можно попробовать по этому ребру породы взобраться.

Вот в него никто мину не засунет, ибо недаром такую породу в просторечии зовут «трескун». Одно из происхождений такого названия: когда кинешь кусок такого камня в костер, он там трещит и может даже брызнуть осколком, как граната, но сам по себе камень слоистый и боится даже несильного удара лопатой или каменюкой потверже. Кое-где можно его и голой рукой расшелушить. Когда мой крестный путь до речки закончился и я уже был готов попытаться встать, сверху раздался раскатистый хохот.

Он ударил по мне хуже, чем пулемет, прямо-таки раздавил и размазал по пляжу. Ибо такого я не ожидал. Я ждал очереди, снаряда с другого берега, того, что мой псевдощуп наткнется на минный взрыватель, но не этого. Когда мозги смогли прийти в себя, я вскинул голову и увидел над обрывом двоих в красноармейской форме. Значит, это вы тут стояли, на меня смотрели, а теперь ржете, аки жеребцы стоялые! Хорошо же вам, паршивцам, было смотреть, как человек корячится, и совесть в вас не взыграла, что мне б легче было идти, чем так ползать и мину искать! Я собрал последние силы, прокашлялся и выдал им очередь ругательств. В дело пошел малый загиб, и из него они узнали, что я думаю о них и об их предках и потомках. Но эти жеребцы заржали снова, и тот, что был слева, сказал:

– Узнаю морячков! Сам еле ползет, но как ругаться – не забыл!

– И ругалка не размокла в море! – добавил второй и заржал снова.

Вот крокодилы низколетающие, не учили вас, идолищ, караульной службе! Постояли бы в карауле с мое, так работали бы по уставу и не ржали!

Я попытался встать и не смог. Ноги совершенно не держали, и сил ни на что не было, даже на то, чтоб в сознании оставаться.


Глава вторая

Очнулся я от теплого прикосновения к лицу. Что это было? Открыв глаза, я понял, что меня разбудило: солнечный зайчик, отразившийся от стекла форточки. Глянул вокруг: какое-то помещение вроде сельского дома, в комнате еще пяток кроватей, кроме моей. Пол чистый. А на кроватях спят трое. Ох, это явно больница, раз у вот этого парня на голове шапка бинтов, а у вон того из-под одеяла торчит гипсовый «сапожок». Значит, что-то с мной случилось. И правда, чувствую я себя отвратно, как тогда, когда у меня брюшной тиф был, и сейчас явно температура высокая. Как только глаза продрал, было всё ничего, но прошла какая-то минута, и вот уже наваливаются жар и слабость. Стоп, вот вчера я плавал через бухту и промерз при этом как цуцик, но это вот было со мной или не со мной, или вообще приснилось?

Но тогда как же я попал в больницу, да и больница явно сельского типа, вроде в Новороссийске такого уже нет, чтоб кровати были образца, что старше меня, да и таких хаток под больницу тоже не осталось. Вот в районе такое возможно. Но тогда как же я попал в районную или сельскую больницу из поезда, что прибыл на станцию Новороссийск? Пусть даже что-то со мной на станции случилось и меня отвезли куда-нибудь, но ведь не в какой-то Глубокоболотский район! Даже если мне плавание через бухту в болезненном бреду привиделось, то лежать я должен в городской больнице. Или меня уже в какую-то краевую больницу доставили? Вот в Краснодаре не лежал нигде. Может, это инфекционный барак какой-то или, не дай небеса, краевая больница для лиц со съехавшей крышей? Там я не был и не хочу быть. И пить-то не пью так, чтоб эти места из-за этого пития посещать. Хотя когда безумие придет, значит, это судьба. Может, все же я разумом подвинулся, оттого и в море полез, в нем плавал, и меня волна вынесла куда-то в Дивноморск или еще хуже, оттого вокруг и все такое?

Я попытался встать и в этом не преуспел. Выжатый лимон – это сейчас про меня, а выжатые лимоны лежат и ждут, когда их в мусор выкинут, ибо сами, как я сейчас, ничего не сделают. Вот я и могу только крутиться на месте. Может, какая-то нянечка подойдет – или как их сейчас называют – младшая медсестра? И даже случится это раньше, чем завтра? Не хватает персонала в больницах, а если это в глуши какой, то там, наверное, и еще хуже. Впрочем, этого сказать не могу, самая глубоко расположенная больница, куда я обращался, была в Севске. Но Севск – это хоть и небольшой город, но тысяч двадцать там народу живет. Не самый маленький город в нашей губернии, есть и менее культурно продвинутые. Но в их больницах я не бывал. Там, в Севске, и кусанул меня чей-то пес за руку, когда я на монтаже трудился. Это было еще в фирме Юрки Полыхаева. И ранка невеликая, будь она не от собачьего зуба, а от стамески или гвоздя, я даже бы и не перевязывал ее. Само пройдет. Но собака – и кто ее знает, вдруг еще и бешеная в довершение к тому, что дура? Пришлось тащиться в районную больницу. Или то была городская? В общем, больница и больница, где мне эту, с позволения сказать, рану помазали йодом, а в плечо вкатили прививку от бешенства. Хорошо хоть прогресс дошел и до прививок от бешенства, теперь их не колют в живот, и они не болючие до ужаса, да и всего надо привиться пять раз, а не десять. Я привился три раза. Прошло потом двадцать дней, воду я пить не перестал, значит, следующие две прививки уже не нужны. Поскольку за четыре года с тех пор не взбесился, то псина была не с вирусом в мозгах. Или это меня так с опозданием накрыло?

Впрочем, вскоре все разъяснилось. На мое шевеление и шуршание пришел ко мне сопалатник, которого мои попытки сдвинуться с места отвлекли от прочистки мундштука.

– Очнулся, Андрюха? Ну и славно, а то тут за тебя уж многие испереживались, и капитан из особого отдела, и ребята с твоей батареи, да и мы. Пить хочешь?

– Ага, – еле выдавил из себя я.

Губы прямо склеились. Э, значит, хорошо меня лихорадка трепала! К губам прикоснулась железная кружка. Ох, как это здорово, когда водичка по всему, что пересохло, потечет!

– А где я?

– В лазарете, вестимо. Я тут сам семь дён, а ты еще до меня попал. Так и лежишь, в жару весь пылаешь и что-то бормочешь. Петька, вон, первое время прислушивался и удивлялся, что ты там такое говоришь. И что с него взять, молодой он ишшо, мало что видел. А я, вон, сам два раза тифом болел, так что нагляделся, как люди в тифу бредят. И сыпняк у меня был, и этот, как его, развратный, тьфу, попутал, возвратный тиф, во как. Тогда меня послушать – тоже бы всякую ересь нес, все сорок бочек арестантов.

А особый отдел? Да ходил тут капитан из него, и не один раз. Ты сюда без доку́ментов попал поначалу, вот и подозрение вызвал, что за человек, откуда и пошто беспаспортный. И ишшо лежишь в беспамятстве, оттого и пояснить не можешь, кто ты и откуда. Посидел он, послушал, что ты про какую-то Ирину рассказываешь, тем не удовольствовался и ушел, да наказал, чтоб его известили, как в себя придешь или что с тобой будет, потому как воспаление легких – это не фунт изюму, всякое может случиться. А тут кладовщик нашел у тебя коробочку с твоими доку́ментами. Про то капитану сообщили, а он ужо и пришел снова, да еще и где-то нашел ребят с твоей батареи. Явились политрук и еще один паренек и сказали, что да, это наш замковый со второго орудия, только он от болезни сильно с лица спал, а так узнаем его, и якорь на руке, и шрам на животе от операции. Мы его в пехоту проводили, когда германец стал подходить, вот он и вернулся, хоть и в жару, но живой. Теперь с тобой все хорошо разъяснилось, что ты свой – признали тебя, и дезинтером назвать нельзя, потому как винтовку не бросил, а с ней через море переплыл. Так что мы с тобой здесь двое артиллеристов. А остальные прямо все пехотные, как в старину говорили, кобылки. Правда, я уже сейчас старый, потому меня в обозные ездовые и взяли, а в германскую войну в артиллерии служил, в мортирном дивизионе. Против Колчака воевал на такой же должности, только батарея была отдельная…

Говорок убаюкивал, убаюкивал, потому я снова и заснул. Но спать долго не пришлось: зашла сестра – ей сказали, что я очнулся. Она доктора привела, а когда меня осматривали, то и разбуркали. Стали слушать, термометр ставить, давление мерить, потом вкатили укол под кожу (эх, и ощущения же были), дали какого-то порошка, еще раз напоили, и я снова впал в забытье. Так что я не попал в желтый дом, не вернулся в свое время, а продолжал житье-бытье в чужом времени и в чужом теле. Об этом стоило подумать, но голова на такое еще не была способна. Вообще болеть – это зло. Еще на обследовании можно лежать и наслаждаться безделием, а серьезно болеть – ну его на фиг, такое счастье. Особенно тяжко болеть тогда, когда медицина не такая, как в моем времени. Что бы там ни нудели недовольные ею, могу сказать, что из-за развития медицины они вообще могут жить и нудеть про несовершенство системы здравоохранения. И я не шучу. Они родились без родовых травм, потому что мамы их рожали не в поле у стога, а в роддоме, под присмотром врача и при операционной рядом. Треть их не умерла в первый год жизни, да и корь со скарлатиной – это сейчас неприятный эпизод в детстве, а не приговор.

Сейчас мужики в сорок лет не чувствуют себя отжившими свое (про женщин не будем), а вот Пушкин, едва не дожив до сорока лет, ощущал себя старым, и не потому, что здоровье его было плохим. В его времена он вполне считался таковым. В тридцать восемь-то лет! И Геккерену, которому было чуть больше сорока, он писал, что посланник – какой-то там нехороший старикашка! Облонского Лев Толстой называл старым в сорок два. Хотя реальный Пушкин и списанный с какого-то помещика Облонский – люди, жившие весьма зажиточно даже по нынешним временам, то есть тяжелая жизнь их рано не состарила, это восприятие их возраста такое было. Раз пережил тридцать три года, значит, старый, и тут дело не в возрасте Христа. Столько именно жил в среднем человек в России, которую кто-то потерял.

А всеобщий кошмар – стоматология? Э, граждане, вы еще настоящего кошмара не видали! Могу рассказать. Был генерал Раевский, тот самый, который ребенком ходил в атаку вместе с отцом, и картечь остановилась на шеренге совсем рядом с Раевским-старшим, и от него самого тоже недалеко. А как он помер? От зуба. Сначала зуб болел, потом развился флюс, после – флегмона лица. Далее гной прорвался внутрь черепа, и генерал помер в, не побоюсь этого слова, адских муках. Воевал в трех войнах. Ни пули горцев, ни французская картечь, ни персидские сабли его не взяли, а погубил нелеченный зуб. Такое и сейчас случается, но больше по тупому упрямству пациентов, которые перемогались и досиделись до близости адского пламени. А тогда это было нормой. Лечили богатого и известного генерала в общей сложности пять врачей, вокруг ходили, назначали каломель (слабительное) в лошадиных дозах, от которых пациента много раз проносило, накладывали рядом с опасным гнойным воспалением искусственные гнойные раны. Так тогда было принято лечить. Пациент должен испражняться, вот потому и слабительное в конской дозе, а то, что он уже неделю ничего не ест, а только пьет сладкую воду с вареньем – это ничего. Слабительное – наше все. Кровь пускали, чтоб лейкоциты не боролись со смертельным воспалением, а в тарелке плавали или миске – не помню уже, что для сбора крови тогда использовали… Генерал от адских болей не спал ночами, только иногда забывался. Но это ничего. Ни снотворного, ни обезболивающего ему не назначили. Генерал героически вынес усилия кучи врачей и двух фельдшеров и помер. История умалчивает, сколько докторам заплатили за самоотверженную борьбу с запором у больного гнойным воспалением лица. Это произошло с богатым человеком, который мог вызвать сразу несколько докторов в довольно далекое от губернского города село и просить, чтоб они при нем почти месяц сидели и безуспешно боролись с совсем другим недугом. А что было бы, если бы то же самое случилось с бедным? Да лучше бы ему сразу помереть и не мучиться… Как бы меня тяжко ни терзали стоматологи – а они меня терзали часто и много, ибо такова моя планида, – но все мои страдания с кончиной генерала Раевского не сравнишь. Потому не нойте, господа, бывает и куда хуже.

Это я вам пересказал монолог моей бывшей пассии – стоматолога. Когда я ей не поверил, Марина приволокла дореволюционную книгу и ткнула носом. Уела, что уж. Я прочитал и проникся. С тех пор к стоматологам ходил не так чтобы и часто, но чуть раньше, чем от боли на стенку полезу. Когда зуб уже болит, но еще не грозит отправить в страну подземного пламени.

Продолжая тему старого и нового лечения, могу сказать, что теперь у меня был опыт лечения пневмонии в свое время и в это. Естественно, вывод будет в пользу моего, а не Андреева времени. Не могу ничего плохого сказать про здешних медиков, но им бы хоть половину лекарств, что были в мое время. Когда меня продул ветерок в Керченском проливе, то лечили меня дома, не в больнице. Колоть ничего не кололи, давали только антибиотик в капсулах, а периодически я ездил в поликлинику на физпроцедуры: УВЧ, диатермия, еще что-то. Возможно, у меня тогда была легкая форма, легче даже, чем сейчас, оттого и дома был, и читал собрание сочинений Константина Симонова. Ну да, чувствовал я себя неплохо, и температура была очень небольшая. Единственным серьезным беспокоящим моментом был эффект от капсул с антибиотиком. Положено глотать их перед едой. Глотаешь, капсула доходит до желудка, и сразу идет позыв в туалет по-большому. Никогда на меня так лекарства не действовали, но этот «незнаюкакцин» я больше и не ел. Его подбирали по чувствительности бактерий, так вот, на кучу антибиотиков мои бактерии плевали, а на него уже нет – передохли и унеслись в Черное море. Сейчас же антибиотиков мне не давали, ибо их и быть-то не должно было. Вроде как советский вариант пенициллина был только создан, а может, еще и не совсем готов. Порошок какой-то мне полагался, и назывался он «красный стрептоцид». Отчего его так обзывали – ей-ей, не знаю. Наверное, потому, что он, зараза, мочу окрашивал в неприятно красный цвет, да еще и горчил преизрядно. Еще меня регулярно терзали камфорой, горчичниками, банками. Когда температура круто лезла вверх, то растирали уксусом и заворачивали в мокрую простыню. Проходило время, и лихорадка снижалась. И еще давали тогда пирамидон. Я про него читал в книгах, но до моего времени он не дожил, по крайней мере, под этим названием. Удовольствие от всего этого было невелико. Пирамидон просто невкусен, камфара болючая, банки и горчичники нерадостны, лихорадке тоже радоваться сложно. Когда жар зашкаливал, я погружался в какое-то полузабытье. Вроде был тут, но и не тут, лежишь себе, как пыльным мешком из-за угла ушибленный. Соседи по палате говорили, что, бывало, я тогда и бредил. Но что я говорил под влиянием внутреннего жара – про то я не спрашивал. Незачем спрашивать, раз бредил. Слово говорит само за себя.

Раненые и больные прибывали и убывали. Бывало, очнешься после очередного пика лихорадки, а соседа уже нет. А куда это он делся? Дальше отправили. А Костя из Астрахани? Ответом станет неловкое молчание. А вроде вечером был ничего, или это было уже не вчера? Не всегда мог понять, сколько провалялся вне времени и места. Так длилось недели две, пока после приступа жуткого жара, от которого я чуть не расплавился, температура очень резко упала. У меня тогда чуть не зашкалило сердце, кололи камфару и еще что-то, кажется, кофеин, и всё же откачали. С тех пор я пошел на поправку. Вечером температура повышалась всегда, а днем уже редко, но сорокаградусного жара уже совсем не было – даже вечером. Конечно, и тогда было не сладко, но не угрожал уже печальный конец.

Я даже стал думать о будущем здесь. Пока мне было тяжко, я себя такими размышлениями не терзал. Что толку думать о дальнейшей службе, когда не знаешь, сколько тебе еще удастся протянуть? А вот теперь пришла пора подумать о будущем. Выглядел я, конечно, не здорово, был бледным, как простыня и наволочка, лицо аж прозрачным стало, и другое тоже не радовало. Но голова в основном работала хорошо. Оттого я и думал, как мне дальше быть в чужом времени и чужом теле. Про чужое тело я старался не думать. Что сделалось с душой прежнего владельца его, я не ведал, поэтому успокаивал себя тем, что, если даже и душа второго Андрея пострадала, то я в этом не виноват. Я ничего лично у него не просил, ничего специально не предпринимал, чтоб попасть в его тело, и лично хуже для него не делал. Теперь это тело по мере возможности буду беречь, ибо пользуюсь и я им, а представится случай освободить квартиру от постоя – не буду упираться. Конечно, сейчас я как бы имею возможность считаться своим, никто меня не сочтет психом (по крайней мере внешне), есть документы, но о здешней жизни у меня только самые общие представления.

Есть ли у Андрея здесь родители или девушка, пишет ли он им, как я смогу узнавать его бывших сослуживцев, что за часть морской пехоты была следующим местом службы после батареи… Вот какие кучи вопросов я должен был решать каждый раз, и каждый следующий день они меня должны были ставить в тупик. В госпитале-то ладно, а вот когда выздоровел я – как быть дальше? Отправляют меня обратно на свою батарею, а где она находится, я не знаю. И дальше не лучше. Пусть даже как-то меня туда ноги сами привели, пришел, а мне навстречу идут ребята, с которым мы вместе служили, а я их совсем не узнаю. И это тоже не все. Приду на свое место при пушке или при чем там еще, а как мне с ним обращаться? Нет ответа. Только думаю я, что, судя по Андреевым мышцам, он явно работал с затвором тяжелого орудия, раз их так себе накачал. Может даже, он развивал мышцы при помощи тяжелых предметов, перенося их, а насколько тяжелых – думаю, что килограммов и до пятидесяти.

А вот теперь почувствуйте себя Шерлоком Холмсом и найдите самого себя дедуктивным способом. Я хоть и не джентльмен с Бейкер-стрит, но мысль выводит на то, что если с батареи люди ко мне приехали, значит, она неподалеку и никуда не делась. Если бы она была подвижная, то с нее бы матросов в морскую пехоту не брали, она бы сама их поддерживала постоянно. Значит, она стационарная. Тогда с нее на защиту Новороссийска людей брать можно, поскольку она стрелять может не всегда: мешает рельеф и прочие вещи. Итого: батарея где-то неподалеку, стационарная, флотская, а раз я в форменке, то на батарее я замковый на втором орудии, и мышцы накачал грузом до полусотни килограмм. Вот условие задачи, и вот дедуктивный ответ на нее: батарея под Геленджиком возле Голубой бухты. Стотридцатки. Номер семьсот четырнадцать. Трубят фанфары, и меня провожают в Москву на «Что? Где? Когда?», вручать стеклянную сову. На хрустальную еще не хватает интеллекта. А если я правильно вспомнил, что командиром батареи был капитан Челак, то «Хрустальная сова» вплотную приближается к моим рукам. Ну хоть отдельная деталь совы положена или нет? Ухо или коготь? Я ее достоин или еще нет?

Ладно, сова или филин, хрустальная или стеклянная, но надо закинуть удочку врачу, а вот, дескать, с чем связано то, что я помню последние события словно кусками, как Доцент после падения в вагоне: тут помню, а тут нет. И это я сделал, спросив осторожно, не знает ли он, с чем связано вот такое, что у меня в последнее время память как-то сильно пострадала. Вот про то, как в Бежице я на заводе работал и в школе учился, я хорошо помню, как в Севастополе после призыва обучался своему делу – тоже нормально, а вот дальше как-то похуже. Осталось в памяти, как командир батареи нас встречал с пополнением, а вот потом как полоса жизни выпала. Ни как работал на своем орудии, ни как меня в морскую пехоту отправляли, ни как воевал – нету этого всего в памяти. Снова воспоминания начинаются с переплывания бухты. Может так быть при воспалении легких или нет? Врач погладил бородку, подумал и ответил, что я, наверное, в бою перед своим заплывом получил контузию. Вот при ней бывает, что человек лишается памяти на некий промежуток времени. Ударило бойца взрывной волной или кирпичом из стены по голове, и у него пропадает память на предыдущие два часа. Это называется антероградная амнезия. Человек помнит, что было до этих двух часов, а потом полный мрак. Следующее его воспоминание уже о том, как поднялся с земли и понял, что ему чем-то по голове досталось. Может быть чуть иначе. Помнит все до удара, а потом ничего. А это уже называется ретроградная амнезия. Еще случается комбинация той и другой, тогда человек не помнит ничего ни до, ни после. Вышел утром из дому на работу, а очнулся в больнице на следующее утро. Что было между этими двумя утрами – укрывает туман неизвестности и беспамятства. Но сутки для примера названы, а бывает и так, что человек многие годы своей жизни не помнит. Жена к койке подходит, а он на нее глядит как на постороннюю гражданку.

Я спросил, может ли пройти это выпадение памяти, особенно на большие сроки? Два часа перед контузией – это еще ладно, но вот когда забывает жену и детей и все, что в ближайшие годы было? Военврач ответил, что иногда получается, а иногда нет. Может вспомнить часть забытой жизни, а может и ничего не выйти. Бывает, что человек совсем теряется и уже не способен жить нормальной жизнью. И возможен компромиссный вариант, что хоть и не вспомнит свою жену, но соглашается, что ладно уж, раз женат так женат.

Я поблагодарил и сказал, что, наверное, так и было, потому как у меня долго отсутствовал слух. Вроде такое бывает при контузии? Доктор подтвердил. Вот у меня и есть оправдание на случай чего, и даже знания пополнил. В разных кино и сериалах потеря памяти мне встречалась не один раз, иногда это было смешно, иногда скучно, но сценаристам этот ход очень нравился. Показывалось и про восстановление памяти, где-то даже я видел, что можно пропавшую память восстановить, если воссоздать ситуацию, при которой память потерял, и заставить страдальца пережить катарсис (если я правильно вспомнил термин). В общем, я лежал довольный собой еще с полчаса, пока мне камфоры не воткнули, спустив с вершин гордыни за землю.

Вскоре случилось расставание с этим госпиталем. Хоть я еще и долго долечивался, но здешняя моя жизнь и приключения закончились. Причиной расставания стало то, что я флотский. Когда я нуждался в значительной помощи и перевод был опасен для здоровья, то меня и лечили. А теперь, когда мне уже куда легче, можно отдать и обратно во флот на долечивание. Я к тому времени уже рисковал ходить по коридору и в отхожее место, которое было неподалеку. Правда, потом долго отдыхал. Но пора и честь знать, санитарам и санитаркам и без меня тяжелых раненых хватает, чтобы за ними утки носить. Нельзя сказать, что перевод меня радовал. Ведь я оказывался там, про что не знал почти ничего. Была даже мысль: как бы сбежать в пехоту. Ведь бывало же, что дивизии формировали за счет морских бригад, несколько разбавив их состав чисто сухопутными бойцами из госпиталей и так далее. Но тут тоже было множество «но», из которых первым стояло то, что я еще был слаб и доковылять до той пехоты не был способен. Госпиталь наш располагался в районе Марьиной Рощи, и на марш к фронту сил бы не хватило. Оно конечно, можно было и попроситься подвезти на попутную машину, но бегать на фронт в госпитальном халате не лучшее решение для человека, что только что начал выздоравливать от пневмонии. Придется гореть в аду, как сказал Гекльберри Финн, когда был вынужден что-то там нарушить, но не нарушать ему было совсем нельзя. А вот что юный Гек там нарушал – увы, не помню. Возможно, курил. Или выражался богохульно. Поскольку перевести мня обещали не вот так сразу, а скоро, то оставшееся время я посвятил приему лекарств и болтовне с прочими ранеными и больными. Интересовало меня, как немцы воюют, и об этом я и спрашивал всех, кого можно. И это пригодится, ведь опыта-то от Андрея я не получил, а своего боевого у меня нет. А им скоро надо будет обзаводиться. Под Новороссийском активные боевые действия сейчас не идут, хотя бои местного значения все не прекращаются. Но в конце зимы дело сдвинется, и здесь и продолжится до следующего сентября. А еще раньше начнется под Туапсе. Далее Керчь и Севастополь. Это если я буду и далее в морской пехоте, а если в обычной, то дорога продлится еще дольше.

Стоп, я забыл, что морская пехота воевала еще на Дунае, аж почти до Вены, так что меня еще многое ожидает. Плавать так, как плавал, может, и не придется, но жизнь ожидает крайне разнообразная. Да вообще воевать под Новороссийском не здорово удобно. Грунт каменистый, только кое-где в долинах слой мягкого грунта доходит до дна окопа. А хоть камень и не сильно крепкий (по большей части), но долбить его – удовольствие еще то. После девятого класса на занятиях по НВП нас заставили вырыть окопчики возле лимана. В нормы мы не уложились, за отведенное время не глубже штыка получилось. Кирка нужна, чтоб здесь окопы рыть. И с ней не так быстро. Летом с водой напряженно, потому как пересыхают многие источники. И сам город вечно на голодном водном пайке сидит. Мне рассказывали, что в конце шестидесятых годов с водой из-за сухого лета стало так плохо, что эту воду возили танкерами из Туапсе, а жители приходили на морвокзал с бидончиками и ведрами, чтоб ее получить. Я лично застал подачу воды только утром и вечером, поэтому вода всегда была залита в ванну и в ведра, и, кстати, на мне лежала задача ее запасы пополнять. Поэтому в объявлениях о продаже и обмене квартир с гордостью сообщали, что «вода есть всегда». Это в тех районах, что не в горах, а в доме наверху все может быть гораздо хуже. Климат вроде бы теплый, и зима больше с дождями, чем со снегом, но вот когда пару раз за зиму все обледенеет, то происходит тихий кошмар. Представьте себе, что ни один тротуар в городе не горизонтальный, а все с наклоном и все обледенели! И на гору по льду идти трудно, а с горы вообще непристойно и невозможно. Из этого и другая прелесть вытекает: как на войне по крутым склонам и осыпям идти и тащить за собой всякое тяжелое вроде пушек? Особенно во время дождей, когда кругом раскисшая глина. Сплошные склоны и подъемы. Я прикинул и вспомнил, что относительно ровными являются только несколько улиц в центре ближе к морю, да и то на участке не больше, чем два квартала. А это ведь городские улицы, которые и ровняли, и спуски там не такие, как были до прокладки улиц, да и мощение тоже неровности сглаживает. А про улицы на самих буграх прямо стихи рождаются.

Ах да, еще забыл про колючие кустарники и деревья под Новороссийском упомянуть! В оврагах ежевика, повыше – колючие кусты… Вот и ломись через них… А еще и малярия. В наше время про нее уже забыли, но вот сейчас мне напомнили, принеся таблетку акрихина – ибо в теперешнее время ее еще полным-полно было. Кончилась малярия на Черноморском побережье Кавказа в пятидесятых или даже, может, чуть позже. Усилия были огромные, в ход шла и рыбка гамбузия, сожравшая не только личинки комаров, но и изрядное число мальков рыбы, и осушение болот, и заливание стоячих вод разными нефтепродуктами, выращивание хинного дерева и производство противомалярийных препаратов… Вот благодаря этим усилиям малярия кончилась. Звание «Погибельного» с Кавказа было торжественно снято. Уже не было прелестей, когда на следующий год сидевший в приморском укреплении батальон из-за малярии становился небоеспособен. Все страшные рассадники малярии, вроде всяких там Адлеров и Дагомысов, ныне не укрепления, а курорты, где жить захотят очень многие, а когда-то сюда ни за что бы сами бы не приехали.

Впрочем, нигде воевать не хорошо. В Брянской области полно лесов и болот, да и дорога по песчаному грунту хорошо силы пьет, зима холодная, речки широкие, с топкими берегами. Под Харьковом, где я служил, лесостепи, в которых есть где разгуляться танкам, а когда чернозем размокнет, по нему ходить совсем невозможно, а толкать застрявшую на мокром месте машину – лучше не напоминайте про этот горький опыт…

Так вот я предавался размышлениям, ожидая перевода; дождался его и при перевозке не простудился, оттого что меня засунули в кабину газика, дав возможность ехать в тепле. Геленджик еще в моем детстве был невелик, а в этом времени и подавно. И ничего в нем из знакомого мне я не увидел. Мы куда-то свернули, потом еще свернули, в центре не были, в общем, наверное, это была восточная окраина или уже какое-то предместье. Опять частный домик, и в нем комната, только внутри было потеснее, чем в госпитале, который только что я покинул. В нашей комнатушке, именуемой четвертой палатой, я был пятый, а свободное место имелось только под кроватями, так что перемещались и мы, и персонал с большим трудом. Но эти страдания выпали больше на долю персонала, а среди ранбольных ходячих было только двое – я (и то пока условно) и связист Сеня с перебитой рукой. Остальные и встали бы, да не в силах еще. Вот такая малоходячая компания собралась: я, Сеня, торпедист с «Харькова» Иван, побывавший и в морской пехоте, куда его отправили летом, когда корабль сильно пострадал от налета авиации. И двое моих коллег с тридцать первой батареи, причем с обоих ее «букв». Была тогда практика – существующие батареи делить на две, чтоб образовавшейся новой половинкой батареи прикрыть еще одно место. Вот так сняли с батареи на Мысхако два орудия и поставили их на горушке возле перевала Волчьи ворота и назвали ушедшую половинку батареей 31-А. Другая половина тридцать первой батареи осталась на старом месте – прикрывать вход в бухту. С одного берега это делала наша семьсот четырнадцатая, а с другого эта. Потом прибавились еще батареи, но на начало войны только они и были у города. Так что Коля был с «А», а Феодосий с другой ее части, разница была в том, что Феодосий был дальномерщиком, а Коля, как и я (то есть Андрей), замковым. Орудия на их батарее стояли еще царские, но и их затворы со снарядами тоже хорошо развивали мышцы. Поскольку я был самым свежим обитателем, то на меня навалились с просьбой рассказать о новостях, ну и о себе тоже. Про то, что делается на фронте, я рассказал, что сам услышал, насчет себя же сообщил, что в боях в городе получил контузию, после которой у меня не память, а решето. Хорошо помню только то, как поплыл со Станички через бухту и еле-еле дотянул до другого берега. Иван на это сказал, что я зря скромничаю, ибо столько проплыть не каждый сможет. А Феодосий добавил, что тридцать первая батарея (та, что никуда не делась) держалась еще несколько дней вместе со всеми, кто на нее отступил из разных батальонов морпехоты и армейцев. А потом их вывезли кораблями, а орудия подорвали, как, собственно, и раньше произошло с пушками из 31-А. Так что мог я попробовать проскочить вдоль берега к их плацдарму. И поплавал бы поменьше, и, может, даже вовсе не плавал бы… Если бы да кабы… Хотя не факт, что проскочил бы. Немцев возле меня не оказалось, а вот ближе к косе могли и набраться. Если бы не прорвался, а вернулся, то и они на берег позже могли выйти. То есть плотика не построить, а вот без него я бы не дотянул до своего берега. Так вот и выходит на войне: пошел налево и жив остался, пошел направо – уже нет. А как угадать, куда лучше – ни одна сивилла не поможет. Иван попал в сто сорок четвертый батальон и с ним повоевал на цементных заводах. Еще там воевали куниковцы, а также ребята из других батальонов.

Иван с нами был недолго, дня через четыре после моего прибытия его куда-то перевели. Наверное, в специальный госпиталь, ведь у него был поврежден позвоночник. Топчан его даже полдня не пустовал, и явился на место Ивана другой Иван, только с катера «МО». Ему при налете авиации перебило плечо и ногу. Осколочная бомба была, наверное, на парашюте, потому что взорвалась над катером и засыпала его осколками сверху. До этого наш новый товарищ такого не встречал, хоть видел бомбежки разными бомбами и торпедные атаки, а вот такого фокуса – нет.

Интересные он вещи рассказывал о службе на этих катерах. С началом войны оказались «мошки», как их иногда называли, очень востребованными кораблями, и без них ничто не обходилось. Даже в тралении участвовали в начале войны. Когда немцы применили новые магнитные мины под главной базой и начались подрывы кораблей, то этим катерам была поручена задача ходить по местам постановки мин и сбрасывать там противолодочные бомбы с мощным зарядом взрывчатки. Предполагалось, что от близких мощных взрывов выйдет из строя аппаратура мин, да и их взрывчатка может детонировать. Кому такую задачу поручить? А опять же экипажам «МО». Ребята там отчаянные, корпус деревянный, мина на его магнитное поле не среагирует сама по себе, а скорость катера большая, он успеет проскочить над миной, пока она соберется взрываться. И ходили по минам, и сбрасывали бомбы на них. Иногда мины взрывались. Взлетал огромный столб воды, выше мачты катера, а после по корпусу молотом бил гидравлический удар. Вроде и далеко рвалась, а неприятно было ощущать удар подводной смерти. И все равно в голову лезли мысли, что будет, если этот взрыв отчего-то будет не сзади за катером, а раньше. Хорошо, что это для их катера быстро кончилось. Начались перевозки в Одессу, и их задействовали там, потом пришлось ходить с конвоями уже в Севастополь, а еще в Керчь и Камыш-Бурун, даже в высадке десанта в Феодосию поучаствовали.

Я заинтересовался и попросил рассказать, как он высаживали десантников. Оказалось – как бы просто. Влетели в гавань Феодосии, прочесали пулеметным огнем причалы, пришвартовались и высадили. Почему «как бы» – а потому, что порт занят немцами. Что там и где у них – никто толком не знает. Поэтому врывались, как в пасть зверю. Даже если и немцы проспят, то пока это поймешь, переживаний будет полный короб. А тут хоть они частично проспали, но впечатлений все равно было много. Какое-то время немцы не понимали, что катера и потом эсминцы полезут прямо в порт. Ведь это дело редкое. В Империалистическую войну в подготовленный к обороне порт такой прорыв с высадкой десанта был только дважды, и то с очень специфической задачей: заблокировать порты Зеебрюгге и Остенде, чтоб немцы ими не смогли пользоваться для базирования подводных лодок.

А Феодосию брали, а не заваливали вход старыми кораблями, тут надо было работать по-иному и дольше. Хоть первый бросок немцы и частично проспали, и стоявшие на конце мола пушки были захвачены десантом, но потом началась стрельба. Стреляли часовые, прибежавшие по тревоге солдаты, потом начала стрелять тяжелая артиллерия. Но штурмовые группы уже пошли в порт, установили на молу сигнальные огни. Один катер получил снаряд в корму и затонул. После в порт вошли эсминцы «Шаумян», «Незаможник» и «Железняков». Командир «Незаможника» не рассчитал маневр и впилился в причал носом. Не было счастья, да несчастье помогло: коль нос впилился в причал, им можно воспользоваться для выхода десантников. Они и пошли через получившуюся «сходню», и даже быстрее, чем это планировалось. «Незаможник» пошел на ремонт. «Железнякову» и «Шаумяну» досталось поменьше, «всего лишь» по одному тяжелому снаряду. Была сбита мачта на «Шаумяне», погибли люди. А крейсер «Красный Кавказ» все пытался пришвартоваться к молу, чтоб разгрузиться. На нем, кроме десанта, были орудия и тягачи для них. Шлюпками их не высадишь. Еще и буксир, который должен был помочь со швартовкой, струсил и ушел из порта. Пока преодолевали мешавший швартоваться ветер, немцы раз восемь попали в корабль. Мишень-то огромная. «Красный Крым» в порт не шел, а стоял на рейде и сгружал десант своими баркасами. Некоторый опыт у него уже был, ибо так приходилось действовать осенью под Григорьевкой. Ему тоже досталось от батарей немцев. Порт очистили от немцев довольно быстро, потом началось оттеснение их дальше, на городские улицы. Потом рассказывали, что в Феодосии захватили очень много немецких автомашин и переправочный парк. Одних автобусов штук тридцать. А в порт уже шли транспорты с подкреплением…

Больше их катер в десантах не участвовал. Хотя Иван разговаривал с матросами с других катеров, участвовавшими в высадках в район Камыш-Буруна. Там уже больше пришлось высаживать красноармейцев на голый берег – а берег кое-где оказался не просто голый, а еще и предательский. Перед основным, так сказать, берегом море намыло косу, которую называют баром. Катер смело идет вперед по самое не могу и втыкается носом в отмель, ну, скажем, в пяти метрах от берега и на глубине чуть поболее метра. Все, дальше ему уже нельзя. Десант геройски прыгает в воду. Слово «геройски» не шутка, а правда. Попробуйте прыгнуть по грудь или по шею в декабрьскую воду и, преодолевая холод, страх и течение, идти вперед. Десантник выбрался на берег – вроде все, теперь вперед, за Родину, за Сталина! А это еще не берег, это бар, та самая песчаная, намытая морем коса шириной всего в несколько метров. А дело происходит ночью. Еще несколько шагов вперед, и боец ухает с бара в холодную воду глубиной полтора метра, а то и больше. Такая вот ловушка природы. Если не утонет, сердце не зашкалит от ледяного купания, то он перебредет или переплывет еще сколько-то метров воды и выберется на берег уже окончательно. Теперь можно воевать, но мокрому и на декабрьском ветру и холоде. Бррр, вот незадачливое место. А где ж эта ловушка? Где-то между Эльтигеном и Камыш-Буруном.

И других рассказов от сопалатников много было, всем ведь есть что вспомнить. Как на той вот батарее 31-А горели от обстрела деревянные основания орудий. Временное основание (ибо постоянное, из бетона, осталось далеко, на берегу) сделано было из скрепленных вместе старых шпал, пропитанных каким-то креозотом или чем-то вроде того. А при обстреле туда, видно, попал осколок, и древесина затлела. Так вот на орудии и горят, и огонь тушат, и стреляют из дыма и костра. Помалкивали про свои подвиги мы с Сеней. Я – понятно отчего, а Сеня считал, что героического в работе телефониста ничего нет. Нужного и опасного – сколько угодно, а вот героического – нисколько… Вот так.

Я вообще про себя рассказывал мало, ссылаясь на пострадавшие после контузии мозги. Мол, тут не только нечего рассказать, ибо память как сито стала, но и есть опасность, что подойдет ко мне девушка и скажет: чего это я домой носа не кажу, женился и не показываюсь. А что я скажу, может, и было такое, но вернулся с того берега бухты и ни шиша не помню. Придется-таки жить с ней, раз она говорит, что да, а я не помню, что нет. Ребята на эту мою шутку посмеялись и пошутили. Но Николай не поверил, что так может быть. Я ему и ответил, что хочешь верь, хочешь не верь, а я совсем не помню, как у моей стотридцатки замок открывается. Вот сколько раз я это делал, а сейчас спроси – не скажу, как. Как винтовку разбирать или Дегтярев – это пожалуйста. Николай подумал и сказал, что делу помочь можно. Поставить тебя к замку, и там сама рука вспомнит, куда что тянуть, куда и как поворачивать. Его отец, служивший комендором на броненосце «Слава», этого не забыл даже через двадцать лет. Когда Коля сам взялся за рукоятку затвора пушки Канэ, то убедился, что отец все правильно рассказывал.

Я вздохнул и сказал, что замковые могут понадобиться, но чувствую я, что больше будет нужда в стрелках и пулеметчиках. Немцев под Новороссийском остановили, вот они перегруппируются и снова ударят, только, наверное, дальше пойдут на Туапсе или на Сухуми. По этому поводу у стратегов нашей палаты вышел вялый спор, куда именно немцы двинут в следующий раз, вскоре прерванный визитом медсестры. После уколов активность сохранил только Сеня, а сам с собой он уже не спорил.

Кормили в госпитале неплохо, периодически давали вино, когда красное, когда белое. Как раз у меня как символ выздоровления появился аппетит… Лекарств вроде как хватало, по крайней мере с моей точки зрения, далекой от медицины. Конечно, госпиталь был явно перегружен, поэтому мы, ходячие и что-то могущие, помогали персоналу. А как иначе: пока я лежал, помогали мне, смог ходить – значит, моя очередь. Как обстояло дело с табаком – не скажу, хорошо или плохо, ибо бросил курить почти двадцать лет назад, и об этом не жалею. Правда, надо сказать, что «курил» – это были реально две попытки курить, одна из них неполная, ибо стошнило. После чего и бросил. Вот только бы не сболтнуть про двадцать лет вслух. Народ-то при малейшей возможности бегал на двор и предавался никотинизму, а те, которые еще не ходячие, с тоской и надеждой ждали, когда смогут туда сами выйти, ибо в палатах курить не разрешали. Ничего, потерпят, еще ни один курильщик не помер от отсутствия привычного дымка в бронхах. С культурными развлечениями было не очень, книг было немного, газеты разносили по палатам поочередно, где для скорости ознакомления с ними устраивали громкую читку. Читал газету либо политработник, либо кто-то из ранбольных, у кого голос получше. Еще для ходячих раненых были и лекции, и политинформации. Обещали даже кино показать, но я его не дождался. Кто-то никак «Александра Невского» не мог выпустить из временного владения.

Еще из геленджикских школ приходили детки с концертами, читали стихи и пели. Хлопали им, не жалея ладоней, и благодарили от всего сердца. В моей жизни часто повторялись слова, что народ и армия едины, и от частого повторения они не всегда воспринимались так, как требовал вложенный в них смысл. А вот тут это понимаешь и ощущаешь в полной мере. И в девяностые годы, и позднее меня и всех вокруг постоянно обучали индивидуализму и навыкам уметь сделать так, чтобы даже все отвратительное вокруг приносило прибыль, а оттого и радость бытия. Вот, теперь мои приключения в ином времени хоть пользу принесут в очищении души от горького опыта, что принесла вторая половина жизни.

И продолжали одолевать думы о том, как быть дальше. Воспаление легких лечится около месяца, как мне помнилось. Ну, пусть полтора. А дальше фронт. Надо же туда прийти хоть что-то знающим. Моя собственная армейская жизнь тут помогала, но только частично. Оружие и тактика сильно изменились. Мой СКС, с которым я отстоял бесчисленные часы на постах, здесь появится еще не скоро, РПД скорее, но тоже не сразу, потому что патрона к ним еще нет. Но было в моей службе, как я уже думал об этом, и полезное для данной ситуации. Служил-то я на базе вооружения, и хранили мы и даже частично утилизировали стрелковое оружие и артсистемы. Оттого не слишком ленивые мои сослуживцы (и я тоже) имели возможность познакомиться с оружием Красной армии. Для трофейного оружия, которое через много лет после войны всё еще было, и в гигантском количестве, существовали другие базы – по слухам, под Донецком, в старых шахтах. А у нас было советское, и тоже в гигантских количествах. ППШ лежали аж в нескольких хранилищах. Такой вот одноэтажный сарай, до крыши набитый ящиками с автоматами. Причем в нижние, наверное, никто не залезал с того момента, когда их поставили сюда. Потому что проще застрелиться, чем этот штабель разобрать донизу. Проверки, что были при мне, ограничивались верхними ящиками. И офицерам неохота ждать, когда мы до нижнего ящика доберемся, а нам сначала разобрать склад до основания, а потом всё возвращать, как было, еще менее хотелось. Сковырнем верхние ящики, комиссия их вскроет, осмотрит, пересчитает, бумаги напишет, и все, ящики идут на место, дверь хранилища опечатывается до следующего осмотра. И другого оружия хватало. Какие пушки у нас тут были, я не в курсе, но тоже какие-то оставались. Часть оружия утилизировалась на харьковских предприятиях, но так медленно, что в этом веке процесс явно не закончился бы, должно хватить и на часть следующего столетия. Так что я тех пор я умею разбирать винтовку, ППШ, Дегтярев и ТТ. Наган мне в руки попался только один раз, потому впечатление о нем только самое общее, и даже разобрать его не дали, старшина торопился закончить дела и побаловаться с револьвером не позволил. Но вот стрелять из них выучиться не удалось. Наши начальники готовы были закрыть глаза на то, что солдатики побалуются со старым оружием и разберут – соберут его, но вот организовывать стрельбы для нас никто не стал. Стрельбы из штатного оружия мы проводили. Так что три раза я стрелял из родного СКС и раз из пулемета. И то хлеб. Так что можно считать, что с оружием я обращаться умею, а вот стрелять – как получится. Оценки по стрельбе у меня были хорошими, да и сам с охотой всегда ходил в малокалиберный тир ДОСААФ, даже, помню, выполнил норматив на третий разряд. Только никто его мне не присваивал, ибо сам стрелял и судью неоткуда было взять. С гранатами дело обстоит чуть хуже. В армии для нас проводили обучение по обращению с гранатами, хотя бросал я их только дважды, и то учебно-имитационные. Так что если мне сейчас дадут гранату Ф-1 или РГ-42, то с ней я справлюсь, ибо эти гранаты дожили до моей службы и представление о них я имею. Но вот с другими гранатами и не знаю, как быть – например, с РГД-33, которых в это время хватало. В принципе, мое знание матчасти вполне пристойно для артиллериста, которого не должны стрелковым делом много терзать. То есть претензий ко мне у начальства не будет, претензии могут быть у немцев, почему так плохо умею их убивать. Значит, надо еще подучиться, чему успею, народ я послушал про разные особенности в бою и еще послушаю, если удастся, а вот уставы почитать не мешало бы. Вплоть до строевого, а то вдруг нынешний отличается от моего. По этому поводу я сходил к комиссару госпиталя и попросил выделить уставы для повторения, пока я здесь отлеживаюсь. Военком меня похвалил за рвение и обещал выдать, но предупредил, чтоб эти уставы были использованы для изучения, а не на раскурку. Это я клятвенно обещал, ибо некурящий, и через день их получил.

Довольно часто я думал об Андрее: что с его личностью случилось от соединения с моей. Но пока всё было непонятно – может, он и жив, но пока успешно маскируется. Случаев было много, когда бы его знания пригодились, но они не всплывали ни как диалог Андрея с Андреем, ни как подсказка во всплывающем окне. И не свои воспоминания не появлялись. Конечно, хорошо бы, если Андрей не погиб, а хотя бы очнулся в моем теле. Надеюсь, он это переживет и найдет себе место в жизни. Ни он, ни я о случившемся не просили, но это хоть будет какой-то обмен, пусть и не равноценный. Конечно, я свой организм излишествами разными не подрывал, но сорок лет – это уже не двадцать, да и зубов уже неполный комплект. Зато аппендикс на месте, есть возможность дважды в жизни испытать его удаление, никто этого не сподобился, а он – да. Тут, правда, вспоминается герой одного стихотворения, который был жутко везучим, потому его не взяло прямое попадание снаряда из пушки, попадание под трамвай, случайно выпитый яд кураре и прочие экстремальные приключения. И вот он однажды, свалившись с вышки, потирает слегка ушибленную коленку и думает, зачем мне все эти падения, пушки и яды, а кто ведает, зачем… Так же и я – зачем это со мной произошло, в наказание, во благо, как награда, отработка за невыученный урок жизни? И еще раз скажу – кто ж это ведает! Может, встретится мне где-то здесь Сивилла Кумская или Сивилла Крымская, которая скажет в стихотворной форме, за что это все. Скажем, это кара за то, что не стал учиться после техникума, а решил денег подзаработать, открыв малое предприятие, а образование – ну, когда-то потом, или наоборот, это награда за то же самое, что не пополнил собою когорту дубоголовых менеджеров.

Вспоминал ли я о своей жизни, что так резко изменилась сентябрьским утром во внезапном приступе сна – да, и почти каждый день. Я ведь уже не так молод, чтобы, только почуяв возможность приключений, сразу лететь на них, как бабочка на фонарь уличного освещения. Мне уже потихоньку хочется покоя и уюта, а не впечатлений от пятой точки опоры. Свою долю их я уже получил, есть что рассказать и смешное, и трагическое, а вот переживать еще порцию уже не хочется. В жизни мне уже не хватало не порции адреналина, а домашнего очага, а с ним все никак не выходило. И вот когда возникла надежда на его обретение, я просыпаюсь ликом в море, и все прочее, что за пробуждением последовало. Иногда такая тоска одолевала, что и завыл бы волколаком на луну. И не с кем поделиться или выговориться. Хоть, как цирюльник царя Мидаса, иди и разговаривай с тростниками, выдавая свои заветные тайны. Поговоришь так с тростником, и явится миру мыслящий тростник, который додумается до того же, что и Блез Паскаль. Прямо сон о Блезе Паскале, которому снился мыслящий тростник, видящий сон о Блезе Паскале. Тьфу, я уже в этой философии запутался, начал про свое, а закончил всякой ерундой. Вот что значит томление духа. Пора вставать, Феодосию утку подставить, а потом пойду вдохну воздуха и уставы почитаю.

Но коль уж так случилось, то хоть я этого не просил, а придется соответствовать. Конечно, неплохо было бы знать, надолго ли я тут, хотя бы в видах того, как строить отношения с дамами, но кто ж мне скажет, есть ли у меня время на краткий роман, нормальную семью, или время мне отведено до следующего налета юнкерсов. Будь я человеком этого времени, то, конечно, тоже не знал бы всего, что ждет, но мог бы вполне резонно предполагать, что если доживу до победы, то могу спокойно рассчитывать на мирную жизнь и всё, что к ней прилагается. Случаи, конечно, и тут разные бывают, и войне еще не конец, но рассчитывать дожить до победы – не запредельный оптимизм. Это были не единственные думы, были и прямо размышления о Лоханкине и русской революции, то бишь как мне и дальше эволюционировать или революционно себя вести. А все проклятая литература. Читывал я разные книги, начиная от «Янки при дворе короля Артура» и заканчивая более современными, о том, как человек, попав в прошлое для себя время, пытался его изменить в какую-то сторону. Когда удачно, когда не очень. Вот и мне как быть, коль уж я оказался здесь? Могу кое-какие знания приложить не только на благо себе, но и на благо окружающим. Чем я обладаю по сравнению с жителями этого времени? Знаниями, ведь все остальное у меня не выше среднестатистического. А как житель будущего я много чего знаю. Это не моя личная заслуга – знания были вокруг меня, я просто их впитывал активнее, чем мог бы, поскольку лень свойственна любому, да и мне тоже. Но знания – они ценны не столько сами по себе, а больше когда они помогают что-то сделать. То есть для них важны время и место. Знание ядерной физики мало поможет мне, попавшему в тело моего прадеда-мельника. А вот знание обычной физики может быть полезно, если удастся при его помощи улучшить работу мельницы. Прадеду это было бы очень важно, потому что он был как бы и сельский буржуа и пролетарий в одном флаконе. Буржуа он был, ибо владел той самой мельницей, вот только не знаю, ветряной или водяной. А пролетарием он был, исходя из древнего значения этого слова, которое когда-то обозначало то, что человек богат в основном своими детьми. Их у него было девятнадцать, от трех браков, так что мог бы апеллировать этим фактором к комбеду. Но ни он, ни комбедовцы латыни не знали, потому его и раскулачили. Тут я явно растекся мыслью по древу, но, вернувшись к моменту растекания не туда, надо сказать, что знания мне тоже следует использовать аккуратно.

Когда я стрелок на Кавказе, знания оперативной обстановки под Ленинградом, которые у меня отчего-то есть, мне никак не помогают. То есть надо их отдать кому-то. А как? Даже знания об обстановке на самом Кавказе должны попасть по назначению, то есть тем, кто эти знания использует во благо, ну, или хоть попытается, потому что проиграть операцию можно и когда представляешь, что противник делает и сколько его. И вот как мне сообщить, что где-то под Орджоникидзе немцы нанесут удар не так, а эдак, или возьмут Нальчик, удара на который фронт не ожидает? Никак. Замковый орудия или стрелок поделиться с командармом этими сведения не может, не говоря уже о уровне выше. Нет возможности. Да и как, в какой форме? Написать письмо с советом: «Лошадью ходи, лошадью!»?

Ну, написал я письмо, и его не потеряли, а даже прочитали и не выкинули, как ересь. Призывают меня и спрашивают, откуда ты это взял, что немцы ударят через неделю на Нальчик. Логически это невозможно придумать простому бойцу, по уровню знаний до этого мог догадаться какой-то работник штаба фронта или работник штаба той самой 37-й армии, которая Нальчик обороняла. А я – не должен знать. Что мне ответить – во сне приснилось? «Ах во сне? Десять суток ареста, чтоб снилось нечто мягкое, женское, а не то, что снится из стратегии и тактики!» Еще вроде бы в эти (а теперь уже явно мои) времена был и строгий арест, на хлебе и воде, это при министре Гречко его отменили, поэтому наши солдатики на губе питанием не ограничивались.

Или другой вариант. «Я это знаю, потому что это не я, то есть я в этом теле, которое здешний комендор, а сам я из будущего, и в будущем это уже все знают». – «Понятно. Где там ближайшая больница для умалишенных у нас – в Сухуме или Тбилиси? Ну, пусть будет в Ереване, тамошние наполеоны и вице-короли Индии его заждались!» И даже обижаться нечего. Если бы я сам встретил в восьмидесятом человека, который напророчил бы через десяток лет развал СССР и реалии девяностых, то что бы я о нем подумал? А то же самое.

Единственный выход – зная о чем-то, пользоваться этим знанием как могу. Вот, зная о баре в районе Эльтигена, сообщить о нем тому, кому нужно, и самому воспользоваться, если буду там. Если я при этом буду расти в звании и должности, так еще лучше. Правда, надо быть честным и сказать, что шанс стать взводным у меня есть, и может, даже тяму хватит. Уже ротным – сомнительно, что потяну, но возможно, потому что последний оставшийся в строю взводный может и ротой командовать, и не потому, что способен, а оттого, что пока другого не прислали. Но вот лицом, влияющим на операции армейского или фронтового масштаба – это прямо-таки невозможно. В академии нужно учиться. Я просто не успею до конца войны это сделать, даже при нужном ветре в паруса. Стало быть, никак, а потому, если не можешь сделать все, сделай то, что сможешь. Не весь Кавказ, так хоть доступную горушку.

Вообще есть еще один шанс: «изобрести» нечто позднейшее, что сильно бы помогло бы в войне. А что именно? Ну вот хотя бы ручной противотанковый гранатомет или его станковый аналог. Благородное дело и нужное, и я даже, кажется, читал роман про такого героя. Ну, только в отличие от автора, я все же техник-электрик по диплому, а потому знаю, что не все, что скрывается под кожухом или крышкой, совершенно понятно любому с улицы. Что я знаю о том РПГ? А в общем, только принципы работы. То есть только для создания макета или модели мне еще нужен инженер, чтобы мои скромные познания в металл перевести. А дальше скрывается тьма ноу-хау: почему воронка должна облицовываться, или можно и без того обойтись, какой ее угол, как нужно обеспечить кучность стрельбы, а если не получится, то что с чем сделать, чтобы получилось – убрать на фиг оперение или, наоборот, увеличить его размах. Какие подобрать пороха и какое сечение сопла… Всей работы хватит на КБ, потому что всего, что нужно, не было в наличии и оно было не исследовано. Или исследовано, но не для того. Потому, чтобы его «внедрить», мне нужно держать в голове всю деталировку изделия (хотел бы я глянуть на такого гения) или иметь недюжинные конструкторские навыки и самому все восстановить подетально. Извините, я пас, ибо не тот я и не этот. Простое же прожектерство как-то не нравится и другое напоминает. А именно рассказ одного венгерского писателя, как журналист путешествовал во времени и попал во времена короля Матьяша Хуньяди. И решил он предложить кое-что из нового времени королю, чтоб тот так турок побил, что, глядишь, будущая Мохачская битва не случится и Венгрию турки не завоюют, если их Матьяш отбросит куда-то в Македонию. Добрался он до короля и стал предлагать: давайте построим аэроплан, он сможет лететь как птица и увидеть, идут ли турки и куда, а еще можно увидеть, почему не торопятся другие наши отряды. Король и говорит: это нужное дело, действуй. А тот журналист совсем не знает, как сделать аэроплан, а уж авиамотор и вовсе для него темный лес. Полное фиаско. Далее предлагает журналист сделать телеграф для связи с войсками, но как точно сделать – не знает, и так далее… В итоге шибко умного журналиста повесили.

Но что требовать от грубых жителей средневековья? Они ведь со всею душой, а от журналиста толк небольшой, а только сплошная растрата ценного королевского времени. Вот и мне не хочется того же. Потому воспользуюсь подсказкой покойного венгра и не буду соваться в заоблачные выси, в которых ни уха ни рыла.

Подумал я и о том, что у всех таких изобретений автор есть или несколько. Вот сейчас сержант Калашников в госпитале лечится или уже после него выписан. А после выписки начнет изобретать. Сейчас он может сделать еще что-то, которое не сильно хорошо, но сделав несколько таких работ, он выйдет на свою конструкцию, а предварительными работами он свой уровень и подымет. Теперь представим, что я сейчас взял и «переизобрел» вместо него тот автомат. Слава мне, допустим, обеспечена, хотя, думаю, что сейчас АК стране не нужен по ряду причин, он будет нужен больше потом. Что в итоге выйдет? Автомат есть, хотя особенно и не нужен. Есть я в роли конструктора, который на том и остановится, ибо знаменитым оружейником я точно не стану, потому и останусь автором одной песни, она же главная и лебединая. Калашников, в отличие от меня, конструктор. Кроме АК он может еще что-то сделать (другое оружие с буквой «К» я видел, но не знаю, кто в него больше вложил, сам Михаил Тимофеевич, или его подчиненные). Но он все это сделал после того, когда стал конструктором АК, то есть показал, что может сделать нужный армии образец, поэтому в следующий раз, когда он что-то еще предлагал армии, то дорогу новому изобретению помогал пролагать и его первый удачный образец. Теперь, такой хитрый, я лишаю его вот этого трамплина. То есть реальный конструктор вынужден тратить часть сил на то, чтоб доказать то, что он уже доказал сразу после войны, войдя в ограниченную группу, которой и поручаются важные дела… Оттого он сделает меньше, чем сделал в неизмененной мною реальности, и что-то из его конструкций не появится вообще или вместо него примут изделие какого-то другого автора, которое не столь и хорошо. Конкуренция между подрядчиками знакома и мне, и решения там часто принимаются, исходя из весьма интересных резонов. То есть я однозначно сделаю стране хуже. Себе, конечно, лучше, но если меня совесть не загрызет.

Так что если и придется изобретать, то что-то понемногу. Я как-то в книге видел, что у итальянцев в это время изобрели нечто вроде разгрузочного жилета. Вот его-то можно и попробовать применить для наших целей. А на итальянский приоритет мне пофиг, и вообще они сейчас с нами воюют. Так что у меня перед ними никаких обязательств нет, и во вреде им ограничивает только физическая возможность его совершить. Была бы возможность наслать сразу на всю итальянскую армию на Дону альвеолярный пульпит и неостановимый понос – наслал бы. Нефиг шляться здесь с недобрыми намерениями. Вообразили себя потомками римлян – вот и шатайтесь по дорогам своих предков по Африке или по Турции, можете даже в Берлин заглянуть. Ибо многие цезари получали триумф за сокрушение германцев.


Глава третья

Еще добавлю, что в рамках завоевания «Хрустальной совы» я завоевал еще кусочек этой птицы – ну, скажем, второе ухо. Путем дедуктивных размышлений и расспросов я определил, где служил Андрей в морской пехоте. Бригада товарища Кравченко. Жаль, что расчеты окончились вечером, а вино уже выдали в обед.

На следующий день меня направили на рентген. У себя дома я бы уже минимум дважды там побывал – для диагностики и для контроля процесса. А здесь уже можно сказать – на финише. Рентгенкабинет располагался где-то в другом месте, может, даже и не в нашем госпитале, ибо не догадался спросить. Меня на сей раз поместили в кузов, но вместо халата выдали огромную черную бурку. Как она оказалась в госпитальном имуществе на флоте – не спрашивайте, ибо не отвечу. Бурка малость пострадала от моли, но закутался в нее – и не страшны ни дождь, ни ветер.

Хотя сидел я в ней в коридоре, ожидая, когда врач опишет результат (мне делали не снимок, а рентгеноскопию), и ловил на себе удивленные взгляды: что это за тип в бурке здесь делает? Задержаться пришлось довольно надолго, потому что следующих приносили и привозили, поэтому я пока терзал глаза проходивших мимо и вспоминал разное. В том числе и студенческую молодость – ведь учащихся в техникуме тоже студентами называют. Я тогда устроился на работу ночью в котельную, где числился оператором. Поскольку кидать уголь лопатой мне не предстояло, то я рассчитывал, что в газовой котельной можно будет и дрыхнуть на работе. Увы, это я слишком размечтался. Поэтому спать было нельзя, разве что на секунду отключиться и тут же с ужасом вскочить – не взорвались ли мы, пока я спал? А раз не спишь, ночь тянется бесконечно. Я и читал на работе. Раз, помню, забыл в общаге взятую книгу, поэтому пошел искать, чего бы тут найти почитать, ибо видел раньше в одной кладовке завал старых книг.

Да, я не перепутал, там лежали какие-то описания патентов. Точнее сказать не могу, ибо обложки кто-то отодрал, а искать другие следы названия я поленился. Нельзя сказать, что чтение было увлекательное, но при желании нашлось и смешное, и интересное. Так я узнал, что в рецепт зубной пасты входят десятки компонентов. А вот и смешное – о пользе некоторых изобретений. Правда, чтоб понять, что это смешно, мне потребовалась консультация.

Итак, описание изобретения, рожденного пытливыми умами из Полтавского медицинского института (он вообще-то стоматологический, но и обыкновенные врачи там тоже учатся)… Смысл деяния – определение, какая пневмония у ребенка, правосторонняя или левосторонняя. Некий реактив наносится на две симметричных точки на языке ребенка, и с той стороны, с какой окрасилось – с той и пневмония. Это не способ выявления пневмонии, это способ выявления ее стороны. И все. Вообще-то если сделаешь рентгеноснимок грудной клетки, то это и видно будет, да и лево– и правосторонняя пневмонии лечатся одинаково. Даже если ты перепутаешь стороны снимка, то тебе грозит только втык от начальства за путаницу, а ребенок выздоровеет. Не только все йогурты одинаково полезны, но и не все изобретения нужны вообще.

А в «истопниках» я проходил только зиму. После окончания отопительного сезона нашлась мне другая подработка, где спать ночью можно было. Практика показала, что не спать всю ночь я могу, но лучше всё-таки спать.

В госпитале лечащий врач сказал, что в общем я выздоровел, так что скоро на выписку. А когда? Может, и завтра.

Завтра не получилось, потому что было большое поступление раненых и весь персонал сбивался с ног. Авианалет на корабли в бухте, артудар по батарее Зубкова, раненые у зенитчиков… В общем, все успокоилось только к вечеру. К нам никого не подселяли, потому как некуда.

Бомбежка порта нам не очень мешала, хотя содрогания почвы от взрывов ощущались. Но взрывы эти были далеко и не приближались, судя по ощущениям. Видимо, наш домик стоял где-то на окраине города. Ну ничего, скоро пойму, где это мы размещались.

Поскольку предстояла близкая выписка, я перед сном поразмыслил над своим ближайшим будущим. И оно представлялось мне в морской пехоте. Шанс попасть в береговую артиллерию или зенитчики существовал, но был существенно меньше. Поскольку я помнил про грядущие попытки немцев наступать на Туапсе и иные места, то морская пехота была все более вероятной. Про службу на кораблях я не думал. Раз Андрей отчего-то попал не в плавсостав, а в береговую оборону, значит, у него есть какой-то небольшой дефект здоровья. Я в свои времена слышал, что наилучшее здоровье требовалось от тех, кто служит на кораблях. Может, здесь было по-другому, но вероятность того, что я прав, высока. Даже в случае ошибки – что я помню? Потери в кораблях росли, а поступление их от промышленности было не очень велико. Потому это автоматически означает меньшую потребность в моряках, ведь не так часто корабль гибнет со всем экипажем. Чаще корабля нет, а часть экипажа есть. Поэтому, коль я не какой-то там штурманский электрик или гидроакустик, то «без тебя большевики обойдутся», в смысле на кораблях.

Хотелось ли мне попасть на склад или куда-то еще, где не самое пекло? Да, признаюсь, хотелось… Я свои способности в военном деле оценивал не высоко, поэтому годился и для склада, и для пекла. Попаду на склад – значит, так тому и быть, но специально туда рваться не буду. В моем представлении армия и война – дело артельное, и все вместе тянут свою ношу. Не у всех ноша валит с ног, но не все специально выискивают теплое место и для того кого-то топят. А если кому-то повезло просто потому, что повезло, то почему бы и нет? Коль не повезет – значит, так и будет.

Итого траектория моя определилась, теперь надо продумать некоторые моменты. Конечно, получится ли у меня прибарахлиться нужным имуществом – еще вопрос, но правильно поставленная проблема тем самым уже частично решается. Когда ты точно знаешь, что тебе надо и готов это сделать не раздумывая, то обычно случай предоставляется.

Меня могут переодеть в чисто флотскую форму, а она имеет недостатки при действиях на берегу. На флоте приняты ботинки, а ходить в ботинках по вздувшимся от дождей горным ручьям – это небольшое удовольствие. Сапоги здесь куда лучше, особенно учитывая то, что зимой в здешних местах чаще бывают дожди, чем снег. Другой вопрос, но с теми же дождями – как идти или стоять лагерем целый день под падающей с неба водой? Бушлат морской я как-то пробовал надевать, он довольно теплый и даже чуть удобнее шинели в носке. Но как он выдержит целый день дождя? Я не знал. Шинель выдерживала, хотя еще лучше надеть сверху плащ-палатку. А как с плащ-палатками на флоте? Вроде как дождевики на вахтах есть, а вот выдают ли их морской пехоте – кто ведает? Да и бескозырка зимой, с моей точки зрения, не очень.

Так что мне первое задание – как-то раздобыть сапоги и плащ-палатку. На крайний случай вместо сапог есть бахилы из химкомплекта, чтобы речку перебрести, если она не глубже, чем по колено. Если глубже, то уже сухим не будешь, хоть в сапогах, хоть в лаптях. А есть здесь такие защитные костюмы, как у нас? Не знаю, противогазы точно были, а вот бахилы – не ведаю. Дополнение к этому же пункту – запас портянок. Если вода уже как-то затекла, то хоть сменить портянки и то лучше.

Проблема номер два – каменистые грунты. Тогда нужно раздобыть себе хоть небольшой топор, чтоб помогать выдалбливать окопчик. В отдельных местах фиг что сделаешь, надо выкладывать стенку из камней насухо и ждать, когда она от взрывной волны завалится. Еще бы лучше кирку, но носить ее на маршах – легче застрелиться.

Еще одна водная проблема. В период дождей ручьи мутные, пить такую воду и чревато, и не хочется. Значит, нужен запас воды, который можно и процедить, и оставить отстаиваться. Ну, и примкнувшая к этой проблеме другая – в Красной армии кроме алюминиевых были и стеклянные фляги. Упал неудачно на каменистый склон – и всё, разбилась. Хорошо, если еще сам не порезался. Итого одна алюминиевая или две стеклянные фляги. А можно и то, и другое.

Следующая сложность – как носить с собой патроны и гранаты. Сколь видел фотографий того времени – гранаты вечно подвешены на поясе или просто заткнуты за него, противотанковые – тоже на ремне. А как их там крепить? Или это только фотографии, а в поле носили как-то не так? Ну, и беда второй половины войны – недостаток подсумков. До войны на ППД полагалось три подсумка для дисков, на фото же хорошо, если виден один. Винтовочных вместо трех штук – тоже чаще всего один. В качестве промежуточного решения мне можно воспользоваться противогазной сумкой, удалив из нее всякое химическое имущество, что широко практиковалось. Резина маски – на разные мелкие нужды, сумка – как дополнение или вместо вещмешка, угольный фильтр – для разных надобностей (скажем, для самогоноварения). Впрочем, некоторые сначала выкинули, а потом поняли, что ценное было рядом, как мне рассказывали.

Насчет применения ОВ – это уже вряд ли, так что беспокоиться особо не стоит (ну разве что какой-то пожар или дым в подвале).

Я еще подумал насчет камуфляжной формы, но отказался от включения ее в планы, как по малой доступности, так и из-за некоторых особенностей театра. Ну вот как маскироваться, скажем, в октябре, пока листья еще не все опали – где желтые, где зеленые, где красные, – а земля где зеленая, где в этих листьях, где черная. Стволы деревьев – где коричневые, где черные. Камни тоже не одного цвета… Так что хоть серая шинель, хоть черный бушлат, хоть зеленая гимнастерка… Вот синяя форменка однозначно нехороша.

Ах да, коли надо кучу гранат и всего таскать на поясе, то не мешали бы поддерживающие ремни через плечи. Так, загрузив себя заданиями, я уснул, и даже во сне что-то искал. Наверное, то, что забыл включить в этот список. Конечно, с реализацией этого плана будут проблемы, но ведь бывает же, что повезет и что-то выдадут, а что-то подберешь.

Вообще должен сказать, что размышлял я как-то чересчур эйфорично или даже, не побоюсь этого слова, амбитендентно. Амбитендентность была в том, что я здраво рассуждал о том, что надо топор или лишнюю флягу, и почему я это придумал, но самое-то главное – я не учитываю, что ведь в бой пойду, к которому совсем не готов! Хорошо, если будет время хоть азы повторить, а если нет? А этой осенью морская пехота работала как пожарная команда по затыканию прорывов. Здесь ее только на высокогорные перевалы не бросали – туда, к Эльбрусу. И служба моя больше дала мне для понимания, как в армии все устроено, чем для боя. Что я знаю – слегка подученные здешние уставы, да их еще надо не перепутать с теми, что выучены далеко отсюда. Да и насчет умения тоже совсем неярко. И как вот такому в бой идти, который может случиться завтра, а то и сегодня? Такие мысли меня терзали весь день выписки, благо она затянулась, потому что меня, как выздоровевшего, привлекли к погрузке – выгрузке разного имущества. Поэтому мы с шофером и еще одним почти выздоровевшим и поездили, и своей очереди дожидались под складом, а потом туда, на газик, а потом с газика. В общем, впечатление было такое, что пока я по коридору ходил, то еще можно было считать себя здоровым. Когда приложишь руки к ящикам, то понимаешь, как заблуждались. Кстати, мышцы, доставшиеся в наследство, малость одрябли. В общем, день был в стиле «ой, мамочка, роди меня обратно!». Но такие фокусы не удаются. Поэтому я приготовился к тому, что меня ждет, ибо мой жизненный опыт говорил мне о том, что некоторые вещи от тебя никуда не уйдут, ты их должен получить, и хочешь или не хочешь, а получишь. Поэтому, когда пришло их время, подставляй то, куда их получаешь. Карман или другое место. Но это был не последний приступ переживаний, они еще возвращались.

Пока же меня обмундировывали. Поскольку из моря вышел я не полностью одетым, так что теперь подбирали из того, что есть. Противогазная сумка никуда не делась, только ложка из нее улетучилась, вот уж не знаю, что с ней произошло – выпала по дороге через бухту или кто-то ею заинтересовался так, что не смог расстаться. В общем, пока на меня нашлась почти что вся форма номер пять, только вместо ботинок – сапоги. То есть как бы гибрид береговой походной формы и пятой. Оружия, конечно, не было. Винтовка осталась, видно, в том армейском госпитале.

Последующее было уже не так интересно. Полуэкипаж, потом ожидание, потом дорога в горы. И попал я в 142-й батальон морской пехоты, в 255-ю морскую стрелковую бригаду. Обычно в черноморских бригадах батальоны были отдельными, в отличие от бригад Красной армии, воевавших рядом. Бригада совсем недавно одержала победу под станицей Шапсугской. В сентябре там прошла удачная операция по отражению румынского удара. Не пробившись по «голодному»[3] шоссе на Геленджик и дальше, немцы решили отрезать войска вдоль побережья, ударив союзными им румынскими войсками от Шапсугской к морю. Там до моря, собственно, недалеко было. Если бы не горы и бездорожье, то раз-раз – и уже берег. Румынская горнострелковая дивизия вклинилась в нашу оборону и застряла, а потом подошедшие две бригады морской пехоты (мы и наш почти постоянный сосед, 83-я бригада) контрударом отбросили румынов назад. Но это, насколько я помню, была не последняя попытка.

География и линия фронта к этому подталкивали. Велик был соблазн прорваться к морю и добиться этим ударом сразу многого: уничтожить Черноморский флот, сильно сократить линию фронта, тем самым высвободив войска для Сталинградского сражения, может, даже перетянув на свою сторону Турцию. Желающие воевать в Турции были. Пока они выжидали, но кто их знает, как они бы себя повели в случае успеха немцев на Западном Кавказе.

Немного напомню географию (уж простите технику-электрику его профессорскую позу и вещание как с кафедры). Горы начинаются приблизительно от Анапы и идут на восток, постепенно расширяясь. А вот дороги через них проходят к морю только в некоторых местах, там, где местность позволяет. Это район Новороссийска, дорога от Горячего Ключа на юг, к морю, и дорога на Туапсе. Можно пройти еще кое-где по долинам рек, горным тропам и с серьезными усилиями. Эти направления и дороги по ним – лучшие. В сентябре и чуть раньше немцы уже ударяли там и были остановлены. Теперь румынские горные стрелки попробовали проломиться через станицу Шапсугскую на Геленджик. Я уже говорил, что по карте там недалеко. А практически уже сложнее. Но для того и тренируют горных стрелков, чтоб они по горам ходили и на вьючном транспорте для себя протаскивали снабжение и артиллерию. Шапсугская совсем недалеко от хорошей транспортной артерии от Краснодара на Новороссийск через Ахтырский, и Абинскую и Крымскую. Дальше через перевал Бабича на Геленджик – это дорога больше для горных стрелков. Горы там и возле Геленджика около семисот метров высотой, густо заросшие лесом, ближе к Туапсе они поднимаются и до километра.

А румыны, уже раз получив под Шапсугской, не успокоились. Горным стрелкам отпустили причитающееся им, теперь в очередь встала румынская 19-я пехотная дивизия. Не забыты были и иные места. Для боев на перевалах время подходило к концу, скоро их должна была закрыть зима.

Под Туапсе зима не столь сковывает боевые действия, как в Приэльбрусье, но она тоже сильно мешает. Поэтому осень там ожидалась горячей, как, собственно, и на Тереке. Где войска не выдержат, там рухнет оборона Кавказа. Поэтому надо было продержаться до той самой зимы. А дальше… дальше будет Сталинград и обвал немецкого фронта от Кавказа до Севска. И уходить из Приэльбрусья немцам придется не в сильно приятных условиях. И то, что Шапсугская не так далеко от дороги на Краснодар – это сработает и против немцев. Но до этого нужно дожить и везде удержаться – на Тереке, под Шапсугской, на высокогорных перевалах, под Туапсе, под Геленджиком.

…Шапсугские будни закончились, и мы медленно маршируем в тыл. Почему медленно – в гору идем. Начинает уже темнеть, а идти – кто знает, сколько? Могут остановить вот тут, за горкой, на ночлег, могут в каком-то хуторке, а возможно, придется идти и куда-то далече. Вроде как идем на юго-запад, как мне подсказывает внутренний компас. А более точно он мне подсказать не может. Не бывал я в этих горах в свое время, да и если бы и был – узнай попробуй эти горы и дорогу за много лет до тебя. Вон, кто из многочисленных курортников, посещавших Геленджик, догадается, что когда-то там был цементный завод? А ведь был, «Солнце» назывался. Или что некогда городские власти видели перспективу города Новороссийска в курортном деле? Было и такое. Когда-то в Новороссийске купальни стояли рядом с пристанью, а о курортных перспективах размышляли власти города, в котором куча цементных заводов, нефтеперегонный завод и малярийные болота на нынешней Малой земле…

Так что коль бывал бы я тут в свое время, так и мучился бы сейчас от попыток вспомнить: это здесь мы шашлыки жарили или подальше?

Ладно, надо шагать дальше и думать о том, как не заснуть на ходу. В минувшую ночь румыны хотели в атаку пойти, поэтому спать нам не дали, сначала атакой, потом ракетами и минометным огнем. А днем доспать не получилось. Вот, может, дойдем до деревушки, и будет возможность поспать часа четыре. Или больше, если позволят. А пока тащишься дальше, и тянет в сон. Постоянно хочется упасть и полежать. И ничего больше – ни поесть, ни попить, ни девушку. Девушки – это было вчера во сне, до румынского концерта без заявок.

Шаг, шаг. Шаг, шаг – ноги прямо как залиты какой-то вязкой жидкостью, хоть грязи на дороге нет: просохла. И ноша тянет, и мое положенное, и данная мне временно, до следующего привала, коробка с дисками к Дегтяреву. Дойдем до привала, а дальше Пашка Рыжий ее потянет. А после него еще кто-то. И своей амуниции хватает. Не зря я планы строил по сбору полезностей, теперь их частично выполнил, и добытое спину гнет. Но душа на том не успокоилась и замыслила биноклем обзавестись. Еще не мешал бы какой-то окопный перископ, но где б его добыть-то? Не помню, есть ли они сейчас, кроме как в танках и подводных лодках. Но мне бы поменьше, чтоб из окопа или из-за гребня выглядывать, потому что подлодочный я не утяну – надорвусь. Память подсказывает мне, что я видел такой в Ленинграде, в Военно-морском музее. Перископ принадлежал подводной лодке «Окунь» и был согнут от тарана немецкого корабля. Серьезная штука, я его, наверное, один и не сдвину, благо он из бронзы. Вот подумал о разном, встряхнулся, и чуть легче стало. Но повспоминал, как выглядит этот перископ, и снова усталость начала давить. А небольшого, чтоб в руках носить, я и не видел – ни у наших командиров, ни у сменивших нас армейцев, ни у румын. Бинокль – штука полезная, ибо в горах воюем. А в них – чем выше ты забрался, тем это лучше. Залезешь на гору, и такой вид перед тобою откроется – дух захватывает. А до тебя добраться на крутую гору – захекаются. Так вот и пригодился бы. Ничего, буду иметь в виду и попробую раздобыть. Хотя килограмм металла на ремне, режущем шею… Нет, все равно нужно.

…Мы тащились еще часа два. Нет, пожалуй, больше. К концу марша вымотались и шли дальше на секретном стимуляторе – строевой песне. Я, когда свою службу начинал, петь хором не любил, потому лишь рот открывал первое время. Потом понял, что песня действительно прибавляет силы. Встречалась мне когда-то фраза старого моряка, что песня стоит лишних десяти человек, и это знают все, кто поднимал якорь вручную. Этого мне не приходилось делать, но силы от песни реально прибавляются. Только песня нужна особенная, вроде «Варяга» или «Прощания славянки», от которой усталое сердце про километры забывает, а не что-то простенькое. И еще нужно душу в пение вкладывать. Не просто так, как мы в свое время у подъезда пели, а чувствовать, что это про тебя, а не вообще. Но в гору с пением не пойдешь, оттого мы пели на спусках.

Позже было сущее блаженство – навес (то есть дождь не страшен, если соберется, как позавчера), а под спиной даже немного соломы. Мы с Пашей хорошо устроились: под нами затрофеенное мной румынское одеяло, а сверху Пашина шинель. И вот так пока не придет черед на пост… Красота!

Ужина не было, но особенно есть не хотелось – устал. Меньше думать об этом, и не будет хотеться. Да, ходить по горам – это сложное дело, хоть вверх по склону, хоть вниз по нему же, хоть по дороге. А утром поесть что будет? Мы с Пашей проверили запасы и убедились, что даже если кухня отстанет (увы, это случается нередко), то поесть найдется: сухари, трофейный кофе и сахар. Если кок окажется особенным раздолбаем и в обед не прибудет – тогда уже мало что останется. Ну, ладно, доедим сухари, будем ждать ужина и понадеемся на то, что тогда выдадут всё сразу, чего не додали.

Теперь нужно поработать со снаряжением, портянками и можно ложиться спать. Вот только бы не дождь… Под стук капель хорошо засыпать, но потом стоять под дождем на посту – лучше такого не надо.

Утречко наступило, и мне что-то ноздри щекочет. Это соломинка, что Пашка достал – разбудить меня пытается.

– Андрей! Держи хрен бодрей!

И смеется, зараза рыжая.

– Держу, держу, если бы ты свою скорлупку в Тамани не утопил с перепугу, так вместо бушприта бы использовать мог…

Пашка встал и потянулся. Пора принимать водные процедуры. Бриться – это у нас обязательно, небритым матрос может быть только в пустыне или без рук. А есть ли поблизости от Черного моря пустыня? Вроде как возле устья Днепра есть Алешковские пески, но насколько там с водой плохо – не ведаю. Сегодня завтрак будет, судя по запахам, поэтому моя очередь утром чай-кофе делать переходит на завтра или позже …

…Да, закончилась наша вторая страда под Шапсугской. И на сей раз румынская пехота получила заслуженную трепку и устала атаковать. Если сначала бывало и до шести атак в день, то последние дни они одной-двумя ограничивались. Да и число атакующих резко уменьшилось.

Нам тоже все это нелегко далось – и потери, и усталость. А откуда же не быть усталости, если врыться в горки можно только кое-где, да и мало нас в строю. Потому и бегать много приходилось: группа сидит на удобной позиции и портит румынам жизнь огнем, а другая группа бежит и заходит во фланг, срывая атаку. Когда огнем и гранатами, когда и врукопашную. Отбросили атакующих, и опять бегом в укрытие – пока румынские минометчики и артиллеристы не почесались и нас не достали. Туда и там, оттуда и снова туда… Спасибо, что Андреева физическая форма все это позволяла. Я бы в своем теле, наверное, не выдержал. Нельзя сказать, что я свою жизнь за столом или на диване провел, но от таких нагрузок давно отвык.

Хорошо работалось гранатами, особенно если гранаты рвались в воздухе. В кино гранатный взрыв выглядит куда мощнее, чем в реальности – видимо, на киностудиях как-то усиливают его действие. Таких полетов врагов, как от взрывов американских гранат в американском кино, я ни разу не видел. В дело шли и трофейные гранаты, которые у румын имелись нескольких образцов. Немецкими «колотушками» и «яйцами», которые у румын тоже были, мы пользовались охотно, потому что знали, как с ними обращаться.

Еще две модели гранат (одна, кажется, чешская, похожая на колпачок от старого термоса) шли в дело вместе с нормально работающими: свяжешь веревкой с немецкой или нашей и кидаешь, рассчитывая, что нормальная граната подорвет и сомнительную. Иногда взорвется сильнее обычной «колотушки», иногда нет – видно, взрывчатка некачественная оказалась. «Немки» тоже не всегда рвались. Не то румынским союзникам второй сорт подсовывали, не то их не так хранили, давая отсыреть.

Мы использовали во взводе два ручных пулемета, взятые в контратаках. Трофейных патронов хватало, только замучишься для них магазины набивать – двадцать патронов всего. Раз, и весь вылетел. А после атаки все свободные, что не на посту и не раненые, сидят и набивают, а после свои диски к ППШ. У меня такой тоже был, им заменили винтовку, выданную сразу. Ушел Ваня Кругликов в госпиталь, а мне его Шпагин достался, благо я с ним был знаком. Автоматы нас сильно выручали, особенно по причине недостатка в людях. Дистанции боя для них достижимые, а плотность огня они дают хорошую, заменяя огонь выбывших ребят. Вот только набивать их диск – это задачка не для всякого, но как-то справлялись. Ванин автомат послужил мне неделю, пока я им не треснул румынского пулеметчика по голове. И румынская голова, и русская береза встречи не выдержали. До конца дня стрелял из этого пулемета, что у битого румына подобрал, потом пулемет отдали Мите Моторному, а мне – другой автомат от другого раненого. Он у меня так и остался. Весь день я опасался, что незнакомую трофейную систему заклинит (я в нем разобрался только как стрелять и как менять магазины), и тогда хоть бери пулемет как дубину и снова учи румын, как надо жить (мирно и за Прутом).

Следующий автомат я берег и, сойдясь опять с румыном, бил его уже аккуратнее, не по каске, а по более мягким местам. ППШ это выдержал. Румын – понятно, что нет. Среди нас ходил слух, видимо, еще со времен Одессы, что у румын офицеры ходят затянутые в корсеты и даже пудрятся. Может, тогда такие были, однако сейчас они выглядели хоть и почище и лучше обмундированными, чем их подчиненные, но уж пудрой не пользовались.

Кроме разных полезных вещей, я разжился румынским штыком и пистолетом ТТ. Не знаю, где этот унтер (или как его там) наш пистолет подобрал, но теперь он мне послужит. Кобуры пока не было, поэтому я носил пистолет где придется – то в противогазной сумке, то за поясом, то еще как.

…Одного румынского пленного мы у себя задержали и заставили сапоги и ботинки нам чинить, благо у него в ранце запас нужного добра хранился, а Митя немного по-румынски понимал и разобрал, что этот Аурел до армии был сапожником. Работал он прямо на загляденье, и что мог, то и привел в нужный вид. Да, сидел бы в своем кукурузном раю и местным босоногим обувь чинил, а не ходил за тридевять земель… Пусть теперь скажет спасибо, что успел руки поднять и не лежит на северном скате нашей горушки…

Мы ее, кстати, называли Теткой – а вот с чего? Как-то само прилипло. Ну, Тетка и Тетка, хотя официально она какими-то там цифрами обозначаемая, типа 150.0. Ничего, не самое страшное название – тут вот есть и гора Смертная, и гора Безумная, и аж две Сапун-горы, а уж всяких там Бугров еще больше. И кто сейчас вспомнит, отчего гора названа Бугор Перхунов: по имени хорошего человека, или плохого человека, или еще отчего.

Как сообщило «матросское радио», мы идем куда-то к морю, вроде как в Фальшивый Геленджик, грузиться на корабли. Впрочем, это может оказаться и настоящий Геленджик, и грузиться будем на собственные «подставки» для марша еще куда-нибудь. Во время обмена мнениями я сказал, что, скорее всего, нас перебросят к Туапсе, а вот как повезут – не знаю. Пехом, естественно, туда очень далеко, быстро не дойдем. Когда меня попросили разъяснить, отчего я думаю о Туапсе, я ответил, что получается такая вот очередь или цепь – Новороссийск, Шапсугская, а теперь Туапсе. И вдоль этой очереди или цепи немцы и румыны двигаются.

Василий Крутов по прозвищу Метр-с-кепкой (хотя на самом деле в нем почти два метра) сказал, что и за Туапсе есть еще Сочи и Сухуми. На это я ответил, что дальше там горы высокие, в них воевать нужно специальным горным стрелкам, а не нам. На то было возражение, что вот недавно румынских горных стрелков послали в не такие уж высокие горы. Я ответил, что мне ребята из ОВРа говорили, что в свое время в Керчь они возили горных стрелков, хотя горок там не так много, с Кавказом вообще не сравнить. В стратегический спор вмешался Марк Захаркин, повоевавший в Перекопском полку под Севастополем. Он заметил, что гор там хватало, так что насчет того, что в Крыму гор нет, это я загнул. Я возражал, что немцы же туда горных стрелков не посылали. Нет, и Марк признал, что у фрицев была обыкновенная пехота. И у нас там горнострелковых частей не было? Да, не было, и Чапаевская дивизия, и пришедшие с Кавказа дивизии были обыкновенные стрелковые. Поставить победную точку в споре никому не удалось: прозвучал сигнал к построению.

…Боялся ли я? А куда от этого денешься? Только с опытом уже не всего боишься. Научишься определять, что снаряд явно перелетный, потому так и не дергаешься. Слышишь, как работает пулемет – прямо как швейная машинка «Зингер», – и понимаешь, что это максим – то есть свои. Уже меньше поводов для беспокойства. Понимаешь, какая стрельба – ленивая или яростная, то бишь есть атака или нет. А услышишь пулемет, звук которого – как будто мокрый брезент разрывают, так это известно кто, а не наши. Обстреливают – думаешь о том, что сейчас на тебя снаряд или мина свалится, идешь в контратаку – думаешь о том, как тебе румынский штык в живот воткнется. Сначала. Потом уже об этих страхах размышляешь после всего. А до того все застилает волна не то холодного бешенства, не то веселой злости (не определился я, как это чувство назвать правильнее), когда волнения не отвлекают, а хочется дорваться до румынских глоток. Дорвешься, сделаешь что получится, а после дрожат руки и сердце выскакивает из груди в двойном усердии, еще сильнее, чем когда просто в горку бегаешь. Я даже стал подумывать, не начать ли курить, чтобы так нервы успокаивать. Потом все же не решился – ну его на фиг, так жить: от затяжки до затяжки. Кончится махра, и все равно колотить будет. Жить-то хочется и курящему. Помогала держаться и обстановка – морская часть. Здесь трусить не получится – не принято. Можешь ходить на пулемет с одним ножом в руке, можешь так экстравагантно себя не держать, но не трусь. Вот и глаза боялись, а руки делали. Только иногда переклинивало, когда увидишь не очень обычное. Попавшего под огнемет, например, или что бывает, когда тяжелый снаряд рядом с товарищем рвется и оставляет только клочки. Только по обрывкам черной формы и поймешь, что был тут Толя Моргунов, а теперь уже нет его. Как схлынет первая волна, так и хочется артиллериста и огнеметчика разобрать живьем на составные части. С огнеметчиком уже все сделали, а артиллеристы – ну, дай бог, придет время и с ними встретиться…

Свой первый бой и первую рукопашную я буду помнить до конца своей жизни или жизней. Только рассказывать про них не буду никому. Хотя не струсил, в штаны не наложил, что от меня требовалось, то и сделал. После сидел замкнувшись и даже есть не хотелось. Товарищи, что поопытнее, ко мне подходили и со стороны присматривали, не случится ли у меня срыв с нарезов, потому как другие обсуждали то, что было, и переспрашивали, и делились впечатлениями. Я же ушел в себя. Но как ушел, так и вышел. Не нужно никому знать, как погибли некоторые румыны и что было из-за этого с одним Андреем. Румыны этого не заслужили, а я сам потащу, что мне положено – и свой автомат, и патроны к пулемету, и воспоминания тоже…


Глава четвертая

Без нас не обошлись и под Туапсе. Немцы очень хотели обрушить этот фланг фронта на Кавказе. К октябрю образовался такой вот «карниз» или «балкон» вдоль берега и Кавказского хребта – от Новороссийска до Туапсе, приблизительно двести километров длиной, но достаточно узкий, до полусотни километров. Если я все правильно вспоминаю, потому что карта мне не положена, да еще всего левого фланга фронта. Поэтому извиняюсь, если чуть в цифрах ошибся. И вот теперь – новая попытка срезать этот выступ у самого корешка, под Туапсе. Получится, что в кольце окажутся 47-я и 56-я армии, ну и то, что попадет от 18-й. Черноморский флот лишится баз в Туапсе и Геленджике. Базы у него оставались бы, но… И от Туапсе немцы могли пойти дальше на Сочи и Сухуми.

Поэтому немцы в октябре очередной раз ударили на Туапсе, близ железной дороги и восточнее. Шевелились они и западнее, в районе Садового и Качканова. Ударная группа Ланца прорвалась в район гор Семашхо и Два Брата. До Туапсе оставалось около тридцати километров.

Но до него немцев не допустили. Подошедшие резервы сначала остановили ударную группу, а затем образовался такой вот семашхский мешок, в который попали наступающие. Но они не ушли, а стали врываться в землю, стараясь удержаться. В горной местности зачастую окружение видно на карте, а по факту есть какая-то тропа, по которой можно протащить снабжение. И вот их и выковыривали из этой мешанины гор, долин, леса и камней. Заняло это около месяца, отчего Туапсинская оборонительная операция плавно переросла в Туапсинскую наступательную. Выступ от Туапсе до Геленджика ведь мог быть мишенью для ударов немцев, а мог и сам стать плацдармом для удара на Кубань. Ведь близко было не только до моря и Абхазии, близко было и до Краснодара и майкопских нефтепромыслов. Надо было удержаться и накопить силы для удара. Так и получилось, но немножко позже.

Многие участники туапсинских боев потом оказались под Новороссийском – 165-я, 107-я, 51-я стрелковые бригады, 8-я гвардейская стрелковая – тоже. Это бригада из бойцов воздушно-десантных войск, успевшая повоевать на Тереке, а потом переброшенная сюда, в очередное опасное место. Потом она вместе с 51-й бригадой оказалась на острие главного удара немцев в апреле на Малой земле. Осенью сорок третьего вместе с 81-й морской бригадой из нее сформировали 117-ю гвардейскую дивизию, один полк которой оказался на Эльтигенском плацдарме.

А остальные части дивизии убыли вместе с восемнадцатой армией на Украину, а позже дошли до Эльбы.

Сто шестьдесят пятая бригада должна была вместе с нами высаживаться в Озерейке, но до нее очередь не дошла. Впрочем, дальше была Малая земля, и ее бригада хлебнула вволю.

Почему я это так описываю? Потому что десант – очень сложный вид боевых действий, и велико желание отправлять туда проверенные в боях соединения и части.

Два полка 318-й дивизии участвовали в высадке в порт Новороссийска в сентябре сорок третьего. В ноябре они же участвовали в высадке на Эльтиген. Американская 1-я пехотная дивизия высаживалась в первом эшелоне в Италии и Нормандии. Кстати, когда стало понятно, что дивизию ожидает высадка на нормандские пляжи, причем одной из первых, то это вызвало ропот – не слишком ли часто? Ропот придавили, и по результатам высадки в Нормандии историк Гастингс сообщил, что если бы не действия опытной 1-й пехотной, было бы куда хуже.

Вот короткий рассказ о 255-й бригаде: февраль сорок третьего – Озерейский десант (частью сил), потом сразу же оставшиеся переброшены на Мысхакский плацдарм, что не сильно отличалось от боя за высадку. Сентябрь сорок третьего – десант в Новороссийск. В ноябре – декабре того же года – Эльтигенский десант. Август сорок четвертого – десант через Днестровский лиман.

Восемьдесят третья бригада высаживалась еще чаще – Малая земля, Соленое озеро, Митридатский десант, Днестровский лиман и далее по Дунаю еще не раз. Герьен, Опатовац, Дунапентеле, Вуковар, Тат, Моча, Орт… Ну и потом были семь месяцев малоземельского плацдарма и штурм Будапешта.

* * *

И есть вещи, о которых не все догадываются. Десант и бои на плацдарме – это потери, в том числе убитыми. И нужно помнить про раненых. Раненый нуждается в первичной хирургической обработке ран и эвакуации. Как вы понимаете, в первую очередь на плацдарм переправят дополнительные подкрепления, боеприпасы и прочее, а медицинское усиление там окажется не сразу. Вывезти тоже не так легко. Так что пока раненые лежат в более-менее безопасном месте (насколько это вообще возможно на крохотном пятачке), и им силами немногих медиков и легко раненных товарищей наложат и сменят повязки. И дадут попить, потому что раненому хочется пить – организм требует восполнения потери жидкости. И это почти всё, что можно сделать. Да и потом ребята поделятся с ранеными водичкой и бельем, которое пойдет как перевязочный материал. Но перелить кровь, чистить раны там некому. Поэтому после куда меньше раненых ветеранов вернется в строй или доживет до эвакуации. Обычным считается соотношение в потерях между убитыми и ранеными один к трем-четырем.

Вот потери соединений сорок четвертой армии в Феодосийской десантной операции с 30 декабря по 2 февраля 1941 года. В 236-й СД – убитых 42, раненых 112 человек; в 157-й СД – убитых 181, раненых 327, пропало без вести 154 человека; в 63-й ГСД – убитых 57, раненых 84, пропавших без вести 7 человек; в 251-й ГСП – убитых 43, раненых 112 человек; в отряде моряков – убитых 94, раненых 56 человек.

Некоторая разница обусловлена тем, что дивизии и полки высаживались по очереди. Первым высаживался отряд моряков, потом горные стрелки 251-го полка и бойцы 157-й дивизии, а затем уже 236-й и 63-й дивизий. В то же время при высадке потеряно 20 человек убитыми и 78 ранеными.

В марте 1945 года десант в районе Тат из 330 человек потерял 60 человек убитыми и 90 ранеными.

То, что десант будет без нормального тылового снабжения – это уже данность. Хуже, если это будет, как на Эльтигене или керченском плацдарме, когда и с пресной водой не очень хорошо. Еще хуже, когда под Илоком разлившийся Дунай затопил островок с десантниками, и потому, чтобы не утонуть в декабрьской воде, надо было привязываться к торчащим из воды деревьям.

Да и до места высадки нужно добраться. А там велика вероятность погибнуть совокупно на борту судна или корабля, идущего к месту высадки. Во время Керченского десанта в декабре сорок первого года 224-я дивизия потеряла три батальона. Так про них и сказано в донесении: «потоплены». Это по большей части результат налетов авиации на суда с десантом – земснаряд «Ворошилов» и баржу номер 59. То есть угодила авиабомба в баржу, а бойцу надо выскочить из трюма по узкому трапу до того, как баржа затонет или тела пытающихся вырваться не закупорят выход. А после надо нырнуть в декабрьское штормовое море и доплыть до берега или другого судна десантного отряда. Это если умеешь плавать. Да и даже если умеешь – это не совсем тривиальная задача. При тренировке перед высадкой Григорьевского десанта шлюпку с десантниками захлестнуло волной. Большинство погибло – нагруженные оружием и амуницией люди мгновенно пошли ко дну. Хотя, как выяснилось, и среди личного состава морского полка нашлись те, кто не умел плавать и боялся воды.

* * *

Да, тогда наши «пророки» ошиблись. Не повели нас ни в настоящий, ни в Фальшивый Геленджик, а повели нас в Новомихайловский. Пехом. А дальше был пеший марш по горам и долам к Садовой. Сплошные горы и речки. Кто-то подсчитал, что их мы пересекли аж тридцать три штуки. Пожалуй, он прав. Но если бы он сказал, что речек было аж семьдесят пять, я бы тоже поверил. А тут еще начались дожди, похолодало, а мы по большей части в летнем обмундировании…

Действия бригады под Туапсе принесли ей звание Краснознаменной, наш комбат тоже получил орден Боевого Красного Знамени. Мне же бои под Туапсе принесли в основном опыт. Когда попадешь под пулеметную очередь, опыта мало не бывает. Узнаешь, как в следующий раз перебегать под пулеметным огнем, ну и госпитальный опыт тоже сильно пополняется. Видимо, мало я полежал в Марьиной Роще, да еще частью без сознания, вот и не проникся достаточно глубоко. Спасибо, что вторую пулю задержал приклад автомата, поэтому ее хватило на то, чтобы сломать ребро, но не на ранение в грудь. Ну, а первая наделала дел в правом плече. Так что довольно долго было не вздохнуть, ни охнуть, ни лечь на правую сторону, ни кашлянуть… Ходить-то еще ничего, а вот встаешь или садишься – ой, мамочка! А при перевязке – вообще… слов нет, чтобы воспроизвести впечатления. Хорошо, что лучевой нерв не пострадал, а то бы до весны руку разрабатывал или еще раз оперировать пришлось.

По радио и из газет шли добрые вести с Дона и из-под Сталинграда, под Туапсе немцы застряли и даже откатились, под Орджоникидзе им навешали. Наступала пора вернуть все потерянное в сорок втором. Это ощущал не только я, в одной из своих жизней читавший про это, видевший памятники разворота захватчиков назад, но и все остальные, которые этого знания не имели. Но все ждали возвращения Ростова и Краснодара. Это и получилось, но не само. Нам, раненым, еще предстояло вернуться в части и сделать это. А тех, кому не суждено было снова встать в строй, нужно поддержать морально. Единение всех для победы – это не пустые слова, которые кем-то там придуманы. Это надо испытать, хоть даже в варианте перед телевизором, когда наша сборная побеждает чью-то другую. Когда ощущаешь себя частью единого целого, жизнь выглядит немного по-другому.

Поэтому и смотришь на свою рану и тихо мучаешься, что она все еще не заживает, и что твое сломанное ребро все еще не срастается. Еще рано, костная мозоль так быстро не образуется, но скорее бы… А рана, зараза, наверное, гноится, раз не зарубцевалась еще. Спросишь врача, а он на ходу ответит тебе, что нет, не бойся, морячок, все у тебя нормально и заживет до свадьбы. И бежит куда-то еще, их ведь не хватает, а нас очень много, лежащих и в палатах, и в коридорах бывшей школы… Кому-то надо делать повторную операцию, кому-то стало плохо, а вот соседа справа Дениса сегодня таскали воздух из плевры выпускать. У него тоже ребра пострадали, но не одно, как у меня, а три, да и ноги перебиты. Швырнуло его взрывной волной от бомбы, да при этом и приложило обо что-то твердое. Такова судьбина зенитчика: я-то могу куда угодно от авианалета прятаться, а ему их отражать надо. А он, небось, думает, что у нас в бригаде жизнь тяжелее, ибо у нас этого выше крыши, а у него на батарее нет… Первые день-два в госпитале я прямо плавал в волнах блаженства – чистое белье, баня, еда, да еще и вовремя, без задержек. Красота! Потом стало потяжелее – перевязки, запахи, прочее…

Да и перевязки тяжелы не только сами по себе, а и морально. И самому больно так, что и выматеришься, не сдержавшись, да и послушаешь, как кричат и стонут другие – это тоже не радостно. Боль схлынет, и извиняешься перед сестричкой, что не сдержался и в ее присутствии, она отвечает, что нет, ничего, она уже привыкла, а ведь знаешь, что не так это…

Запахи в госпиталях – это тоже впечатления, особенно когда проходишь мимо палаты, где обожженные лежат. Да и наши раны не сильно хорошо пахнут, и не все раненые и контуженые за своими процессами уследить могут. А куда денешься? Лежишь и терпишь…

Ладно, есть уже нужда, вот сейчас и побреду туда. А пока глянуть надо, что у кого. Денис спит, и одышки с посинением у него нет, значит, все нормально. Прокопу водички дал, Анверу ничего не надо, но лоб у него сильно горячий, Исидору пора утку вынимать, но одной рукой я ее не выну. Егора нет, но он ходячий, так что с ним разве что передозировка никотина случиться может. Как ему только нормы махорки хватает! Правда, он говорил, что до госпиталя так сильно не налегал на курево.

Так что подошел к посту, и Марьяне Сидоровне сказал, что надо утку вынуть, а Анверу градусник поставить, и поспешил, а то ведь можно и допрыгаться до водной феерии.

А обратно мы уже с Егором пошли вместе, у меня правая рука на отлете, а у него левая. Исидор сказал, что мы, когда вместе идем, похожи на параван-охранитель. Есть такая штука для защиты корабля от мин, отводящая их от него. По виду похожа на крылатую ракету, как сказал бы я, а как сказал бы Андрей – на самолет. Да, хреноватые из нас сейчас охранители, разве что грудью и гипсом прикрыть можем, один с одного фланга, другой с другого.

Вот так и текло время в госпитале: перевязки, завтраки, обеды и ужины, раненые, что убывают и прибывают… Впрочем, поток прибывающих постепенно снижался, ибо бои затухали.

А мои раны в плече стали сильно болеть ночью. С чем это было связано – не знаю. Может, с моей головой, может, с Андреевым телом, а может, дело не в нас, а в пулемете или каких-то тайнах физиологии. Марина мне раньше рассказывала, что какие-то временные циклы существуют и в других болезнях. Обострение весной и осенью, например, или приступы астмы, случающиеся под утро. Про астму ей объясняли, что дело в китайских циклах циркуляции энергии. В определенное время какой-то меридиан испытывает недостаток энергии, а другой, наоборот, переполняется ею. А вот этот дисбаланс и приводит к приступу. Какие именно меридианы – не спрашивайте, ибо не помню. Марина-то мне про них говорила, ибо хотела заняться иглотерапией, потому и сама учила и мне пересказывала, да и лечить пыталась меня же. А я усвоил только местами. Да и сезонные обострения болезней тоже связаны с сезонными колебаниями энергии в меридианах. Где-то избыток, где-то недостаток – вот и язва заболела, и еще что-то вышло.

Так что я так себя уговаривал, когда от выламывающих болей в пробитом плече готов был полезть на стенку. Дескать, вот меридиан чего-то там придет в норму, излишняя энергия Чи уйдет из него в парный, и болеть перестанет… Но осознание помогало плохо, когда не знаешь, как быть и куда деться. Сильная болевая реакция длилась не то полчаса, не то час. Когда не вздохнешь от боли, секунда кажется годом, и не чаешь дожить до конца этой секунды. Потом становится чуть легче, рука уже не заставляет пережевывать собственные зубы, чтобы не закричать, но эта боль как бы стоит у твоего порога и аккуратно постукивает в дверь: дескать, я еще тут, не забывайте об этом. Потом летучие боли мелькнут и пропадут, но ты все время помнишь, что она тут и вот-вот появится опять. Оттого и не спишь всю оставшуюся ночь, в ожидании второго пришествия этой боли. Уже под утро забудешься сном, а тут уже начнут ходить, вставать, уколы делать, анализы собирать. Прощай, ночь, прощай, отдых. Пару раз я не выдерживал и просил сделать укол. Да, тогда было все хорошо, боль сначала становилась менее яркой, пульсировала, с каждой секундой ослабляясь, и исчезала. Меня охватывало успокоение и умиротворение, а потом я засыпал и спал до утра.

Но во многом знании есть много печали. Пантопон (или это был морфий – не помню) вызывает привыкание, и ты уже не тот, что был. Хотя так легко: раз, и все прошло. Но сколько я повидал за свою жизнь наркоманов – это у них не жизнь, это вечный адский костер. Быть таким не хочется совершенно. А сколько нужно для этой зависимости? Ну, пусть двадцать уколов, и все. Пусть даже я обойдусь в этом случае только десятью и останусь в полушаге от наркомании, но ведь она может найти меня вскоре! Ранит еще раз или уже после войны потребуется оперировать грыжу, и тебе делают двадцатый укол. Подходишь к зеркалу, и из рамы глядят на тебя глаза инопланетянина, отчего-то вставленные в знакомое лицо. И на улицу выходит некто чужой в знакомом теле. Иногда наркоманы у меня вызывали ассоциацию с вампирами. И цвет лица близок, и поведение такое же – пить чужую кровь, чтоб залить вечную пустоту внутри… Правда, легендарные вампиры живут столетиями, а эти выдерживали максимум десяток лет. Но заразу разносили не менее эффективно. Так что мне не хотелось быть похожими на них, хотя я и видел фильмы, где вампиры выглядели изящно и благородно. Только реальность совсем другая. Потому я терпел и мучился.

Как выяснилось, хотя боль – это нечто невыразимое словами, но и последующая бессонница немногим лучше. Потому что в голову лезут всякие мысли, от которых черно на душе. Хороших воспоминаний и переживаний мозг, уставший от боли, не производит. Он начинает думать о том, что ждет тебя.

Где тебя ждет очередная пуля: под Новороссийском или Керчью, или даже таким местом, о котором ты не помнишь или не догадываешься. Вот раньше, сколько ни смотрел на карты Кавказа, а не знал, что есть такие вот две речки – Большая Собачка и Малая Собачка, а река Псекупс хоть и ощущалась как знакомая, но я не помнил, что именно она течет через Горячий Ключ. Есть и исчезнувшие к моим временам хутора и поселки. А именно там судьба сведет тебя и пулемет МГ-34: ты в полный рост, а он заряжен и наведен в твою сторону. И украсит обелиск в близлежащей станице строчка с именем и фамилией. Или даже вообще «и столько-то неизвестных бойцов и командиров».

Я кое-как держался. Пытался думать о другом, но размышления снова приводили меня в черноту ночных кошмаров. Мысли о том, для чего я здесь и сколько еще буду оставаться. И на оба вопроса ясных ответов не было.

А что было? Разные рвущие душу воспоминания. Начнешь думать об Ирине и приходишь к понятно какому выводу, что этот твой шанс упущен. Тогда, когда все было возможно…

Да, можно жить и без любви, по привычке, ради борща и стирки носков. Видал я и худшие варианты семейной жизни, видал и людей, смирившихся с тем, что одиночество – это все, что им суждено.

Да, я догадывался и слышал, что стоит дожить до победы, как шансов на семью у меня будет выше моих возможностей, ибо столько мужчин погибнет в войне, что… Но это соображение меркло перед тем, что не будет Ирины. И ничто не может ликвидировать это ощущение. Да, ты знаешь, что это вряд ли преодолимо, и в случившемся ты совсем не виноват. Но болеть все равно не перестанет…

Что же до своей роли в новой жизни, то мне она представлялась туманной и случайной. Скорее всего, так и останусь бойцом морской пехоты или ее сержантом. Нет, это же флот, здесь звания чуть другие. Ну, пусть старшиной второй статьи, то бишь равным младшему сержанту – собственно, в запас я уволился ефрейтором, так что такой уровень я потяну. Вряд ли Мировому разуму или чему-то вроде него захочется так тасовать обычных людей между временами. Вариант, что я некто вроде супергероя супервысокого уровня, мешала принять природная скромность, ибо полезным и нужным я мог быть, а вот спасителем многих уже вряд ли. Тогда отчего же меня сморил сон, после которого я очнулся на берегу моря?

Раз нет логически понятных пояснений, тогда только и остается, что признать себя жертвой какого-то стихийного процесса. Произошло противостояние третьих планет-спутников Нептуна, Сатурна и Урана, и все, ты оказался в некоей точке пространства, и теперь ты турок, не казак. Да еще и возле будущего кинотеатра «Нептун». А отчего ты? Наверное, мировым силам это безразлично, кто в период этого противостояния напьется, а кто ухнет в иные времена, а у кого стрелка на колготках образуется.

Впору вздохнуть и зажить здешней жизнью, но сознание выдает такую вот идею, что раз случилось так, ведь и повториться может. Вот пойду я по нужде, и при внезапном отказе генератора (а это с ним через день происходит) ждет меня попадание в Древний Рим, и буду я вспоминать, как по-латыни хлеб, а как «здравствуйте». А местные римляне будут морщиться от моего акцента. Путем напряжения памяти я вспомнил, что хлеб по-латыни «panis», а вино – «vinum», и это почти все, что я могу сказать римлянам без помощи рук и мимики. Но ведь те самые планеты могут и засандалить меня в Древний Китай или Индию, о которых я знаю только то, что они были. И это, возможно, еще не самые худшие варианты.

И вот такое каждую ночь! Устав от опасений, я решил попросить снотворных, но что здесь могут быть за снотворные? Точно должен быть фенобарбитал, а вот насчет димедрола и пипольфена я не уверен. Элениум – это вещь относительно недавняя, кажется, семидесятых годов, а вот димедрол… О времени его появления не готов сказать, и потому просить его опасно. Насчет люминала – это решение не менее неудачно, чем с наркотиком, потому что фенобарбитал – то еще вещество с точки зрения опасности и привыкания. Поэтому я просил на ночь валерьянки, и мне ее давали. Толку от того не было, но хоть и вреда не больше, чем пользы. В общем, конец ноября разделился у меня на день ожидания ужаса и ночь, когда ужас приходит.

Конечно, днем было лучше (ну, кроме перевязок), все чем-то отвлекаешься от ожидания ночи: делом, чтением, разговорами, да и культурная программа тоже присутствовала. Приезжали к нам артисты фронтовых бригад, и все, кто мог приковылять, артистов слушали и громко аплодировали. Кино тоже случалось. Но и днем были свои сложности.

Голова у меня была заточена под свое время, а тут она много чего не знала, да и других подводных камней хватало. Не раз ощущал себя прямо Штирлицем, хотя вокруг были свои, но… язык мой – враг мой. От рассказов про работу я уклонялся намеком на то, что завод «Красный Профинтерн» занимался разными оборонными заказами, потому я много рассказывать не могу. Это даже было правдой, и не могу, потому что нечего сказать, да и завод действительно делал бронепоезда и ремонтировал их. Секрет, и всё. Но вот мелкие обмолвки – как от них избавиться? Например, не Советская армия, как я несколько раз ввернул (ну привык я, привык), а Красная армия. Но народ на это не реагировал – армия-то Страны Советов, так что сойдет как синоним. Но вот ляпнул я как-то про офицеров и вызвал недоумение. Из него я вывернулся, сославшись на песню: «И с нами Ворошилов, первый красный офицер». А раз бывший нарком и маршал так и называется красным офицером, так и комвзвода, упомянутый мною, пусть тоже несет это звание и не пыхтит от натуги. Благо недолго осталось, через пару месяцев должны всех в офицеры переименовать. Пару раз ляпнул про разные современные мне материалы. Тоже пришлось извиваться, рассказывая, что это такие экспериментальные материалы, которые еще в широком распространении отсутствуют, но у нас на заводе уже появлялись.

А ведь я читал несколько книжек про героев, как-то попавших в прошлое, где они легко и просто устраивались, сойдя за местных. Вот и верь после этого людям, то есть авторам.

Нельзя сказать, что я сильно боялся попаданий в особый отдел. Просто верить перестал тому, что в свое время писалось в нашей прессе, давно и напрочь. Возможно, это было с моей стороны непростительным легкомыслием, но когда тебя бросают на острие прорыва противника, ужасы прессы меркнут. Ты и так можешь «внезапно и быстро исчезнуть из глаз». И никто не узнает, что с тобой стало и когда. Сколько людей лежало и лежит безвестно, и как узнать теперь, кто это тут пал, коль красноармейская книжка давно сгнила, а смертный медальон он из суеверия не заполнил, а то и вообще выкинул? И умирать, попав под огнеметную струю, будешь тоже нелегко. Поэтому о штрафных ротах я не беспокоился.

Вот «желтый дом» – это реальнее и опаснее. Но никто мною не заинтересовался – ни особый отдел, ни женская часть госпиталя. У них были свои приоритеты. На некоторых девушек я иногда заглядывался, но потом вспоминал, что Ирина… Да и знал, что уверенность пациентов в том, что медички так и высматривают, кто из пациентов покрасивее и помужественнее – это заблуждение.

Плечо, хоть медленно, но заживало, боли ночью становились не такими нестерпимыми. Видимо, что-то происходило. Не то меньше стал отекать какой-то нервный узел, не то что-то лучше стало в голове. Ну да кто же его знает, отчего все так болело – может, это так из меня выходил стресс от первого боя и последующих? Возможно, и даже очень возможно, потому что в первые дни после ранения такого не было. То есть рана отзывалась на обработку ее или неудачное положение, но без вот этого ночного кошмара. Заденешь днем, и заболит, заденешь вечером – тогда и будет, но пока не заденешь, то спать можно нормально.

Кое-что подобное мне говорили знакомые, побывавшие на разных конфликтах и войнах девяностых, и раненые там. Но у каждого отличия были. Впрочем, боли в госпитале – это лучше, чем если бы я от испуга сбежал в тыл или, свернувшись в позу эмбриона, принялся сосать палец. Про такое тоже рассказывали. Умирать-то страшно, и не у всех получается при этом выглядеть как на прогулке по парку. У меня получилось именно так. Осталось надеяться, что так будет и дальше.

Приближался День Конституции. И военком произвел поиск талантов среди раненых. В список талантов я не попал. Бренчать на гитаре и петь, как получалось, я, конечно, мог, но сейчас у меня одна рука не работает в полном объеме. Голос от пуль не пострадал, но если выбирать между моим и женским, то все преимущества будут на стороне медперсонала. Так что концерт своими силами я буду только слушать, и даже похлопать не смогу.

Концерт пятого декабря был на славу – и школьники пришли, и собственные силы самодеятельности постарались. Поэтому я нисколько не страдал от того, что сам не участвовал – вышло не хуже, а даже лучше.

Правда, для семейных посиделок или на работе мои умения и голос вполне сойдут, а для публичного исполнения – можно и обойтись без меня. Да и даже с зажившей раной – надо же руки малость потренировать, а то если берешь гитару раз в два года, то и ощущаешь их уже не такими. Теперь же после переноски тяжестей и ранения я могу сыграть и даже хуже. Кстати, вот подумал об этом и чуть не треснул себя по лбу: это же я исходил из своих родных пальцев и голосовых связок, а у Андрея-то они другие! Может, даже лучше, чем мои, может, хуже, но если хоть строевые песни я пел и иногда про себя мурлыкал, то гитары в руках точно не было! Хорош бы я был, если б напросился и обнаружил, что меня руки не слушаются!

Итого, не мешало бы попробовать. Кстати, когда рана совсем заживет, может, таким образом надо руку разрабатывать? Это может и пригодиться. Кстати, мне один старичок говорил, что когда у них в ВОХР были на вооружении наганы, то они, чтоб пальцы потренировать для уверенной стрельбы самовзводом, использовали натянутые гитарные струны или проволоку. Ну, у кого что было. Играет в доме кто-то на гитаре – струну и конфискуют. А нет – так проволоки на БМЗ хватало. Сделают для команды обрешетку из дощечек и натянут на них проволоки по возрастанию толщины – вот ВОХРа и пальцы накачивала. Тогда в ней были не только пенсионеры, отставники и прочий такой вот контингент, а люди помоложе. А некоторые и с фронтовым опытом. Они не просто время на работе отбывали, а относились к делу серьезно, как и всякий, кто рассчитывает, что от его умения и оружия его же и жизнь зависит: и усилие спуска регулировали, и пальцы тренировали этими вот «струнами», а руку – тяжелым чугунным утюгом. Когда-то электрические утюги были редкостью, потому гладили цельнометаллическими утюгами, которые нагревали на печке. Были среди них и бандуры в пару килограмм…

Кстати, дед Фомич говорил, что знает способ, как быстро перезаряжать наган, не крутя каждый раз экстрактор, но за неактуальностью тогда этого умения я и не уточнял, как именно надо делать. Жаль, сейчас бы пригодилось, но кто же знал…

Рана заживала, ночные приступы болей уже не были так сильны, во время них было больше ожиданий, что вот-вот заболит, как прежде, а уже так страшно не случалось. Но спал я все равно плохо. Ребро уже почти не болело, даже когда глубоко вдохнешь. Скоро, как мне думалось, должны были снять гипс, а значит, рука будет как не своя первое время. Я это уже знал, ибо ломал руку в детстве. Как гипс сняли, тогда рука ощущалась словно налитая свинцом. Ну, и слабая была. От физкультуры было еще на месяц освобождение, и неспроста – реально тяжело было подтягиваться и кувыркаться. Да и долго ощущалось, что рука стала слабее, чем была до того, что даже было удивительно, потому что хоть и начал делать столько же подтягиваний и сжатий резинового мячика, а все равно это ощущение застряло в голове.

А как будет сейчас? Ведь есть не только повреждение кости (пусть и не полный перелом), но и поврежденные мышцы и прочее, название чего мне даже неизвестно. А кто его знает, как будет…

Так что на собственной шкуре я начал понимать, почему зачастую раненые живут не так долго, даже если формально «сердце насквозь не прострелено». Устает нервная система от ранений, болей и прочего антуража. А все болезни – от нервов, как все знают. Ладно, мудрости у меня прибавилось, но отчего же я до этого раньше не додумался? Редко болел, наверное, и еще реже лежал в больницах. Ну да, за последние пятнадцать лет только к стоматологам ходил, и не ко всем за лечением. А тут за три месяца и два отлеживания в госпитале резко поумнел.

Ребята из нашего взвода меня не забыли и письмецо написали. Военная цензура там немного повымарывала, да и письмо недлинное. Ждут меня, потому что не обойдутся в предстоящих боях… Тут цензор почеркал и вымарал – видно, лишнее написали. Комбат и ротный остались прежние, а комбат даже орден получил, как и наша бригада. Взводный Еремин тоже в госпитале, только он вряд ли вернется (дальше опять замарано). Теперь вместо него Анисимов. И не все, кого я знаю, в строю остались. Тут писал уже явно Пашка, потому что такие хвостики у буквы «П» – это только он выводит.

А вот это интересно: в тот день, как я загремел в госпиталь, мне звание старшины второй статьи присвоили. Растем над собой. Кстати, я про это звание думал – это что, материализация мыслей и духов?

Отчего-то мысли убежали куда-то вдаль и вспомнилась старая песенка про капрала, которого солдату надо пережить, чтобы стать генералом. Ну вот, теперь прямая дорога в генералы береговой службы. Если кого-то переживу. А кого? Себя, то есть Андрея из двадцать первого века или Андрея из двадцатого века?

Умею же я начать во здравие, а закончить за упокой. И пошел в курилку, поднимать упавшее настроение. Подышишь никотином, зато настроение чуть поднимется, да и что-то полезное услышишь.

Сегодня там был бенефис Кирилла Шляпина, кочегара с «Коминтерна». Он и рассказал, что его дядька лет десять назад укрылся от дождя в какой-то пещерке, и вышло с ним вот что. Сидит он, ждет конца дождя, а тот все пуще, уже и гром гремит, и молнии вспыхивают, аж страшно становится. И тут кто-то с улицы задом лезет на дядьку. Дядька думал, что это какой-то путник, как и он, спасается, потому и гаркнул на того: «Осади!» – и пихнул ногою. Тут как раз пошел очередной громовой раскат, от которого показалось, что небо расколется. А дальше был и смех, и грех. Дядьку чуть ли не всего обдало струей поноса, и сосед рванул на дождь. Прошло время, гроза закончилась, жестоко пострадавший дядька вылез на воздух, горестно осмотрел себя – картина была жуткая. Но, на его удивление, возле входа лежал мертвый волк. Видимо, от рыка и пинка в зад сердце испуганного зверя не выдержало. Ну, и кишка тоже. Так что дядька не знал, смеяться ему от счастья или плакать. А мы, конечно, смеялись. Потому что другие рассказы Кирилла были не столь веселыми: как содрогается корпус крейсера от удара авиабомбы, как тяжело работать на технике, которая старше всех нас раза в полтора, да и работа кочегара на кораблях с угольным отоплением котлов слегка напоминает ад…

Я в корабельных кочегарках еще не побывал, но что-то подобное видел – на стекольном заводе в Дятьково. Водили нас туда на экскурсию в цех. Вот представьте цех, который немаленький, но как-то недостаточно освещен и кажется низким. В нем пылают жерла печей, откуда стеклодувы трубками зацепляют расплавленную стекольную массу. Дальше они выдувают посуду, но ощущение, как будто ты продолжаешь пребывать в адских безднах. Тьма и желто-алое пламя печей, и куски этого инфернального огня на трубках у рабочих…

Я спросил Кирилла, есть ли еще на крейсере артиллерийские башни или их уже сняли.

Кирилл сказал, что их уже давно нет, все орудия за щитами. Сейчас артиллерию с корабля сняли и поставили на берегу. А он сам с лета послужил уже на двух кораблях, пока вот не попал под бомбежку на берегу. На «Коминтерне» три попавшие бомбы его не ранили, на «Кубани» и на тральщике тоже, а вот при погрузке угля в Туапсе не успел укрыться, и теперь из него все вытаскивают и вытаскивают осколки да кусочки угля…

Угольная погрузка в эти и более старые времена – это нечто особенное. Ну, вот броненосцы вроде «Потемкина» могли иметь запас угля около тысячи тонн. Бывали, конечно, случаи приема усиленного запаса. Когда броненосец стоит в порту, то он все равно расходует уголь. Работает дежурный котел, потому что пар нужен для работы генераторов и паровых вспомогательных механизмов. То есть динамо трудится и свет подает, а паровая лебедка поднимает на борт катер или артиллерийские снаряды.

Если уже холодно, то работает паровое отопление, да и стиральная машина на корабле тоже есть, и разное другое. Сколько в день сгорает угля? Ну, пусть десять тонн. Значит, спустя три месяца угольные бункера опустеют.

В движении расход, естественно, больше. На экономическом ходу суток десять, на полном ходу, конечно, меньше. В боевых условиях задействована большая часть механизмов, потому и расход еще выше.

А тогда начинается великая угольная погрузка. К борту «Потемкина» или другого корабля подходит угольная баржа – и все, идет она. Уголь в трюме баржи лежит навалом, потому его насыпают вручную в мешки, корабельный кран поднимает мешки на палубу, а далее матросики вручную таскают мешки и к открытому люку в угольную яму (так назывался тогда бункер для угля на судне). Наверное, его там в яме еще и разравнивают, но я про это ничего не знаю. Мешок, мешок, тонна, еще тонна… Работают все свободные от вахты. Ну, пусть шестьсот человек. И вот каждый должен перетаскать на спине тонну с лишком угля. Угольная пыль забивается всюду, куда только можно, потому что ее над кораблем висит целое облако. Во рту, в ушах, в складках рабочей формы. Для подбодрения корабельный оркестр играет, и из мундштуков тоже лезет угольная пыль. Если нужно, то работают и ночью, при свете прожекторов.

Адище погрузки по большей части закончено, тонна с лишком угля на матросскую душу перетащена, баржа отваливает от борта, люки в угольные ямы запираются. А теперь нужно выдраить весь корабль до блеска. И это делается. Дальше надо идти мыться, штопать пострадавшую при погрузке рубаху, стирать, есть ужин. Обычно после такого действа его давали усиленный, с макаронами. Тогда это был деликатес, любимый всеми и как раз сытный, для восстановления сил после погрузки. Однажды этот обычай нарушили – на линкоре «Гангут» в пятнадцатом году. Вместо ожидаемых макарон на стол пошла каша. Правда, там еще и многое другое присоединилось, но ощущения после угольной погрузки были вполне подходящими, чтоб бузить, откликаясь на это «многое другое».

Постепенно корабли переходили на жидкое топливо, но полный отказ от угля случился еще очень нескоро. Тогда погрузка топлива – аврал для всего экипажа превратилась в труд только для небольшой группы людей.

Тут мне вспомнился юмористический рассказ про студентов-заочников. В Новороссийске в 70-е годы было еще много турбинных танкеров, где котельные отделения существовали. Естественно, на жидком топливе. И вот некоторые ушлые ребята из плавсостава рассказывали экзаменаторам в филиале политеха, когда знаний не хватало для хорошей оценки, страсти про свою работу кочегарами на судне и про то, как они не смогли подготовиться по сопромату после этих вот трудовых будней. Преподаватели вспоминали что-то из серии «Товарищ, не в силах я вахту держать» и прочих художественных моментов, размякали и ставили не совсем заслуженные оценки. Ну да, кто что может. Во времена отсутствия повсеместного центрального отопления любимой отмазкой школьников был угар от печки, отчего он и задание не выучил, девушки и дамы могли и ввернуть насчет беременности, ну а матросы – вот так.

Как делал я? А никак. Обошелся тем, что учился и успевал. Может, здесь после войны попаду в студенты-заочники, так тогда и буду ссылаться на угар от печки. Ведь до центрального отопления в каждом доме еще жить и жить. А может, и никак не буду прикрывать свою безалаберность. Причин тут будет много, от добросовестности до немецкой пули под каким-нибудь хутором или станицей.

То есть хватило меня ненадолго, надо найти еще один способ поднятия настроения. А как спастись от горестных дум и размышлений? Подумать о чем-то более приятном, если, конечно, это получится. О чем? Ну, пусть о женщинах, вот только не об Ирине.


Глава пятая

Вот слыхивал я такое выражение, что первый бой, как и первая женщина, никогда не забывается. Помню ли я свою первую женщину? Да, конечно. А помню ли свой первый бой? Да, вроде как еще не забыл. С тех пор миновало не много времени, и после него я контузий не получал.

Но вот Андрей – были ли у него женщины до того, как он пересекся с моим «я»? Не знаю, могло и не быть. Тогда отношения между дамами и кавалерами могли и сильно отличаться от современных мне.

Помню, мне соседка Клавдия Павловна говорила про популярный когда-то роман «Дети Арбата», что он неправдив, ибо тогда девушки себя так не вели, как господин Рыбаков написал. Я помню, что тогда возражал, ссылаясь на то, что во все времена случались внебрачные беременности. Но не убедил. Да и как убедить – она-то тринадцатого года рождения, поэтому про девушек в тридцать седьмом году знала побольше, нежели я. Возможно, что соседка все же была права. Всё зависит от круга общения. Ну, не входят в твой круг общения проститутки, так и не ориентируешься на них и их существование. Хотя да, они есть. Но не будешь же использовать их как мерило отношений мужчин и женщин. Поэтому Рыбаков видел одних девушек, а Клавдия Павловна других. Ну, это в том случае, что он честно описывал то, что видел тогда, а не сочинял.

Я сосредоточился на воспоминаниях о Вале, с которой мы прожили около месяца вместе когда-то давно и не здесь. Но тут и крылась засада, что, начав вспоминать о первой женщине, я вспомнил и о том, о чем совершенно не собирался: о первом бое.

Точнее, о первом дне боев, потому что он распадался на несколько осколков, сидящих в памяти. Утро этого дня началось на левом отроге горы Тетки, в неглубокой ячейке, которую я и предыдущий матрос смогли выдолбить до размеров уставного окопа для стрельбы лежа. Дальше не пускал каменистый грунт. Впрочем, если сползти чуть пониже, имелось укрытие – что-то вроде «лисьей норы», только, естественно, поменьше (я имею в виду не нору обычной лисицы, а разновидность укрытия). Мы с предшественником разрыли естественную расселину, видимо, на месте засохшего родника. И даже получилось подкопаться под плиту и вырыть там пространство, чтобы, скорчившись, разместиться под ней. Так что я рассчитывал при обстрелах прятаться туда, а при атаках перебегать в ячейку. Как-то наподобие того раньше было принято в крепостях. Солдатики сидели при обстрелах в убежищах из камня или бетона, а при атаке выскакивали на стрелковую позицию на валу. Отбили атаку – и айда обратно, пока артиллеристы врага не обстреляли. Думаю, что плита естественного камня прикрыла бы от минометной мины. Вот насчет снаряда я не был уверен.

Я еще подумал, что в этих местах дольмены встречаются. Они сложены из многотонных каменных плит, но насухо. Вот интересно, выдержит ли дольмен попадание снаряда или нет? Вроде бы плиты мощные, но не завалится ли конструкция от удара? Если да, то название «домик мертвых» для дольмена будет в самый раз. Одновременно и позиция, и мавзолей.

Справа от меня был Пашка Рыжий, его окопчик был чуть повыше по склону. Левее и ниже был окопчик Филатова. Я вчера, как знакомились, упустил, как его зовут, а фамилия в памяти осталась. Он, кажется, был с эсминца «Незаможник». Отделением командовал старшина первой статьи Лещенко, он уже успел побывать под Очаковом, под Севастополем, да и под Новороссийском тоже. После ранения у него слегка дергалось левое веко – словно подмигивал собеседнику. Лещенко наскоро спросил, что я умею, хмыкнул на мои слова, что немного, и сказал, что тут все такие. Даже он, хоть и больше всех воевал, всего не постиг, так что пока ты воюешь, то все время учишься. Следующий вопрос был про то, каким оружием я владею. Я перечислил, но добавил, что вот, собирать и разбирать умею, а приличной стрелковой практики не было. Лещенко ее пообещал, и даже каждый день, если румыны не одумаются. Воспользовавшись моментом, я попросил показать, как нужно обращаться с РГД, а то не умею совсем. Старшина обещал показать, а пока конфисковал обе моих гранаты и заменил их своими лимонками. Как он объяснил, боец не должен бояться своего оружия. Если бояться подорваться на своей гранате, то это либо произойдет, либо гранатой я не воспользуюсь. Тут согласен с начальством целиком и полностью. Дальше были другие пояснения по остальным вопросам бытия и службы. Вечером он действительно показал, как с РГД обращаться.

День склонялся к концу, солнышко уже было низко. Может, в Абинской еще дольше светить будет, там место ровное, а здесь уйдет солнышко за гору – и привет, ночь, привет, темнота. День был еще теплый, как в горку пойдешь, так и жарко станет. Лес стоял по большей части еще зеленый: октябрь еще, октябрь, заморозков не было, потому и листья не спешат падать. Хотя под срубленными снарядами деревьями желтого листа много. К вечеру даже туман в долине стал собираться, и стало ощутимо холоднее. Так что до утра зубами постучу.

Я занимался хозяйственными вопросами, оборудуя свою жизнь на новом месте. Было пока тихо, чем я и пользовался, но старательно сгибался там, где подозревал, что меня увидят румыны. Хотя и Лещенко говорил, что здесь румынских снайперов нет. У немцев они бывают, но далеко не повсеместно. Но немецкие пулеметчики работают куда интенсивнее румынских, Если им не портить жизнь, то они могут высунуться из окопов не давать. Высунешься – режет очередь, не высовываешься – все равно по брустверу бьют пули. Установит пулеметчик приклад на колышек и получает возможность точно стрелять по брустверу хоть во тьме, хоть на свету.

Пока я лопаткой обрубил нижние ветки и сучки на деревьях на высоту своего роста – чтобы, если бежать куда-то нужно или ночью по нужде прогуляться, то не встретиться глазом с сучком, да еще на скорости. А дальше стал усиливать бруствер «ячейки» подобранными крупными камнями.

Возился-возился, а в голове все билась мысль: «Смогу ли я?» И еще: «Не струшу ли я?» И руки подрагивали – вытянешь руку и видишь это. И почки работали на зависть – я прямо ощущал, как у меня вся эта система работает. Такое бывало во времена, когда мне приходилось разное переживать, вроде пристального внимания правоохранителей к моей фирме, а мне делиться не хотелось. Но что там было – так, пара суток отсидки и задушевные разговоры на эту тему по несколько часов подряд и разные обещания, что коль не расскажешь начистоту, то будет много чего, вот, у нас все материалы есть, так что давай колись… Но все это детский лепет был, а здесь война. И столько всего может приключиться! Но в Брянске я мог и сдаться и на все согласиться, а здесь?

Стыдно трусить. И не спасает – в немецком плену куда страшнее все будет. Как говорил покойный генерал Денис Давыдов: «Стоило прятаться и хорониться!» – о тех, кто прятался от войны и все равно умер в норе, в которую забился. Это да, спасибо гусару прошлого века, только пальцы все равно дрожат и дрожат…

Но теперь, ходя в «отхожее место» часто и много, как и полагается волнующемуся перед первым боем, без глаза не останусь. Правда, можно и поскользнуться и упасть туда, куда только что сделал, а схватиться не за что – посрубал.

«Горе тому, кто заплатит, и горе тому, кто не заплатит». Но лучше быть с глазом, но с чем-то на сапоге, чем без глаза, но с чистым сапогом.

Под вечер нас румыны порадовали артналетом. Минут десять-пятнадцать.

Чем нас долбили – не знаю, но снаряды ложились либо на передних скатах Тетки, либо куда-то перелетали. Но дальше доблестные потомки Децебала схитрили. Только затих огонь орудий и миновало минут пять, как заработали румынские минометы – хотели нас подловить, когда выберемся и начнем поправлять маскировку и прочее. А я как раз вернулся в ячейку, потому что после налета можно было ждать атаки. Из укрытия моего ничего не видно, поэтому и надо было возвращаться. Обратно в свое укрытие я не побежал, а распластался в окопчике и тщетно пытался стать плоским как блин. Ух, я и натерпелся, ожидая, что вот-вот, и мина свалится прямо в ячейку. Мины вообще падают почти вертикально, потому веер осколков стрижет все вокруг, идя почти параллельно земле. Если в ячейку – привет обоим Андреям. Вот цепочка взрывов идет по склону вниз, все ближе ко мне, вот эти разрывы уже недалеко, вот еще ближе, совсем рядом, завоняло от него какой-то гадостью, не тротилом, а какой-то другой взрывчаткой, и отвратительно визжат надо мной осколки (ни разу ничего столь отвратительного не слышал)… Ну же, ну… и следующие разрывы идут уже ниже по склону, и назад не возвращаются. С души сваливается камень. Я уже не втискиваюсь в землю, а дышу свободно. Опять мне вспомнился один старый солдат, который говорил, что под огнем он так к земле притискивался, как ни к одной девке или бабе, прямо врасти в нее хотел. Тут я его понимаю, я б даже корнем древесным в гору врос. Ой, надо сбегать за склон, а то совсем…

Утречком румыны повторили понравившийся им трюк с внезапным повторным обстрелом. Отделенный предположил, что румыны хотят подловить нас в момент раздачи пищи. Дескать, подъедет кухня, мы выстроимся в очередь за едой, и вот тут нас и накроют, и даже дважды накроют. Дальше он добавил, где и на какой глубине находятся румынские надежды и сами румыны, но, коль пошла такая пошесть, то гуляющему без каски будет полагаться наряд вне очереди. Потому как к минным осколкам прилагаются и осколки камня, а стране нужды люди с не пробитыми головами. Забежав вперед, должен сказать, что в атаки мы ходили все равно в бескозырках. Лещенко на это закрывал глаза и гонял только за ненадетую каску в обороне.

Противогаз я переложил в вещмешок. А выкидывать поостерегся. Спрошу попозже у ребят и вполголоса, как здесь принято. Освобожденную сумку использовал как вместилище всего, что мне нужно. Все равно у меня гранатной сумки нет, а носить гранаты где-то надо. И в патронташ все патроны не вмещаются. Вот и полежат в противогазной-то.

Свисток боцманской дудки Лещенко. Один и длинный. Значит – «Внимание!», то есть румыны могут сейчас попереть вперед. Будет или нет еще артналет перед атакой? Какой прицел установить – у меня, как вчера отделенный сказал, установлен на шестьсот метров. Но ведь я стрелять буду сверху вниз, вдруг надо что-то изменить? Не отобьет ли мне плечо винтовкой при выстреле? СКС в свое время не отбивал, но несколько моих знакомых, стреляя из охотничьего карабина, ухитрились набить синяк на плече.

…Из воспоминаний меня вырвал Исидор. Он уронил на пол письмо от родных, которое читал, и попросил меня поднять. Самому никак не дотянуться.

…Первую атаку в тот день отбили огнем и гранатами, а когда ударил с фланга максим, то румыны очень быстро откатились назад. Попал ли я в кого-то из оставшихся в долинке румын? Да кто ж его знает, может, одновременно в этого румына еще трое целились и попал не я. Вот синяка на плече не было – это точно, специально проверил. Вместо синяка был получасовой огонь артиллерии, при котором румыны почти что попали в мою ячейку. Еще метра полтора, и я бы либо помер, либо сказал им спасибо за расширение и углубление. Это в зависимости от того, был бы я в ячейке или нет. Так что спасибо румынским пушкарям не досталось, только ругань за гарь и вонь взрывчатки, что шла из воронки. Аж чуть не стошнило от этого запаха.

Дальше была вторая атака, которую у меня есть шанс запомнить не менее ярко, чем Валю, но хорошенького понемножку. Пойду-ка я посижу на посту и поболтаю с сестричками. А, сегодня дежурит Нина Митрофановна, она раза в два старше, чем Андрей, а меня – ну, может, тоже старше. Куда деваться бедному замковому, которому хочется поглядеть на молоденьких женщин, а ему судьба преподносит совсем не то? Ладно, поболтаю с Митрофановной, если она в духе, про то, какие в ее молодости были сестры милосердия…

Результат «поболтать» был обескураживающий. Я-то в нем не виноват был, но с моей подачи Митрофановна расстроилась и расплакалась. Так что у меня на душе стало тяжко, что довел женщину своими расспросами.

Жил-был в девятнадцатом году в Екатеринодаре в госпитале молодой лекарь Иван Николаевич, в которого влюбилась сестра милосердия Нина, которую тогда редко кто по отчеству звал. Чувства у молодых людей были взаимными, поэтому они планировали пожениться, а пока дали друг другу обет, что других людей у них в мужьях и женах не будет. Поэтому, если с кем из них что-то случится до свадьбы, то второй уйдет в монастырь. Так они пообещали друг другу и продолжили выхаживать раненых и больных. Тех и других было полно. Белые войска катились к югу, тиф свирепствовал, а на Кубань накатывались волны беженцев с Дона, и с ними новые волны тифа. Тифом болели не только тысячи рядовых, но и такие генералы, как Мама́нтов и Улагай. И кладбища полнились. Иван Николаевич заразился от больного и заболел тифом. Нина Митрофановна тоже заболела.

Когда она выздоровела, то узнала, что в Екатеринодаре уже красные, Иван Николаевич умер, а где точно похоронен – неизвестно. Мало было порядка в хаосе отступления. Кто-то, может, и знал точно, только этот кто-то уже сбежал в Новороссийск и Туапсе, а то и дальше. Впрочем, тиф догонял и там, как догнал депутата Госдумы Пуришкевича и философа Трубецкого на пороге эмиграции…

И надо было жить заново. Монастырей не стало, их позакрывали. Могилы Ивана Николаевича не было. Но клятва осталась. Уйти в монастырь она не могла, но если клятва требовала не иметь другого мужа, чем упокоившийся лекарь, то это было в ее силах. Так вот она и жила больше двадцати лет. А некоторые молодые люди предлагали ей нарушить эту клятву, а некоторые дураки вроде меня бередили старую душевную рану. Впрочем, она нам всем прощала, ибо мы не ведали, что творим.

Так вот и закончился это вечер – разными воспоминаниями, от которых еще горше.

Чем еще запомнился госпиталь – разговорами. В обычной твоей жизни ты общаешься с узким кругом людей. Народ на работе, компания на выходные, родственники – это определенный, достаточно небольшой круг, к которому привыкаешь и по большей части знаешь, что услышишь от них. Ну, за исключением каких-то форсмажорных случаев, когда кто-то увидит, скажем, кровавое ДТП и опишет его. И ты сам готов рассказывать о себе или о своих чувствах тоже до определенного момента. Поэтому и происходят с людьми вагонные разговоры, когда он в беседе с малознакомым человеком расстегнешь большую часть пуговиц на душе и выскажешься необычно открыто и необычно правдиво. Мой психолог обозначает это как попытку очистить душу от шлака (если честно, он другим термином пользуется) и зажить свободнее и чище. Это нужно каждому человеку делать с некоторым интервалом.

Не подумайте, что я совсем озападнел и завел себе психолога, которому душу раскрываю по графику: две халтуры, три измены – и на кушетку… Игорь действительно психолог и входит (или уже входил) в мою компанию, с которой я отдыхаю (или отдыхал – все никак не привыкну к тому, что теперь со мной). Душу я и прочие мы Игорю не выворачивали, ибо надо дать человеку отдохнуть от этого хоть в выходной, но периодически серьезные вопросы ему задавали. Иногда под стопочку, иногда насухую.

Вот и госпиталь тоже дает возможность глянуть на жизнь не как на привычный пейзаж в окне («Слева Хельсинки, справа – море»), а по-иному. С другой точки зрения, с других традиций, исходя из иного опыта. Скажем, случись нам беседовать с Андреем, я, как проживший дольше и имеющий больший жизненный опыт, мог бы и показать ему, что… Да вот хоть история, что рассказала Нина Митрофановна. Она и ее покойный жених ведь служили у белых или при белых – не знаю, как правильнее, поэтому отношение к этой истории у Андрея может быть менее толерантным, чем у меня. Я жил куда позже его, и не на все события нашей истории у меня столь резкие ответы. Так что мог бы и напомнить Андрею, что медперсонал при смене власти зачастую никуда не девался и продолжал служить на том же месте. Так что сегодня Нина Митрофановна колет камфару какому-то штабс-капитану, а завтра красному командиру. А то и обоим вместе. И первоочередность укола выбирает только из тех соображений, кому из них двоих сейчас хуже, а не из политических. Да и в больницах и госпиталях тогда лежали и мирные жители – скажем, мама того же Андрея или его старший брат. Мог бы и он сам, родись на пяток лет раньше. И всех бы покойный лекарь пользовал: и генерала Мама́нтова, и краскома, и Андреевых родственников.

Вот и здесь я многое услышали узнал. Как про жизнь, так и про войну. Вроде как уже и не молоденький, и с опытом, а есть что узнать и есть чему поучиться.

Но лучше побольше слушать. И не сболтнешь лишнего, да и рассказчику так легче досказать до конца. Хотя бывает, что правильно заданный вопрос помогает осознать то, что все ускользало и ускользало. Но, должен сказать, еще чаще тема уходит куда-то не туда.

Рана уже практически затянулась, гипс сняли, и теперь я руку разрабатывал. Она, конечно, ослабла, но нарушений движений пальцами не было. Локтевой сустав работал с некоторым усилием, но я надеялся, что вскоре разработается. Интересно было вот что – дадут ли мне отпуск по ранению?

Вроде как такое бывало раньше, но я не знаю, его давали всем или только командирам? Или давали тем, у кого очень тяжелое ранение? Но это вскоре выяснится.

Но если дадут, куда мне податься? Пристроится в этом поселке, где госпиталь стоял, или в недальний Туапсе податься? Или в Сочи? Как раз хоть побываю в Сочи, а то так в другой жизни туда и не собрался.

А пока – берешь утюг и поднял, опустил, еще раз поднял, еще раз опустил… Теперь можно и перекреститься этим утюгом, как атлеты гирей.

Всё, вспотел, надо остановиться. Или лучше не останавливаться, а левой, левой… Отдохнула правая рука – теперь ею. В утюге с килограмм, рука скоро привыкнет, надо найти что-то потяжелее или часами этот несчастный утюг подымать. Может, налить в ведро воды и так подымать – сегодня полведра, а завтра три четверти? А, можно ж будет на кухне дрова поколоть! Но чуть попозже, когда рука уже наберет силы. В той жизни я видел гребной тренажер именно для такой вот разработки, ну и разные другие. Жаль, их еще нет, но что-нибудь придумаю.

Правой – вниз, вверх, вниз, вверх… Всё, перерыв, пора на перевязку. Может, скоро уже и не потребуется? Скорее бы…

…Выписали меня из госпиталя под Новый год и отпуска по ранению не дали. Значит, совсем здоров и готов драть румынские мундиры цвета хаки и немецкие фельдграу – уж не знаю, это точно цвет или мне так кажется. Я-то учил английский и по аналогии думаю, что это значит «полевой серый», но не настаиваю на своей правоте. Впрочем, если спросят, какой язык учил, можно сказать, что немецкий, но в нем не преуспел. Я нескольких Андреевых одногодков спрашивал, как у них с немецким языком. Оказалось – никак. Знают пару слов, и всё. Так что я могу прикинуться таким же знающим и так замаскироваться. А как я сам по-английски? Лишь чуть лучше. Перевести со словарем еще могу, хоть и с каждым разом все больше надо слов в словаре выискивать, а вот произношение… Еще моя учительница Зоя Спиридоновна говорила, что по-английски надо произносить слова мягко, а я чеканю. Это было еще в школе, а сейчас – не уверен, что меня какой-то англичанин поймет. Разве что за счет какой-то магии.

На Туапсе меня подвезла госпитальная машина, ехавшая за медицинским снабжением. В этом городе я бывал в своей прежней жизни, но в памяти осталось очень немногое о нем. Центр города, река в каменном русле, впереди сложное переплетение молов и волноломов. Городской музей, удивительно наполненный экспонатами. Помню, там была очень значительная коллекция холодного оружия, никогда до этого не виденный мной итальянский (вроде бы) автомат, змея желтобрюх, о которой я до этого много слышал, но ни разу не видел. Собственно, я и потом ее больше не видел. Она-то не ядовитая, но агрессивная, и может даже в лицо вцепиться, поэтому страшных рассказов о ней я наслышался. Но не увидел иначе как в стеклянной банке. И хорошо – я змей несколько боюсь, так что ну их на фиг, всех возможных гадов страны. Вот и все, что я помню из поездки в этот город. Впрочем, меня извиняет то, что перед этим мы побывали в недальнем пионерском лагере «Орленок», поэтому там тоже были свои впечатления.

Значит, теперь мне, наверное, в Геленджик – это километров полтораста. Или куда-то в горы к какой-нибудь горе Оплепен или Ахонка. Туда по карте еще короче, только тяжело добраться через перевалы.

Ладно, пока в комендатуру, авось там помогут как-то добраться. Я и отправился туда, предприняв меры маскировки: подвесив правую руку на косынку. Нужды в этом для лечебных целей не было, но – чтобы комендантские патрули не трогали. Как рассказали мне, патрули любят навести шорох на солдатика в тылу на предмет соблюдения формы одежды и разных тыловых строгостей. Нарушители занимаются строевой подготовкой вместо увольнительной. Но сухопутные комендачи не любят связываться с флотскими, ибо те уже комендатуре кое-что показали. А тут флотский да и недавно из госпиталя, недолеченный – целых два повода, чтоб его не трогали лишний раз! Флотские патрули – это совсем другое дело, но, может, флотская солидарность тут сработает.

Предчувствие меня не обмануло: до комендатуры я нарвался аж на два патруля. С флотскими (на лентах у них были надписи «Коминтерн») все прошло неплохо, нашлись общие знакомые, да и получилось, что патрульные после несчастия с крейсером служили на береговой батарее, как и Андрей.

Ребята сказали, что слышали от знающих людей, что моя бригада сейчас где-то возле Фальшивого Геленджика. Это неплохо.

Попрощался и двинул дальше, где нарвался уже на армейский патруль. Задерживать меня они не стали, а старший патрульный нудно отчитал за сдвинутую на ухо бескозырку, расстегнутый бушлат и прочее. Я, как и собирался, продемонстрировал, что рука у меня еще плохо работает. И потому морячка из госпиталя особенно терзать не стали, ибо совесть не позволила, поныли и отпустили.

Вот никогда не любил эту службу и их повадки! Еще готов понять, когда воин в увольнительной нализался или больно громко себя ведет, но приставать к деталям формы – не понимаю. Видимо, оттого мне генералом не стать.

«Да будет целью солдатской амбиции
Точная пригонка амуниции!»

Кто от этого тащится, от точной пригонки – тот и может стать генералом. Но не я.

Однако Туапсинская комендатура себя в моих глазах реабилитировала. Дежурный, рыжеволосый старший лейтенант, отнесся ко мне получше своих патрульных и устроил на автоколонну, идущую в сторону Михайловского перевала. Дальше они не шли, но и то здорово. Когда старлей вставал, то сильно морщился от боли в боку. Видимо, он тоже недолеченный, оттого и в комендатуре припухает, потому что для строя еще или вообще не годен.

– Поезжай, морячок! Ни пуха тебе ни пера!

Эх, неудобно старшего по званию посылать к черту, но как-то надо.

– К нему самому, товарищ старший лейтенант! Удачи вам! Может, еще встретимся!

Пока я был в Туапсе, светило солнышко, но не было холодно. А дальше на запад начался сначала мелкий дождь, потом дождь со снегом, потом снег. И до Михайловского перевала мы тащились почти двое суток.

А что тут удивительного? Юг – он такой. На этой горке от дождя весь мокрый, а на соседней – сухо и солнце светит. Утром снег выпал, к обеду уже тает. В феврале может быть и шторм с морозом, и плюс пятнадцать, а розы выбрасывают листочки.

И движение – откуда ему быстрее быть? Единственная дорога вдоль моря, еще узкая, с большими подъемами и уклонами, машины старые, с раздолбанными моторами и плохими тормозами. На дороге полным-полно машин, повозок, которые идут туда и сюда. Здесь машина пожгла сцепление – и лучше места не нашла. Вот с нее сняли груз, перегрузили на другие, машину оттолкали на обочину (если она есть), и колонна медленно поползла дальше. Все стояли и ждали, пока это делалось…

На этом повороте сцепились две повозки: одна ехала на запад, другая на восток. «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. И вступили две повозки во гражданскую войну». Повозочные друг друга обложили, потом расцепили, потом тронулись… На горушке со склона, пробитого еще соратниками Максима Горького, скатились смытые водой глыбы камня. Убрали, потом поехали, а до того стояли…

Случись налет немецкой авиации – эх, и было б тут делов на заполненной дороге! Но низкие тучи, с которых регулярно срывается то дождь, то снег с дождем, могут работать как лучшее ПВО, сквозь зонтик которого нет ходу юнкерсам.

Так медленно и с приключениями мы доползли ориентировочно до Пшады, где застряли очередной раз. Там и отпраздновали Новый год.

Естественно, не так, как в мое время. В здешнем времени от этого праздника старательно отучали, и только за пяток лет до войны его вновь разрешили. Ну, и обстановка тоже – до восьмого-девятого января гулять не будешь, как это пошло обычаем в последнее время.

Да и вообще мы до полуночи не сидели, ожидая боя часов и готовя шампанское. Вечером сели, помянули старый год, высказали пожелание, чтоб в новом немцам пусто было, выпили и закусили чем бог послал и, поговорив немного, залегли спать. Утро первого января – кто знает, что оно принесет…

О том, что это Новый год, больше напоминали разговоры и несколько веточек ели, которые кто-то из шоферов ухитрился наломать.

Еще по случаю Нового года досталось немного снега, выпавшего за ночь. Правда, на дороге он уже активно таял. Значит, минуса на термометре нет, то бишь перевал будет безо льда на дороге. Но с мокрой дорогой.

До селения Михайловский перевал доехали довольно быстро – часа за два, то бишь не сильно скорее пешехода. Ну, а что делать – лучше медленно ехать в гору, чем с той же скоростью в гору идти пехом. Село Михайловский перевал, куда лежал путь подобравших меня, находится не доезжая самого перевала. Поэтому меня высадили, а сами стали размещаться по дворам. Поблагодарил от всего сердца и двинул дальше. Пока пешком.

На выходе из селения меня тормознул патруль, но, проверив документы, сразу же отпустил.

Попытки «голосовать за развитие автотранспорта» ни к чему не привели.

Машины мимо ехали, но меня не брали. Когда мимо стал подниматься в гору зенитный дивизион, я осознал, что сопротивление судьбе бесполезно, а она явно намекает, чтоб шел пешком. Ну и ладно, ехал я медленно, но за двое суток все равно так далеко бы не ушел.

Сейчас впереди два десятка километров – несколько километров вверх по склону, а дальше под горку. Может, и меньше, если мне в Фальшивый Геленджик. Шанс дотопать к вечеру достаточно велик. Это если человеколюбие в шоферах не проснется.

И зашагал я по обочине навстречу судьбе. Впрочем, сейчас настроение было какое-то веселое, не в пример предыдущим походам. На Шапсугскую я двигался во внутреннем беспокойстве. На Туапсе – у меня в голове вертелась строка из какой-то старой песни «Я был убит под Туапсе, в районе высоты Семашхо». Оттого настроение было понятно каким. Сейчас же даже насвистывал «На Тихорецкую состав отправится». Правда, не в канонической версии, а в переделочной – про пьяного проводника, Анну Каренину и поиски Снегурочки под разными деревьями. Снежок продолжал падать, но на дороге и на мне быстро таял.

Идти было не очень удобно, ибо дорога загружена. То тебя колесом из лужи обрызгает, то кузов машины пройдет буквально впритык, аж отпрыгнешь. Ну, и водятла, что так руль держит, покроешь, но он вряд ли услышит. С другой стороны – шоссе строили при проклятом царизме, отчего оно и звалось Голодное шоссе. С тех пор, его, конечно, и ремонтировали, и кое-где расширяли, но до идеала еще далеко. Кто по этому шоссе должен был ехать при Николае? Разные повозки – обывательские возы и казенные двуколки, парные и четверочные запряжки. Но полуторки, трехтонки, «студебеккеры» – они ведь шире, чем повозка? Однозначно. Оттого и тесно на шоссе. Я вот помню, какова была дорога в Волчьих Воротах – два автобуса еле расходились. Сейчас уже не так. Да и трасса между Новороссийском и Кабардинкой спрямлена, но прежний серпантин еще остался, так что можно сравнить, какие дороги были раньше и какие сейчас…

Нет, стоп, не надо уходить в это разделение времен, тел и душ! Я это я, и не буду рвать себя на тело и душу – плохо это закончится. Пока я один – значит, это уже мое тело, и с ним поживу, сколько получится. Вернется прежний хозяин – отдам его хозяйство. В обмен на собственное, но с учетом амортизации.

С перевала идти стало уже легче. Идешь, на душе хорошо, свистишь очередную песенку юмористического содержания. Хорошо-то как, сейчас ничего не болит, ноги идут, под дерево лечь не требуют, все спокойно, люфтваффе не видно и не слышно!

Мостик, еще мостик, зенитный пулемет рядом с дорогой, еще один патруль у отходящей вправо утоптанной тропы, но на меня внимания не обративший… На секунду подумал, может ли здесь встретиться немецкая разведгруппа, которая меня захочет захомутать, и ушел от этого – неохота занимать мозг маловероятными событиями.

И я уже и перестал голосовать – как-то втянулся в поход. А что, тело еще молодое, груз минимальный (тощий вещмешок, а оружия нет), погода хорошая, ноги идут – чего бы не пойти! Вон там, впереди, какой-то поселок, туда зайду, перекушу и дальше пошагаю.

Поселок оказался коварным – вроде как и недалеко был, а пока дошел, ноги что-то стали говорить: пора отдохнуть. И правильно: наверное, уже много километров отшагал – пора и по уставу делать привал. Я рассчитывал, что вот где-то в поселке присяду, поем того, что еще в мешке осталось. Может, даже чайку удастся перехватить, но меня опять тормознул патруль.

Да черт же возьми, сколько их тут!

– Товарищ краснофлотец, предъявите документы!

– Слушаюсь, товарищ младший лейтенант!

От раздражения я аж выделил, что он «младший». Не знаю, уязвил ли я его. Надеюсь, что да. Но младший лейтенант углубился в мои бумаги.

– Куда следуете?

– В полуэкипаж, а дальше – куда пошлют, товарищ младший лейтенант.

– Откуда следуете?

Вот же зануда, ведь в руках у него исчерпывающий ответ. Или он думает, что я что-то другое скажу?

– Из госпиталя. Ранен в боях под Туапсе.

И никакого упоминания про звание! Специально. Младший лейтенант задумался. Что же он еще придумает?

– Где служили до ранения?

– Часть полковника Гордеева.

И опять без звания! Интересно, обратит внимание или нет? Двое подчиненных младшего лейтенанта смотрят на меня скучающе. Видимо, я их совсем не интересую. А младший лейтенант думает, что бы еще спросить. Но вот номер части я не назову – и пусть не просит. Упрусь и не поддамся! Но он, видно, уже исчерпал запас интереса ко мне.

– Следуйте далее, товарищ краснофлотец! Но в поселке не задерживаться, в дома не заходить!

И что же это за секретность? Наверное, кто-то из высокого начальства приехал, вот и наводят шорох на проходящих и проезжающих.

– Есть!

Откозырял, развернулся и рубанул строевым шагом. Все хорошее настроение куда-то делось. А с чего бы это? Меня они, патрульные, никак не угнетали, и к таким проверкам я уже научился относиться философски. А тут повел себя как молодой и борзый, словно мне и впрямь двадцать и даже меньше? Это что, молодые гормоны так на меня действуют? Интересно, интересно, но почему тогда только сейчас? Через три месяца?

За околицей меня еще раз тормознули патрульные (да что же это за напасть!). Но тут я уже злобствовать не стал. Солдатики в патруле выглядели немолодыми, уставшими, да и особо не прикапывались, в документы поглядели, отдали и отпустили. Чего на них злиться? Вот приду я в Геленджик или его фальшивый аналог, так меня и самого в патруль могут послать, и буду я всех тормозить, а бездокументных еще и задерживать. Круговорот патрулей на службе.

Насколько я помнил географию, то в Фальшивый Геленджик надо было сворачивать с шоссе влево, и туда должна идти дорога. В Геленджик – все прямо да прямо. Как мне быть? По порядку надо бы двигаться в Геленджик в полуэкипаж, а уже оттуда в нужное место. Но здесь есть такой момент – хорошо, если меня направят в свою бригаду. А если нет?

Память выдавала сведения про 393-й батальон (правда, он еще может называться не так, а просто отряд Куникова). На цементных заводах участвовали в боях еще какие-то части морской пехоты, приданные 318-й дивизии и, возможно, в нее влившиеся. Где-то в досягаемости и 81-я морская бригада. Вот туда я и могу попасть.

Другая же часть или соединение – другая судьба. Ну, и привык я уже к своим боевым товарищам. Есть и еще одно «но» – меня уже знают и многих вопросов задавать не будут. В новой части придется отвечать на все вопросы о себе. Если бои в городе можно описать как-то невнятно – дескать, послали, попал в период отхода, где все перепуталось плюс контузия, то что я скажу про себя в более раннее время? Когда меня призвали, где я проходил курс молодого бойца (или как это для береговой артиллерии называется), сколько времени я служил на 714-й батарее (если опять же я не ошибся)?

А более ранний период – это же просто мрак неизвестности!

Да, в Бежице (тогда Орджоникидзеграде) я жил и в сторонах света ориентируюсь. Но в войну почти весь город погорел при бомбежках немцев. Огонь слизал все деревянные строения, остались только десятка полтора старых домов. Будем считать, что Комсомольская улица, где я жил, и тогда была (в чем я лично не уверен). Но в какой школе я учился, сколько классов закончил? Если работал, то где? Ну, про тогдашний «Красный Профинтерн», а ныне БМЗ тоже что-то расскажу. Но как звали его директора перед войной? «Дальнейшее – молчанье». Как звали первых лиц Бежицы? То же самое.

Когда в этом путается хорошо знакомый Андрей и ссылается на сентябрьскую контузию – еще ладно. Когда путается некто доселе неизвестный – подозрительно это. Везде меня ждут какие-то переживания и сложности. И чего меня не забросило в Кегичевку во времена моей службы? И в мое же тело?

Неплохо бы это было, но для чего? Чтоб я уклонился от пары нарядов вне очереди и таки соблазнил Оксанку? Мелковат замах для неких сил, что меня сюда засандалили. Ладно, а для чего я здесь? Что я великого должен сделать? Ответа нет…

По-прежнему проще счесть мой перенос какой-то случайностью, чем чем-то намеренным. Когда все вышло случайно, как с женитьбой моего приятеля Вени – тогда вопросов нет. И большая ерунда случалась.

А с Веней вышло так – он по просьбе матери пришел к ней и на балконе что-то чинил. Не то шкафчик делал, не то натягивал проволоку для сушки белья. И как-то свалился с балкона. Дело было на третьем этаже, так что шансы отделаться ушибами и разбиться серьезно были приблизительно одинаковые. Но Веня как-то уцепился за такую же проволоку для сушки белья на втором этаже. Задержался, подтянулся, кое-как залез на балкон и от избытка чувств, что не разбился, прилег на балконе и задремал. Тогда Веня еще закладывал, так что к матери он пришел с бодуна, а по ходу дела еще и пива принял. А дальше было много чего. Мать обнаружила, что сына на балконе нет. Обмерла, глянула вниз – никто не лежит. Зовет – не отзывается. Мимо нее он на выход пройти бы не смог. Где мой Веничка? Начинает звонить и бегать в поисках, нигде не находит. Соседка снизу, Алевтина, приходит из магазина и видит на балконе спящего незнакомого мужчину. Это кто: вор-засоня или подарок с небес, поскольку она уже по мужикам соскучилась, а небеса их все не посылали с тех пор, как предыдущего хахаля выставила?

Веня просыпается и видит себя в незнакомом месте среди цветочных горшков и перед собой незнакомую женщину со шваброй, которой она на всякий случай решила защищаться.

Сплошные коллизии и переживания. Потом все выяснилось. Веня и Алевтина друг другу понравились, мама успокоилась, все пришло в норму и даже лучше стало, потому как Веня пить бросил и теперь даже пива в рот не берет.

Так вот все началось за упокой, но завершилось за здравие. И небеса явно присутствуют.

Расскажи вот про это, как семейная жизнь наладиться может – могут и не поверить. Хотя истинная правда. Сам видел, прибежав на дикий вопль Вениной мамаши – думал, что ее заживо режут. Я как раз на втором этаже на дне рождения в гостях был, только не у Алевтины, а напротив нее… Вот и увидел вопящую как сирену мамашу, вторящую ей Алевтину (обеих я не знал) и Веньку из нашей фирмы, обнимающего горшок с геранью и пучащего глаза на все вокруг творящееся. Ладно, хоть мне не испортило мои ожидания на приятные события после дня рождения из-за Венькиных фокусов.

Так вот я боролся с отрицательным воздействием проверок документов на мое настроение и частично преуспел в этом. Потому к повороту на Фальшивый Геленджик я прибыл уже не столь раздраженным. На повороте стоял молоденький солдатик-регулировщик и была пара фанерных щитов – указателей на разные «хозяйства». На щитах нужное «хозяйство» не было указано. Ладно, спрошу солдатика.

Паренек не знал, где именно находится морская пехота, но ответил, что туда дальше, к Фальшивому Геленджику, стоят какие-то моряки. А как далеко до них – ну, верста с гаком. Ладно, спасибо, пойдем туда. Ну, не десять же частей морских будет тут, чтоб долго бродить в поисках нужной мне. Тем более что здесь до моря еще довольно далеко, так что вряд ли тут живут экипажи каких-то кораблей. Но пусть даже там окажутся какие-нибудь катерники или морские артиллеристы, вдруг они мне подскажут, куда точно мне идти? Угу, семь верст, и всё лесом, лесом…

Пошел я по возможному адресу и довольно быстро увидел стоящий на обочине трактор, возле которого возились четверо в армейской форме. Но как только я оказался поближе, то у тружеников обнаружились в расстегнутых воротах полоски поперек туловища. А в лесу были видны два здоровенных орудия. Возле них тоже что-то делали. Гм, неужели это те, про которых мне регулировщик сказал на повороте? Тогда мне не к ним, это подвижная береговая артиллерия, которой было довольно много.

Ладно, подойду и спрошу.

И мне сказали, чтоб я не шел дальше, а возвращался на дорогу и шел дальше в Геленджик. И там, на Тонком мысу, будет морская пехота. Ура, спасибо, шлепаю туда. Ведь, надеюсь, артиллеристы в этом соображают больше паренька-регулировщика, которому флотские тонкости невдомек. Тем более что долго искать свою часть мешает и то, что паек, выданный на дорогу, стремительно подходит к концу. Так, в обед еще немного пожевать найдется, а вот ужин будет в лучшем случае из чая. Пора уже пристраиваться на довольствие.

Артиллеристы оказались людьми знающими, за что им отдельное спасибо. Потому я дошел до шоссе, двинулся по нему дальше, и уже почти в самом городе встретил ребят из другого батальона бригады, которые меня направили на верную дорогу. Я на месте и рад этому. И мне рады. Ибо достался радостный шлепок по спине, от которого я чуть не стал на четыре кости. Обернулся – ну кто еще может так сделать? Он самый, Иван Михальченко.

– Ванька, туды тебя и растуды, я же из госпиталя только! Ты что, меня туда хочешь завернуть? Тогда бери Берлин один!

– Ладно, Андрюха, не серчай, это я от радости перестарался. Хорошо, что ты вернулся.

И он, медведь эдакий, меня в объятьях стиснул. И снова мне хоть задохнись. Куда ж деваться – служил Ваня на стовосьмидесятимиллиметровой береговой батарее и подавал вместе с другим таким же силачом к орудию тяжелые снаряды. От подъемника из погреба до замка. Каждый снарядик – девяносто семь килограммов. Я так думаю, что останься он без напарника – орудие бы медленнее не стреляло. Но мои ребра несколько менее прочны, чем бронебойные снаряды к его орудию, потому и тяжело.

А вот и наш взводный Анисимов.

– Здравствуйте, товарищ Винников! Рад, что снова к нам. Опытные бойцы сейчас не лишние.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант! Я тоже довольный, что к своим вернулся. Но у меня направление в полуэкипаж, а там могут и по-другому решить…

– «Я волком бы выгрыз бюрократизм», как писал Владимир Маяковский. И для того штаб батальона задействуем, чтоб в полуэкипаже не размышляли над тем, куда послать. А почему нет нашивок старшины второй статьи, товарищ старшина второй статьи?

– Виноват, товарищ лейтенант, но ведь приказ в госпиталь не переслали!

А в письме могли и попутать.

– Справедливо. Идите пока во взвод, а Михальченко проводит.

Пока мы шли, Иван рассказывал, что живем сейчас частично в землянках, частично в домах, на строевую подготовку сильно не налегают, но носится слух, что нас готовят в десант, оттого скоро будут тренировки по погрузке на корабли.

В самоволку в Геленджик пока сходить не удалось, энтузиасты были пойманы и покараны. Вино еще выдают, но из штаба ползут слухи, что это ненадолго, потому как не на передовой находимся, а коль не на передовой – оно нам положено только в дни революционных и государственных праздников, то бишь не раньше 23 февраля. Взводному под Туапсе покорябало голову, но он из строя не выходил, так и командовал в бинтах. Ротный в госпитале, вместо него пока лейтенант Иринархов из другого батальона. Комбат и замполит – с ними ничего не случилось. Лещенко прибаливает, но от госпиталя уклонился, ходит в санчасть порошки глотать. Глаз у него стал больше дергаться. Командир первого отделения Радов убит в той же атаке, когда я свои пули получил. Вместо него Метр с кепкой. Третьего отделения сейчас нет, его народом пополнили первые два, да и те все равно не в комплекте.

– Ваня, а сколько осталось тех, кто под Шапсугской были?

– Да хорошо, если треть. Из госпиталя вернулся Коля Ледокол, ну вот и ты тоже. Романа Мальцева, едва вернулся, отправили к минометчикам. Вечером пришел из госпиталя, выпили за встречу, а утром откомандировали.

– А сколько народу в отделении сейчас?

– С тобою девять. Лещенко, я, ты, Пашка Рыжий, Коля да четверо новеньких. Ты их не знаешь.

– Это те, что из третьего отделения?

– Нет, совсем салажата. Худые, как шланги. Их еще до флотских кондиций откормить надо. Вот помяни мое слово, сейчас к Лещенко придем, и он на тебя их обучение свалит.

– Тоже еще педагога нашли!

– А куда ты денешься? Пашка-трепач для этого негодным оказался, они у него только запаса шуток и прибауток набрались. На Коле и мне пулемет. Кто остается?

Иван Пашку недолюбливает и считает пустоболтом.

– Ну, раз нашли крайнего, то куда я денусь…

– Сам виноват, Андрюха. Нечего было фокусы показывать, разбирая и собирая с закрытыми глазами. Вот Лещенко это и запомнил, а давеча, глядя на то, как салажата в разборке путаются, тебя вспоминал, что некому им примером быть. Вот и сбылась его мечта, да еще и почти сразу. Ты хоть там кино посмотрел, в госпитале-то?

– Два раза, и одно и то же. «Светлый путь».

– Мы – один раз. «Ошибка инженера Кочина».

– Я такого не видел. А про что там?

– Про шпионов. Девка-шпион одного инженера охмурила… Нет, дробь, попутал. Это девку шпионы убили, а не она шпионила. Или инженер шпионил? Не помню. Я перед тем ночью в поселок ходил, оттого и не выспался, а как вечером в кино повели, так мне спать захотелось, аж не могу, словно я ночью на посту стою. Сижу, смотрю, раз – и задрых. И просыпаюсь от того, что соседи локтями пихают и вполголоса кроют меня, что от храпа слов с экрана не слышно. Так вот и, считай, смотрел и не смотрел.

– Бывает, Ваня, такое. Я вот девушку один раз в кино водил, так мы сзади сели, в уголок забились, и весь фильм целовались…

– Повезло тебе. А фильм как назывался?

– Валентина он назывался, потому что на экран я и не глядел…


Глава шестая

Иван как в воду глядел, потому как меня и поставили на обучение пополнения. Естественно, это была не только моя задача, их и Пашка боксу обучал, и отделенный тоже в стороне не стоял, но сразу после обеда троих из салажат мне придали. И стал я в них вкладывать познания в стрелковом оружии, точнее, в его устройстве. Но пусть Ванька не радуется, что он и Коля при пулемете, а оттого от педагогики освобождены. Я ведь в Лещенко мысль внедрил, что ребятам чуть попозже надо будет и снаряжение дисков к Дегтяреву освоить, да и сам пулемет в руках подержать. Стрелять – это как получится, но вот изготовку точно надо отработать.

Ребята и впрямь были худенькими, видимо, в том тылу, где они жили, с едой было совсем туго. И с подготовкой тоже. Ведь винтовку им в школе должны были показывать, да и после призыва тоже. А путались они знатно. Про ППШ я и не заикался, вдруг вокруг него в тылу хороводы водят и показывают как страшную военную тайну. Как выяснилось, они в тылу прилично только строевую подготовку и уставы освоили. Прочее время проходило либо в погрузочно-разгрузочных работах, либо в поисках, где бы чего найти съедобного. В Астрахани с этим было тяжело, но когда их в Баку перебросили, то стало получше. Только все равно кушать постоянно хотелось. Да, знакомое дело, мы на КМБ голодные тоже ходили. Но не из-за того, что на кухне много воровали, а потому что штатский организм в военный переделывался. Я при призыве был худой и длинный, а жизнь солдатская меня покоренастее сделала. Правда, потом старую физическую кондицию малость утратил. Ну да, на гражданке кроссы бегать тоже можно, но почему-то желания нет.

Так что вторая половина дня у меня была педагогической. К ужину я уже этим объелся до изжоги. Вечерком мы приняли за мое возвращение, пока нас еще в винной порции не ограничили, как тыловых сидельцев.

Посидели, поговорили, вспомнили тех, кто в море, и тех, кто уже не с нами. Вспомнить надо многих. Из тех, кто воевал в августе под Новороссийском, остался один Лещенко, из тех, кто устроил паршивцам в белых носках побоище в Шапсугской – трое. Я уже тоже почти ветеран получаюсь. А нынешние салаги, пройдя очередное горнило, тоже ощутят себя ветеранами по сравнению с вновь пришедшими. А Лещенко будет восприниматься прямо как мастер Йода.

Кстати о нем – больно рвущий грудь у командира отделения кашель. Вроде и выздоровел после простуды, но кашель как был, так и есть. Порошки глотает, а толку никакого. Может, сделать ему полевой ингалятор? А из чего? Знамо дело, из противогаза. Только нужно кое-что продумать конструктивно. Румынский противогаз отделением затрофеен, так что жив он или не жив – это никого не волнует. Можно и на дело пустить. Но… салаги и наряды. Ладно, как-то совместим.

Да и самому надо подучиться кой-чему. Мой ТТ приказал долго жить (сменяли на кое-что очень нужное), но чтоб меня не обделять, Пашка раздобыл парабеллум. Неплохо бы, если пистолет от того пулеметчика, что тогда прижал нас и меня в госпиталь отправил. Но Рыжий этого не гарантировал. Немец был дохлый, и даже с той горушки, но пулеметчик ли он – черти его знают. Патронов почти полсотни штук, так что надо поискать укромное место и попробовать пострелять. Разбирать я еще не умею, но есть люди, которые подскажут.

Народ угомонился, а мне все не спалось. Лежал, периодически выходил наружу, но сон все не являлся мне. Устав его ожидать, я плюнул на бесплодные попытки заснуть и погрузился в размышления. Авось среди размышлений незаметно сон и явится, да еще и со сновидениями. Но черта с два – все лежал и размышлял. То о будущем, то о прошлом, то по привычке – отчего я тут и для чего.

Подумать было о чем. Самое главное – что дальше ждет меня и бригаду?

Так, я вроде помню, что затем были Озерейка и Малая земля. Но это происходило за тридцать лет до моего рождения. А что происходит вот тут? Я довольно много прочел книг, где намекалось, что вариантов истории много, и даже когда они кажутся похожими на известный мне, то это не значит, что так и есть. То есть до 3 февраля этого года все будет так, как я знал, а после пойдет хоть чуть не так. Даже если война вообще пойдет так, как и шла, то для меня это может быть совсем по-другому.

Отчего? А что весит на весах мировой войны гибель взвода или роты под высотой Острой или возле безымянного болота? Почти ничего. А для меня разница означает, жив я или нет.

А изменилось ли что-то в этой истории из-за того, что я не проехал дальше, а ткнулся лицом в воду Цемесской бухты? Может, и ничего, а может, и очень много. Не потому, что я встану и пойду ставить историю на попа, а, допустим, вдруг это было не только со мной. Открылся некий астральный канал, как пишут в книжках, и засквозили души по времени. Меня забросило в тело краснофлотца, а некоего реконструктора – в голову командарма. И вот он свои нереализованные комплексы Электры или кого-то еще воплотил в жизнь. Как раз случится это с командующим 47-й армией. Вот кто ею сейчас командует – не ведаю. Раньше был Котов, потом Гречко, а кто сейчас… И не встретишься с ним и не заглянешь в глаза – вдруг там знакомый реконструктор промелькнет?

Блин, доразмышлялся! Но зачем думать о том, что я в этом времени – это и есть все изменения или будет еще что-то? Я вроде для себя решил, что не буду ничего специально делать, чтобы познакомить здешних людей с их будущим, но достаточно ли только моего решения? От чего это еще будет зависеть?

Сплошные вопросы, на которые нет ответов. Я ведь прочел несколько романов, где попавшие в прошлое мои современники лихо и без всяких переживаний перекраивали прошлое? Ну то, что им везло, как Ваське Буслаеву, это ладно (хотя могло бы и поменьше), но отчего они, попав в маршалов и начальников, без всякого душевного трепета брались и переделывали, а тут попадешь в простого морского пехотинца – так сплошные переживания?

И это я еще спокойно отношусь к убиению румын и немцев, а ведь это тоже как-то изменяет будущее. Вот, убитый мною пулеметчик-румын мог бы стать отцом их будущего президента или премьера, а так вот и не родится сей деятель. Ну, хоть на этот вопрос есть ответ – меня это не волнует. Коль они пришли сюда, то пусть все и останутся тут навеки, и пофиг на это будущее Румынии. Хотят будущего своей стране – пусть сидят дома, делают машины, растят хлеб и размножаются. Хоть, как Коанда, реактивные двигатели изобретают, хоть, как Косма, музыку пишут. А придут сюда – не будет ни их, ни будущего. Сколь смогу, столько сам в этом процессе поучаствую. Тоже касается их союзников.

После этого меня снова понесло в воспоминания о Шапсугской. Который уже раз… О Вале я вспоминал куда реже, чем об этом дне. Что-то не так либо со мной, либо с этой максимой.

…Я с азартом ловил на мушку мелькавшие в кустах и за деревьями силуэты румын, когда почувствовал толчок в подошву сапога. Обернулся и увидел Лещенко, за спиной которого маячил Пашка.

– Давай за мной!

Подхватил противогазную сумку, которая лежала у меня сбоку, и скатился за гребень. И вовремя – чуть повыше пошла пулеметная очередь, и на меня посыпались куски коры и ветки. Один из них удачно завалился за шиворот. Но я о нем быстро забыл, а вспомнил куда позже, когда и достал. Мы свалились с горки, ноги скользили по склону, так что нужно было тормозить и хвататься за деревья, кусты и камни. Я-то знал, что вниз надо бегать с горы зигзагами, но Лещенко бежит вперед, словно по ровному, значит, и мне надо не отстать. Как я не грохнулся и что-то не сломал – и сам не знаю. «Бог хранит детей и пьяниц». Значит, я еще дитё, ибо до пьяницы не дотягиваю.

Передохнуть не получилось, ибо только свалились вниз, как:

– Бегом, за мной!

И понеслись куда-то налево, в обход соседней горки, которая куда ниже нашей Тетки. Да еще и через заросли держидерева, дубняка, кизила, еще чего-то. Так и ломились на скорости, прикрывая лицо от веток. Ветки только трещали. Сердце уже выскакивало через горло, когда Лещенко затормозил и вполголоса скомандовал:

– Тихо, всем залечь!

Мы грохнулись кто где нашел.

Я повертел головой – нас пятеро. Отделенный, я, Пашка, Метр с кепкой и высокий парень из Казани. Кажется, Ильясом его звали.

Лещенко еще заставил слишком открыто лежавших укрыться получше.

Сколько прошло времени – не знаю до сих пор, наверное, недолго, но отдышаться после бега я успел. Впереди была крохотная речушка, протекавшая через распадок между двумя горушками. На верхушке той малой высоты постоянно стучал максим. Очередь, короткий перерыв, еще очередь. С той горки, что была за речушкой, выстрелы были винтовочные и шли нечасто.

От румын пулеметный огонь шел почаще. Как это понять – на слух. Максим работает ровно, как швейная машинка, потому его отличаешь легко. Румынских пулеметов я на слух еще не отличал, это мне Пашка сказал, что они так строчат.

Чего-то мы ждем. А вот чего? Явно вот этого – послышались команды на незнакомом языке. Вот кто-то мне в другой жизни говорил, что румынский язык на латынь похож. Аж два раза похож! Но тогда на какой? Фиг его знает, мне он кажется непохожим и на немецкий, да и на французский. Если я ошибаюсь – не филолог есмь, – простите дилетанта. Или когда румыны командуют и переговариваются-то не так похоже?

Ладно, ждем сигнала – длинного сигнала боцманской дудки. Если будет их два, то начинаем с гранат. Так, а сколько у меня патронов в винтовке? Три. Вытянул обойму из сумки и вложил недостающее в магазин.

Гости уже просматриваются, идут группкой вдоль речки, прыгают по камням, частью по этому берегу, частью по дальнему. Вот этот – самый опасный, потому как в руках тащит ручной пулемет и стволом этой бандуры водит вокруг, но как мне кажется, он ждет, что мы будем где-то выше. Значит, его надо бить в первую очередь. Хватит прицела на триста или надо поднять, потому что через речку стрелять надо?

Нет, что-то я ерунду думаю, здесь не та дистанция, чтоб речку учитывать.

Крадутся гости, крадутся, вижу – их десяток штук и один пулемет, то есть явно отделение. Ну, может, неполное, потому как потери. Всех сразу не положим, значит, придется врукопашную идти. Или после гранат они побегут? Не знаю, но увижу. Странно, что на душе аж подъем и нетерпение – совсем не так, когда ожидаешь, куда свалится снаряд или мина, на тебя или поодаль. Странно, что не думаешь, сможешь ли.

Очевидно, не до этого.

Свистит дудка отделенного, и я давлю на спуск. Только бы не промазать!

…Я проснулся. Все же задремал, пока вспоминал. Но до подъема еще рано, потому сейчас прогуляюсь к отхожему ровику, а потом снова попробую поспать. Если, конечно, еще раз получится.

У меня получилось, хотя сон был, увы, опять каким-то отражением тех самых воспоминаний. Не слишком весело дважды видеть, как падает проколотый мною румын с утробным стоном, роняя винтовку и прижимая руки к животу. И ведь не жалко его нисколечко, но бередит меня этот кадр из памяти. Хватит с меня таких снов, пойду умываться, а по дороге вспомню, как в свое время спорили про «грубую трехлинейку» и «изящный маузер», и прочее ерундовое в том же роде.

Ну, вот пусть и этот румын и прокомментирует изящество своего маузера и его европейскость. А я что – у моей неизящной длины больше на тридцать сантиметров, и эти сантиметры через руку румыну послал в требуху и тем доволен. Да здравствует Азия!

Для Лещенко я ингалятор сделал. Для первого случая раздобыли ему морской воды, все ж там есть соль и йод, вдруг поможет. Потом в санчасти выпросили еще соды и йода, и с ними он ингаляции стал делать, отчего кашель стал не столь жутким. Сестрички намекнули, что не будут против, если им потом агрегат отдадут. И отдадим, не последний же это трофейный противогаз, пусть только отделенный грудь рвать перестанет.

Через неделю писаря, до того снабжавшие нас сведениями, куда нас дальше бросят, сообщили сногсшибательную новость. В Красной армии вводят погоны! У нас на флоте – вроде как нет, все же другой наркомат, будем и дальше на рукавах нашивки таскать.

Для меня, конечно, это была не новость, я только забыл, когда точно это вводилось, и отчего-то думал, что с февраля. Замполит прочел по этому поводу лекцию, для чего это делалось, а мы потом на перекурах это тоже обсуждали. Впечатление среди народа было как бы двойственное – самим оно особо не мешало, но отцы и деды хорошо внушили, что погоны – это знак врага. Я тоже малость поучаствовал в споре, сказав, что нам от царя достались максимы, наганы и пушки Канэ, из которых в гражданскую в друг друга стреляли белые и красные. Ну и никто не собирается списать пушку Канэ только из-за того, что ею белые пользовались. Спишут, когда ствол расстреляет, но не раньше. Оттого и погон – не враг, врагами люди были. За что меня Толька Кривцов назвал «соглашателем».

Ну и ладно, но я предупредил, что если меня «меньшевиком» назовет – по шее заработает. В политспор вмешался покомвзвода Ларичев и сказал, что готов помочь слишком острым на язык с его затуплением. Если одного наряда будет мало, то он обратится к ротному или комбату за добавкой.

Спор сбавил обороты. Дальше уже так жарко друг на друга не выражались, а выдавали яркие слова только в адрес Гитлера, Антонеску и их подчиненных.

По поводу будущего нашего применения тоже были споры. Тут я тоже показал себя заслуженным пикейным жилетом, выдав глубокую мысль, что места нашей высадки можно легко определить и их совсем немного. Можно даже сказать, что их всего три.

Пашка Рыжий только засмеялся:

– Ну, ты и академик! Так прямо глянул и без карты догадался! Да, не забудь Москву предупредить, а то там ошибутся!

– Спокойно, Рыжий! Наука умеет много гитик, потому следите за руками и внимайте, пока я снова в госпиталь не загремел. В десант пойдем либо мы, либо красниковская бригада, ну, может, и пехоту придадут.

О чем это говорит? Что нужно высадиться около какого-то места и либо там засесть, либо очень недалеко пройти, потому как у нас в бригаде танков нет, автомобилей не до черта, потому мы не сможем в Керчи высадиться и до Феодосии на машинах проехать. Уловил?

– И что это значит? – Это уже Лещенко заинтересовался.

– То есть надо так высадиться, чтобы либо немцам перекрыть пути отхода, как дульной пробкой ствол, либо возле самой линии фронта, чтобы ее сковырнуть с места.

– Пророк, пророкуй, на каком дереве эта палка росла?

Что-то сильно знакомое в словах Михася Глинского, но не помню откуда. Но претензий по делу нет, одни шпильки, значит, мы ломим, гнутся шведы, а сейчас вообще в дугу будут!

– Теперь другое требование – чтобы нас немцы не сковырнули с плацдарма, тоже нужно не очень далеко высаживаться. С собой мы возьмем паек на трое суток, патронов тоже не больше двух комплектов. А поскольку дело будет жаркое, то расход будет большой. Что-то нам еще подбросят, но надо продержаться максимум пять суток, то есть двадцать пять километров, которые армия до нас дойдет.

Я остановился и обвел народ глазами. Молча слушают. Ага.

– Теперь глядим, куда можно высадиться. Крым отпадает, что его двумя бригадами не освободишь. Значит, все будет до Тамани.

Если мы высадимся в самой Тамани, то немцам перекроем все снабжение через Керченский пролив. Достойное дело. Но немцы справятся, ведь можно возить его в Анапу Черным морем, в Темрюк – Азовским морем, если оно не замерзнет, и по сухому пути из Ростова. Нам же до своих больше ста километров, то есть надо держаться почти месяц, а снабжать нас будет тяжело. В проливе полно мин, а немцы еще добавить могут. Сложно, пожалуй, это не пойдет.

Еще место – в Анапу или около. Захватим порт, чем немцам будет малость неудобно. Но можно возить снабжение из Тамани мимо нас, в Темрюк, из Ростова опять же. То есть немцы могут и справиться, а нам нужно держаться, пока армия сорок с лишним километров пройдет. На это нужна неделя-две…Ну, это еще можно. Значит, Анапа – уже возможно.

Можно и ближе. Самый недальний вариант – возле самого Новороссийска. Ну, хотя бы в Мысхако. Армии до него идти совсем недалеко, немецкий передний край получит удар в спину. Есть и сложности, и даже очень много. Самый главный: на переднем краю войск у немцев больше и они самые лучшие. Дальше от передка их меньше, и то всякие обозники.

Если взять и высадиться чуть в стороне, то можно быстро от места высадки пройти и ударить в спину немцам, что стоят у Новороссийска. То есть до полуночи высадили и к утру дошли до, например, Владимировки или Тоннельной. Чтоб немцы ощутили позыв сорваться с места.

Таких мест тоже немного. Дюрсо, Озерейка, Широкая Балка. Там в море впадают реки, есть приличные галечные пляжи и вдоль речки идут дороги.

Дальше к Анапе с этим хуже, потому как там уже далеко от фронта, и захватом какого-то хутора за Утришем немцев на фронте не испугаешь.

Итого получается пять мест, но Анапу и Новороссийск надо считать самыми маловероятными. Значит, три места, и лучше всех Озерейка. Пляжи везде галечные. Вот что касается глубин, то ничего не скажу, не мерил.

Вот вам план операции – получите и распишитесь.

Пашка не выдержал и поднес ко мне согнутый палец. Это значит: ну ты и загнул, теперь разгибай. Я в ответ показал ему кукиш – не дождется!

– Андрюха, а ты в Брянске где учился? У вас там в городе не военная академия располагается, куда ты, наверное, на вечернее отделение ходил?

– Я не из Брянска, а из Бежицы, это хоть и близко, но другой город. Насчет академии – с меня и техникума хватит. Но если надо – пишите рекомендацию… Но только не в сухопутную академию!

Так что народ я анализом поразил, а после того ждал, что вызовут меня к начальству или в Особый отдел и фитиль вставят за публичный анализ и синтез. Но мои доморощенные размышления у начальства интереса не вызвали. Так, до меня доходили слухи, что у некоторых сослуживцев возникла идея мне прозвище полководческое присвоить, но инициаторы не сошлись, какое именно: то ли Чапаев, то ли Фрунзе. Спасибо, хоть не Наполеон. Покойный корсиканец был хоть и прославленным полководцем, но портит это славное имя то, что им себя воображали сбрендившие граждане. По крайней мере, так считается.

Хотя это либо вранье, либо седая древность. В бурные девяностые мне кем только не приходилось подрабатывать, в том числе и санитаром в третьей областной больнице, где лечились скорбные разумом. У нас в отделении был только один с похожим сдвигом по фазе, и тот себя воображал наполеоновским солдатом, а коллеги из других отделений говорили, что ни Наполеона, ни прокурора у них тоже нет. А кто есть? Брянские жители, иногда проезжие иногородние, которых с поезда сняли.

Деперсонализация (заполучите умное слово) встречается не у всех, и очень даже далеко не у всех. Гораздо чаще лежит в третьей больнице гражданин, который считает себя тем, на кого паспорт выдан, только есть у него проблемы во взаимоотношениях с людьми вокруг. Скажем, молодой сосед к его старушке-жене бегает. Как только пойдет больной в туалет, так в это время зловредный сосед – раз, и в его постель. Так что пока жертва соседа вернется, а уже все шито-крыто, и жена недоуменно спрашивает, откуда больной эту чушь выдумал. А воображать себя не тем, кем он есть – это случалось больше со старыми больными, ветеранами больницы.

Бывало, пошлют тебя в больничный архив за прежними историями болезни, а там тебе вручают целую пачку, штук пятнадцать и только на одного. Берешь и несешь, вдыхая бумажную пыль, ибо одной рукой эту пачку не подымешь… Некоторые истории я читал. Был у нас один больной, подвинувшийся на изобретательстве. Пока он на родном заводе внедрял свои изобретения, еще было ничего, а вот потом восхотел он измерить ускорение свободного падения, ибо что-то в нем его смущало. И измерил его двумя различными способами, отчего вышло, что оно неправильно определено. Очень сильно неправильно, потому что истинное его значение не 9,8, а 11,2. Поехал он в Москву застолбить свое открытие, но там понервничал и погорячился, оттого из Академии наук его выводила милиция. А после изобретатель в газете читает, что сейчас точность попаданий у ракет стала выше, чем была раньше. «Это же неспроста – сперли мою идею, тем точность увеличили, небось, сейчас премии получают, а меня в Полпино затолкали!» Дальше он пытался ректора МГУ обвинить в научном плагиате у него (абсолютно облыжно) и прочее несуразное творил. К моему времени он уже отбушевал, и хватало его только на то, чтобы заведующему сказать: «Ты смесь мордвина и грузина». Ну и санитаров называл «евреями». Не было прежнего полета фантазии и огонька.

Иногда весело там было. Но с тех пор я шуток насчет сумасшествия не люблю и анекдотов про это тоже…

Боевая учеба шла пока обычными темпами – наступление и оборона. Салажата уже не путались в оружии, а уверенно его разбирали-собирали. Им бы еще пострелять вволю, да гранаты побросать боевые, но это пока только обещали организовать. А пока мы их между делом чему-то обучали, хоть на пальцах и словесно. Когда боксу, когда перевязкам, а когда рассказывали про врагов и их тактику.

– Так вот, молодежь, румыны встречаются трех видов: кавалеристы, горные стрелки и обычная пехота. Других пока тут не видели. Одеты они в обмундирование защитного цвета, но цвет его от нашего отличается, румынский – он, скорее, табачный. Хотя когда оно выгорит и вытрется, то практически бурое. На головах либо каски, либо кепи с пуговкой спереди. У горных стрелков может быть и берет, сильно сползающий на одну сторону. Каски мы видели двух видов – старая французская, с гребнем, вроде как у пожарников, только крашеная в защитный цвет и новая, ни на нашу, ни на немецкую не похожая. Она какая-то сильно кверху сходящаяся. – Я достал прутик и на земле нарисовал эту действительно необычную каску. – Дальше на румыне мундир, покроем похожий на немецкий, но цвет другой и карманов два, а не четыре, то есть только на груди. У немцев есть карманы и ниже. Штаны обычные, на ногах ботинки с обмотками. У кавалеристов бывают и сапоги. Иногда вместо обмоток небольшие краги, так, до середины голени. Горные стрелки отчего-то носят белые чулки, которые из-под краг торчат наружу. Да, головной убор у них тоже необычный, такой есть у части немцев. Вот, глядите, какой. – Достал специально взятое в аренду у Ивана румынское кепи и показал. – Все запомнили? Дальше переходим к румынскому оружию, а потом еще раз спрошу про их форму. Чтобы хорошо помнили до того, как увидите румын вживую. Тогда уже само впечатается в память…

Два раза были небольшие тренировки по погрузке на корабли. Ходили к пристани и грузились на стоявшие там катера. А экипажи их внимательно следили, чтобы мы их скорлупки не посадили на дно, нахлынув толпой, и не пробили днище каблуками. Кой-кто из наших, раньше служивших на кораблях, фыркал – дескать, зачем это нам? Но тут Рыжий неправ. Он хоть и на катере-тральщике служил, который с началом войны из рыболовецкого судна сделали, но это он, а, например, мы с Иваном – береговые артиллеристы, то есть можем и ни разу не бывать на борту корабля. Да и он сам явно не на всяком корабле служил, потому что есть корабли еще царской постройки, а есть и новые. Ну и бывшие гражданские суда. Разница в устройстве их будет серьезная. А что из этого может выйти? А тот же Иван своими немалыми габаритами заклинит проход по трапу, если не будет знать, как и куда идти. Пока он сообразит, куда идти – время уходит, и за эти секунды вражеский пулеметчик может очнуться от шока и прицелится как следует. Да и в случае потопления корабля кто-то не успеет выбраться наружу, а навек останется в затопленном трюме. Я как вспомню старые пассажирские лайнеры «Иван Франко» и «Адмирал Нахимов»-у них столько палуб и трапов, которые нужно пройти, чтоб наверху оказаться. На «охотнике» к воздуху ближе, конечно, но вот сегодня мы туда целым взводом погрузились, да еще и ПТРовцы присоединились. Там и без нас тесно, а тут еще такая орава. Как тут разместиться, чтобы и сами устроились, и здешним ребятам не мешать работать, потому что и им по катеру ходить надо, и вооружением пользоваться? А тут мы все кубрики забили собой, а еще и на палубе восседаем. Я лично в кубрик не полез, пристраивался на палубе. Сначала хотел подальше от бензоцистерны оказаться, потом плюнул на эти страхи и стал искать место, где просто удобнее и не так заливает на ходу.

Почему я перестал думать о бензоцистерне? Путем анализа. Пусть на борту авиационного бензина даже полтонны (а может, и больше, ведь три авиамотора его жрут безбожно). И вот представим, что запылали эти полтонны на деревянном катере весьма скромных габаритов – тогда к чему искать прохладное местечко в тамошнем огненном аду? Проще положиться на удачу, потому что такое попадание случается не всегда, а вот несколько часов плавания по неспокойному морю – это будет обязательно. Так что стоит лучше подумать о более актуальном.

Еще попробовали погрузиться на катер-тральщик, переделанный из рыболовного сейнера. В него влезла почти вся рота, но набились мы, как шпроты в банку. Что же, теперь хоть какой-то опыт есть. Правда, высаживаться на берег под огнем – это не совсем то, что на причал и с причала, но спасибо и на этом. Может, еще и потренируемся снова.

Хорошо еще, что не выпало тренироваться в посадке на торпедные катера. Там и самому экипажу места немного, сажать десант можно только в торпедные аппараты, то бишь в кормовые желоба шириной чуть больше полуметра и длиной метров шесть. И вот в сей желоб десант садится и летит на приличной скорости вперед. Уже не стоит уточнять, что корпус катера из тонкого дюраля и внутри у катера все тот же авиационный бензин. То бишь десант летит вперед в алюминиевой бочке с бензином. Но возили и так, особенно через узкие проливы, благо скорость у катера была большая. Раз – и войска уже на другой стороне балтийского пролива.

И приходили радостные новости: прорвана блокада Ленинграда, жмут и жмут немецкий котел в Сталинграде, началось наступление под Воронежем. Скоро и нам придет час. Пришло еще два человека пополнения, из их один бывалый, а один вроде прежних салажат. И кого же поставили преподавать ему азы обращения с оружием? Двух мнений тут быть не может.

Еще нам подбросили рожковые магазины к ППШ, пока хватило по паре на брата. Это хорошо, теперь у меня будет два диска и два рожка, а остальной запас – россыпью. Среди полученных гранат были сплошь «эфки» и противотанковые, а РГД не было. Конечно, не помешало бы, коль мы будем высаживаться и не исключено, что прямо в воду, какие-то сапоги заброды или резиновые кальсоны, но где их взять па целую бригаду… Угрозу насчет тактического жилета я исполнил и отослал предложение в штаб флота, снабдив рисунками. Ответа пока не было. Хотелось, конечно, сделать себе, так сказать, предсерийный образец. С этим было тяжко, ибо ни материи в нужном количестве, ни машинки с нитками не было, но я не пал духом и сделал себе гранатную сумку из того, что было. Ну и модернизировал противогазную сумку под новые надобности, поскольку она уже превратилась в как бы малый вещмешок. Еще я пользовался трофейной румынской сухарной сумкой. У румын сумка была роскошная и превосходила размерами и советскую, и немецкую. В умеренно набитом виде она закрывала всю задницу ее владельцу. Но некоторые румыны таскали их сразу две. Вот барахольщики, прости господи.

Все же я надеялся, что нас доставят на сам пляж и ноги намочить не придется. Когда-то в Озерейку ходили катера, на носу имевшие трап для высадки. Подходил катерок к пляжу, утыкался носом и по трапу пассажиры сходили на берег. Должен сказать, это удовольствие было легким не для всех, отчего матросы помогали тем, кому тяжело спускаться.

Спал по ночам я плохо, из-за воспоминаний, иногда граничащих с кошмарами. То Шапсугская, то Туапсе, то разные моменты будущей, но уже прошедшей жизни. Плохо выспишься, и оттого потом днем куняешь. А что еще делать-то, не идти же за валерьянкой в санчасть. Вообще валериану имел с собой каждый фельдшер в своей фельдшерской сумке еще при царе. Возможно, все было оттого, что некому душу излить. Это так, ведь лучше и не рассказывать про то, что дух человека из будущего попал в тело здешнего. Нутром чую, не поймут или поймут, но не так. Поскольку с женским полом был тяжело, и напиться тоже не получалось, оставалось столько одно старое и мудрое средство:

«О, воин, службою живущий,
читай устав на сон грядущий.
И утром, ото сна восстав,
читай внимательно устав!»

А что еще почитаешь-то? Вот и читал их. И голова отвлекается о переживаний, и уставом просвещаешься, и салажат надо тоже просвещать, а разные правила легко забываются. Вроде как не первый год работаешь, все знаешь, а потом с удивлением узнаешь, что что-то забыл: такая она, память человеческая. Пашка смеялся, говоря, что я таки решил поступать в военную академию. Иван тоже спросил, какого это я… демона сижу и все свободное время уставы читаю. Ну я ему и пояснил, что на душе тяжко и есть какие-то нехорошие предчувствия. А больше ничего не нашел, чтобы сделать для уменьшения мандража. Иван согласился, что читать уставы хоть и скучно, но приходится, хотя лучше бы посмотреть кино, только не «Светлый путь» в третий раз, конечно. Можно было бы и «Веселые ребята».

И свершилось чудо, и кинопередвижку привезли, и даже именно с этим фильмом. Но сон лучше не стал. Ладно, салажат я не угнетаю, службу исправно несу, начальство непосредственное и далекое не посылаю, значит, пока с нервами справляюсь. Ни валерьянки, ни губы пока не нужно. А то, что на душе что-то тяжко, так на то она и душа, чтобы болеть по чему-то, когда о реально достижимом, когда о несбыточном…Вот она у меня и болит.

Следующей новостью была смена командования. Полковник Потапов заменил полковника Гордеева.

Я с Потаповым ни разу до того не сталкивался. Невысокий такой, крепкий, круглолицый, аж дышит энергией. Говорили, что он был ранен под Новороссийском и вот только сейчас из госпиталя. Отзывались о нем хорошо. А Гордеев уходил на повышение, только куда точно – писари не знали, но обещали разузнать.

И стало ощущаться, что подходит наше время. Оно уже совсем близко. Мы еще можем провести учебную погрузку или не сможем, как уж выйдет. Но скоро нас ждет бой. И он будет в любом случае, готовы мы к нему полностью или частично. Надо заканчивать с переживаниями. Они мешают быть готовым ко всему, что суждено. Их время придет потом, после.

Или совсем не придет. Значит, это уже будет не нужно. Но это легко сказать – пора. А душа не сразу реагирует на то, что от нее требуют. Как сможет, так и откликнется. Попробую подумать еще о десантных перспективах. Может, меньше дум будет о том, что отвлекает от необходимого и неизбежного.

* * *

А это понадобится уже скоро. 47-я армия уже наступает у щели Памятная на Крымскую. Уже два батальона 103-й бригады легли на неразминированных минных полях у этой самой щели. Это постаралась ранее битая под Шапсугской 3-я румынская горнострелковая. Ее день, черт возьми, и не день наших артиллеристов, выкативших боезапас куда-то не туда и не день наших саперов, не проделавших проходы не только в минных полях противника, но и даже в своих. 318-я дивизия хоть по плану и должна наступать, но еще не готова. Операция «Горы» буксует. Время для операции «Море».

Приказы давно подписаны и уже исполняются. Под Геленджиком тренируются танкисты, в Туапсе бригада Красникова. Готовится высадка у Южной Озерейки силою трех бригад, которые должны прорваться к Новороссийску и ударить навстречу частям 47-й армии у города.

После удара авиации и пушек двух крейсеров по плану атакует штурмовой отряд. А вслед за ним батальоны двух бригад морской пехоты. И не одни: в штабах запланировано изрядное новшество – высадка целого танкового батальона в первом эшелоне. До этого был только один такой случай высадки – Керченско-Феодосийская операция. Азовская флотилия высаживала шесть старых танков в двух местах. Да и позже это бывало нечасто.

Там, севернее Керчи, был первый опыт и не здорово продуманный. Баржу с танками буксир притыкал к берегу, далее саперы и экипаж при помощи тросов и кольев подтягивал ее еще поближе, насколько получалось. Пехота с баржи шла в бой, а затем по сходням на берег сползали танки и выкатывались орудия.

Высадить все удалось, только с гигантскими усилиями. Здесь все сделано и продумано получше.

Для высадки танков использованы бывшие десантные баржи еще царской постройки. Раньше у них были даже моторы, но сейчас, увы, это все в прошлом. Но имеется высадочное устройство и не нужно будет саперам подтягивать баржу к берегу так, как это делали в декабре сорок первого. И пехоту есть чем высадить. В составе десанта три канонерские лодки, некогда строившиеся как десантные суда, и три тральщика из бывших азовских зерноотвозных шхун – их строили с расчетом на то, что при нужде их тоже можно использовать как десантное судно.

Артиллерии у отряда много. Для отвлечения внимания немцев одновременно произойдет высадка демонстративного десанта возле самого Новороссийска, а парашютисты небольшой группой высадятся на пути движения десанта и займутся порчей связи и наведением паники на врага.

Побережье обороняет румынская пехота, которую немцы туда поставили, ибо ценят невысоко. Должно получиться. Ведь немцы уже отходят с Кавказа.

* * *

Да, я кое-что знаю об этом, о чем не знают комбаты и комбриги, командир отряда высадки и прочие. Да, знаю. Я не могу возопить или написать, дескать, делайте не так. Почему – уже об этом говорил.

Что я могу сделать – то, что зависит от меня. Разделить общую судьбу и попытаться сделать больше, чем другие.

Приходит время идти вперед.

Со смертью мы поспорим,
Пускай умрут враги.
Идет пехота моря —
Чеканные шаги…


Глава седьмая

Февральская ночь была темна и полна неприятного ветра и холода. Конечно, ветрено было совсем по-разному и в Геленджике, и на рейде, а тем более на переходе морем. Но мне было холодно все время. Не могу сказать, происходило ли это по причине мандража иль и вправду было так. Так что я ежился и на переходе к порту, и на погрузке, и дальше. Погрузка закончилась около шести вечера. Бухта была полна кораблей, и войск было тоже полно. Наша рота грузилась на канонерскую лодку «Красный Аджаристан».

Посудина довольно большая, широкая, и выглядевшая по-штатски, несмотря на то, что была утыкана пушками. Это их разрабатывали как универсальный прибрежный корабль. Он и тральщик, он и канонерская лодка, он и десантное судно, если нужно, и мины поставит. Поскольку за основу проекта взяли гражданское судно – азовскую зерноотвозную шхуну «Эльпидифор», то и так наш «Аджаристан» и выглядел – как вооруженное гражданское судно. Надеюсь, старый корабль сможет сделать свое дело. Вместительные трюмы примут нас, далее носом он вылезет на пляж и по широкой сходне на берег хлынет наш батальон. А многочисленные пушки разнесут немецкие и румынские пулеметы, что не вовремя оживут. За Тонким и Толстым мысами, что ограждают вход в Геленджикскую бухту, ветер посвежел, усилилось волнение. Старик «Аджаристан» медленно двигался вперед, переваливаясь через гребни волн. Путешествие было не очень далеким, но сопровождающимся приключениями на суше и на море. Нельзя было исключить, что и в воздухе. Но это будет уже под утро(но я точно не знаю, только думаю, что с такой скоростью только с утра доползем).

А пока пляска валов и переваливание корпуса на волнах. Сначала мне было еще терпимо, но потом стала нарастать тошнота. Я крепился, крепился, но пришла и моя очередь отдать долг Нептуну. Конечно, нельзя сказать, что погода была штормовая и качка совсем жуткая, но… откуда мне взять оморячивание? В обоих своих ипостасях я совсем не просоленный морской волк. Так что вот и пора снова к борту. Правда, уже нечем, но так тоже утомительно для организма. Вот я и собираю ярость для вымещения на румынах и немцах. Попадется кто – то из них на берегу – он мне ответит за многое, и за эту тошноту тоже. Впрочем, будь я тем самым морским волком, никто бы их не освободил от ответа. Если даже не за рвоту и тошноту, то еще много обвинительных пунктов. Такова горестная судьба завоевателей – они ответят за все.

Впрочем, мне не до смеха, и многим другим тоже. Отчего – мы сильно пополнялись, в некоторых ротах до половины салажат, а откуда им оморячиться? Был недостаток и в оружии, но его малость компенсировали.

Ходил такой слушок, запущенный писарями, что нас пополнили штрафниками. Летом же вышел приказ «Ни шагу назад!», а в нем есть и пункт о формировании штрафных рот и штрафных батальонов, где виноватые могут смыть свою вину кровью. Но я так и не понял из рассказа – штрафники просто пойдут с нами туда же или их зачислили в ряды? Вроде во взводе таких нет. Ладно, позже выясним.

Кругом темно. Конечно, если вглядеться, то какие-то силуэты можно разобрать, но непонятно – это реально там корабли или моя фантазия их рисует? Вот, теперь мы застряли. Стоим, подрабатываем машинами, удерживаясь относительно волны и ветра. Стояли с полчаса, потом снова двинулись, медленно, но уверенно, с гребня на гребень. Наверное, лопнул буксир у тех вот болиндеров. И пока баржу ловили, буксир заводили, то это время мы и ждали.

И опять движемся, волна и ветер бьют в скулу корабля. Сейчас качает чуть меньше, не то ветер изменился, не то мы заняли положение поудобнее. Ход медленный, километров десять в час, то есть пяток узлов или чуть больше. А может, и меньше – темно, темно на море и на берегу, не определишь точно. Хотя нет, вот на борту, противоположном тому, с какого я травил, видны далекие вспышки.

Значит, там кавказский берег, а с той стороны – турецкий, только до турок еще очень далеко. Хотелось пить, но я специально терпел, а то соберешь в желудке что, а оно тут же пойдет на радость рыбам. Двигались уже явно часа два, а сколько еще идти? Не знаю, может, до полуночи, может, до утра. Опять застряли. Снова ждем неизвестно чего. «Аджаристан» чуть развернулся и в этом положении качать стало сильнее.

Сидевший рядом салажонок пулей кинулся к борту. Ага, а я, как ветеран, подавил приступ тошноты и ощутил себя героем. Освободившееся место занял Пашка.

– Травишь, геройский комендор?

– Ага, так что ты как раз вовремя подставился!

– А я ни капельки!

– Везет тем, кто оморячился, у пирса стоя! Ты ведь говорил, что после Камыш-Буруна ваша посудина больше чинилась, чем ходила, а когда ходила – то не дальше Тузлинской промоины?

– Гляди, наш академик все запомнил. Только наш движок был старше меня, так что ему и без снаряда на свалку пора. Как смотрел я на мотористов, так и радовался, что мне с этим «Перкинсом» не возиться.

Да, Пашка там был рулевым-сигнальщиком. До августа, когда при очередном налете катер-тральщик был так изрешечен осколками, что сел на дно у причала. Чинить его уже не было возможным, и экипаж расформировали. Пашка попал в морскую пехоту – сначала под Темрюк, потом под Новороссийск. Только под Новороссийском он отбился от своих и попал в наш батальон. Кажется, он тогда был где-то под Неберджаевской.

Я захотел съязвить в адрес Пашки, и только открыл рот, как ощутил позыв на рвоту. Пришлось заткнуться. Переборов себя, я спросил, склонившись к его уху (нечего салажатам слишком много знать):

– Паш, ты слышал про этих штрафников, что к нам присоединили?

– Мне мой корешок сказал, что они не с нами пойдут, хотя и туда же, что и мы.

Тут к нам подсел салажонок Олег, что наконец-то отлип от борта, закончив сеанс кормления кефали и скумбрии. Всё, серьезные разговоры закончили, надо поддержать юного собрата. Чтобы ощущал, что уровня ветеранов он еще не достиг, а оттого выместил свой комплекс неполноценности на румынских черепах. Ну мы и приготовились к сеансу шуток-прибауток: Рыжий за первый номер, а я – за второй.

Но Олег нас опередил и спросил, бывали ли мы в Озерейке.

– Я не бывал. Спроси вон Андрюху, то есть товарища старшину второй статьи, он здесь неподалеку службу нес, на страх дельфинам и катранам.

– Сам не бывал, но от верных людей знаю. Селение небольшое, до берега чуть не доходит. Есть речка, с Волгой не сравнишь, но по здешним меркам еще ничего. Пляж галечный, возле берега глубоко, в воде большие камни и очень скользкие. Слева гора побольше, справа поменьше. Если прямо от села идти, то там дорога на Новороссийск. Можно в Новороссийск прийти другой дорогой, если идти по берегу, но это долго будет. Пойдешь направо и через пяток верст придешь в Широкую Балку, а оттуда еще раза в два дальше до города будет.

– Ага, понял. А что-нибудь там еще интересного есть?

– Магазин, а в нем вино. И в домах девки.

– Вот, салага, слушай Андрея, он не только начальство, но и сам по себе умный. В Озерейке не бывал, но всё про нее знает. Учись!

Сколько всё длилось, не знаю, но рассвета еще не было. Я кое-как привык к тошноте и уже к леерам не бегал, хотя ощущения были волнующие. Даже пару раз придремал, может, и на пяток минут. Это тоже важно – спазмы и тошнота утомляют мозг, поэтому это ничего, что поспал… ведь не на посту, когда это уставом запрещено, и не в атаке, где это несусветно глупо. Я еще выдвигаюсь в выжидательный район. Нас посетил взводный, проверил, как мы тут – досуха опорожнили желудки или еще не совсем. Лещенко нас тоже не забывал, правда, больше глядел на салажат. А мы с Рыжим что – плывем дальше и готовы. Пашка только курить постоянно хочет, а я хочу скорее на берег. Муторно мне болтаться на волнах в черной ночи на Черном море.

А время тянется, как …Ну не знаю, как даже сказать, наверное, как сорняк из земли. Тянешь его, тянешь, но корешок все равно остается. Порадовав себя литературным сравнением, я попробовал снова задремать. Проснулся, покрутил головой: еще не рассвет, еще тьма. Пашка тоже клюет носом, Олег что-то жует. Да, нам паек выдали, но так можно и до утра его перевести: пожевал, повисел на леерах, освободился от того, что съел, снова лезешь в мешок за следующим сухарем.

Мне вспомнился рассказ одного старого казака, что во времена оны казаки-пластуны вокруг заплечного мешка наматывали бурку, а сверху крепили бурку веревкой. Помимо удобств в переноске это мешало в пути налегать на сухари, ибо развязать – завязать можно было только на привале. Ему его отец рассказывал, что когда в пластунских батальонах кубанцев ввели армейский вещевой мешок образца тысяча восемьсот девяносто седьмого года, то казаки им были очень недовольны, поскольку он носился не на спине, как раньше, а на бедре, как сумка. Вот и были две причины недовольства им. Первая – поменьше, что теперь нет ограничения на то, чтоб в походе на сухари налегать, и вторая (самая главная) – стыдно быть похожими на нищих. Как оказалось, что когда ранец принимали на снабжение, то не приняли во внимание, что тогда на Руси с сумками сбоку ходили только нищие, и в эту сумку подаяния собирали. А нормальный человек, что ходил куда-то в соседнюю станицу или дальше, брал с собой заплечный мешок и нес его на спине в походе. Вот как казачье недовольство успокоили – об этом я деда Матвея не спросил. Зря, наверное.

А не пожевать ли мне самому? Действительно, когда ты ночью спишь, хоть на работе, хоть дома – тебе есть не хочется. Проснешься и захочешь. Но если не спишь-то кушать надо. У меня лично на ночных сменах около полуночи всегда такое желание появлялось, и сейчас не исключение из этого правила.

Вот я и вытянул сухарь и принялся его угрызать. Пашка тоже вышел из полудремы и спросил:

– А не боишься перед боем есть? Говорили же, что пустые кишки лучше зашивать…

– Паш, не беспокойся. Хоть пнем по сове, хоть совой по пню – итог один. Кто нас успеет к хирургам на стол заволочь? Добрые люди-то найдутся, но хирурги будут только, как Новороссийск возьмем. Так что не борись с голодом, да и животом паек нести – совсем легко.

– Умеешь ты убедить, Андрюха. Не буду бороться с голосом своего брюха.

И мы захрустели завтрашним (или сегодняшним) пайком. Хорошие сухари попались, не пригоревшие и не пересушенные до каменной твердости.

Вот, теперь плечам будет легче на пару сухарей. Не отказался бы и от кусочка сала, но вчера интенданты такими добрыми не были, чтобы салом нас порадовать. Нет, двух что-то мало, потому надо и третий отправить «путем всея земли», а вот больше – не надо.

Получилось хорошо, и тошнить как-то меньше стало – не то идем так удачно, не то от еды желудку лучше стало. Отпил воды и спрятал фляжку в мешок. Вроде как окрестности Озерейки не сухие, есть река, да и родники должны найтись: не жаркое лето на дворе, но кто же знает, где позиция моя окажется: возле речки Озерейки или далеко от воды. Потому я запасу фляжек еще давно уделил внимание, оттого их аж три штуки. Найдется четвертая – тоже не откажусь. Люблю попить – хоть воды, хоть чаю, хоть компоту. От пепси-колы тоже не откажусь. Вроде как «Фанта» у немцев уже тоже появилась. Я к ней в своей жизни был равнодушен, но за бесплатно – готов. Кстати, вроде как немцы ее делали из яблок, вдруг это вкуснее окажется.

Так вот я и развлекался, то болтовней с Пашкой, то подъемом героизма у салажат, то мелкими размышлениями над глубокими местами.

И это меня радовало, потому что надоело уже переживать о том, что со мной будет. Раз сейчас тебя не одолевают мысли, для чего ты, надолго ли, и как скоро тебя что-нибудь настигнет – так это просто великолепно! Лучше уж думать об этой несчастной «Фанте», про которую через часок забуду, чем о том, какая дырка тебе суждена на этот раз. Кстати, а я оказался разгильдяем– знак за ранение мне положен, а я его так и не ношу. Ну и ладно, не орден же, чтоб особо гордиться тем, что его носишь. Это раньше считалось, что если рану получил, то, значит, сошелся с врагом близко, а не убежал. Сейчас война другая. Настигает даже вдали от фронта. Вот попади в нас сейчас торпеда, то и потопли бы вдали от земли и врагов не увидев, кто ее пустил… Так, пора возвращаться мыслями к «Фанте»: я себя явно переоценил, всё же напряженные нервы прорвались наружу.

Вроде вибрация корпуса как-то изменилась. Мы сбавляем ход? А отчего? Опять кто-то оторвался или подходим к месту назначения?..


Нет, мы еще долго плыли сквозь ночь. Поскольку в сон уже не тянуло, я поболтал с Пашкой о том, как в такую тьму, соблюдая маскировку, идти куда надо, и еще не одному, а в компании.

– Андрюха, есть и ночная оптика, ночные бинокли и ночные визиры, которые помощнее, чем обычные. У нас на борту, правда, ничего такого и в помине не было. Так что дело в тренированных глазах и знакомстве с берегами. Наш командир до войны был рыбаком, потому все местные ориентиры знал, как собственные ладони. Он, наверное, прямо чувствовал, что через полчаса на трехузловом ходу будет именно этот мыс, а не другой.

Тут я из ехидства попросил его сказать, что он вокруг видит. Пашка ответил, что справа на палубе Андрюха, который ехидные вопросы задает, слева Олег, который жует второй сухарь. Дальше по палубе несется какой-то здешний начальник по направлению на бак. Слева по борту Турция, справа по борту Страна Советов. Так он героически выкрутился из расставленной ловушки. Ну да то же самое могу сказать и я. Пашка отбил мою атаку и продолжил:

– Хотя должен сказать, немецкие коробки ни разу ночью не показывались. Я думал, что их вообще поблизости нет, а когда узнал, что они десант высадили, то сильно удивился. Немецкие самолеты ночью иногда летали, иногда нас и бомбили, но не помню, чтобы в кого-то ночью попали. Опасность была больше от немецких пушек, когда они в Керчи были. Ну и на мель сесть – этого тоже хватало. Вот когда мы десант в Камыш-Буруне высаживали, то посадили две баржи на мель у Тузлы. Пока снимались, день наступил, а высаживаться начали к полудню, при этом не все вообще дошли до места высадки. Потом по этому поводу разбирался Особый отдел, вроде даже кого-то из шкиперов за трусость под трибунал отдали. Оттого что застряли, так и под налет немцев попали, одна баржа утопла, и вторая тоже едва на дно не пошла. На борту среди бойцов паника возникла, часть за борт попрыгала. И на что они только рассчитывали, в декабре, да и плавать не умея? Да и часть пушек в море посбрасывали, прямо как в старые времена – когда на мель садились, то пушки сбрасывали, чтоб разгрузиться. Наверное, кто-то на барже об этом вспомнил, только забыл, что они не мели сидели. Но не утопли.

– Это там вас снарядом достало?

– Нет, это было в декабре, перед самым Новым годом, двадцать шестого числа, кажется. А нас отоварили в мае, когда немцы снова Керчь заняли. И все лето прошло либо в стоячем положении, либо в ползучем. Когда тебя бомбят, то основное спасение – маневр. Ну, и зенитки, если они есть. У нас же была сорокапятка на баке и два зенитных максима, то есть почти ничего. Так что надо было за «юнкерсом» глядеть в оба и видеть, когда от него бомба отрывается, как дерьмо от летящей чайки. Увидел и уклоняешься. Неправильно уклонился – отскребай дерьмо от палубы. Так что сам понимаешь, Андрюха, как мы себя чувствовали, когда немцы появлялись над нами. Как мишени. Но как-то проносило мимо, только в июне пулеметами нас причесали. Один убитый, трое раненых. Мне тогда морду украсило осколком или щепкой. Наш механик Митрич, а он человек еще старорежимной закладки, так как-то сказал, что каждый раз угоднику Николе Мирликийскому молился, чтоб отвел беду. Видно, Митрич у Николы был на хорошем счету.

Так мы и беседовали, пока воздух не разорвал грохот орудий.

Началось! Мы повскакали с мест и впереди увидели яркие вспышки второго залпа. И на берегу кое-что стало видно. Парашютные осветительные снаряды горели над береговой чертой и освещали ее. Там что-то пылало – дом, наверное, или сарай.

Мы стали готовиться, заодно и салажат осмотрели и поправили им снаряжение. Но, как оказалось, всё было еще рано. Сначала об этом сказали Анисимов и ротный, пройдя и подбодрив нас. Ну и, конечно, так и получилось.

Артиллерия активно молотила по берегу с полчаса. Конечно, видно нам было не здорово, потому как вспышки заслонялись от нас деталями корпуса «Аджаристана». А самим куда-то пройти и глянуть – были сложности. Народу на палубе хватало, да и экипаж нервно реагировал на излишнее хождение по палубе и трапам – мешаем, дескать. На самой канлодке комендоры были наготове возле орудий, но в бой пока не вступали.

Так что – что видели, то и видели… Вспышки в ночи, разрывы осветительных над берегом. Остальное – слышали. Огня по кораблям не было, хотя мы и ждали ответа. Ну и это к лучшему. Врежется снаряд в палубу, на которой сидит куча десантников – зрелище будет кислое.

Как я себя ощущал? На подъеме. Ждал окончания удара по берегу и высадки. А гром больших калибров вселял уверенность, особенно осознанием того, что это бьют не по нам, а по румынам и немцам, и это им надо втискиваться в щели и блиндажи, чтоб уберечься от огня и молиться тому, кому они обычно молятся: дескать, спаси и пронеси. Я совершенно не думал, что есть такое воспоминание о том, что Озерейский десант неудачный. Впрочем, деталей неудачи я особенно и не знал…

Пашка спросил меня, что за калибры бьют. Ну да, он же думает, что я береговой артиллерист и с голосом своих стотридцаток знаком. Но я ведь это слышал только в кино. Пока выходило, что всё куда мощнее, чем это было под Шапсугской и Туапсе. Так что и сказал Пашке:

– Я такую мощную музыку впервые слышу. Явно крейсера работают главным калибром.

– Да, ты знаешь, когда мы десанты в Камыш-Бурун высаживали, нас артиллерия с нашего берега поддерживала, три флотские батареи и кто знает сколько сухопутных. Но так мощно не звучало. Наверное, это вправду крейсера подключились. Где там Иван затихарился, он вроде на таких же пушках служил, какие и на «Красном Кавказе» стоят, пусть скажет, голосок похожий или нет.

Иван был где-то тут, но недоступен. Спустя где-то полчаса канонада начала стихать, но полностью не прекратилась.

– А чего так слабо бить стали?

Это Олег зашевелился.

– Олежка, тут дело в пушках и комендорах при них. Пушка выдерживает до полного расстрела определенное число выстрелов, потому и командир дает стрелять столько раз, сколько по плану нужно. Потому, когда на обстрел выделили полсотни снарядов, то после сорок девятого по счету уже долго не стреляют. И интенсивность стрельбы тоже должна не быть такой, чтобы через силу. Если выстрелить эти полсотни на максимальной скорострельности, то и поломки пушки неизбежны, и расчет поляжет от упадка сил. Потому чередуют ураганный огонь и методический огонь, то есть стрельбу с максимально возможной скоростью и так, чтобы румыны не забывали, что по ним еще стреляют.

Олег преисполнился благодарности за науку. Я же только улыбнулся, ибо выкрутился. Обстрел меньшей интенсивности длился еще где-то полчаса. Честно говоря, я уже извелся – так мне хотелось вперед, а то почти час, а может и больше болтаемся вблизи берега, и все никак.

При этом я не думал, что «вперед» – это риск. Так что пусть тяжелые снаряды падают на румынскую оборону и подталкивают защитничков бежать и остановится только перед водной преградой. Желательно перед проливом, но можно и перед Витязевским лиманом. Если хватит сил с ходу переплыть – бога ради, керченской рыбе тоже что-то кушать надо. Вообще Керченский пролив – богатое рыбой место, причем известное с древности. Еще во времена Юлия Цезаря, а может и раньше, рыб тут ловили и делали из них рыбный соус. Засолят рыб в цистерне из камня, потом в амфоры зальют и везут в Афины, Рим и другие места, где польют кашу или что там римляне и афиняне кушали. Консервов тогда не было, чтоб довезти рыбу другими способами. Ее там много и сейчас. Но идет война, и рыбная ловля затруднена. Значит, рыба сильно пополнит свои ряды, пока идут бои, так что после войны будет чем питаться.

Вот о какой чертовщине думаешь, пока дела нет! Пашка тоже нервничал, сто первый раз перебирая, что там у него и в каком кармане есть. А я? Тоже выстукиваю дробь пальцами по автоматному диску. Тяжело ждать и дожидаться. Дробь получается в ритме …пожалуй, это песня. Только какая – не пойму. Вот, раздвоился. Пальцы песню выдают, а голова не может вспомнить, какую.

Мне удалось глянуть на берег. Осветительных снарядов уже не было, хотя несколько домов в поселке горело, немного освещая пляж. Берег молчал – никакого огня в ответ. Тут меня отодвинули, потому я вернулся и сообщил, что видел, тем, кто вокруг. Пашка отреагировал только длинным ругательством. Я его поддержал.

Время шло. Наконец огонь тяжелых орудий примолк. Что-то, конечно, еще стреляло, но воспринималось именно как шепот после выдавливающей барабанные перепонки музыки.

– Наверное, сейчас начнется! – высказал Пашка идею.

Я ничего говорить не стал, но стал прикидывать, куда забраться, чтобы что-то успеть разглядеть, пока меня не поперли. Ну, хотя бы не сразу поперли.

Облюбовав трап, я стал продвигаться туда. Сразу не получилось, потому что, когда я пробрался к своему НП, началась стрельба, идущая со стороны берега. Пожалуй, Пашка прав.

Наблюдать я смог с пяток минут. Канонада была не столь впечатляющей, когда работали крейсера, но вполне приличной. У уреза воды рвались снаряды (причем явно не наши, потому как шла высадка десанта), стучали пулеметы. Их с этого расстояния и за взрывами слышно не было, но трассы наблюдались в темноте отчетливо. То есть береговая оборона не лежит в полном отрубе, а сопротивляется.

На урезе воды сверкнула яркая вспышка, и запылало пламя. Я такое видел когда-то в другой жизни, когда опрокинулась и загорелась автоцистерна с бензином.

Вспышка осветила всю береговую полосу. Пожар над катером. Еще два или три катера стоят у берега. Людей мне не было видно, я ведь не горный орел и не смотрю в оптику.

Когда меня отправил обратно Анисимов, пламя бензоцистерны несколько опало, но все еще ярко освещало пляж.

Я пристроился рядом с Пашкой, громко сказал, что, кажется, началась высадка. А ему шепотом на ухо рассказал, что какой-то катер явно получил. Горит бензин, аж отсюда видно. Пашка только скрипнул зубами. Он мне раньше говорил, что их паршивый двигатель он ценил только за одно, что тот работал на тяжелом топливе. Потому как-то было не страшно, что при утечке горючего из старого трубопровода будет пожар, да и при попадании не будет такого огня, как от авиабензина.

Я тогда с ним согласился, что бензиновые двигатели в работе более пожароопасны. Но вот про то, что танки с дизелями горят не менее жарко, чем с бензомоторами, я говорить не стал. Откуда бы я это мог знать? Значит, не знаю и молчу.

Время шло, а высадки все не было и не было. Потом заговорил главный калибр «Аджаристана». На мне была ушанка, потому она и не слетела, а Пашке и еще двум соседям пришлось удерживать на себе бескозырки или их ловить. Поторопились. Моя ждала своего часа за пазухой, а Пашка уже ее достал и надел. Это по нам ударила дульная волна от второго орудия, которое было перед надстройкой. От дульной волны бакового орудия нас прикрывало.

– У вас на батарее тоже так было?

– Да, пушки похожие, только более новые. Но мы у орудия щитом прикрыты, потому и не чувствовали, а если же по батарее гулять, то получишь здорово! Народ болтал, что фотокорреспондент газеты так вылез при стрельбах и его вместе с камерой швырнуло!

– А командира батареи за то не подвесили на солнышке сушиться, что ценный кадр пострадал?

– Не знаю, слышал через десятые руки. Может и пострадал, а может и нет.

Мне про это говорил одноклассник, служивший в артиллерии. Комбат там не пострадал, потому как корреспонденту внятно пояснили про опасные зоны, где можно и как можно снимать. Но тому приспичило вылезти. Хорошо хоть, не сломал ничего. А разбитый фотоаппарат – ну, в восьмидесятые годы это не смертельная потеря для кошелька…

Черт, сидишь тут за фальшбортом, а там бой идет, и ждешь чего-то: не то своей очереди, не то снаряда туда, где сидишь. От раздражения я застучал по ложе автомата. Уже не барабанил пальцами, а прямо стучал. Была бы эта дробь по прицелу – заслужил бы подзатыльник. Ну, по дереву еще ладно. Но мы все болтаемся и ждем, а чего? Просто своей очереди, которая там четвертая или пятая. Пашка протиснулся к ближнему к Озерейке борту, постоял там, и с горестным вздохом сел на место возле меня.

– Еще один горит, – сказал он, уже не скрывая от салажат. – Наверное, это та посуда, что танки грузила, больно жарко пылает.

Да, там на ней было с десяток танков. Это ж сколько бензина, да и, наверное, бензовоз с ними точно есть, или хоть полуторка с бочками в кузове. Некоторый запас топлива ведь нужен. Тяжелая смерть у братишек на этом суденышке – вокруг бензиновое пламя, и снаряды явно в нем рвутся, а рядом холодное море. Изо льда в огонь и обратно. Я яростно зажмурил глаза. Видно-то было не очень много, еще темно, и кто его знает, сколько еще до рассвета. Снова ударила стотридцатка, что я ощутил и ушами, и корпусом. Потом еще раз, потом еще. Что-то, видно, нащупали. Пашка рядом сказал, что это по прожектору. Блин, только нам прожектора немецкого тут не хватало! Тогда и по нам могут отстреляться, осветят и обстреляют. Или будут только по высаживающимся лупить, не подставляясь под наш огонь? Ну да, если там гаубицы, то они могут стрелять из-за горки, им с позиции самим нас видеть не обязательно, лишь бы наблюдатель видел. А пойди там разбери, в каком окопчике сидят два-три немца и в микрофон командуют: «вправо два, прицел такой-то!»

От этой напасти одно спасение: выйти поближе к тому корпосту, чтобы он собрался и чесанул в тыл без остановок. Как где-то говорилось, полагаясь не на меч, а на шпоры. То есть подгоняя лошадь, чтоб быстрее уносила, а не воюя. Ну, у них лошади может и не оказаться, ибо сейчас мехтяга. Но может и быть конская. Чем тяжелее орудия, тем больше вероятность снабжения тягачами. Не Первая ведь мировая.

Но что же делать? Так вот и будем сидеть, пока немецкие пушки не расщелкают все высадочные средства, и потом торжественно пойдем восвояси? От раздумий меня отвлекла команда: «Добровольцы, на правый борт!» Наконец-то! И я прямо выстрелил собой в ту сторону. Ага, мне к трапу, и я, расталкивая народ, ломанулся туда. Голос в мегафон скомандовал остальным расступиться и пропустить. Рядом с бортом плясал на волнах малый «охотник». Ага, тут и Анисимов. Он зычно скомандовал:

«Сейчас катер подойдет, прыгаем на палубу, там поймают!» – и дал отмашку на катер. «Охотник» подошел ближе к трапу, и я по команде прыгнул на палубу и чуть не упал, потому как палуба ушла из-под ног. Но меня подхватили и помогли устоять. Морячок с катера меня отодвинул, чтоб следующим не мешал, и я пошел за рубку, чтобы и народу не мешать, и иметь хоть какое-то прикрытие. От чего? От вражеского огня, ну и от брызг, и ветра тоже. В общем, от чего получится. Палуба «охотника» заполнилась народом, катерные пулеметчики, что были за рубкой, заворчали, чтоб десантники поаккуратнее были. Видимо, пихнули неудачно. Взревели моторы катера, и он рванул, разворачиваясь вправо.

Когда мы вывернули из-за корпуса «Аджаристана», то передо мной открылось поле будущего сражения. Гора Абрау, как темная туча нависающая над пляжем, несколько горящих домов на берегу и залитый прожектором озерейский пляж. А на берегу горят три костра, больших, частично в воде, частично на берегу, и трассы идут нам навстречу, другие трассы – над пляжем, и разрывы над ним же. Что-то свистнуло над головой. Рядом застучал ДШК, потом ударила кормовая пушка. Остро запахло сгоревшим порохом. Через несколько секунд – удар по корпусу, но не такой, как при выстреле своей пушки. В уши бил рев моторов, палуба дрожала под ногами, что-то снова просвистело над ухом, а по спине стукнуло, но я не обращал внимания. Вроде как тепла крови не чувствую, значит, чем-то вроде щепки задело, и нечистый с ним. Пулемет слева стучит, справа тоже не отстает. Э, а ребята даже раненые не уходят с поста, вон, справа у первого номера на голове повязка. Молодцы, ребята, так держать! Новый удар в корпус, но мы не останавливаемся: вперед, вперед!

К пороховой гари и выхлопу моторов добавился еще какой-то неприятный запах, похожий на кислоту. Это что же случилось – здешние аккумуляторы пробило? Если так, то как бы этой кислотой не окатило. Но деться отсюда некуда, палуба «охотника» вообще не танцевальный зал, а с десантом еще теснее. Тогда быстрее, пока не расплавился. Я снял предохранитель автомата. Полез было в гранатную сумку, чтоб ослабить усики кольца, но остановился: рано, а то еще вылетит кольцо при падении или само по себе от тряски.

В мегафон проорали: «Десант, прыгай за борт без сходни, ее разбило!»

Катер сбавил ход, по инерции проскользил вперед и уткнулся носом в берег. Толчок получился чувствительный. Не напружинился бы заранее, мог и грохнуться. Команда Анисимова: Вперед, за Родину, за Сталина!

Дали же родители голосок нашему взводному! Я заорал: «Полундра!», рванулся к борту, отпихнув второго номера, перебросил ногу через леер, перелез весь и, оттолкнувшись, прыгнул вперед. «Вот я и в «Хопре»!» – туды этот «Хопер» и рекламщиков, а также румын и немцев! Свалился я частично удачно. Правая нога упала на урез воды, и я тут же ощутил, что в сапоге мокро и прохладно. Ах ты, зараза южноозерейская и северноозерейская!

Ногу я отдернул, но встать не смог – воздух весь словно шелестел и булькал от пулеметного огня. Какой-то тип не жалел патронов и поливал широкой полосой, как из лейки. А где этот хмырь болотный сидит? Хрен поймешь, не видно, но, может, ударит трассирующими, так и увижу. Э, он не один, огонь явно перекрестный и прямо заталкивает в землю. Пули пока идут надо мной, потому как волнами гальку собрало в небольшой вал, оттого он меня и частично прикрывает.

Но то еще не всё – есть ли мины? Наступишь на такую – и поминай, что Андрюхой звали. Может, тут их еще нет, потому как если минировать эту гальку, то при штормах ее будет перелопачивать и двигать. Сейчас мина на нужном углублении, а после шторма ее уже галькой завалило. Но дальше пляжа должна быть обычная земля, а вот там и мина затаиться может.

Приподнял голову, поежился от близкого соседства пулеметной очереди с каской. Так, я где-то посреди пляжа, потому как мне кажется, что расстояние от обеих гор до меня одинаковое. Справа на пляж выдвинулось десантное судно, на котором еще длится пожар, своих на нем не видно. А вот и периодически вдоль пляжа видны вспышки выстрелов, то есть живые есть, и они стреляют. А что дальше делать? Лежать тут прекрасно во всех отношениях, ну, почти, кроме как чувствовать запах горелого дерева, резины и человеческой плоти с баржи, но сколько так можно? До утра. Когда видно станет.

Ага, а сейчас румыны минометами по пляжу пройдутся, и будет тут во блаженном успении вечный покой. Укрыться-то негде. И вышло, что накликал. К пулеметной и ружейной трескотне прибавились хлопки минных разрывов. Я их уже наслышался. Что же делать? Команды на атаку нет. Самому рвануться? Но куда – просто-таки прямо на ближайшую проволоку, как баран в новые ворота? Минные разрывы методично приближаются. А вот слева от меня лежит какая-то колода, явно морем выброшенная на берег. Я на четвереньках рванул за нее. Упал рядом, прикрывшись ею хоть с одной стороны от осколков, и в темпе стал врываться в гальку, хоть как-то пытаясь найти укрытие. Близкие разрывы, запах горелой взрывчатки и разрывы уходят влево от меня. Что-то сильно бьет в каску, аж втянул голову в плечи – в голове легкий звон. Трогаю рукой – в каску впилился осколок и торчит в ней, еще горячий, зараза! Пронесло!

Но что же дальше? А в небо глянул – уже светает. Справа внезапно послышалась стрельба, резко выбившаяся из общего фона. Работали сразу аж, наверное, с десяток пулеметов, да и пушки тоже. Голос у них звонкий, как будто кто-то роняет на землю металлические трубы, а они от удара об асфальт звенят. Потом оттуда же несется громкое «ура!» вперемешку с криками: «Полундра!». И клич нарастает и нарастает.

И мне хватит лежать, пора лететь по румынские души, сейчас кому-то из них белые носки испачкаю или кепи натяну на другое место! Резко вскочил и, сделав пару шагов, свалился и перекатился вправо. Из траншеи румыны постреливают, а правее на площадке пулемет на треноге. И никто в меня не попал, а сейчас я в домике, то есть за холмиком из гальки, и совсем хорошо, что во втором ряду проволоки большой разрыв. Спасибо комендорам, что туда снаряд уронили, только жаль, что для первого ряда не оставили, а сейчас надо раздеваться. Андрей Винников сейчас покажет вам цирк в одном мокром сапоге и без шинели, только бы не мина, только бы не противопехотная, и минометной тоже не надо, пусть моя удача, что есть на это время, на это уйдет, а дальше я дорвусь, если не подорвусь!

И я пополз поближе к этому проходу, отклоняясь вправо, а та стрельба все гремела, забивая остальное, и румыны передо мной потише стрелять начали, справедливо опасаясь, что громкое «ура» справа – это и по их души. Глядите, антонески поганые, в ту сторону, любой сюрприз требует отвлечения внимания.

Я кое-как освободился от шинели (а пола-то мокрая, и на спине прорехи, ибо все же зацепило меня осколками на катере, но до тела не дошло), снова надел снаряжение уже поверх ватника и снял с пояса противотанковую гранату. Сейчас будет ласковый привет! Лежа набросил на проволоку шинель, а потом вскочил и метнул тяжелую гранату в сторону пулемета, после чего свалился обратно. Когда килограмм тротила в гранате рвется, то получается громко, мои уши точно это ощутили. Затем я перескочил через покрытую шинелью проволоку и рванул к проходу во втором ряду, строча по траншее из автомата. А пулеметчики меня не ущучили, видно, еще головами трясли от «ворошиловского килограмма»!

Спрыгнул в траншею и встретил подымающегося со дна румына ударом приклада в лицо. Кости потомка даков громко хрустнули, румын простонал что-то вроде «дэу». А теперь еще разок по уже свалившемуся, чтобы не встал и не гулял больше! Запах после второго удара показал, что вставать уже не будет отныне и присно и до Страшного суда! Слева от меня румын нет, зато справа должен быть пулемет, и я рванул к нему по траншее, готовясь добавить туда лимонкой, если руманешты уже очухались. По дороге наткнулся на труп румына. Ага, это не горные стрелки, это обыкновенная пехота, раз уже у двух форма пехотная. Этого не я, этого явно артиллерия добила, потому как полголовы снести – это нужно немалый осколок или шашку. В пулеметное гнездо я ворвался готовый крушить всех, кто встретится – ан некого!

Вот пулемет на столе для кругового обстрела. Это когда посреди траншеи формируют такой останец в виде столовой горы, на которую ставят пулемет, после чего его можно крутить вкруговую, стреляя, куда надо. А расчета нету! Смылись, гады, с перепугу, а пулемет оставили! Ну, вот я и сейчас вам добавлю из него же. Пулемет, как оказалось, был не чешский, какие я уже видел, а «Браунинг» на станке. И откуда же это у них? Немцы, что ли, поделились трофеями? Я развернул пулемет и нажал на спусковой крючок, который здесь был снизу и даже без спусковой скобы, целясь куда-то повыше домов. Кто его знает, где там румыны, а где наши мирные жители, может, и товарищи мои там орудуют. Так что только так, для наведения паники. Пулемет мерно выстрелил с полсотни патронов и заткнулся. Лента вся, новую я не знаю, как вставлять. Значит, поигрался и хватит.

А в румынских окопах какой-то не такой запах – а вот чем это пахнет? Румынами, наверное.

Надо вперед, и я побежал по ходу сообщения к поселку. Да, в поселке уже гремела стрельба, значит, наши прорвались. Это хорошо, сейчас румынов из поселка вышибем, значит, плацдарм наш, дальше все посудины могут спокойно подходить к берегу и разгружаться. Огонь прямой наводкой уже не помешает, а с закрытых позиций – ну, и до них доберемся!

В ходу сообщения мне румыны не встретились, только их брошенные вещички пару раз под ногами попадались, раз противогазная сумка, а раз – каска, на которую я неудачно наступил, не упав только потому, что бровка хода помешала. Покрыл румын во всю мощь морского загиба и двинул дальше.

Ход вывел к горящей хате. Оббежал ее слева, перескочил через разбросанные румынские ящики, они, видно, здесь штабелем стояли, а кто-то их и развалил! Где они, эти румыны? Нету, не вижу! За соседним домом захлопали частые выстрелы, я кинулся туда. Из-за забора мне навстречу вывалился румын, и, видно, что из последних сил. Глаза уже мертвые, из рта кровь, еще на пару шагов его хватило, а потом и грохнулся. Кто-то ему три пули в спину всадил.

Э, а тут наши, и я в голос выпустил очередь ругательств. Пусть знают, что свои! И через несколько секунд чуть не столкнулся с танкистом в обгоревшем комбинезоне и шлеме. Он вылетел мне навстречу с двумя пистолетами в руках. Ругань моя дала возможность меня опознать, как своего, оттого он побежал куда-то вправо. Я заорал вслед: «Винтовку возьми у румына!», но он, наверное, не услышал. Ладно, мы друг друга не постреляли, что хорошо, побегу и я дальше. Побежал в соседнее подворье. На дворе никого. Сарай полуобвален, там вряд ли кто-то есть. Теперь в дом! Громко заорал: «Хенде хох!» Как это по-румынски – не знаю. И нет ответа. Тогда я пнул дверь и влетел внутрь. И встретил то, что лучше бы и не видел. А весь азарт хорошей драки вылетел начисто. За дверью была разваленная комната. Мебель, кирпичи, саманная перегородка, раскиданная утварь, обломки стропил и обрешетки – все перемешалось, и среди этой груды обломков лежали два трупа, матери и девочки лет эдак десяти. Остатки стен изрешечены осколками, ну и тела тоже в сплошных осколочных отметинах.

Это явно наш снаряд или маленькая бомба. Ах ты же, жизнь – чертово колесо, а мы-то радовались, что эскадра работает, бьет, а тут вот дите от этого огня погибло, ах, ты, жизнь моя, еще не освободили, а вот уже погибли… В бога, душу, трон, закон, полтысячи икон, загробные рыдания и всех двенадцать апостолов и Николу Угодника с ними, а то, что бородатые дядьки не отвели снаряд от дитяти, нам уже можно под снаряд, но дите, которое еще не жило… Ах, угодники соловецкие, в мутный глаз вас, вы тоже не уберегли… Ладно, долгобородые, я не стрелял из той пушки, вы не вмешались, сложились разные там деривации и нутации с законами Сиаччи, сведя детскую жизнь со стотридцатимиллиметровым снарядом!

Уже с этим ничего не сделаешь, пойду вытряхивать душу из самых виноватых, которые сюда пришли, и из-за которых надо этот поселок артиллерией долбать. Всех порешу, кто еще на ногах стоит и кто сам не сдох!

Но успел я порешить еще только одного. Пока я ломал шею этому гордому потомку даков и Дракулы, кто-то другой из этих даковых потомков швырнул гранату. И когда я поднял голову, закончив с этим, в глаза мне хлестнуло пламя.

…О-ох, темно в глазах, и никак их не откроешь, и когда открыл – мутное небо над нами, и не только все вокруг мутно, но и муторно. Захотел поднять правую руку, и уронил ее. Со второго раза рука поднялась и ощупала красоту мою ненаглядную. На красоте ненаглядной (сокращенно морде) пара подсохших царапин на щеке, на лбу бинты. Потрогаешь – под бинтами немножко больно. Глядеть уже могу, чтоб при этом не больно было, и глаза к носу сводятся и даже без помощи рук. Теперь дальше, на мне ватник и снаряжение, а каски и ушанки нет, но кто же их снял и голову перевязал? Так, под головой вещмешок, с которым я бегал и не бросил его, кобура на месте, а где автомат?

– Дядя, вы автомат ищете? Так вот он, у меня.

Я повернул голову (ох, и тяжело это оказалось!) и увидел худенького молоденького матросика, что сидел справа от меня на чурбачке. В руках у него был мой автомат. Отчего мой? Ну, говорит он так, потому как мне номер не видно, а снаружи на нем инкрустаций нет, чтоб видеть издали. Паренек же худой, как галчонок, и что-то дрожит весь. Ага, понятно, отчего дрожит, от бушлата на нем осталось не так много. Еще, небось, и мокрый.

– Слушай сюда, салага – ты из какой роты?

– Я, товарищ старшина второй статьи, не из роты, а с буксира «Геленджик», сигнальщик.

– А что с твоей посудиной?

– На берег выбросился и наполовину затонул, когда мы ту баржу с танками к пляжу подводили. Еле до берега дошли.

– Ладно, а что вокруг, где наши?

– Ушли.

– Куда ушли?

– Куда-то дальше, из поселка в ту сторону, с ними даже два танка было.

– А кто же в поселке остался?

– Да кое-кто, раненые, вроде нас с вами, ну и некоторые отбившиеся, ходят как неприкаянные из угла в угол.

– А куда тебя ранили?

– В руку вот, я уже перевязался.

– А меня ты перевязывал?

– Нет, тут сестричка пробегала с сумкой, поглядела на вас, перевязала, а потом ее позвали.

– Ладно, попробую встать, поможешь, если не смогу.

Я с трудом сел. От подъема перед глазами закружилось все вокруг, но довольно быстро пришло в норму.

– Как зовут тебя, доблестный командир «Геленджика»?

– Не-а, я не командир. Я там сигнальщик, а зовут меня Григорий, а фамилия моя Ненашев.

– А лет тебе сколько?

– Восемнадцать и четыре месяца.

– И четыре месяца… А ноги мокрые?

– Ну да. Я вообще по колено рухнул, только чуть подсохло.

– Так, нам обоим переобуться надо. Где-то был тут рядом румын, которому я шею свернул.

– А вон он, валяется.

– Хватай его за шиворот и волоки сюда поближе, и ружье не забудь.

– А нету ружья, его какой-то танкист уволок.

– Худо. А у тебя свое оружие есть?

– Нету.

– Эх-ма, а пригодилась бы тебе его винтовка! Ладно. Сейчас переобуемся, потом пойдем поищем что-то. Давай, снимай с румына ботинок и примерь. Скажешь, налез ли.

– Да, товарищ старшина, налез, только нога болтается.

– Ничего, держи тесак, режь из его шинели портянки, две себе, одну мне.

– А какой размер?

– Вот тебе моя мокрая, по ней и прикидывай.

Салажонок долго и старательно порол сукно тесаком. Ну вот, готово.

– Умеешь мотать?

– Ну, вы скажете тоже, товарищ старшина…

Портянки мы заменили, мокрую я засунул в противогазную сумку. В сухарной сумке покойника-румына нашелся кукурузный хлеб и кусок сала, а также пакет с табаком.

– Давай, Григорий, жуй, чтоб согреться было чем. Ты, кстати, куришь?

– Ну да.

– Эх, пороть тебя некому, какую вредную привычку и в какие молодые годы зарабатываешь…

Теперь встаем окончательно, меня шатало, но хоть не падал, подташнивало, но не рвало. Значит, явно сотрясение плюс какая-то рана на голове. Надо бы отлеживаться, но так можно и долежаться; оглядеться надо, что вокруг и как.

– Ну, доблестный сигнальщик, вот гляди, это пистолет «парабеллум», немецкий. В нем восемь патронов, так что не забывай считать, сколько патронов еще есть. Вот это предохранитель, его во-о-от так отводишь и стреляешь. Патрон уже в патроннике. Когда патроны кончатся, то вот эти рычаги встанут горбом. Тогда жмешь на эту вот кнопку, а магазин из рукоятки выпадет. Новый вставляешь и оттягиваешь за эти насечки назад. Когда пистолет прежний вид примет, вот этот выбрасыватель снова вылезет, и будет видна надпись на нем. Вот эта: «Заряжено». Ты немецкий хорошо знаешь? Нет, говоришь? Эх, и чему вас в школе учили на иностранных языках… Снова целься и стреляй, вот тебе запасной магазин, пошли дальше, а ты по дороге верти головой, ищи лежащий автомат или винтовку. Тебе бы и мешок вещевой не помешал, да и фляга.

– Не, флягу я уже у того румына взял, чью шинель мы рвали.

– Молодец, растешь на глазах.

Мы побродили по поселку, причем я два раза садился отдыхать. Грише подобрали автомат, после чего я отобрал пистолет назад, хотя паренек тяжко вздыхал, отдавая его. Пацан еще! Подняли ему румынскую сумку и нашу противогазную, ну и бушлат, а то он уже снова замерз. Надо бы ему еще чайку с спиртом или чем-то таким. Но спирта у меня нет, блин, опять надо румын обшаривать!

Зрелище от поселка гнетущее. Дома побиты, но, слава небесам, убитых местных я больше не видел. На горизонте уже судов нет. Со стороны Глебовки далекий гром артиллерии. А на прибрежной полосе картина, от которой рвется сердце – десятки черных бушлатов и шинелей. Кто в воде, кто на разбитых болиндерах, кто уже на берегу устилает место высадки траурной черной лентой. Меж моряками есть и танкисты, хотя цвет сильно не отличается. На пляже и в воде застряло около шести танков. Два из них так рванули изнутри, что башни послетали с обгорелых корпусов. От «охотника» осталось только обгорелое днище и часть бортов. Гришин буксир лежит совсем рядом с урезом воды. Чуть поодаль какой-то катер, но мне его плохо видно. Из трех танкодесантных барж-болиндеров полностью разгрузился только один. Один – совсем нет, ибо весь заставлен горелыми стальными коробками, с третьего съехала только часть техники. Может, эти танки на пляже с него. Повернул голову и увидел еще один танк поодаль. Возле него крутились двое ребят в комбинезонах и стучали чем-то по металлу.

Братское кладбище. И мы как случайные гости. А можем и занять подобающее место на нем, если сюда явятся румыны. Пройдут в обход и отрежут десант от Глебовки, или где там он сейчас. А если возьмут Озерейку, то десант в кольце. А что же делать?

Охранять Озерейку до второго эшелона или идти за наступающими. Но что бы из этих двух вариантов ни делать, а все равно нужно собирать всех, кого можно. Надо снова вставать и идти, хоть и не держат ноги.

– Гриша, наша задача с тобой собрать всех, кто еще воевать хоть как-то может. Пошли!

Людей в поселке было довольно много, но никто не ответил, что его оставили охранять поселок и занять оборону. Командиров в строю не было. Был только тяжело раненный лейтенант-танкист и наш Анисимов, тоже без сознания. Ноги изуродованы пулеметной очередью – аж страшно смотреть. Еще я видел троих убитых командиров. И что же получается, кто здесь самый старший по званию, кроме двух вышедших из строя офицеров?

Раненых было с полсотни тяжелых, и еще десятка два вроде нас с Гришей, то бишь условно ходячих. Пять танкистов, они лишились машин и сейчас ходили, пытаясь что-то сделать с остальными. Трое моряков с болиндеров и «Геленджика», у которых ран не было, кроме мелких ушибов и царапин, и набралось еще три десятка салажат, которые отстали и не нашли, куда идти.

Может, кто-то был еще и в поселке, и вокруг в роще, на высотках. Я ведь не везде мог побывать. Появились и местные женщины, которые уже начали собирать раненых и стаскивать их в подвал какой-то конторы.

А как оборонять поселок? Откуда придут румыны или немцы? А фиг поймешь. Можно с гор, можно обойти по пляжу, хоть со стороны Дюрсо, хоть со стороны Широкой Балки. В любом случае выбор у них богатый. А как быть мне, если сам себя назначу на должность коменданта? По идее, правильнее всего удержать поселок и пляж. Тогда сюда может высадиться второй эшелон, и тогда мы устоим. Раненые будут прикрыты, и тот, кто наступает на Глебовку, не получит удара в спину.

Значит, начинаем работать. Задача – всем вооружиться до зубов, набрать побольше боеприпасов и гранат и держаться до последнего. Вечером должны прийти корабли. Откуда я знаю – должны, и все.

Мы вывернули из танков исправные пулеметы, подобрали и румынские. Поскольку людей на прикрытие всего поселка отчаянно не хватало, то пришлось устроить нечто вроде трех опорных пунктов. Один на севере поселка, один близ горы Абрау, чтоб предотвратить обход от Дюрсо, а третий ближе к Широкой Балке на окраине поселка. Распределили людей, пулеметы, договорились о связи. Увы, только посыльными с интервалом в час. В бою – даже не знаю, как обойдемся. Опорные пункты, конечно, такими только назывались. Грубо говоря, небольшие позиции, там домик, вокруг него траншея, участок румынских позиций, каменный сарай… Камень, конечно, хрупкий, но пули некоторое время удержит. Огневая связь – ну, весьма приблизительная, больше между теми, кто со стороны Дюрсо, и моим пунктом. С северным опорным пунктом связи практически нет. А что делать? Нет ни людей, ни руководителя.

И еще мне нужно было распределить роли в своем ОП. И показать, как стрелять из танковых пулеметов. Один танкист у меня был, а вот станков к пулеметам не было. Как мы будем стрелять – а в ту сторону, и не точнее…

Румыны дали нам на обустройство часа три и явились. Большей частью с Абрау, и со стороны Глебовки тоже. То есть наши практически в окружении.

Да, быстро оправились траяновы жертвы. Как мне сказали, румыны утром из поселка бежали, и даже их пленных много захватили. А где эти пленные – никто точно не знал. До темноты было не так много, поэтому я рассчитывал, что румыны будут идти не так живо, осторожничать, чем дадут время до прихода второго эшелона.

А пока мы поливали их из трех «Браунингов». Лент пока было до черта, натаскали с болиндера, пришлось салажонка Петю отпаивать трофейным ромом, после его подвига по доставке лент с болиндера. Точность без станков аховая, но грохот пулеметов был впечатляющий. Но откуда в танке пехотный станок? Так что стреляем куда-то в ту сторону, и пусть румыны боятся. С нашей стороны румыны рыли носом землю и не двигались. Опорный пункт на Дюрсо вроде тоже стрелял. А вот потом со стороны северного опорного пункта донеслись резкие звуки выстрелов противотанковых пушек. Чуть позже румыны появились и с его стороны, уже пройдя через поселок.

Эх-ма, а там же людей побольше, чем у меня, да станковый «Браунинг», который с пляжа приволокли, и четыре румынских ручника. Плохо, как удержаться… Обрадованно пошедших в атаку румын мы еще раз прижали. Время около шести, точнее не скажу, потому что трофейные часы, взятые сегодня, я уже стукнул, и они дважды останавливались. А сколько стояли – кто ведает…

Сквозь пулеметную дробь прорезался голос Гриши:

– Ура! Наши!

– Где?

– Вон, в море катера!

Да, в наступающих сумерках были видны два катера, судя по размерам, «охотники». Они довольно резво двинулись к пляжу. Но по ним сразу же начали стрелять, со стороны Абрау даже зенитный автомат, и со стороны поселка пулеметы. Высадки не было, «охотники» ушли.

Всё, конец… конец нашему десанту. Хоть нам, хоть тем, кто впереди. Те, кто пошли на Глебовку, уже окружены, дай бог ребятам, чтобы они прорвались и соединились с наступающей пехотой… Там у них идет бой, слышно досюда. Но может быть, получится прорваться. Ведь Озерейку мы взяли, несмотря на пиковое положение с высадкой. Не может же быть совсем так погано и далее! Но мы поселок уже не удержим. Он, собственно, уже и не наш, кроме нашего участка и уже потихоньку замолкающего Абрауского пункта. Раненые уже у румын, оттого на душе горько, как от морской воды во рту.

Сегодня высадки не будет, «охотники» доложат, что берег не наш, они обстреляны, значит, десант не рядом с берегом, а неизвестно где. Связаться с командованием никак. Даже если на танках или разбитых коробках еще есть целая рация, то у меня нет никого, кто на ней может работать. Вот так.

Мы еще держимся, может, даже нас хватить до утра, хотя патроны к «Браунингам» уже сильно расстреляны, осталось чуть больше тысячи. При последующих атаках расстреляем быстро, ну на одну еще атаку, предельно на две. То есть либо ночью, либо утром придется петь «Варяга»…


Глава восьмая

Нашим мы тыл не прикроем, плацдарма нет, раненых мы потеряли. Выбор небольшой. Остаться и полечь. Вариант второй – прорваться. А куда? Можно покружить по горам и выйти к своим там, где они дерутся под Глебовкой, или дальше, либо идти туда, куда вчера или сегодня высажен еще один десант. В Станичку.

Андрей Винников об этом не знает, но я, который в нём, знаю – не зря ходил на операцию «Бескозырка» в ночь с третьего на четвертое февраля, то есть вместе с нами. В какой час, не знаю, до полуночи или после, оттого и «вчера-сегодня». Важно, что куниковцы уже около суток воюют. И я даже знаю, что плацдарм они сохранят. Тогда надо прорываться туда.

В принципе, до города не так далеко, за ночь будем между горами и городом, там надо отсидеться приблизительно день, а ночью дойти уже до плацдарма. Вот тут сориентироваться попроще, пейзаж я представляю. Кстати, если искать наших под Глебовкой – там я пас. Через Глебовку ездил только по дороге, ничего там не знаю.

Теперь два момента: маршрут прорыва и что делать с нашими ранеными. Их двое. Максим ранен в живот, мы ему ничем не поможем. Михаил – перебита нога. Идти он не может, тащить его – не знаю, как. Надо продумать это. В строю я со звенящей, как кедр, головой, ефрейтор-танкист, раненный в лицо и шею. Гриша с раненой рукой и три салажонка, сами не раненые, но тащить раненого по горам они захекаются. И мужик среднего возраста, кочегар с «Геленджика».

Вот и все войско. Инвалидная команда, если честно, но румыны пока взять не могут. План пока такой: тихо пробраться по пляжу дальше в сторону Широкой Балки. Оттуда немцы и румыны не наступали сейчас, может, там даже заслона и нет. Дальше оторвемся на километр-другой и лезть в горы и тогда идти параллельно морю. Вдоль берега идти не кошерно, ходить по галечным пляжам-то еще удовольствие, но дело даже не в этом. Можно нарваться на пулемет или быть обнаруженным с рассветом.

Я собрал народ и изложил им диспозицию и что надо делать. Пока отправили салажонка Петю на разведку, можно ли и как именно пробраться к берегу и немножко дальше. Петю вооружили пистолетом, тесаком, двумя гранатами, и он пополз. Авось не подорвется. Теперь вопрос с Михаилом и Максимом. Михаила мы можем кое-как тащить, хотя и не ползком. Кто-то из салажат натаскал с разбитой немецкой батареи пяток плащ-палаток, надо попробовать из них сделать носилки для Михаила. Максима мы при переноске добьем, плюс он может очнуться и застонать – что же делать с ним?

Напрашивается один неприятный ответ на этот вопрос… Но на него ответил Михаил.

– Я остаюсь и прикрою вас, и не дам ему, – он кивнул на Максима, – живым к гадам попасть. А меня вы не дотащите. Я как ногой пошевельну, так хоть губу прокусывай от боли. Еще и вас криком выдам. Собирай, старшина, своих салаг и дуй отсюда. И этого танкиста забирай – может, по дороге танк найдете и заведете.

– Я не механик, я башнер.

– Ну, раз ты и этого не можешь, то вали отсюда. В смертники ты не годишься.

– Миша, а ты хорошо подумал?

– Уже подумал, старшина. Я ведь штрафник, мы с ребятами здесь прощение кровью зарабатывали. Кровь я уже пролил, теперь и венец мученический заработаю. Не спорь, Андрей, извини уж, что тебя так назвал. В штрафники я за дело попал и еще не все искупил, и поэтому не спорь. Идите.

Я подошел к нему и молча обнял. Слов не было. Да и какие слова найдутся…

Два браунинга мы разломали, поскольку Михаил не мог бы от одного до другого бегать или ползать. Так что ему только остался один, и два автомата. И гранат тоже оставили. Из лишних румынских винтовок собрали затворы. Мы их уроним по дороге, желательно в мокрое место. Максим без сознания, что-то шепчет, но неразборчиво, потому как губы почти не шевелятся. Ну, хоть не в сознании и от страшных болей мучиться не будет. Лицо бледное, пульс ощущается как ниточка. Недолго парню осталось. Может, и к лучшему, что без сознания – уйдет, не мучаясь. Коль не помер сразу, то хоть так. Мне вспомнился тост: «За сердечно-сосудистую, а еще лучше во сне!»

Да, в двадцать лет я о таких вещах вообще не думал, потому как не на войне в двадцать умирать – это удел тех, кому очень не повезло. Ну, и тех, кто смерти ищет путем экспериментов или по безголовости. А тут вот один неполный день, и сколько полегло. Да и сколько писали про разные там домики лесника, холм Морт-Омм или форт Дуомон, которые сто раз брали и отдавали, и чем только не били по ним…

Мы, ожидая прихода Пети, пока распределяли запасы, подгоняли снаряжение, устанавливали порядок следования. А еще я чертил два приблизительных плана местности. Кто его знает, что со мной случится, так хоть будет какое-то у остальных представление, куда идти.

Приблизительно через час вернулся страшно довольный Петя. Как оказалось, с этой стороны румын нет. Он пробрался, наверное, на полкилометра по берегу и никого не встретил. Заграждений тоже нет. Мин он не обнаружил, иначе бы не вернулся. Да и если засеять все пляжи минами, лопнет экономика Третьего рейха. Пора.

– Миша, удачи тебе. И постарайся помочь Максиму перед концом.

– Все понял, командир, живите дальше. У кого сын после войны родится – Мишкой назовите. Все, двигайте, я ведь тоже не железный…

– Но пасаран, Миша. А мы – пасаремос.

Перед выходом раздал всем по кусочку сахара и заставил рассосать во рту. Когда-то в детстве слышал, что это улучшает зрение в темноте. Не знаю, правда или фантазии, но хуже в любом случае не будет. А дальше ползком до конца долины. Тут я полз сзади, прикрывая народ с тыла. Как только мы выйдем за ее пределы, то все должны были остановиться и дождаться всех. Дальше пойдем в другом порядке и, надеюсь, на ногах.

Ползти было тяжело. Но ползли, и даже без грохота. Убитые товарищи, разное добро, воронки от снарядов, разные острые предметы, да и не острые, но опрокинешь – и загремят… Причудливые силуэты в темноте – это разбитые суда, шум прибоя, запахи горелого из танков и кораблей. Из поселка по нашему опорному пункту постреливали, но лениво, так, чтоб не забывали. Миша отвечал коротко, чтобы тоже не сомневались румыны, что мы еще здесь и можем стрелять и длиннее. Вообще поселок замер, как лев в засаде.

Утром тут всё закончится. А местные женщины будут копать могилы, чтобы похоронить убитых. И своих, и чужих. А сберегутся ли документы убитых или имена хоть в памяти – не ведаю. Сложно сказать. Но если хоронить будут завтра-послезавтра, то хоть документы изымут. Трупы-то еще не разлагаются так, что сил не будет даже закопать, а уж куда там залезть в карман за красноармейской книжкой или медальоном… Да и медальоны эти тоже по большей части не заполнены.

Поверье есть такое, что если не заполнишь, то смерть о тебе не вспомнит… Неправильное поверье, но как скажешь им, что через много лет их выкопают, но никто не узнает их имена, потому как в медальоне ничего нет, не заполнено, а если и заполнено, то влага проникла… А я сам? Тоже грешен и медальон не заполнил. Но мы с Пашкой сделали по медному кольцу из снарядных поясков и на них вырезали имена и фамилии. Будем надеяться, что это останется.

Пока я полз, то до смерти устал. Контузия сказывается. Но кого это интересует! Пока жив – действуешь, нет сил – падаешь, а мне пока и падать рано. Я их еще не вывел к своим. Потому отложим все на потом – и жизнь, и смерть, и все остальное. У меня права нет упасть до самой Малой земли.

«Полцарства за коня!» – кричал король Ричард. А что мне сказать в том же роде? Даю полжизни за то, чтобы не упал раньше времени? Пусть будет так: полжизни за Станичку!

Мы, отойдя с полкилометра от края горы, полезли вверх на обрыв, тут имелась подходящая щель, вымытая речушкой с гор, текущей к морю. Сейчас она, конечно, с трудом годилась для того, чтоб в ней даже котенка утопить. Летом может и вообще пересохнуть, но вот завтра пойдут трехдневные дожди, и уже по этой щели тяжело будет переходить поток вброд.

Вот в эту речушку уронили румынские затворы и притоптали их ногами, загоняя поглубже в грязь. Тут мы малость передохнули. У начальника кружилась битая голова, да и остальные надсадно дышали. А то ж! Здешние горы такие – как в горку лезть, так ой-ой-ой. Пусть скажут спасибо, что не бегом. Я им вкратце еще в Озерейке пояснил, что вверх и вниз нужно ходить зигзагом, а не прямо, особенно на сыпучих склонах. Ну и, когда идешь по лесу, очень осторожно нужно отводить ветки назад. А то такая ветка, отогнутая тобой, так хорошо вделает идущему сзади по глазу… Так что отвел и передал ветку сзади идущему. Ну, и последнее указание: экономить воду. Здесь с ней не везде хорошо, а побегаешь по горам, пить захочешь, как верблюд, вернувшийся из похода по пустыне. Поэтому пить понемногу, на привалах. Пополнять запас – только где я скажу, а то напьются салажата грязной воды из лужи. Козленочками они не станут, но человек с поносом воевать не может, по крайней мере полноценно.

От этих наставлений проку было мало, нужна была практика или хоть свет, а мы перлись во тьме, ориентируясь только приблизительно. В общем, это было что-то вроде «Маски-шоу в партизанском отряде», как те подкрадывались или шли по лесу. Смеяться только было некому.

Порядок движения был такой: впереди я, у которого имелся некий опыт лазания по здешним горами и немецкий фонарик с синим светофильтром. Ну, не ломать же ноги во тьме. Следом за мной Григорий, потом танкист с румынским пулеметом. Человек он был серьезный и знающий, оттого я и не боялся, что он мне в спину очередь закатает, не вовремя нажав не туда. Дальше шли прочие ребята, а замыкал колонну Анатолий. Еще один моряк с «Геленджика», только кочегар. Сей мужчина среднего возраста хоть в оружии понимал не сильно много, но кого же еще было поставить туда? Прикрыть нам кормовые секторы нужен серьезный человек.

Так мы и ломились до рассвета сквозь хребет, который при мне называли Абрауским, а в это время труднопроизносимым названием – Семисамским, что ли. Под утро пересекли небольшую речку, которая, по моим расчетам, должна была быть той, что впадала в море возле Широкой Балки. Значит, надо теперь отойти еще дальше от моря и устроиться в лесу. Немного отдохнем и, может, даже днем попробуем двигаться. Небольшими рывками, конечно, если будет возможность. Но мне казалось, что хоть до горы Кабахахи мы дойдем, укрываясь лесом.

Дальше я не знал, но все же рассчитывал, что там вряд ли немцы будут заседать, ну, разве что по дороге в Широкую Балку кататься будут.

Вот где-то по дороге, не доходя до Кабахахи, нужно засесть и затаиться… Федотовка и Мысхако далеко отсюда, хотя могут быть какие-то выселки или хутора, где есть люди, а значит, и немцы тоже могут оказаться. В мои времена вроде как их тут не было, но тогда – не равнозначно сейчас… Вот дальше Кабахахи, пожалуй, придется идти только ночью. Где там в это время заканчивался город, я точно не знал – по моим среднепотолочным расчетам, значительно ниже. Но там по дороге могут быть пост или посты. Даже если поста и не будет, то есть другая засада – гора Колдун. Многоглавая гора, нависающая над всей будущей Малой землей. По ней в старые времена определяли погоду – стоит тучка над горой или нет. К моему времени это уже ушло в небытие, даже не все про это знали и помнили.

С нее видно не только море, но и бухту. Четыреста с лишним метров высоты. Так что, если на ней есть немцы, – а это практически гарантированно, – то фриц с биноклем может увидеть, что эти черные люди ползают не в Кабардинке, а здесь. В общем, утром я показал народу гору Острая, гору Колдун, гору Кабахаха и пояснил, что, где и как.

Пока же мы затаились в распадке. Поскольку Анатолий похвастался, что умеет делать практически бездымный костер, то ему была поставлена задача нагреть почти до кипения котелок воды, а в него высыпем бульонные кубики, которые затрофеили у немецкого артиллериста, ныне покойного. Это на завтрак с сухарями. А днем пожуем всухомятку. Пока же выставили два поста, а народ занялся своими ногами. Анатолия я попросил, чтобы он до того, как будет делать бульон, мне в кружку отлил горячей воды. Я себе чаю сделаю, есть совсем не хочу, но мне еще много думать надо и вести народ дальше. Народ похлебал бульона, улегся в русле сухого ручья и накрылся трофейными немецкими плащ-палатками. Если самолет пролетит – чтоб меньше мы были заметны. Два-три отдельных черных пятна – это ничего, но когда много их рядом – нехорошо.

Может, это я перемудрил, но куда уж деваться. Одна моя голова, насчет мудрости – какая уж есть, да и та контуженая и болящая. Жаль, нет никакой таблетки от головной боли у нас, и у румын тоже не нашлось. Так я и сидел, предавался размышлениям, пока внезапно не отключился. И не заметил, как это случилось.

Проснулся близко к середине дня и внезапно понял, что задрых, а что с нашими? Нет, все вроде как нормально. Посты менялись, никто сквозь нас не проходил. Со стороны города, точнее, справа от нас слышна активная работа артиллерии. По дороге пару раз ездили машины, два раза повозки. Все время немцы, а один раз непонятно кто – одежда не похожа ни на немцев, ни на румын. Ну и ладно, это могут быть какие-то другие немецкие союзники вроде итальянцев или словаков, или какая-то немецкая служба вроде Тодта. Кто ж их все формы ведает?

Кстати, а как немецкий флот одевается? Напряг память и не смог припомнить. Или, может, и не знал. Хотя нет, видел я фотку небритого немецкого моряка в Норвегии, где он позировал в Нарвике. Но про ту фотку я вспомнил, даже рожа его в памяти сохранилась, а вот форму фиг. Но где-то «Кригсмарине» у него было написано, не то на ленте, не то на пряжке. Ладно, нечистый с ним. Я перестал мучиться проблемой его формы, но теперь меня стала мучить другая – успеем ли мы добраться за ночь до своих.

Идти по карте вроде как и не очень много, но мы ведь пойдем не по дороге, а в обход по буеракам. Можем и наткнуться на немцев, отчего придется обходить и прочее.

Но где сейчас десант Куникова? Их было приблизительно батальон, да и те высадились не сразу. Захватили они явно сначала небольшой плацдарм. Где-то у нынешней высшей мореходки и у рыбозавода. Все это было в предместье города, Станичке. А где она заканчивалась? Где-то между мысом Любви и кинотеатром «Нептун». Еще есть улица Надстаничная, которая выше проспекта Ленина, но строился ли кто-то там сейчас? Или это уже послевоенная улица? Вообще где я видел довоенную застройку?

На бугре, где двадцать первая школа – где-то возле нее же. Соседний бугор, на котором Октябрьская площадь – где-то там и была. Ну, прибавим еще квартал-два выше нее. Следующий бугор, на котором первая больница и кладбище – наверное, возле первой же больницы. Дальше в сторону Малой земли вроде как резкого бугра нет, хотя в тех местах я практически не бывал, если считать выше улицы Лейтенанта Шмидта. На нее выходят несколько дореволюционных домов. Есть они и чуть выше, на Челюскинцев. Судя по названиям улиц, они явно назывались в послереволюционные годы – Пархоменко, Планеристов, Сулеймана Стальского. Так что считаю, что до кладбища на Солнечной сейчас застройка имеется. А раз дома есть – значит, там могут оказаться и немцы.

Значит, мне надо обходить и их. То есть придется обойти аж до нынешнего пивзавода, а оттуда уже спускаться на северо-восток, прямо к морю, к рыбозаводу. Это мне как-то не нравится, придется делать очень большой крюк, причем по буеракам. Тут просто пройти в ночи – удача, ибо и ноги переломать можно. А время ограничено. До рассвета.

Не знаю. Но идти надо. Мы не можем сидеть тут неделю или около того, ожидая, что придет подкрепление и отодвинет немцев к мысу Любви и к двадцать второй школе. Сейчас школа, которая была при мне, возможно, стоит не на том месте, но именно возле нее в феврале совершил подвиг Михаил Корницкий. Не хватит еды на неделю у нас. Да и немцы тоже подкрепления будут подбрасывать, и на нас могут наткнуться, перемещаясь или ставя батареи. Поэтому сидеть нельзя, ибо опасно, идти вперед – тоже опасно. Значит, надо идти вперед. Кто-то из французских маршалов «короля-солнца» говорил, что гибнут только в обороне.

Ладно, я иду именно так, в обход Солнечной, и до Вербовой Балки. А оттуда на рыбозавод. Ох, я же забыл про вот что – на территории мореходки располагался летний лагерь красноармейцев. А вот там немцы могут быть тоже. Еще по балке идет железная дорога, и течет речка. Вот ходить вдоль железной дороги, от которой к моему времени остался только один мостик – там тоже немцы могут ходить. А еще где-то там аэродром, где тоже какая-то сволочь может заседать… От множества переживаний я допрыгался до приступа головной боли. Пришлось прекратить и продолжить уже после того, как отпустило.

Теперь я уже не размышлял, как именно идти, а пытался рассчитать расстояние. Карты у меня не было, поэтому приходилось рассчитывать по сетке городских кварталов, в кварталах или остановках городского транспорта. Беда в том, что я не здорово помнил, сколько метров между троллейбусными остановками. Вроде как полкилометра, но не ошибся ли я?

Так я и не вспомнил, правильно ли это. Но по моим прикидкам, нам нужно пройти около восьми километров. Разумеется, это совсем среднепотолочно или сферически-вакуумно, как говорили в разное время, ибо кто его знает, сколько придется петлять по оврагам за дорогой. Но для расчета уже можно опереться. Идти ночью столько по дороге – ничего особенного. Но по местности… Сможем ли мы пройти полкилометра – семьсот метров за час? Кто его знает. Придется. Иначе не выйдет. Нельзя пойти и до рассвета застрять на полпути, там укрыться будет затруднительно. Или пройдем – или погибнем.

И вообще – правильно ли я делаю?

Может, и нет, но ничего не делать – хуже.

Никто за тебя ничего не сделает. Это пусть китайцы думают, что если долго сидеть у воды, то когда-то мимо тебя проплывет труп твоего врага.

Надо пройти. Полцарства за коня! Полжизни за Станичку!

Дальше я снова начертил две грубые схемы (на обороте прежних), куда нам идти и где должны оказаться. Разумеется, красноармейский лагерь и аэродром были обозначены в стиле: где-то там. После этого произвел короткий ликбез на словах, как идти и куда. Ведь они могут быть отрезаны от общей группы или сами заблудиться. Вот пусть и тогда сами пробираются, основываясь на ликбезе.

Чем Новороссийск хорош, так тем, что в нем не заблудишься. То есть можно не найти нужный дом и нужную улицу, но потеряться невозможно. Из практически любой точки видны горы и море. Если ты даже лежишь под забором и тебе их не видно – встань и чуть пройди, и уже увидишь, а раз ты видишь горы, то определишь, в каком районе сам находишься. Попробуйте не увидеть Сахарную Головку в пятьсот пятьдесят метров высотою или Большой Маркотх и Квашин Бугор, в которых под семьсот. Я же говорю, их не видно только лежа или сильно перепугавшись, но это простительно детям. Те могут рыдать в десяти метрах от нужного им места. Ибо никто не подошел и не довел к нужной двери.

Еще мне пришла ассоциация, что наш маршрут пойдет вдоль бывших, настоящих и будущих кладбищ. На Кабахахе – кладбище моего времени, ниже, возле двадцать первой школы, тоже было кладбище при Успенской церкви, закрытое, и на месте которого перед войной построили ту самую двадцать первую школу. Кладбище было некогда на месте Октябрьской площади. Дальше – еще больше. Выше первой больницы – кладбище на Солнечной, ниже-немецкое кладбище времен войны в парке имени Ленина.

Мы его можем даже увидеть, если туда занесет. Вот черт, прямо кладбищенская история! Ладно, нечего об этом думать: любой старый город – это кладбища современные и прошлые. Проедешь по нему, и кладбища будут по маршруту, потому не надо страдать, ибо всякий пассажир едет и не заморачивается!

…Я пережил эти думы, ближе к вечеру еще подремал, а потом повел отряд на прорыв.

Мы пропустили мимо себя небольшой обоз, идущий куда-то в сторону Федотовки. Канонада на Малой земле гремела и сейчас, периодически усиливаясь, периодически ослабевая. Пройдет время, и мы ее сможем увидеть воочию. Да, слушая многочисленные разрывы, как-то не хотелось думать, что нам именно сюда, в этот филиал артполигона. Для поддержки народного настроения я всем сообщил, что это артиллерия с нашего берега бухты бьет на окаймление десанта, не допуская немцев подойти ближе, и отгораживает десантников, как забором, своим огнем от атаки. Не знаю, это так было и я об этом читал, или сейчас придумал для поддержания духа у салажат, но поддержал.

Мое заклинание «полжизни за Станичку», видимо, сработало. Идти было невозможно тяжело, несколько раз народ поскальзывался и спотыкался, были падения, на счастье, переломами не закончившиеся. Я старался вести группу по руслам речек, то сухим, то с водой. Исходил я из того, что все речки текут к морю и с горки вниз. Мы от дороги шли именно с горки, так что любая речка должна была нас вести вниз и к морю. Знания здешней топографии говорили, что к Малой земле местность понижается и становится ровной, иначе бы не разместили тут аэродром. Пусть для Ан-24 или Як-40 он не особенно велик, но, значит, последние несколько километров будут почти ровными. Если хорошо подумать, то риск наткнуться в этих буераках на немцев минимальный. Вот потом, на ровном месте… Но лучше пока не забивать голову.

Пока продрались через овраги и заросли, умаялись, как черти. Морда у меня лично ободрана кустами, одежду тоже ободрал, дыхание как у астматика, голова болит, ноги убиты, но таки дошел! И все остальные тоже! Никто ногу-руку не сломал, все умученные, грязные и ободранные, но живые и идти могут!

Но лучше отдохнуть немного. Мы сейчас лежим в конце зарослей, и горки вроде все пройдены. Значит, пока лежим, отдыхаем. Минут десять-пятнадцать. Часы барахлят, но интервал они кое-как покажут. А так на них полвторого, но неясно, какого времени, местного или австралийского… Фиг их знает.

Пока лежали, я мучился лихорадочными расчетами – как идти, успеем ли до рассвета и прочими. Попытался про другое подумать – подумал про то, что повязка на голове со вчерашнего утра. Или позавчерашнего? Но все та же и не смененная. Портянки я перематывал, а вот про рану и забыл. Значит, нужны мне ноги, а голова – сойдет и такая. Ладно уже. Дойду до своих и сменю. Или не понадобится.

Так, пора вставать и принимать вид готовых к бою. Я оглядел свое войско, заставил всех, у кого были, снять бескозырки, а надеть что-то другое. С танкиста забрали танковый шлем, и я ему отдал свою ушанку. Во тьме (а еще достаточно темно) ушанка выглядит не сильно понятно, это она или что-то другое. Каски тоже сильно не разберешь, какие. Все, кто мог, надели немецкие плащ-палатки. Танкист взял пулемет на плечо, как его обычно таскают румыны. Автоматы повесили под правой рукой, чтоб их плохо было видно. Знатоков немецкого у нас не было, так что на случай чего и не отболтаемся. Правда, румыны вряд ли хорошо по-немецки говорят, а немцы не лучше понимают румынов. С учетом того, что и в Румынии могут быть всякие там другие народы, которые и сами по-румынски не очень знают… Ну надо же на что-то надеяться!

…Мимо немецкой батареи прошли тихо, не обращая внимания, и на нас тоже не обратили внимания. Потом, услышав мерный топот, быстро смылись с дороги и пропустили большую группу немцев. Но они шли от Станички, так что дальше с ними не столкнемся.

Да, местность понижалась, впереди были уже видны вспышки орудийных залпов на другой стороне бухты, разрывы на этой, треск пулеметов и прочая музыка боя. Я шагал впереди, стараясь печатать шаг (ну, чтоб выглядеть не крадущимся, а спокойно марширующим, куда послали), и размышлял, как быть дальше. Особенно меня интересовала дилемма – идти до упора вперед, или, может, затаиться до света, а дальше уже прорываться засветло. И нас свои увидят, но и немцы тоже.

И вот тут нас окликнул немецкий часовой:

– Хальт!

И еще что-то, мне не понятное.

– Руманешты! Герр официр, руманешты!

И дальше влепил адскую смесь из английских и латинских слов – что смог, то и выдал. Что это означало бы в итоге – не спрашивайте, сам не знаю. Впрочем, если бы это не сработало, то в правой руке уже давно был наготове парабеллум. Последний довод короля для тех, кто не лингвист.

Немец раздраженно отозвался длинной тирадой, из которой я разобрал только слово «задница». Такие у меня познания немецкого. Ладно, пусть раздражается на непутевых союзников, а мы пойдем дальше. Скомандовал: «Рушь!» – и двинул дальше.

На это случай мы так и договорились, что после этого слова все идут дальше и не стреляют. Когда надо бить – другое слово.

В итоге немцы нам не помешали. А вот момент соединения как-то целиком не запомнился. Наверное, потому, что шел уже как автомат, на одних рефлексах. Голова – она не железная и на контузию с маршем не рассчитана. Помню, что контакт налаживали с помощью «большого морского загиба» с обеих сторон, после слов высокого давления он и наладился, так как загибали одинаково.

…Документы проверили, своим признали, здоровых ребят моих распределили по группам, а раненых отправили в подвалы рыбзавода. Добрел туда я и свалился. Повязку мне начали менять уже полуотключенному. А как рванули присохший к ране бинт, то от боли и совсем…

Не то проснулся, не то очнулся уже днем. За ночь рана не кровоточила, на ногах стою – значит, без меня большевики не обойдутся, поскольку канонада такая, что и в подвале слышно. И новые раненые прибывают. Попить мне дали, а вот на умывание воды не предусмотрено. Ладно, сам найду.

Сестричка как раз перевязала очередного раненого и устало присела у стены. Чувствуется, что упала бы и поспала, но нельзя. Подошел к ней, тронул за плечо. Она вскинулась, глянула на меня покрасневшими от бессонницы глазами.

– Не вскидывайся так, сестренка, ты мне документы и оружие отдай, а я пойду опять в бой. Полежал – и хватит.

– Сейчас…

Боеприпасов у меня сильно поменьшало, и гранат уже нет. Ну, это понятно, люди воюют, а мне в подвале лежать столько не надо.

А тут как раз морячок приволок раненного в бок и лицо. Будет мне поводырь, потому как куда идти, я не знаю. На выстрелы, конечно, выйду, но лучше с поводырем. Сунул сестричке трофейных леденцов, пакетик которых у меня завалялся, и пошел вслед за связным, а по дороге мы поговорили.

Моряка звали Алексеем, и был он из группы Жернового. Он меня и просветил, что командира группы (здесь в отряде рот и батальонов нет) зовут Иван Васильевич, звание – старший лейтенант, и как командир он на пять. Пожаловался, что второй день с патронами туго, больше стреляют из трофейного оружия, которого много набрали после высадки, потому как фрицы драпанули без задних ног, а часть и без штанов. Даже пару пушек оставили. Насчет пожевать – то же самое. Экономить надо. Часть поели, а когда еще будет…

Я в ответ сказал, что я из береговой артиллерии, а потом служил в бригаде Гордеева. Высадили нас в Озерейке, только я от бригады оторвался и с теми, кого нашел, вышел к ним.

– А, я думал, что ты с той стороны бухты прорвался…

– Я не настолько везучий. Хотя дошли и в пути никого не потеряли…

Старший лейтенант оторвался от бинокля, глянул на меня, выслушал мой доклад. Остановил взор на бинте, что торчал из-под шапки.

– А ты, старшина, не переоценил свои силы?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант! А если даже и свалюсь, то отлежусь и продолжу воевать!

– А ты сам откуда, из катерников?

– Бригада полковника Потапова, сто сорок второй отдельный батальон.

– А как сюда попал, вас же сюда к нам не высаживали?

– С боем прорвались от Озерейки. Мы там десантировались.

– Хорошо вышло. А где остальные? Нам бы твой батальон пригодился.

– Со мной вышло меньше десятка человек. Где остальные – не знаю, наверное, в Глебовке или около. Пляж и поселок румыны снова захватили.

– Ладно, старшина, с этим потом разберемся. Тебе Алексей рассказал, что у нас тут с патронами негусто?

– Так точно. Стрелять одиночными, гранаты – только по группам, а больше трофеями пользоваться.

– Тогда пошли за мной, сейчас пойдем брать тот домишко, когда возьмем его, гадам будет куда хуже, чем сейчас…

Куда попали не раненные мои спутники – не знаю. Больше никого из них я не видел. Наверное, их взяли в другие боевые группы Куникова, ибо было их восемь, а плацдарм был хоть и небольшой, но не пятачок размером с окоп на отделение, где ты всех видишь и даже в гости сходить сможешь…

Воевать было тяжело. Не только потому, что немцы очень старались сбросить нас в море, а для того и атаковали, и бомбили, и обстреливали. Тяжело было и в иные часы, когда можно было бы отдохнуть, да и обязательно нужно, а не мог. Терзали мысли о своей роли в произошедшем. Уже не о том, что будет, а о том, что было и что конкретно я сделал.

Не как боец бригады, а как некто вроде командира, хотя командиром я был слегка самозваным, ибо никем не был уполномочен на командование.

Голова не отдыхала, а подбрасывала размышлений, каков я был в качестве командира в Озерейке, и что из этого вышло. Конечно, меня извиняет то, что и на действительной я был только ефрейтором, а здесь старшиной второй статьи, то есть еще только на ступеньку выше. А значит, могу командовать расчетом, группой, максимум отделением. Уровень не слишком высокий, а вот выдержал ли я его? Наверное, да. Командовал я в основном не более как десятком людей, некоторое время оборонял «опорный пункт», потом с ними же прошел десятка полтора километров и вывел подчиненных из окружения (можно и так сказать).

А вот с обязанностями коменданта Озерейки? Скорее нет, чем да. Ведь я не смог организовать связь как с командиром ушедших на Глебовку товарищей, так и с командованием операцией, не смог и создать прочную оборону поселка. Да и связь внутри поселка, между всеми тремя опорными пунктами – тоже не смог.

Теоретически я все это мог. А практически? Как бы я это делал лично сам, с плохо работающей головой после раны и контузии? Смогли бы салажата мои пойти в контратаку и сокрушить румын? С трудом в это верится.

Связь – ну не было у меня ни одного радиста, так что перерывать танки и битые корабли в поисках рации смысла не было. Даже и нашел бы и нажал на какие-то кнопки или тумблеры повернул – а всякие там позывные, волны, коды и прочее? Кто бы мне поверил, что некий старшина с ними разговаривает, а не забавляющийся немец? И даже та же связь внутри поселка – ну, сам я много бы не побегал. А салажата еще и стрелять должны, ибо если будут бегать с приказами, тогда и стрелять-то и особо больше некому. Вот и раздвоись, чтоб один и тот же и стрелял и носил донесения!

От таких мыслей не спалось и не отдыхалось. Не мог я понять, лучше я сделал или нет. А спросить кого-то из бывших подчиненных я не мог. Возможно, меня бы и высоко оценили, ибо еще шесть человек не легли бы на озерейский пляж, но все же, все же…

Особо тяжело было следующие два дня, но тут на плацдарм пришло подкрепление. Начали высаживаться те части, которые не попали в Озерейку.

Парашютно-десантный полк, часть моей бригады, бригада Красникова.

Из моей бригады пока было немного. Мой батальон остался где-то там, один батальон был увезен в Туапсе, а потому запаздывал, так что комбриг Потапов остался с одним батальоном и бригадными ротами автоматчиков и разведчиков.

Пока мы отбивали атаки, две оставшиеся в строю после Озерейки канлодки высаживали подкрепление на пристань рыбозавода и изощрялись, как высадить туда же артиллерию и стодвадцатимиллиметровые минометы. Так просто это не получалось. Больно жидкая была пристань, да и никаких грузоподъемных устройств на ней. Потому на тяжеленный миномет заводили оттяжки, а попросту говоря, тросы, корабельная стрела сгружала «самовар» за борт, а дальше «Эх, дубинушка, ухнем», и вручную миномет вытягивался на берег. Так мне потом рассказали участники этой операции. Эх, царские инженеры не рассчитали, что потребуется от их корабля через четверть века…

Подошедшие батальоны морпехоты переменили ситуацию. Если до этого десант с трудом удерживал плацдарм, за счет стойкости и мощного артогня с другого берега, то сейчас было уже чем ударить. И ударили, как в сторону города, практически продвинувшись до него самого, так и в сторону Колдуна. Чертова многоглавая гора еще попила из нас кровушки, ибо взять ее удалось полностью через несколько месяцев, но плацдарм уже получил порядочные размеры, и уже батальонный миномет его насквозь не простреливал. Наш комбриг тогда, как передавали, высказался, что было бы у него еще батальона три, то он бы взял город. Может, это и было так, ведь резервы врага кажутся неисчислимыми, а потом может выясниться, что последний батальон мог его сломать. Такое бывало и раньше, бывает и сейчас.

Я узнал о том, что на плацдарме уже наша бригада, не сразу, а только когда столкнулся с Василием Нежиловым из соседнего батальона. Мы с ним вместе госпиталь украшали, только у него рана зажила быстрее моей. Конечно, долго нам говорить не дали, поэтому Вася наскоро сказал, что их батальон и комбриг тут, а о нашем батальоне и комбате Кузьмине они не знают. И побежал дальше. Я же, как смог, пошел к Жерновому и стал проситься обратно, в родную бригаду. Старший лейтенант моей просьбой оказался не очень доволен, потому как людей было мало, а бои еще не закончились, но пообещал, что как только будет возможность, меня отпустят и сопроводительную бумагу дадут, что был тут такой и с… и по… не просто груши с елки околачивал, а воевал и при деле был.

Можно было бы и в самоволку рвануть, мне о подобных случаях народ рассказывал, и обычно таким шли навстречу, но меня останавливало то, что я, хоть и не один побывал не то в окружении, не то на оккупированной территории, да еще и действовал без команды, самостоятельно. Вот и могут возникнуть вопросы в стиле известной песни: «Скажи, а почему ты вместе с танком не сгорел?» В принципе, у меня есть возможность так и сгореть в следующей атаке, причем эта возможность прямо неотъемлема. А я еще и просил у кого-то нами управляющего полжизни или полцарства за Станичку. Высшие силы выполнили просьбу, причем сразу и практически без потерь. Поэтому и готов платит, сколько запросят. А что они захотят, сколько этой полжизни – десять лет или будущая неделя – мне не дано угадать.

Десятого числа отряд Куникова вывели из первой линии и поставили на охрану берега и комендантскую службу. Потом сам майор при обстреле получил ранение осколком и убыл в Геленджик. Мы еще не знали, что оттуда он не вернется. А я напомнил о себе, и меня отпустили. Обещали ведь, да и формально уже не в бою, как-то обойдутся. Вручили мне листок с рассказом, что я воевал в составе отряда, зарекомендовал себя хорошо, воевал, даже будучи раненым, и прочие такие положенные слова.

Рана почти зажила, в голове к вечеру шумело, иногда и боль была, как резко встанешь – в глазах могло помутиться, но жить жил и воевать мог. Нескольким немцам жизни укоротил, освоил трофейное оружие, потому как у Куникова этому справедливо много внимания уделяли. Так что теперь я умел и из немецкого автомата стрелять, и из МГ-34 тоже.

Вроде между моим появлением тут и уходом прошло всего несколько дней. Пришел шестого, а ушел тринадцатого. Но время длится по-разному. Когда лежишь, прижатый немецким пулеметом, то минуты тянутся годами, но когда тебе скажут, что уже прошло три дня с того момента, как мы брали этот вот дом, так и не поверишь. Ведь это точно произошло еще утром, ну самое позднее – вчера!

В штабе бригады мне удивились. И замполит Видов, и начштаба, и капитан из особого отдела меня всё спрашивали, что, где и как. Ну, я и рассказывал, что знал, только по времени сориентировать точно не смог. Пока из состава батальона вышли две группы, общим числом человек двадцать, причем ни одного командира. У Видова и начштаба бригады на меня времени много не нашлось, а вот капитан сидел-допрашивал часа четыре, вымотав до изрядной степени. Нет, он меня ни в чем не обвинял, хотя я ждал этого, но пока он все подробности вытянул, то семь потов сошло, да и морально тяжело было не только ожидать подвоха, но просто вспоминать горелые танки на пляже, выброшенные на берег десантные суда и черный прибой из наших полегших ребят. А убитая семья – и позже щемило сердце, когда о них вспоминалось. Вроде, так рано молодое сердце болеть не должно, но ведь не зря говорят, что день войны старит не на день, а на год. Тогда получается, что Андрей уже меня годами опередил, хоть и в документах ему только двадцать первый идет. Точнее, еще пяток дней идти осталось двадцать первому его году.

Дальше было совсем рутинно. Оправили уже не в свой батальон, а в другой, я пришел, доложился, дальше приказ: в первую роту. В первой роте – во второй взвод, там – в третье отделение. Все буднично и обыденно. Пришел – и хорошо. «Уходишь – счастливо, приходишь – привет», как пелось в песенке.

Это уже в отделении узнали, что я из озерейского десанта, и ахнули: да как в живых остался? «Матросское радио» уже рассказало, что батальон погиб и вернулись единицы. Маленькую группу подобрали катера с берега где-то за Абрау, и на Малую землю тоже немногие вырвались. В итоге из батальона вернулся взвод. Танкисты, наверное, практически все погибли. Из штурмового отряда вышли тоже единицы. Команды кораблей и судов, что погибли на пляже – та же история… Еще говорили полушепотом, что под Озерейку пошли десантники-парашютисты, но про них никто точно не знал и не мог знать. Они уходят и приходят молча, и никто не знает, куда и сколько, ушли и когда и сколько вернулись. Немного повезло Михаилу Негребе с товарищами, о которых рассказал писатель Соболев, а о других, ушедших и не вернувшихся, расскажут только архивные документы.

А дальше были долгие месяцы обороны плацдарма.


Глава девятая

Как мы там жили на плацдарме в бытовом смысле? Тяжело. Выдача горячей пищи наладилась не сразу, и сухой паек успел осточертеть. Да и потом горячее выдавали только два раза в день. В большинстве случаев, когда форс-мажора не было и с подвозом на плацдарм было все нормально. Ребята из 8-й гвардейской бригады позже хвастались, что у них горячая еда аж три раза в день. Не у всех в бригадах интенданты такие шустрые, как в 8-й бригаде. Так что у нас – один-два раза.

С водой было напряженно. Так что попить-то в основном хватало, но, правда, не везде. Были такие поганые места, где своего колодца и ручейка нет, а поднести туда воду мешали немцы. Вот там бывало и совсем весело.

Почему были перебои со всем? Чтобы суп-пюре гороховый сварить, нам нужно, чтобы мешок с гороховым концентратом погрузили на суденышко, которое пройдет короткий, но яркий путь от Геленджика до пристани у Малой земли, и при этом не нарвется на немецкий катер, немецкую мину или снаряд артиллерии, которая била и по подходящим судам, и по причалам. Сколько их, тех пристаней, да и ходить они не умеют, потому к ним пристрелялся и лупи. Ах да, еще весной случаются шторма. Мотобот из Геленджикской бухты в шторм может и не выйти, до нас не дойти, а уже в виду Малой земли может и на берег быть выкинутым. Содержимое трюма при этом равномерно перемешивается с Черным морем.

А что делаем мы? Правильно, сухари грызем, если их вчера доставили. Если и вчера шторм был – постимся. Привезенный мешок горохового концентрата кто-то должен взять на спину и снести с палубы или из трюма. Потом его выдадут на наш тыл. На ишаке или вручную дотащат до батальонного тыла, где кок должен отыскать дров и водички, чтобы сварить супчик. После чего суп-пюре разливают в термос, и подносчик пищи и боеприпасов, в шутку именуемый «ботик», идет, ползет или бежит к месту доставки. А уже там нам разольют, что он принес. Бывало, и ничего, потому как в боевом охранении немцы могли и не дать до следующий темноты что-то доставить. Забросали минами, и всё. И «ботик» – он тоже не бессмертный. Помню, было и так, что подносчику осколок пробил термос за плечами. Где-то половина супа вытекла, да и спину обожгло. Мы вздохнули, разлили что есть и съели что досталось. «Неизбежная на море случайность», как выражался Коля Иванников: «ботик» потерпел аварию, оттого груз пострадал.

Дополнительно же раздобыть что-то поесть – с этим было сложно. В брошенных домах первое время иногда находились старые запасы овощей. Обычно небольшие, к весне они сильно истощаются. Мы ждали теплых дней – вдруг что-то вырастет. Вырастало, если при очередном налете снаряд не перепашет грядку. Ходил такой рассказ, что где-то в Мысхако или Алексино уцелел крохотный участок, засеянный пшеницей. Так его берегли, и все ждали, когда созреет. Чтобы был хлеб Малой Земли – хоть пару буханок, как символ. Можно было рассчитывать на трофеи, когда бывали. Еще при разгрузке на берегу иногда разживались глушеной рыбой.

Но со временем ситуация улучшалась. Уже на первое мая дали нам дополнительно праздничный паек – бочку повидла на всех, да и дополнительно по банке сгущенки и тушенки на троих. Летом уже голодных дней не было.

Про продукты я рассказал, с табаком тоже частые перебои. А остальное мелкое, но нужное – ну, военторг нас и ранее не баловал, а на плацдарме тем более. Поэтому, если чего-то не хватает навести флотский шик – либо сделай сам, либо добудь у фрицев. Естественно, добывшие делились с другими. Поднял я в немецкой траншее неполную пачку сигарет – найдется кому покурить, кроме меня, некурящего. И гуталином мы тоже поделимся.

Насчет ишаков я не шутил, это так и было. Поскольку плацдарм был хоть и небольшой, но пять-шесть километров пути находилось. Чтобы меньше отвлекать личный состав на переноску, и завезли этих ишаков, целых две вьючных роты. И таскали они нам от пристаней то, чем интенданты оделили. Но было у них неприятное свойство – скотина не любила бомбежки и обстрелы, потому и вопила на разные голоса, жалуясь небесам на то, что им некомфортно под огнем. Конечно, и сам бы иногда так взвыл, но слушать ишачий рев вперемешку с ревом орудий вдвойне тяжко. Кстати, вой немецких шестиствольных минометов был похож на ишачий. Только после ишака тебе на голову не падали реактивные мины.

Вот помыться – это было совсем сложно, пока море еще холодное. А весь день в земле роешься, пыль на тебя летит, так хочется помыться… Мы, конечно, импровизированную баню устраивали, но и условия в ней были не очень, и раздобыть воды и дров было тоже тяжело. Деревья все больше и больше ломались снарядами, да и разбитые дома тоже постепенно отдавали запас дерева. Мы терпели, ожидая, что придет времечко, и тогда отмоемся. Да и время еще было такое – без телерекламы о том, как некий тип забирается на высокую скалу и с трогательной экспрессией сообщает, что благодаря дезодоранту от него потом не пахнет! Что взять с людей, что это снимают, смотрят и следуют этому… А мы не жаловались на отсутствие дезодорантов. Немцы тоже на нас в этом не жаловались. Ничего, наступит лето… Правда, в морской воде мылится только специальное мыло «Кил», но и это ничего.

И много времени занимала работа. Каменистые грунты города и окрестностей брали только кирка и лом. Вот и рыли ячейки, траншеи, котлованы под блиндажи, ходы для сообщения. Как на передке, так и в тылу, где построили еще два рубежа обороны. Поскольку немцы регулярно обстреливали наши позиции, то, значит, надо было восстанавливать разбитое обстрелом. И закапываться глубже. От минометного обстрела делали «лисьи норы», чтоб даже попавшая в саму траншею мина не достала нас.

А если пошли в атаку и отобрали домик или участок траншеи у немцев – значит, надо после этого копать туда ходы сообщения. И строить оборону в сторону немцев, потому как у них бруствер в нашу сторону направлен, и стрелковые ячейки не в ту сторону, и пулеметные площадки не на тот пулемет рассчитаны. И вход в блиндаж под их обстрелом оказывается. Вот мы новый бруствер насыпаем, исправляем пулеметные площадки, и прочее делаем, в том числе и вход в блиндаж переносим на другую сторону. Неохота же, чтоб немцы прямо в дверь стреляли. Говорил мне когда-то один ветеран: «На войне, Андрюша, было вдоволь только маршей и работы. И копали, и снова копали. Только оборудовали – вперед, на запад! Дошли до чего смогли – опять копаем. Мне первое время после войны на огороде муторно было. Думаешь: сколько я за три года накопал, а теперь и картошку надо».

Вот и сейчас моя очередь это осознать. Не копать здесь было нельзя – плацдарм насквозь простреливался. В самые лучшие времена он был от двадцати четырех до тридцати квадратных километров, то бишь шесть на четыре километра или чуть более. То есть глубина плацдарма с трудом защищала от немецкой полковой артиллерии, которая не добивала только до самых дальних мест, и то всего ничего. Немецкие же дивизионные гаубицы доставали всюду. Они не могли попасть только в отдельные места под береговым обрывом. И все. На любое другое место мог свалиться снаряд, а на переднем крае и мина. Не зароешься – не выживешь.

Находились и системы помощнее, что вываливали свои снаряды на наши головы, а мы потом гадали, что это по нам дало, и почему от каменного дома остались одни ошметки. В мое время я видел монумент «Взрыв», сваренный из старых снарядов, бомб и прочего. Страшный ржавый цветок. Это вес немецкого боекомплекта, выпущенного по каждому из нас. Тысяча двести пятьдесят килограммов в среднем на христианскую или атеистическую душу десантника.

Это составляет половину боекомплекта шестидюймовой гаубицы, или полный комплект для шести наших дивизионных пушек. На одного много, но и на многих тоже немало. А так все время ждали следующего налета и были готовы нырнуть в щель, «лисью нору» или блиндаж – куда удастся. Правда, немного помогали ватник и ватные штаны, которые могли уберечь от мелкого осколка и разбросанных взрывом камней.

Сколько раз меня так задевало: много, не считал. Потом поглядишь, ран нет, одни синяки, или даже их нету, выругался и продолжил делать, что нужно.

Позиции иногда сходились на одном подворье, потому и постоянно гранаты летели в обе стороны. Где-то между нами и немцами было довольно далеко. Про это говорили, что так на высоте с кладбищем. Но большая часть плацдарма наблюдалась с Колдуна, и немецкие артнаблюдатели при малейших подозрениях вызывали своих артиллеристов. Снарядов они, как я уже говорил, не жалели. А мы врастали в землю. Позже на Малой земле появилась даже своя дивизионная артиллерия. Бедные артиллеристы – это же сколько они запасных позиций нарыли на просматриваемом и простреливаемом пятачке! Появились и зенитчики. Вот уж каково им было копать котлованы под платформы их зениток…

С другого берега бухты им на подмогу приходили морские и сухопутные артиллеристы. С нашей части Маркхотского хребта немецкие позиции тоже было хорошо видно, поэтому немцам, если они недостаточно хорошо укрылись в какую-то балочку, приходилось солоно.

Береговую батарею Зубкова даже называли «регулировщик движения в городе», ибо она с помощью корпостов реагировала на движения немцев в городе. Но, к сожалению, не на все. Да и как будешь стрелять по каждому мелькнувшему гитлеровцу – живучесть-то морских орудий ограничена. По автоколонне – пожалуйста. На пушки Зубкова тоже шла охота, их подбивали, иногда действовало только два орудия из четырех, но батарея не молчала. Ну, а раз немцы занялись борьбой с нашими батареями, то им не до нас, или не всем им до нас. Значит, опять копаем, пока не мешают. Долбежка земли киркой не столь героична? Что же поделаешь. «Война не фейерверк, а просто трудная работа», – так сказал человек, погибший 19 января этого года где-то на Луганщине.

Проводилась ли ротация рот или взводов на отдых? Проводилась. Иногда, когда можно. В боевом охранении – регулярно, с передовой – нечасто. Да и тыл на Малой земле был понятием относительным. Просто ты менял свое положение в списке немецких целей, но никто не обещал тебе, что по цели с этим номером будут реже стрелять. С плацдарма наша бригада ушла летом, воюя с февраля. Но уход с плацдарма означал только то, что нас готовят к десанту в Новороссийск. Восемьдесят третья бригада осталась и атаковала с плацдарма. Ей смены не было.

Немцы все же немного оттеснили нас с мыса Любви, но не очень далеко, на пару кварталов. Тут они стояли насмерть, ибо еще немного – и мы ворвемся в город. Это немцы понимали и держались изо всех сил. Но плацдарм ширился. Мы дошли до кладбища на Солнечной, заняли аэродром, Мысхако, часть горы Колдун. Как я уже говорил, взять ее сразу не удалось, но и последняя сопка оказалась в наших руках. На этой горе и был на середину сорок третьего года самый левый фланг советско-германского фронта. Корреспонденты это вызнали, сфотали пулеметчика из 107-й бригады за его максимом и выдали, что это самый левофланговый пулемет фронта. Наверное, тот же редактор послал и других корреспондентов на Кольский полуостров, чтоб они там засняли и самый правофланговвй пулемет. Только фото его я не видел, а вот левофлангового – да.

Против нас танки применялись, хотя и не так часто. Я видел их раз пять. Может, частично были и штурмовые орудия. Сложно разобрать иногда, кто лупит по твоему подвалу и вгоняет снаряды совсем рядом с окошками.

Высунешься, увидишь вспышку выстрела – и обратно. Снаряд ударяет в кирпичи, гарь взрывчатки, визг осколков, пыль столбом, как кирпичная, так и обычная. Где тут разобрать, танк ли это или самоходка, да и какой точно модификации. Наши танки тоже были на плацдарме, но они были самые легкие из тех, что имелись в наличии. Их с огромным трудом дотащили сюда и выгрузили. Это легкий шеститонный танк Т-60, со слабой броней и пушкой. Но даже его притащить на Малую землю – требуется два мотобота, которые соединяются общим настилом, на него кое-как вползает танк в относительно безопасной Геленджикской бухте. Далее эта конструкция плывет по неспокойному морю, среди мин и обстрелов. А дальше нужно эти тонны стали как-то стянуть с настила и вывезти на берег. Как – я не знаю. Наверное, опять «Дубинушкой», потому как кранов на плацдарме не было. Поэтому столь сложно доставленные танки поставили в глубине обороны как доты. В атаку их бросить было сложно и по другой причине – возить сюда бензин тоже тяжело.

…Были и штрафники, знаменитая 613-я рота Черноморского флота. Она побывала в самых жарких местах, в том числе и в первых бросках десантов. И в Озерейке, и в Новороссийске, и на Эльтигене, да и позднее. А сейчас еще был штрафной взвод начальствующего состава флота. Штрафбат со штатом несколько сот человек для Черноморского флота был слишком велик, но на взвод набралось. Как говорили вполголоса, несколько командиров, прошедших через взвод на Малой земле, служили в нашем штабе бригады. Ну, и на здоровье. Надеюсь, они попали в этот взвод не за озерейкскую неудачу.

Апрель на плацдарме отметился немецкой попыткой ликвидировать Малую землю. К усилиям немцев приложила руку и погода, штормами нарушая подвоз.

У нас болтали, что немцы хотели сделать подарок фюреру, сбросив нас в море ко дню его рождения. Когда он родился, никто точно не знал, но, коль немцы ударили семнадцатого, то, значит, где-то двадцать второго – двадцать третьего апреля. Так считали бригадные стратеги, по недоразумению пребывавшие в категории рядового и младшего командного состава.

Удар нацелился в стык между пятьдесят первой и восьмой гвардейской бригадами. Не знаю, как немцы это рассчитывали, куда ударять, но я бы лично (как стратег из младшего комсостава) избрал бы его подальше от восьмой гвардейской. Не те это были ребята, чтобы через них прорываться. Наступлению предшествовал мощнейший удар авиации. Небо было буквально заполнено немецкими самолетами, вновь и вновь роняющими бомбы на этот стык. Наблюдатели за воздухом тихо мучились, подсчитывая число немецких самолетов. Получилось что-то около сотни. Улетали одни, их сменяли другие. Далеко ли тут до Анапы? Вернулся туда, наземные службы подвесили новые бомбы, и уже снова над Колдуном, включает сирену и пикирует. Грохот бомб даже у нас, в нескольких километрах оттуда, вызывал неприятные ощущения, и невольно приходила мысль: «А как выдержал бы это сам?» Мне лично было бы сложно сказать, до сих пор я такого удара авиации по себе не ощущал.

Что творилось на позициях обеих бригад – не знаю, но я лично думал, что такая плотная бомбежка просто смела бы все окопы в нужном месте. Минные поля тоже бомбежкой и обстрелом губятся, а проволочные заграждения сметает начисто. Вслед за авиацией ударила артиллерия, снова перемешивая с землей живых в изуродованных бомбежкой траншеях. А позже начались атаки. Все новые и новые.

Восьмая гвардейская удержалась, загнув фланг. Где немцы прошли через ее ряды – там просто уже не было никого в живых.

Пятьдесят первой пришлось хуже. Вклинение немцев произошло и нарастало.

Второй день ознаменовался столь же мощным ударом. На нашем участке немцы только слегка демонстрировали активность. А там ревело и стонало. Когда через нашу позицию проходил комбат, я вызвался на помощь туда. И был я не один. Нас записали, но в итоге туда не перебросили. Хотя, наверное, подкрепления были. Не одна же пятьдесят первая бригада задержала немцев? Явно не одна, но не знаю, кто ей помогал. За три дня немцы прошли половину расстояния до моря. Собственно, это была всего лишь пара километров. Это называется «прогрызать оборону», буквально зубами вынимая обороняющихся из каждой щели.

Настроение было нехорошее. Прорвутся немцы к морю – и до нас дойдет черед, ибо по нам тогда ударят и сзади, и спереди.

Но так не вышло. А случилось даже неожиданное. Не кончились бомбы и бензин у люфтваффе, не сдали нервы у командующего немцами – на стол лег наш козырь. Десятки и сотни самолетов с красными звездами, которые смели немцев с неба, а потом пришла очередь и немцев на земле. И по ним прошлась бомбежка, а после пяти дней боев, начиная с семнадцатого, попытке сделать «рус буль-буль» пришел настоящий конец.

Бесноватый Адольф своего подарка не получил, хоть я не знаю, ждал ли он его. На большее немцев не хватило. Резервы потребовались им и в других местах. Наступлений немцев больше не было. Начались позиционные бои. Позднее была окончательно взята гора Колдун, но я уже говорил об этом.

Впрочем, и бои местного значения – это тоже не так просто.

Малая земля была невелика, но частей на ней было очень много. Отчего это было так: я думаю, потому, что небольшие организационные структуры вроде бригад проще было перевезти на плацдарм и снабжать там. Возможно, я неправ. Возможно, всех частей, что здесь воевали, я и не знал. Начнем с правого фланга. Мы, 83-я бригада Красникова, бригада Горпищенко, бывшая для Озерейки вторым эшелоном, дальше была стрелковая дивизия – самое большое наше соединение на плацдарме, за ней 8-я гвардейская, те самые бывшие воздушные десантники, после них 51-я бригада, а самая левофланговая 107-я бригада. Может, кто-то еще и был тут, но остальных я не знал. Ребята, ходившие на разгрузку, как-то видели горных стрелков, но мы не знали, сколько их было, и как быстро они закончились. Потери все-таки были большие, и в среднем у нас в ротах было по полсотни «активных штыков», а когда и ниже. Пополнение приходило, но не так быстро, как хотелось. Тылы бригады тоже несли потери, но, наверное, не так густо, как мы. Вот и ответ, почему город еще был у немцев. Не хватало сил.

Поэтому шла малая война, но продвижение было не быстрое, а скорее черепашье. Гранатные бои, работа пулеметов, ротные минометы, противотанковые ружья, снайперы. Снайперов было больше у нас, а эффект – ну когда как. Немецкий снайпер убил у нас замполита бригады Видова, но потери в пехоте от снайперов были, пожалуй, больше у немцев. А с немецкими снайперами мы боролись как могли. Потому как хороший снайпер способен испортить всю жизнь в обороне. И связные не пройдут, и «ботики» не донесут пищу и воду, да и самим тяжело жить будет. Несладко весь день сидеть скрюченным, опасаясь разогнуться и потянуться. Да и за противником наблюдать надо. Перископы и стереотрубы – это для начальства повыше, а наблюдать надо и нам. А как тут глядеть за врагом, если приподнимешься над бруствером – и всё, хана. Ну, вот потому снайпер в обороне – это зло, с которым нужно бороться всем, чем можно. Лучше всего, конечно, свой снайпер, но коли его нет – и мы с усами. Как это было на улице, что шла чуть выше улицы Леваневского. Кажется, она называлась Предкладбищенской, но не просто такой, а с номером. Вообще в городе было целых восемь Предкладбищенских улиц, каждая с номером, пока перед войной городские власти переименовали большинство из них.

Правда, чудом уцелевшие местные сами путались в этих номерных улицах и в новых названиях. Там перед нашей позицией у немцев был довольно крепенький еще дом в два этажа. Нижний – каменный, а верхний в основном деревянный. Внизу у немцев был пулемет, который периодически нам мешал жить. Почему периодически – потому как в нижнем этаже в стенах были большие дырки, когда-то вынесенные снарядами. Поэтому пулемет больше пользовался окнами и бойницам в западном торце. В фасадных окнах и с восточного торца пулеметчику было не усидеть из-за этих дырок. С верхнего этажа немцы стреляли редко. И вот в апреле в доме завелся снайпер. Предыдущий немецкий Вильгельм Телль на участке роты только неделю как отдал богу душу в поединке с нашим, поэтому мы уже дышали свободно, но всё же сначала приподнимали головной убор на прикладе. Если никто «чепчик» не сшибал, братишка уже смотрел без помех. А вот этим утром Борис Каминский, по привычке подняв над бруствером каску, с удивлением обнаружил, что ее сбило, да и еще и пробило. Был бы в ней Борис – так больше бы его и не было. Он забил тревогу. Все стали поосторожнее, но тем не менее Васе Коробкину отстрелили кончик уха. Он, конечно, заявил, что на его крейсере «Молотов» такая мелочь не считалась за ранение, но взводный его отправил на перевязку. Вася перевязался и вернулся, но раз зараза завелась, то ее надо было окунуть в карболку. Когда пострадал Вася, то другой наблюдатель засек выстрел из верхнего этажа домика. Ах ты, свинья не нашего бога! На следующий день он был там снова и испортил нам еще одну каску. «Если шкура тебе дорога, не бери пирога на рога» – как говорил товарищ Киплинг. Враг найден. Теперь его надо было обязательно ущучить. А чем? Снайпера нам обещали прислать, но когда?

За нашей позицией были два противотанковых ружья, но без патронов. Расчеты вышли из строя еще раньше. Надо было дождаться – или доблестный «тюлькин флот», то бишь наши вспомогательные суда, их еще привезет, или начальство пришлет снайпера. Ждали, кто явится быстрее, а немец глумился над нашими головными уборами. Но тут Вильгельма Телля с улицы Предкладбищенской подвели его камрады из артиллерии. Тяжелый снаряд ухнул чуть далее в траншею и вывернул из земли патронную сумку. А в ней восемь патронов к ПТР. Бронебойщик, видно, ее обронил, а потом сумку засыпало. Теперь пусть бережется и молится святому Губерту, покровителю охотников. Правда, сей святой нам не указ, ибо атеисты с ним имеют дело. Взялись за это дело я и Вася Коробкин, который жаждал мести, да и говорил, что на крейсере он был первым номером ДШК. Мы стали пытаться зарядить ружья. Я взялся за однозарядное, а мститель с пострадавшим ухом за пятизарядное ружье. Миша по прозвищу Котенок сказал, что при стрельбе надо не заваливать назад сошки, а то ружье больно бьет в плечо. Это он слышал от бронебойщиков. Ладно, спасибо, воспользуемся. С Васей мы договорились, что я стреляю под подоконник, чтобы пробить стенку и достать гада. А он, коль ружье у него самозарядное, выстрелит и по винтовке снайпера, а потом еще пару выстрелов даст пониже, сквозь стенку тоже. Я, ежели успею перезарядить, и ружье не заклинит, тоже добавлю пониже. Ну, или если что-то еще немец покажет, то туда стрельну. Прицел установил на четыреста метров – все равно до домика меньше. На всякий случай смазал пару патронов погуще. Чтобы патрон или гильза хорошо извлекались. И трехлинейка иногда не хочет патрон выбросить, а такое ружье тоже может закапризничать. Как самый молодой, Иван Коломиец был назначен в мишени. То есть он должен был соблазнить немецкого снайпера своей бескозыркой.

И вот наступил день гнева и момент истины. Взводный наблюдал за этим в бинокль. Ваня медленно подымал бескозырку на обломке приклада, а мы выцеливали гада. А он в это утро не явился. Про него, подождав без толку, сказали грубые, но верные слова, и решили свершить кровавую месть завтра. На сей раз снайпер явился и испортил «чепчик» Ване. Коломиец, как самый молодой, рассчитывал, что успеет убрать его до попадания пули. Ага, пусть держит карман шире! «Чепчик» слетел с приклада, насмерть пораженный в ленточку, а мы с Васей узрели ствол немецкой винтовки в оконном проеме. Немец стрелял, сидя слева от окна. Ага, и мы ударили. Винтовка вывалилась из проема на землю. Ура, и еще три пули туда, где его организм за досками скрывается. После чего мы схватили свои ружья, галопом смылись с позиции и влетели в ход сообщения. Ваня должен был еще раньше, как только его бескозырку убьют, сразу спрятаться в «лисью нору». Мы тоже не мешкали и оказались в укрытиях. Ответом на наш выпад был минометный налет. Мы только довольно ухмылялись, слушая, как рвутся мины сверху. В этом месяце немецких снайперов на нашем участке больше не нашлось. «Выжили супостата», как писал Алексей Толстой.

В начале мая я узнал, что вновь сформирован наш 142-й батальон, и он уже здесь, на плацдарме. Естественно, я начал хлопотать о переводе меня туда. Ребята в отделении и взводе это расценили нормально, а начальству не понравилось, и я почувствовал недовольство и взводного, и ротного. Ну да, людей мало, а тут уходит человек с опытом, и никто такого же не вернет. Вот они и отказали. Я обратился выше по команде. Комбат тоже отказал и, как потом дошли слухи из штаба, об мне резко выразился. Я написал рапорт комбригу, и он сработал. Мне еще раз высказали недовольство моим решением, а также моей упертостью. Как потом сболтнули писари, от этого наградной лист на меня и похерили, но мало ли что там писари болтают…

Но на новом – старом месте службы, увы, я не увидел никого из знакомых. Во второй роте так точно совсем никого не было, а в первой роте только двое участников боев под Шапсугской и Туапсе, кто не попал в Озерейку из-за госпиталя. Но я с ними знаком не был.

Комбат был тоже новый – майор Григорьев. По слухам, он с осени командовал той самой флотской штрафной ротой и успел с ней побывать и на Малой земле. По этому поводу были высказаны разные опасения о будущей судьбе батальона, но не очень громко.

Значит, капитан третьего ранга Кузьмин тоже из Озерейки не вернулся.

И я опять оказался между небом и землей… Начальство на новом месте мне обрадовалось, так как опытные подчиненные на дороге не валяются, и ни с кем я там не враждовал, но я ощутил себя в нем инородным телом и замкнулся в себе. Друзей и приятелей у меня не было, я общался с остальными только по необходимым делам. И все вот так вышло. Умом я понимал, что это неправильно, и виноват в этом я, а никто не виноват, что мои товарищи сгинули под Озерейкой и Глебовкой, а я тут ходил, зациклившись на своем прошлом. Ребята вокруг, видя мою отстраненность, с общением не навязывались. Что они по этому поводу думали – не знаю. Может, решили, что я после Озерейки слегка или не слегка разумом подвинулся.

А я снова горел на кострах своих переживаний. Можно даже сказать, амбиций. Вот так люди сами себе создают лишние проблемы на пустом месте, именно вот так. Я сам загнал себя в угол и продолжал сидеть там… Впору было подумать: а зачем я колотился и портил отношения с начальством в предыдущем батальоне? Я добился возврата в свой батальон, но этот батальон носил тот же номер, но то был не мой батальон. Морок, суета сует и томление духа. Гераклит оказался прав: в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Я должен был догадаться об этом, памятуя некоторых женщин в своей жизни, но мне не хватило на это тяму. Что ожидаемо, видимо, молодое тело со старой головой не всегда в ладу. В итоге я пребывал в некоем моральном тупике и не искал выхода из него, решив, что он должен найтись сам. А он все не находился.

Ну, наверное, хватит о моих моральных муках. Я ведь катарсис от них не получил. Особенных уроков никто из моей истории не вынесет. Дорога в жизни обычно пролагается человеком при помощи набитых в процессе шишек, и чужой опыт редко кого учит. Разве вы не знаете случаев, когда муж или жена в каждом новом браке наступает на те же грабли? Когда, скажем, дама не слушает маму с бабушкой, что не надо выходить замуж за Петю или Васю, пусть будет так – она молода, влюблена, и мамин совет не воспринимается. Но когда она в третий раз выходит за алкоголика и семейного тирана, что уже скажешь…

Чтобы меня не обвинили в мужском шовинизме, скажу, что есть и такие мужики, которые все женятся и женятся на таких же дамах, на каких они уже обожглись. А я видел и парня, который все время женился на дурах, от которых потом убегал в ужасе, но все они еще и имели одинаковый цвет глаз. И всех трех Светланами звали!

…От переживаний я презрел логику и пару раз вызвался на опасные дела, причем добровольно. В первый раз мне здорово повезло, когда я вызвался уничтожить миномет, портящий нам жизнь. Этот расчет ротного миномета, весьма удачно поставленный немцами на переломе позиций, и наших, и немецких. Потому мины летели вдоль наших траншей, а фланговый огонь – это очень неприятная штука. Вот я и ночью сползал как можно ближе к минометной позиции и проверил, нет ли по дороге мин. Нашлись две выпрыгивающие мины с нажимными взрывателями. К ним бывали и натяжные взрыватели, но такие мне сейчас не попались. Вывинчивать я их не стал, а запомнил и обозначил маленькими колышками. Кто их знает, вдруг в них есть какой-то сюрприз для меня и наших саперов. А я не спец.

Подходы к позиции прикрывала еще и колючая проволока, с которой я тоже поработал. И вот на следующее утро я оказался очень близко к позиции, воспользовавшись темнотой. Наступил рассвет, и я пришел к ним «с приветом рассказать, что солнце встало», внезапно свалившись на голову. Они всю ночь трудились, навешивая мины нам на голову, и, видно, решили, что с утра их ждет отдых в блиндаже. Автомат я не брал, вооружившись двумя парабеллумами и ножом. Ну, и гранат у меня только в зубах не было.

Первоначально я думал, что ради тишины стоит хватануть этот миномет и обоим надавать им по голове. Каски не выдержат. Но, подумав, отказался, и правильно сделал. Я ведь думал, что миномет весит столько, сколько похожий на него наш, а немец оказался раза в полтора тяжелее. Поднять одной рукой, конечно, можно, но использовать как дубину – неудобно.

Поэтому первый немец получил пулю между лопаток, а когда упал, то второму досталась пуля в живот. Далее я схватил поудобнее и стал рассматривать трофеи. Времени на вдумчивое исследование хватало, ведь отсюда я убраться мог только после наступления темноты, а летом день долгий. Немцы меня проморгали, посему стрельба была, но не по моей воронке, а так, от нервов.

Пока лежал, подумал, что может, стоило засунуть гранату без чеки в запас мин, и тоже решил, что это лишние секунды, во время которых немецкие стрелки или пулеметчики могли меня выцелить. А так – дело сделано, потерь нет, зато есть трофеи. И не надо одним махом семерых побивахом.

Во втором случае дело вышло не так удачно. Тогда группе, в которую входил и я, была поставлена задача внезапно ворваться в траншею и домик за нею, чтобы захватить документы и оружие. Не помешал бы и пленный, но четко эту задачу не поставили. Атаке предшествовал минометный налет с нашей стороны, а уходить надо было тоже, по сигналу ракетами вызвав огонь минометов.

Мы после переноса огня выскочили из «усов» и почти сразу достигли траншеи. Закидали ее гранатами, и, не останавливаясь, рванули к домику. А дальше нас подвела одна привычка. Морская пехота имела слабость к противотанковым гранатам, швыряя их куда хотелось, в том числе и по открыто расположенной живой силе. Вес гранат не пугал, ибо задохликов в нее не брали, грохот тоже. Возможно, из-за того немцев больше контузило, чем убивало – такое может быть. А вот с домиком получилось трагически. Три брошенных внутрь противотанковых гранаты его просто завалили. Вот что значит новороссийский дикий камень! Среди обломков мы ничего нужного не нашли, в траншее подобрали документы с двух убитых, тем и удовольствовались. Ругать нас не стали, но дали понять, что работать нужно тщательнее.

В кулуарном обсуждении же была высказана мысль, что нам жутко повезло, что сразу три гранаты кинули. Если б кинули одну и ворвались после этого, то домик на нас мог бы и свалиться.

Постепенно я отошел от одиночества. И помогли в этом песни. Мы любили петь, песни, когда обстановка позволяла. Отбив атаку, да и просто так, под вечер. Иногда немцы пытались заглушить пение обстрелом, иногда ничего не делали. Тут случалось когда как. В молодости я пытался петь под гитару. Получалось вполне годно для вечеринок и подобных событий. В новом теле стало хуже, голос у Андрея был бас, которым я не мог так управлять, как хотелось. Гитара – это вообще только воспоминание. Не знаю, смог бы я новыми руками играть хоть сколько-нибудь прилично. А проверить было затруднительно. Гармошка в роте у нас была, а вот гитары нет. Да и после кирки гитарная струна…

Так что я стал присоединяться к пению и почувствовал, что лопается корка на душе и уходит куда-то отчуждение. Что я пел? Песен-то много, так что современный репертуар использовать нет нужды. Одних солдатских множество, да и народных не меньше. Можно и литературные, хоть ту же «Цыганскую венгерку» Григорьева.

Мне лично нравилась песня «Как на буйный Терек выгнали казаки сорок тысяч лошадей».

Но вот однажды произошло что-то непонятное. Наступал вечер, я сидел возле блиндажа и любовался облачками, что пробегали надо мной. Полюбоваться чем-то другим – это надо было бы вылезать из траншеи. Стояло относительное затишье, то есть только периодически работали немецкие дежурные пулеметы. Пройдет какое-то время, и он прочешет наш бруствер: не потому, что кого-то видит там, а для порядка. Из-за таких вот немецких привычек и любоваться природой приходится из траншеи. Ужина еще не доставили, на пост еще не скоро, так что пока блаженная пора отдыха. Надолго ли это – неизвестно, так что надо наслаждаться почти тишиною, пока она есть.

Вот я и наслаждался, пока не ощутил себя так, как будто я и здесь и не здесь. Вроде я тут, в окопе, и одновременно где-то в стороне, на улице стою в строю моряков, и идущий мимо нашего строя командир батальона майор Красотченко[4] говорит, что нам нужно продержаться до вечера, тогда за нами командование пришлет корабли. И мы все это хорошо слышим, потому как не столь много осталось от нашего батальона, рупор не нужен, чтоб слышно всем было.

Наша колонна, а в ней хорошо, если человек двести, а может, и меньше, мерно двигается вниз по склону. Перед нами городская тюрьма, в которой надо занять оборону. Ваня Кулибаба из зенитного дивизиона громко говорит: «Тоже мне место для обороны, это же готовый лагерь для пленных!»

И потому мы рассредотачиваемся чуть дальше нее, по небольшим аккуратным домикам. Кто где: вон, трое во главе с Иваном полезли на чердак дома, я пристроился за невысоким каменным заборчиком, вон тот пошел в соседнее подворье за сарайчик. Стрельба до нас докатывается откуда-то издалека. В воздухе висит стойкий запах гари. Копать ли стрелковую ячейку или не стоит, ибо мы здесь долго не удержимся?

Наваждение кончилось, и я уже снова оказался в траншее, на том же месте. Ничто мне на голову не свалилось, вызвав этот наплыв мыслей или воспоминаний. Да и времени прошло – ну, может, несколько минут.

Что это было такое? Марь послеполуденная? Откуда я знаю майора Красотченко и этого Ивана Кулибабу? Не было у меня такого командира батальона ни в той жизни, ни в этой. Ивана – ну, может, я и встречал такого, но, ей-ей, не могу вспомнить. И обстоятельств таких я не помню, чтобы со мной были. Так что было чему удивляться, пока не пошел на пост. Там уже было не до размышлений, но вот эта марь еще долго держалась в памяти.

Лето на нашем участке фронта прошло относительно тихо. Севернее были бои под Крымской, а у нас – ничего значительного. В июле и августе шли сражения под Курском, Белгородом, а потом и под Харьковом. Что-то готовилось и у нас. Конечно, будь мы где-то не на плацдарме, мы бы увидели побольше. Пока же были только слухи от штабных писарей в меру их фантазии.

А затем прозвенел звонок. Бригаду сначала сняли с передовой и целиком отвели в тыл плацдарма. Следом началась перевозка в Геленджик, как раз был конец августа и только что взяли Харьков. Поскольку писаря тоже подбросили информации, то стало ясно, что нас ждут испытания. Вот только какие – никто пока не скажет.

Да, можно подумать, что надо брать Новороссийск, а для того имеет смысл высадить два десанта возле каждого из наших флангов у моря. Тогда от удара войск с фронта и десанта с тыла немцы не удержатся. А что дальше? Коль спихнут с места немецкий фланг у мыса Любви, мы ворвемся в центр города. Спихнем фланг немцев возле Восточного мола – мы уже в порту. Порт тоже не бесконечный. Очистят порт – значит, выйдут к железнодорожному вокзалу. А тогда немцам нужно отходить. Если даже они удержат центр города и опорные пункты на Сахарной Головке и следующих горах хребта – надолго ли они там усидят в полуокружении? Если же оставят город – им надо отходить аж на Волчьи Ворота. Такова местность. Не удержатся на Волчьих воротах – надо снова отходить и аж до дефиле между лиманами за Анапой. Как бы это определить можно, сложно только догадаться, куда именно бросят нас, а куда еще кого. Конечно, могут и десант опять в Озерейку высадить или куда-то в другое место. Вот если бросят в десант, то куда именно? На мыс Любви или на электростанцию? Великий стратег с тремя лычками (звание старшины первой статьи мне присвоили в августе) исходил из того, что десанта в сам порт не будет. Хотя практически было так и сделано. Но память человека не идеальна, и я поэтому про высадки в сам порт не вспомнил.

Хотя с точки зрения того же стратега из младшего комсостава, наступать надо было не в Новороссийске, а куда севернее, под Киевским-Молдаванским. Впрочем, там тоже наступали.

В Геленджике было хорошо, потому что никто не бомбил и не обстреливал. Как оказалось, хоть я и высыпался и на плацдарме, но без обстрела-то спится куда лучше! А умываться без лимита воды, когда хочешь – это прямо здорово!

Как все же великолепно не ограничивать себя в маленьких житейских радостях! Дня три было сплошное удовольствие и даже никаких строевых занятий, а потом…Но мне судьба послала не такую плохую вещь. Присоединили к группе других краснофлотцев и офицеров и отправили нас на мыс Пенай. А там в лесу находился какой-то стрелковый полк, который должен был явно идти в десант, потому как мы и должны были его личному составу рассказывать, как это надо делать. Как располагаться на десантных средствах, как выскакивать из них на берег, как дальше быть. Ну, и способы штурма укрепленных домов, как лучше подогнать снаряжение и прочие мелочи жизни.

Вот тут, хоть и не лежишь на пляже, а работаешь, но чувствуешь, что для дела, а не номер отбываешь. Даже увлекаешься. Вообще ребята в боях местного значения были достаточно опытные (естественно, за исключением молодежи), они ведь целый год воевали на цементном заводе. Конечно, про высадку и прочие десантные дела они ничего не знали. Хотя, если честно, то участников десантов у нас тоже немного было. В среднем нашлось по одному-два человека на их роту плюс офицеры, но они работали со здешними офицерами, и к нам практически не подходили.

Работать было интересно, но неудобно – изобилие лиц старше тебя званием, которых положено приветствовать. У нас к этому относились проще, без четкого следования букве устава. Поскольку своих офицеров не было видно, я обнаглел и стал игнорировать всех, кто младше лейтенанта или старлея. Рассчитывал я лишь на незнание пехотой наших знаков различия. Она оправдала мое доверие и в них не разобралась. Вот так – не постараешься, так будет лишняя морока. На Пенае мы сидели два дня, а потом вернулись обратно под Геленджик. Приезжали и уезжали на машине в темное время суток. Шоссе к нашему переднему краю немцами наблюдается и обстреливается. С увеличением Малой земли немецким корректировщикам стало жить тяжелее, но есть еще откуда наблюдать за нами.

Когда мы вернулись, то застали начало и нашей подготовки, причем не просто так, чтобы служба тихо не текла и медом не казалась, а десантной. Так что в десант пойдет не только этот полк, что сидит на Пенае, а и мы. Что-то затевается серьезное. Ее немного, и десант сравнится с Озерейским или Феодосийским, хотя бы для начала.

Нас пополнили, и кого же поставили обучать салажат? Долго гадать не надо. Вот и отрабатывай, Андрей Винников, свою третью нашивку. Рассказывай молодежи, с какой стороны в автомат диск вставляется. Ладно хоть, не гранатами – этим занялся сам командир отделения, – и то легче. А салажата все так же приходят недоученными, как это было в начале года.

Кто-то в тылу зря паек кушает и денежное довольствие получает. Ну, ладно уж, на тыловом пайке салажата получаются прогонистые, оттого в корабельных люках не застрянут, но винтовку-то они там освоить могут?! Сегодня один вот, по фамилии Шадрин, рассказал мне, что обойму из винтовки доставать не надо, она сама выпадет через окно внизу ствольной коробки. Я ему предложил найти это окно и показать его всем. Паренек добросовестно искал и, конечно, не нашел. Это кто же юному герою рассказал про винтовку Манлихера? Естественно, отец, который повоевал с какими-то бандами в двадцать первом. С их семьей все понятно, но это получается, что на допризывной подготовке школьнику Егору Шадрину ни… черта не преподали, а после призыва в тылу еще меньше? Мрак и туман!

А теперь надо пояснять, что Егор перепутал бывшую австрийскую винтовку с советской, а оттого теперь ему надо дополнительно заниматься, потому как, раз так, то он может попутать не только винтовки, но и патроны.

Ладно, с юными дарованиями понятно, но вот получится ли в самоволку сходить, поглядеть на мирную жизнь прифронтового города? Будем стараться. А может, комбриг Потапов и так будет отпускать в увольнительную, хотя бы ветеранов? Или у него сейчас много дел и не до этого?

Как оказалось, начальство все же об этом подумало и стало отпускать в увольнительную. Естественно, были и герои, которым запреты нипочем. Да, от некоторых героев и немцам несладко, и нам несладко тоже. Так что в увольнительную я сходил всего раз, да еще раз в качестве патруля. Можно считать это облегченным вариантом увольнения, правда, вина не примешь, да и много с девушками не поболтаешь – служба зовет.

Чего еще просить за две недели спокойной жизни? А ее столько и было, потому как десятого сентября началась Новороссийская десантная операция.

В десант шло много народу: батальон куниковцев, пограничники, тот самый полк с Пеная и наша бригада. И большая часть высаживалась прямо в порт.

Правда, наш батальон в первом эшелоне не высаживался. Его должны были высадить уже потом, развивать успех. А получилось совсем не так.

Десантная операция – это очень прихотливая вещь, и все в ней может пойти совсем не так. Как это пошло в феврале: десант Куникова в самое логово прошел удачно, потеряв при высадке одного или двух убитых, при высадке в Озерейке – ну, сами знаете что. И кто бы догадался заранее, что куниковцы не погибнут героически еще в первом броске, а так удачно сыграют! Вот такие бывают демонстративные десанты.


Глава десятая

Утренний артиллерийский удар по немцам, что прозвучал десятого сентября, был слышен даже в Геленджике. Приятно было слышать такую музыку и думать, как взлетают на воздух дзоты, рушатся занятые немцами здания, сметаются заграждения из колючки. И хотелось, чтобы результат был получше, чем в ночь на четвертое февраля. Ну да, там не только пушки, но и гаубицы с минометами, достанут и за домами и горками. Хотелось надеяться, что все батареи засечены и пристреляны, а теперь их просто разнесут в клочья.

Но опыт мешает этому поверить до конца. Сколько раз по мне стреляла немецкая артиллерия и минометы? Много, а ранения у меня от осколков – это царапины.

Ладно, будем ждать, когда вернутся катера, хоть что-то сможем понять, как идет дело. Огонь артиллерии был слышен весь день, хоть и значительно слабее, чем утренняя артподготовка. Да, два батальона пошли, а мы сидим и ждем. А что ждет нас? И который раз перебираешь снаряжение, пристраиваешь его так и этак, хотя лучше не становится. Ага, а начальство мне на предложение сделать эдакий тактический жилет ничего не ответило? Да, промолчало. А чего я не повторил обращение? Понятно, отчего – не до того было. То киркой махаешь, то хочешь минометчиков врага их же минометом забить, аки мамонтов, то еще чем-то занят. Непорядок. Ладно, после Новороссийска напомню, что я еще не забыл о этом, и ответить точно будет надо.

А пока меня одолело педагогическое рвение – а ну-ка, салажата, снимите сапоги и покажите, как у вас портянки намотаны? Ну, так я и думал, у трех – кое-как. Пока по расположению шастаешь, так и ничего, а вот подольше – быть пузырям. И ранам на их месте.

Трепещите, салаги! Старшине первой статьи делать нечего, а потому он вас начнет угнетать! Берегись, стриженые!

Потом был второй акт драмы – я добрался и до их снаряжения. Впрочем, времени на это ушло много, но до заката не хватило. Катера уже вернулись из Новороссийска, так что я выпросил у отделенного Константинова бинокль и поглядел на них.

Мрачное зрелище. На корпусах подпалины, вот этот «охотник» сильно сел носом. И видны следы заделки пробоин всем, чем получилось. У этого перебиты стекла в иллюминаторах. Но вроде как «охотников» не хватает только двух. И те, может, чапают самым малым сюда, чинясь на ходу. Стоянка катеров-тральщиков мне не видна.

Значит, на нас хватит катеров, особенно если ремонтники постараются. Куда же точно нас высадят? Порт большой, и за молами пространства хватает. Да и сами молы по километру длиной… Размеры самого порта 1,4 мили на 0,8 миль и причалов до черта. Так в них и запутаться недолго. Кстати, я лично во всех этих пристанях не разбираюсь, знаю лишь из старых Каботажную. Может, и Цементный пирс в это время на том же месте, а далее – темный лес. А никто картами и планами не снабдил, так что высадят на какую-то Старопассажирскую, а нужно на Импортную, а вот поди разберись, где ты. Ладно, будем как-то ориентироваться по элеватору, горам и цементным заводам.

Я снова начал заниматься своим снаряжением. Взял с пояса чехол с лопаткой и решил, что это лишний груз. Ну да, в здешнем грунте лопатка только в некоторых местах пригодна, а сейчас где ей покопаешь? На улицах города или в порту? Пожалуй, что лишняя. Может, оставить – вдруг кому-то по шее пригодится дать? Нет, не возьму. Вот еще б не брал противотанковую гранату, помня наш случай с домиком, но все же может немецкий танк встретиться, а его лимонкой не возьмешь. Кстати, и лимонок-то нет, выдали отчего-то одни РГ-42, которые с чьей-то легкой руки называют «сталинградками».

Если бы был выбор, то выбрал бы лимонку. Хотя взрыватель такой же, и я ее даже на службе изучал. Правда, чисто теоретически, потому как на складе ни их, ни лимонок не было. А были только учебно-имитационные РГД-5.

Вот их и кидал. Аж дважды, а в окоп-мишень один раз попал, один раз нет. Эх, и служба была… Все же я решил, что четыре «сталинградки» в сумке друг на друге как-то опасны, поэтому две отправились в противогазную сумку, а две в гранатную. Так, теперь погляжу на свои пистолеты. Я отчего-то, когда на Малой земле подобрал еще один парабеллум, никому его не отдал, а оставил себе. Один обычно находился в кобуре, а второй я доставал для особых случаев, когда надо в гости к немцам прогуляться.

Для него я пришил внутренний карман, усилив низ полоской кожи. Получилось средне, но пока держалось. Запасных магазинов четыре, но патронов всего на три. Надо затребовать от вермахта недостающие патроны. Пока вертел пистолет в руках, увидел, что салажата подвинулись ко мне и зачарованно разглядывают. Ага! Ладно, убью еще чуток времени, и юным дарованиям кое-что покажу А дальше пусть сами добывают трофеи. Вон, отделенный мечтает о маузере, как у его дядьки-комиссара матросского полка в гражданскую. Не знаю, чем он ему в душу запал, но коль хочет, так пусть и дальше хочет. Вероятность найти есть, и не такая маленькая.

Вечером и ночью пришла наша очередь. И высаживаться пришлось уже в сам порт. Нам нужно было дойти до ворот порта, то есть промежутка между молами. При этом по нам изощряются попасть всякие сволочи из промежутка между мысом Любви и Западным молом. Весь другой берег наш, потому оттуда не стреляют.

Далее врываемся в сам порт, практически все части которого заняты немцами, то есть огонь по нам начинается не просто перекрестный, а со всех сторон. Атаки авиации со всех сторон называются «звездным налетом», а как назвать этот обстрел – даже и не знаю. Наверное, просто пекло. А дальше нас должны высадить на пристани, которые опять же под огнем, и, возможно, заминированы.

То, что в итоге нас высадили не туда – положа руку на сердце, должен сказать, что это совсем неудивительно. Вокруг катера была такая метель из трасс со всех сторон, плюс дымзавесы, вспышки разрывов снарядов, что я и сам ошалел и не знал, куда нас выбросили. А катерникам надо было еще и смотреть, чтобы не впилиться в пристань или сваю, да и с другими катерами не столкнуться. Даже не скажу, где мы очутились – так, северо-восточная часть порта, где-то между Восточным молом и заводом «Красный двигатель». А это километра два по протяженности плюс-минус лапоть.

Какая-то полуразваленная деревянная пристань, слева небольшое двухэтажное здание, на обоих этажах которого пляшут вспышки выстрелов, впереди низкое, но длинное строение, оттуда огонь тоже есть, но пореже. И ни демона не понятно, где мы, как быть дальше, в воздухе висит что-то вроде тумана, но не реального морского, а какого-то химического, от него начинают зудеть слизистые глаз и носа. Катер забрал правее пристани и замедлил ход, готовясь приткнуться к берегу. Вот тут и по баку катера слева прошелся пулемет. А мы как раз салажат отодвинули к корме, а вперед стал народ поопытнее, чтобы первыми оказаться на земле. Досталось и комендорам носового орудия, да и на мостике тоже стоны и вскрики. Трещит дерево под ударами пуль, пули бьют в тела с характерным таким звуком (век бы его не слышать), стоны, вскрики, в ноздри бьет запах крови… Весь бак теперь завален убитыми и ранеными, ребят со сходней тоже повалило. В берег мы врезались тоже немилосердно, так что я свалился на одно колено. Видимо, раненые ребята на мостике не смогли нас мягко приткнуть.

Эх! «Лети, моя душа, не оставайся!» И я с низкого старта рванул вперед. Простите, парни, кого задел, мне воевать надо! Перепрыгнул на берег и… не подорвался! Нет подо мной мины! Ударил очередью по тому домику слева и изо всех сил рванул вперед. И мины по дороге тоже не попались, хоть я и ждал их каждую секунду, впереди распахнутые ворота какого-то деревянного амбара, нет, вру, не деревянного, это такие широкие ворота из дерева! Влетел в ворота и с разворота полоснул от живота очередью полукругом. Слева в темноте стон, и я добавил до конца рожка туда, на этот стон и отпрыгнул вправо, где укрылся за массивным ящиком или грудой их, один черт во тьме разберет – один там ящик или груда.

На мою стрельбу ответной нет, видать, я его достал. Напротив в стенке пролом, можно и уйти туда, но не надо оставлять сзади живого врага, он и тебе в спину стрельнет, да и по ребятам бить продолжит. Достал трофейный фонарь и высунул его выше штабеля, нажав на кнопку. На свет стрельбы не последовало, значит, он недееспособен.

Ага! И я, не скрываясь, рванул к нему. И точно, лежит на полу и доходит, давясь кровью. А фриц-то интересный – мундир почти обычный, а вот на погоне два скрещенных якоря под каким-то обозначением. И бескозырка с лентой «Кригсмарине» очень похожа на нашу, если бы этого орла убрать. А вот тельника они (или этот вот кандидат в покойники) не носят. Ну вот, посмотрел я и на немецкого моряка. Поскольку немцы в порт ни одного корабля не протащили, видимо, сидят они тут и склады караулят. Или этот тип из береговой артиллерии? Хрен его разберет. Я с него собрал две яйцеобразные гранаты плюс конфисковал флягу. Винтовкой побрезговал. Сухарной сумки на нем нет, ну и ладно. Добивать не буду, с двумя пулями в легких он уже не опасен. Пусть доходит самостоятельно. Я выскочил из амбара на другую сторону, крутанулся – никого вокруг. Ну, если немцев за этим амбаром нет – так и черт с ними, а где остальные наши? Не все же на катере полегли? И куда дальше двигать?

Да, вопрос на миллион, как в телевизоре. Я громко и от души выразился.

– Товарищ старшина!

Это кто еще? А, это наш Валентин, сам из Астрахани, и фамилия его, кажется, такая же.

– Салага, ты один? А где остальные?

– Ой, товарищ старшина, мы только с Венькой вдвоем еще высадились, да и то в воду, потому как охотник задний ход дал и куда-то ушел, а куда не знаю, в дымзавесе ничего не разберешь.

– А где Венька этот?

Что-то я таких в нашем отделении не припомню.

– Венька – он из отделения товарища старшины Конева, я с ним по Астрахани знаком. Его убило, когда мы из воды вылезли и наверх вскарабкались. Пулемет в него попал, чуть надвое не перерезало!

А вот это совсем здорово, я тут оказываюсь только в компании одного салаги, а катер ушел. И куда он оставшихся высадит – никто не ведает, может и в Геленджик вернуться.

– Ты-то сам не раненый?

– Нет, только мокрый по пояс и мешок уронил!

Ну да, мокрый, но бескозырку на голове сохранил, и автомат в руках. Ладно, хоть на моряка похож остался, а сухари и портянки – дело наживное.

– Автомат намочил?

– Нет, мы, как учили, как только в воде оказались, сразу же вверх оружие подняли!

И еще раз молодец, а росту в нем с метр восемьдесят, так что хоть теперь стрелять без опаски может.

Что же с этим мокрым-то делать? С одной стороны, еще бархатный сезон, а не февраль, так что не замерзнет, с другой стороны, в мокрых штанах под утро может и простыть. Так, а что там в немецкой фляге? Эх, тоже мне кригсмарине, я-то думал, там что-то спиртное будет, а оказался кофе, хотя еще довольно теплый, и привкус алкогольный есть. Вот его Валентину и дадим.

– Эй, Валентин Астраханский, бери фляжку и выпей половину, чтобы согреться. Но гляди – коль развезет, то я тебя протрезвлю!

– Товарищ старшина, я не Астраханский, я Островский…

– Ладно, ладно, дуй кофе и пойдем, пока немцы чем-то заняты! Не тормози, хлебай, хлебай!

Пока салага глотал трофейное пойло, я рассуждал над двумя вопросами бытия: легким и посложнее. Легким вопросом был – сколько покойный немец влил в кофе алкоголя, а посложнее – где мы точно находимся?

От легкого вопроса я ушел следующим образом – вряд ли немцам дают враз более ста граммов рома или чего-то, так что даже если он весь ром вбухал в кофе, то на салагу придется грамм пятьдесят. Надеюсь, выдержит, не охмелеет, не впадет в сонливость или буйство. Ну, даже если сто пятьдесят – опять же должен выдержать! Морской пехотинец же!

Другой же вопрос я решил так, что мы где-то совсем недалеко от «Красного Двигателя». А теперь куда нам податься? Вариантов тоже два – к восточному молу, где наша линия фронта и должно идти наступление, или налево. Там не очень далеко отсюда точно высаживались наши десантники, занявшие клуб на Портовой, вокзал и элеватор. Из вокзала их вытеснили в элеватор, еще их вытеснили из недальнего клуба имени Маркова, но в элеваторе они удержались. В клубе они тоже упорно боролись и тоже дождались прорыва к ним. Деталей прорыва у Восточного мола я не помнил, только вставало в памяти то, что где-то завалился тяжелый танк на переходе через балку и с ним очень долго возились. Но, начав прорыв в ночь на десятое сентября, ориентировочно к началу шестнадцатого войска уже прорвались к железнодорожному вокзалу, при этом деблокировав упорно держащихся морских пехотинцев в элеваторе и клубе. Может, и раньше, но просто шестнадцатое сентября считается днем освобождения города, а к вокзалу наши войска могли выйти и раньше. В то же время получается, что десантники, взявшие вокзал и окрестности, были достаточно быстро блокированы немцами и даже потеснены. Значит, туда явилось много подкреплений немцев. Поскольку сейчас прошло около суток с момента высадки их, то как раз к ним не прорвемся. Поэтому, хотя теоретически до них ближе, лучше прорываться в сторону цемзаводов.

С точки зрения приказа – десант высаживается для содействия войскам армии по прорыву обороны противника и овладению городом Новороссийск. Так что по букве приказа мне правильнее быть у Восточного мола.

Поэтому я изъял у Валентина фляжку и заставил его активно поприседать, пока не вспотеет – чтоб быстрее одежда высыхала. И согрелся.

Дальше я вкратце пояснил ему, что нам предстоит. По каким причинам – ему пока знать рановато.

Теперь ему надо внушить, как быть, если со мной что-то случится, чтобы знал, куда двигаться без меня. Вкратце пояснил, опираясь на те топографические ориентиры, какие должны тут быть. Мы пока идем по территории порта, то есть будет левее всего – какой-то забор, потом правее – железнодорожный путь, еще должны иметься разные складские сараи, хоть каменные, хоть деревянные. Они могут быть и левее, и правее путей. Могут лежать всякие грузы и механизмы, что в свое время не успели вывезти. Дальше цементный пирс. Туда должны выходить какие-то погрузочные механизмы для цемента. Еще чуть-чуть, и судоремонтный завод, он располагается у основания мола. Сразу за ним – электростанция. За нею – наши.

За границей порта могут быть частные домишки, могут быть пустыри. Дальше идет Сухумийское шоссе. Еще выше – трамвайная линия.

А еще выше горы. Горы здесь в две линии, сначала – низкая гряда, после – более высокая, раза в два выше.

Что еще за ориентиры среди зданий?

Во-о-он там – будет завод «Красный двигатель». Он с обеих сторон Сухумийского шоссе, но выше него зданий совсем мало, кажется, три. Теперь движемся в обратную от него сторону. Сразу за заводом течет небольшая речка, а дальше будет кирха. Довольно красивое здание из тесаного камня с башней. Дальше будут и небольшие дома. И чуть побольше. Следующий ориентир – арка в честь миллионной бочки цемента. За нею цементный завод «Пролетарий» и небольшая речка опять. За ним снова жилые дома, а еще чуть дальше – Дворец культуры цементников. Его он не перепутает.

Там – уже наши. Он как раз выше электростанции. Еще я добавил, что здесь уже год идут бои, потому никто знает, на что тут похожи здания. Может, на месте кирхи уже груда обломков, а может, и нет. Вот есть школа двухэтажная на этом промежутке, и есть баня, но целы ли они – не скажу. Я их видел еще до боев. Да и узнает ли он баню? А вот завод – запросто. Особенно просто с цементным заводом – все его здания в той или иной степени облеплены цементной пылью.

Пока же Валентин напитывался мудростью старшего по званию, того самого старшего терзал третий вопрос – как идти? Вдоль забора по портовой территории или подняться выше и петлять по частному сектору?

С точки зрения тишины шанс был большим при первом варианте – тихо скользить, как тень, вдоль заборов и сараев. Вряд ли все эти километры береговой линии и десятки амбаров постоянно контролируются немцами. Они скорее создадут с каким-то интервалом узлы сопротивления с огневой связью между ними. Минировать свои тылы они не будут. Иначе подкрепление к ним само на мины нарвется. С другой стороны, они тоже много глядеть не будут к себе в тыл. Ну, разве что если мы сильно зашумим.

У варианта есть и недостаток – если наш десант высадился на электростанцию, то где-то впереди будет плотный заслон. А вот его в порту никак не обойдешь.

Вариант обхода улицами мне активно не нравился. Насколько я помнил, население города было угнано немцами. А значит, дома будут использоваться как жилье для солдат или укрепления. Все или отдельные из них. Значит, в обоих случаях там есть немцы. Тип в не своей форме и не знающий пароля – мишень. Бегать же по горным склонам – ну его нафиг.

В процессе размышления выплыли еще два варианта – поплыть вдоль берега к молу и затаиться где-то в укромном месте. Я их отверг сразу.

А теперь проверим еще одну идею, вдруг повезет.

– Валентин, ты какой язык в школе учил?

Сейчас скажет «французский», и плакала идея.

– Немецкий.

– А ты в нем как? Говорить можешь?

– Не-а.

Какой план рухнул! Вдруг рядом со мной талант, новый Станиславский, что сможет изобразить пьяненького матросика кригсмарине, который принял на грудь пайкового рома и оттого преисполнился гордыни? А если ему паршивый пехотинец что-то скажет, то… Мечты, мечты. Да и не стоит. Валентин еще молодой, вдруг его в нужный момент переклинит. Ладно, проехали.

Я решил, что надо будет идти тихо, пока сможем по порту, а дальше линять в сторону. В голове шевельнулось какое-то воспоминание, что десант на электростанцию усиливали через день, но вдруг я не так вспоминаю?

Так что если удастся со своими соединиться – я со всем удовольствием.

Время пятый час. Скоро, наверное, светать будет. Если не успеем, придется затаиться. Стрельба несется и с нужной нам стороны, и от района вокзала.

Пошли!

…Удалось пройти тихо, только несколько раз замирая в тихом уголке, практически половину расстояния. Впереди были уже различимы в темноте постройки, которые я принял за цементный пирс, как впереди мы заметили несколько грузовиков, из которых выгружались немцы. Ага, они явно в атаку пойдут. Пробиться не выйдет, их там под сотню только на этих машинах. Заседать здесь в укромный уголок – тоже. Они здесь начнут что-то делать и на нас наткнутся. Надо уходить за шоссе и прятаться либо в домике, либо в какой-то заводской постройке. Времени как раз немного, скоро рассветет. Поэтому если ждать, то пробежка через шоссе будет опаснее.

Стрельба, что доносится оттуда, ощущается как стабильная. То есть стороны перестреливаются, в атаку пока никто не идет.

В заборе артиллерия проделала дырку, на шоссе сейчас никого, так что пора смываться из порта. Перебежали, свалились под забор и огляделись. Никто пока не едет, вокруг не ходит, собаки не брешут. Пока только стрельба в обоих направлениях. Близ дороги мы оставаться не стали, отошли поглубже, и выбрал я не угловой домик.

А так скромный домишко, рядом сарай и навес, еще дальше что-то вроде садика, есть грядки, но не до них пока. А вот колодца не вижу. Наверное, хозяева на колонку водоразборную ходили. Худо. Стекла в окнах выбиты, и вид нежилой, что не так плохо.

Ладно, теперь куда нам – на чердак, в самом доме прятаться или в подвал?

Лучше в подвал. Крыша здесь жидкая, от пуль не прикроет, брандмауэра нет. Не за чем укрываться от случайных пуль и всякого такого. Сидеть в доме – немцам дом может понадобиться. Подвал лучше. Как бы. А вдруг его нет?

Уф, слава небесам, нашелся! В нем немного гниющей старой картошки в закроме, разный хлам, и за закромом можно и спрятаться от невнимательного взгляда. Есть ржавый бидон, явно из-под какой-то смазки – и он пойдет в дело.

А вот теперь, салага, лезь в люк, а я сейчас веником подмету запыленный пол, а веник возьму вниз. Зачем? Чтобы не были видны следы на пыли, идущие к люку. Капли воды из мокрых мест Валентина тоже растерты и пусть высыхают быстрее. И вот эту кочергу с собой захвачу.

Полундра, срочное погружение!

При свете фонарика я подтесал кое-где крышку изнутри, и вот теперь эта кочерга сработает как внутренний засов. Теперь просто так крышку не подымешь. Если у немцев не будет извращенного желания в подвал обязательно залезть, то подергают и пройдут мимо.

Значит, вентиляционный продух у нас есть. Маскировка для русского духа тоже, гальюн оборудован. Еда – ну, на двоих на пару дней хватит. Валентинов мешок в море остался или на катере.

С водой немножко напряжно. У меня две трети немецкой фляги воды на поясе, два стеклянные фляги в вещмешке (таскаю и не жалуюсь) и этот вот трофей от кригсмарине. У Валентина – полфляги. Молод еще, а мы мало рассказали про местные сложности.

– Слушай сюда, молодой! Нам здесь сидеть от дня до двух. Потому соблюдаем экономию воды, потому как здесь воды нету! Расход в день – два стакана воды! Можешь выпить сразу, можешь растянуть! Умываться и мыть руки – временно отставить! Это непорядок, но по техническим причинам! Вахты распределим по два часа, начиная с меня! Во сне не храпеть, наяву не стонать и вообще вести себя тихо! Лучше спи, но опять же – без храпа! Переоденься в сухое и давай ложись!

Вот поспешил я немного, надо было и здесь с пылью побороться, потому пришлось снова включить фонарик и аккуратно стирать пыль, чтоб она клубами не подымалась. Надеюсь, теперь при взгляде сверху следы сапог тоже видны не будут. А капельки воды – ну, в подвале это не диво.

Мокрое белье Валентина я выжал и устроил так, чтобы оно сколь могло сохло.

Теперь я сижу и предаюсь размышлениям, чего нам потом пожевать, чтобы это сильно жажду не стимулировало. А все там ее стимулирует: одно слово – сухой паек! Хорошо, что еще селедок не выдали. Пожуем тогда мясных консервов. Надеюсь, американцы в паштете не перестарались с солью.

Что еще? Ага, пока надо убрать из патронников обоих пистолетов патроны. Пока не очень опасно, а оттого пусть боевая пружина отдыхает. При нужде опять дошлю.

Валентин заснул хорошо и на щелчки не отреагировал.

И он спал дальше. Я не стал его будить, когда настала смена, просто сидел и думал. О чем – да о своем, сколько еще я буду тут, и навсегда ли это. Что в переводе: жить мне тут по-настоящему или жить временно? Ну, воевать-то, конечно, надо по-настоящему, а вот все остальное?

Как мне жить дальше, вот война закончится, и что я буду делать?

Я сначала перебрал те специальности, которыми владел. Получилось много, но насколько я хорош буду на технике и в условиях этого времени?

Скажем, пластиковые окна я тоже ставил, но к чему мне это умение здесь и сейчас? Да и разные монтажные работы идут на ура с импортной техникой, а вот вручную – посложнее…

Это еще ничего, а вот как мне быть с местом жительства? Приезжаю я в Бежицу, адреса, где жил, не знаю. Ну ладно, на завод меня возьмут, как потому, что я там работал, так и потому, что безработицы в СССР нет. И не было, это факт. Насчет жилья – Бежица в войну погорела от авианалетов. Ладно, дадут мне койку в бараке, который вчера построили. А как работать? Андрей там, скажем, работал каким-то разметчиком каких-то паровозных букс, а что я умею из этой работы? А ничего, я паровозы видел только в отстое и как памятники.

Ну ладно, скажу, что за годы службы утратил всякое понятие о своей прежней работе, оттого берите меня в ремстройцех, благо кирпич я немного класть умею, да и землю копать не разучился.

Какое у Андрея было образование? Не знаю. А возьмут ли меня в техникум или вуз, если окажется, что у Андрея образование классов шесть? Ну, не хотел он учиться, и не стал. И где мне взять сведения о том, где он учился? Ходить по Бежице и спрашивать, не учился ли он, то есть я, в вашей школе?

Но Андрей мог учиться и в сельской школе, что сильно усложняет жизнь.

Горестные размышления оборвала артподготовка. Мои раздолбанные часы показывали начало одиннадцатого, но точно ли сейчас это время – я не знал. Часы шли то спеша, то отставая, так что кто его знает, сколько на самом деле. А грохот орудий был серьезным, земляной пол подвала ходил под ногами, аж Валентин проснулся.

– Товарищ старшина, что это?

– Скорее всего, наши наступать собрались, а это артподготовка.

Пара снарядов грохнулась где-то совсем рядом, сверху посыпался не то песок, не то земля. Хорошо попали, так и, глядишь, дом развалится! Но больше такого ужаса за полчаса подготовки не случилось.

Я переместился поближе к отдушине и пытался услышать недальний бой.

Да, стрельба шла впечатляющая, но пока далеко от нас. Неподалеку проехало то, что я принял за танк, потому что здорово вибрировали стены. Такая вибрация бывает от поездов, трамваев и от тяжелой гусеничной техники. Но часы шли, Валентин и я маялись ожиданием, а стрельба не приближалась. Где-то во втором часу в дом забежали двое. Мы изготовились к бою, но пока ничего не происходило. Гости забежали в дом, побегали по обеим комнатам, что-то уронили на пол и выбежали снова. В отдушину я разглядел ногу одного – явно немец. И всё – на подворье они не остались.

Садимся и ждем дальше. Стрельба приблизилась уже часам к шести. Надо попробовать выглянуть. Я вынул кочергу-запор и осторожно приподнял крышку. Ах вот чего немцы смотались! Снарядные падения снесли почти всю стенку! Ну да, в таком домике не укроешься, А обломки завалили и крышку, но, правда, они легкие, оттого я без лишнего напряжения отжал люк плечом.

– Эй, Валентин! Сложи свои вещички в мешок и подавай его сюда! И чтобы вылез уже готовым к бою!

Юный герой возился долго. Ах да, я же ему не оставил фонарика, а он, видно, не сразу понял, что мой мешок не с завязывающейся горловиной, а с клапаном и кисетной горловиной. Когда сидишь на плацдарме и кое-что умеешь руками делать, то время тянется не так утомительно. Но вот наконец мешок и он сам.

– Ну что, просохло?

– Да еще сыроватое, особенно штаны!

– Терпи, нет здесь печки, чтобы на ней высушить! Появятся немцы – стреляй только по моей команде! За мной!

Мы выскочили из остатков дома и, пробежав дальше, укрылись за сараем.

Как оказалось, в подвале глохла изрядная часть звуков, на улице стрельба была поярче. До нее – ну совсем близко.

Я аккуратно высунулся из-за угла сарая.

Ага, вижу немца! Причем это явно не совсем обычный тип, ибо на голове не пилотка и не каска, а кепи, вроде такого, в котором Швейка изображают. Кажись, это егерь. Винтовка вскинута, но смотрит он в другую сторону от меня и медленно отступает. Я потянул из-за пазухи парабеллум, подал за спину знак Валентину: «Внимание!» (то есть кулак левой руки) и прицелился немцу в туловище. Скосил глаза вбок – никого, и впереди немцев не прибавилось, только этот егерь пятится. Ну, и хватит ему.

Выстрел прозвучал совсем негромко в общем шуме. С егеря слетело кепи, он подломил колени и, чуть развернувшись, упал на правый бок и задергался.

Справа застучали наши автоматы! Стрельба приближается к нам, слышу наш «дегтярь» – близко! Пора готовиться к встрече.

– Слышишь – наши! Но ушами не хлопай, чтоб свои не подстрелили!

Группа нашей пехоты появилась где-то через четверть часа. Двое идут по левой стороне улицы, двое по правой. Я их окликнул из-за сарая, впрочем, не высовываясь. Предчувствие меня не обмануло – в сарай врезалась автоматная очередь.

– Вы чего, пехота, совсем охренели?! Так вас, растак и распереэтак! Своих побить можно!

Ну да, оттого я и не спешил высовываться. Когда долго в бою, голова работает на автомате: что-то мелькнуло, загрохотало – посылаешь туда очередь или гранату.

– А что это за свои?

– Морская пехота!

– Не знаю никакой морской пехоты тут! Бросай оружие и покажись!

– А не хочешь ли чего-то на всю хотелку? Чтобы я оружие бросал – придумал тоже!

Далее дискуссия перешла в область непечатной лексики и закончилась только с появлением пехотного командира, который все вернул в конструктивное русло. А тут и один из его ребят меня узнал как инструктора по действиям в десанте, когда мы к ним на Пенай ездили.

Поскольку моя бригада пребывала кто знает где, то меня поставили в строй 1339-го полка, и Валентина тоже. И куда же денешься? Нас ведь в Красную армию уже передали, так что надо выполнять приказы старшего по званию.

Остаток дня и следующий были днями борьбы за Балку, которая называется предместьем города, хотя я ее так не воспринимаю. Наверное, это что-то оставшееся от царских времен, когда по улице Пограничной проходила граница между землями, принадлежащими городу, и участками частных владельцев, в том числе и генерала Адамовича. Вот за эти два дня большую часть «предместья» и взяли. Медленно, при поддержке танков и самоходок, а те и другие были тяжелые – КВ и СУ-152. Немцы контратаковали по два-три-четыре раза в день, и танки тоже применяли. Но там мы обошли дом – опорный пункт, там ворвались в другой – и медленно, но верно шло продвижение дальше.

На Сахарной головке упорно держались немцы и вели огонь нам во фланг, а иногда и в тыл, потому как с каждым шагом вперед мы им это самое место подставляли. Правда, и этот же шаг выводил из игры немецкие пулеметы, а затем и минометы. Где из-за дальности, где из-за укрытия складкой местности. Немцы держались за Сахарную головку упорно, даже рискуя окружением, поскольку, выйдя к улице Сакко и Ванцетти (а там уже район, именуемый Стандарт и примыкающий к вокзалу), мы выдвигались за эту гору почти на два километра. Поскольку наступление вели не только мы, то гарнизон Сахарной Головки сильно рисковал. Но они там сидели до последнего и начали отход только в ночь на шестнадцатое.

А тринадцатого утром мы приводили себя в порядок, а после обеда наступление возобновилось. И до вечера бой шел за оставшиеся кварталы балки Адамовича. Их осталось не так уж много, но дались они тяжело. Немецкие егеря держались стойко, не боялись контратак и рукопашной. Каждый домик, что они держали, приходилось так забрасывать гранатами, что аж жалко было столько тратить. Но как ни кидаешь, а все равно где-то там за стенкой, за печкой, за баррикадой из мешков с песком уцелевали егеря, и, когда мы врывались в дом, то сразу начиналась рукопашная. Комнаты заполнены дымом и смрадом сгоревшей взрывчатки, вся пыль и штукатурка, поднятые взрывами, еще не достигли пола, ни черта не видно, а тут на тебя из этой завесы вылетает какое-то рычащее существо и пытается проткнуть штыком или задушить…

И ты тоже пользуешься тем, что есть. Каской так каской, лопаткой так лопаткой, гранатой так гранатой. Потом, отойдя, подумаешь: а что бы было, если бы граната от удара по голове егерю сработала? Нет ответа на это. Просто «девочка Удача» на твоей стороне или нет. На твоей – значит, егерь выброшен в окно и теперь пытается читать отходную молитву уже заплетающимся языком. Не на твоей, как у Саши Молитвина – и кровь вытекает из рассеченных вен шеи…

Кажется, это был двухэтажный дом по улице Карла Либкнехта. Или не по ней? Но неважно, дом был двухэтажный, с деревянными лестницами. И на этой лестнице, когда я сцепился с егерем, она не выдержала, и мы грохнулись вместе с обломками вниз. И оба растянулись на полу, пребывая в глубоком апофигее от полученных ощущений. В дом ворвалась подгруппа закрепления, поэтому егерю досталось прикладом по голове, а меня оттащили к стенке и воды на лицо плеснули. Отошел кое-как…

В доме на параллельной улице егеря все и погорели, потому как не хотели сдаваться, пока дом не забросали бутылками КС. Дальше было уже поздно.

Жалко ли мне их? Да нисколечко! Говорили мне в госпитале ребята из 83-й, как держался их батальон под обстрелом термитными снарядами в лесу. Горели, но не отходили. Пришло и немецкое время. Тем более обе эти егерские дивизии, что перед нами стояли, и под Туапсе воевали. «Мельницы божьи мелют медленно, но верно». Вот и домололись до сто первой егерской.

Четырнадцатого числа был ранен наш отделенный, и на его место поставили меня. Вот первую половину дня я и рассчитывал, как и что делать при штурме домов, да внедрял расчеты в подчиненных, а вторую половину дня все вместе расчеты воплощали в жизнь. Уже в «предместье» Стандарт.

Ну, предместьем оно было давно, а название – тоже историческое. Это был поселок общества «Русский Стандарт», занимавшегося нефтепереработкой, транспортировкой и даже, кажется, добычей нефти. В городе до революции у общества был нефтеперегонный завод, нефтебаки и целый поселок. Поскольку в обществе делами заправляли французы, то для их нужд были построены очень неплохие домики, улицы замощены и окультурены. И даже кино, чтобы местные французы поглядели на творчество соотечественников с бульвара Капуцинов, завезли сюда и показали – третий по счету случай в России после обеих столиц. Часть зданий этих осталось, хотя они уже не так красивы, как в молодости, да и дом, где производилась демонстрация «синема», тоже достоял до моего времени.

Пятнадцатого был день перелома. На контратаки сильнее, чем парой егерей из комнаты в комнату, немцы уже не сподобились. Отчего – потому что начали отход. Только это не сразу стало видно. Но наконец-то получилось рвануться вперед у малоземельцев, мы взяли Стандарт и вломились в Мефодиевку, а 55-я дивизия взяла окрестности вокзала…

Но этот день был и днем потерь. Какой-то гад-самоходчик выцелил ту самую кирху на Балке и всадил снаряд в ее шпиль. А там как раз собралось много командиров – комдив Вруцкий, наш комполка Каданчик, его зам Леженин, полковой инженер, инструктор политотдела армии, другие начальники… Человек двадцать. Мясорубка. Вруцкий с тяжелым ранением выбыл из строя, Каданчик и Леженин убиты, остальные по большей части тоже.

Вруцкий начинал командиром батальона на румынской границе и даже тогда устроил одной румынской дивизии кровавую баню, внезапно атаковав ее походную колонну. Каданчик и Леженин в сорок втором году получили ордена Ленина, что тоже говорит о них… Эх-ма…

И салажонок Валентин под гранатный осколок подставился. Ну, хоть жив будет, хотя и полежит сколько-то, потому как бедро пробито.

Роту перед десантом пополнили, а сейчас осталась только половина.

Ладно, отделенный, пострадал, и надо снова делом заниматься, с наступлением темноты опять идем в атаку. Пора брать то, что еще осталось от Мефодиевки невзятым…

Там сильно пришлось повозиться с одним домом. Точнее, мы сначала думали, что это один двухэтажный кирпичный дом, а пришлось брать сразу два, потому что на том же участке стоял еще один, но чуть поменьше, уже не кирпичный, а послабее, но тоже в два этажа. И брать его было еще тяжелее. Видимый нам кирпичный удачно обстреляли танки, заглушив пулеметы на втором этаже и выбив из оконных проемов прикрытия из мешков с песком. Поэтому мы и смогли рывком влететь в дом и даже без потерь. Внутри, конечно, так хорошо не было. Немцы стойко дрались, поэтому сразу же пошел упорный гранатный бой, то есть сначала в комнату влетает граната, а потом ты, когда она рванет. А за каждый поворот коридора тоже летит граната. Встретишь шесть дверей – в каждую сначала должна полететь граната. Рванула она, осколки провизжали в воздухе и пробороздили стены, и следом уже ты и из автомата прочесываешь возможные места, где может таиться враг. Почему где может? Потому, что чаще всего ни черта не видно. Дым разрыва гранаты, пыль, сажа и еще что-то висит в воздухе. Больше догадываешься, где там немцы, чем видишь. А дальше как повезет: попал немец под гранату или очередь, тогда добавляешь ему. Если начал не с того угла, тебе навстречу летят пули. Если немец больно расторопный, то еще в коридоре кинет тебе навстречу гранату. Иногда получалось даже так, что ты влетаешь вслед за взрывом своей гранаты в комнату, а за спиной рвется в коридоре немецкая. У нас в гранатах запал горит до четырех секунд, в немецких дольше. Если у тебя крепкие нервы, то после немецкой гранаты можешь метнуть сам и выдержать прямо-таки мхатовскую паузу. Плохо то, что у немцев бывали и более короткие запалы, поэтому рассчитываешь на их восемь секунд, а он окажется вдвое меньше. Немецкие гранаты больше работали на удар взрывной волны, а осколков у них было поменьше, чем у наших. Но в здании взрыв их гранаты – это здорово. Федот Крошкин из моего отделения рассказывал, что когда граната-колотушка рванула в коридорчике, где был он, то его задел только один осколок в левую кисть. Зато ощущения были такие, как будто размазало по стенке ударом бампера машины. Как только глаза не выскочили наружу! Он еще потом долго не мог отойти, хоть вроде как контузии и не было: не тошнит, кровь изо рта и ушей не идет, но словно пыльным мешком его ушибло. Но, правда, случалось и так: немецкая граната, вылетая из комнаты, зацеплялась за косяк длинной деревянной ручкой и падала обратно, на радость метателю. «Сама себя раба бьет, если нечисто жнет» – что тут уже скажешь.

А со вторым домом дело пошло так: выбитые гранатным боем немцы вылетели из пары угловых комнат, где они еще оставались, а прикрывая их, из второго дома резанул пулемет. Кстати, это оказался максим, причем не немецкий, а наш, когда-то захваченный врагами. Вот он и засыпал пулями окна и двери нашего дома и помешал проскочить на плечах у немцев. Так мы и застряли. До второго дома не так далеко, но видит око, да зуб неймет. Гранат в результате лихого боя почти что и не осталось. А танки наши куда-то отошли. Поэтому взводный Матюхин дал команду остановиться и подготовить атаку. Мы дочистили те комнаты, где еще не успели пройтись. Народ рассредоточился вдоль окон и постреливал по немцам. Начался сбор трофейных гранат, потому как подносчики могут и запоздать. Можно было немножко заняться и собой – кто перекусывал, кто менял повязки. Потом пришли два сапера, нагруженные, как вьючные мулы, противотанковыми минами в деревянных корпусах.

А вслед за их приходом нас, командиров отделений, собрал взводный. По его плану мы должны были огнем по окнам отвлечь немцев. Далее приданный химик забросает двор дымовыми гранатами. Пока пойдет такая музыка, оба сапера должны подтащить взрывчатку к боковой двери и подорвать. А вот потом надо было штурмовать дом. Центральный вход взводному отчего-то не нравился. Нельзя сказать, что наличие какой-то ловушки там не было невозможным. Так что мы ждали, когда из тыла подбросят гранат. Пока их доставляли, шедший с нами ротный снайпер бронебойной пулей пробил кожух немецкого максима. Может, кого-то еще тоже подстрелил, но вроде как получалось, что максима должно теперь было хватить не более чем на две ленты. По команде начался обстрел окон с немцами, а химик стал кидать дымовые шашки. Задымление получилось неплохое, а под прикрытием завесы саперы и еще один стрелок, назначенный им в помощь, подволокли к боковому входу пару мешков с землей и противотанковые мины.

А дальше была сложная дилемма. Если ждать, пока дым рассеется, чтобы увидеть, как сработал заряд, то потом для атаки нужно снова задымлять двор. А запаса дымовых шашек нету. Так что либо атакуй в дыму, не видя, как сработал заряд, либо атакуй по-зрячему, но под пулеметом. Потому после взрыва атакующая подгруппа рванула вперед, пока стоит дым и пыль ему помогает. Дом строили в то время, когда не хватало материала, поэтому стенка получилась хлипкая и подрыва не выдержала. Вынесло дверь и хороший кусок стены. А дальше уже знакомое – граната впереди тебя, затем автоматные очереди: твоя поверху, а товарища, что за тобой, по самому полу. И влетаешь вслед за этим, готовый бить уже прицельно хоть по голове, хоть по вспышке из дальнего угла. Впереди лестница, значит, по ней тоже: и по перилам очередь снизу, и сквозь доски лестничной площадки второго этажа. После стольких дней городских боев работаешь уже сам как автомат, не размышляя, а на рефлексах. Вот такой рефлекс меня и уберег: подлетев к входу в комнату на втором этаже, я не стал кидать туда гранату со снятым кольцом, а вкатил лимонку по полу, не снимая кольца предварительно. Из комнаты пулей вылетел немец и был тут же застрелен. А после того мы и увидели, отчего он выскочил, и что нас ждало, если бы я кинул взведенную гранату. Там у немцев был склад боеприпасов, в том числе лежали три ящика гранат. Взорвись они от детонации, конец был бы многим. Обрушилось бы точно межэтажное перекрытие, может, и стенка тоже. А что меня подтолкнуло так сделать – осталось тайной.

После взятия Кирилловки я подошел к комбату Жукову и намекнул, что меня ждут – не дождутся в родной бригаде, а служить с ними хоть и интересно, но пора и честь знать.

Комбат погрузился в размышления, а я ждал решения.

– Не вовремя ты, старшина, не вовремя…

– Так ведь, товарищ капитан, город взяли, а значит, содействие бригада вам уже оказала. Пора оказывать содействие кому-то другому.

– Хитро придумал. А не хочешь ли остаться? Опытные люди нам пригодятся. Третий взвод вашей роты как раз без командира остался. Пойдешь во взводные? И перед командованием походатайствуем о присвоении офицерского звания.

– Спасибо за доверие, товарищ капитан, но я бы хотел вернуться в свою бригаду. И впереди Крым, так что без нас не обойдется.

Комбат обещал и сдержал обещание. Когда взяли Волчьи Ворота – так и отпустили. И про бумагу тоже не забыли, правда, я оказался занудой и напомнил.

Поэтому днем двадцатого сентября я оказался в Новороссийске. Своих нашел не сразу. Бригада пока оставалась в городе, неся комендантскую службу, разбирали завалы, а бригадные саперы еще и занимались разминированием…

Настроение в бригаде было не ахти. И было с чего – десант не удался. Два батальона первого эшелона были высажены врассыпную, от мыса Любви до порта, и в нем тоже.

А малоземельская группа немецкую оборону сразу не пробила. Поэтому все резервы врага ударили по множеству разрозненных групп, высадившихся на широком фронте. Плацдарм создать не удалось, те, кто не погиб, отходили либо к другим десантным отрядам, либо на Малую землю. В том числе и по воде. Потери – ужасающие. Город превратился прямо в кладбище ребят из нашей бригады. Мой батальон, что пошел во втором эшелоне через сутки, пострадал меньше, потеряв около трети. «Душа моя страданием человечества уязвлена стала!» А группу матросов, попавших в плен, немцы повесили в здании холодильника на крюках для мяса… Наверное, это были раненые. Да что же это такое – в Озерейке остались раненые, которым мы не смогли помочь, в Глебовке наверняка тоже они были, в Холодильнике – опять же раненые! А я по другой стороне бухты крался и трофейный кофе хлестал! Пока братишек на крючья вешали за ребра! М-м-м… весь Вельзевулов синклит и бесенята в придачу!

Мои приключения ни у кого особого интереса не вызвали – такого было полно. У кого не было заплыва к рыбзаводу, у того был прорыв к пограничникам, которые высаживались на Каботажный мол и плацдарм удержали. У тех, кто так не прорывался, были свои игрушки. Сгоревший в воротах порта «охотник», изгрызенные пулеметами катерные тральщики, разбитые минами боты, заминированные пристани… Рассказывали даже такой случай, что одна торпеда гульнула и врезалась в борт «охотника», где не взорвалась и застряла. А что же с ней делать? Командир дал ход враздрай машинами, от вибрации торпеда вывалилась и отправилась на дно. А дальше была вторая серия – как дотащить катер с пробитым бортом в Геленджик… Я удивился – а что там торпедные катера торпедами глушили? Немецких катеров в порту не было же! И мне поведали про нетрадиционное, так сказать, применение торпедного оружия. Им решили глушить немецкие доты на молах. Когда торпеда с двумястами килограммами взрывчатки воткнется в мол под дотом, то от взрыва гарнизон на некоторое время просто отключится. А дальше их перебьют автоматчики групп захвата.

Но это еще не все: катерники сподобились сделать так, чтобы торпеда вылезла на берег и проползла несколько метров до немецких дотов, что были в стороне от мола. Как рассказывают, история началась с предвоенного ЧП, когда учебная торпеда вылезла на пляж и распугала купальщиков ревом двигателя. Вот этот случай и вдохновил катерников на доработку взрывателя торпеды, чтобы она взорвалась после ползания по пляжу. Довоенная торпеда была учебной, потому ей и взрываться было незачем. В итоге таких торпед использовали штук тридцать, взрывы были от них дай боже, а доты на молах заткнулись. На одном из них крыша придавила содержимое, как рассказывали. Бывают же такие баталии!

Жители тоже стали возвращаться в город. Хоть немцы их по большей части и угнали, но оставшихся было немало. Как они пережили год на передовой? А несладко им было, и это мягко сказано.

Город разрушен… Сильно пострадал центр, район рынка, да и та сторона не лучше. Завод «Красный двигатель» разрушен. Цементные заводы – тоже. Судоремонтный завод сильно пострадал. Электростанция – стены стоят, а оборудование вряд ли уцелело.

Водопровод не работает. Колодцы есть, но часть завалена, в части – трупы. С подвозом тоже проблемы – заваленные обломками улицы. Надо сворачивать на другие, а там под колесо попал осколок. Стоп, шофер, меняй пробитое, а мы сидим и поминаем шофера незлым тихим словом.

До сих пор взрываются немецкие сюрпризы. Как разные мины и снаряды, которые кто-то тронул не очень нежно, так и настоящие ловушки. Недавно от взрыва ночью обрушился приличный и относительно небитый дом чуть ниже парка имени Ленина.

В уцелевшем здании управления порта, как оказалось, таился большой заряд взрывчатки. Он должен был взорваться, когда появится напряжение в сети. Тогда рухнуло бы это здание и чудом уцелевший памятник Ленину перед ним. Но тут немцы просчитались.

Вообще памятников, на удивление, уцелело довольно много. Вот этот Ленину (ну, понятно, он был как ловушка, потому его и не трогали). Стоят памятник Двадцатилетию изгнания белогвардейцев, установленный перед войной, и обелиск на месте могилы старых революционеров на Октябрьской площади. Сохранился небольшой памятник погибшим возле вокзала красноармейцам при захвате города белыми. В них были попадания пуль и осколков, но стоят! На железнодорожном вокзале я не был, потому и не мог сказать, цел ли он. Если смотреть издалека – вроде здание осталось. Стоящий напротив элеватор тоже устоял. Из воды торчат мачты и трубы затонувших кораблей.

Основные пожары уже потушены, но запах гари витает в воздухе…

Радость победы есть, но радость горчит на губах.


Глава одиннадцатая

В Новороссийске мы оставались еще неделю, а затем отправились на переформирование в Геленджик. Это был прямо подарок. После Малой земли мы только вздохнули свободнее, а тут снова в десант. Усталость наросла. Причем не сколько физическая, а больше моральная. От нее случаются внезапные резкие вспышки, причем по мелочам, даже среди закадычных друзей. Начальству тоже дерзят, вплоть до посылания в дальний адрес. Металл устает, а нервы тем более. Поэтому надо бы по уму людей на передке регулярно менять, и даже в тылу отпускать в увольнительную, но… что-то не получается. Почему – кто его знает. Всякое говорят про начальство, и не все при звездах на погонах их достойны, тут надо сказать честно. Когда-то есть на то и объективные причины, когда-то не совсем. Доживем – узнаем.

Геленджик начался с бани, и это было тем, что доктор прописал. Почти десять дней боев в городе и окрестностях – когда уж тут помыться. Максимум того, что можно себе позволить – умыться и помыть руки. И то, если дадут, потому как после ночного боя в домах, когда ты на себя собрал всю наличную копоть и штукатурку, утром начинаются немецкие контратаки, оттого не бежишь искать колодец или другой источник воды, а спешишь занимать оборону. После всего последовавшего за этим иногда и руки поднять тяжело. Потом вторая контратака, где из тебя вымотает все силы, отчего засыпаешь стоя, как лошадь или часовой на редко контролируемом посту. После в городе времени прибавилось, но с мытьем стало не намного легче. Как-то договорились с железнодорожниками, которые себе баню в вагоне оборудовали, там помылись хоть наскоро, но лучше, чем из колодца. Там сами что-то придумали, стали в итоге почище, но еще недостаточно. А вот теперь ощущаешь полную гармонию с окружающим. Помылся как следует, постирал, что нужно, сидишь себе, сытый, чисто вымытый и расслабленный и размышляешь, чего твоей душеньке хочется – «из колодца или из болотца?», точнее, вина или чаю? Ничего из этих двух вещей сейчас не хочется, но так приятно, что ничто не мешает ни выбрать, ни выпить, ни отказаться. Красота! Лепота!

Вшей на сей раз не набрался, а оттого прожарка одежде не грозит.

Вот так бы и провести недели две, чтобы на строевую не гоняли, десантную подготовку тоже временно к лешему, а вот культурная программа бы не помешала: кино (и не «Светлый путь»), книжка, танцы с девушками, да и просто по городу спокойно пройтись, глядя на окна и двери не как на пути штурма, а просто так…

Да, я понимаю, что сейчас в штабах писари даже ногами пишут разные планы боевой, политической, специальной или прочей подготовки, выполнить которые можно только полностью и надолго отключившись от фронта, но может ли человек помечтать, пусть о совсем несбыточном, но в принципе возможном?

Ладно, помечтал, зато вот теперь устрою себе экскурсию в город, напросившись у начпрода в добровольные грузчики. Оно, конечно, проще посидеть в укромном месте в покое, но сколько этот покой длиться будет? Могут и тут найти работу, потому совместим приятное с полезным.

Повкалывать мне и другому добровольцу пришлось изрядно, но зрелище городской жизни усилия окупило. Вроде как всего лишь месяц назад я был в Геленджике, но как давно это было! Как давно я не видел относительно мирного города, который не полон развалин и где тебя не пытаются убить всеми возможными способами. Нажмешь на рычаг колонки – польется вода, из трубы пахнет чем-то вкусным, а не горелыми егерями, из-за угла не выворачивает самоходка, что целится в тебя… Славное чувство, что ты почти что в безопасности. Да, может прилететь юнкерс и сбросить бомбы, но это ощущается как нечто маловероятное.

Интересно, а мороженое возможно или нужно ждать конца войны?

Кстати, а чего можно будет раздобыть для собственного организма и угощения девушек? Наверное, только виноград и фрукты, остальное – по карточкам. Правда, есть кое-какие трофеи из Новороссийска. Я шоколад не сильно люблю, так что можно будет пару раз угостить представительниц прекрасного пола.

Еще можно поспрашивать, есть ли домашнее вино в пределах досягаемости. Будет с чем в батальоне помянуть ушедших и не вернувшихся. Девять человек из моего отделения в Озерейке, Миша и Максим, четверо, что легли в Новороссийске, а если вспомнить тех, кто пал под Шапсугской и Туапсе, на тех трех высотах, что взяла бригада… А еще те, с кем воевал на Малой земле до возвращения в 142-й. Так наберется и на бочонок. И это за год. А что будет в сорок пятом? Придется поминать по подразделениям и по операциям.

Вот, начал во здравие, а кончил понятно как. Умеешь ты, Андрей, путем размышлений сам себе настроение испортить…

В первый вечер мы с моим знакомым по прежнему батальону Николаем Зеленовым пошли в самоволку и раздобыли вина. После чего вечер был достойно отмечен в тесном кругу.

А вот вторая самоволка на следующий вечер окончилась двояко. С точки зрения добывания вина – разочаровывающе, ибо я был застигнут патрулем и спасся бегством без добычи. Ну нет у тебя увольнительной – тогда лучше не попадайся. Зато, спасаясь от задержания, я оказался во дворе домика, где жила учительница младших классов Аня. У нее я и спрятался, пока патрульные бегали по улице в поисках нарушителя. Так и началось наше знакомство.

Увольнительные нам давали скупо, но все же давали. Поэтому я проводил и официальные увольнительные, и неофициальные там. Пару раз чуть не нарвался на неприятности, но ребята меня прикрыли, и начальство не то не заметило моего отсутствия, не то решило не замечать.

Жалко, что в прежние мои попадания в Геленджик я не оказался на этой улице и не подошел к этой калитке.

Тогда бы счастья было чуть больше. Хотя бы на денек. А сколько оно продлится сейчас – лучше об этом не загадывать.

* * *

Девятнадцатого октября нас подняли по тревоге и отправили на погрузку в порт. Да, недолго продлилось очарованье тылового города, неполный месяц без войны. Все планы на вечер грохнулись и провалились в татарары.

Как же Аня узнает, что я не вильнул хвостом, а война позвала? Надеюсь, нас не сразу в бой бросят, а сначала дадут немного времени на раскачку. Тогда и попробую написать. Полевую почту я ей давал, так что, когда придет треугольничек, она поймет, от кого весточка.

Я тут совсем не виноват, но душа саднила, что вот так – исчез и ничего не сообщил. Хотя что можно планировать во время войны? Но все же, все же…

А нас ждала Анапа. Морской поход туда я с трудом выдержал, хотя погода была поспокойнее, чем в ночь Озерейского десанта. Да, я понимаю, что адмирал из меня не выйдет. Собственно, генерал береговой службы тоже.

Так что вряд ли поднимусь выше взводного. И то должно слегка повезти.

Ой, опять надо посетить борт катерного тральщика и воздать рыбам за их заслуги…

В Анапе мы задержались ненадолго, где-то на неделю. Дальше получилось так – бригада выделила сводный батальон, в основе которого был наш сто сорок второй, но довольно много добавилось из других. Командиром его назначили нашего комбата Григорьева. Прочие батальоны должны были поучаствовать позже, по мере пополнения. А мы – как первый бросок. Так что пока были тренировки – как высаживаться, как распределяться по катерам. Теперь старались много народу на палубе «охотника» не держать, зато внизу народ набивался, как бычки в банку. Как будем выбираться в случае форс-мажора – не знаю, но пока так – не более четверти на верхней палубе. Кстати, при тренировках на «охотник» набивалось до восьмидесяти человек, хотя обычно столько не брали. Ну, если возить при тихой погоде с косы Чушка на крымский берег – пожалуй, доплывут.

Тренировались и на десантных ботах. Но на любом судне мы отрабатывали четкий порядок высадки: как только командир катера командует: «Полный назад!», ты должен прыгнуть за борт. Тут же, не оттягивая, не размышляя, просто прыгнуть, тут же прыгнуть! Сначала всем объяснили, для чего это. Когда командир катера ощутит, что коснулся грунта, то он должен давать задний ход тут же. Если он задержится, то очутится на берегу и может там застрять. Поэтому и важно отходить от берега. Мы же, десантники, если прыгаем сразу, то, с учетом инерции катера, попадем в воду где-то по колено. Прыгнем с задержкой – уже по пояс. Еще протянем – может, и с головой под воду. Про то, что каждая секунда задержки у вражеского берега опасна, и говорить не надо. Это такое было разъяснение, чтобы мы понимали, что делаем и для чего.

Вторая серия – тренировки. Поскольку холодно и для тренировки в воду часто не попрыгаешь, то мы попеременно водили взвод на тренировки. То взводный, то я как помкомвзвода, – на лежащий возле берега мотобот, или на разбитый на дороге грузовик. С откинутыми бортами он имел ту же примерную высоту, как у борта «охотника», так что на нем можно было всласть тренироваться и ноги не мочить. Но про лежащий на берегу мотобот нужно было тоже не забывать. Он все же лучше отражал десантные реалии.

Было и еще кое-что. Тех, кто останется на борту катера и не высадится, ждал трибунал за трусость. А это хуже всего. Когда ты попадешь в ту самую шестьсот тринадцатую штрафную роту за то, что подрался с патрулем – ты можешь считать себя хоть и дураком, но не трусом. Прослыть трусом среди моряков – хуже всего. Да и не окупается трусость в бою. Убоялся смерти на плацдарме – смерть придет к тебе в виде приговора трибунала. Если трибунал пожалеет, то ты опять попадешь на тот же плацдарм, но уже штрафником. То, от чего бежал, вернется, как бумеранг. И еще раз вспомним Дениса Давыдова: «Стоило прятаться и хорониться?!»

Десяток человек в роте плотно обучали разминированию. Я в это число не попал и тем очень доволен был. В ночи наощупь вывинчивать взрыватели у мин – такой радости не очень хочется. Еще обещали снабдить разными средствами для преодоления заграждений – камышовыми матами, чтоб через проволоку лазать, ножницами для резки ее же. Но это все позже, когда подвезут. Сейчас, небось, эти маты в станицах плетут жители из камыша, а интенданты перебирают бумаги, выясняя, на каком складе что лежит, и проверяя, не про… воронили ли там казенное инженерное имущество.

А потом нас перевезли в Соленое озеро. Дырка на ровном месте, но там есть хоть плохонький, но причал. А значит, туда могут подойти катера и погрузить десант с меньшими усилиями, чем в другом месте, где причала нет. Там уже был один из полков той самой дивизии, в которой я воевал от Балки до Волчьих Ворот. Только это тот полк, который в десантах не участвовал. Его, видно, пополняли, потому как много бойцов явно без бравого вида и выправки. Ну, и плакал по ним же портной, потому как обмундирование весьма оборванное, а с ремонтом его явно не спешат. Нас-то в Геленджике переобмундировали, так как бои в городе флотский шик попортили. Им же такого не досталось. Некоторых солдатиков мы ехидно спросили, почто они своим неуставным видом позорят вид бойца Красной армии, на что те с досадой отвечали, что ремонтные мастерские зашиваются, а самим зашить не как, потому как иголок нет, да и пуговиц тоже не хватает. Мы только посмеивались.

Я ухитрился побегать по окрестностям, по местам недавних боев, и разжился немецкой лопаткой и немецкой же флягой, которые хозяева обронили. Конечно, с месяц назад здесь было получше с трофеями, но и то хорошо. А лишняя фляжка пригодится. В Крыму с водой вечные проблемы были, пока туда не провели канал с водой из Днепра.

Двадцать шестого выдали боекомплект и сухой паек на трое суток. На сей раз паек был побогаче консервами, хотя обычно столько не давали, зато концентратов не выдали. В этом есть сермяжная правда, ибо разогреть тушенку несколько легче, чем варить себе кашу из таблеток, да и не размокнут жестяные банки, если ухнешь в воду. А нырнуть при высадке – это как с добрым утром. Да еще, и как выяснилось, можно и не всплыть, будучи загруженным, как верблюд. Еще выдали по сто граммов водки на каждые сутки… Вот, как раз вовремя дополнительной флягой разжился.

Полученный паек отчего-то вызвал непонятный сон из таких, что потом проснешься и не знаешь, что и думать по этому поводу. Привиделось мне в нем, что я нахожусь где-то в Чехословакии, да еще и в штрафном батальоне, искупаю свою вину кровью. Что это за вина – во сне ничего сказано не было. Батальону поручено во что бы то ни стало взять какое-то горное село, которое нам позарез нужно, ибо с потерей его рушится вся вражеская оборона. Но сделать это совсем непросто. Село обороняют венгры, которые держатся за него зубами. Еще у них есть две зенитные батареи и батарея минометов, поэтому нашу пехоту и танки каждый раз при атаке встречал шквальный огонь. А своя артиллерия отстала. Потому пространство перед селом уставлено нашими сгоревшими танками (тридцатьчетверок здесь даже больше, чем я видел до сих пор на войне), да и убитых наших полным-полно на горных склонах перед селом. В то же время венгерские огневые точки никак нельзя засечь. Видимо, они либо очень хорошо укрыты, либо орудия и минометы перетаскивают с места на место. Так что их не подавишь огнем и не атакуешь с той стороны, где их нет.

Так что село нужно взять, а сделать это никак не получается. Своя тяжелая артиллерия отстала из-за взорванных мостов, а те немногие пушки, что есть, не могут разбить каменные дома и заткнуть глотку этим батареям. В итоге стрелковый полк и две роты из штрафбата еще трижды ходили в атаку, но – никак. Только потери. Атаки приостановили, ибо еще пара таких атак, и уже ходить в них больше некому, и стали домогаться от начальства усиления артиллерией. А сверху только требования – взять, и все! Артиллерия же стоит перед разбитыми мостами, которые все никак не удается починить – все сделанное сносит переполненная весенней водой река.

И вот тут в столь сложную минуту я и четверо других штрафников из бывших моряков подошли к командиру батальона и сказали, что готовы на то, чтобы проникнуть в село и уничтожить огневые точки, а те, что не успеем – будут связаны боем с нами. Тогда атаку венграм будет отбивать нечем.

Нам отказали. Тут же. Вдруг мы так сбежим к врагу. А тогда комбату и замполиту светит наша судьба. Из постоянного состава перейти в переменный, то бишь из офицеров в штрафники. Нет – ну и ладно. Кругом марш и в расположение.

В следующей атаке нас из пятерых добровольцев стало четверо. А к вечеру нас вызвали к комбату, ибо они с замполитом решились. Потому как по-другому никак не получалось. И взамен мы попросили, чтобы все наши трофеи в деревне оставили нам. И вот, вчетвером, связавшись одним канатом, полезли в холодную речку. Предстояло по руслу пройти аж за деревню, там затаиться и разведать. А потом уже и устроить тарарам. Вода прямо сбивала с ног. Наверное, если бы шли по одному – всех бы унесло к устью. Но группа как-то удерживалась. А холод был прямо космический. Пока добрели за деревню, то все силы ушли на это. А дальше подручными способами начали сушиться и греться. Хорошо, что венгры за речкой не следили, видимо, решив, что «умный в речку не полезет».

За деревней мы наблюдали весь день, потом проникли в нее и постарались разведать все, что не удалось издали рассмотреть. Удалось затрофеить бутыль вина и половину копченого гуся, так что хоть ушло из тела ощущение холода, что поселилось в нем после купания в реке. До этого было ощущение, что стал рыбой и теперь до конца дней придется оставаться холодным, как рыбье тело. А может, даже и как мороженая рыба.

Днем мы увидели и еще две неудачные атаки. Так и хотелось сорваться с места и кинуться на помощь. Но еще не время. Наступит ночь, и тогда оно придет. А пока лучше в ту сторону и не смотреть. Тяжело видеть, как слаженно работают расчеты зениток.

Двое из нас были ранее флотскими артиллеристами, поэтому их задача была – захватить одно из орудий и расстрелять из него вторую батарею. А еще двое, как бесталанные по артиллерийской части, должны были забросать гранатами минометную батарею. Дальше, если в селе поднимется паника, то мы прячемся в один очень хороший подвал и ждем своих. Если же нет – доделываем то, что не вышло.

Оба часовых умерли тихо и никому не помешали. Теперь я и Иван – к дому у церкви, где стоят минометы, а Федор и Костя – к малокалиберным зениткам. Как раз чуть пониже стоят тяжелые зенитки, вот они и обстреляют эту позицию. Начинают Федор с Костей, потому как им надо во тьме разобраться с незнакомой системой и навести ее.

Часовой при минометах был, но спал на посту, привалившись к каменному забору. Такое нарушение устава карается разными способами, но именно сегодня – прикладом по голове. Ибо неохота было помещать венгра на гауптвахту – хлопотно и долго. Винтовку часового я прихватил с собой, рассчитывая пройтись ее прикладом по минометным прицелам. Мин стоял целый штабель, поэтому мы решили запустить в него парой противотанковых гранат, когда придет время, а сами при этом спрячемся за этим забором. Пока мы с Иваном начали доставать мины из упаковок и складывать рядом с основным штабелем. Вдруг упаковка мины прикроет от детонации? Увы, мы с Иваном эту науку не превзошли, а спросить знающих товарищей забыли. Минометы стояли чуть в стороне, поэтому можно было рассчитывать, что взрывом их расшвыряет и не придется бегать и крушить им прицелы. Подумав так, я оставил винтовку в покое.

…«Рррааахх! Ррраахх!» – донеслось с позиции зениток. Пошло! И мы бросили мины, перескочили через забор и метнули в штабель свои гранаты. У зенитчиков что-то взорвалось, а следом грохнули наши гранаты, достойно завершившиеся взрывом мин в штабеле. А на нас, распластавшихся за забором, свалился этот самый забор, снесенный взрывной волной. Он, гад, оказался сложенным насухо, чего мы во тьме не разглядели. Хорошо, что плитки камня были некрупные, и мы отделались только мелками травмами. Пока из-под них выкарабкивались, у зенитчиков еще что-то рвануло.

– Иван, пора в подвал!

– Ходу!

И мы, хромая, свернули в переулок. По селу набирала силу беспорядочная стрельба. Жутко хотелось в ней поучаствовать, добавив хаоса в уже начавшийся бардак, но хорошенького понемножку. Вот теперь пора поглядеть, какие в подвале еще есть вкусные вещи. Все равно они венграм в военной форме не понадобятся.

…В середине дня мы стояли на улице села и ждали решения начальства. А комбат и замполит Лукьянов смотрели на нас, ободранных, кое-как перевязанных, покрытых копотью и паутиной, и молчали. Периодически взгляд их останавливался на мешках с нашими трофеями и… проходил дальше.

Я, конечно, не ждал, что нам бросятся на шею и скажут: «Спасибо, родные, выручили!» Хотя готов поспорить, что комбат и замполит много пережили, отпустив нас в тыл врага – не сбежим ли в плен? Мы, конечно, не настолько дурные, но вот поди докажи начальству, отчего мы ушли и не вернулись. Не то попали в засаду или на мину, не то ослабоумели и в плен сдались?

Комбат наконец принял решение. Он просто повернулся и пошел в дом. А Лукьянов махнул рукой в сторону тыла. Но незачем раненым героям штурма пехом идти в санчасть. За сараем уже стоит лошаденка с телегой, вот на ней и поедем и повезем трофеи. Может, это и все. Жаль, что Федор погиб при отходе с позиции. Стрелял он мастерски, изуродовав две из трех тяжелых зениток и подорвав боеприпасы на позиции. И нам пора в добрые руки медиков. Пролитая кровь освобождает от наказания, а у нас разных травм по десятку. Я успел глянуть на себя в зеркало – на одной физиономии много запеклось…

Я очнулся от сна и с колотящимся сердцем долго смотрел в темноту. Народ вокруг спал, кто тихо, кто с храпом, кто что-то бормотал во сне. И мне было впору с криком проснуться, увидев такой сон. Поневоле уверишься, что он пророчит твое будущее или воспроизводит прошлое. Реалистичный настолько, словно я только что пережил все это. Но, как и всякий сон, неправдоподобный, если подумать о деталях. «Сладок сон мой, но ах, обманен…»

Двадцать седьмого была погрузка в десант. На море штормило, и братишки ворчали, что в такую погоду на разных скорлупках лучше от берега и не отходить. «Охотник»-то такую болтанку выдерживает, но это если держаться в море, а не пытаться высаживать десант. У берега его запросто вышвырнет на песок или камни, и даже три авиационных мотора могут не справиться. Что там говорить про какой-то там десантный бот, больше напоминающий видом кухонную посуду и снабженный слабеньким двигателем.

Но выход в море затягивался, а потом был вообще отменен. Шторм слишком силен. Больше чем полночи просидели на катерах, потом вернулись. И хорошо. Если бы даже наши скорлупки не разметало и не потопило штормом, то высадиться в такой накат на берег было маловерятно. Я уже не говорю о том, что солдатиков (да и половину наших, если уж начистоту) так вытошнит за переход, что они свалятся на берегу – ешьте меня, мухи с комарами, ибо сил никаких нет.

Несколько дней прошли в ожидании, не исправится ли погода. Нас за это время посетило какое-то начальство, проверившее боевую подготовку. Пехотинцы говорили, что у них был сам командующий фронтом. Или, может, не в их полку, но в их дивизии – точно. Я спросил, как он выглядит. «Довольно высокий, в папахе, в очках». Больше ничего сказать не смогли.

В последний октябрьский день погода как бы притихла, и мы стали готовиться к высадке. Ну, может даже завтра. Только ветер и волнение усилились, и мы решили, что опять отменят. Не тут-о было! Наступил вечер, и мы двинулись вперед. Нас ждали мало кому известный поселок Эльтиген и недалеко расположенная рыбацкая коммуна «Инициатива». Сохранилась ли она к сорок первому – кто знает, но на карте была обозначена.

В море болтало хуже, чем по пути на Озерейку. Уже не было чем, но все хотелось и хотелось вырвать. На сей раз я плыл на десантном боте, который пока шел на буксире, а перед высадкой должен был завести мотор и рвануться к берегу. А потом, когда мы высадимся, командир бота обязан был перевозить десантников с глубокосидящих катеров. Старшина посудины был из азовских рыбаков, с началом войны его мобилизовали, и он уже два года плавает на разной мелочи – то на катере-тральщике, то на буксире, а вот теперь ему поручено это суденышко. Оно чуть крупнее рыболовного баркаса в его рыбколхозе, так что Петру Николаевичу все привычно. А раз сети ставить не надо и не надо убирать – так еще легче. Погода его беспокоила только с точки зрения того, что легко сбиться с курса. Они до войны в такую погоду, естественно, не ловили, но на пути к месту лова или обратно – попадали, и не раз. «А что ж там: сегодня ты ешь рыбу, завтра рыба ест тебя», – так он закончил свое повествование.

Кое-как, сквозь волны и тошноту, колонна судов дочапала до линии развертывания. И там мы довольно долго ждали, наверное, больше часа. Волнение было балла три, то есть как бы не очень и много, но на нашем низкобортном боте мотало со страшной силой.

Немцы переход и явление нас в виду берега проспали. Видимо, они не рассчитывали, что кто-то вообще туда сунется, в штормовое море. Мы, собственно, тоже не рассчитывали, что благополучно дойдем. В полпятого загрохотали тяжелые орудия с кавказского берега, и под прикрытием этого огня катера и иные плавсредства, что таки дошли, двинулись к берегу. До берега оставалась приблизительно миля, но далась она тяжело. У нас на боте скис мотор, и, пока моторист возился с ним, нас взял на буксир другой катер. Минут через двадцать после этого мотор заработал, но пока с ним возились, я успел горестно подумать, как мы будем высаживаться с неработающим мотором. Сразу вспомнились болиндеры на озерейском пляже. Немецкая артиллерия ожила в полшестого, обстреляв место высадки осветительными парашютными снарядами. Сразу над нам повисло с десяток или больше «люстр», осветив все вокруг каким-то загробным светом.

Но высадка-то уже шла! Больше чем полчаса, и почти час прошел, как начала работать наша артиллерия!

Вот тут и начался очередной круг ада. Как оказалось, часть судов отстала, часть подорвалась на минах еще до высадки. В том числе и катер, на котором шел командир 1331-го полка, что высаживался вместе с нами.

Вторая радость – этот самый бар, который снова нагнало волнами. Где-то в нем были проходы, где-то нет. Поэтому катера либо выбрасывало на бар, либо они слишком рано высаживали десантников. А те, выскочив на него и сделав еще несколько шагов, снова попадали в яму с водой. Иногда выше головы. Испугаешься, не сможешь плыть или не вовремя сбросишь вещмешок – там и останешься. А тут еще чертов штормовой накат. Подошедшие к берегу мелкосидящие катера должны были вернуться, забрать новую волну десантников с глубокосидящих кораблей и высадить их. Но, выброшенные на берег, они не могли это сделать. В итоге глубокосидящие корабли стояли и ждали, когда к ним подойдут и разгрузят их, а подойти было почти некому. На берегу образовалось целое корабельное кладбище из выброшенных на него высадочных средств. Ну, и огонь артиллерии, хоть и проспавшей нас, но делавшей свое дело. Потом выяснилось, что высадилась только половина десантников, а изрядная часть артиллерии потеряна вместе с потопленными катерами.

Хуже всего были тяжелые потери в катерах, которых и так не хватало. На берегу лежало уже десятка с два катеров. Часть из них была еще почти что цела, но с наступлением утра их расстреляли немцы.

Удачнее всех высадились в северной части поселка Эльтиген. Морская пехота Белякова и тот самый полк, в котором я был с неделю в Новороссийске. Они захватили плацдарм и организовали оборону его от подходящих резервов немцев и румын. А наш батальон и тот самый лишившийся командира 1331-й полк были высажены мелкими группами значительно южнее. Прямо под стволы немецкой тяжелой батареи. Не знаю, чего она не стреляла по нам – не то немцы впали в ступор, не то орудия не могли стрелять на таком углу возвышения, но она не устроила кровавую баню на пляже.

Хотя крови там хватало. Проволока, минные поля, проснувшиеся пехотинцы… Куда пропал наш взводный, я так и не заметил. Поэтому пришлось взять команду на себя и решать, что нам делать дальше, куда наступать и что удерживать. Поселок Эльтиген был в километре-полутора от нас. Возможно, где-то рядом существовали и другие важные объекты вроде той самой тяжелой батареи, но без карты о них не догадаешься. Поэтому я счел, что удержание поселка – самое главное. Удержим его – значит, будет куда высадиться подкреплению, да и раненых есть где спрятать в подвалах домов. По пути пришла мысль, что в поселке и колодцы есть, в отличие от пустыря. Своих собралось под два десятка, по дороге присоединялись еще наши ребята и стрелки. Потом я сдал общее командование армейскому лейтенанту, но своим взводом продолжил командовать. Сначала на берегу нам встречались только отдельные немцы в окопах, которых мы быстро передавили. Видимо, это оказались какие-то наблюдатели за берегом, а основной состав сидел где-то в блиндажах и сюда не подошел, что и к лучшему.

При высадке я ухнул в море по середину бедер, и грелся пока быстрым движением. У других была та же картина. Сухих я не видел ни одного. Многие были без вещмешков, а кое-кто вообще без оружия. То, что такое случилось с катерниками, понятно, но и среди пехотинцев многие оказались без него. У нас в бригаде народ четко научили – без оружия на берегу тебе делать нечего.

Через наши головы летели снаряды куда-то в море, но именно по нам немецкая артиллерия не стреляла. Поселок оказался весьма длинным, больше километра вдоль берега. В северной и центральной части уже шел бой, поэтому нам досталась южная часть. Лейтенант скомандовал атаку. Штурмовые группы в нормальном виде мне сформировать не удалось, потому на ходу я сделал две гибридные группы из расчета Дегтярева и гранатометчиков в каждой и еще одну группу, с натяжкой могущую назваться группой закрепления. Двоих катерников, которые были без оружия, оставил сзади до того момента, когда для них оружия найдется. Но такой работы, как в Новороссийске, не случилось. Группы прямо растворились в поселке. Левая группа вместе со мной продвинулась сильнее, правая группа отстала. «Группа закрепления» продвинуться дальше первого дома не смогла. А мы взяли еще два дома (израсходовав все гранаты) и встретились со своей пехотой. Сигнал о взаимодействии был давно известный – поминание родных по восходящей линии, глубоко в родословную погружаться не пришлось. Когда разобрались, то с удвоенной силой ударили в тыл к немцам, что задерживали наших «закрепляющих». Гранат было совсем немного, и те трофейные, но все пошло удачно, так как удара в тыл немцы не ожидали. В двух домах вообще обошлись без них, залетев внутрь и расстреляв немцев в спину. Затем попался большой дом вроде конторы, где все пошло в новороссийском стиле – гранаты и рукопашная в дыму с пылью.

В свалке с меня сбили каску, а вслед за этим мне досталось прикладом по голове, но вскользь. На ногах я устоял и противника отоварил лучше, чем он меня. Голова болела, но куда слабее, чем в Озерейке. Наверное, натренировалась, ведь уже не раз по ней доставалось.

Часам к восьми весь поселок был уже наш, и мы даже начали выдвигаться за него, занимая удобные для обороны участки – выдвинутый вперед скотный двор, высоты за поселком. Следовало спешить и окопаться, пока немцы еще собираются сбросить нас в пролив.

Не устоим – все. Сильно поредевший мой взвод присоединился к 1337-му полку и сейчас спешно окапывался за юго-западной окраиной. Своего начальства я пока не видел, но ко мне подошло еще трое из нашего сводного батальона. Но никто из них не видел ни других офицеров, ни комбата. Хотя я уже успел переодеться и отхлебнуть из фляги, но всё же неприятно холодило ноги. Осталось надеяться, что если работать как экскаватор, то не замерзнешь и не простудишься. В грунте камней хватало, однако лопата его брала.

Немцы собирались часов до десяти, когда по поселку ударили три-четыре батареи, а потом пошла в атаку их пехота. К этому моменту уже оборона на нашем участке существовала, хотя еще слабоватая. Саперы даже потихоньку начали снимать мины с берега и приносить сюда. Но пока атака началась на севере поселка.

Но погода позволила явиться нашим штурмовикам. А потом через пролив полетели снаряды нашей артиллерии с таманского берега. В два часа дня последовала новая атака на нас, уже с танками или самоходками. Немецкая авиация практически не появлялась, но артиллерии у немцев прибавилось, и она работала вовсю. Большая часть атак пришлась на север поселка, но и нам тоже досталось. Потери были серьезные, потому пехота даже забрала из минометных расчетов всех, кого можно, оставив при «самоваре» по два человека. Остальные пошли в цепь. Все правильно. Ибо если не удержимся – на кой нам эти минометы будут? По самоходкам били из ПТР, вызвали на них огонь из-за пролива и таки отогнали. Некоторые немецкие группы едва не прорвались у воды, и отбросить их удалось с огромным трудом. Это многое говорит о боях, потому что там были батальон морпехоты Белякова и все та же 613-я штрафная рота. Один ее взвод держал очень нужную высотку, пока не полег полностью. Но никто не отошел. Так нам потом рассказывали беляковцы.

Не спихнули нас с берега, наверное, потому, что все время над полем боя висели «Илы» и клевали то подходящих, то атакующих немцев. Досталось и самоходкам. Поэтому нам и было легче. Много стреляли и пушки с таманского берега.

После обеда пошел в атаку подошедший немецкий батальон, а у нас, увы, с патронами было туго. Потому и потребовал работать, как мне у Куникова говорили – стрелять только одиночными, гранаты – только по группам, и как можно больше использовать трофейное оружие. Немцы падали, но шли, потому их пришлось добивать контратакой, которою они не выдержали и побежали. Взятый пленный рассказал, что они саперы, их подняли по тревоге и кинули в атаку. Пожалуй, на вторую атаку их сегодня точно не хватит. Собрали, сколько можно было, трофейных винтовок, а потом устроили ликбез для незнакомых с ними, как ими пользоваться. День клонился к закату, так что времени вряд ли хватит сегодня на еще одну атаку. Ночных атак со стороны немцев не помнили ни я, ни другие ветераны. Но все равно атаки будут, хоть сегодня, хоть завтра, и к ним надо быть готовыми. Хорошо бы, чтобы ночью подбросили подкрепления и патронов с гранатами. Второе – совершенно необходимо. Море и ветер должны позволить это. Только бы нашлись исправные катера!

Но еще до прихода катеров у нас собрали сколько можно людей для ночной контратаки. Я смог собрать десяток человек, а остальные шесть остались обороняться в нашей траншее. Как оказалось, нас привели на помощь беляковцам, у которых были серьезные потери. Из двух рот, что высадились, уже потеряна треть. А надо спихнуть немцев с высоты 37,4. Такие тут вот высоты, не чета Тетке или Колдуну. Но этот пуп на ровном месте командует всей северной частью Эльтигена. Кстати, правее ее был маяк Нижне-Бурунский. Поскольку артиллерии практически не было – взятые с бою пушки вышли из строя, – то атаковать надо было внезапно, пользуясь тем, что уже стемнело, да и немцы тоже умучились. Они ведь не железные – утром их с места сорвали, по дороге бомбили, кинули в бой под удар наших штурмовиков, которые весь день над полем боя висели, а потом от беляковцев им досталось. Так что сейчас на них должны свалиться усталость и нервное напряжение, а от этих дел слипаются глаза и хочется отдохнуть и хоть до утра не думать о разных там атаках и Эльтигенах. Но если ты не думаешь об Эльтигене, то он сам придет к тебе. Вот и мы пришли и свалились на голову занимающим окопы немцам. Только тогда нас и обнаружили, когда дело дошло до ближнего боя. Поскольку в моем взводе остались только два дегтярева, я зажал один захваченный МГ. Пригодится завтра. Беляковцам мы его не показали, чтоб не расстраивать их. Взводу высота обошлась в одного убитого и двух раненых, но последние не спешили уйти в санчасть и заявили, что смогут воевать. Ладно, может, все у них обойдется.

Мы не зря атаковали ночью. Под прикрытием шума боя с кавказского берега пришли несколько десятков катеров. Пополнение было очень существенным, перевезли несколько противотанковых пушек, сильно добавилось боеприпасов. Правда, второй эшелон катеров явился уже за полночь, немцы его обнаружили и обстреляли, но вроде как все смогли разгрузиться. Но не все ушли, и утром стало видно, что разбитых кораблей прибавилось.

Настало второе утро на плацдарме, и мы его встретили за земляными работами, а я – за обучением расчета премудростям, с какого конца немецкий пулемет стреляет. Я, конечно, всего в нем не превзошел, но ствол и ленту менял уверенно. Вот если что-то внутри сломается, то… Поглядим, насколько немецкое качество характерно именно для нашего трофея.

За ночь саперы снова собирали мины с берега, а сейчас заканчивали минирование перед траншеями.

День был прямо-таки страшный. Утром тяжелое зрелище – попытка высадить нам подкрепление. Пришли два катера: «охотник» и речной бронекатер. «Охотник» остался поодаль (он не проходил по осадке через проклятый песчаный бар), а бронекатер двинулся вперед, прошел бар, высадил бойцов под огнем и стал отходить. И тут его на наших глазах расстреляла немецкая батарея. Километрах в двух от берега он затонул после нескольких попаданий, как его ни закрывали дымзавесой. Видимо, корректировщики его продолжали видеть. Оставалось надеяться, что ребят с него подберут из воды.

И вскоре пришла наша очередь. Первая атака случилась очень скоро, и именно на нашем участке. Немцы атаковали бесстрашно и даже прорвались к траншее. Сразу же пошла рукопашная, и удержались мы с трудом. Потом еще одна атака, уже ближе к обеду, а позднее – третья по счету, вдоль берега на южную часть поселка. Самоходки ворвались в Эльтиген, хотя вскоре их и вышибли, но атаки пехоты продолжались. Немецкая артиллерия неистовствовала, среди снарядов были и какие-то крупнокалиберные, рвавшиеся куда сильнее, чем у обычной полевой артиллерии. Наши штурмовики снова весь день терзали немцев, сменяя друг друга, артиллеристы из-за пролива тоже старались. Немцы умылись кровью. Но и за день наш батальон сильно поредел. В роте в строю осталось едва два десятка человек, выбыл из строя ротный, контуженный миной, у меня вообще осталось семь человек не раненых. Трофейный МГ пал жертвою попадания двух снарядов, как и один из Дегтяревых. Хуже всего было то, что нас сильно оттеснили к морю, захватив южную часть поселка, да и с запада немцы подошли практически вплотную к нему. Вчера взятая ночным штурмом высота, увы, снова перешла к немцам. Патроны опять заканчивались, раненых было много, в подвалах они лежали буквально друг на друге – ведь часть поселка заняли немцы. Ребята из 318-й говорили, что их артиллеристы за ночь починили два зенитных автомата, захваченных у немцев. Сегодня они поработали на нас, а к вечеру опять вышли из строя. В атаку противник явно бросал всех, кого можно найти. Сегодня на нас ходили пехотинцы, саперы, зенитчики (видимо, это были те, что лишились орудий). Для полного набора не хватало только моряков из Камыш-Буруна. День выдался неважный. Вроде как не ранен и не контужен, царапин и ссадин полно, есть и ушибы, но все силы вышли из тела, как воздух из шины.

Наступила темнота, и надо было готовиться к завтрашнему акту трагедии. Отчего-то именно так я и воспринимал завтрашний день. Как последний на этом плацдарме и вообще. Поскольку за спиною километров пятнадцать ноябрьской воды, нас ждет именно последний бой и последний парад из «Варяга».

Но ночь часов с десяти-одиннадцати наполнилась грохотом артиллерии. Он доносился с севера: 56-я армия начала форсировать пролив с косы Чушка.

К этому грохоту добавился грохот орудий с моря. Наконец-то немецкий флот проснулся и попытался помешать переброске подкреплений к нам. Тем не менее ребята прорвались. Прибыли и боеприпасы, и подкрепления. Часть ребят были знакомы по Малой земле: 81-я морская бригада, которая сменяла нас, когда мы уходили готовиться к десанту в Новороссийск. Сейчас их включили во вновь сформированную сто семнадцатую гвардейскую дивизию. Эта дивизия, как они потом рассказали, была собрана из трех малоземельских бригад. Еще туда вошли десантники из 8-й гвардейской бригады и та самая левофланговая на всем фронте 107-я бригада.

Вот вновь переброшенных ребят и поставили на самое опасное место – юг плацдарма.

Первая атака немцев началась еще до света, почти в семь. Десять минут мощного огня, и удар не только пехоты, но и самоходок. Утро было туманное, потому и наша, и немецкая авиация пока не появлялись. С таманского берега ударили орудия, помогая нам. Сегодня атаковали в центре (в том числе и против нас) и на юге. Атака быстро захлебнулась. Немцы часа в три дня повторили атаку. К тому времени в облаках появились разрывы, поэтому в небольшом количестве проскакивали и юнкерсы, и наши «Илы». Как уже это было не раз, немцы пытались прорваться с юга. Видимо, им все время хотелось отрезать плацдарм от моря. Сначала они продвинулись, но контратака отбросила их назад. В итоге положение вчерашнего дня было восстановлено. Поселок остался у нас, да и близлежащие к поселку высоты были возвращены. Далось это нелегко, все подвалы Эльтигена были завалены ранеными. Кстати, вчера медикам пришлось несколько раз переносить операционную – немцы теснили.

Утром наши катерники попробовали снова при свете проскочить к плацдарму, несколько катеров смогли это сделать, но потери при высадке были большими. На баре застрял «охотник», который потом расстреляли немецкие пушки. Мы у себя отогревали двух комендоров с него, так они рассказали, что опять красноармейцы попали на этот проклятый бар, опять были утонувшие, потому что никто о нем не догадывался. Приткнулись к берегу, звучит команда, и десантники бегут. Через пяток метров земля уходит из-под ног, и вода поднимается до шею или выше. Холодная, ноябрьская. Это не по колено, от такой ванны и сердце стать может. Ребята, кстати, с катера не уходили, пока орудия не расстреляли весь свой боекомплект.

Ночью катера пришли снова, на сей раз высадка прошла успешно. Немцы, конечно, стреляли, но ни в кого не попали, два катера сели на мель, но сняться сами смогли. Накат усилился, усилился ветер, но разгрузиться смогли все пришедшие. И что самое важное, удалось погрузить и отправить много раненых, пожалуй, больше сотни. Мы их тоже таскали и грузили на катера. На согревание после ванны пошла последняя водка. Эх-ма…

День четвертого ноября был относительно тихим. Основные силы немцев ушли на север, откуда слышалась артиллерийская канонада. Самоходки тоже удалились. Полдня мы отдыхали, а после обеда попробовали атаковать сами. Немного продвинулись на юге. Дальше пока не рискнули, и снова собрались с силами. В темноте, часов в девять вечера, началась наша атака на запад. Мы ворвались в стоящий недалеко от поселка скотный двор. Впрочем, это было очень удобное место для обороны и даже с каменными постройками. На севере атакой взяли ту самую высоту 37,4, которую я уже брал. И которую не удержали. А вот теперь она снова наша. Хотя брали ее дважды даже в эту ночь. Зато немцы нас удивили, пойдя в ночную атаку на скотный двор часа в три после полуночи, но они не сумели вернуть его.

Следующий день в проливе бушевало море, а мы потихоньку отбрасывали немцев. То здесь, то там, то снова здесь. Кстати, в бинокль я увидел румын. Как потом выяснилось, это была спешенная кавалерия, переброшенная на помощь немцам. Ночью шестого числа атаковали гвардейцы и заставили бежать сначала немцев, потом румын.

К сожалению, из-за шторма снабжения не было уже сутки. Поэтому днем прилетели несколько «Илов», которые привезли снабжение, сброшенное нам на парашютах.

Патронов было немного, где-то до сотни на винтовку, патронов к автомату – на пару дисков в среднем. Совсем мало оставалось мин к минометам, которые в основном и были нашим огневым подспорьем, поскольку атаковали позавчера именно после минометной подготовки. Пушки-то тоже были, но к ним снаряды остались буквально последние. Их берегли для отражения атак самоходок и танков.

В ночь на шестое шторм стих, и к плацдарму явилось сразу много наших катеров. Ночь вышла жаркая. Сначала четыре катера сели на мель, в том числе два речных бронекатера. Но высадилось много пополнения и даже доставили полковые пушки. Но это было прелюдией, потому как продолжился морской бой где-то там вдали. Естественно, нам не было видно, что именно происходит, только вспышки в ночи, трассы, прожекторные лучи, ищущие что-то. Немецкие береговые пушки тоже били куда-то вдаль. Наверное, по тем катерам, что попадали в луч прожектора. По батареям тоже работала наша артиллерия, а ночные самолеты бомбили немецкие прожекторы. Чем все закончилось – осталось непонятно.

На мели застряли два бронекатера. Они еще несколько дней стояли там и поддерживали десант огнем своих башенных орудий с места. Немцы не раз сосредотачивали на них огонь и дня через три все-таки добили. Вообще пляж стал страшнее озерейского. В Озерейке было, кажется, шесть разбитых судов, а здесь уже десятка три. Каких угодно – «охотники», три бронекатера, тральщики, десантные боты, баркасы. Немцы регулярно их расстреливали, причем даже уже давно разбитые. Не знаю, для чего, ибо и так было видно, что катера годны только в металлолом. Может, они каждый раз докладывали о них как о новом потопленном катере? А потом им по совокупности приходили ордена? Может быть.

Седьмого была последняя попытка немцев сбросить нас. Немецкая пехота атаковала центр, а румынские спешенные кавалеристы – южную часть поселка. Надолго их не хватило, и они выдохлись. В этом месяце атак более не было. Здесь умылись кровью, а наступление под Керчью шло и шло, поглощая все резервы. Поэтому на нас перестали давить войсками, а стали душить блокадой.

Налеты авиации немцев стали редкостью, но артобстрелы случались регулярно, хотя основная масса немецкой артиллерии явно ушла. И что важно – немцев полностью заменила спешенная румынская кавалерия.

Мы этим воспользовались и атаками расширили плацдарм, но не очень значительно – сказалось изнурение от блокады. Ведь понесшие большие потери катерники теперь могли прорываться только изредка, да и то с боем. Попытки прорваться днем, когда немецкие корабли уходили из пролива, заканчивались известно как. Пару раз, в туманные дни, катера еще и смогли проскочить, но много ли провезут один-два катера? Поэтому вскоре продукты стали доставлять почти исключительно самолетами. Днем – штурмовики, а ночью – легкие ночные бомбардировщики У-2. Погода часто бывала нелетная, плацдарм маленький, потому сбрасываемые продукты улетали черт знает куда. В том числе и на нейтральную полосу, откуда их приходилось вытаскивать с боем. Часть контейнеров была с парашютами, часть сбрасывалась без них, в обмотанных и усиленных дополнительными планками ящиках.

При сбрасывании со штурмовика ящик часто так ударялся о землю, что банки с тушенкой превращались в единую массу с окружающей землей, патроны тоже мялись при падениях, так что стрелять ими было нельзя. Вот и выходило, что не все доставленное было хоть на что-то пригодно.

Оттого и кормежка стала такой, что Малая земля была недостижимым раем по питанию. В день давали на брата полбанки консервов и сто или двести грамм сухарей. Когда больше, когда меньше, потому как сбрасывали с разной степенью успешности. Да и надо было оставить резерв на случай, если погода будет отвратной и завтра, и потому экипажи не смогут долететь до нас. От такой диеты сил было немного, а каково было раненым, лежащим в подвалах Эльтигена? Им же еще надо было набраться ресурсов на восстановление поврежденного. Чуть больше дали только один раз, когда из Москвы пришел указал о присвоении звания Героев тем, кто отличился при захвате плацдарма. В основном это были подчиненные Белякова и бойцы и командиры из 1339-го полка.

Радости добавлял и холод ноября, а с топливом было очень нелегко. Место практически безлесное, а много ли найдется обломков домов и заборов на несколько тысяч человек? Выручала смекалка. На разбитых катерах оставались разные нефтепродукты. Ну вот раздобудешь кирпич, вымочишь его в какой-то там скопившейся в трюме отработке, и поджигаешь. Такая вот полевая печка – и руки согреешь, и кружку воды тоже, и пайковую тушенку. Холодные консервы в горло с трудом лезут, как бы ни был голоден.

Да и с водой оказалось не здорово. Эльтигенская вода еще и прослабляла – из-за избытка каких-то солей. Но мы держались и не сдавались. К сожалению, сил у десанта и десантников не было, чтобы отбросить румынскую кавалерию от плацдарма.

А подбросить нам дополнительные силы или подкрепления не было возможности – все та же морская блокада. Вот такой вышел порочный круг, одно мешает другому, одна неприятность поддерживает следующую, а разорвать его никак не получается.

Надежда была на то, что армия севернее Керчи прорвет-таки оборону немцев и румын, и они покатятся дальше, на Феодосию. Эту надежду поддерживали дальние раскаты грома артиллерии оттуда. Увы, в двадцатых числах наша группировка на Еникальском плацдарме уперлась в прочную оборону и остановилась. У нее тоже не было сил пройти еще пяток километров, чтобы рухнул немецкий рубеж. Тогда следовало ждать удара по нам. Даже пару недель, пока Приморская армия собирается с силами для прорыва, мы можем не выдержать. Тогда будем держаться до конца. Позади море, которое просто так не проплывешь в зимнюю стужу, и сотни раненых в эльтигенских подвалах. Мы верили своим командирам и готовы были держаться до последнего. Про это вслух не говорилось, но подразумевалось, что и лечь тут тоже. Не было уже идиотов, готовых поверить, что в плену нас ждет человеческое обращение и прочее, про что писалось в немецких листовках. Видели мы это обращение в новороссийском холодильнике.

…А мне помогали держаться мысли об Ане. Я ей отправил письмо из Анапы и два письма отсюда. Специально ходил на берег и просил ребят с катеров взять письмецо и отправить на том берегу. Ответные не приходили, хотя мешки с почтой иногда нам сбрасывали. Наверное, ее письма лежат в бригадной почте и ждут меня, когда вернусь из-за пролива.

Над проливом забрезжил рассвет. Уже декабрь. Пора идти к своему взводу. Да, вырос и даже без перехода в пехоту. Но при таких потерях рост в должности несложен. Сейчас от батальона осталась только чуть больше роты. У меня во взводе только девятнадцать в строю. Остальные взводы – да тоже не лучше. Мы пока в резерве и готовы грудью закрыть прорыв, если он случится. Не впервой.

Я ускорил шаги. Надо уходить. Сейчас немецкие блокадные силы, закончив дозор и собираясь на отдых, обстреляют нас и уйдут. Начинается новый день, тридцать второй день обороны плацдарма.

* * *

Четвертого декабря началось наступление на нас. В шесть утра немецкая заговорила артиллерия, огонь быстро достиг силы ураганного. Подключились юнкерсы, ронявшие тяжелые бомбы, от которых жутко тряслась земля. Через час атаковали румынские спешенные кавалеристы и горные стрелки, поддержанные немецкой артиллерией и немецкими самоходками. Юнкерсы тоже несли в основном немецкие кресты, хотя Вася Меньшиков и утверждал, что видел на одном юнкерсе не привычный немецкий крест, а эмблему из трех кругов. Может, это были и румыны или какие-нибудь венгры. Прямо «черный интернационал» в действии.

Атаки шли со всех сторон, но сила их была разной. Наиболее сильно румыны рвались вперед на западной окраине поселка, все к тому же скотному двору, а также на юге, пытаясь прорваться вдоль моря. На севере румыны больше делали вид, что что-то пытаются взять. Самоходки на юге проскочили через нашу оборону и прошли почти на полкилометра вперед. Потом вернулись, потом снова пошли вперед… Им приходилось дергаться туда-сюда, потому что румыны плохо шли вперед, буквально единицы их. А тех, кто таки решился, прикрываясь корпусами самоходок, двинуться вперед, отсекал наш фланговый огонь. Самоходки, стреляя буквально под каждый сухой куст и холмик, оторвавшись от пехоты, возвращались, снова вели за собой группку воспрявших духом румын, потом снова их лишались… Последняя атака румын была уже в темноте. Рукопашная получилась то что надо. Противников отличали по голосам и дурацким белым чулкам навыпуск. Потом немцы подвесили несколько осветительных парашютных снарядов, и дело пошло веселее – стало видно точно, кого бить. Румыны после такого подарка союзников быстро откатились.

В итоге линия фронта за день отодвинулась всего на триста метров. Правда, эти метры пришлось возвращать контратакой. На помощь гвардейцам, по которым пришелся этот удар с юга, ходили мы и учебная рота из дивизии Гладкова. На западе румыны залегли на подступах к опорному пункту в скотном дворе. Самоходки там тоже проскочили за траншеи, но быстро вернулись.

Весь день над полем боя висели наши штурмовики и сильно портили жизнь наступающим. С таманского берега полдня огонь был сильным, а потом притих. Что-то там случилось, должно быть, кончились снаряды.

Канонада гремела и на севере, но не так сильно, как бывало раньше. Что именно там было – непонятно. Не то немцы решили наступать и там, не то наша армия рвется к Керчи.

Итог дня был внешне неплохим, но содержал горькую пилюлю. Воевать было еще кому, хотя гвардейцы сильно пострадали. Потери территории были не столь уж большими, но очень много ушло боеприпасов. Очень много, почти все, что были. В нашем батальоне их тоже почти что не осталось. Нужен подвоз из-за пролива. Все позиции буквально перепаханы попаданиями бомб и снарядов, так что нас ждала трудовая ночь по восстановлению заваленных траншей и ходов сообщений.

Пришлось из атаки прихватить румынскую винтовку и все патроны к ней, какие смог подобрать. Гранат от румын мне не досталось, зато набрал индивидуальных пакетов. Попался такой бывший любитель своего здоровья с пятью немецкими пакетами в карманах, и покушать у него тоже было. Лишние галеты нам не помешали, да и раненым своим кое-что отнесли.

А трофейные белые чулки подарили сестричкам – пусть погреются.

Большую часть ночи мы исправляли окопы, разрытые снарядами. Саперы ставили новые мины. Ночью в проливе начался бой, в результате чего один десантный бот таки прорвался к плацдарму. Несколько тонн груза прибыло, и несколько раненых удалось вывезти. После его ухода сильного всплеска стрельбы в море не случилось, потому можно было надеяться, что геройские ребята с бота и сами вернутся, и раненых довезут до нашего берега.

Пятое декабря началось с артиллерийского концерта. В числе прочих работали какие-то тяжелые калибры, от которых оставались огромные воронки, а от некоторых снарядов вставал фонтан огня. И эти огненные снаряды страшно ревели в полете, словно кто-то гигантский гигантским же куском железа водил по стеклу. Аж сводило скулы от этого звука[5].

Затем, когда немцы сочли нашу оборону подавленной, то есть часов с девяти, начались новые атаки. До обеда румыны рыли носом землю и продвижения почти не имели, хоть на юге, хоть на западе поселка.

Но вот во второй половине дня все изменилось – из-за недостатка боеприпасов огонь ослаб. А румыны прорвались сначала в центре, взяв высоту с маяком, а потом и на юге, захватив почти половину поселка. В захваченных подвалах остались часть раненых. Полковник Гладков снял с неатакованного участка часть ребят Белякова и пехоты и организовал контратаку, выбив румын из поселка. Часть раненых румыны убили. Наступила ночь, которая явно должна была стать последней в истории нашего десанта. Оборонять плацдарм уже не было возможности, а помощь с севера не пришла, раз румыны отдыхали перед завтрашним боем, а не спешно собирали манатки. Значит, завтра последний парад.

Только он оказался несколько другим, чем мы думали.

К наступлению темноты все было готово к прорыву. Разведаны позиции противника и найдено слабое место, обороняемое румынскими пулеметчиками, которые расслабились и не ждали этого последнего парада.

На прорыв должны были пойти все, кто могли – свыше двух тысяч человек здоровых и все ходячие раненые. С ними были даже двое раненых, потерявших зрение, но с трудом идущих. Но около трехсот тяжелораненых транспортировать было никак нельзя. Можно было надеяться, что ночью придут катера и вывезут их. Это сделать пообещали, хотя и очень неуверенно. Ребята бы прошли и даже сквозь минные поля за нами. Но больно много немецких кораблей было в море. Так что вряд ли.

На улицах поселка и все дальше к северу от него тихо собирался народ для прорыва. В голову колонны поставили ребят Белякова – они должны были пробить коридор, если не удалось бы пойти тихо через заболоченную местность, сняв только посты.

А я оставался тут вместе с добровольцами и ранеными. Меня, конечно, днем хорошенько приложило в окопе взорвавшимся снарядом, но ходить я мог. Дело было не в этом. На мне долг. Перед оставшимися в Озерейке в подвалах ранеными, перед попавшими в плен ребятами в Новороссийске, повисшими в холодильнике на крючьях. И перед здешними ранеными товарищами тоже. Они не должны попасть в лапы румын и немцев. По крайней мере, пока я способен защищать их.

Перед уходом наших я передал им записку для Ани и попросил, когда вырвутся к своим, отправить ее в письме по адресу. Времени было немного, потому и получилась она недлинной: «Люблю. Верю, что встретимся. Андрей. 6 декабря».


Послесловие

Раненые остались в Эльтигене и стали последними его защитниками, вместе с группами прикрытия и отставшими. За небольшим исключением – ночью к плацдарму смог прорваться один катер, вывезший к своим двадцать девять человек. И часть оставшихся в поселке попыталась пересечь пролив на подручных средствах – бочках, самодельных плотах, лодках. Часть из них в воде расстреляли немцы, но несколько наших катеров прошли сквозь немецкий огонь и подобрали из воды и с этих плотов сто двадцать пять человек. Катерники лавировали между разрывами, но находили людей. Катер лейтенанта Пилипенко, подошедший к плававшим в море шлюпкам почти под стволы немецкой батареи, погиб. Два моряка экипажа отдали жизни ради спасения товарищей.

А румыны взяли поселок только через час после начала наступления.

Ушедшая же в ночь группа прорыва уничтожила румынские заслоны и двинулась на север, преодолев болотистый берег озера. Впереди было километров двадцать степи. Не у всех хватило сил дойти до Керчи, часть людей сбилась с дороги. Противник прорыв проспал и еще долго не мог понять, что же произошло. По дороге уничтожили две батареи противника, захватили встретившийся немецкий склад с продуктами. К утру группа полковника Гладкова прорвалась в город и захватила господствующую высоту – гору Митридат, а также участок Керченского порта. Штабы и корректировщики немецкой артиллерии, сидевшие на горе, были уничтожены или разогнаны. Немецкая артиллерия ослепла. Под удар попал штаб румынского горнострелкового батальона, и десантники захватили его знамя. До линии фронта оставалось еще несколько километров (и одна группа, отбившаяся от основной части, смогла пройти эти километры и пробилась к своим). Ситуация под Керчью резко изменилась и готова была переломиться в нашу сторону.

К сожалению, так не случилось. Приморская армия из последних сил попыталась пробить немецкую оборону и не смогла. Поредевшие роты не смогли прорваться. Отряд Гладкова, несколько пополненный моряками из 83-й бригады, смог продержаться на Митридате еще пару дней, а затем – всё… Часть удалось эвакуировать, пройдя на кораблях забитую минами и насквозь простреливаемую Керченскую гавань, часть погибла. Эльтигенская эпопея закончилась.

Освобождение Керчи состоялось только в апреле следующего года.

255-я бригада после отдыха и пополнения воевала под Керчью и освобождала Крым. Затем она участвовала в форсировании Днестровского лимана и освобождении Одесской области. После выхода Румынии и Болгарии из войны на стороне Германии в боях уже не участвовала, а прикрывала побережье Черного моря.

Что же произошло с Андреем Винниковым из 255-й бригады? Автор предполагает, что сбылся его вещий сон о событиях в Карпатах.

У читателей может возникнуть вопрос: почему Андрей все менее и менее учитывал знания о прошедшем в своей деятельности? И не только для информирования начальства, но и самостоятельно? Автор предполагает, что в новом теле происходил процесс видоизменения его личности под влиянием новых условий, и он все больше становился похожим на прежнего владельца тела.

Оттого он и все меньше вспоминал свои старые знания и полюбил Анну, забыв об Ирине. Везде есть свои нюансы и свои тайны. Говорят, в конце ноября в город Геленджик приезжает немолодая уже женщина. Курортный сезон уже заканчивается, хотя зачастую погода там еще вполне теплая. По вечерам она выходит на Тонкий мыс и долго всматривается в море.

Кто она такая, и что ищет ее взгляд в морской дали – кто знает…


1

Город Бежица, носивший и другое название – Орджоникидзеград, до 1943 года входил в Орловскую область, а позже в Брянскую. Еще позднее слился с городом Брянском.

(обратно)


2

Город Новороссийск лежит на двух сторонах Цемесской бухты. Сейчас герой находится на западной стороне и смотрит на Зацемесскую сторону, которая не была полностью занята немцами.

(обратно)


3

Прибрежная дорога от Новороссийска на юг вдоль берега. Это название прилипло потому, что многие участники строительства приехали туда из районов с неурожаем. В ее строительстве участвовал Максим Горький, по впечатлениям он написал рассказ «Рождение человека».

(обратно)


4

Командир 1-го батальона 83-й бригады, в сентябре 1942 года оборонявшей Новороссийск. Увиденное означает, что пришло воспоминание от прежнего Андрея.

(обратно)


5

Использовались гаубицы калибром 210 мм и реактивные снаряды калибром 280 и 320 мм.

(обратно)

Оглавление

  • Глава первая
  • Глава вторая
  • Глава третья
  • Глава четвертая
  • Глава пятая
  • Глава шестая
  • Глава седьмая
  • Глава восьмая
  • Глава девятая
  • Глава десятая
  • Глава одиннадцатая
  • Послесловие
  • X