Дебора Харкнесс - Тень ночи

Тень ночи [Shadow of Night ru] 2M, 615 с. (пер. Иванов) (Все души-2)   (скачать) - Дебора Харкнесс

Дебора Харкнесс
Тень ночи

Deborah Harkness

SHADOW OF NIGHT


* * *

Посвящается Лейси Болдуину Смиту, историку и непревзойденному рассказчику, сказавшему однажды, что мне сто́ит написать роман


Прошлое лечению не поддается.

Елизавета I, королева Англии


Часть I
Вудсток. Олд-Лодж



Глава 1

Куча-мала из ведьмы и вампира – таким было наше прибытие. Мэтью оказался подо мной, неуклюже согнув свои необычайно длинные руки и ноги. Между нашими телами была зажата объемистая книга. Мы приземлились с такой силой, что мои пальцы, сжимавшие серебряную фигурку, разжались, и она пролетела над полом.

– А мы туда попали?

Мои глаза были плотно зажмурены на случай, если мы не перенеслись в английский Оксфордшир XVI века, так и оставшись в Сарином амбаре для хмеля и, стало быть, в штате Нью-Йорк XXI столетия. Однако незнакомые запахи подсказывали, что я уже не в амбаре и не в своем времени. Ноздри улавливали травянистый сладковатый запах, а вместе с ним – запах воска, напоминавший о лете. Затем я уловила аромат древесного дыма и услышала треск огня.

– Диана, открой глаза и убедись сама.

Холодные губы едва коснулись моей щеки. Мэтью усмехнулся. На меня смотрели глаза цвета бурного моря. Лицо, где они помещались, было настолько бледным, что могло принадлежать только вампиру.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Мэтью, погладив меня по шее, а потом по плечам.

После перемещения на несколько веков назад, в прошлое Мэтью, мое тело ощущалось невероятно хрупким. Казалось, ветерок подует – и оно распадется на кусочки. Прежде я немного баловалась перемещением во времени, но в теткином доме ощущения были другими.

– Превосходно, – ответила я. – А ты как?

Я старалась смотреть только на Мэтью, не решаясь оглянуться по сторонам.

– Приятно вернуться домой.

Голова Мэтью с негромким стуком вновь опустилась на половицы, а воздух опять наполнился летним запахом лаванды и камыша, разбросанными по полу. Даже в 1590 году Олд-Лодж был для Мэтью знакомым местом.

Мои глаза привыкли к тусклому свету. В поле зрения появилась внушительных размеров кровать, столик, узкие скамейки и единственный стул. Кровать была под балдахином. За его резными столбиками я разглядела дверь в другую комнату. Оттуда на покрывало и пол струился свет, образуя размытый золотистый прямоугольник. Стены были обтянуты все тем же тонким полотном, памятным мне по нескольким поездкам в дом Мэтью в современном Вудстоке. Запрокинув голову, я увидела потолок, покрытый густым слоем штукатурки. Он разделялся на квадраты, и в каждом была красно-белая тюдоровская роза, окруженная позолотой.

– Когда дом строился, розы были обязательным элементом, – сухо пояснил Мэтью. – Терпеть их не могу. При первой же возможности мы покрасим их в белый цвет.

Сквозняк всколыхнул золотисто-голубые огоньки свечей в канделябре, осветив часть красочной шпалеры и темные блестящие стежки на белесом покрывале. Стежки складывались в орнамент из цветов и фруктов. Современные нитки так не блестели.

Я улыбнулась, испытывая возбуждение:

– Надо же, я сумела переместиться во времени. Я ничего не перепутала, и нас не выбросило в другом месте вроде Монтичелло или…

– Нет. – Мэтью улыбнулся в ответ. – Ты действовала замечательно. Добро пожаловать в елизаветинскую Англию.

Первый раз в жизни моя ведьмина природа доставляла мне истинное наслаждение. Как историк, я изучала прошлое, а ведьмино наследие позволило отправиться туда. Мы переместились в 1590 год, где я смогу изучить утраченные разделы магического искусства. Но я чувствовала: знаний, которые я здесь получу, будет намного больше. Я наклонилась, собираясь наградить Мэтью благодарным поцелуем, но замерла, услышав звук открываемой двери.

Мэтью прижал палец к моим губам. Он слегка повернул голову и раздул ноздри. Его настороженность была недолгой. Он понял, кто находится в соседней комнате, откуда доносился тихий шепот. Быстрым движением Мэтью подхватил книгу, поднял меня на ноги, а затем, взяв за руку, повел к двери.

В соседней комнате я увидела стол, заваленный письмами. Возле стола стоял молодой человек с всклокоченными каштановыми волосами. Среднего роста, пропорционально сложенный, в дорогой, безупречно сидящей на нем одежде. Он напевал песенку, мелодию которой я прежде не слышала, а слов, произносимых совсем тихо, не могла разобрать.

На лице Мэтью отразился шок, однако его губы тут же сложились в искреннюю улыбку.

– Где ж пропадаешь ты, мой сладкозвучный Мэтт?

Человек взял со стола письмо и поднес к свету. Глаза Мэтью сощурились, а благодушие мгновенно сменилось недовольством.

– Ты что-то ищешь, Кит?

Услышав слова Мэтью, молодой человек бросил лист на стол и стремительно повернулся. Его лицо озарилось радостью. Это лицо я уже видела… Мне вспомнилась книга в мягкой обложке с портретом автора: «Мальтийский еврей» Кристофера Марло.

– Мэтт! Пьер говорил, ты в Честере и вряд ли к сроку воротишься. Но я-то знал: ты не пропустишь нашей ежегодной встречи.

Слова были достаточно знакомыми, однако подчинялись непривычному ритму произнесения и имели такую же странную интонацию. Чтобы понять их, я вслушивалась в каждое слово. Английский язык Елизаветинской эпохи сильно отличался от современного мне английского. Напрасно я думала, что знание языка шекспировских пьес поможет понимать обиходную речь.

– Где же твоя борода? Никак ты болен был?

И тут Марло заметил мое присутствие. Его глаза вспыхнули и вопросительно уперлись в меня. Я безошибочно поняла: передо мной демон.

Усилием воли я подавила настойчивое желание броситься к одному из величайших английских драматургов, пожать ему обе руки, а потом забросать вопросами. Стоило мне увидеть его, как все крохи сведений о нем тут же выпорхнули из головы. Какие его пьесы ставились в 1590 году и ставились ли? Сколько ему лет? Он был моложе Мэтью и явно моложе меня. Похоже, ему еще и тридцати не исполнилось. Я тепло улыбнулась знаменитости.

– Где ты отыскал этот экземпляр? – с презрением спросил Марло.

Я обернулась, рассчитывая увидеть некое произведение искусства, вызвавшее недовольство драматурга. Но за моей спиной было пусто.

Значит, он имел в виду меня. Моя улыбка померкла.

– Полегче, Кит, – нахмурился Мэтью.

Марло пожал плечами, словно отмахиваясь от упрека:

– Мне-то что? Коли тебе потребно, насыться ею, пока нет наших. Кстати, здесь обосновался Джордж. Ест твою пищу и книги твои читает. Опять без мецената и за душой ни фартинга.

– Ты же знаешь, Кит: Джорджу разрешено пользоваться всем, что у меня есть.

Мэтью не сводил глаз с молодого человека. Сплетенные пальцы он держал возле рта, и потому я не видела, какое у него сейчас лицо.

– Диана, познакомься: мой дорогой друг Кристофер Марло.

Церемония представления позволила Марло присмотреться ко мне повнимательнее. Его дотошный взгляд обшарил меня с головы до пят. Лицо молодого человека нахмурилось, однако свою ревность он постарался скрыть. Марло был всерьез влюблен в моего мужа. Это я заподозрила еще в Мэдисоне, когда увидела старинное издание его «Доктора Фауста» с дарственной надписью, адресованной Мэтью.

– Вот уж не думал, что в Вудстоке есть публичный дом, где держат рослых женщин. Все шлюхи прежние твои по большей части миниатюрны и миловидны были. А эта – прямо амазонка какая-то, – презрительно изрек Кит. Обернувшись через плечо, он взглянул на стол, усеянный бумагами. – В последнем донесении Старый Лис писал, что твой отъезд на север был обусловлен делом, а не зовом похоти. Когда же сыскал ты время для ее утех?

– Удивительно, Кит, с какой легкостью ты расточаешь привязанность, – лениво произнес Мэтью, но в его тоне сквозило предостережение.

Марло, якобы вновь погрузившийся в изучение переписки, не распознал этого и презрительно фыркнул. Мэтью крепче стиснул мне пальцы.

– Диана – ее подлинное имя? Иль взять решила позвучнее, дабы свои повысить шансы у посетителей борделя? Я полагаю, их она встречает с оголенной правой грудью? Или лук держа в руках? – предположил Марло, выуживая новый лист из бумажного развала. – Как же, помню Бесс из Блэкфрайерса. Та требовала Афродитой называть ее, перед тем как нам позволить…

– Диана – моя жена.

Я не успела заметить, как Мэтью отошел от меня. Теперь его рука сжимала не мои пальцы, а воротник Марло.

– Нет, – возразил потрясенный Кит.

– Да. Это означает, что здесь она хозяйка, что она носит мое имя и находится под моей защитой. Учитывая все это и, разумеется, нашу давнюю дружбу… впредь с твоих губ не должно срываться ни одного язвительного замечания по поводу ее добродетелей. Ни шепота.

Я пошевелила пальцами, восстанавливая их чувствительность. Разозленный колкостями Марло, Мэтью буквально вдавил кольцо в средний палец моей левой руки, оставив красноватый след. Невзирая на отсутствие граней, бриллиант в кольце наполнился мягким теплым светом очага. Кольцо было неожиданным подарком Изабо – матери Мэтью. Это было несколько часов назад? А может, несколько веков назад? Или за несколько веков до времени, в которое мы попали? Мэтью произнес слова старинной брачной клятвы и надел мне это кольцо.

Сопровождаемые лязгом посуды, в комнату вошли двое вампиров. Я увидела худощавого мужчину с выразительным лицом, обветренной кожей цвета лесного ореха, черными волосами и такими же глазами. Он держал приплюснутый графин с вином и большой бокал, ножка которого имела форму дельфина, а чаша располагалась на дельфиньем хвосте. Второй была костлявая женщина, несшая блюдо с хлебом и сыром.

– С возвращением домой, милорд, – произнес явно смущенный слуга.

Как ни странно, но французский акцент облегчал мне понимание его слов.

– Посланник в четверг сказывал…

– Мои замыслы изменились, Пьер, – коротко ответил ему Мэтью и повернулся к женщине. – Видишь ли, Франсуаза, во время путешествия имущество моей жены потерялось, а одежда, что была на ней, изрядно запачкалась. Мне не оставалось иного, как сжечь эти тряпки.

Мэтью нагло врал с уверенным лицом. Чувствовалось, его слова не убедили ни вампиров, ни Кита.

– Ваша жена? – повторила Франсуаза, говорившая с таким акцентом, как и Пьер. – Но она же…

Я думала, она произнесет «ведьма», но Мэтью опередил ее:

– Да, она теплокровная, – поспешно произнес он, беря с подноса бокал. – Скажи Шарлю, что число едоков увеличивается на один рот. Последнее время Диана неважно себя чувствовала. Врач предписал ей есть свежее мясо и рыбу. Поэтому, Пьер, кому-то нужно будет сходить на рынок.

– Да, милорд, – заморгал Пьер.

– И еще ей понадобится одежда, – заметила Франсуаза, оценивающе поглядывая на меня.

Когда Мэтью кивнул, служанка удалилась. За ней следом ушел и Пьер.

– А что с твоими волосами? – удивился Мэтью, приподняв локон светлых, с легким медным отливом волос.

– Только не это, – пробормотала я и протянула руки, ощупывая волосы.

Вместо привычных волос соломенного цвета, не опускавшихся ниже плеч, я вдруг обнаружила упругие рыжевато-золотистые локоны длиной до талии. В последний раз мои волосы проявляли такое своеволие в колледже, где мы ставили «Гамлета» и я играла Офелию. И тогда, и сейчас неестественно быстрый рост волос и изменение цвета были отнюдь не добрым знаком. Пока мы перемещались в прошлое, во мне пробудилась ведьма. Никто не знал, какие еще магические способности вырвались на свободу.

Возможно, вампиры учуяли адреналин и сопровождающий его внезапный всплеск беспокойства. А может, они услышали музыку моей крови. Но демоны вроде Кита были способны почувствовать подъем моей ведьминской энергии.

– Гробница Христова, – пробормотал Марло. Его улыбка исходила злобой. – Ты ведьму в дом привел. Какое зло содеяла она?

– Не ломай голову, Кит. Тебя это не касается. – В голосе Мэтью снова зазвучали повелительные нотки, хотя его пальцы нежно теребили мои волосы. – Не волнуйся, mon coeur[1]. Уверен: это всего-навсего утомление.

Мое шестое чувство решительно возражало. Произошедшую трансформацию никак нельзя было объяснить обыкновенным утомлением. Будучи потомственной ведьмой, я до сих пор не знала всей глубины и мощи унаследованных сил. Даже моя тетка Сара и ее интимная подруга Эмили Метер – обе ведьмы – не могли сказать наверняка, что это за силы и как наилучшим образом управлять ими. Научные тесты, проведенные Мэтью, выявили в моей крови генетические маркеры, указывающие на магический потенциал. Но его исследования не давали гарантий того, будут ли эти возможности реализованы вообще и когда это произойдет.

Мои дальнейшие волнения были прерваны возвращением Франсуазы, которая принесла с собой нечто вроде штопальной иглы. Изо рта торчали булавки. Вместе с ней двигался холм из бархата, шерсти и полотна. Все это тащил на себе Пьер, чьи худосочные ноги двигались мелкими шажками.

– А это зачем? – насторожилась я, указывая на булавки.

– Чтобы заколоть ими ткань на мадам. Зачем же еще? – пробормотала Франсуаза.

Из нагромождения тряпок она вытащила одеяние тускло-коричневого цвета, похожее на мешок для муки. Вряд ли этот наряд предназначался для развлечений, но ведь я почти ничего не знала о модах Елизаветинской эпохи. Словом, я целиком оказалась во власти служанки.

– Кит, ступай к себе вниз, – велел другу Мэтью. – Мы потом тоже спустимся. И попридержи язык. Это моя история. И расскажу ее я, но никак не ты.

– Как желаешь, Мэтью.

Марло взялся за лацкан своего темно-красного дублета и отвесил шутовской поклон. Я успела заметить его дрожащие руки. Жест этот являлся одновременно признанием власти Мэтью и протестом против нее.

Когда демон ушел, Франсуаза обтянула мешком ближайшую скамью и стала ходить вокруг меня, изучая мою фигуру. Можно было подумать, она выбирала наиболее выгодное направление для атаки. Затем, устало вздохнув, она принялась меня одевать. Мэтью подошел к столу. Его внимание сосредоточилось на груде бумаг, захламляющих поверхность стола. Затем он раскрыл аккуратно сложенный прямоугольный пакет, запечатанный каплей розоватого воска. Глаза Мэтью забегали по строчкам бисерного почерка.

– Бог мой! Я совсем про это забыл. Пьер!

– Что угодно, милорд? – послышался голос слуги, заглушаемый грудами ткани.

– Брось эти тряпки и расскажи мне о самых последних претензиях леди Кромвель.

Мэтью вел себя с Пьером и Франсуазой как с давними друзьями, одновременно не забывая, что он их господин. Если во времена Елизаветы со слугами обращались так, мне понадобится время, чтобы этому научиться.

Мэтью и Пьер отошли к очагу и заговорили вполголоса. Меня тем временем оборачивали в какие-то ткани, которые закалывали булавками, создавая нечто более или менее приемлемое. Франсуаза цокала языком, глядя на мою единственную сережку, представлявшую собой сплетение золотой проволоки и драгоценных камней. Когда-то сережка принадлежала Изабо. Подобно увесистому тому «Доктора Фауста» и серебряной фигурке Дианы, сережка была одним из трех предметов, помогавших нам попасть в избранную эпоху. Франсуаза выдвинула ящик ближайшего комода и без особого труда отыскала вторую сережку. Покончив с этим, она натянула мне на ноги толстые чулки, закрепив их ярко-красными лентами.

– Думаю, я вполне готова, – сказала я.

Мне не терпелось спуститься вниз и начать наш визит в XVI век. Чтение книг о прошлом не могло заменить непосредственный опыт, в чем я успела убедиться, пообщавшись с Франсуазой и приобретя начальные знания о том, как одевались в эту эпоху.

Мэтью окинул меня взглядом:

– Сойдет для начала.

– И не только для начала. В этой одежде мадам выглядит скромной и незапоминающейся, – сказала Франсуаза. – Именно так и должна выглядеть ведьма в нашем доме.

Суждение Франсуазы Мэтью пропустил мимо ушей. Он повернулся ко мне:

– Диана, пока мы не спустились вниз, хочу тебя предупредить: тщательно следи за своими словами. Кит – демон. Джордж знает, что я вампир. Но даже самые открытые и непредвзято мыслящие существа становятся подозрительными, видя перед собой незнакомую и непохожую на них особу.

Спустившись вниз, я поздоровалась с Джорджем, пожелав безденежному и не имеющему меценатов другу Мэтью доброго вечера. Приветствие казалось мне вполне официальным и соответствующим Елизаветинской эпохе.

– Неужели язык, на котором говорит эта женщина, – английский? – изумился Джордж и уставился на меня.

Стекла круглых очков увеличивали его синие глаза, делая их по-лягушачьи выпученными. Другой рукой драматург коснулся своего бедра. В последний раз такую позу я видела на какой-то миниатюре в Музее Виктории и Альберта.

– Она жила в Честере, – торопливо произнес Мэтью.

Джордж недоверчиво посмотрел на него. Даже глушь Северной Англии была недостаточным оправданием моей странной манеры говорить. Речь Мэтью быстро подстроилась под ритм и интонации эпохи, моя же продолжала звучать так, как говорили в Америке в XXI веке.

– Она ведьма, – отхлебнув вина, пояснил Кит.

– Неужели?

Джордж принялся меня разглядывать. Его интерес ко мне сразу возрос. Ничто в этом человеке не указывало на его принадлежность к демонам или ведьмакам. После его взгляда не возникало ощущения леденящего холода, что бывает, когда на тебя посмотрит вампир. Джордж был обычным теплокровным человеком средних лет. Выглядел он усталым, словно жизнь успела его помотать.

– Мэтью, но ты, как и Кит, не благорасположен к ведьмам. Помнится, ты всегда убеждал меня держаться подальше от их породы даже в творчестве. Когда я вознамерился написать стихотворение о Гекате, ты сказал мне…

– А вот эту ведьму я полюбил. Причем настолько, что женился на ней, – прервал его Мэтью и в подтверждение своих слов поцеловал меня в губы.

– Женился на ней! – ошеломленно повторил Джордж, взглянув на Кита и откашлявшись. – В таком случае у нас есть две радостные причины для праздника. Вопреки мнению Пьера дела не задержали тебя и ты вернулся к нам не один, а с женой. Прими же мои поздравления.

Его напыщенный тон напомнил мне хвалебные речи в университетской среде. Я едва подавила улыбку. Джордж лучезарно улыбнулся.

– Позвольте представиться, госпожа Ройдон: Джордж Чапмен, – произнес он, отвесив поклон.

Его фамилия была мне знакома. Я порылась в своем неупорядоченном мозгу историка. Я занималась историей алхимии, но алхимиком Чапмен не был, и во всех разделах, посвященных этой таинственной науке, его имя не значилось. Как и Марло, он занимался сочинением стихов и пьес, но я не могла вспомнить ни одного его произведения.

Завершив церемонию представления меня Джорджу, Мэтью согласился посидеть с гостями у очага. Мужчины говорили о политике. Джордж попытался вовлечь в разговор и меня, спросив о состоянии дорог и погоде. Я старалась произносить как можно меньше слов, внимательно наблюдая за жестами говорящих и тем, какие слова они употребляют. Все это должно было помочь мне сойти за женщину Елизаветинской эпохи. Джордж, польщенный моим вниманием, вознаградил меня пространным рассказом о своих последних литературных опытах. Кит, которому явно не нравилось находиться на вторых ролях, прервал словоизлияния Джорджа, предложив почитать вслух из «Доктора Фауста».

– Пусть репетиция в кругу друзей сценическое действо предварит, – заявил демон, и глаза его сверкнули.

– Не сейчас, Кит. Время уже перевалило за полночь, а Диана устала с дороги, – сказал Мэтью, поднимая меня на ноги.

Покидая комнату, я чувствовала на себе взгляд Кита. Он догадывался: мы что-то скрываем. Стоило мне включиться в разговор, он так и подпрыгивал, ловя речевые обороты, чуждые его эпохе. Когда Мэтью признался, что не помнит, где находится его лютня, демон сделался еще задумчивее.

Накануне нашего перемещения из Мэдисона Мэтью предупредил меня о необычайной восприимчивости Кита, хотя демоны и так отличаются восприимчивостью. Интересно, как скоро Марло догадается, что́ именно мы скрываем? Ответ на этот вопрос я получила через несколько часов.

Утром мы проснулись раньше других обитателей дома, и пока дом пробуждался, наполняясь звуками, мы с Мэтью разговаривали, нежась в теплой постели.

Поначалу Мэтью охотно отвечал на мои вопросы о Ките (оказалось, тот был сыном сапожника) и Джордже (к моему удивлению, Чапмен был немногим старше Марло). Но когда я перевела разговор в практическое русло и стала расспрашивать об управлении хозяйством и поведении женщин в Елизаветинскую эпоху, Мэтью быстро заскучал.

– А что ты скажешь по поводу моей одежды? – спросила я, вовлекая его в сферу моих первостепенных забот.

– Сомневаюсь, что замужние женщины спят в таких нарядах, – сказал Мэтью и потянулся к моей полотняной ночной рубашке, больше напоминающей платье.

Он развязал тесемки кружевного воротника и собирался поцеловать меня пониже уха, дабы я приняла его точку зрения. Но в этот момент кто-то одним рывком раздвинул занавески балдахина. В глаза брызнул яркий солнечный свет, заставив меня сощуриться.

– Что скажешь? – спросил Марло.

У него за спиной, глядя через плечо, стоял смуглый демон, напоминавший юркого лепрекона. Худощавый, с острым подбородком. Темно-рыжая бородка клинышком делала подбородок еще острее. Судя по волосам демона, они неделями не встречались с гребнем. Я схватилась за воротник рубашки, прекрасно сознавая, насколько она прозрачна. Под ней не было ничего.

– Кит, ты видел рисунки господина Уайта, сделанные в Роаноке. Эта ведьма совсем не похожа на туземцев Виргинии, – ответил незнакомый демон.

Он был явно разочарован моим видом и потому не сразу заметил Мэтью, сердито глядящего на него.

– О! Доброе утро, Мэтью. Ты позволишь мне воспользоваться твоим пропорциональным циркулем? Клятвенно обещаю, что больше не потащу его на реку.

Мэтью уткнулся лбом в мое плечо и со стоном закрыл глаза.

– Должно быть, она явилась к нам из Нового Света или из Африки, – настаивал Марло, по-прежнему отказываясь называть меня по имени. – Нет, не из Честера она. Не из Шотландии, Ирландии, Уэльса, Франции или Империи. Не верю, что она голландка и уж тем более испанка.

– И тебе доброго утра, Том. Скажи, какая причина заставляет вас с Китом обсуждать происхождение Дианы в столь ранний час и в моей спальне? – спросил Мэтью, завязывая тесемки на воротнике моей рубашки.

– До чего ж приятно возлежать в постели, даже если лихорадка лишила тебя рассудка. По словам Кита, должно быть, ты женился на этой ведьме в самый разгар лихорадки. Иначе объяснить твою беспечность невозможно, – прогремел Том.

Его манера говорить была типичной для демонов, равно как и их обыкновение не отвечать на прямые вопросы.

– Дороги были сухими, и потому мы добрались сюда несколько часов назад.

– И с появлением вашим вино исчезло, – посетовал Марло.

Он сказал «мы»? Кто еще пожаловал сюда вместе с демоном Томом? Олд-Лодж становился крайне населенным местом.

– Пошли вон! Прежде чем поздороваться с его светлостью, мадам должна умыться, – заявила Франсуаза, войдя в спальню с тазом горячей воды.

Пьер, как всегда, тащился следом за ней.

– Неужто случилось что-то важное? – Джордж вошел в спальню, не объявив о своем появлении и помешав Франсуазе выпроводить отсюда обоих демонов. – Лорда Нортумберленда оставили одного в большом зале. Будь он моим покровителем, я бы не вел себя с ним подобным образом!

– Хэл читает трактат об устройстве весов. Мне тут прислал один пизанский математик. И вполне доволен, что ему не мешают, – раздраженно ответил Том, присаживаясь на край постели.

Он ведь говорит о Галилео, догадалась я, ощутив волнение.

В 1590 году Галилео был новичком в профессорской среде Пизанского университета. Его работа о гидростатических весах еще не была опубликована.

Том. Лорд Нортумберленд. Некто, переписывающийся с Галилео.

Я изумленно разинула рот. Демон, пристроившийся на краю стеганого одеяла, должно быть, Томас Хэрриот.

– Франсуаза права. Пошли вон отсюда! Все! – потребовал Мэтью.

Он был раздражен не меньше Тома.

– А что мы скажем Хэлу? – спросил Кит, бросая на меня многозначительный взгляд.

– Вскоре я к нему спущусь, – ответил Мэтью.

Он повернулся и крепко прижал меня к себе. Дождавшись, когда его друзья покинут спальню, я что есть силы ударила его в грудь.

– Это за что?

Мэтью поморщился, изображая боль, хотя на самом деле больно было моему ободранному кулаку.

– За то, что не рассказал заранее, кто у тебя в друзьях! – Я приподнялась на локте, сердито глядя на Мэтью. – Подумать только! Великий драматург Кристофер Марло. Джордж Чапмен, поэт и ученый. Математик и астроном Томас Хэрриот… Думаю, я не ошиблась. А внизу дожидается граф-чародей!

– Не помню, когда Генри успел заработать это прозвище. Пока его никто здесь так не зовет.

Вид у Мэтью был изумленный, что рассердило меня еще сильнее.

– Осталось дождаться сэра Уолтера Рэли, и в этом доме соберется вся Школа ночи.

Услышав из моих уст упоминание о легендарной группе радикальных политиков, философов и вольнодумцев, Мэтью повернулся в сторону окна. Я мысленно перебирала имена. Томас Хэрриот. Кристофер Марло. Джордж Чапмен. Уолтер Рэли. И…

– А кто же тогда ты, Мэтью?

Почему-то я не удосужилась спросить об этом до нашего перемещения сюда.

– Мэтью Ройдон, друг поэтов, – слегка кивнув, ответил он, будто нас только что представили друг другу.

– Историки почти ничего о тебе не знают, – сказала я, не переставая удивляться.

Мэтью Ройдон был самой туманной фигурой из всех, кто входил в таинственную Школу ночи.

– Думаю, ты не слишком удивлена, узнав, кем на самом деле является Мэтью Ройдон? – спросил он, изогнув черную бровь.

– Удивления мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Надо было меня предупредить, прежде чем зашвырнуть в гущу здешних событий.

– И что бы ты сделала? Нам едва хватило времени, чтобы одеться. Где уж там было обсуждать проект исследований! – Мэтью повернулся, спустив ноги на пол. Наше время наедине было прискорбно кратким. – Диана, у тебя нет причин для беспокойства. Они обычные люди.

Что бы Мэтью ни говорил, я не считала его друзей обычными людьми. Школа ночи придерживалась еретических воззрений, злословила насчет продажности двора королевы Елизаветы и насмехалась над интеллектуальными претензиями духовенства и ученых. «Безумны, скверны и опасны для знакомства» – эти слова как нельзя лучше описывали Школу ночи. Вместо тесного круга друзей, празднующих Хеллоуин, мы очутились в осином гнезде интриг Елизаветинской эпохи.

– Даже если отбросить безрассудство, присущее порой твоим друзьям, не жди, что я буду равнодушно зевать, когда ты знакомишь меня с теми, чью жизнь и творчество я изучала все свои взрослые годы, – сказала я. – Томас Хэрриот – один из выдающихся астрономов его времени. Твой друг Генри Перси – алхимик.

Пьер, явно знакомый с внешними признаками злящейся женщины, поспешно бросил моему мужу черные штаны, чтобы к моменту, когда моя злость выплеснется наружу, Мэтью не оказался с голыми ногами.

– Уолтер и Том – тоже алхимики, – сообщил Мэтью, почесывая подбородок и не обращая внимания на штаны. – И Кит балуется алхимией, но безуспешно. Постарайся не задумываться о том, что тебе известно про каждого из них. Почерпнутые тобой сведения могут оказаться недостоверными. И будь поосторожнее с привычными тебе историческими ярлыками, – продолжал он, натягивая штаны. – Уилл мечтает высмеять Школу ночи и побольнее ударить Кита, но это случится лишь через несколько лет.

– Мне ровным счетом наплевать, что́ Уильям Шекспир делал, делает сейчас или сделает в будущем, поскольку сейчас он не находится в большом зале, коротая время с графом Нортумберлендом! – бросила я, выскальзывая из высокой кровати.

– Разумеется, Уилла здесь нет, – примирительно махнул рукой Мэтью. – Уолтер не одобряет его стихотворный размер, а Кит считает Уилла продажным писакой и вором.

– Спасибо, успокоил. А что ты собираешься рассказать им обо мне? Марло подозревает, будто мы что-то скрываем.

Серо-зеленые глаза Мэтью встретились с моими.

– Полагаю, я скажу им правду.

Пьер подал Мэтью дублет: черный, с затейливой подбивкой. Сам он смотрел поверх моего плеча. Ну просто образцовый, вышколенный слуга.

– Я скажу, что ты путешественница во времени и ведьма из Нового Света.

– Правду, – сухо повторила я.

Пьер слышал каждое слово, однако ничем не выказал своей реакции. Мэтью игнорировал его присутствие, словно тот был невидимкой. Интересно, надолго ли мы задержимся в этом столетии, чтобы и я научилась не замечать слуг?

– Да, правду. Почему бы и нет? Том будет записывать каждое твое слово и сравнивать со своими материалами по алгонкинскому языку индейцев. Что касается остальных… вряд ли они станут обращать на тебя особое внимание.

Казалось, Мэтью сейчас больше волнует его одежда, чем реакция друзей на меня.

Франсуаза вернулась в сопровождении двух молодых теплокровных женщин. Руки обеих были полны чистой одежды. Палец вампирши указал на мою ночную рубашку. Я спряталась за балдахинным столбом и нагнулась, чтобы ее снять. Спасибо времени, в котором я выросла, и спортивным раздевалкам. Они научили меня без особого стеснения переодеваться на глазах чужих людей. Рубашку я решила снимать через голову.

– Кит не оставит меня без внимания, – сказала я, продолжая разговор с Мэтью. – Он усиленно ищет причину для неприязни ко мне. Узнав правду, он получит сразу несколько.

– С ним не будет сложностей, – уверенно возразил Мэтью.

– Марло – твой друг или твоя марионетка?

Я все еще высвобождала голову из складок ночной рубашки, когда услышала испуганный возглас и сдавленное «Mon Dieu!».

Я застыла. Франсуаза увидела шрам в форме полумесяца, украшавший нижнюю часть спины, а также звезду между лопатками.

– Я сама одену мадам, – холодно сказала служанкам Франсуаза. – Оставьте одежду и возвращайтесь к своим делам.

Сделав реверанс, служанки удалились. На их лицах я не заметила ничего, кроме праздного любопытства. Знаков на моей спине они не увидели. После их ухода мы заговорили разом.

– Кто это сделал? – спросила ошеломленная Франсуаза.

– Об этом никто не должен знать, – вплелись в ее вопрос слова Мэтью.

– Всего-навсего шрам, – поспешила сказать я, вставая на защиту собственной спины.

– Кто-то клеймил вас знаком семейства де Клермон, – не унималась Франсуаза. – Милорд пользуется этим знаком.

Я ощутила приступ тошноты, вспомнив ночь, когда другая ведьма клеймила меня как предательницу.

– Мы нарушили завет, – призналась я. – А это – наказание, полученное от Конгрегации.

– Так вот почему вы оба здесь, – усмехнулась Франсуаза. – Завет с самого начала был глупой затеей. Филиппу де Клермону ни в коем случае нельзя было на него соглашаться.

– Завет оберегал нас от людей, – сказала я.

Я не питала особой симпатии ни к этому соглашению, ни к девяти членам Конгрегации, настоявшим на его введении, однако века существования завета доказали его неоспоримый успех. Он помогал существам иной природы прятаться от опасного внимания людей. Пункты древнего соглашения запрещали демонам, вампирам и ведьмам вмешиваться в политические и религиозные дела людей, а также запрещали межвидовые союзы. Ведьмам, вампирам и демонам предписывалось строить отношения только внутри своего круга. Влюбляться в «чужих» и тем более вступать в межвидовые браки запрещалось.

– Оберегал? – переспросила Франсуаза. – Только не думайте, мадам, что здесь вы в безопасности. Никто из нас так не считает. Англичане – народ суеверный. На каждом кладбище им мерещатся призраки, и ведьм они видят возле каждого котла. Конгрегация – это все, что стоит между нами и полным уничтожением. Вы поступили благоразумно, решив искать убежища в этом доме. Поторопитесь, вам еще надо одеться и спуститься вниз.

Франсуаза помогла мне выбраться из ночной рубашки, затем подала мокрое полотенце и блюдо с чем-то липким, пахнущим розмарином и апельсинами. Мне было странно, что со мной возятся, как с маленькой, однако я знала: аристократов, к которым принадлежал и Мэтью, в эту эпоху мыли, одевали и кормили чуть ли не с ложки. Пьер подал хозяину чашу с подозрительно темной жидкостью, которая вряд ли была вином.

– Мадам не только ведьма, но еще и fileuse de temps? – тихо спросила Франсуаза.

В переводе это означало «прядильщица времени». Услышав незнакомый термин, я представила множество разноцветных нитей, вдоль которых мы двигались, чтобы попасть в нужный отрезок прошлого.

– Так оно и есть, – кивнул Мэтью, поглядывая на меня и потягивая жидкость из чаши.

– Но если она явилась сюда из другого времени, это значит… – Франсуаза не договорила. У нее округлились глаза. Затем ее лицо приняло задумчивое выражение.

Должно быть, тот Мэтью говорил и вел себя по-другому.

«Франсуаза заподозрила, что к ним явился совсем другой Мэтью», – догадалась я. Меня охватила тревога.

– Нам достаточно знать, что мадам находится под защитой милорда, – довольно грубо произнес Пьер, и в его тоне отчетливо звучало предостережение. – А что́ это значит, нас не касается, – добавил он, подавая Мэтью кинжал.

– Это значит, что я люблю Диану, а она любит меня, – сказал Мэтью, выразительно глядя на слугу. – Что бы я ни говорил другим, это правда. Понятно?

– Да, – ответил Пьер, хотя его тон предполагал обратное.

Мэтью вопросительно посмотрел на Франсуазу. Та поджала губы и угрюмо кивнула.

Внимание служанки сосредоточилось на моем туалете. Франсуаза закутала меня в плотное льняное полотенце. Она, конечно же, увидела и другие отметины на моем теле, полученные в тот нескончаемый день моего поединка с ведьмой Сату. Были и шрамы, полученные уже позже, однако Франсуаза больше не задавала никаких вопросов. Усадив меня на стул возле очага, она принялась расчесывать мои волосы.

– Скажите, милорд, это нападение случилось уже после того, как вы объявили о своей любви к вашей ведьме? – спросила она Мэтью.

– Да, – ответил Мэтью, пристегивая к поясу кинжал.

– Так, значит, ее пометил вовсе не манжасан, – пробормотал Пьер. Он произнес старинное окситанское слово «кровопиец», как на окситанском языке именовали вампира. – Никто бы не посмел навлечь на себя гнев семьи де Клермон, – добавил слуга.

– Нет, это сделала другая ведьма, – сказала я.

Тепло очага защищало меня от холодного ветра, но признание все равно отозвалось дрожью во всем теле.

– Однако два манжасана стояли рядом и даже не пытались вмешаться, – мрачно пояснил Мэтью. – Они за это заплатят.

– Что случилось, то случилось.

У меня не было желания затевать вражду среди вампиров. Опасностей на нашем дальнейшем пути и так хватало.

– Если бы милорд принял вас в жены после того, как та ведьма на вас напала, дело не считалось бы законченным.

Быстрые пальцы Франсуазы сплетали мои волосы в тугие косы, которые она обернула вокруг головы и закрепила шпильками.

– Здесь вы будете госпожой Ройдон. В этой унылой стране не знают, что такое верность. Но мы не забудем, что вы из семьи де Клермон.

Помнится, мать Мэтью меня предупреждала: де Клермоны – это стая. В XXI веке я возмущалась обязательствами и ограничениями, свалившимися на меня вместе с вхождением в их семью. Однако в 1590 году моя магическая сила была непредсказуемой, познания в ремесле ведьм ничтожными, а моя самая ранняя предшественница еще не родилась. Здесь я могла рассчитывать только на свою сообразительность и помощь Мэтью.

– Там наши намерения относительно друг друга были ясны и понятны. Но я не хочу быть источником бед здесь. – Я взглянула на кольцо Изабо, потрогав большим пальцем его обод. Я надеялась, что мы сумеем гармонично вписаться в прошлое. Сейчас эти надежды казались мне нереальными и наивными. Я оглянулась по сторонам, пробормотав: – И это…

– Диана, мы с тобой оказались здесь по двум причинам: найти тебе учительницу и, если сумеем, установить местонахождение того алхимического манускрипта.

По сути, это он – таинственный манускрипт под названием «Ашмол-782» – познакомил меня с Мэтью. В далеком XXI веке он преспокойно лежал себе среди миллионов книг и манускриптов Бодлианской библиотеки Оксфорда. Заполняя бланк запроса на него, я и представить не могла, что это простое действие отомкнет хитроумное заклинание, удерживающее манускрипт на полке. Не подозревала я и того, что возвращение манускрипта дежурному библиотекарю вновь активирует заклинание. Я не имела ни малейшего представления о многочисленных тайнах, касающихся ведьм, вампиров и демонов, которые, если верить слухам, были изложены на страницах «Ашмола-782». Мэтью считал, что куда разумнее искать манускрипт в прошлом, чем пытаться вторично отомкнуть заклинание в современном нам мире.

– И пока мы не вернемся, Олд-Лодж будем твоим домом, – продолжал Мэтью, пытаясь меня ободрить.

Тяжеловесная мебель спальни и ее убранство были знакомы мне по музеям и аукционным каталогам, однако Олд-Лодж вряд ли стал бы для меня домом. Я теребила плотную ткань полотенца. Оно разительно отличалось от выцветших, истончившихся после нескончаемых стирок махровых полотенец, какие водились в доме Сары и Эмили. Из соседней комнаты доносились голоса. Само их звучание и ритм речи были чужды уху современного историка, не говоря уже об обычных людях. Но побег в прошлое был нашим единственным выбором. Последние дни в Мэдисоне наглядно нам это показали. Вампиры устроили настоящую охоту на нас и едва не убили Мэтью. Итак, в прошлое мы попали. Теперь, чтобы осуществились остальные части нашего плана, мне требовалось как можно скорее превратиться в настоящую женщину Елизаветинской эпохи.

– «И как хорош тот новый мир».

Я совершала неслыханное историческое святотатство, позволив себе цитировать строки из шекспировской «Бури» за двадцать лет до того, как пьеса будет написана. Но у меня сегодня выдалось тяжелое утро.

– «Тебе все это ново»[2], – ответил другой цитатой Мэтью. – Так готова ли ты встретить жизненные перипетии?

– Разумеется. Только вначале дай мне одеться. – Я встала и расправила плечи. – Как здесь принято здороваться с графом?


Глава 2

Мои тревоги по поводу надлежащего этикета оказались напрасными. Титулы и установленные формы обращения не имели значения, когда дело касалось кроткого великана по имени Генри Перси.

Франсуаза, придававшая большое значение внешним приличиям, суетилась и хлопотала вокруг меня, заталкивая мое тело в неведомо чью одежду. В этот пыточный набор входило несколько нижних юбок, корсет с подкладкой, долженствующий придать моей спортивной фигуре более традиционные женские очертания. Затем на мне оказалось нижнее вышитое платье, пахнущее лавандой и кедром и имевшее высокий воротник в оборках. Далее настал черед черной бархатной юбки, имевшей форму колокола. Поверх нижнего платья Франсуаза надела на меня джеркин, явно взяв лучший, какой имелся в гардеробе Пьера. Джеркин был единственной одеждой, почти подходившей мне по размеру. Но как Франсуаза ни старалась, застегнуть пуговицы жакета мне не удавалось. Я затаила дыхание, вобрала живот и уповала на чудо. Тем временем бедная вампирша старалась как можно туже затянуть на мне шнуровку корсета. Увы, сделать мой силуэт напоминающим силуэт сильфиды могло только Божественное вмешательство.

Пока Франсуаза героически сражалась с особенностями моей фигуры, я забрасывала ее вопросами. Насмотревшись женских портретов XVI века, я ожидала, что на меня наденут юбку с фижмами – сооружение, напоминающее птичью клетку и придающее пышность бедрам. Франсуаза объяснила, что юбки с фижмами надевают в более торжественных и официальных случаях. Вместо этого она обвязала мою талию чем-то вроде пончика, только из материи. Единственной положительной чертой этого сооружения было то, что черная бархатная юбка не застревала у меня между ног, позволяя передвигаться без особого труда. Правда, для этого требовалось соблюсти еще несколько условий: двигаться по прямой и выбирать путь, не грозящий встречей с мебелью. Но от меня требовалось не только ходить в этом наряде, а еще и приседать в реверансе. Франсуаза преподала мне экспресс-курс реверанса, попутно объясняя значение всех титулов Генри Перси. Невзирая на свою фамилию и графский титул, он именовался лордом Нортумберлендом.

Но мне так и не удалось продемонстрировать графу наспех приобретенные навыки. Едва мы с Мэтью вошли в большой зал, сидевший там долговязый молодой человек вскочил на ноги и шагнул нам навстречу. Его дорожный костюм из мягкой кожи был забрызган грязью. У него было широкое лицо и живой пытливый взгляд. Его мохнатые, пепельного цвета брови изогнулись ко лбу, на котором был отчетливо виден «вдовий пик».

– Хэл, – улыбнулся гостью Мэтью.

Улыбка была добродушно-снисходительной, как у старшего брата по отношению к младшему. Однако граф, не замечая давнего друга, направился прямо ко мне.

– Г-г-госпожа Ройдон, – произнес он.

Глубокий бас графа звучал монотонно, механически. Прежде чем спуститься в зал, Мэтью немного рассказал мне о Генри. Оказалось, что граф глуховат и вдобавок с детства заикается. Зато он превосходно умел читать по губам. С этим человеком я могла говорить, не испытывая стеснения.

– Вижу, Кит меня опять обскакал, – с печальной улыбкой констатировал Мэтью. – Я надеялся сам тебе сказать.

– Так ли уж важно, кто сообщает радостную весть? – Лорд Нортумберленд отвесил поклон. – Госпожа, благодарю вас за гостеприимство и прошу прощения за то, что вынужден приветствовать вас в таком виде. Прекрасно, что вы так быстро свыклись с друзьями мужа. Нам следовало бы покинуть дом сразу же, как мы узнали о вашем прибытии. Постоялый двор более чем удовлетворил бы наши потребности в крыше над головой.

– Милорд, нам доставляет большую радость принимать вас с этом доме.

Здесь мне следовало сделать реверанс, но я никак не могла совладать с тяжелой черной юбкой, а корсет был зашнурован так туго, что мне было не согнуться в талии. Я добросовестно поставила ноги в положение, требуемое для реверанса, но, едва согнув их в коленях, покачнулась, рискуя шлепнуться на пол. Меня подхватила рука с крупными грубыми пальцами.

– Зовите меня просто Генри, госпожа. Остальные зовут меня Хэлом, так что мое настоящее имя считается достаточно официальным.

Как многие тугоухие люди, граф старался говорить тише и мягче. Отпустив меня, он переместил внимание на Мэтью:

– А почему ты без бороды, Мэтт? Ты никак был болен?

– Легкая лихорадка, и только. Женитьба меня излечила. Кстати, а где остальные?

Мэтью оглянулся, ища глазами Кита, Джорджа и Тома.

При дневном свете большой зал выглядел совершенно по-другому. Я его видела лишь вечером, а этим утром… То, что я принимала за тяжелые стенные панели, оказалось ставнями. Сейчас все они были открыты, наполняя пространство зала воздухом и делая его легче. Даже громадный камин у дальней стены не выглядел таким тяжеловесным, как в темноте. Его украшали фрагменты средневековой каменной кладки с сохранившейся росписью. Все это Мэтью наверняка вытащил из-под обломков католического монастыря, когда-то стоявшего на месте Олд-Лоджа. Изможденное лицо святого, герб, готический четырехлистник.

Я с интересом разглядывала зал, пока меня не окликнул Мэтью.

– Хэл говорит, что наши в гостиной. Читают и играют в карты. Он не осмеливался к ним присоединиться, пока хозяйка не пригласит его остаться в доме.

– Граф просто обязан остаться у нас, а мы сейчас же отправимся в гостиную, – сказала я, слушая урчание в животе.

– Или вначале мы раздобудем тебе еды, – предложил Мэтью, сверкая глазами.

Убедившись, что мое знакомство с Генри Перси прошло гладко, он почувствовал себя спокойнее.

– Хэл, а тебя покормили?

– Пьер с Франсуазой, как всегда, позаботились о моем пропитании, – заверил нас граф. – Разумеется, если госпожа Ройдон составит мне компанию…

Граф умолк. Его желудок урчал наравне с моим. Своей долговязостью этот человек мог соперничать с жирафом. Представляю, какое обилие пищи требовалось его телу.

– Я тоже, милорд, обожаю обильные завтраки, – смеясь, сказала я.

– Генри, – поправил меня граф.

Когда он улыбался, на щеках появлялись ямочки.

– Тогда и вы должны называть меня Дианой. Я не могу обращаться к графу Нортумберленду по имени, если он упорно называет меня госпожой Ройдон.

Франсуаза настаивала на строгом соблюдении формальностей.

– Согласен, Диана, – ответил Генри, протягивая мне руку.

Миновав коридор, где гуляли сквозняки, мы вошли в уютную комнату с низким потолком. Обстановка здесь была вполне располагающей. Света тоже хватало, хотя окна имелись только на южной стене. При скромных размерах помещения сюда втиснулись три стола и несколько стульев и скамеек. Лязг кастрюль и сковородок, а также некоторые другие звуки свидетельствовали о близости кухни. Кто-то прикрепил к стене страницу, вырванную из альманаха. На центральном столе была разложена карта. Один ее угол подпирал подсвечник, другой – неглубокое оловянное блюдо с фруктами. Все это напоминало голландский натюрморт с домашней утварью. Я остановилась. Голова закружилась от терпкого запаха.

– Айва.

Мои пальцы потянулись к плодам. Такими я представляла их в Мэдисоне, слушая рассказы Мэтью об убранстве Олд-Лоджа.

Похоже, Генри удивил мой восторг по поводу обычной айвы, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы это комментировать. Мы уселись за стол. Слуга дополнил натюрморт свежим хлебом, блюдом с виноградом и миской с яблоками. Вид знакомой пищи действовал на меня успокаивающе. Генри принялся за еду. Я последовала его примеру, но при этом внимательно наблюдала, что и как он ест. Чужаков всегда выдают мелкие особенности, а мне отчаянно хотелось выглядеть своей. Пока мы ели, Мэтью налил себе бокал вина.

Во время трапезы Генри вел себя с безупречной учтивостью. Он не задавал мне вопросов личного характера и не совал нос в дела Мэтью. Вместо этого он смешил нас, рассказывая истории о своих собаках, поместьях и придирчивой матушке. Он успевал говорить и поглощать изрядное количество ломтиков поджаренного хлеба. Генри только что начал очередной рассказ о переезде в Лондон, когда со двора донесся шум. Граф, сидящий спиной к двери, не обратил на это внимания.

– Она просто невыносима! Вы все меня предостерегали, но я не верил, что женщина способна быть такой неблагодарной. После богатств, которыми я наполнил ее сундуки, самое малое, что она могла сделать… Ого!

Наш новый широкоплечий гость заполнил собой дверной проем. На одном его плече болтался темный плащ. Такого же цвета были вьющиеся волосы, выбивавшиеся из-под его великолепной шляпы с пером.

– Мэтью, да ты никак заболел?

Удивленный Генри повернулся к гостю:

– Приветствую тебя, Уолтер. Почему ты не при дворе?

Хлеб едва не встал мне поперек горла. Я почти не сомневалась, что гость был не кем иным, как до сих пор отсутствовавшим членом Школы ночи – сэром Уолтером Рэли.

– Возжаждал место получить в раю и был оттуда изгнан. Вот так-то, Хэл. А это кто? – Сэр Уолтер буравил меня своими синими глазами и сверкал зубами, окаймленными темной бородой. – Генри Перси, ты проказливый бесенок. Кит рассказывал мне о твоих намерениях уложить в постель прекрасную Арабеллу. Если бы я знал, что твои вкусы простираются дальше пятнадцатилетних девиц и тебя привлекают женщины в возрасте, я бы давно нашел тебе в жены какую-нибудь похотливую вдовушку.

Женщиной в возрасте? Вдовой? Мне едва стукнуло тридцать три.

– Ее чары удержали тебя от сегодняшнего посещения церкви и воскресной проповеди. Мы должны поблагодарить леди за то, что вместо молитв ты поднялся с колен, вскочил на лошадь и отправился туда, где твой настоящий дом, – продолжал Рэли.

Его речь была густой, как девонширские сливки.

Граф Нортумберленд положил вилку, внимательно поглядел на друга, затем вернулся к еде, сказав при этом:

– Выйди, зайди снова и попроси Мэтта сообщить новость. И веди себя поучтивее.

– Нет. – Уолтер смотрел на Мэтью, разинув рот. – Так она твоя?

– Что подтверждается кольцом на ее пальце. – Мэтью ногой выдвинул гостю стул. – Садись, Уолтер, и промочи горло элем.

– Ты же клялся, что никогда не женишься, – пробормотал ошеломленный Уолтер и сел.

– Понадобились уговоры.

– Еще бы не понадобились! – Уолтер Рэли окинул меня еще одним оценивающим взглядом.

– Жаль, что она понапрасну тратит себя на жизнь с холоднокровным существом. Я бы не мешкал ни секунды.

– Диана знает о моей природе и не возражает против «холодности», как ты изволил выразиться. Кстати, уговаривать пришлось не меня, а ее. Я влюбился в нее с первого взгляда, – сообщил Мэтью, и Уолтер насмешливо фыркнул. – Не будь таким циничным, мой старый друг. Купидон доберется и до тебя.

Глаза Мэтью озорно блеснули. Ведь он знал будущее Рэли.

– Купидону с его стрелами придется обождать до лучших времен. Сейчас я целиком занят отражением недружественных заигрываний королевы и адмирала.

Уолтер бросил шляпу на соседний стол, где она накрыла сверкающую поверхность доски для игры в триктрак, разметав фигуры. Сам он со стоном уселся рядом с Генри.

– Каждый хочет урвать кусочек моей шкуры, но никто не почешется, чтобы хоть немного продвинуть меня по службе. А эта тягомотина с делами в колонии по-прежнему висит над моей головой. Замысел празднования нынешней годовщины принадлежал мне, однако главным церемониймейстером эта женщина сделала Камберленда.

Уолтера вновь охватило раздражение.

– Из Роанока по-прежнему никаких известий? – деликатно спросил Генри, подавая Уолтеру кружку густого коричневого эля.

При упоминании провальной затеи Рэли в Новом Свете у меня даже живот свело. Я впервые слышала, как кто-то вслух рассуждал о результатах будущего события, но лиха беда начало.

– На прошлой неделе Уайт был вынужден из-за дурной погоды вернуться в Плимут. Ему пришлось прекратить поиски дочери и внучки. – Уолтер сделал солидный глоток. – Одному Богу известно, что там с ними приключилось.

– Дождись весны, тогда вернешься и найдешь их, – успокоил друга Генри.

Голос его звучал уверенно, однако мы с Мэтью знали: пропавших роанокских колонистов так и не найдут, а нога Рэли больше не ступит на землю Северной Каролины.

– Молюсь, чтобы твои слова оказались правдой, Хэл. Но довольно о моих бедах. Откуда будете родом, госпожа Ройдон?

– Из Кембриджа, – лаконично ответила я.

В общем-то, я сказала правду, хотя мой Кембридж находился в штате Массачусетс, а не в Англии. Но если бы я сейчас взялась сочинять на ходу, то запуталась бы в собственном вранье.

– Значит, вы дочь ученого. Или ваш отец был богословом? Мэтту будет приятно, когда есть с кем поговорить о вопросах веры. За исключением Хэла, говорить о вере с другими – занятие безнадежное.

Уолтер потягивал эль, ожидая моего ответа.

– Отец Дианы умер, когда она была еще совсем юной, – пояснил Мэтью, взяв меня за руку.

– Сочувствую вам, Диана. П-п-потеря отца – чудовищный удар, – тихо проговорил Генри.

– Надеюсь, ваш первый муж оставил вам в утешение сыновей и дочерей? – спросил Уолтер, и в его голосе я уловила нотки сочувствия.

Мы переместились в эпоху, где женщина моего возраста была либо замужем, либо вдовой, успев произвести на свет троих или четверых детей.

Я покачала головой, ограничившись коротким «нет».

Уолтер нахмурился, но тут в комнату ввалился Кит вместе с Джорджем и Томом, и их появление прекратило дальнейшие расспросы.

– Ну наконец-то, Уолтер. Вразуми его. Довольно Мэтью разыгрывать здесь Одиссея перед своей Цирцеей, – изрек Кит, хватая кубок Генри. – Привет, дружище Хэл.

– Кого это я должен вразумить? – с заметным раздражением спросил Уолтер.

– Мэтта, кого же еще. Перед тобой ведьма. И с ней не все так просто. – Кит сощурился. – Она скрывает что-то.

Служанка, принесшая охапку поленьев, замерла на пороге.

– Ведьма, – опасливо повторил Уолтер.

– Поверь мне на слово, – закивал Кит. – Мы с Томом это мигом распознали.

Бедняжка-служанка свалила поленья в корзину и спешно ретировалась.

– Кит, для сочинителя пьес ты обладаешь никудышным чувством времени и места. – Синие глаза Уолтера повернулись к Мэтью. – Не поискать ли нам другую комнату для обстоятельного разговора? Или это всего лишь очередная пустопорожняя фантазия Кита? Если да, я бы предпочел остаться в тепле и допить эль.

Они с Мэтью молча смотрели друг на друга. В лице моего мужа ничего не изменилось. Уолтер вполголоса выругался. В этот момент, словно по волшебству, появился Пьер.

– Милорд, камин в гостиной уже затоплен, – сообщил вампир. – Вино и еда для ваших гостей тоже приготовлены. Там вас никто не побеспокоит.

По уютности гостиная уступала комнате, где мы завтракали, а размерами и убранством уступала большому залу. Обилие кресел, украшенных резьбой, богатых шпалер и картин в вычурных рамах указывало на то, что здесь обычно принимали и развлекали наиболее именитых гостей. Возле камина висела прекрасная картина Гольбейна, изображавшая святого Иеронима со львом. Я узнала манеру художника; само произведение было мне незнакомо. Впервые видела я и другое полотно кисти Гольбейна. На нем был изображен Генрих VIII, прищуривший поросячьи глазки. Держа в руке книгу и очки, король задумчиво глядел на зрителей. Рядом с ним находился стол, заваленный драгоценными вещицами. А с противоположной стены на короля надменно взирала его дочь, нынешняя королева Елизавета. Мы уселись. Присутствие особ королевской крови, пусть только на портретах, отнюдь не поднимало настроения. Мэтью сел возле камина, скрестив руки на груди. Вид у него был не менее величественным, чем у обоих Тюдоров.

– Ты по-прежнему намерен рассказать им правду? – шепотом спросила я.

– Обычно, госпожа, это существенно облегчает дело, – довольно резко ответил мне Рэли. – Не говоря уже о том, что в кругу друзей правдивость предпочтительнее… всего иного.

– Ты забываешься, Уолтер, – заметил ему не на шутку рассердившийся Мэтью.

– Забываюсь? И это говорит мне связавшийся с ведьмой?

Как и Мэтью, Уолтер легко поддавался вспышкам гнева, однако в его голосе я улавливала и неподдельный страх.

– Она моя жена, – сказал Мэтью, запуская руку в волосы. – А то, что она ведьма… всех нас чернят и обвиняют в реально существующих или вымышленных грехах.

– Но жениться на ней? О чем ты думал? – спросил ошеломленный Уолтер.

– О том, что я люблю ее.

Кит выпучил глаза. Пододвинув серебряный кувшин, он вновь наполнил кубок вином. А я-то мечтала, как буду сидеть рядом с ним у огня, говоря о литературе и магии. Мои мечты померкли в свете этого ноябрьского утра. Я не пробыла в 1590 году и суток, но уже была по горло сыта обществом Кристофера Марло.

После ответа Мэтью в гостиной установилась тишина. Они с Уолтером молча смотрели друг на друга. В отношениях с Китом Мэтью вел себя снисходительно, позволяя себе долю раздражения. С Джорджем и Томом он был терпелив, к Генри относился с братской заботой. Однако Рэли был равен Мэтью по уму, силе и, возможно, даже по безжалостности. Поэтому из всех, кто здесь находился, значимым для Мэтью было лишь мнение Уолтера. Отношения между ними строились на настороженном уважении, как между двумя волками, решающими, кому быть вожаком стаи.

– Значит, так, – медленно проговорил Уолтер, уступая авторитету Мэтью.

– Да, так, – подтвердил Мэтью, упираясь ногами в каминную решетку.

– Жениться при таком обилии тайн и врагов, как у тебя… Однако ты женился. – Вид у Уолтера был изумленно-ошеломленным. – Тебя часто упрекали в скрытности. Я всегда возражал… вплоть до сегодняшнего утра. Отлично, Мэтью. Если ты настолько смышлен и хитроумен, скажи, что́ нам отвечать, когда посыплются вопросы.

Кит шумно опустил кубок на стол, забрызгав руку красным вином.

– Не ждешь же ты, что мы…

– Угомонись! – Уолтер сердито сверкнул глазами на Марло. – Учитывая небылицы о твоей персоне, которые мы вынуждены распространять, я удивляюсь, как у тебя хватило смелости возражать. Продолжай, Мэтью.

– Благодарю, Уолтер. Вас здесь пятеро. Вы единственные во всем королевстве, кто способен выслушать мою историю и не посчитать меня сумасшедшим. – Теперь Мэтью вцепился в свои волосы уже двумя руками. – Помните, как мы говорили об идеях Джордано Бруно? Он утверждал, что существует бесконечное множество миров, а пространство и время безграничны.

Друзья моего мужа переглядывались.

– Вряд ли мы понимаем твой намек, – осторожно возразил Генри.

– Диана родом из Нового Света… – Мэтью нарочно сделал паузу, и Марло торжествующе оглядел собравшихся. – Но не из того, что существует ныне. Из будущего Нового Света.

И снова воцарилась тишина. Глаза всех повернулись ко мне.

– Она говорила, что родом из Кембриджа, – сухо напомнил Уолтер.

– Не из английского Кембриджа. Мой Кембридж находится в Массачусетсе. – От напряжения и долгого молчания у меня дрожал голос. Пришлось откашляться. – Так называется колония, которая лет через сорок появится к северу от Роанока.

Послышались возгласы. На меня посыпались вопросы. Хэрриот протянул руку и опасливо коснулся моего плеча. Убедившись, что я не призрак, он убрал руку, продолжая изумленно на меня глядеть.

– Я слышал о существах, способных подчинять время своей воле. До какого чудесного дня мы дожили. Ты согласен, Кит? Думал ли ты, что однажды познакомишься с прядильщицей времени? Но рядом с ней мы должны проявлять осторожность, иначе нас может затянуть в ее паутину и мы собьемся с жизненного пути.

Лицо Хэрриота было слегка грустным, словно он и сам согласился бы очутиться в другом мире.

– И что же привело вас сюда, госпожа Ройдон? – спросил Уолтер, перекрывая гул остальных голосов.

– Отец Дианы был ученым, – ответил за меня Мэтью.

Это заинтересовало собравшихся. Голоса загудели вновь. Уолтер поднял руку, требуя тишины.

– Ее мать тоже занималась наукой. Родители Дианы оба были ведьминой породы и умерли при загадочных обстоятельствах.

– В таком случае, Д-д-диана, у нас есть общие точки соприкосновения, – произнес Генри и содрогнулся всем телом.

Я хотела спросить графа, как понимать его слова, но Уолтер махнул Мэтью, прося продолжать.

– И в результате она не прошла обучение, какое должны проходить ведьмы, – выдал новую порцию сведений Мэтью.

– Подобная ведьма становится легкой добычей, – нахмурился Том. – Почему же в грядущем Новом Свете ведьмы не проявляют должной заботы о своих соплеменницах?

– Моя магия и связанная с ней долгая история моей семьи ничего для меня не значили. Вы должны понимать, что́ чувствуешь, когда хочешь вырваться за пределы своего происхождения.

Я посмотрела на Кита, надеясь, что сын сапожника хотя бы поймет меня, но он отвернулся.

– Нет прощения греху невежества, – пробурчал Кит.

Он возился со своим дублетом, испещренным множеством косых зубчатых прорех. Из одной торчал кусочек красного шелка, который Кит упрямо заталкивал обратно.

– И вероломству тоже, – заметил ему Уолтер. – Продолжай, Мэтью.

– Пусть Диана и не обучена ремеслу ведьмы, но она отнюдь не невежественна. Она пошла по стопам родителей и тоже стала ученой, – с гордостью сообщил Мэтью. – Ее страстно интересует алхимия.

– Женщина-алхимик не что иное, как кухонный философ, – фыркнул Кит. – Ее волнует, как сделать порумянее лицо, а не познание тайн природы.

– Алхимию я изучала в библиотеке, а не на кухне, – огрызнулась я, на мгновение забыв о здешней манере речи, и у Кита округлились глаза. – А затем я преподавала этот предмет студентам в университете.

– Значит, в будущем женщинам позволят преподавать в университете? – спросил Джордж, испытывая смешанное чувство удивления и недовольства.

– И обучаться тоже, – пробормотал Мэтью, почесав кончик носа. – Диана училась в Оксфорде.

– Должно быть, это способствовало более усердному посещению лекций, – сухо прокомментировал Уолтер. – Если бы, когда я учился в Ориель-колледже, туда принимали женщин, я бы задержался там подольше. Но позвольте узнать: в этой вашей колонии к северу от Роанака ученые дамы… подвергаются нападениям?

Вывод, сделанный им из услышанного, был вполне здравым.

– Разумеется, нет. Нападение не было беспричинным. Диана нашла в университете одну давно потерянную книгу.

Члены Школы ночи заерзали в креслах и вытянули шеи. Потерянные книги вызывали у них больше интереса, чем невежественные ведьмы и ученые женского пола.

– В той книге содержатся тайные сведения о мире существ, отличающихся от людей.

– Не Книга ли Тайн, где якобы речь шла о нашем сотворении? – Кит не скрывал своего изумления. – Насколько помню, Мэтью, прежде такие басни тебя совсем не занимали. Ты отметал их как суеверия и предрассудки.

– А теперь, Кит, я в это верю. Открытие, сделанное Дианой, и привело врагов к ней на порог.

– И ты в это время был с ней. Когда враги отодвинули задвижку и вошли… – Уолтер покачал головой.

– Но почему вмешательство Мэтью вызвало столь печальные последствия? – спросил Джордж.

Его пальцы ощупью искали толстый черный шелковый шнурок, на котором висели очки. Другой конец шнурка был прикреплен к дублету, сшитому по моде эпохи и имевшему утолщенную подкладку на животе. Когда Джордж двигался, подкладка шелестела, как содержимое пакета с овсяными хлопьями. Поймав круглые очки, Джордж водрузил их на нос и стал меня разглядывать, словно я была интересным музейным экспонатом.

– Да потому, что браки между ведьмами и варгами запрещены, – быстро догадался Кит.

Он употребил староанглийское слово, означающее вампира. Это слово я слышала впервые. Он поразило меня свистящим звуком «в» и зловещим, каким-то утробным окончанием.

– Между демонами и варгами, кстати, тоже, – сказал Уолтер и в знак предостережения опустил руку на плечо Кита.

– Это правда? – заморгал Джордж, взглянув на Мэтью, а затем на меня. – Никак королева запретила подобные браки?

– Это древний завет между существами нечеловеческой природы, который никто не осмеливается нарушить, – испуганным голосом пояснил Том. – Нарушителей Конгрегация призывает к ответу и наказывает.

Только вампиры возраста Мэтью помнили времена, когда завет еще не был установлен, и то, как он принимался. Демонов, вампиров и ведьм вогнали в жесткие рамки, не менее жестко обусловив их отношения с людьми. Самым важным положением стал запрет на близкие отношения между тремя видами существ иной природы. Конгрегация зорко следила за его соблюдением. В смешанных группах способности и таланты, присущие разным видам, сразу бросались в глаза. Сила ведьмы словно подхлестывала творческую энергию всех окрестных демонов, а гениальность, присущая демонам, делала красоту вампиров еще более впечатляющей. Что же касается отношений с людьми, нам предписывалось быть тише воды ниже травы и не соваться в человеческую политику и религию.

Не далее как утром Мэтью утверждал, что в конце XVI века у Конгрегации хватало забот. Тут и религиозные войны, и сожжение еретиков, и возросший голод ко всему странному и диковинному, утоляемый недавно изобретенным книгопечатанием. Вряд ли они обратят внимание на такую банальность, как любовь между ведьмой и вампиром. Но, вспоминая ошеломляющие и опасные события, не прекращавшиеся с конца сентября, когда я познакомилась с Мэтью, мне было трудно поверить его словам.

– Какая еще конгрегация? – заинтересовался Джордж. – Это название новой религиозной секты?

Уолтер пропустил вопрос друга мимо ушей. Пристально взглянув на Мэтью, он повернулся ко мне:

– И эта книга до сих пор у вас?

– Ее нет ни у меня, ни у кого-либо другого. Она вернулась в библиотеку и словно исчезла. Ведьмы ждут, что я сумею вновь заполучить ее, а потом отдам им.

– В таком случае вас преследуют по двум причинам. Одни хотят удержать вас от сближения с варгом, а для других вы служите необходимым средством достижения желанной цели. – Уолтер почесал переносицу и устало взглянул на Мэтью. – Ты, мой друг, словно магнит, исправно притягивающий беды. Причем в самое неподходящее время. До очередной годовщины восшествия королевы на престол осталось менее трех недель. Тебя ожидают при дворе.

– Забудь про годовщину королевы! Нам общество прядильщицы времен опасно. Она способна видеть судьбы каждого из нас. И более того: она способна нам будущее изменить, вплести туда несчастья и даже нашу смерть ускорить. – Кит, словно ужаленный, вскочил с кресла и замер перед Мэтью. – Ради всего святого, ответь, как мог ты это сделать?

– Похоже, Кит, твой хваленый атеизм тебя подвел, – спокойно ответил Мэтью. – Боишься: а вдруг потом придется отвечать за все свои грехи?

– Пусть, Мэтью, я – не в пример тебе – не верю во всемогущество и благость Божью, но мир куда обширней. В нем много есть такого, чего не сыщешь на страницах твоих философических трактатов. И этой женщине – сей ведьме – нельзя позволить вмешательство в дела наши и жизнь. Пусть ты и очарован ею, я не хочу, чтобы будущее мое попало в руки к ней! – с пафосом заявил Кит.

– Погодите, – махнул рукой Джордж. Его лицо с каждой секундой становилось все изумленнее. – Так ты, Мэтью, приехал к нам из Честера или…

– Нет. Мэтт, ты не должен отвечать, – сказал Том с уверенностью мудреца, получившего озарение. – Среди нас появился Янус, у которого свои цели, и нам нельзя вмешиваться.

– Том, нельзя ли пояснее? – дерзко усмехнулся Кит.

– Одно лицо Мэтью и Дианы смотрит в прошлое. Другое устремлено в будущее, – сказал Том, равнодушный к вмешательству Кита.

– Но если Мэтт не… – замолчал на полуслове Джордж.

– Том прав, – угрюмо произнес Уолтер. – Мэтью – наш друг, попросивший нас о помощи. Насколько помню, он впервые просит нас о помощи. И это все, что нам нужно знать.

– Он просит слишком много, – упирался Кит.

– Слишком много? А по-моему, мало и с запозданием. Мэтью заплатил за один из моих кораблей, спас поместья Генри от разорения и который год позволяет Джорджу и Тому наслаждаться книгами и предаваться мечтам. Что же касается тебя… – Уолтер оглядел Кита с головы до ног. – Всем, что в тебе и на тебе, начиная от твоих идей до этого кубка вина и шляпы на голове, ты обязан щедрой натуре Мэтью Ройдона. И создать для его жены надежную гавань в нынешние бурные времена – пустяк по сравнению с тем, что он сделал для нас.

– Спасибо, Уолтер, – с заметным облечением произнес Мэтью и улыбнулся мне.

Однако его улыбка была осторожной. Завоевать понимание друзей – в особенности Уолтера – оказалось труднее, чем он предполагал.

– Нам понадобится сочинить историю, объясняющую появление твоей жены в Олд-Лодже, – задумчиво произнес Уолтер. – Нечто такое, что отвлекало бы внимание от ее… непохожести.

– Помимо этого, Диане нужно кое-чему поучиться, – добавил Мэтью.

– Учтивости, манерам, поведению. Никак не лишне это, – проворчал Кит.

– Нет. Ее учительницей должна стать ведьма, – пояснил Мэтью.

Уолтер негромко хмыкнул:

– Сомневаюсь, что в двадцати милях вокруг Вудстока сыщется хоть одна ведьма. Особенно когда ты здесь.

– А что это за книга, госпожа Ройдон? – спросил Джордж. Сунув руку в карман своих штанов, формой напоминающих луковицу, он вытащил шнурок с болтающейся на конце заостренной палочкой. «Свинцовый карандаш», – догадалась я. Послюнив это орудие письма, Джордж привел его в боевую готовность. – Вы могли бы рассказать, как она выглядит и чему посвящена? Я поищу в Оксфорде.

– Книга может подождать, – сказала я. – Прежде всего мне нужно обзавестись одеждой надлежащего покроя. Я не могу выйти из дому в джеркине Пьера и юбке, которую сестра Мэтью надевала на похороны Джейн Сеймур.

– Выйти из дому? – скорчил гримасу Кит. – Полный бред!

– Кит прав, – извиняющимся тоном произнес Джордж и что-то черканул у себя в записной книжке. – В Англии ваша речь сразу выдаст в вас чужестранку. Я был бы счастлив давать вам уроки красноречия и риторики.

Едва представив Джорджа Чапмена в роли Генри Хиггинса, а себя – Элизой Дулиттл, я с тоской посмотрела на дверь.

– Ей лучше рот свой на замке держать. Втолкуй ей это, Мэтт, – дудел в свою дуду Кит.

– Кто нам действительно нужен, так это смышленая женщина, способная дать Диане толковый совет. Неужели ни у кого из вас не найдется дочери, жены или любовницы, пригодной на такую роль? – спросил Мэтью.

В гостиной стало тихо.

– Что скажешь, Уолтер? – игриво спросил Кит.

Все засмеялись. Казалось, по гостиной пронеслась летняя гроза, разрядив тяжелую обстановку. Даже Мэтью не удержался от смеха.

Под конец этой вспышки веселья в гостиной появился Пьер. Он шел, задевая камыш, разбросанный повсюду, чтобы впитывать влагу и уберегать дом от сырости. В воздухе запахло лавандой и розмарином, пучки которых тоже были разбросаны по полу. Снаружи донесся звон колоколов, возвещающих полдень. Подобно блюду с айвой, сочетание звуков и запахов перенесло меня прямо в Мэдисон.

Прошлое, настоящее и будущее встретились в одной точке. Я представляла время чем-то вроде катушки с медленно разматывающейся ниткой. Но сейчас оно словно остановилось совсем. Окружающий мир замер. У меня перехватило дыхание.

– Диана, что с тобой? – спросил Мэтью, держа меня за локти.

Что-то голубое и янтарное, странное переплетение света и цвета привлекло мое внимание. И это что-то было плотно засунуто в угол гостиной, где не могло быть ничего, кроме пыли и паутины. Заинтригованная, я попыталась двинуться в ту сторону.

– Никак у нее припадок? – спросил Генри, заглядывая через плечо Мэтью.

Колокола утихли, запах лаванды ослаб, а янтарно-голубое видение превратилось в серо-белое и исчезло.

– Простите. Мне показалось, будто я что-то увидела в углу. Скорее всего, просто игра света, – сказала я, прижимая руку к щеке.

– Возможно, на тебя подействовало несовпадение времен, mon couer, – тихо произнес Мэтью. – Я обещал тебе прогулку в парке. Хочешь выйти со мной и освежить голову?

Возможно, я страдала от последствий перемещения во времени. И свежий воздух действительно помог бы мне. Но мы только что появились в этой эпохе. Мэтью вновь встретился с друзьями, которых не видел более четырехсот лет.

– Побудь с друзьями, – твердо сказала я, хотя мои глаза тоскливо поглядывали на окна.

– Они никуда не денутся. Будут себе попивать вино, дожидаясь нашего возвращения, – улыбнулся Мэтью. Он повернулся к Уолтеру. – Хочу показать Диане ее дом и поводить по саду, чтобы запомнила расположение дорожек и не заблудилась.

– Нам с тобой еще надо поговорить, – напомнил ему Уолтер. – О важных делах.

– Дела немного обождут, – кивнул Мэтью и обнял меня за талию.

Мы оставили членов Школы ночи в теплой гостиной и направились к выходу. Том погрузился в чтение, утратив всякий интерес к перипетиям отношений между ведьмами и вампирами. Джордж предался собственным раздумьям, которые торопливо записывал в книжку. Кит пристально смотрел нам вслед. Взгляд Уолтера был настороженным, а глаза Генри – полны симпатии. Выражение лиц и темная одежда придавала им сходство со стайкой хищных воронов. Мне вспомнились слова Шекспира, которые он вскоре скажет об этой удивительной группе.

– Помнишь, как там у него? – тихо спросила я. «Черный есть преисподней цвет»?

Мэтью с грустью посмотрел на меня:

– «Черный есть преисподней цвет. Застенков цвет и школы ночи»[3].

– Правильнее было бы сказать – цвет дружбы, – возразила я.

Я видела, как Мэтью управлял сознанием читателей Бодлианской библиотеки, но никак не ожидала, что он способен влиять на ум таких людей, как Уолтер Рэли и Кит Марло.

– Скажи, Мэтью, есть что-то, чего бы они не сделали для тебя?

– Моли Бога, чтобы мы этого не узнали, – без тени улыбки ответил он.


Глава 3

В понедельник меня с утра отвели в кабинет Мэтью. Он находился между апартаментами Пьера и комнатой поменьше, используемой для хозяйственных нужд. Из окон открывался вид на караульную будку у ворот и Вудстокскую дорогу.

Наши парни – узнав их получше, я решила, что это слово точнее подходит для их определения, нежели величественное Школа ночи, – наши парни собрались в комнате для завтраков, как Мэтью называл это помещение. Попивая вино и эль, они выдумывали красочные подробности для моей предыстории. По заверениям Уолтера, когда плод их совместного творчества окончательно созреет, сия легенда объяснит любопытным жителям Вудстока мое внезапное появление, а также мою странную речь и манеры.

Все, что они сотворили до сих пор, выглядело крайне мелодраматичным. Ничего удивительного, если главными «закройщиками» сюжета выступали местные драматурги Кит и Джордж. Они наворотили и умерших французских родителей, и алчных аристократов, стремящихся поживиться за счет беспомощной сироты (меня), и престарелых распутников, угрожавших моей нравственности. Далее следовало эпическое повествование о моих духовных испытаниях и переходе из католичества в кальвинизм, что привело к добровольному изгнанию. Так я оказалась на берегах протестантской Англии, где несколько лет прожила в ужасающей бедности. Финалом истории была случайная встреча с Мэтью, коренным образом изменившая мою жизнь. Джордж (он и впрямь был когда-то школьным учителем) обещал упрочить в моей памяти все важные моменты этой мелодрамы, но не ранее чем господа драматурги наложат на словесное полотно завершающие мазки.

Я наслаждалась тишиной кабинета, что было редкостью в этом перенаселенном доме Елизаветинской эпохи. Словно капризный, избалованный ребенок, Кит выбирал самые неподходящие моменты, чтобы отвлечь внимание Мэтью от меня. Он то приносил почту, то являлся сообщить, что обед готов, а чаще просто просил у Мэтью помощи в решении какой-нибудь проблемы. Я хорошо понимала Мэтью. Ему хотелось насладиться обществом друзей, которых он уже не увидит.

Сейчас он что-то обсуждал с Уолтером. Я дожидалась его возвращения, вертя в руках записную книжку с чистыми листами. Мэтью оставил ее у себя на столе вместе с мешочками очиненных гусиных перьев и стеклянными пузырьками, полными чернил. Тут же лежали и другие канцелярские принадлежности эпохи: брусок воска для запечатывания писем, тонкий нож для их вскрытия, свеча и серебряный предмет с мелкими отверстиями. Посчитав последний обыкновенной солонкой, я посыпала оттуда на яйца, поданные к завтраку, и очень удивилась, когда на зубах заскрипел мелкий песок.

Такая же песочница стояла и на моем столе. Чернильница была всего одна. Пытаясь освоить росчерки и завитушки почерка Елизаветинской эпохи, я опустошила четверть ее содержимого и извела три пера. А ведь составление списка дел должно было бы занять у меня всего несколько минут. Будучи историком, я годами читала старинный почерк разных людей и точно знала, как должны выглядеть буквы, какие слова употреблялись тогда чаще всего. Грамматика того времени еще не обросла словарями и правилами, и ошибочность написания была мне вполне простительна.

Я быстро убедилась: мало теоретически знать особенности письма той эпохи. Нужно самой уметь писать, как писали жившие тогда. Я потратила немало лет, чтобы стать профессионалом в своей области, но сейчас снова превратилась в студентку. Только теперь моей целью было не получение знаний о прошлом, а умение в нем жить. Письмо гусиным пером быстро сбило мою ученую спесь. Какие там успехи! Глаза бы мои не смотрели на отвратительные каракули, покрывавшие первую страницу записной книжки. Сегодня утром Мэтью вручил мне эту книжку, сказав:

– Вот тебе эквивалент ноутбука Елизаветинских времен. Ты женщина грамотная, а значит, тебе найдется, что́ сюда записать.

Я похрустела переплетом этой не слишком толстой книжицы, насладилась резким запахом старинной бумаги. Благочестивые женщины елизаветинских времен часто записывали в такие книжечки молитвы.


Диана

Первая буква моего имени получилась отвратительно жирной, а когда я дошла до последнего «а», в пере не осталось чернил. Я добросовестно старалась подражать лучшим образцам наклонного почерка того времени. Моя рука двигалась гораздо медленнее, чем рука Мэтью, когда он писал письма своим волнообразным «секретарским» почерком. Так писали юристы, врачи и другие профессионалы, но для меня сейчас эта манера письма была слишком трудной.


Бишоп

Фамилию свою я написала уже красивее. Я улыбнулась, однако тут же погасила улыбку и зачеркнула написанное. Я же вышла замуж. Обмакнув перо, я написала другую фамилию:


де Клермон

Диана де Клермон. Это словосочетание превращало меня из историка в графиню. И тут, как назло, с пера на страницу упала чернильная капля. Я чуть не выругалась, увидев свежую кляксу. К счастью, она не попала на фамилию де Клермон. Но я находилась в Англии, и эта фамилия никак не могла быть моей. Я размазала кляксу, закрыв недавно выведенные буквы, хотя при желании их можно было прочитать. Положив руку поудобнее, я вывела правильную фамилию.


Ройдон

Теперь я именовалась так. Диана Ройдон, жена одного из самых малоизвестных и загадочных фигур, связанных с таинственной Школой ночи. Я критически оглядела написанное. Мой почерк был хуже некуда. Он даже отдаленно не напоминал аккуратный круглый почерк химика Роберта Бойля или почерк его талантливой сестры Кэтрин. Я надеялась, что в конце XVI века женский почерк был более неряшливым, чем столетие спустя. Еще несколько слов, завитушка в конце, и для первого раза, пожалуй, хватит.


Ее книжка

Снаружи послышались мужские голоса. Я отложила перо и, морща лоб, подошла к окну.

Внизу разговаривали Мэтью и Уолтер. Оконные стекла заглушали их слова, но разговор явно был не из приятных. Я это поняла по измученному лицу Мэтью и ощетинившимся бровям Уолтера. Когда Мэтью махнул рукой и собрался уйти, Уолтер его задержал.

Мэтью был чем-то удручен. Это состояние охватило его с утра, едва ему принесли первую порцию дневной корреспонденции. Мэтью впал в прострацию. Он держал сумку с письмами, не торопясь ее открывать. Мне он объяснил, что это всего-навсего обычные письма, касающиеся его владений, однако я не слишком поверила его словам. Похоже, там были не только требования своевременно оплатить счета и налоги.

Я приложила теплую ладонь к холодному стеклу, словно оно было единственной преградой между мною и Мэтью. Разница температур напомнила мне о контрасте между теплокровной ведьмой и вампиром с холодной кровью. Я вернулась за стол и снова взяла перо.

– Ты все-таки решила оставить свой след в шестнадцатом веке, – сказал Мэтью.

Он появился так быстро, словно прошел сквозь стену. Мэтью улыбался уголком рта, но не мог полностью скрыть владевшего им напряжения.

– Я до сих пор сомневаюсь, стоит ли оставлять вещественное доказательство моего пребывания в этом веке, – призналась я. – Будущим исследователям оно может показаться весьма странным.


Кит сразу заподозрил, что со мной что-то не так.


– Не беспокойся. Твоя записная книжка не покинет пределов нашего дома, – сказал Мэтью, разглядывая письма у себя на столе.

– Ты не можешь за это поручиться, – возразила я.

– Знаешь, Диана, пусть история сама заботится о себе, – решительно проговорил Мэтью, словно закрывая этот вопрос.

Но я не могла отмахнуться от будущего и тревог о возможных последствиях нашего вторжения в прошлое. Кто знает, как они аукнутся через несколько сот лет?

– Я по-прежнему считаю, что нам никак нельзя отдавать Киту шахматную фигуру.

Марло, победоносно размахивающий фигуркой Дианы. Эта сцена до сих пор преследовала меня как кошмарный сон. У Мэтью были весьма дорогие шахматы из серебра, где моя тезка занимала место белой королевы. Фигурка Дианы была одним из трех предметов, позволивших нам перенестись в прошлое и оказаться в нужном месте. Появилась она весьма странным образом. Накануне нашего путешествия во времени на порог теткиного дома в Мэдисоне явились двое молодых демонов: Софи Норман и ее муж Натаниэль Уилсон. Они-то и передали нам фигурку.

– Вчера вечером Кит выиграл ее честно и справедливо, что и должно было случиться. По крайней мере, теперь я хоть понял, как это ему удалось. Я отвлекся, наблюдая за его ладьей. Ловкий маневр.

Мэтью с завидной скоростью написал короткое письмо, аккуратно сложив лист. Затем он капнул расплавленным ярко-красным воском на края письма, после чего приложил туда свой перстень с печаткой. На золотой печатке был вырезан простой символ планеты Юпитер. Ничего общего с затейливой эмблемой, которую ведьма Сату выжгла на моей спине. Воск остывал, чуть потрескивая.

– Моя белая королева каким-то образом попала от Кита в семью ведьм из Северной Каролины. Нам лишь остается верить, что это произойдет снова, с нашей помощью или без нас.

– Прежде Кит не знал о моем существовании. Симпатий ко мне он не питает.

– Тогда тем более незачем волноваться. Пока серебряная Диана доставляет ему душевные страдания, он ни за что не расстанется с фигуркой. Кристофер Марло – первостатейный мазохист.

Мэтью взял еще одно из присланных писем и быстро вскрыл ножом.

У меня на столе среди прочих предметов лежала горка монет. В аспирантуре у нас не было курса, посвященного денежной системе Елизаветинской эпохи. По сути, я ничего не знала о практической стороне жизни того времени. Например, как управлять домашним хозяйством или в какой последовательности надевать нижнее белье. Я не знала, как хозяйке надлежит обращаться к слугам, и, уж конечно, не умела приготовить снадобье от головной боли, которой страдал Том. Стоило мне поговорить с Франсуазой о своем гардеробе, и я убедилась, что не знаю названий основных цветов и оттенков. Нет, кое-что я все-таки знала. Например, оттенок зеленого цвета, называемый «гусиным пометом». Но я ничего не слышала о цвете «крысиного волоса», как здесь называли серо-коричневый цвет. Во мне крепло желание: вернувшись в XXI век, придушить первого попавшегося историка тюдоровской эпохи за серьезнейшие упущения в учебной программе.

Но меня увлекало самостоятельное постижение особенностей здешней повседневной жизни, и раздражение быстро погасло. Я рылась в монетах, разыскивая серебряный пенни. Он был краеугольным камнем, на котором строились мои шаткие знания. Монетка величиной с ноготь большого пальца и тонкая, как облатка. На ней, как и на большинстве других монет, был отчеканен профиль королевы Елизаветы. Выложив все монеты по возрастающему номиналу, я открыла чистую страницу записной книжки и принялась записывать их названия.

– Спасибо, Пьер, – произнес Мэтью, едва взглянув на слугу.

Пьер принес очередную порцию писем, взял написанные Мэтью и быстро ушел.

Мы писали молча. Мне нравилась уютная тишина, установившаяся в кабинете. Покончив со списком монет, я стала вспоминать то, что здешний повар Шарль, весьма немногословный человек, рассказывал о приготовлении целебного напитка. Или это называлось поссетом?


Напиток от головной боли


Заголовок получился довольно ровным, хотя вид несколько портили три малюсенькие кляксы и вихляющая начальная буква «Н». Ладно, не все сразу. Обмакнув перо, я продолжила.

Поставить воду кипятиться. Взбить два яичных желтка. Добавить к ним белого вина и взбивать дальше. Когда вода закипит, поставить ее остывать, затем влить туда желтки, взбитые с вином. Снова поставить на огонь и, помешивая, довести до кипения, добавив шафран и мед.

Получившаяся смесь выглядела отталкивающе. Пронзительно-желтого цвета, она имела консистенцию жидкого творога. Однако Том без возражений проглотил это варево. Когда затем я спросила Шарля о точных пропорциях меда и вина, он лишь всплеснул руками, ошарашенный моим невежеством, и молча удалился.

Я всегда втайне мечтала пожить в прошлом, но и представить не могла, до чего трудной окажется эта жизнь. Я вздохнула.

– Чтобы освоиться здесь, тебе мало записной книжки, – сказал Мэтью, поднимая глаза от писем. – Тебе понадобится своя комната. Почему бы не обосноваться в кабинете? Комната достаточно светлая и может служить тебе библиотекой. Или можешь превратить ее в алхимическую лабораторию. Впрочем, если ты собираешься трансмутировать свинец в золото, для таких занятий нужно более уединенное место. Пожалуй, комната возле кухни – это то, что нужно.

– Комната возле кухни не лучший выбор. Шарль и так на меня косо смотрит.

– Он на всех косо смотрит. И Франсуаза тоже. Единственный, для кого она делает исключение, – как раз Шарль. Его Франсуаза почитает как непризнанного святого и даже прощает ему пристрастие к выпивке.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь открылась, и на пороге появилась Франсуаза. Как всегда, у нее было недовольное лицо.

– Тут люди пришли к госпоже Ройдон, – объявила служанка, отходя в сторону.

Я увидела седовласого старика лет семидесяти с мозолистыми руками. Рядом с ним смущенно переминался с ноги на ногу молодой мужчина. Оба – люди.

– Здравствуй, Сомерс, – хмуро произнес Мэтью, обращаясь к старику. – А это никак молодой Джозеф Бидуэлл?

– Он самый, господин Ройдон, – закивал молодой и, спохватившись, снял шапку.

– Госпожа Ройдон позволит снять с нее мерки, – сказала им Франсуаза.

– Мерки?

Мэтью взглянул на меня, затем на Франсуазу, требуя незамедлительного объяснения.

– Туфли. Перчатки. Пополнить гардероб мадам, – сказала служанка.

В отличие от нижних юбок, туфли шились по ноге.

– Это я попросила Франсуазу послать за ними, – пояснила я, надеясь, что Мэтью мне подыграет.

Услышав мою странную речь, Сомерс выпучил глаза, но тут же справился с изумлением и вновь придал лицу почтительно-нейтральное выражение.

– Путешествие моей жены сюда оказалось на редкость трудным, – сказал Мэтью, включаясь в игру. Он вышел из-за стола и встал рядом со мной. – Все вещи из ее гардероба пропали. Как ни печально, Бидуэлл, но у нас нет ни одной пары туфель, которые ты бы смог взять за образец.

Мэтью положил мне руку на плечо. Я поняла его предостережение: молчать и больше не пытаться ничего объяснять.

– Вы позволите, госпожа Ройдон? – спросил Бидуэлл.

Он нагнулся и развязал шнурки чужих башмаков, которые отвратительно держались на моих ногах. Эта обувь могла навести сапожника на мысль, что я совсем не та, за кого себя выдаю.

– Начинай, – ответил за меня Мэтью.

Франсуаза поглядела на меня с сочувствием. Она знала, каково приходится, когда Мэтью Ройдон заставляет молчать.

Обнаружив, что нога у меня теплая, парень заметно удивился. Наверное, представлял меня вампиршей.

– Занимайся делом! – сурово напомнил ему Мэтью, явно уловив замешательство сапожника.

– Да, сэр… милорд… господин Ройдон.

Парень бормотал все известные ему титулы, за исключением «ваше величество» и «князь тьмы». Полагаю, они тоже вертелись у него на языке.

– А где твой отец, дружище? – уже мягче спросил Мэтью.

– Заболел он, господин Ройдон. Вот уже четыре дня, как не встает.

Из поясной сумки сапожник достал кусок фетра, на который поочередно поставил мои ступни, обведя их контуры палочкой древесного угля. Сделав какие-то пометки, он быстро покончил со снятием мерок. Затем Бидуэлл вытащил забавного вида книжицу, где вместо страниц были квадратики разноцветной кожи, сшитые вместе. Ее он протянул мне, предлагая выбрать цвет обуви.

– Мастер Бидуэлл, а какие цвета нынче в моде? – спросила я, отмахиваясь от книжицы.

Мне требовался совет, но никак не тест с вариантами выбора.

– Леди, собирающиеся ко двору, выбирают белый, с отделкой золотом или серебром.

– Мы не собираемся ко двору, – быстро сказал сапожнику Мэтью.

– Тогда черный или вот еще – желто-коричневый.

Бидуэлл полистал свою книжицу, найдя квадратик цвета карамели. Мэтью согласился, не дав мне и рта раскрыть.

Теперь настал черед старика. Он тоже удивился, взяв мою руку и ощутив мозоли на ладонях. Женщины из высшего общества, выходившие замуж за таких мужчин, как Мэтью, не занимались гребным спортом. Заметил Сомерс и бугор на среднем пальце правой руки – последствия привычки слишком плотно сжимать ручку. Опять-таки леди не утруждали себя письмом. Он надел мне на правую руку мягкую замасленную перчатку. Перчатка была значительно крупнее моей руки. В кромку была воткнута игла с грубой ниткой.

– Скажи, Бидуэлл, у твоего отца есть все необходимое? – спросил сапожника Мэтью.

– Да, господин Ройдон, спасибо, – ответил Бидуэлл и поклонился.

– Шарль пошлет ему заварного крема и оленины. – Серые глаза Мэтью прошлись по тощей фигуре молодого сапожника. – И вина тоже.

– Старый мастер Бидуэлл будет признателен за вашу доброту, – сказал Сомерс.

Манипулируя ниткой, он уменьшал размер перчатки, чтобы та плотно сидела на моих пальцах.

– Еще больные есть? – спросил Мэтью.

– У Рейфа Мидоуза девчонку свалила сильная лихорадка. Мы уже боялись за старину Эдварда, но его только боком зацепило, – лаконично ответил Сомерс.

– Надеюсь, дочка Мидоуза поправилась?

– Нет. – Сомерс оборвал нитку. – Три дня назад похоронили, да упокоит Господь ее душу.

– Аминь, – произнесли все, кроме меня.

Франсуаза едва заметным кивком указала на Сомерса. Поняв намек, я запоздало пробормотала «аминь».

Пообещав, что туфли и перчатки будут готовы через несколько дней, оба ремесленника поклонились и ушли. Франсуаза тоже хотела уйти, однако Мэтью ее задержал.

– Больше никого к Диане не звать! – отчеканил он. – Пусть Эдварду Камберуэллу найдут сиделку, чтобы присматривала за ним, и снабжают едой и питьем.

Франсуаза смиренно сделала реверанс и ушла, наградив меня еще одним сочувственным взглядом.

– Боюсь, люди в деревне поймут, что я чужеродный элемент, – сказала я, поднося руку к вспотевшему лбу. – Я не умею произносить гласные звуки, как они. Понижаю голос в конце фразы, тогда как нужно повышать. Я не знаю, когда нужно говорить «аминь». Мэтью, пусть кто-нибудь научит меня молиться. Я должна с чего-то начать и…

– Сбрось обороты, – сказал он, обнимая меня за талию.

Даже через корсет и несколько слоев ткани его прикосновение было успокаивающим.

– Это не устный экзамен в Оксфорде и не твой дебют на сцене. Зубрежка и репетиции здесь не помогут. И прежде чем звать Бидуэлла и Сомерса, тебе следовало бы спросить меня.

– Как тебе удается без конца представать в новом обличье? – удивилась я.

А ведь Мэтью делал это постоянно, из века в век. Разыгрывал свою смерть, чтобы затем появиться в другой стране, говорить на другом языке и называться другим именем.

– Первый и самый главный фокус: перестать делать вид. – Не обращая внимания на мое явное замешательство, он продолжил: – Вспомни, о чем я говорил тебе в Оксфорде. Ты не сможешь жить под лживыми масками, выдавая себя за человека, когда на самом деле ты ведьма, или пытаясь сойти за женщину Елизаветинской эпохи, когда ты проникла в эту эпоху из двадцать первого века. Но сейчас это твоя жизнь. Живи в этом времени, а не пытайся играть роль.

– Но мой американский акцент, манера ходить…

Я и сама заметила, что мои шаги шире, чем у здешних женщин, однако Кит стал открыто насмехаться над моей мужской походкой и привлек к ней всеобщее внимание.

– Ты приспособишься. Какое-то время люди буду чесать языки. Но в Вудстоке не прислушиваются ни к чьему мнению. Вскоре к тебе привыкнут, и сплетни прекратятся.

Его слова меня не убедили.

– Много ли ты знаешь о сплетнях?

– Достаточно, чтобы утверждать: ты свежая пища для болтовни. Через неделю они найдут себе новую тему. – Мэтью посмотрел на мою записную книжку, заметив неровный почерк и кляксы. – Ты слишком крепко сжимаешь перо, поэтому чернила не вытекают как надо, а кончики перьев ломаются. Ты и за свою новую жизнь держишься слишком крепко.

– Никогда бы не подумала, что жизнь в шестнадцатом веке окажется такой трудной.

– Ты быстро учишься. В Олд-Лодже ты среди друзей и тебе ничто не угрожает. Только пока не надо больше никого сюда звать… И что же ты успела записать?

– В основном свое имя.

Мэтью перелистал страницы, заполненные моими каракулями, и удивленно изогнул бровь:

– Смотрю, у тебя тут настоящая подготовка к экзаменам по экономике и кулинарии. Зачем? Почему бы просто не писать о том, что происходит вокруг тебя?

– Потому что мне нужно знать, как в шестнадцатом веке вели домашнее хозяйство. Согласна, дневник тоже был бы нелишним. – Я задумалась о дневнике. Мое восприятие времени, в котором я оказалась, по-прежнему оставалось хаотичным, и дневник помог бы упорядочить ощущения. – Писать имена полностью недопустимо. В тысяча пятьсот девяностом году люди ограничивались инициалами, экономя бумагу и чернила. И уж тем более не считали нужным записывать свои мысли и эмоции. Зато они отмечали погоду и фазы Луны.

– Особенности повседневных записей в Англии шестнадцатого века ты знаешь превосходно. Ставлю тебе высший балл, – засмеялся Мэтью.

– А то, о чем писали женщины, отличалось от тематики мужских записей? – спросила я.

Его пальцы сжали мне подбородок.

– Не будь такой дотошной. Не забивай себе голову делами других женщин. Проявляй свою неповторимую индивидуальность.

Я кивнула. Мэтью поцеловал меня и вернулся за свой стол.

Стараясь держать перо как можно свободнее, я начала новую страницу. Дни недели я решила изображать астрологическими символами, отмечать, какая погода была в тот день, а о жизни в Олд-Лодже писать лаконично и туманными фразами. Если моя записная книжка и всплывет где-то в будущем, ее посчитают заурядным дневником. Во всяком случае, я так надеялась.


 31 октября 1590 г. дождь, потом ясно

Сегодня муж представил меня своему доброму другу К. М.

 1 ноября 1590 г. холодно и сухо

Рано поутру я познакомилась с Дж. Ч. После восхода приехали Т. Х., Г. П. и У. Р., все они друзья моего мужа. Наступило полнолуние.


В будущем какой-нибудь исследователь, возможно, заподозрит, что эти инициалы имеют отношения к Школе ночи, особенно если учесть фамилию Ройдон на заглавной странице, но подозрениями все и ограничится. И потом, в наши дни лишь немногие ученые интересовались этой группой интеллектуалов. Образованность членов Школы ночи соответствовала высшим меркам эпохи Возрождения. Они с пугающей быстротой переходили с современных языков на древние и обратно. Аристотеля они знали вдоль и поперек. А когда Кит, Уолтер и Мэтью начинали говорить о политике, их энциклопедические познания в истории и географии задавали планку, недосягаемую для остальных. Порой Джорджу и Тому удавалось вклиниться со своим мнением, однако глухота и заикание Генри не позволяли ему быть полноценным участником этих сложных бесед. Бо́льшую часть времени Генри оставался внимательным слушателем, застенчиво и почтительно поглядывая на спорящих. Меня это особенно умиляло, поскольку граф по своему положению был выше всех остальных. В менее людной компании, пожалуй, и я бы включилась в общий разговор.

Что же касается Мэтью, то вдумчивый ученый, сосредоточенный на результатах своих исследований и погруженный в рассуждения о будущем видов, исчез. Я полюбила того Мэтью, а сейчас снова и снова влюблялась в его версию из XVI века. Меня восхищали взрывы его смеха и каждая мимолетная реплика, бросаемая им, когда у них начиналась очередная баталия по поводу того или иного хитроумного вопроса философии. За обедом Мэтью постоянно шутил, а идя по коридорам, что-то напевал себе под нос. В спальне, у камина, он наслаждался игрой с собаками – двумя громадными лохматыми мастифами, которых звали Анаксимандр и Перикл. В современном Оксфорде или во Франции Мэтью всегда казался мне немного печальным. А здесь, в Вудстоке конца XVI века, он был счастлив. Правда, иногда смотрел на своих друзей так, словно до конца не верил в их реальность.

– Теперь ты понял, как сильно по ним скучал? – не удержалась и спросила я.

– Вампирам нельзя раздумывать о тех, кто остался в прошлом, – ответил Мэтью. – Иначе мы бы сошли с ума. И потом, мне было чем их вспомнить. Их слова, их портреты. Но полным-полно мелочей, которые забываешь: выражение лиц, звук смеха.

– Отец постоянно носил в кармане карамельки, – прошептала я. – Я напрочь забыла об этом и не вспоминала, пока не попала в Ла-Пьер.

Закрыв глаза, я и сейчас ощущала запах, исходящий от этих конфеток, и слышала шуршание целлофанового пакета, трущегося о ткань отцовской рубашки.

– И сейчас ты ни за что не откажешься от этих воспоминаний, – тихо сказал Мэтью. – Даже ради избавления от душевной боли.

Он взялся за очередное письмо. Перо с легким скрипом двигалось по бумаге. Лицо Мэтью вновь приняло сосредоточенное выражение, а на переносице появилась небольшая складка. Я старалась держать перо так же, как он. Я заметила, что он реже обмакивает перо в чернильницу. Мэтью был прав: если не держать перо мертвой хваткой, писать становится намного легче.

О чем же еще написать? Сегодня был праздник Всех душ – традиционный день поминовения усопших. В доме говорили о густом инее, покрывшем листья в саду. Пьер обещал, что завтра будет еще холоднее.


 1 ноября 1590 г. иней

Снимали мерки для обуви и перчаток. Франсуаза шьет.


Франсуаза шила мне теплый плащ и готовила одежду для скорой зимы. Все утро она провела на чердаке, роясь в одежде, оставшейся после Луизы де Клермон. Платья сестры Мэтью с их квадратными воротниками и пышными рукавами были в моде лет шестьдесят назад. Франсуаза переделывала их, стараясь приблизить к требованиям нынешней моды – экспертами здесь выступали Уолтер и Джордж – и моей фигуры, не слишком похожей на статуэтку. Одно платье – черное с серебристой отделкой – ей особенно не хотелось распарывать. Платье было довольно красивым. Но Мэтью настаивал на переделке. Учитывая Школу ночи, в полном составе обитавшую сейчас под крышей его дома, мне требовались не только официальные наряды, но и практичная повседневная одежда.

– Но, милорд, в этом платье леди Луиза выходила замуж, – возражала Франсуаза.

– Да, за восьмидесятипятилетнего старца, похоронившего всех своих детей, имевшего больное сердце и множество прибыльных поместий. Думаю, вложения семьи давным-давно перекрыли стоимость этого платья, – ответил Мэтью. – Диана походит в нем, пока ты не сделаешь ей что-нибудь получше.

Разумеется, я не могла воспроизвести в книжке этот разговор. Я тщательно выбирала каждое слово, чтобы чужие глаза не увидели в записи ничего, кроме банальностей. Но для меня за словами вставали яркие образы тех, с кем я недавно познакомилась, их голоса и разговоры. Если книжка доживет до нашего времени, будущий читатель обнаружит в ней лишь сухие, выхолощенные фрагменты моей жизни. Историки усердно рылись в подобных документах, безуспешно пытаясь увидеть все богатство и многообразие жизни, скрытой за простыми строчками.

Мэтью вполголоса выругался. В этом доме не только мне было что скрывать.

Сегодня мой муж получил много писем и подарил мне эту книжку для памятных записей.

Я подняла руку с пером, требовавшим очередного глотка чернил. В этот момент дверь открылась. Вошли Генри и Том, разыскивавшие Мэтью. Меня удивило не их внезапное появление, а пробуждение собственного третьего глаза. Он широко открылся. Во мне только начало развиваться присущее ведьмам умение повелевать силами воды, огня и ветра. С тех пор как мы переместились сюда, эти способности странным образом исчезли. Ведьмин третий глаз, расширявший восприятие, позволял видеть не только черно-красный ореол вокруг Мэтью, но и серебристое свечение вокруг Тома и едва заметное зелено-черное мерцание, окружавшее Генри. Свечение каждого было таким же неповторимым, как отпечатки пальцев.

Мне вспомнились голубые и янтарные нити в углу гостиной. Что же могло означать исчезновение одних сил и появление других? Вот и сегодня утром…

Я опять видела краешком глаза янтарное свечение с вкраплением голубых точек. Потом услышала… нет, скорее почувствовала совсем слабое эхо. Но стоило мне повернуть голову и попытаться найти источник, ощущение пропало. Боковым зрением я еще видела пульсирующие нити, словно время звало меня вернуться домой.

После своего первого перемещения во времени, длившегося несколько минут, я начала воспринимать время как субстанцию, сотканную из разноцветных светящихся нитей. Сосредоточившись повнимательнее, я могла выделить в их переплетении какую-то одну нить и добраться до ее начала. Нынче, пройдя через несколько веков, я поняла: за кажущейся простотой скрывались узлы бесчисленных вероятностей. Варианты прошлого, настоящего и будущего исчислялись миллионами. Исаак Ньютон считал время одной из важнейших сил природы, неподвластных управлению. Сумев попасть в 1590 год, я была склонна согласиться с ним.

– Диана? Ты как себя чувствуешь?

Встревоженный голос Мэтью выбил меня из моих раздумий, скорее похожих на транс. Лица Генри и Тома тоже были встревоженными.

– Прекрасно, – по обыкновению ответила я.

– Я бы так не сказал. – Мэтью швырнул перо на стол. – У тебя изменился запах. Думаю, твоя магия тоже начинает меняться. Кит прав. Мы должны как можно скорее найти тебе ведьму-учительницу.

– Пока еще слишком рано звать сюда ведьму, – возразила я. – Мне сейчас намного важнее научиться выглядеть и говорить так, будто я здесь родилась.

– Другая ведьма сразу поймет, что ты умеешь перемещаться во времени, – возразил Мэтью. – Она примет это во внимание. Или тебя тревожит что-то еще?

Я покачала головой, стараясь не встречаться с ним глазами.

Мэтью не требовалось видеть нити времени, разматывавшиеся в углу, чтобы почувствовать неладное. Если уж он заподозрил, что я раскрываю не все грани своей магии, мне тем более будет не скрыть своих тайн от любой ведьмы, которая вскоре может здесь появиться.


Глава 4

Школа ночи проявила искреннее рвение, помогая Мэтью найти для меня ведьму. Предложения выявили общее пренебрежение, испытываемое членами ко всем вообще и к женщинам и ведьмам в частности, кто не имел университетского образования. Генри счел Лондон наиболее плодотворным местом для поисков, однако Уолтер стал его убеждать, что в столь большом городе меня будет невозможно скрыть от суеверных соседей. Джордж предложил обратиться к оксфордским ученым, поскольку те хотя бы обладали необходимым уровнем образованности. Том и Мэтью подвергли суровой критике сильные и слабые стороны философов-натуралистов, обитающих в Олд-Лодже, и эта идея тоже была отброшена. Кит вообще считал неразумным поручать обучение какой-либо женщине и составил список местных джентльменов, которые, возможно, согласятся заниматься со мной. В списке значился священник церкви Святой Марии, превосходно умеющий распознавать апокалиптические знамения в небе, а также местный землевладелец по фамилии Смитсон. Он увлекался алхимией и искал себе помощников среди ведьм или демонов. Был там и студент оксфордского колледжа Крайст-Чёрч. Тот задолжал за книги и платил долги составлением гороскопов.

Мэтью наложил вето на все эти предложения и позвал вдову Битон – знахарку и повитуху из Вудстока. Школа ночи презрительно сморщила носы: женщина и вдобавок бедная. Однако, по мнению Мэтью, то и другое сделает ее сговорчивее. К тому же вдова Битон была единственной на всю округу, кто имел магические способности. Остальные, как признался он, давным-давно сбежали, не желая жить рядом с варгом.

– Вряд ли стоило звать сюда вдову Битон, – сказала я, когда мы готовились лечь спать.

– Ты это уже говорила, – ответил Мэтью. Чувствовалось, он ждет не дождется прихода знахарки. – Но если вдова Битон сама не сможет нам помочь, то порекомендует сведущих людей.

– Мэтью, конец шестнадцатого века не лучшее время, чтобы открыто расспрашивать о ведьмах.

Я лишь слегка заикнулась об охоте на ведьм, когда члены Школы ночи оживленно обсуждали места поисков и кандидатуры возможных моих учителей. Мэтью знал о грядущих ужасах, но развеял мои опасения.

– Суды над ведьмами в Челмсфорде – дело прошлое. А до процессов в Ланкашире еще целых двадцать лет. Если бы сейчас в Англии процветала охота на ведьм, мы бы просто не появились в этом времени.

Он взял со стола письма, недавно принесенные Пьером.

– Хорошо тебе рассуждать. Твои научные интересы лежат в другой сфере. Ты не историк, – без обиняков сказала я. – Челмсфорд и Ланкашир были пиковыми точками. Ведьм преследовали по всей Англии.

– Ты считаешь, что историк способен понимать особенности данного отрезка времени лучше живущих в этом времени? – с нескрываемым скептицизмом спросил Мэтью.

– Да. – Я чувствовала, что начинаю раздражаться. – Зачастую мы понимаем эпоху лучше ее современников.

– Однако утром, когда ты не смогла догадаться, почему в доме нет ни одной вилки, ты говорила совсем другое, – напомнил мне Мэтью.

Я и в самом деле потратила минут двадцать, обшарив все мыслимые места в поисках вилок. Потом Пьер деликатно объяснил мне, что этот предмет столового обихода пока еще не распространился по всей Европе.

– Но ты же наверняка не принадлежишь к числу тех, кто уверен, будто историки лишь запоминают даты и изучают какие-то туманные факты, – продолжала я. – Моя задача – понять, почему в прошлом произошли те или иные события. Когда что-то происходит у тебя перед глазами, причины не всегда ясны. Взгляд из будущего дает более четкую перспективу.

– В таком случае можешь успокоиться, поскольку у меня есть и опыт, и ви́дение перспективы, – сказал Мэтью. – Я вполне понимаю твои опасения, но обращение к вдове Битон – правильный шаг.

За высказанными словами я уловила невысказанные: «Вопрос закрыт».

– В последнее десятилетие шестнадцатого века случались неурожаи. Люди голодали и, естественно, боялись за свое будущее, – выпалила я. – То есть боятся сейчас. А это значит, что они ищут козлов отпущения, на кого можно свалить вину за неурожаи и прочие беды. Обычные знахарки и повивальные бабки боятся, что их обвинят в колдовстве, хотя твои высокоученые друзья могут и не знать о подобных «мелочах».

– В Вудстоке я самая могущественная персона, – сказал Мэтью, обнимая меня за плечи. – Никто не посмеет тебя ни в чем обвинить.

Я была удивлена этим всплеском его высокомерия.

– Я здесь чужая. Вдова Битон ничем мне не обязана. Но если я привлеку к себе внимание, это рикошетом может ударить по ней. Прежде чем просить ее о помощи, я должна производить впечатление женщины из высшего сословия. Дай мне несколько недель.

– Диана, это не может ждать! – резко возразил Мэтью.

– Я же прошу время не на разные пустяки. Я не говорю: «Подожди, пока я не научусь вышивать по образцам и варить варенье». Мои опасения не беспочвенны. – Я угрюмо посмотрела на мужа. – Спорить я не намерена. Зови свою знахарку. Но не удивляйся, если все пойдет не так, как ты думаешь.

– Доверься мне, – сказал Мэтью с явным намерением меня поцеловать.

Его глаза подернулись пеленой. В нем обострилось инстинктивное стремление догнать добычу и подчинить своей воле. Это было не только желанием мужа из XVI века повелевать женой. Вампир хотел подчинить себе ведьму.

– Меня споры ничуть не возбуждают, – сказала я и отвернулась.

Зато Мэтью был возбужден. Я даже отодвинулась от него на несколько дюймов.

– Я не спорю, – тихо произнес Мэтью. Его рот находился возле моего уха. – А вот ты споришь. И если, жена, ты думаешь, что я когда-нибудь во гневе овладею тобой, ты очень сильно ошибаешься. – Его ледяные глаза приковали меня к балдахинному столбу. Мэтью повернулся и стал натягивать штаны. – Пойду вниз. Кому-то из них явно не спится. Пусть составят мне компанию. – Возле двери Мэтью остановился. – И если всерьез хочешь вести себя как женщина Елизаветинской эпохи, перестань сомневаться в моих словах, – довольно сердито произнес он и ушел.


На следующий день вампир, двое демонов и трое людей молча взирали на меня, застыв на широких половицах. Колокола церкви Святой Марии пробили очередной час, но слабое эхо их звона еще оставалось. В воздухе пахло айвой, розмарином и лавандой. Я восседала на жестком и неудобном стуле, облаченная в немыслимое число нижней и верхней одежды и туго затянутая в корсет. Из-за него мне было тяжело дышать. С каждым выдохом моя прежняя жизнь в XXI веке, ориентированная на научную карьеру, бледнела и расплывалась. Я смотрела на серый день за окнами, по стеклам которых барабанили струи дождя.

– Elle est ici[4], – доложил Пьер, мельком взглянув в мою сторону. – Ведьма здесь и готова встретиться с вами, мадам.

– Наконец-то, – пробормотал Мэтью.

Строгий покрой дублета делал его плечи еще шире. Желуди и дубовые листья, вышитые черными нитками по краям белого воротника, подчеркивали бледность его кожи. Мэтью наклонил голову, чтобы посмотреть на меня под другим углом зрения и убедиться, произвожу ли я впечатление досточтимой жены из Елизаветинской эпохи.

– Ну как, этого достаточно? – спросил он, обращаясь к друзьям.

– Да, – сказал Джордж, опуская очки. – Красно-коричневый цвет этого платья намного лучше подходит Диане, чем цвет ее прежнего наряда. Вдобавок он выгодно оттеняет ее волосы.

– Ты прав, Джордж. Внешне госпожа Ройдон не отличается от английских женщин. Но мы не сможем объяснить особенности ее речи тем, что она жила на с-с-севере Англии, – монотонно пробасил Генри. Он подошел ко мне и осторожно расправил складки подола моей парчовой юбки. – И потом, ее рост, который не скроешь ничем. Она даже выше королевы.

– Уолт, а ты уверен, что ее нельзя выдать за француженку или голландку? – спросил Том. Пальцами, перепачканными чернилами, он поднес к носу… апельсин, искусно украшенный цветками гвоздики, – своеобразный аналог освежителя воздуха. – Думаю, госпожа Ройдон смогла бы прижиться в Лондоне. Конечно, демоны сразу поняли бы, кто она, но люди едва ли обратили бы на нее внимание.

Эти слова заставили Уолтера удивленно хмыкнуть и встать с низкой скамейки.

– Госпожа Ройдон отличается не только высоким ростом. Она прекрасно сложена. Думаю, мужчины, начиная с тринадцатилетних и заканчивая шестидесятилетними, будут разглядывать ее со вниманием и интересом. Нет, Том, уж пусть лучше остается здесь, в обществе вдовы Битон.

– С вдовой Битон я могла бы встретиться и одна. Например, в деревне, – сказала я, надеясь, что хотя бы у кого-то из них хватит здравого смысла убедить Мэтью выпустить меня из дому.

– Нет! – хором воскликнули шесть испуганных мужских голосов.

Франсуаза принесла на выбор две накидки: одну из накрахмаленного полотна, а вторую – кружевную. Грудь служанки вздымалась, как у разгневанной курицы, отгоняющей драчливого петуха. Нас обеих раздражало постоянное вмешательство Мэтью.

– Диана не собирается ко двору. Эта накидка ей совершенно ни к чему, – заявил он, недовольно махнув рукой. – Лучше придумай, что можно сделать с ее волосами.

– Вы совсем не понимаете, что нужно и чего не нужно, – ответила своему господину Франсуаза.

Невзирая на то что она была вампиром, а я ведьмой, нас неожиданно сблизил мужской идиотизм.

– Что мадам де Клермон желает выбрать?

Я пригляделась. Одна накидка была из полупрозрачной ткани, искусно собранной в складки. Вторая напоминала снежинки, соединенные невидимыми стежками. Снежинки выглядели приятнее, и я потянулась к ним.

Пока Франсуаза прикрепляла накидку к краю корсета, Мэтью сделал новую попытку придать моим волосам более привлекательный вид.

– Не трогайте! – прикрикнула на него Франсуаза и даже оттолкнула его руку.

– Я буду трогать свою жену, когда пожелаю. И перестань называть Диану мадам де Клермон! – прогремел Мэтью, опуская руки к моим плечам. – Когда я это слышу, мне так и кажется, что сейчас дверь откроется и войдет моя мать.

Он раздвинул края накидки и ослабил черный бархатный шнурок, за которым скрывались булавки, воткнутые Франсуазой.

– Мадам – замужняя женщина. Ее грудь должна быть прикрыта. О мадам и так уже ходят сплетни, – возразила Франсуаза.

– Сплетни? – насторожилась я. – Какие еще сплетни?

– Вчера вы не были в церкви. Все решили, что вы либо беременны, либо заболели оспой. А этот еретик-священник считает вас католичкой. Другие называют вас испанкой.

– Испанкой?

– Да, мадам. Вчера слышали вашу речь возле конюшни.

– Так я же упражнялась во французском языке!

Я всегда здорово умела подражать. Возле конюшни я пробовала говорить по-французски, подражая величественной манере Изабо. Мне думалось, это сделает мою легенду более убедительной.

– Сыну конюха ваш язык не показался французским.

Судя по тону Франсуазы, сомнения этого парня она принимала всерьез.

Осмотрев меня со всех сторон, служанка осталась довольна.

– Вы выглядите так, как и должна выглядеть уважаемая женщина.

– Fallaces sunt rerum species, – язвительно произнес Кит, отчего Мэтью снова нахмурился. – «Обманчивой бывает внешность». И эти ухищрения не убедят других.

– Не стоит с утра пораньше цитировать Сенеку, – сказал Уолтер, предостерегающе поглядев на Кита.

– Для стоицизма нет понятия «рано», – на полном серьезе ответил Кит. – Скажи еще спасибо, что я не привел строчек из Гомера. А что мы слышали недавно – лишь жалкий парафраз из «Илиады». Ты греческий оставь, любезный Джордж, тому, кто сведущ в нем. Таким, как Мэтт.

– Но мой перевод Гомера еще не закончен! – вспыхнул Джордж.

Его ответ спровоцировал целую лавину латинских цитат, вылившихся из уст Уолтера. Какая-то из них вызвала усмешку Мэтью. Мой муж произнес фразу на языке, который показался мне греческим. Казалось, все напрочь забыли о ведьме, ждущей внизу. Мужчины с энтузиазмом занялись своим любимым времяпрепровождением – словесным турниром. Я привалилась к жесткой спинке стула.

– Когда они в прекрасном настроении, как сейчас, они сущее чудо, – шепнул мне Генри. – Здесь, госпожа Ройдон, собрались лучшие умы королевства.

К этому времени Марло и Рэли кричали друг на друга, обсуждая достоинства и недостатки политики ее величества по части освоения и исследования новых земель. Похоже, недостатков было больше.

– Снабжать деньгами, Уолтер, таких, как ты, авантюристов – все равно что в Темзу горстями золото швырять, – насмешливо заявил Кит.

– Авантюристов? Зато ты и в солнечный день из дому носа не высунешь, поскольку боишься кредиторов! – Голос Уолтера дрожал от негодования. – Какой же ты глупец, Кит!

Мэтью с возрастающим изумлением следил за их перепалкой.

– Кто тебе угрожает на сей раз? – спросил он Марло, поднося к губам кубок с вином. – И сколько стоит избавление от их угроз?

– Мой портной, – буркнул Кит, указав на свой модный, дорогой наряд. – Печатник, за «Тамерлана»[5]. – Он умолк, не решаясь назвать внушительные суммы. – Еще мерзавец этот, Хопкинс, возомнивший себя моим домовладельцем. Но у меня есть это! – Кит взмахнул серебряной фигуркой Дианы, которую выиграл у Мэтью в субботу.

Я насторожилась и даже наклонилась вперед. Мне до сих пор было боязно выпускать фигурку из поля зрения.

– Ты не настолько бедствуешь, чтобы закладывать эту безделушку за гроши. – Мэтью мельком посмотрел на меня и сделал легкое движение рукой; я облегченно вздохнула. – Я расплачусь с твоими кредиторами.

Пряча в карман серебряную богиню, улыбающийся Марло вскочил на ноги:

– Мэтт, ты безотказен и надежен, как всегда. Не беспокойся, я все верну сполна.

– Разумеется, – почти в унисон пробормотали сомневающиеся Мэтью, Уолтер и Джордж.

– Ты деньги не транжирь особо, чтобы хватило на покупку бороды, – продолжал Кит, удовлетворенно поглаживая собственную. – А без нее ты выглядишь ужасно.

– Покупку бороды? – переспросила я, думая, что не так поняла.

Должно быть, Марло опять употребил жаргонное выражение своей эпохи, хотя Мэтью настоятельно просил его избегать сленга в моем присутствии.

– Есть в Оксфорде цирюльник. Он колдун. У мужа вашего, как и у всех из их породы, не скоро волосы растут. Сейчас он чисто выбрит. – Я ошеломленно смотрела на Кита, по-прежнему не понимая, куда он клонит, и драматург с нарочитой терпеливостью продолжил: – Мэтт без бороды заметен слишком. Без бороды ему никак нельзя. Поскольку ваших ведьминых талантов не хватает, чтобы бороду ему отрастить, придется нам искать других, кому по силам это.

Неподалеку от меня стоял столик, сделанный из древесины вяза. На столике – пустой кувшин. Сравнительно недавно Франсуаза поместила туда ветви, срезанные в саду: каменный дуб, ветки мушмулы с коричневыми плодами, напоминающими бутоны роз, а также несколько белых роз. Намерения служанки были вполне понятны: ей хотелось добавить цвета и приятного запаха. Несколько часов назад я переставила букет, сделав так, чтобы мушмула и розы оказались впереди. Я думала обо всем саде. Секунд пятнадцать я наслаждалась результатами, пока цветы и плоды не увяли у меня на глазах. Энергия увядания стекала с кончиков моих пальцев, распространяясь во все стороны. Руки покалывало от сведений о растениях, от ощущения солнечного тепла, от дождя, принесшего желанную влагу. Я чувствовала силу корней, противостоящих ветру, и даже вкус земли.

Мэтью был прав. Здесь, в 1590 году, моя магия менялась. Исчезли выбросы ведьминого огня, ведьминой воды и ведьминого ветра, сопровождавшие мое знакомство с Мэтью. Зато теперь я видела яркие нити времени и разноцветные ауры живых существ. Гуляя по саду, я встречала белого оленя. Он стоял между дубами, в тени, и смотрел на меня. А теперь моя магическая сила иссушала цветы и плоды.

– Вдова Битон заждалась, – напомнил нам Уолтер, подталкивая Тома к двери.

– Вдруг она услышит мои мысли? – встревожилась я, спускаясь по дубовой лестнице.

– Меня больше тревожат слова, которые вы произнесете вслух. Постарайтесь не возбудить в ней зависти или неприязни к вам, – посоветовал Уолтер, замыкая цепочку членов Школы ночи. – Если все ваши ухищрения провалятся, лгите. Мы с Мэтью делаем это постоянно.

– Ведьма не может лгать другой ведьме.

– Добром не кончится затея эта, – мрачно произнес Кит. – Готов побиться об заклад.

– Довольно! – Мэтью резко повернулся и схватил Кита за воротник.

Мастифы засопели и зарычали, нацеливаясь цапнуть Кита за лодыжки. Псы были преданы Мэтью и явно недолюбливали безденежного драматурга.

– Я лишь сказал…

Кит извивался всем телом, пытаясь вырваться. Не слушая его, Мэтью припечатал демона к стенке:

– Твои слова меня не интересуют, а вот твои намерения вполне ясны.

Мэтью еще сильнее сдавил воротник Кита.

– Отпусти его, – вмешался Уолтер, положив одну руку на плечо Марло, а вторую – на плечо Мэтью.

Игнорируя просьбу Уолтера, Мэтью приподнял Кита на несколько дюймов. В своем черно-красном наряде Марло напоминал диковинную птицу, застрявшую в деревянной нише. Подержав его несколько секунд и посчитав, что Кит усвоил сказанное, Мэтью отпустил драматурга.

– Идем, Диана. Все будет хорошо. – Голос Мэтью звучал уверенно, однако у меня начало покалывать большие пальцы. Недобрый знак того, что Кит может оказаться прав.

– Божьи зубки, – удивленно пробормотал Уолтер, когда мы очутились в зале. – Это и есть вдова Битон?

В дальнем конце зала, в сумраке стояла ведьма классического вида: древняя, щупленькая и сгорбленная. Подойдя ближе, я увидела и другие, не менее классические детали ее антуража: заношенное черное платье, жидкие седые волосы и морщинистую кожу. Один глаз ведьмы был молочно-белым из-за бельма, второй – светло-карим, с пятнами на радужной оболочке. Белесый глаз странно вращался, будто искал угол, под которым он что-то видел. Словом, облик у вдовы Битон был хуже некуда. Подумав об этом, я заметила еще одну отталкивающую деталь: бородавку на переносице.

Мельком взглянув на меня, вдова Битон сделала подобие реверанса. Легкое покалывание, распространившееся по коже, подсказывало, что передо мной и впрямь ведьма. И тут вдруг открылся мой третий глаз, рассчитывая получить дополнительные сведения. Но в отличие от других существ нечеловеческой природы, у вдовы Битон вообще не было ауры. Только монотонный серый фон. Она изо всех сил старалась быть невидимой. Это обстоятельство меня обескуражило и огорчило. Неужели и я выглядела столь же бледно, пока не прикоснулась к «Ашмолу-782»? Третий глаз поспешил закрыться.

– Благодарю тебя, вдова Битон, что откликнулась на наше приглашение, – произнес Мэтью.

Однако тон его намекал совсем на другое: «Радуйся, что тебя пустили на порог».

– Здравствуйте, господин Ройдон.

Ее слова напоминали шелест опавших листьев, гонимых ветром по дорожкам сада. Ведьма повернула ко мне зрячий глаз.

– Джордж, помоги вдове Битон сесть.

Это прозвучало как повеление. Чапмен выскочил вперед. Остальные предпочитали держаться на почтительном расстоянии. Ведьма страдала ревматизмом. Она усаживалась со стоном и кряхтением. Терпеливо выждав, пока гостья не усядется, Мэтью продолжил:

– Обойдусь без предисловий. Эта женщина, – он указал на меня, – находится под моей защитой. Недавно ей пришлось испытать определенные трудности.

Мэтью ни словом не обмолвился о нашем браке.

– Господин Ройдон, вас окружают влиятельные друзья и верные слуги. Вам будет мало толку от бедной женщины вроде меня.

За шатким фасадом учтивости вдова Битон попыталась скрыть упрек, но мой муж прекрасно умел слышать между слов.

– Не пытайся играть со мной, вдова Битон, – сощурившись, ответил он старухе. – Вряд ли ты хочешь, чтобы я оказался твоим врагом. Эта женщина выказывает признаки ведьмы. Она нуждается в твоей помощи.

– Ведьмы? – И снова вдова Битон попыталась скрыть сомнения за внешней учтивостью. – У нее мать была ведьмой? Или отец – колдуном?

– Оба умерли, когда она была еще ребенком. Мы не знаем, какими способностями они обладали, – сказал Мэтью.

Как и свойственно вампирам, он говорил полуправду. Достав из кармана мешочек с монетами, Мэтью бросил деньги ведьме на колени:

– Буду тебе признателен, если ты проверишь ее способности.

– Что ж, начнем.

Скрюченные пальцы вдовы Битон потянулись к моему лицу. Наша кожа соприкоснулась. Я ощутила всплеск энергии, промчавшийся между нами. Старуха даже подскочила на стуле.

– В чем дело? – спросил Мэтью.

Руки вдовы Битон опустились на колени. Пальцы стиснули мешочек с деньгами. Мне показалось, что старуха намеревается швырнуть деньги обратно, но она совладала с собой.

– Я так и думала, господин Ройдон. Эта женщина не ведьма.

Голос старухи звучал ровно, хотя и тоном выше. Во мне поднялась волна презрения, отчего рот наполнился горечью.

– Если ты так думаешь, у тебя не столько силы, как думают жители Вудстока, – ответила я.

Вдова Битон гневно выпрямилась:

– Я почитаемая знахарка. Мне ведомы свойства трав, уберегающих мужчин и женщин от недугов. Господин Ройдон знает, на что я гожусь.

– Знание трав и умение лечить – ремесло ведьмы. Но у ведьм есть и другие способности, – осторожно намекнула я.

Мэтью крепко стиснул мои пальцы. Настоятельная просьба поменьше говорить.

– Про другие способности я ничего не знаю, – быстро ответила старуха.

Упрямством она не отличалась от моей тетки Сары и испытывала такую же неприязнь к ведьмам вроде меня, которые наобум пользовались силой природных стихий, не желая утруждать себя изучением традиций ведьминого ремесла. Сара превосходно знала свойства и применение каждой травы и растения. Она отлично помнила сотни заклинаний, но для настоящей ведьмы этого было недостаточно. Вдова Битон тоже это знала, хотя и помалкивала.

– Кроме мимолетного касания, наверняка есть какие-то другие способы проверить дарования этой женщины. И тебе они известны, – сказал Мэтью, и в его чуть насмешливом тоне ощущался явный вызов.

Вдова Битон смущенно теребила мешочек с деньгами. Лицо ее выражало внутренние сомнения. В конце концов вес мешочка убедил ее принять вызов. Деньги исчезли в кармане платья.

– Есть способы выявить ведьму. Одни уповают на произнесение молитвы. Если произносящая запинается на словах, если умолкает хотя бы на мгновение, значит дьявол где-то поблизости, – провозгласила старуха, добавив голосу таинственности.

– В Вудстоке дьявол не водится, – сказал Том.

Он говорил с вдовой Битон, как отец с малым ребенком, убеждая чадо, что под кроватью нет никакого чудовища.

– Дьявол водится повсюду, сэр. А те, кто думает по-другому, попадаются в его сети.

– Все это – человеческие россказни, чтобы пугать суеверных и некрепких умом.

– Том, давай не здесь, – заметил ему Уолтер.

– Есть и другие признаки, – встрял Джордж, которому не терпелось поделиться своими знаниями. – Дьявол метит ведьму своими шрамами и пятнами.

– Истинная правда, сэр, – согласилась вдова Битон. – И мудрые люди умеют отыскать эти знаки.

У меня закружилась голова. Если кому-нибудь вздумается меня осмотреть, подобных знаков на моем теле отыщется достаточно.

– Должны быть и другие способы, – угрюмо произнес Генри.

– Да, милорд.

Белесый глаз вдовы Битон оглядел комнату. Старуха указала на стол, где лежали научные инструменты и стопки книг:

– Пройдемте туда.

Рука вдовы Битон скользнула в карман, куда спрятала деньги, и достала помятый медный колокольчик. Доковыляв до стола, старуха опустила на него колокольчик.

– Будьте любезны, принесите свечку.

Генри быстро подал ей свечу. Остальные, охваченные любопытством, встали вокруг стола.

– Говорят, истинная сила ведьмы проистекает от ее нахождения между жизнью и смертью, светом и тьмой. Есть перекрестки мира, где ведьма может вмешаться в работу сил природы и ослабить связи, удерживающие порядок вещей. – Вдова Битон взяла книгу, поместив ее на одинаковом расстоянии между свечой в тяжелом серебряном подсвечнике и медным колокольчиком. Голос старухи понизился почти до шепота. – В давние времена, когда люди обнаруживали у себя в соседях ведьму, они изгоняли ее из церкви звоном колокола. Причем звонили так, как звонят по покойнику.

Вдова Битон взяла колокольчик, взмахнула им. Потом ее рука замерла над столом, а колокольчик повис в воздухе, продолжая звонить. Том и Кит подвинулись ближе, Джордж шумно вздохнул, а Генри перекрестился. Вдова Битон была удовлетворена их реакцией. Взгляд старухи упал на английский перевод классического сочинения Евклида – «Начала геометрии». Книгу окружало несколько математических инструментов из обширной коллекции Мэтью.

– Затем священник брал святую Библию и закрывал ее, тем самым показывая, что ведьме отказано в доступе к Богу.

Вдова Битон шумно захлопнула «Начала геометрии». Джордж и Том даже подпрыгнули. Никогда бы не подумала, что прославленные члены Школы ночи столь восприимчивы к предрассудкам.

– И наконец задувал свечу, утверждая, что у ведьмы нет души.

Пальцы вдовы Битон сдавили фитиль горящей свечи. Пламя погасло. В воздух потянулась струйка серого дыма.

Собравшиеся были загипнотизированы. Даже Мэтью выглядел смущенным. Единственными звуками было потрескивание огня в камине и тоненькое позвякивание колокольчика.

– Настоящая ведьма способна вновь зажечь свечу, открыть страницы книги и прекратить звон, ибо в глазах Бога она прекрасное создание. – Свои слова вдова Битон подкрепила выразительной паузой. Ее белесый глаз повернулся ко мне. – Ну что, девочка, ты сможешь это проделать?

Когда современные ведьмы достигали тринадцатилетнего возраста, их представляли местному шабашу. Церемония до жути напоминала испытания, предложенные вдовой Битон. Звенели ведьмины колокольчики, приглашая юную поросль в содружество. Обычно такие колокольчики отливали из серебра, причем тяжелого, начищали до блеска и бережно хранили, передавая из поколения в поколение. Вместо Библии или математического трактата приносилась семейная книга заклинаний, чтобы юная ведьма прочувствовала всю важность и значимость традиции. Мое тринадцатилетие стало единственным днем, когда Сара позволила гримуару семьи Бишоп покинуть стены дома. Что касается свечи, испытание в точности повторяло предложенное мне старухой. Не желая опозориться на церемонии, ведьмы с ранних лет учились зажигать и гасить свечи силой магии.

Мое представление шабашу в Мэдисоне обернулось впечатляющим провалом, который видела вся моя родня. И двадцать лет спустя мне продолжали сниться кошмарные сны о свечке, не желавшей зажигаться, о неоткрывшейся книге и колокольчике, что звонил для всех других юных ведьм, но не для меня.

– Я не уверена, – сквозь зубы призналась я.

– А ты попробуй, – подбодрил меня Мэтью. В его голосе не было и тени сомнения. – Совсем недавно ты прекрасно зажигала свечи.

Так оно и было. В канун Хеллоуина я зажгла несколько свечей внутри тыквенных фонариков, расставленных вдоль подъезда к дому Бишопов. Однако я делала это без зрителей. Никто не знал о моих прежних неудачных попытках. Сегодня глаза Кита и Тома буквально подталкивали меня, предвкушая зрелище. Я едва ощущала на себе взгляд вдовы Битон, зато очень хорошо чувствовала пристальное, холодное внимание Мэтью. Как назло, кровь в моих жилах сделалась ледяной, отказываясь производить огонь, необходимый для этого вида колдовства. Надеясь на лучшее, я устремила глаза к фитилю и пробормотала заклинание.

Свеча не загорелась.

– Расслабься, – шепотом посоветовал мне Мэтью. – А как насчет книги? Может, тебе удобнее начать с нее?

Последовательность испытаний имела большое значение. Их нельзя было менять местами, но сейчас я пренебрегла традицией. Вот только как мне открыть геометрический шедевр Евклида? Может, сосредоточиться на воздухе, оставшемся внутри бумажных волокон? Или вызвать ветер, чтобы он приподнял обложку? Дребезжание этого чертова колокольчика мешало связно думать.

– Пожалуйста, уйми свой колокольчик! – взмолилась я, ощущая нарастающее беспокойство.

Вдова Битон щелкнула пальцами, и медный колокольчик упал на стол. Язычок в последний раз тренькнул, ударившись о помятые края, затем звон стих.

– Вышло так, как я вам и говорила, господин Ройдон, – торжествующим тоном произнесла вдова Битон. – Магия, которую вы якобы наблюдали, была не более чем видимостью. У этой женщины нет никакой магической силы. Жителям Вудстока нечего опасаться.

– Быть может, Мэтью, она пытается завлечь тебя в ловушку, – подхватил Кит. – Я бы этому не удивился. К обману склонны женщины…

Вдова Битон была не первой, кто сделал такое заключение. Я уже слышала это от других ведьм, и они тоже испытывали удовлетворение, уличив меня в обмане. Мне вдруг отчаянно захотелось показать старухе, что она ошибается, и стереть с физиономии Кита эту ухмылку всезнайки.

– Я не могу зажечь свечу. Никто не учил меня, как раскрыть книгу или заставить колокольчик умолкнуть. Но если во мне нет никакой магической силы, как вы объясните вот это?

На другом столе стояло блюдо с айвой, недавно принесенной из сада. Спелые плоды золотисто поблескивали, оживляя блеклый утренний свет. Взяв один, я положила его на ладонь. Она была видна всем.

Десятки крохотных иголочек впились в кожу ладони. Я сосредоточилась на айве. Шершавая кожура не мешала мне видеть сочную мякоть внутри, словно айва была стеклянной. Я прикрыла глаза. Ведьмин глаз тут же открылся и начал поиск сведений. Понимание невидимым ручейком изливалось из центра моего лба, стекало по руке и выходило через кончики пальцев. Оно превращалось в подобие корневой системы, опутывая собою плод.

Одну за другой я узнавала тайны этой айвы. Внутри жил червяк, неспешно прогрызавший себе путь сквозь сочную мякоть. Я почувствовала силу, запертую внутри плода. Язык стал теплым, и его тоже начало покалывать. Я почувствовала вкус солнца. Кожа между бровями подрагивала от удовольствия. Я пила свет невидимого солнца. «Как много силы, – думала я. – Жизнь. Смерть». Я почти забыла об окружающих. Для меня не существовало ничего, кроме безграничной способности к познанию того, что лежало на ладони.

Солнце отозвалось на молчаливое приглашение и покинуло айву, войдя в мои пальцы. Я инстинктивно воспротивилась надвигающейся волне солнечного света, попытавшись удержать ее внутри плода, но айва побурела и сморщилась.

Возглас вдовы Битон нарушил мою сосредоточенность. Я вздрогнула, выронив бесформенный плод. Айва бурым пятном распласталась на сверкающих половицах. Подняв глаза, я увидела, как Генри снова крестится. Его лицо было полно ужаса, рука двигалась медленно, как у заводной куклы. Том и Уолтер внимательно смотрели на мои пальцы, обвитые солнечными нитями. Нити безуспешно пытались вернуться в поверженную айву и возродить ее к жизни. Руки Мэтью обхватили мои, закрыв наглядные доказательства моей необузданной магии. С моих пальцев и сейчас сыпались искры. Я пыталась высвободить руки, боясь обжечь Мэтью. Он покачал головой, по-прежнему крепко держа мои пальцы и пытаясь тем самым показать, что он достаточно силен и может поглотить любую магию, направленную на него. Мне оставалось лишь покориться.

– Опыты закончены. На сегодня хватит, – сказал Мэтью, делая упор на последнем слове.

– Представляешь, Мэтью, я ощущаю вкус солнечного света! – В моем голосе слышалась не радость, а откровенная паника. – Я способна видеть время, таящееся по углам.

– Эта женщина околдовала варга. Тут явно приложил руку дьявол, – прошипела вдова Битон.

Она опасливо пятилась назад, расставив пальцы. Этим нехитрым жестом старуха отвращала от себя опасность.

– В Вудстоке нет никакого дьявола, – твердо повторил Том.

– У вас тут собраны книги, полные странных знаков и магических призывов, – заявила вдова Битон, указав на «Начала геометрии» Евклида.

Как хорошо, что она не слышала Кита, читающего вслух из «Доктора Фауста»!

– Это математика, а не магия, – пытался возражать Том.

– Называйте, как вам заблагорассудится, но я видела правду. Вы такие же, как они. Вы позвали меня сюда, чтобы втянуть в свои темные замыслы.

– Как кто? – сурово спросил Мэтью.

– Ученые из университета. Своими вопросами они чуть не свели с ума двух ведьм из Данс-Тью. Знания им подавай! А у самих – ни капли уважения к ведьмам. В Фарингдоне только-только начал складываться шабаш. Но стоило ведьмам привлечь к себе внимание ученых вроде вас, они разбежались кто куда.

Шабаш означал безопасность, защиту, общение с подобными себе. Вне шабаша ведьма куда беззащитнее перед завистью и страхом соседей.

– Никто не пытается выжить тебя из Вудстока.

Я всего лишь хотела успокоить старуху, но стоило мне сделать шаг в ее направлении, как она попятилась назад.

– В вашем доме гнездится зло. Вся деревня об этом знает. Вчера мистер Дэнфорт читал проповедь про то, как опасно позволять злу пускать корни.

– Я одна. Я такая же ведьма, как ты, и мне не от кого ждать помощи, – сказала я, пытаясь расположить к себе старуху. – Прояви ко мне сочувствие, пока остальные не узнали, что я из себя представляю.

– Нет, ты не такая, как я, и бед на свою голову мне не надо. Когда деревня возжаждет крови, никто за меня не вступится. У меня нет варга-защитника. Никто из лордов и придворной знати не подумает встать на защиту моей чести.

– Мэтью… господин Ройдон не допустит, чтобы тебе причинили зло, – сказала я, умоляюще подняв руку.

Вдова Битон посмотрела на меня как на дурочку:

– Варгам нельзя доверять. Ты знаешь, что́ началось бы в деревне, узнай они, кем на самом деле является Мэтью Ройдон?

– Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами? – уже другим тоном спросила я.

– Уж не знаю, из каких земель ты родом, девочка. С чего ты решила, что одна ведьма станет покрывать другую? Мир стал опасным. Никто из нас больше не чувствует себя в безопасности. – Старуха с нескрываемой ненавистью посмотрела на Мэтью. – Ведьмы гибнут тысячами, а трусы в Конгрегации палец о палец не ударят. Почему так происходит, варг?

– Довольно твоих речей, – холодно сказал ей Мэтью. – Франсуаза, будь добра, проводи вдову Битон.

– Я уйду, и с радостью. – Старуха выпрямилась, насколько ей позволяли ревматические кости. – Но попомните мои слова, Мэтью Ройдон. В Вудстоке и окрестностях многие догадываются, что вы хищный зверь, питающийся кровью. А когда они узнают, что вы укрываете у себя ведьму, владеющую темными силами, велик будет гнев Господень на тех, кто обратился против Него.

– Прощай, вдова Битон.

Мэтью демонстративно повернулся к ней спиной, однако вдова Битон была полна решимости оставить последнее слово за собой.

– Берегись, сестра, – уходя, обратилась она ко мне. – Для нынешних времен ты слишком ярко светишь.

Глаза собравшихся повернулись ко мне. Я невольно поежилась от такого внимания.

– Объяснитесь, – предложил мне Уолтер.

– Диана не обязана объясняться перед тобой, – огрызнулся Мэтью.

Уолтер молча поднял руку, показывая, что не настаивает.

– Что случилось? – уже сдержаннее спросил Мэтью.

Он тоже ждал моих объяснений. Он имел на них право.

– Случилось именно то, что я предсказывала. Мы изрядно напугали вдову Битон. Теперь она сделает все, только бы держаться от меня подальше.

– Я рассчитывал на ее сговорчивость. Видно, забыла все хорошее, что видела от меня. А хорошего было немало, – пробормотал Мэтью.

– Почему ты ей не сказал, кем я тебе довожусь? – тихо спросила я.

– А почему ты не сообщила мне, какие чудеса умеешь творить с обыкновенными фруктами? – вопросом на вопрос ответил Мэтью, беря меня за локоть. – Мне нужно переговорить с женой наедине, – объявил он друзьям, уводя меня из зала.

– Так я снова твоя жена! – воскликнула я, вырывая локоть.

– Ты и не переставала быть моей женой. Но не всем нужно знать подробности нашей частной жизни. – Он вывел меня в сад, и мы остановились возле аккуратно подстриженных кустов самшита. – Теперь рассказывай, что приключилось, – потребовал Мэтью.

– Ты оказался прав: моя магия меняется. Нечто подобное я испытала, когда переставляла цветы у нас в спальне. Я ощутила вкус земли и воздуха, заставлявших их расти. А от моего прикосновения цветы завяли. Я пыталась вернуть жизнь айве, направив ей отнятый солнечный свет, но он не пожелал мне подчиняться.

– Скорее всего, поведение вдовы Битон высвободило в тебе ведьмин ветер, раз ты ощущала себя в ловушке. Или ведьмин огонь, поскольку тебя не покидало ощущение опасности. Наверное, перемещение во времени пагубно сказалось на твоей магии, – заключил Мэтью и нахмурился.

Я закусила губу:

– Нельзя было терять самообладание и показывать старухе, на что я способна.

– Она распознала твою силу. Недаром вся гостиная пропахла ее страхом. Думаю, мы слишком рано показали тебя чужим людям, – вздохнул он.

Но вздыхать об этом было слишком поздно.

Из окон на нас смотрели члены Школы ночи. Их бледные лица прижались к стеклам, будто звезды безымянного созвездия.

– Мэтью, сырость испортит платье Дианы, а оно единственное, которое прилично на ней сидит, – упрекнул друга Джордж, приоткрыв створку окна.

У него за спиной, заглядывая через плечо, стоял Том с лицом озорного эльфа.

– Я получил большое наслаждение! – выкрикнул Кит, шумно распахивая другое окно. – А старая карга – взаправду ведьма. Я непременно выведу ее в одной из своих пьес. Кто бы мог подумать, что ей по силам заставить старый колокольчик повиснуть в воздухе?

К нам подошли Уолтер и Генри.

– В прошлом, Мэтью, ты не благоволил ведьмам, и это не забыто, – сказал Уолтер. Гравий на дорожке скрипел под его тяжелыми шагами. – Она не станет молчать. Женщины вроде вдовы Битон склонны трепать языком.

– Мэтт, тебя волнует, если она начнет сыпать обвинениями в твой адрес? – осторожно спросил Генри.

– Хэл, мы существа иного мира, живущие среди людей. Это не может не волновать, – угрюмо ответил Мэтью.


Глава 5

Школа ночи могла вести философские споры, но в одном их мнения совпадали: нужно искать мне ведьму-учительницу. Мэтью отправил Джорджа и Кита в Оксфорд: навести справки и заодно разузнать о нашем таинственном алхимическом манускрипте.

В четверг, после ужина, мы расселись в большом зале, держась поближе к камину. Генри с Томом читали и спорили об астрономии и математике. Уолтер и Кит, расположившись за столом, играли в кости, обсуждая свои недавние литературные замыслы. Я читала вслух «Королеву фей»[6], упражняясь в произношении. Книгу эту дал мне Уолтер. Ее содержание, как и большинство романов Елизаветинской эпохи, вызывало у меня зевоту.

– Начало у тебя, Кит, получилось слишком резким. Ты рискуешь так напугать зрителей, что они сбегут из театра, не дождавшись второй сцены, – возражал Уолтер. – Нужно похитрее закрутить интригу.

Они часами препарировали сцены и эпизоды «Доктора Фауста». Вдова Битон и не подозревала, что своим появлением спровоцировала новый виток споров.

– При всех твоих ученых притязаниях, ты, Уолт, отнюдь не Фауст мой, – без обиняков заявил Кит. – Своим вмешательством ты лишь испортил Эдмунду поэму. Прежде «Королева фей» была вполне приемлемым повествованием о короле Артуре. А ныне – пагубная смесь из Мэлори[7] с Вергилием, конца которой нету. Я уже молчу про Глориану[8]. Наша королева по возрасту близка к старухе Битон и столь же нетерпима. Я очень удивлюсь, коли Эдмунд сумеет завершить поэму, когда ты вечно под ухом у него жужжишь, советы расточая.

– Мэтью, ты с этим согласен? – спросил Джордж.

Он рассказывал, как движутся поиски манускрипта, который в будущем получит название «Ашмол-782».

– Прости, Джордж. Ты что-то сказал?

В серых глазах Мэтью я уловила отблеск вины. Его мысли неслись по нескольким направлениям. Мне это состояние было знакомо. Я сама часто выпадала из реальности, сидя на факультетских собраниях. Возможно, внимание Мэтью сейчас разделилось между разговорами, что велись в зале. Одновременно он прокручивал возможные последствия визита вдовы Битон и думал о содержании многочисленных писем, ежедневно доставлявшихся ему.

– Никто из оксфордских книготорговцев не слышал ни о каком редком алхимическом манускрипте. У меня есть друг в колледже Крайст-Чёрч. Тот тоже ничего не знает. Стоит продолжать расспросы?

Мэтью открыл рот, приготовившись ответить, но в этот момент тяжелая входная дверь с грохотом распахнулась. Мэтью тут же вскочил на ноги. Уолтер и Генри тоже поднялись. Их руки потянулись к кинжалам. Теперь они не расставались с оружием ни утром, ни вечером.

– Мэтью! – гулом разнесся по дому незнакомый голос, от которого у меня волосы встали дыбом. Голос звучал слишком звонко и мелодично и явно не принадлежал человеку. – Дружище, ты здесь?

– Конечно он здесь, – ответил другой голос, судя по всему принадлежавший валлийцу. – Принюхайся. Кто еще пахнет, как бакалейная лавка, куда только что завезли заморские пряности?

Не прошло и полминуты, как в другом конце зала, где сидели Кит и Джордж, появились две внушительные фигуры в грубых коричневых плащах. В мою эпоху их наверняка бы пригласили в профессиональный футбольный клуб. У обоих были крупные жилистые руки с широкими ладонями, такие же мускулистые ноги и мощные плечи. Когда они подошли ближе, свет свечей заиграл в их светлых глазах и на острых концах мечей. Один был светловолосым великаном на дюйм выше Мэтью. Второй – рыжий – был ниже дюймов на шесть. Его левый глаз все время щурился. Я прикинула возраст нежданных гостей. Лет тридцать, не больше. Увидев Мэтью, блондин облегченно вздохнул, но тут же спрятал свои чувства. Рыжий был рассержен и не думал это скрывать.

– Вот ты где! Ну и напугал же ты нас своим внезапным исчезновением, – дружелюбным тоном произнес блондин, останавливаясь и пряча в ножны свой умопомрачительно острый меч.

Уолтер и Генри тоже спрятали кинжалы. Пришельцы были им знакомы.

– Здравствуй, Галлоглас. Что принесло тебя сюда? – спросил блондина Мэтью.

В голосе мужа я уловила замешательство и настороженность.

– Тебя искали, только и всего. Мы с Хэнкоком виделись с тобой не далее как в субботу. – Холодные голубые глаза Галлогласа сощурились, когда Мэтью ничего не сказал. Он был похож на викинга, готового затеять потасовку. – В Честере.

– В Честере, – повторил Мэтью, и в его глазах мелькнул неподдельный ужас. – В Честере!

– Да. В Честере, – подтвердил рыжеволосый Хэнкок, и его глаза сердито вспыхнули. Он снял насквозь промокшие кожаные рукавицы, швырнув их на пол перед камином. – Если не забыл, мы собирались увидеться в воскресенье. Когда тебя не оказалось, мы двинулись на постоялый двор выяснять, что к чему. Оказалось, ты… исчез. Исчез, не заплатив за постой. Но хозяина удивило даже не это.

– По его словам, ты сидел себе у очага, потягивая вино, и вдруг исчез, – пояснил Галлоглас. – Служанка… ну та, чернявая пигалица, что постоянно глазела на тебя… устроила переполох. Утверждала, что тебя забрали призраки.

Меня пронзило внезапное понимание случившегося. Я даже закрыла глаза. Мэтью Ройдон, находившийся в Честере 1590 года, исчез, поскольку его вытеснил Мэтью, явившийся из XXI века. Когда мы покинем эту эпоху, прежний Мэтью появится в ней снова. Законы времени не позволили бы обоим Мэтью одновременно находиться в одном и том же месте. Сами того не желая, мы уже и так изменили историю.

– А поскольку был канун Хеллоуина, ее россказни приняли всерьез, – добавил Хэнкок.

Он снял плащ, встряхнул, разбрызгивая воду, и бросил на ближайший стул. В зимнем воздухе запахло весенней травой.

– Мэтью, кто эти люди? – Я подошла ближе, чтобы получше разглядеть странную пару, и Мэтью обхватил мои руки, удерживая на месте.

– Друзья, – ответил Мэтью, но его охранный жест заставил меня усомниться в словах.

– Так. Она явно не призрак, – объявил Хэнкок, заглядывая через плечо Мэтью.

Я похолодела. Естественно, Хэнкок и Галлоглас были вампирами. Кто еще мог иметь такую внешность и кровожадный блеск в глазах?

– И не из Честера, – задумчиво подхватил Галлоглас. – А ее всегда окружает такое свечение?

Слово это я слышала впервые, однако сразу поняла его значение. Меня снова окружало свечение. Оно появлялось всякий раз, когда я злилась или сосредоточивалась на какой-то проблеме. Свечение было еще одним знакомым проявлением ведьминой силы, и вампиры с их необычайно острым зрением, конечно же, его заметили. Я попятилась, встав у Мэтью за спиной.

– Это тебе не поможет, леди. Наш слух не менее остер, чем зрение. Твоя кровь щебечет, как пташка. – Хэнкок угрюмо посмотрел на спутника, и его кустистые рыжие брови изогнулись. – Беда всегда путешествует в обществе женщин.

– Беда не дура. Будь у меня выбор, и я предпочел бы путешествовать с женщиной, а не с тобой, – сказал блондин и повернулся к Мэтью. – День сегодня выдался трудный. Столько времени в седле. Хэнкок себе всю задницу отбил. К тому же он голоден. Если ты не поторопишься объяснить ему, почему у тебя в доме находится ведьма, мои надежды на ее безопасность весьма невысоки.

– Должно быть, это с Бериком связано, – объявил Хэнкок. – Проклятые ведьмы! Только и умеют козни строить.

– Берик? – переспросила я.

У меня застучало в висках. Название этого шотландского городка было мне знакомо. Там проходил один из самых знаменитых процессов над ведьмами, какие имели место на Британских островах. Я напрягла память, вспоминая даты. Процесс проходил либо задолго до 1590 года, либо уже потом, иначе Мэтью не выбрал бы эту временну́ю точку для нашего перемещения… Дальнейшие слова Хэнкока вышибли из моих мозгов всю хронологию.

– Либо это, либо Конгрегация затеяла какое-то новенькое дельце, и Мэтью понадобится наша помощь в разгребании куч дерьма.

– Конгрегация? – Марло посмотрел на Мэтью и сощурился. – Так это правда? И ты один из их таинственных членов?

– Конечно правда. Иначе, юный Марло, как бы он смог несколько раз уберечь твою нежную шейку от виселицы? – спросил Хэнкок, оглядывая столы. – Здесь пьют что-нибудь, кроме вина? Терпеть не могу твоих французских замашек, де Клермон. Чем тебе эль не угодил?

– Остынь, Дэви! – тихо урезонил друга Галлоглас, хотя глаза его самого неотступно были прикованы к Мэтью.

Я тоже смотрела на мужа. Ясность собственных мыслей меня ужасала.

– Скажи мне, что это не так, – прошептала я. – Скажи, что ты не утаил это от меня.

– Такого я тебе сказать не могу, – отрезал Мэтью. – Если помнишь, я обещал тебе тайны, но не вранье.

Меня затошнило. Оказывается, в 1590 году Мэтью был членом Конгрегации – нашего злейшего врага.

– А Берик? Ты же говорил мне, что нет угрозы попасться охотникам за ведьмами.

– Берик далеко. Те события нас никак не затронут, – заверил меня Мэтью.

– Что произошло в Берике? – спросил обеспокоенный Уолтер.

– Прежде чем покинуть Честер, мы узнали кое-какие шотландские новости. В канун Дня Всех Святых ведьмы замыслили устроить большой шабаш в одной деревне к востоку от Эдинбурга, – сказал Хэнкок. – Опять пошли разговоры о буре, поднятой датскими ведьмами минувшим летом. Якобы потоки морской воды предсказали появление ведьмы, наделенной огромной силой.

– Власти похватали десятки женщин, обвиняя их в колдовстве, – продолжал Галлоглас. Его глаза цвета арктического льда безотрывно следили за Мэтью. – Вдова Сэмпсон – знахарка из клана Кейт – нынче дожидается королевского допроса в застенках Холирудского дворца. Кто знает, сколько еще ведьм разделят ее участь, прежде чем охота на них закончится.

– Ее ждут королевские пытки, – угрюмо добавил Хэнкок. – Говорят, вдову заперли в «ведьминой узде», чтобы больше не могла произносить заклинаний во вред его величеству. Приковали к стене и держат без еды и питья.

Я плюхнулась на стул.

– Никак эта – из числа обвиняемых? – спросил у Мэтью Галлоглас. – Я бы тоже предпочел условия твоей сделки с этой ведьмой: тайны, но без вранья.

Воцарилось долгое молчание.

– Изволь, Галлоглас: Диана – моя жена, – нарушил тишину Мэтью.

– Ты покинул нас в Честере ради какой-то женщины?! – ужаснулся Хэнкок. – А ведь у нас оставались незаконченные дела!

– Дэви, я изумляюсь твоей неизменной способности понимать все не так, – бросил спутнику Галлоглас. Его взгляд переместился на меня. – Твоя жена? – осторожно спросил великан. – Это что, юридическое ухищрение, чтобы удовлетворить людское любопытство и оправдать ее присутствие здесь, пока Конгрегация решает ее будущее?

– Она не только моя жена, – признался Мэтью. – Она еще и моя истинная пара.

Вампир вступал в парные отношения на всю жизнь, побуждаемый инстинктивным сочетанием влечения, общности взглядов, сексуальной тяги и взаимных симпатий. Узы, связывающие пару, могла разрушить только смерть. Вампиры женились по нескольку раз, но большинство связывало себя парными узами только однажды.

Галлоглас выругался, но его почти не было слышно за громким восклицанием Хэнкока.

– Надо же! А его святейшество утверждал, что время чудес прошло. – Хэнкок злорадно рассмеялся. – Наконец-то Мэтью де Клермон обзавелся парными узами. Но в жены взял не какую-нибудь скромную смертную женщину и не варгу, которая надлежащим образом воспитана и знает свое место. Это Мэтью не по вкусу. Желая ограничить поползновения одной женщиной, он решил, что спутницей жизни ему станет ведьма. Теперь у нас больше оснований для беспокойства, чем у добропорядочных жителей Вудстока.

– В Вудстоке что-то случилось? – спросила я.

– Ничего особенного, – отмахнулся Мэтью.

Мне ответил блондин с ледяными глазами:

– Там в базарный день одна старая карга вдруг забилась в судорогах. Кричала, что в этом виновата ты.

Галлоглас смерил меня взглядом, словно пытаясь представить, как я – пришлая особа, которая с местными жителями и двух слов не сказала, – могла навлечь на них столько бед.

– Вдова Битон, – едва слышно произнесла я.

Разговор был прерван появлением Франсуазы и Шарля. Теплокровным Франсуаза принесла ароматно пахнущую имбирную коврижку и вино с пряностями. Кит, неутомимый исследователь винного погреба Мэтью, и Джордж, несколько позеленевший после услышанного, набросились на угощение. Оба вели себя как зрители, ожидавшие продолжения спектакля. Сейчас у них был антракт, когда самое время подкрепиться.

Шарль нес угощение для вампиров: небольшой кувшин с серебряными ручками и три высоких стеклянных стакана. Красная жидкость в кувшине была темнее вина и не отличалась прозрачностью. Шарль направлялся к хозяину дома, однако Хэнкок остановил его на полпути.

– Я больше нуждаюсь в подкреплении, чем Мэтью, – заявил он, вырывая из рук повара стакан.

Шарль обескураженно засопел. Хэнкок понюхал содержимое кувшина, который тоже забрал себе.

– Я целых три дня не пил свежей крови. Хотя у тебя, де Клермон, и странные вкусы по части женщин, никто тебя не упрекнет в плохом гостеприимстве.

Мэтью кивком указал Шарлю на Галлогласа. Повар налил тому полный стакан крови. Великан принялся жадно пить. Сделав последний глоток, он ладонью вытер губы.

– Итак, – начал Галлоглас, – мне известна твоя скрытность, однако кое-что ты все-таки должен нам рассказать. Прежде всего, как ты во все это вляпался?

– О подобных делах лучше говорить наедине, – сказал Уолтер, поглядывая на Джорджа и обоих демонов.

– Это почему же, Рэли? – В голосе Хэнкока появились вызывающие нотки. – Де Клермону нужно за многое ответить. И его ведьме тоже. Ей вообще стоит поторопиться с ответами. По пути сюда нам встретился священник. С ним были двое джентльменов, чьи талии отличались внушительностью. Судя по тому, что я слышал, у пары де Клермона будет не более трех дней…

– В лучшем случае пять, – поправил его Галлоглас.

– Возможно, пять, – кивнул спутнику Хэнкок. – А потом она окажется в тюремной камере. Там ей дадут еще пару дней на обдумывание того, что она скажет мировым судьям. И еще полчаса, чтобы придумать убедительную ложь для дорогого свекра. Так что лучше прямо сейчас начать говорить нам правду.

Внимание собравшихся сосредоточилось на Мэтью. Тот молчал.

– Скоро часы пробьют четверть часа, – напомнил ему Хэнкок, когда молчание затянулось.

Я взяла ситуацию в свои руки:

– Мэтью защищал меня от других ведьм.

– Диана! – рявкнул Мэтью.

– Никак Мэтью вмешался в дела ведьм? – спросил Галлоглас и даже глаза выпучил от удивления.

Я кивнула, добавив:

– Когда опасность миновала, мы соединились.

– И все это случилось в субботу, между полуднем и наступлением темноты? – недоверчиво покачал головой Галлоглас. – Тебе, тетушка, придется рассказать нам более убедительную историю.

– Тетушка?

Это слово меня шокировало. Я повернулась к Мэтью. Вначале Берик, затем Конгрегация, а теперь еще и…

– Этот… берсерк – твой племянник? Сейчас угадаю. Он сын Болдуина!

Галлоглас был почти таким же мускулистым, как рыжеволосый брат Мэтью, и таким же упертым. Но я знала и о других членах семьи де Клермон: Годфри, Луизе, Гуго (сведения о последнем были скупыми и весьма таинственными). Галлогласс вполне мог быть сыном кого-то из них или чьим-то еще, учитывая обширность генеалогического древа семьи Мэтью.

– Болдуина? – Галлоглас слегка вздрогнул. – Даже когда я еще не был варгом, я старался ни в коем случае не допустить это чудовище до своей шеи. Моим отцом был Гуго де Клермон. И мои предки, к твоему сведению, происходили не из берсерков, а из ульфхеднаров. Да и норвежец я лишь частично, причем эта часть совсем небольшая. Остальное – шотландское и ирландское наследие.

– Дрянной характер – точно от шотландцев, – добавил Хэнкок.

Услышав замечание спутника, Галлоглас слегка почесал себе за ухом. У него на пальце сверкнуло золотое кольцо с изображением гроба, из которого выходил человек. Изображение окаймляли слова девиза.

– Так вы рыцари.

Аналогичное кольцо было и у Хэнкока, почему-то надетое на большой палец. Наконец я получила доказательства, что и Мэтью вовлечен в дела ордена Лазаря.

– Ну-у… – протянул Галлоглас, вдруг заговорив, как шотландцы, к которым он себя причислял. – Насчет этого всегда были споры. Мы ведь не носим сверкающих доспехов. Правда, Дэви?

– Нет. Но у де Клермонов вместительные карманы. Трудно отказаться от таких денежек, – заметил Хэнкок. – Особенно когда тебе обещают долгую жизнь, чтобы ты мог ими насладиться.

– Они свирепые воины. – Галлоглас потер переносицу. Она была сплющенной. Похоже, неудачно срослась после перелома.

– Верно. Эти мерзавцы сначала меня убили, а потом уже спасли. Заодно и глаз мне подправили, – весело признался Хэнкок, потрогав покалеченное веко.

– Значит, вы оба служите семейству де Клермон, – сказала я, испытав неимоверное облегчение.

Учитывая надвигающиеся беды, я бы предпочла видеть Галлогласа и Хэнкока в числе союзников, а не врагов.

– Служим, но не всегда, – мрачным тоном ответил мне Галлоглас.

– И не Болдуину, этому коварному жулику, – добавил Хэнкок. – А когда Мэтью ведет себя как последний дурак, мы не выполняем и его повелений.

Хэнкок потянул носом и поморщился, глядя на остатки имбирной коврижки.

– Это кто-нибудь доест или можно бросить в огонь? От запаха Мэтью и аромата стряпни Шарля можно в обморок упасть.

– Вскоре сюда пожалуют гости, и за оставшееся время лучше продумать наши действия, а не увязать в разговорах о семье Мэтью, – сказал Уолтер.

– Этого времени нам все равно не хватит, – все с той же веселостью заявил Хэнкок. – Уж пусть лучше Мэтью и его светлость помолятся. Они же Божьи люди. Возможно, Бог их услышит.

– Возможно, и ведьме лучше улететь отсюда, – пробормотал Галлоглас.

Поймав на себе сердитый взгляд Мэтью, великан примирительно поднял руки.

– Где ей летать! – насмешливо произнес Марло, и все повернулись к нему. – Она и бороды не может вырастить у Мэтью на лице.

– Так ты что же, пошел против всех запретов Конгрегации, взял в жены ведьму, которая ничего не может? – Трудно сказать был ли Галлоглас разгневан этим обстоятельством или неописуемо изумлен. – Жена, способная вызвать бурю или покрыть сыпью тело твоего врага, – это ценное приобретение. Но какой толк от ведьмы, если она не в состоянии вырастить мужу бороду?

– Только Мэтью мог жениться на ведьме, которая черт знает откуда родом и совершенно не владеет колдовством, – вполголоса произнес Хэнкок, обращаясь к Уолтеру.

– Да замолчите вы все! – не выдержал Мэтью. – Мне ваша болтовня мешает думать. Диана не виновата, что вдова Битон оказалась болтливой старой дурой. Да, Диана не может творить колдовство по приказу. И дело не в ее бездарности. На мою жену было наложено заклятие. И довольно об этом. Если еще хоть кто-нибудь из вас начнет обсуждать мое решение или упрекать Диану, я вырву ваше сердце и заставлю съесть, пока оно еще бьется.

– Таков наш господин и повелитель, – сказал Хэнкок, насмешливо отсалютовав Мэтью. – Я было испугался, что это на тебя наложили заклятие. К счастью, нет. Если она под заклятием, в чем причина? Она опасна? Безумна? Или то и другое сразу?

Взбудораженная появлением внезапно объявившихся племянников, встревоженных священников и науськиванием суеверного населения Вудстока на меня, я ощутила слабость в ногах. Протянув руку назад, я попыталась нащупать стул. Но в одежде, сковывающей движения, я потеряла равновесие и начала падать. Чья-то рука грубо подхватила меня под локоть и с неожиданной деликатностью усадила на стул.

– Не волнуйся, тетушка, – с сочувствием произнес Галлоглас. – Уж не знаю, что разладилось в твоей голове, но Мэтью тебя в обиду не даст. У него просто слабость к заблудшим душам, да благословит его Господь.

– У меня всего лишь закружилась голова. А за мой рассудок можешь не беспокоиться! – огрызнулась я.

Глаза Галлогласа вновь сделались ледяными. Он наклонился к моему уху:

– Да одна твоя манера говорить ясно намекает на безумие. Сомневаюсь, что священник станет особо вдумываться. Он уже настроен против тебя. И поскольку ты не из Честера и не из других мест, где мне доводилось побывать, а таких мест весьма много, настоятельно посоветую тебе, тетушка, внимательно следить за своим поведением, чтобы ненароком не оказаться запертой в церковном склепе.

Длинные пальцы стиснули плечо Галлогласа и оттащили его в сторону.

– Попытки напугать мою жену – занятие бесполезное. Можешь мне поверить. Лучше расскажи о людях, которые вам встретились, – холодно сказал Галлогласу Мэтью. – Они были вооружены?

– Нет.

Бросив на меня любопытствующий взгляд, Галлоглас повернулся к дяде.

– Кто сопровождает священника?

– Мэтью, ну откуда нам это знать? Все трое – теплокровные, не представляющие никакого интереса. Один толстый и седовласый, второй – средней комплекции. Оба жаловались на погоду, – скороговоркой произнес Галлоглас, которому явно претили дядины расспросы.

– Бидуэлл, – почти хором произнесли Мэтью и Уолтер.

– И с ним, наверное, Иффли, – предположил Уолтер. – Эти двое всегда на что-то жалуются. На состояние дорог, на шум в питейном заведении, на качество пива.

– Кто такой Иффли? – спросила я.

– Человек, мнящий себя лучшим перчаточником во всей Англии. Сомерс у него работает, – ответил Уолтер.

– Мастер Иффли изготавливает перчатки для королевы, – пояснил Джордж.

– Он сшил ей всего одну пару перчаток для охоты. И было это лет двадцать назад. Маловато, чтобы надуваться от гордости и считать себя самым важным человеком на тридцать миль вокруг, – презрительно фыркнул Мэтью. – Они и поодиночке не блещут умом, а уж вместе становятся редкостными глупцами. Если в деревне не нашли никого лучше их, чтобы послать сюда, мы можем спокойно вернуться к чтению.

– То есть как? – насторожился Уолтер. – Мы будем сидеть и просто ждать, когда они явятся?

– Да. Однако Диана должна постоянно находиться на виду. У меня или у тебя, Галлоглас, – предупредил Мэтью.

– Дядя, тебе незачем напоминать мне о моих семейных обязанностях. Можешь не сомневаться: твоя сварливая женушка сегодня благополучно доберется до вашей спальни.

– Значит, я сварливая? Как мило! Мой муж оказывается членом Конгрегации. Сюда едут какие-то люди с намерением обвинить меня в причинении вреда одинокой старухе. Я нахожусь в странном месте и до сих пор не научилась находить дорогу к спальне. Я вынуждена носить обувь с чужой ноги. И вдобавок меня окружает ватага болтливых подростков! – говорила я, начиная все сильнее заводиться. – Но вам незачем меня опекать. Я в состоянии сама о себе позаботиться!

– Сама о себе позаботиться? – захохотал Галлоглас, качая головой. – Ошибаешься, тетушка. Когда мы выпроводим незваных гостей, нужно будет заняться твоей речью. Из сказанного тобой я едва понял половину.

– Она, должно быть, ирландка, – сказал Хэнкок, глядя на меня. – Это объясняет и произношение, и спутанную речь. Ирландцы – они же все свихнутые.

– Никакая она не ирландка, – возразил Галлоглас. – Я бы сразу узнал ирландскую манеру говорить. Даже при ее свихнутости, если таковая имеется.

– Замолчите! – прогремел Мэтью.

– К нашей сторожке подъехали люди из деревни, – раздался в тишине голос Пьера.

– Ступай приведи их сюда, – распорядился Мэтью, поворачиваясь ко мне. – Говорить предоставь мне. Отвечай на их вопросы, только если я подам знак, но ни в коем случае не раньше. Учти, в присутствии этих людей не должно произойти ничего… сверхъестественного, как было в день прихода вдовы Битон. Голова у тебя еще кружится? Может, хочешь прилечь?

– Мне просто любопытно, – ответила я, смыкая пальцы. – Насчет моей магии или моего здоровья можешь не волноваться. Лучше подумай о том, сколько времени тебе понадобится, чтобы ответить на мои вопросы, когда священник уйдет. И если ты попытаешься вывернуться и отговориться какой-нибудь банальщиной вроде: «Это не моя история, и я не вправе об этом рассказывать», я тебя просто отколочу.

– В таком случае ты в превосходном состоянии. – У Мэтью дернулся рот. Он поцеловал меня в лоб, пробормотав: – Я люблю тебя, ma lionne[9].

– Свои признания в любви прибереги на потом и дай тетушке шанс собраться с мыслями и набраться решимости, – предложил Галлоглас.

– Ну почему каждый так и норовит поучать меня, как я должен обращаться со своей женой? – не выдержал Мэтью.

Его самообладание дало трещину.

– Сам не знаю почему, – простодушно ответил Галлоглас. – Диана чем-то напоминает мне бабулю. Мы сутки напролет советуем Филиппу, как ему лучше всего управлять ею. Только он и ухом не ведет.

Собравшиеся разбрелись по залу, образовав подобие воронки. Ее широкая часть находилась у входа, узкая – возле камина, где сидели мы с Мэтью. Джорджу и Киту предстояло первыми приветствовать святого отца и его спутников. Уолтер поспешил спрятать кости и рукопись «Доктора Фауста», заменив ее «Историей» Геродота. Не Библия, конечно, но, по заверениям Рэли, сочинение древнего грека лучше отвечало ситуации. Кит пытался возражать, называя это жалким подлогом, но в коридоре уже слышались шаги и голоса.

Пьер ввел незваных гостей в зал. Лицо одного из них имело явное сходство с худощавым молодым человеком, недавно снимавшим мерку с моих ног. Это был Джозеф Бидуэлл-старший. Звук закрытой Пьером двери заставил его вздрогнуть и настороженно оглянуться через плечо. Когда его мутноватые глаза увидели, сколько нас собралось в зале, сапожник едва не подскочил на месте. Уолтер, который вместе с Хэнкоком и Генри занимал стратегически важную позицию посередине зала, напрочь игнорировал нервничающего сапожника и презрительно взглянул на человека в заляпанном грязью облачении священника.

– Что привело вас сюда в столь промозглый вечер, мистер Дэнфорт? – спросил Рэли.

– Мое почтение, сэр Уолтер. – Дэнфорт поклонился и снял шляпу, сминая ее поля. – Приветствую вас, милорд, – произнес он следом, увидев графа Нортумберленда. – Вот уж не знал, что вы по-прежнему в наших краях.

– Вас привела какая-то нужда? – учтиво спросил Мэтью. Он продолжал сидеть, небрежно вытянув ноги.

– Добрый вечер, господин Ройдон. – Дэнфорт снова поклонился, теперь уже в нашу сторону, и с любопытством взглянул на меня, однако страх быстро заставил его опустить глаза и заняться рассматриванием своей шляпы. – Мы не видели вас ни в церкви, ни в деревне. Бидуэлл решил, что вам нездоровится.

Бидуэлл переминался с ноги на ногу. Его сапоги жалобно скрипели. К скрипу примешивалось хриплое, натужное дыхание и отрывистый кашель. Мятый кружевной воротник сдавливал ему горло и вздрагивал всякий раз, когда сапожник пытался набрать воздуха в легкие. Ткань воротника была износившейся и обтрепанной, а жирное коричневое пятно возле подбородка намекало на то, что за ужином сапожник угощался подливой.

– Да, в Честере меня свалила болезнь, но Божьей милостью и заботами моей жены я быстро поправился. – Мэтью сжал мою руку, выражая признательность мужа заботливой жене. – Мой врач посчитал, что нужно подрезать волосы и сбрить бороду, чтобы ускорить выздоровление. Не знаю, действительно ли это помогло, а вот холодные ванны, на которых настаивала Диана, точно указали моей лихорадке на дверь.

– Жена? – бесцветным голосом произнес Дэнфорт. – Вдова Битон мне не говорила…

– Я не склонен посвящать невежественных женщин в свои личные дела! – резко ответил Мэтью.

Бидуэлл чихнул. Мэтью вначале наградил сапожника сочувственным взглядом, затем придал своему лицу выражение, какое бывает у человека, когда до него что-то начинает доходить. Личность Мэтью сегодня преподносила мне открытие за открытием, включая и его недюжинные актерские способности.

– Как же я сразу не догадался? Понимаю: вы пришли просить Диану вылечить Бидуэлла. – Теперь на лице Мэтью было написано искреннее сожаление. – Сколько же пустых сплетен гуляет по миру! Неужели по деревне уже распространились слухи о способностях моей жены?

Мы переместились в эпоху, где медицина находилась в опасном соседстве с колдовством. Мэтью что, пытается втянуть меня в новую беду?

Бидуэлл хотел ответить, но из горла вырывалось лишь хриплое клокотание. Сапожник ограничился тем, что замотал головой.

– Если ты пришел не за лечением, должно быть, ты принес готовую обувь Дианы. – Мэтью с обожанием посмотрел на меня, затем повернулся к священнику. – Вы наверняка слышали, мистер Дэнфорт, что во время нашего путешествия у моей жены пропали все вещи из ее гардероба. – Внимание Мэтью переместилось на сапожника. – Бидуэлл, я знаю, что ты человек занятой. Но я надеюсь, что хотя бы башмаки на деревянной подошве уже готовы. На этой неделе Диана собиралась пойти в церковь, а при таких дождях все подходы в лужах. И грязь непролазная. Неужели некому исправить положение?

Грудь перчаточника Иффли негодующе раздувалась с тех самых пор, как Мэтью произнес первые слова. И в какой-то момент бедняга не выдержал:

– Бидуэлл принес обувь, за которую вы заплатили, но мы явились сюда не ради заказов вашей жены. Есть дела поважнее деревянных башмаков и луж возле церкви.

Иффли хотел было поплотнее закутаться в плащ, тем самым показав нам, что он человек благородный, однако намокшая шерстяная ткань плаща лишь усиливала его сходство с мокрой крысой. Заостренный нос и глазки-бусинки впечатляюще дополняли картину.

– Скажите ей, мистер Дэнфорт.

Казалось, преподобный Дэнфорт скорее согласился бы жариться в аду, чем стоять в доме Мэтью Ройдона, да еще перед его женой.

– Не молчите. Скажите ей, – подзуживал священника Иффли.

– Недавно было заявлено…

Едва Дэнфорт успел произнести эти слова, как Уолтер, Генри и Хэнкок встали и приблизились к нему.

– Если вы, сэр, явились сюда делать заявления, можете адресовать их мне или его светлости, – сурово сказал ему Уолтер.

– Или мне, – подхватил Джордж. – Я достаточно образован по части законов.

– А-а-а… Э-э-э… Да… Однако…

Больше из глотки святого отца не вырвалось ни слова.

– Вдова Битон заболела. И Бидуэлл-младший тоже, – сообщил Иффли, который, в отличие от струхнувшего Дэнфорта, не потерял присутствия духа.

– Не сомневаюсь, нас всех поразил один и тот же недуг. Сначала меня, а теперь и молодого Джозефа, – негромко произнес мой муж. Он стиснул мне пальцы, а Галлоглас, находившийся у меня за спиной, негромко выругался. – Скажи, Иффли, в чем именно ты обвиняешь мою жену?

– Вдова Битон отказалась помочь ей в каком-то злом деянии. И тогда госпожа Ройдон пообещала, что у вдовы будет ломить все кости и вдобавок болеть голова.

– Мой сын потерял слух, – пожаловался Бидуэлл. Голос у него был совсем жалкий от свалившегося несчастья и обилия мокроты, требовавшей выхода. – Теперь у сына постоянно звенит в ушах, словно кто-то звонит в колокольчик. Вдова Битон говорит, что Джозефа околдовали.

– Нет, – прошептала я.

Кровь вдруг разом отлила у меня от головы. Галлоглас успел схватить меня за плечи, не давая накрениться вбок.

Слово «околдовали» заставило меня заглянуть в знакомую пропасть. Я всегда боялась, что люди пронюхают, кем были мои предки начиная с Бриджит Бишоп. Тогда начнутся любопытные взгляды и подозрения. Единственным возможным ответом было бегство. Я попыталась высвободить свои пальцы из хватки Мэтью, но его собственные превратились в камень. Да и Галлоглас по-прежнему придерживал меня за плечи.

– Вдова Битон давно страдает ревматизмом, а на сына Бидуэлла время от времени нападала болезнь, именуемая горловой гнилью. От нее часто бывает боль в ушах и глухота. Все это случалось и прежде, до приезда моей жены в Вудсток. – Мэтью лениво махнул рукой, показывая гостям, что только зря теряет время, выслушивая их домыслы. – Старуха попросту завидует способностям Дианы, а молодого Джозефа потрясла ее красота. К тому же он завидует, что я женат, а он нет. Это не заявления, а праздные домыслы.

– Будучи священнослужителем, господин Ройдон, я обязан относиться к подобным вещам со всей ответственностью. К тому же я кое-что читал об этом.

Мистер Дэнфорт сунул руку во внутренний карман своей черной сутаны и вытащил оттуда подобие книжки. Она состояла из нескольких десятков страниц, грубо сшитых суровой ниткой. Время и частое использование обтрепали края страниц, истончили бумагу, придав ей сероватый оттенок. Я находилась слишком далеко от священника и не видела заглавной страницы. Зато трое вампиров ее увидели. Джордж тоже. Он побледнел.

– Это часть трактата «Malleus Maleficarum»[10]. Не думал, мистер Дэнфорт, что вы так хорошо знаете латынь, чтобы понимать столь сложное произведение, – сказал Мэтью.

Из всех пособий по охоте на ведьм это было самым известным и обширным. Одно название трактата – «Молот ведьм» – вызывало ужас в сердце каждой ведьмы.

Слова Мэтью явно задели священника.

– Я учился в университете, господин Ройдон.

– Рад это слышать. В таком случае вам известно, что трактат не должен находиться в руках людей, некрепких умом и суеверных.

– Вам это известно? – спросил Дэнфорт.

– Я тоже учился в университете, – скромно ответил Мэтью.

– Тогда вы понимаете причины, заставляющие меня допросить эту женщину.

Дэнфорт попытался подойти ко мне, однако глухое рычание Хэнкока удержало его на месте.

– У моей жены прекрасный слух. Вам незачем подходить к ней вплотную.

– Я же говорил вам, что госпожа Ройдон обладает сверхъестественными способностями! – торжествующе произнес Иффли.

Дэнфорт сжал в руках замызганный трактат.

– Госпожа Ройдон, кто научил вас этим вещам? – громко спросил он. Эхо повторило его вопрос. – У кого вы учились ведьмовству?

Вот оно – начало безумия. Все начиналось с вопросов, направленных на то, чтобы обвиняемая выдала других ведьм. Ведьмы с пугающей регулярностью попадали в паутину лжи и гибли. Благодаря подобным ухищрениям тысячи моих соплеменниц подверглись изуверским пыткам и были убиты. Я уже была готова крикнуть, что не понимаю вопросов священника.

– Молчи, – ледяным тоном прошептал мне Мэтью.

– Странные события происходят нынче в Вудстоке, – продолжал Дэнфорт. – Белый олень вдруг перебежал дорогу вдове Битон. Он остановился на обочине и смотрел на старуху, пока у той все тело не покрылось холодным потом. А минувшей ночью в окрестностях ее дома видели серого волка. Его глаза сверкали в темноте, и были они ярче огней маяка в бурю. Вам знакомы эти животные? Кто наделил вас способностью повелевать ими?

На этот раз Мэтью не потребовалось предупреждать меня о молчании. Вопросы священника выстраивались в знакомую цепочку. Нечто подобное я изучала в аспирантуре.

– Ведьма обязана ответить на ваши вопросы, мистер Дэнфорт, – бубнил Иффли, дергая священника за рукав. – Оскорбительное высокомерие, проявляемое этой дочерью тьмы, недопустимо в богобоязненной общине вроде нашего Вудстока.

– Моя жена говорит с посторонними только с моего согласия, – заявил Мэтью. – И думай, Иффли, кого ты смеешь называть ведьмой.

Чем активнее становились наскоки непрошеных гостей, тем труднее было Мэтью сохранять спокойствие.

Глаза священника переместились на Мэтью и снова устремились на меня. Я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Ее сделка с дьяволом не позволяет ей говорить правду, – сказал Бидуэлл.

– Помолчи, мастер Бидуэлл! – шикнул на него Дэнфорт. – Что ты желаешь сказать, дитя мое? Кто представил тебя дьяволу? Некая другая женщина?

– Или мужчина, – едва слышно проговорил Иффли. – Госпожа Ройдон не единственное дитя тьмы, обитающее здесь. В этом доме находятся странные книги и инструменты. А по ночам здесь устраиваются сборища, где вызывают духов.

Не выдержав, Хэрриот бросил свою книгу в Дэнфорта:

– Математика это, сэр, а не магия. Вдова Битон увидела страницу из труда по геометрии.

– Не вам определять величину зла, обитающего здесь, – прошипел Иффли.

– Если вздумали искать зло, поищите в доме вдовы Битон. – Мэтью держался изо всех сил, но чувствовалось, что надолго его не хватит.

– Вы никак обвиняете вдову Битон в ведьмовстве? – резко спросил Дэнфорт.

– Нет, Мэтью. Только не это, – прошептала я, потянув его за воротник.

Мэтью повернулся ко мне. Его лицо утратило человеческие черты. Зрачки расширились, а сами глаза остекленели. Я покачала головой. Он шумно втянул воздух, пытаясь погасить ярость, вызванную вторжением в его дом, и не менее яростное стремление защитить меня.

– Не допускайте его слова до своих ушей, мистер Дэнфорт. Возможно, и Ройдон является орудием дьявола, – предостерег священника Иффли.

Мэтью угрюмо оглядел всех троих:

– Если у вас есть причины обвинять мою жену в злодеяниях, найдите мирового судью, и пусть он выслушивает ваши обвинения. А сейчас убирайтесь вон. На обратном пути советую вам, Дэнфорт, хорошенько подумать, стоит ли брать себе в союзники таких, как Иффли и Бидуэлл.

Священник шумно сглотнул.

– Слышали, что вам сказано?! – рявкнул Хэнкок. – Вон!

– Правосудие свершится, господин Ройдон. Божий суд, – заявил Дэнфорт, пятясь к выходу.

– Но только в том случае, Дэнфорт, если моя версия случившегося прежде не закроет это дело, – пообещал Уолтер.

Из сумрака вышли Пьер и Шарль. Открыв двери настежь, они выпроводили ошеломленных людей из зала. За окнами яростно завывал ветер. Чувствовалось, вот-вот начнется буря. Это лишь подтвердит подозрения троицы о моих сверхъестественных способностях.

«Бежать, бежать, бежать!» – требовала моя интуиция. Кровь бурлила от избытка адреналина. Я снова превратилась в дичь, на которую охотятся. Галлоглас и Хэнкок повернулись ко мне, привлеченные запахом страха, сочившегося из всех моих пор.

– Не приближайтесь к ней, – предостерег вампиров Мэтью. Он сел передо мной на корточки. – Интуиция Дианы требует, чтобы она спасалась бегством. Ничего, скоро это пройдет.

– Это никогда не закончится. Мы явились сюда, рассчитывая на помощь, но даже здесь меня преследуют, – сказала я, закусывая губу.

– Тебе нечего бояться. Дэнфорд и Иффли дважды подумают, прежде чем затевать новые пакости, – твердо сказал Мэтью, смыкая пальцы вокруг моих похолодевших рук. – Никто не хочет иметь меня своим врагом: ни существа иной природы, ни люди.

– Я понимаю, почему тебя боятся вампиры, демоны и ведьмы. Ты член Конгрегации, и тебе по силам их уничтожить. Неудивительно, что вдова Битон явилась по первому требованию. Но это не объясняет отношение людей к тебе. Должно быть, Дэнфорт и Иффли подозревают, что ты… варг.

Я удержалась, чтобы не произнести слово «вампир».

– Они для Мэтью не представляют никакой опасности, – сказал Хэнкок, явно не понимавший моих страхов. – Они пешки. Но к сожалению, они способны донести эту историю до ушей тех, кто наделен и властью, и влиянием. А такие люди есть.

– Не слушай его, – посоветовал мне Мэтью.

– Что это за люди? – спросила я.

Галлоглас вздохнул:

– Ради всего святого, Мэтью, ты у меня на глазах творил жуткие дела, но как ты мог утаить и это от твоей жены?

Мэтью смотрел на огонь. Когда наконец он снова повернулся ко мне, его глаза были полны сожаления.

– Мэтью, ну скажи! – взмолилась я.

С самого первого мешка писем, которые доставили Мэтью, у меня в животе возникло нечто вроде узла. И день за днем этот узел становился все туже.

– Они не считают меня вампиром. Они знают, что я шпион.


Глава 6

– Шпион? – отупело повторила я.

– Нам предпочтительнее тайными агентами именоваться, – с заметным раздражением сказал Кит.

– Заткнись, Марло, не то я сам тебе пасть заткну! – рявкнул Хэнкок.

– Избавь нас от своих угроз. Тебя всерьез никто не принимает, когда слова твои трещат, как мокрые дрова в камине. – Марло горделиво вскинул голову. – А если твоя манера говорить со мной учтивою не станет, то очень скоро не увидишь ты на сцене всех этих королей валлийских и солдат. Я выведу всех вас предателями и кучкой недалеких слуг.

– Что такое вампир? – спросил Джордж.

Он полез за своей записной книжкой. Другая рука потянулась за куском коврижки. Как всегда, на него почти не обращали внимания.

– Так, значит, ты некто вроде Джеймса Бонда Елизаветинской эпохи? Но…

Я взглянула на Марло и с ужасом вспомнила, какой конец его ожидает. Он не доживет до тридцати лет. Его убьют в таверне Дептфорда, где между ним и несколькими сомнительными личностями вспыхнет ссора, окончившаяся поножовщиной. Это преступление свяжут со шпионской деятельностью Кита.

– Вы про лондонского шляпника, который живет близ церкви Святого Дунстана и делает такие аккуратные поля у шляп? Про того Джеймса Бонда? – усмехнулся Джордж. – И почему вам, госпожа Ройдон, вздумалось уподобить Мэтью шляпному мастеру?

– Нет, Джордж, это другой Джеймс Бонд, – ответил Мэтью. Он все так же сидел на корточках, наблюдая за моей реакцией. – Тебе об этом лучше не знать, – сказал он мне.

– Дерьмо собачье! – Я не знала и не желала знать, существовало ли такое ругательство в эпоху Елизаветы. – Я заслуживаю правды.

– Возможно, госпожа Ройдон. Но если Мэтью вы любите всерьез, бессмысленно настаивать на правде, – произнес Марло. – Он более не различает, что правда, а что нет. И потому так ценен ее величеству.

– Мы оказались здесь, чтобы найти тебе учительницу, – упрямо заявил Мэтью, пристально глядя на меня. – А то, что я член Конгрегации и вдобавок агент королевы, убережет тебя от всех бед. Что бы ни происходило в Англии, я непременно знаю об этом.

– Прекрасное утверждение, однако ты так и не догадался о моих подозрениях. А они одолевают меня уже несколько дней подряд. Что-то явно происходит, или назревают какие-то события. Неспроста тебе доставляют столько писем. И ты постоянно о чем-то споришь с Уолтером.

– Ты видишь то, что я позволяю тебе видеть. И не более того.

С тех пор как мы появились в Олд-Лодже, склонность Мэтью к властвованию возросла в разы, но от этих слов у меня по-настоящему отвисла челюсть.

– Как… ты… смеешь? – спросила я, с расстановкой произнося каждое слово.

Мэтью знал: меня всю жизнь окружали тайны. И я дорого заплатила за них.

Я встала со стула.

– Сядь! – потребовал Мэтью. – Пожалуйста, – добавил он, беря меня за руку.

Хэмиш Осборн – лучший друг Мэтью – предупреждал меня: попав в XVI век, я не узнаю своего мужа. Там он будет совсем другим. Да и как иначе, если весь мир тогда был совсем другим? Женщинам вменялось принимать слова мужчины, не сомневаясь в сказанном. А Мэтью, очутившись в кругу старых друзей, быстро вспомнил свое прежнее поведение и прежние шаблоны мышления.

– Я сяду, только если ты ответишь на мои вопросы. Я хочу знать, кому ты поставляешь сведения и как вообще ты встрял во все это.

Лица его племянника и друзей были встревоженными, словно я требовала раскрыть секреты государственной важности.

– Им уже известно про Кита и про меня, – сказал Мэтью, перехватывая мой взгляд. Чувствовалось, он подбирает слова. – А началось все это с Фрэнсиса Уолсингема. – (Я ждала продолжения.) – Я покинул Англию в конце правления Генриха Восьмого. Некоторое время провел в Константинополе, оттуда отправился на Кипр, потом скитался по Испании, воевал при Лепанто и даже основывал в Антверпене печатное дело. Для варга это обычный путь. Мы ищем трагедии, ищем возможности проскользнуть в чью-то жизнь. Но ни одно из занятий меня не привлекало и не увлекало, и потому я вернулся на родину. Франция находилась на грани религиозной и гражданской войны. Поживи с мое, и ты научишься узнавать ее признаки. Один школьный учитель-гугенот с радостью взял от меня деньги и отправился в Женеву, где мог растить дочерей, не опасаясь за их жизнь. Я принял личину его давно умершего двоюродного брата, перебрался в его парижский дом и зажил под именем Мэтью де ла Форе.

– «Мэтью из лесу»? – перевела я с французского, удивленно вскинув брови.

– Так звали того учителя, – лукаво усмехнулся Мэтью. – Париж был опасным местом. Уолсингем, отправленный туда в качестве английского посла, как магнит притягивал к себе всех мятежников, разочаровавшихся в существующем порядке вещей. В конце лета тысяча пятьсот семьдесят второго года недовольство во Франции достигло точки кипения. Я уберег Уолсингема от смерти, а вместе с ним – английских протестантов, нашедших у него пристанище.

– Кровавая Варфоломеевская ночь, – вздрогнула я, подумав о поистине кровавой свадьбе французской принцессы-католички и ее жениха-протестанта.

– Тайным агентом королевы я сделался позже, когда она снова отправила Уолсингема в Париж. Считалось, что он займется устройством брака ее величества с одним из принцев династии Валуа. – Мэтью насмешливо фыркнул. – Я понимал, что королева вовсе не заинтересована в замужестве. Но во время того визита я узнал о сети осведомителей, созданной Уолсингемом.

Взглянув мне в глаза, мой муж тут же отвернулся. Он по-прежнему что-то скрывал от меня. Я мысленно проанализировала его рассказ и нашла сомнительные моменты в повествовании. Из услышанного следовал однозначный вывод: Мэтью был французом, католиком и потому никак не мог иметь политических контактов с Елизаветой Тюдор ни в 1572 году, ни в 1590-м. Если он работал на британскую корону, цель явно была крупнее. Но ведь Конгрегация поклялась держаться подальше от человеческой политики.

А вот Филипп де Клермон и его Рыцари Лазаря такой клятвы не давали.

– Ты работал и продолжаешь работать на своего отца. Ты не только вампир, но и католик, живущий в протестантской стране.

Одно то, что Мэтью собирал сведения не только для Елизаветы, но и для Рыцарей Лазаря, многократно увеличивало опасность. В елизаветинской Англии охотились не только на ведьм. В «группе риска» оказывались предатели, те, кто обладал необычными способностями, а также люди иного вероисповедания.

– Если ты вмешиваешься в политику людей, Конгрегация тебе ничем не поможет. Как твоя семья могла склонить тебя к столь рискованным занятиям?

Мой вопрос вызвал улыбку Хэнкока.

– Потому в состав Конгрегации обязательно входит кто-нибудь из де Клермонов. Нужно следить, чтобы высокие идеалы не мешали проворачивать выгодные дела.

– Я не в первый раз работаю на Филиппа и не в последний. Ты здорово умеешь раскрывать секреты, а я столь же здорово умею их хранить, – без обиняков заявил Мэтью.

Ученый. Вампир. Воин. Шпион. Мне открылась еще одна грань личности мужа. Теперь я лучше понимала его укоренившуюся привычку никогда ни о чем не рассказывать, если к тому не вынудят обстоятельства. Эта привычка проявлялась у Мэтью в большом и малом.

– Мне нет дела до твоего громадного опыта! Твоя безопасность зависит от Уолсингема, а ты его обманываешь! – бросила я, еще больше разозленная услышанным.

– Уолсингем умер. Теперь я передаю сведения Уильяму Сесилу.

– А Кит? Он работает на Сесила или на тебя?

– Не говори ей, Мэтью, – встрепенулся Кит. – Ведьме доверять нельзя.

– А тебе можно, лукавый маленький призрак? – тихо спросил Хэнкок. – Ведь это ты подстрекал жителей деревни.

Щеки Кита сделались пунцовыми, вдвойне подтверждая его вину.

– Черт побери, Кит! Ты что натворил? – спросил ошеломленный Мэтью.

– Ничего, – угрюмо буркнул Марло.

– Ты опять рассказываешь сказки, – погрозил ему пальцем Хэнкок. – Я ведь тебя уже предупреждал, мастер Марло: мы этого не потерпим.

– Вудсток и так был полон слухов о супруге Мэтью, – возразил Кит. – А там, где слухи, жди Конгрегации посланцев. Откуда мог я знать, что Конгрегация уже явилась?

– Слушай, де Клермон, теперь ты наконец позволишь мне его убить? Я несколько веков подряд мечтаю оборвать его жизнь, – признался Хэнкок, хрустя костяшками пальцев.

– Нет. Убивать его я не позволю. – Мэтью устало провел рукой по лицу. – Появилось бы слишком много вопросов, а у меня сейчас не хватает терпения придумывать убедительные ответы. Обычные деревенские сплетни. Я их погашу.

– Только время опасное для подобных сплетен, – тихо заметил ему Галлоглас. – Берик – одно из мест. Ты знаешь, как известие о ведьмах взбудоражило жителей Честера. Когда мы ехали на север, в Шотландию, положение дел в Честере было еще хуже.

– Если поиск ведьм достигнет и наших мест, она нас всех погубит, – предрек Марло, указывая на меня.

– Людские волнения не выйдут за пределы Шотландии, – возразил Мэтью. – А ты, Кит, больше не смей ходить в деревню.

– Она здесь появилась в День Всех Святых, исполнив предсказание о приходе страшной ведьмы. Неужели не понятно? Сначала твоя жена подняла бурю, и Яков, король Шотландии, чуть не утонул. Теперь ее внимание на Англию простерлось. Об этом нужно сообщить Сесилу. От нее исходит опасность для нашей королевы.

– Угомонись, Кит! – потребовал Генри, беря драматурга за руку.

– Вы мне не заткнете рот! А сообщить все королеве – мой долг. Однажды, Генри, ты скажешь, что я был прав. С тех пор как ведьма появилась в этом доме, вас будто подменили. Как быстро она сумела вас околдовать. – Кит вошел в раж, его глаза неистово блестели. – Ты с ней возишься, как с младшей сестрой. Джордж почти влюблен в нее. Том восхищен ее умом. А Уолтер, если бы не боялся Мэтью, прижал бы ее к стенке и задрал подол. Послушай, Мэтт, верни ее туда, где нашел. Нам без нее так счастливо жилось.

– Мэтью не был счастлив, – возразил Том, которого злая энергия, исходящая от Кита, заставила подойти ближе.

Кит повернулся ко мне. Его лицо было воплощением мольбы.

– Вы говорите, что любите его. А известно ль вам, каков он на самом деле? Вы видели, как он пирует? Чувствовали голод в нем, когда поблизости есть кто-то с теплой кровью? Способны ли вы принять Мэтью целиком, не отвергая ни темноты его души, ни света, как принимаю его я? У вас есть магия для утешения, а я без Мэтью мертв. Когда его нет рядом, в моем уме нет и стихов. И только Мэтью видит крупицы доброго, что есть во мне. Оставьте мне его! Молю вас!

– Не могу, – ответила я.

Кит вытер рот рукавом, словно этот жест мог удалить и все следы моего присутствия.

– Когда вся Конгрегация узнает о вашей страсти к нему…

– Если моя, как вы изволили выразиться, страсть к нему запретна, тогда и ваша тоже, – перебила я очередную его тираду, и Марло вздрогнул. – Но никто из нас не выбирает, кого любить.

– Иффли и его друзья – лишь первые, кто обвинил вас в ведьмовстве, – с печальным триумфом произнес Кит. – Попомните мои слова. Не только ведьмам дана способность будущее видеть. Нам, демонам, она доступна тоже.

Мэтью обнял меня за талию. Я ощутила знакомое прикосновение холодных пальцев. Жест, означавший, что я принадлежу вампиру. Для Мэтью это было впечатляющим напоминанием о его прежней неспособности оградить меня от опасностей. Кит поморщился, почти не пытаясь скрыть глубокого разочарования.

– Если ты настолько проницателен, тогда тем более должен был бы заранее знать, чем обернется для меня твое предательство, – сказал Мэтью, которым вновь начинало овладевать раздражение. – Прочь с глаз моих, Кит, иначе… Бог мне свидетель… от тебя ничего не останется. И в гроб положить будет нечего.

– Тебе она дороже, чем я? – спросил явно ошеломленный Кит.

– Тут и раздумывать нечего. Убирайся! – повторил Мэтью.

Кит уходил из зала с нарочитой неспешностью, однако в коридоре его шаги ускорились. Они делались все быстрее, отдаваясь по деревянным ступенькам. Драматург спешил в свою комнату.

– Надо будет проследить за ним, – сказал Галлоглас, вновь поворачиваясь к Хэнкоку. – Ему сейчас нельзя доверять.

– Марло никогда нельзя доверять, – пробормотал Хэнкок.

В открытую дверь бесшумно вошел Пьер с письмом в руке. Вид у слуги был встревоженный, если не сказать – испуганный.

– Не сейчас, Пьер, – простонал Мэтью, снова усаживаясь перед камином и протягивая руку к бокалу с вином. – Этот день и так плотно забит разными бедами. Королева, страна, католики… Пусть полежит до утра.

– Но… милорд… – запинаясь, произнес слуга, держа письмо в вытянутой руке.

Мэтью взглянул на решительный почерк автора письма:

– Христос и все святые Его!

Мэтью потянулся за письмом, но его пальцы вдруг замерли. У него несколько раз дернулся кадык. В уголке глаза появилась ярко-красная капля, которая быстро упала на воротник. Кровавая слеза вампира.

– Что случилось, Мэтью? – спросила я, заглядывая через плечо и пытаясь понять причину столь внезапного горя, которое охватило моего мужа.

– Похоже, день еще не окончен, – невесело проговорил Хэнкок, отходя назад. – Есть дело, требующее твоего внимания. Твой отец думает, что ты мертв.

В моем времени мертвым был Филипп – отец Мэтью, погибший окончательно и бесповоротно ужасной, трагической смертью. Но мы находились в 1590 году, и Филипп был жив и полон сил. Едва мы появились в этой эпохе, я начала опасаться случайной встречи с Изабо или с Мириам, лабораторной ассистенткой Мэтью. Меня пугала даже не сама встреча, а ее возможные последствия в будущем. Я часто думала о том, каково было бы Мэтью увидеть Филиппа.

Прошлое, настоящее и будущее столкнулись. Загляни я сейчас в углы, наверняка увидела бы, как стремительно разматываются нити времени. Возможно, я бы даже уловила их недовольный шелест. Однако я смотрела только на Мэтью и на безупречно белый кружевной воротник, где краснел след от кровавой слезы.

Галлоглас торопливо изложил предысторию:

– Сам посуди: из Шотландии приходят тревожные новости и тут ты вдруг исчезаешь. Мы испугались, что королева послала тебя на север, ты попал в заваруху и был схвачен. Мы искали тебя целых два дня, а когда не нашли никаких следов… Мэтью, войди в наше положение. Нам не оставалось иного, как сообщить Филиппу о твоем исчезновении. Иначе Конгрегация подняла бы шум.

– Это еще не все, милорд.

Пьер перевернул письмо. Печать на обратной стороне показалась мне печатью ордена Рыцарей Лазаря. Впрочем, нет. Ее воск был смешением красного и черного. Воск находился по краям. А в середине, где полагается быть оттиску, блестела старинная серебряная монета: тонкая, с щербатой кромкой. На монете были изображены крест и полумесяц – два символа семейства де Клермон.

– Что вы ему сказали?

Мэтью как зачарованный смотрел на бледный кружок серебра, плавающий в красно-черном восковом море.

– Теперь, когда Филипп прислал это письмо, наши слова уже не имеют значения. За неделю ты должен добраться до французских земель. В противном случае Филипп сам отправится в Англию, – пробубнил Хэнкок.

– Ты же знаешь, Хэнкок, что мой отец не может сюда приехать. Это невозможно.

– Разумеется, невозможно. За его настырное вмешательство в кухню английской политики королева приказала бы немедленно отрубить ему голову. Поэтому ты сам должен поехать к нему. Если ехать не останавливаясь, времени на дорогу тебе хватит, – заверил Мэтью Хэнкок.

– Не могу, – ответил Мэтью, вперившись в невскрытое письмо.

– У Филиппа на всем пути будут приготовлены лошади. Ты быстро доберешься, – заверил Мэтью Галлоглас, опуская руку на дядино плечо.

Мэтью поднял голову. Глаза его сделались дикими.

– Дело не в расстоянии. Дело… – Он умолк.

– Пойми: он муж твоей матери. Ты всецело можешь доверять Филиппу… если, конечно, ты не врал и ему, – сказал Хэнкок.

Глаза валлийца сощурились, словно его догадка попала в точку.

– Кит прав. Мне никто не может доверять. – Мэтью вскочил на ноги. – Моя жизнь – нагромождение лжи.

– Мэтью, сейчас не время забивать голову пустым философствованием. Даже сейчас Филипп наверняка терзается вопросом, не потерял ли он еще одного сына! – воскликнул Галлоглас. – Оставь свою девчонку с нами, садись на лошадь и отправляйся к отцу. Если начнешь упрямиться, я вышибу из тебя сознание и мы с Хэнкоком сами повезем тебя к Филиппу.

– Не знаю, где ты набрался такой уверенности, Галлоглас, если осмелился отдавать мне приказы. – В голосе Мэтью зазвучали угрожающие нотки, он уперся руками в каминную доску и наклонился, глядя на игру пламени.

– Я уверен в своем деде. Тебя варгом сделала Изабо, но в жилах моего отца текла кровь Филиппа.

Слова Галлогласа больно задели Мэтью. Он вскинул голову, изменив своему обычному бесстрастию.

– Джордж и Том, сходите наверх, проведайте Кита, – распорядился Уолтер, удаляя друзей из зала.

Рэли кивнул Пьеру. Слуга понял намек и подключился к выпроваживанию. По коридору разнесся приказ подать вина и еды. Вручив обоих заботам Фрасуазы, Пьер вернулся, плотно закрыл двери и встал перед ними. В числе свидетелей разговора Галлогласа с Мэтью остались Уолтер, Генри, Хэнкок и я, а также молчаливый Пьер.

– Ты должен ехать в Сет-Тур. Филипп не успокоится, пока не увидит твое окоченевшее тело или тебя, живого и невредимого. Он не доверяет ни Елизавете, ни Конгрегации. – Теперь Галлоглас старался успокоить Мэтью, но не мог вытащить его из отрешенного состояния. – Можешь обманывать других и себя самого, если тебе это так уж надо! – в отчаянии воскликнул Галлоглас. – Если желаешь, ночь напролет обсуждай другие возможности. Но тетушка права: все это – дерьмо собачье! – Голос Галлогласа дрогнул. – У твоей Дианы странный запах. И ты пахнешь старше, чем пах на прошлой неделе. Я знаю секрет, который вы оба храните. И он тоже раскроет этот секрет.

Итак, Галлоглас унюхал, что я путешественница во времени. Я мельком взглянула на Хэнкока и поняла: он тоже это знает.

– Довольно! – вдруг крикнул Уолтер.

Галлоглас и Хэнкок мгновенно умолкли. Причину я увидела на мизинце Уолтера: там поблескивало кольцо с изображением Лазаря и гроба.

– Значит, вы тоже рыцарь, – недоуменно протянула я.

– Да, – лаконично ответил Уолтер.

– И по своему положению выше Хэнкока. А как насчет Галлогласа?

Я до сих пор так и не могла понять, кто здесь кому подчиняется и в какой степени. Мой вопрос был продиктован отчаянной попыткой хоть как-то в этом разобраться.

– По своему положению, мадам, я выше всех присутствующих, за исключением вашего мужа, – сообщил Рэли. – В это число входите и вы.

– Ваша власть на меня не распространяется! – огрызнулась я. – Мне просто хочется знать, какова ваша роль в делах семейства де Клермон. Вам понятен мой вопрос, Уолтер?

Сердитые синие глаза Рэли уперлись в глаза Мэтью.

– Она всегда себя так ведет?

– Обычно да, – сухо ответил Мэтью. – К этому не сразу привыкаешь, но мне даже нравится. Возможно, со временем понравится и тебе.

– В моей жизни уже есть одна требовательная женщина. Второй не нужно, – усмехнулся Рэли. – Если вам, госпожа Ройдон, так любопытно узнать, какое положение я занимаю, извольте. Я командую английской ветвью братства. Поскольку Мэтью входит в Конгрегацию, он этого делать не может. Другие члены семейства выполняют иные обязанности. Или отказываются выполнять. – Уолтер зыркнул на Галлогласа.

– Значит, вы один из восьмерых провинциальных мастеров, подчиняющихся непосредственно Филиппу, – сказала я, обдумывая услышанное. – Удивлена, что вы не являетесь девятым рыцарем.

Девятый рыцарь был загадочной фигурой. Кто он – знали лишь на самых высших уровнях.

Рэли так громко и смачно выругался, что даже вышколенный Пьер не удержался от возгласа.

– Ты утаиваешь от жены, что являешься членом Конгрегации и шпионом королевы, и в то же время рассказываешь ей о внутреннем устройстве братства!

– Она спросила. Я ответил, – простодушно сказал Мэтью. – Думаю, на сегодня хватит разговоров об ордене Лазаря.

– Твоя жена не удовлетворится услышанным. Она будет землю носом рыть, пока не узнает все. – Рэли хмуро скрестил руки на груди. – Я избавлю вас от волнений, а Мэтью – от ваших расспросов… Девятый рыцарь – Генри. Он не желает принимать протестантскую веру, что делает его весьма уязвимым. Здесь ему могут предъявить обвинение в государственной измене. В Европе он легкая добыча для любого недовольного, кто мечтает лишить ее величество трона. Филипп предложил ему эту должность, дабы оградить Генри от тех, кто способен злоупотребить доверчивостью его натуры.

– Генри? Мятежник?

Я смотрела на кроткого великана. Открытие за открытием!

– Я не мятежник, – сдержанно возразил Генри. – Но покровительство Филиппа де Клермона не раз спасало мне жизнь.

– Видишь ли, Диана, граф Нортумберленд – могущественный и влиятельный человек, – спокойно пояснил Мэтью. – Это делает его ценной пешкой в руках беспринципного игрока.

Галлоглас выразительно кашлянул:

– Нельзя ли оставить разговоры о братстве и вернуться к более насущным вопросам? Конгрегация потребует от Мэтью утихомирить брожения в Берике. Королева, наоборот, велит ему подогреть тамошние страсти. Расчет прост: пока шотландцы заняты ловлей ведьм, им не до коварных замыслов в отношении Англии. Новую жену Мэтью только что обвинили в ведьмовстве, а отец требует возвращения Мэтью во Францию.

– Ну и клубочек, – поморщился Мэтью, сдавливая себе переносицу.

– И как ты предлагаешь распутать этот клубок? – спросил Уолтер. – Галлоглас утверждает, что Филиппу нельзя приезжать сюда. Однако я боюсь, что и Мэтью не стоит ехать во Францию.

– Никто и не говорил, что разом выдержать наскоки трех мастеров и жены будет легко, – с кислым видом заявил Хэнкок.

– Так какой из чертовых путей выберешь ты? – спросил у Мэтью Галлоглас.

– Если Филипп в ближайшее время не получит монету, собственноручно вплавленную мной в другую печать, он отправится меня разыскивать, – ответил Мэтью. В его голосе снова появилась отрешенность. – Это испытание верности. Мой отец любит устраивать испытания.

– Отец в тебе не сомневается. Когда вы встретитесь, все недоразумения тут же разрешатся, – гнул свою линию Генри. – Ты всегда говорил, что у меня должен быть свой замысел, иначе я рискую быть вовлеченным в чужие. Скажи, что́ нам необходимо сделать, и мы обо всем позаботимся.

Мэтью молча перебрал имеющиеся возможности, поочередно отбрасывая их. У кого-нибудь другого анализ этих сложнейших комбинаций, превосходящих шахматные, занял бы несколько дней. Мэтью понадобилось несколько минут. Его лицо оставалось почти спокойным, но были другие признаки борьбы, происходящей у него внутри: напряженные плечи, рассеянные жесты и покачивание головой.

– Я поеду, – наконец сказал он. – Диана останется здесь под защитой Галлогласа и Хэнкока. Уолтер отправится к королеве и придумает какую-нибудь причину, оправдывающую мое отсутствие при дворе. С Конгрегацией я разберусь сам.

– Диане нельзя оставаться в Вудстоке, – твердо заявил Галлоглас. – Особенно сейчас, когда Кит порядком напакостил в деревне, распространяя ложь и пытаясь разузнать о ней. В твое отсутствие ни королева, ни Конгрегация не станут спасать твою жену от суда.

– Мэтью, мы с тобой вместе можем уехать в Лондон, – сказала я. – Большой город, где ведьм более чем достаточно. Там меня особо и не заметят и уж тем более не испугаются моей силы. Ты отправишь посланцев во Францию с известием, что жив и здоров. Тебе незачем ехать туда самому.

Тебе не надо снова видеться с отцом.

– В Лондон! – недовольно сощурился Хэнкок. – Да вы, мадам, не продержитесь там и трех дней. Мы с Галлогласом отвезем вас в Уэльс, в городок Абергавенни.

– Нет! – Мне было не оторваться от красного пятна на воротнике Мэтью. – Если Мэтью отправится во Францию, я поеду с ним.

– С наступлением зимы война поутихла, – сказал Уолтер. – Возможно, Сет-Тур окажется лучшим местом для Дианы. С тобой, Мэтью, рискуют связываться лишь немногие. Но никто не отваживается вставать на дороге у твоего отца.

– У тебя есть выбор, – с жаром сказала я мужу.

Ни друзья Мэтью, ни его семья не собирались использовать меня в качестве инструмента давления, чтобы заставить его поехать во Францию.

– Да. У меня есть выбор. И я выбираю тебя. – Он провел большим пальцем по моей губе.

У меня сердце ушло в пятки. Значит, он все-таки решил поехать в Сет-Тур.

– Не делай этого! – взмолилась я.

Я боялась произнести лишнее слово, чтобы не выдать, из какого времени мы явились. Там Филипп давно был мертв, и я представляла, какой пыткой станет для Мэтью новая встреча с живым отцом.

– Филипп говорил мне: моя судьба – найти себе истинную пару. И когда я встретил тебя, мне не оставалось иного, как принять решение, сделанное судьбой. Но одного моего принятия мало. Каждый момент, до самого конца жизни, я буду выбирать тебя, ставя этот выбор выше отца, выше своих интересов и даже выше интересов семейства де Клермон.

Губы Мэтью прижались к моим, погасив все возражения. Поцелуй был самым убедительным аргументом.

– Значит, решено, – тихо заключил Галлоглас.

Продолжая глядеть на меня, Мэтью кивнул:

– Да. Мы с Дианой вместе поедем домой.

– Приготовления к вашему путешествию мы возьмем на себя, – сказал Уолтер. – У твоей жены уставший вид, а поездка в это время года будет не из легких. Вам обоим нужно хорошенько отдохнуть.

Друзья Мэтью переместились в гостиную, оставив нас одних. Но мы и не думали ложиться спать.

– Я надеялся, что наше пребывание в тысяча пятьсот девяностом окажется не таким, – признался Мэтью. – Оно виделось мне куда спокойнее.

– О каком спокойствии ты говоришь? Конгрегация, суды в Берике, королевская разведка, Рыцари Лазаря… И все требуют твоего внимания.

– Принадлежность к Конгрегации и мое положение шпиона должны были бы помогать, а не чинить препятствия. – Мэтью посмотрел в окно. – Я думал, мы переместимся в Олд-Лодж, вдова Битон охотно возьмется тебя обучать, мы разыщем в Оксфорде манускрипт и через несколько недель покинем шестнадцатый век.

Я прикусила язык, чтобы не указать Мэтью на недочеты в его стратегии. Уолтер, Генри и Галлоглас и так весь вечер тыкали его носом. Но он все прочитал у меня на лице.

– Я проявил близорукость, – вздохнул Мэтью. – Дело не только в том, что я не сумел правдоподобно объяснить твое появление, и даже не в ограждении тебя от ловушек вроде судов над ведьмами и войн. Я переоценил свою память. То есть я помню общую канву своих действий на королевской службе и событий, касающихся Конгрегации. Помню контрмеры, которые осуществлял в интересах отца. Но из памяти выветрились подробности. Например, я знаю дату, но не помню, какой это был день недели. А это значит, я не уверен, кто из посланцев должен появиться в этот день и когда ожидать следующей почты. Я был готов поклясться, что простился с Галлогласом и Хэнкоком еще перед Хеллоуином.

– Дьявол всегда прячется в деталях, – произнесла я известное изречение.

Я провела по засохшему следу, оставленному слезой Мэтью: несколько пятнышек возле глаза, тоненькая полоска на щеке.

– Удивляюсь, как я сама не подумала, что твой отец может прислать тебе письмо.

– Я сам ждал его письма со дня на день. Всякий раз, когда Пьер приносил почту, я внутренне сжимался. Но сегодня курьер уже приезжал и ничего не привез. Если честно, меня вышиб из колеи отцовский почерк. Я совсем забыл, какую твердую руку имел отец в прошлом. Когда в тысяча девятьсот сорок четвертом году мы привезли отца из нацистского лагеря, его тело было настолько истерзано, что даже кровь вампира не помогала. Филипп был не в состоянии держать ручку, а ведь он так любил писать. Представляю, каково ему было видеть собственные неразборчивые каракули.

Я знала, что во время Второй мировой войны Филипп был схвачен и оказался в плену у нацистов. Те проводили над ним эксперименты, пытаясь узнать, сколько боли способен выдержать вампир.

– Возможно, богиня хотела, чтобы мы вернулись в тысяча пятьсот девяностый не только для моего обучения. Новая встреча с Филиппом может вскрыть твои старые раны, чтобы затем их исцелить.

– Только вначале их разбередит, – сказал Мэтью, опуская голову.

– Но потом тебе станет легче. – Я разгладила его непокорные волосы. – Ты так и не вскрыл отцовское письмо.

– Я знаю, что́ там написано.

– И все равно его стоит прочесть.

Наконец Мэтью сломал печать. Его палец вытолкнул монету из воскового ложа, и она упала в подставленную ладонь. Когда он развернул плотный лист, я уловила легкий запах лавра и розмарина.

– Это греческий? – спросила я, заглядывая через его плечо.

Письмо состояло из одной строчки. Внизу стояла размашистая буква «фи».

– Да. – Мэтью пробежал глазами строчку. – Он велит мне возвращаться домой, причем немедленно.

– Ты выдержишь новую встречу с ним?

– Нет… Да… – Мэтью скомкал лист. – Сам не знаю.

Я взяла у него лист, расправила. На ладони Мэтью поблескивала монета. Кружочек металла, способный вызвать столько бед.

– Ты встретишься с ним не один.

Да, я буду рядом, когда Мэтью вновь увидит своего мертвого отца живым. Но это единственное, чем я могла облегчить его горе.

– С Филиппом каждый встречается один на один. Некоторые думают, будто мой отец способен видеть души насквозь, – пробормотал Мэтью. – Мне тревожно везти тебя в замок. Реакцию Изабо я еще мог предсказать: холодность, гнев, затем приятие. А вот как к тебе отнесется Филипп, я не берусь даже гадать. Никто не понимает, в каких направлениях работает его ум, какими сведениями он располагает и какие ловушки расставляет. Если я скрытный, отец просто непостижимый. Даже Конгрегация не знает о его затеях, а Бог не даст мне соврать – они очень давно пытаются залезть в его разум.

– Все устроится наилучшим образом, – заверила я Мэтью.

Его отцу придется принять меня в семью. Подобно матери и брату Мэтью, у него не останется иного выбора.

– Не думай, что сможешь его переиграть, – предупредил меня Мэтью. – Галлоглас считает тебя похожей на мою мать, но даже она время от времени попадается в паутину Филиппа.

– Скажи, а ты и в двадцать первом веке остаешься членом Конгрегации? Ты поэтому знал о членстве Нокса и Доменико?

Ведьмак Питер Нокс преследовал меня с тех самых пор, как я заказала в Бодлианской библиотеке «Ашмол-782». Что касается вампира Доменико Микеле, его неприязнь к семейству де Клермон была очень давней. Когда ведьма Сату, тоже член Конгрегации, издевалась надо мной в развалинах Ла-Пьера, он равнодушно наблюдал за ее зверствами.

– Нет, – торопливо ответил Мэтью и отвернулся.

– Хэнкок говорил, что кто-то из де Клермонов обязательно входит в Конгрегацию. Значит, в двадцать первом веке это уже не так?

Я затаила дыхание, мысленно умоляя его: «Скажи „да“, даже если это и ложь».

– Традиция сохраняется, – бесстрастно произнес Мэтью, разрушив мои надежды.

– Тогда кто?.. Изабо? Болдуин? Это явно не Маркус!

Будь мать Мэтью, его брат или сын причастны к Конгрегации, это наверняка проскользнуло бы в разговорах.

– Диана, ты знаешь не обо всех членах нашего семейства. В любом случае я не вправе называть имя того, кто нынче занимает место в Конгрегации.

– А есть еще какие-то правила, заставляющие всех нас подчиняться твоей семье? Ты вмешиваешься в политику. Я видела расходные книги, подтверждающие это. Или ты надеешься, что, когда мы вернемся в двадцать первый век, твой таинственный родственник сумеет защитить нас от Конгрегации?

– Не знаю, – нехотя признался Мэтью. – Я уже ни в чем не уверен. Ни в чем.


Подготовка к отъезду не застряла на уровне обсуждений. Уолтер и Галлоглас составляли наилучший маршрут, а Мэтью приводил в порядок свои английские дела.

Хэнкок и Генри отправились в Лондон, увозя туда кожаный мешок с письмами. Будучи пэром здешних мест, граф был обязан появиться при дворе, где семнадцатого ноября отпразднуют очередную годовщину восшествия королевы на престол. Джордж с Томом поехали в Оксфорд вместе с внушительной суммой денег и опозорившимся Марло. Хэнкок предостерег их о серьезных последствиях, которых не миновать, если демон не образумится. Даже в отсутствие Мэтью Хэнкок будет поблизости и не колеблясь пустит в ход свой меч, если обстоятельства примут совсем скверный оборот. Мэтью подробно объяснил Джорджу, как расспрашивать об алхимическом манускрипте и какие вопросы задавать оксфордским ученым.

Мои сборы были несравненно легче. Мой багаж не отличался внушительностью: сережки Изабо, новые туфли и кое-что из одежды. Франсуаза сшила мне в дорогу тяжелое, рассчитанное на погодные стихии платье светло-коричневого цвета. Его высокий, отороченный мехом воротник плотно застегивался, уберегая от дождя и ветра. Той же цели служили куски шелковистого лисьего меха, вшитые Франсуазой в подкладку плаща. Служанка утеплила мехом и мои новые перчатки.

И последнее, что нужно было сделать перед отъездом из Олд-Лоджа: убрать в библиотеку записную книжку, подаренную Мэтью. Я не рисковала взять ее в Сет-Тур, ведь по пути туда она легко могла потеряться. К тому же мне хотелось понадежнее уберечь дневник от любопытных глаз. Войдя в библиотеку, я подняла с пола веточки розмарина и лаванды, после чего уселась за стол Мэтью, взяла перо, открыла чернильницу и приготовилась сделать последнюю запись.


 5 ноября 1590 г.  холодно, дождь

Новости из дома. Мы готовимся к путешествию.


Осторожно подув на запись, чтобы чернила побыстрее высохли, я вложила лаванду и розмарин между страницами. Моя тетка пользовалась розмарином для памятных заклинаний, а лаванда служила ей предостережением в любовных заговорах. Вполне подходящее сочетание, учитывая наши нынешние обстоятельства.

– Пожелай нам удачи, Сара, – прошептала я.

Свою книжицу я запихнула в дальний конец полки, надеясь найти ее там, когда вернусь… Если вернусь.


Глава 7

Рима Хаэн ненавидела ноябрь. Продолжительность светлого времени неумолимо сокращалась, каждый день уступая позиции надвигающимся сумеркам. В Севилье это было жуткое время. Весь город начинал готовиться к сезону празднеств, а дождь не желал делать передышку. Горожане, и так не слишком-то жалующие правила движения, с пугающей быстротой превращались в неуправляемое автомобильное стадо.

Уже которую неделю подряд Рима работала не поднимая головы. Ее начальник решил освободить чердачные помещения, где хранились старинные документы. Здание было ветхим, с такой же ветхой черепичной крышей. Прошлой зимой дожди неоднократно становились причиной протечек. Прогноз на ближайшие месяцы был еще хуже. Библиотека не располагала деньгами для ремонта крыши, и потому служащие перетащили заплесневелые картонные коробки вниз, уберегая наиболее ценные документы от грядущих протечек. От всего не имеющего ценности было велено тихо избавиться, но так, чтобы потенциальные дарители ничего не заподозрили.

Занятие грязное, насквозь пропитанное обманом, но, увы, неизбежное. Рима не раз задумывалась об этом. Библиотека представляла собой небольшой специализированный архив с ограниченными фондами. Его основой были материалы, полученные в дар от одного знаменитого андалузского семейства. Их корни уходили далеко в прошлое – ко временам Реконкисты, когда христиане оосвободили от мусульман Пиренейский полуостров, завоеванный теми в VIII веке. Мало у кого из современных ученых возникало желание рыться в хаотичном скоплении книг и предметов, годами собираемых семейством Гонсалвес. Они предпочитали посещать Архив Индий, находившийся на той же улице, и вести споры о Колумбе. Обычных читателей интересовали библиотеки, где можно найти недавно вышедший остросюжетный детектив. Зачем им ломкие страницы иезуитских наставлений из 1700-х годов или дамские журналы мод 1800-х?

Рима взяла небольшую книжку, лежавшую в углу стола, и опустила на нос очки, которые до сих пор пребывали на затылке, удерживая ее черные волосы. Книжку она заметила еще неделю назад, когда один из служащих притащил сверху тяжеленную картонную коробку и, кряхтя от натуги, опустил на пол рядом с ее столом. Рима занесла книжку в коллекцию Гонсалвесов под номером 4890, снабдив кратким описанием: «Английская записная книжка для повседневных записей, автор неизвестен, конец XVI века». Как и у большинства записных книжек того времени, почти все страницы оставались чистыми. Рима видела испанский аналог такой книжки, принадлежавшей далекому предку Гонсалвесов, отправленному в 1628 году на учебу в Севильский университет. Книжка имела отличный переплет, была разлинована и пронумерована витиеватыми цифрами, написанными разноцветными чернилами. Но ее страницы остались девственно чистыми. И в прошлом люди быстро остывали к своим затеям.

Такие книжки служили хранилищами отрывков из Библии, поэтических строк, девизов и изречений классических авторов. В них попадались черточки и завитушки, когда владелец не знал, о чем писать, перечни покупок, слова непристойных песенок, а также упоминания о важных или странных событиях. Книжка, что вертела в руках Рима, не являлась исключением. Жаль, что кто-то вырвал первую страницу. Наверное, там значилось имя владельца. Это напрочь уничтожало всякие шансы узнать, кому принадлежала книжка, тем более что вместо имен упомянутых в ней людей стояли инициалы. У историков безликие и безымянные сведения почти не вызывали интереса, словно анонимность автора ставила под сомнение достоверность описываемых событий.

Рима нашла в книжке список всех английских монет, имевших хождение в XVI веке, и их нарицательную стоимость. Еще одна страница содержала наспех составленный список одежды: плащ, башмаки, нечто вроде утепленного платья на меху, шесть обычных платьев, четыре нижние юбки и пара перчаток. Далее обнаружилось несколько датированных, но совершенно бессмысленных записей и рецепт от головной боли – напиток из молока и вина. Рима улыбнулась. Интересно, снял бы такой напиток ее частые мигрени?

Пожалуй, ей стоило отнести записную книжку на третий этаж, где в запираемых помещениях хранились манускрипты, но что-то заставило Риму оставить английскую древность у себя на столе. Библиотекарь не сомневалась, что книжка принадлежала женщине. Круглые буквы, выводимые женской рукой, были дрожащими и неуверенными. Слова ползли то вверх, то вниз. На каждой странице пестрели кляксы. Никто из образованных людей XVI века не писал подобным образом, если только не был болен или не достиг старческого возраста. Вряд ли неизвестная хозяйка книжки была нездорова или находилась в преклонных летах. От написанных слов исходили странные вибрации, никак не вязавшиеся с дрожащим почерком.

Рима показала английскую записную книжку Хавьеру Лопесу – обаятельному, но напрочь лишенному профессиональных знаний человеку. Последний из рода Гонсалвес нанял его, чтобы превратить семейный дом и личные вещи в библиотеку и музей. Просторный кабинет Лопеса помещался в цокольном этаже. Стены были отделаны под красное дерево. И только в этом кабинете исправно работало отопление. Беседа Римы и Лопеса была непродолжительной. Он напрочь отверг предположение, что эта книжка заслуживает более пристального изучения. Рима хотела сделать фотографии страниц и послать снимки коллегам на Британские острова, однако сеньор Лопес запретил. Ее соображения о принадлежности книжки директор и слушать не захотел: пробормотал что-то о феминистках и выпроводил Риму из кабинета.

С тех пор книжка так и лежала на ее рабочем столе. В Севилье этот рукописный памятник прошлого был никому не интересен и не нужен. Разве кто-нибудь поедет в Испанию, чтобы искать там старинные английские записные книжки? Ученые отправятся в Британскую библиотеку или в Шекспировскую библиотеку Фолджера, находящуюся в Соединенных Штатах.

Правда, тут несколько раз заходил какой-то странный человек – порыться в коллекциях. Француз. От его оценивающего взгляда Риме становилось неуютно. Некто Герберт Канталь. Или Эрбер, поскольку он француз. Рима не запомнила. В последний свой приход он оставил визитку и просил связаться с ним, если вдруг отыщется что-нибудь интересное. Когда Рима попыталась уточнить, что́ именно его интересует, посетитель ответил расплывчато: все. Она сочла это неуклюжей шуткой и забыла о французе.

И вот теперь нашлось нечто интересное. К сожалению, визитка Канталя куда-то задевалась. Рима перерыла весь свой стол, но та как сквозь землю провалилась. Оставалось дождаться, когда чудаковатый француз придет снова, и показать ему находку. Возможно, его эта английская записная книжка заинтересует больше, чем начальника Римы.

Она перелистала страницы. Где-то посередине книжки, между страницами, ей попалась веточка лаванды и несколько хрупких листиков розмарина. Рима осторожно вытащила находку из трещины в переплете. На мгновение в воздухе слабо запахло увядшей лавандой, и этот запах установил связь между Римой и женщиной, жившей сотни лет назад. Библиотекарь печально улыбнулась, раздумывая о той, кого никогда не видела и не увидит.

– Más basura[11], – услышала Рима.

Это вернулся Даниэль из бригады рабочих, обслуживающих здание. Он занимался перемещением коробок с чердака вниз, отчего его истрепанный серый комбинезон был покрыт грязными пятнами. Остановив старую, скрипучую тележку, он вывалил на пол еще несколько коробок. Невзирая на холодную погоду, лоб Даниэля блестел от пота, который он поспешил вытереть рукавом, оставляя черную пыльную полосу.

– Café?[12]

Уже третий раз за эту неделю Даниэль приглашал ее в кафе. Рима знала, что нравится ему. У ее матери в роду были берберы, что сказалось на внешности и фигуре Римы. Многим мужчинам нравились ее женственные округлости, смуглая кожа и миндалевидные глаза. Когда Рима приходила за корреспонденцией, Даниэль постоянно отпускал сладострастные комплименты в ее адрес, норовил погладить по заду и беззастенчиво пялился на ее грудь. Так продолжалось не один год. Даниэля ничуть не смущало, что он дюймов на пять ниже Римы и вдвое ее старше.

– Estoy muy ocupada[13], – ответила Рима.

Даниэль недоверчиво хмыкнул и поглядел на принесенные коробки. В верхней лежала заплесневелая меховая муфта и чучело крапивника, прикрепленное к подставке из кедра. Даниэль покачал головой, изумляясь, что Рима охотнее проводит время в обществе всей этой плесени и чучел, отвергая его общество.

– Gracias[14], – пробормотала Рима вслед уходящему Даниэлю.

Она осторожно закрыла книжку и вернула на прежнее место.

Рима переносила содержимое коробки на ближайший стол, а ее взгляд постоянно возвращался к старинной записной книжке в простом кожаном переплете. Пройдет еще четыреста лет, и единственным доказательством, что Рима Хаэн когда-то жила на свете, будет страница из ее ежедневника, список покупок и листок с записью рецепта бабушкиного alfajores[15]. Неужели все это поместят в пластиковый конверт, снабдят надписью «Автор неизвестен, важности не представляют» и будут хранить в архиве, куда никто не заглядывает?

Столь мрачные мысли могли притянуть к ней несчастье. Рима вздрогнула и дотронулась до амулета в виде руки, символизирующей руку Фатимы, дочери Пророка. Амулет на кожаном шнурке висел на шее Римы и с незапамятных времен передавался от матери к дочери.

– Khamsa fi ainek[16], – прошептала Рима, надеясь, что эти слова отгонят злых духов, которых она могла притянуть своими неуправляемыми мыслями.


Часть II
Сет-Тур и деревня Сен-Люсьен



Глава 8

– На прежнее место? – просил Галлоглас.

Он убрал весла и поднял единственный парус. До восхода солнца оставалось более четырех часов. В предрассветной тьме я разглядела очертания другого судна: парус и корму, освещенную висячим фонарем.

– Уолтер говорил, что мы отправимся в Сен-Мало, – сказала я, испуганно вертя головой.

Уолтер сопровождал нас из Олд-Лоджа до Портсмута, а затем на парусной лодке доплыл с нами до острова Гернси. Мы расстались с ним на причале близ тамошней деревни Сен-Пьер-Порт. Дальнейший путь был ему заказан. За появление в католической Европе он мог поплатиться головой.

– Тетушка, я прекрасно помню, куда меня направлял Рэли. Но он пират и англичанин. И его с нами нет. Я спрашиваю у Мэтью.

– «Immensi tremor oceani»[17], – прошептал Мэтью, глядя на вздымающиеся волны.

На фоне черной воды он казался статуей. Меня удивил его ответ племяннику: «Трепет огромного океана». Быть может, я что-то не так поняла в латинских словах?

– Прилив будет нас подхлестывать, и на лошади добираться до Фужера ближе, чем до Сен-Мало, – продолжал Галлоглас, словно Мэтью понимал его абракадабру. – В такую погоду на воде она замерзнет ничуть не больше, чем на суше, а ей еще потом ехать и ехать.

– А ты нас покинешь. – Мэтью не спрашивал. Он констатировал факт. Потом его веки дрогнули, и он кивнул, добавив вслух: – Прекрасно.

Галлоглас приспустил парус, и лодка, двигавшаяся в южном направлении, сменила его на восточное. Мэтью уселся на палубе, прислонившись спиной к изогнутым переборкам. Он крепко прижал меня к себе, дополнительно закутывая в свой плащ.

Настоящий сон в таких условиях был невозможен, но я подремала на груди Мэтью. Наше путешествие представляло собой полосу препятствий. Бешеная скачка на лошадях, рискуя их загнать, потом захват чужих лодок. Температура за ночь упала, и на нашей одежде из добротной английской шерсти лежал тонкий слой инея. Галлоглас и Пьер почти без умолку разговаривали на каком-то французском диалекте. Мэтью участия в их разговоре не принимал. Когда его спрашивали, он коротко отвечал и вновь возвращался к своим мыслям. Его лицо и впрямь было похоже на лицо каменной статуи.

К рассвету погода изменилась. Окружающее пространство заволокло туманом. Пошел снег. Борода Галлогласа побелела, отчего он стал похож на настоящего Санта-Клауса. Галлоглас отдавал распоряжения Пьеру, который управлялся с парусом. Впереди появилась мозаика белых и серых пятен – французский берег. Еще через полчаса прилив подхватил лодку и понес к берегу. Она подпрыгивала на волнах. Верхушка мачты пронзала облака, которые висели на удивление низко. Туман скрывал даже очертания лодки. Я чуть не вскрикнула.

– Держи крепче! – прикрикнул Галлоглас на Пьера, отпустившего парус.

Лодка неслась сквозь туман. Крики чаек и плеск воды о камни подсказывали, что мы невдалеке от берега. Однако лодка продолжала двигаться с прежней скоростью. Галлоглас опустил в воду весло, резко притормозив и изменив направление. С берега донесся чей-то крик. Возможно, предупреждающий. Или приветственный.

– Il est le chevalier de Clermont![18] – сложив руки рупором, крикнул Пьер.

Его слова были встречены молчанием. Затем в холодном воздухе послышался топот бегущих.

– Галлоглас! – испуганно завопила я.

Мы неслись прямо на каменную стену. Я схватилась за другое весло, чтобы хоть как-то удержать лодку и уберечь нас от купания в ледяной воде. Едва весло оказалось в моих руках, Мэтью тут же вырвал его.

– Он причаливает к этому месту не один век, а его люди – и того больше, – спокойно сказал Мэтью, держа весло, словно прутик.

Невероятно, но лодка сделала еще один резкий поворот влево, и ее правый борт встал впритык к грубым гранитным плитам. Наверху появилось четверо людей с крючьями и веревками. Ловко зацепив борт, они удерживали лодку на месте. Вода прибывала с пугающей скоростью, поднимая нас, пока лодка не оказалась вровень с каменным домиком. Рядом с ним начиналась лестница, скрывающаяся в тумане. Пьер спрыгнул на берег. Он что-то быстро говорил вполголоса, указывая на лодку. К нам подбежали два вооруженных солдата, которые тут же понеслись вверх по лестнице.

– Мадам, мы прибыли на остров Мон-Сен-Мишель, – сказал Пьер, протягивая мне руку и помогая выбраться из лодки. – Вы здесь отдохнете, пока милорд будет говорить с аббатом.

Мои знания об этом острове ограничивались рассказами друзей, которые каждое лето плавали вокруг английского острова Уайт. Во время отлива Мон-Сен-Мишель окружали плывуны, а в прилив тут возникали опасные водные завихрения, погубившие немало лодок. Те просто разбивало о береговые скалы. Я оглянулась на наше утлое суденышко и вздрогнула. Только каким-то чудом мы остались живы.

Пока я пыталась упорядочить растрепанные чувства, Мэтью в упор глядел на племянника, застывшего на корме:

– Диане было бы спокойнее, если бы ты отправился с нами.

– Пока твои друзья не втягивают ее в беду, твоя жена вполне способна постоять за себя. – Галлоглас посмотрел на меня и улыбнулся.

– Филипп станет расспрашивать о тебе.

– Скажи ему… – Галлоглас замолчал, глядя вдаль. Голубые глаза вампира были полны тоски. – Скажи ему, что мне пока не удается забыть.

– Ради его спокойствия ты должен попытаться простить, – тихо сказал Мэтью.

– Я никогда не прощу, – холодно ответил Галлоглас, – и пусть Филипп не просит меня об этом. Мой отец погиб от рук французов, и никто не встал на пути короля. Пока я не примирюсь с прошлым, ноги моей во Франции не будет.

– Гуго мертв, да упокоит Господь его душу. Твой дед по-прежнему с нами. Не растрачивай безрассудно время на злость к нему.

Мэтью перекинул ногу через борт лодки. Не прощаясь с Галлогласом, он взял меня под локоть и повел туда, где росло несколько чахлых деревьев с голыми ветвями. Чувствуя на себе холодную тяжесть взгляда Галлогласа, я обернулась, встретившись с ним глазами. Он махнул мне рукой.

Мы молча подошли к лестнице. Я не видела, куда ведут ее ступени, и вскоре перестала их считать. Вместо этого я смотрела под ноги, стараясь не поскользнуться на обледенелых, источенных временем камнях. С подола плаща сыпались льдинки. Внутри широкого капюшона свистел ветер. Подняв голову, я увидела, что лестница закончилась. Она привела нас к массивной двери, окованной такими же массивными железными полосами, изъеденными ржавчиной и соленой влагой. Дверь была приоткрыта.

Мы вошли. Лестница продолжалась и внутри. Приподнимая края плаща, я двинулась дальше.

Впереди стояли солдаты. Увидев нас, они прижались к стенам, давая нам пройти. Пальцы Мэтью чуть сильнее сжали мой локоть. В остальном он обращал на солдат не больше внимания, чем на призраков.

Мы очутились в помещении, чей сводчатый потолок подпирался целым лесом колонн. Вдоль стен в громадных очагах жарко пылал огонь, распространяя благословенное тепло. Облегченно вздохнув, я тут же принялась отряхивать плащ. На каменный пол полетели брызги воды и посыпались льдинки. Это занятие было прервано чьим-то негромким покашливанием. Возле ближайшего очага стоял человек в красном кардинальском облачении. На вид ему не было и тридцати. Непозволительно молодой возраст, чтобы занимать столь высокое положение в иерархии Католической церкви.

– А-а, шевалье де Клермон. Или нынче вас называют по-другому? Давненько вас не видели на французской земле. Я уж думал, что вместе с должностью Уолсингема вы взяли себе и имя этого нечестивца. Ныне он жарится в аду, где ему самое место. – Кардинал говорил по-английски без запинки, но с сильным акцентом. – Выполняя распоряжение сеньора, мы целых три дня ожидаем вашего появления. Однако никаких упоминаний о женщине не было.

Мэтью отпустил мой локоть и прошел вперед. С легкостью преклонив колено, он поцеловал кольцо на протянутой руке кардинала:

– Здравствуйте, ваше преосвященство. Я думал, вы сейчас в Риме, выбираете нашего нового папу. Представьте, как я обрадовался, увидев вас здесь.

Голос Мэтью свидетельствовал об обратном. Во что же мы вляпались, отправившись в Мон-Сен-Мишель, а не в Сен-Мало, как планировал Уолтер?

– Сейчас я больше нужен Франции, чем конклаву. Эти убийства королей и королев только гневят Бога. – Глаза кардинала предостерегающе блеснули. – Довольно скоро Елизавета в этом убедится, когда предстанет перед Ним.

– Я здесь не по английским делам, кардинал Жуайез. Это моя жена Диана. – Мэтью зажал между пальцами отцовскую монетку. – Я возвращаюсь домой.

– Мне так говорили. Отец послал вам это, чтобы обеспечить благополучный проезд. – Кардинал бросил Мэтью какой-то блестящий предмет, и Мэтью ловко его поймал. – Филипп де Клермон забывается и ведет себя так, словно он король Франции.

– Моему отцу незачем править. Он острый меч, который возводит на трон и свергает королей, – тихо сказал Мэтью.

Блестящий предмет оказался тяжелым золотым кольцом. Мэтью надел его поверх перчатки на средний палец. В кольцо был вделан красный камень. Я не сомневалась: эмблема на его поверхности была аналогична той, что украшала мою спину.

– Вашему начальству, кардинал, хорошо известно: если бы не мой отец, Франция была бы потеряна для Католической церкви. В противном случае вы бы не ожидали меня здесь.

– Возможно, для всех было бы лучше, если бы сеньор и в самом деле сидел на французском троне. Сейчас трон захвачен протестантом. Но об этом мы поговорим наедине, – устало проговорил кардинал. Он махнул слуге, застывшему в тени двери. – Отведи жену шевалье в ее комнату. Мадам, мы должны вас покинуть. Ваш муж слишком долго находился среди еретиков. Теперь его ожидает долгое стояние на коленях на холодном каменном полу. Это напомнит ему, кем он на самом деле является.

Остаться одной, да еще в столь угрюмом месте? Вся досада была красноречиво написана на моем лице.

– С тобой побудет Пьер, – ободряюще произнес Мэтью и наклонился, чтобы меня поцеловать. – Когда начнется отлив, мы двинемся дальше.

Я вдруг поняла, что в последний раз вижу Мэтью Клермона-ученого. Идущий к двери был уже не оксфордским профессором, а принцем эпохи Возрождения. Это чувствовалось по всему его облику: по развороту плеч, по ауре сдерживаемой силы и холодному выражению глаз. И снова я убедилась в правоте слов Хэмиша: перемещение в XVI век преобразит Мэтью. Внешне он остался прежним, однако внутри совершалось глубокое преображение.

Где-то в вышине ударили колокола, отбивая время.

Ученый. Вампир. Воин. Шпион. Колокола замерли перед завершающим ударом.

Принц.

Какие новые грани характера моего мужа откроются мне в нашем путешествии?

– Не будем испытывать Божье терпение, кардинал Жуайез, – резким тоном произнес Мэтью.

Жуайез двигался следом, словно Мон-Сен-Мишель принадлежал семейству де Клермон, а не Церкви.

– Milord est lui-même, – облегченно прошептал Пьер, стоящий рядом со мной.

«Милорд остается самим собой». Но остается ли он моим?


Мэтью, возможно, и был принцем, но окружающая действительность не оставляла сомнений в том, кто здесь король.

Лошади несли нас по обледенелым дорогам, и с каждым ударом их копыт я ощущала возрастающую власть и влияние отца Мэтью. Чем ближе к владениям Филиппа де Клермона, тем более властным и отстраненным становился его сын. Это заставляло меня скрежетать зубами. Между нами несколько раз вспыхивали ожесточенные споры. После очередного взрыва, когда высокомерие и деспотизм в поведении Мэтью прорывались наружу, он всегда извинялся. Зная, какой стресс испытывает муж в ожидании встречи с отцом, я прощала ему эти всплески.

Едва наступил отлив, мы покинули Мон-Сен-Мишель и по зыбучим пескам перебрались на континент. В Фужере нас встретили союзники де Клермонов и разместили в сравнительно комфортабельной башне городской крепости. За ее окнами простирался типично французский пейзаж. Через пару дней нас уже встречали в окрестностях города Боже. Туда мы приехали поздно вечером. Слуги держали в руках чадящие факелы. На их ливреях блестел знакомый мне герб Филиппа: крест и полумесяц. Впервые этот символ я увидела в Сет-Туре XXI века, роясь в письменном столе Мэтью.

– Что это за место? – спросила я, когда слуги сопроводили нас к одиноко стоящему шато.

Снаружи замок выглядел заброшенным, однако внутри нас встретило приятное тепло. Откуда-то пахло готовящейся едой.

– Замок одного старого друга, – ответил Мэтью.

Он снял с меня башмаки и принялся растирать окоченевшие ступни. Туда вновь устремилась кровь. Я застонала от боли. Пьер подал мне чашу подогретого вина с пряностями.

– Это был любимый охотничий замок Рене. Когда он здесь жил, в коридорах и комнатах было не протолкнуться от гостей. Сюда съезжались художники и ученые. Шум стоял невообразимый. Теперь замок принадлежит моему отцу. Из-за постоянных войн его никак не удается привести в надлежащее состояние.

Перед отъездом из Олд-Лоджа Мэтью и Уолтер просветили меня относительно непрекращающихся столкновений между французскими протестантами и католиками за контроль над королем и страной. Из башенных окон в Фужере я видела на горизонте столбы дыма. Мне объяснили, что там находятся позиции армии протестантов. По дороге нам не раз встречались разрушенные дома и церкви. Я была потрясена масштабом этой опустошительной войны.

Религиозный конфликт требовал спешного внесения изменений в мою тщательно продуманную «легенду». В Англии я выдавала себя за француженку-протестантку, покинувшую родину из-за религиозных притеснений и страха за свою жизнь. Здесь я должна была превратиться в английскую католичку, немало пострадавшую за веру. Мэтью непостижимым образом ухитрялся помнить всю ложь и полуправду наших историй и какую из них рассказывать в том или ином месте, чтобы не вызвать подозрений. Помимо этого, его память хранила кучу исторических подробностей о каждом месте, через которое мы проезжали.

– Сейчас мы находимся в провинции Анжу. – Громкий голос Мэтью вывел меня из раздумий. – Здешние жители заподозрят в тебе протестантскую шпионку и не поверят ни одной нашей истории. Их насторожит одно то, что ты говоришь по-английски. Эта часть Франции отказывается признать притязания нынешнего короля на трон и предпочла бы монарха-католика.

– Как и Филипп, – пробормотала я.

Власть Филиппа была благотворной не только для кардинала Жуайеза. В пути нас не раз останавливали католические священники. Изможденные, со впалыми щеками и затравленными глазами, они делились последними новостями и благодарили отца Мэтью за помощь. Никто из них не уходил с пустыми руками.

– Отца не заботят тонкости христианской веры. В других частях страны он поддерживает протестантов.

– Совершенно экуменическая позиция, – усмехнулась я.

– Филипп лишь стремится спасти Францию от себя самой. В августе этого года Генрих Наваррский – новый король – попытался навязать парижанам свою религиозную и политическую позицию. Парижане предпочли голодать, но не склонились перед королем-протестантом. – Мэтью запустил пальцы в волосы, что было признаком сильных душевных переживаний. – Они умирали тысячами. С тех пор отец не доверяет людям решать их дела.

То же недоверие распространялось у Филиппа и на дела сына. Пьер разбудил нас на рассвете, объявив, что лошади уже оседланы и можно двигаться в путь. Оказалось, он получил известие: через два дня нас ждут в городе, до которого было больше сотни миль.

– Это невозможно! Мы не в состоянии мчаться без остановок! – воскликнула я.

Я находилась в хорошей физической форме, но нынешние нагрузки не шли ни в какое сравнение с теми, к которым я привыкла в XXI веке. Предстояло проезжать верхом более полусотни миль в день, и это в ноябре, причем по открытой всем ветрам местности.

– Выбор у нас невелик, – мрачно сказал Мэтью. – Если мы запоздаем, отец вышлет навстречу очередной отряд слуг, и те будут нас подгонять. Лучше ему не перечить.

На изломе дня, когда я была готова реветь от усталости, Мэтью, ничего не спрашивая, пересадил меня на свою лошадь и поехал дальше, пока лошади не выбились из сил. Я выбилась из сил гораздо раньше и не могла даже возразить.

В городок Сен-Бенуа, чьи деревянные дома были обнесены каменными стенами, мы приехали к назначенному Филиппом времени. Мы уже находились достаточно близко к Сет-Туру, и потому Пьер и Мэтью махнули рукой на соблюдение внешних приличий. Мне было позволено ехать так, как я привыкла, а не в женском седле. Хотя мы не выбивались из установленного Филиппом графика, он постоянно увеличивал количество людей, высылаемых навстречу. Казалось, он боялся, что мы вдруг передумаем и вернемся в Англию. Часть слуг Филиппа выполняли обязанности сторожевых псов. Остальные расчищали нам путь, привозили пищу, свежих лошадей и ведали нашим отдыхом на людных постоялых дворах, в заброшенных домах и забаррикадированных монастырях. Добравшись до каменистых холмов Оверни, являвших собой давно погасшие вулканы, мы часто видели на соседних вершинах силуэты одиноких всадников. Заметив нас, они тут же исчезали из виду – торопились сообщить о нашем продвижении к Сет-Туру.

Так прошло еще два дня. В сумерках мы с Мэтью и Пьером подъехали к вершине очередной горы. Оттуда, сквозь снежную пелену, просматривались очертания родового гнезда семейства де Клермон. Я узнала прямые линии центральной башни. Если бы не она, я бы решила, что вижу совсем другой замок. Стены вокруг него были целыми, как и все шесть круглых башен. Каждая имела медную крышу. От времени и стихий медь позеленела, приобретя цвет бутылочного стекла. Из труб, спрятанных за зубчатым парапетом башен, шел дым. Стены выглядели так, словно над ними потрудился сумасшедший великан, вооруженный фестонными ножницами. Внутри стен я разглядела сад, занесенный снегом, и прямоугольные клумбы.

В XXI веке вид крепости – даже полуразрушенной – производил гнетущее впечатление, однако в XVI веке с его чередой религиозных и гражданских войн крепость воспринималась совсем по-иному. У внешней стены, отделяющей крепость от деревни, словно часовой, стояло внушительное караульное помещение. По внутреннему двору сновали фигурки людей. Многие из них были вооружены. В тусклом сумеречном свете, вглядываясь сквозь пелену танцующих снежинок, я разглядела деревянные постройки, стоящие в разных местах двора. Из маленьких окошек лился теплый желтый свет, оживляя серый камень, кое-где припорошенный снегом.

Моя кобыла шумно выдохнула, окутав меня облаком теплого, влажного пара. Она была лучшей лошадью из всех, на которых мне довелось ехать с первого дня путешествия. Мэтью восседал на крупном черном жеребце. Нрава этот конь был сурового, готовый укусить каждого, кто приблизится, за исключением седока. Оба животных были из конюшен де Клермона. Они прекрасно знали дорогу домой и торопились поскорее попасть в теплое стойло, где их ждали ведра с овсом.

– Dieu! Вот уж никак не ожидал, что попаду сюда. – Мэтью медленно моргал, словно не до конца верил в реальность замка и хотел столь нехитрым способом прогнать иллюзию.

– Даже сейчас у тебя есть выбор, – сказала я, касаясь его руки. – Мы можем повернуть назад.

Пьер посмотрел на меня с сожалением, а Мэтью печально улыбнулся.

– Ты не знаешь моего отца, – сказал он, вновь поворачиваясь к замку.

Когда наконец мы достигли Сет-Тура, путь нам освещали факелы. Тяжелые, окованные железом ворота были гостеприимно распахнуты. Четверо караульных молча наблюдали за нашим въездом. Едва мы оказались внутри, ворота тут же захлопнулись. Двое слуг вытащили из стенной ниши длинное бревно и перегородили створки ворот. Шесть дней путешествия по Франции показали мне, что все эти предосторожности продиктованы житейской мудростью. Местные жители подозрительно относились к незнакомцам, опасаясь появления очередной группы беглых солдат, промышлявших грабежом. Они боялись кровопролития и насилия и не хотели власти нового правителя, которого им придется ублажать.

Внутри нас ожидала настоящая армия, состоящая из людей и вампиров. С полдюжины солдат занялись нашими лошадьми. Пьер передал одному из них небольшой мешок с письмами. Остальные негромко о чем-то расспрашивали его, боязливо поглядывая в мою сторону. Никто не подошел ко мне и не предложил помощь. Я оставалась в седле, дрожа от холода и усталости, и глазами искала в толпе Филиппа. Уж он-то распорядится, чтобы мне помогли слезть.

Заметив мое бедственное положение, Мэтью с завидной легкостью спрыгнул на землю, подбежал ко мне, осторожно высвободил мою онемевшую ногу из стремени и слегка помассировал, возвращая ей подвижность. Я шепотом поблагодарила его. Было бы досадно испортить впечатление о себе, брякнувшись с лошади в истоптанный снег, перемешанный с грязью.

– Кто из них – твой отец? – шепотом спросила я, когда Мэтью обошел лошадь, чтобы вынуть из стремени мою другую ногу.

– Никто. Он остался внутри замка и, похоже, не спешит нас видеть. И это после нашей безумной скачки сюда, будто мы улепетывали от гончих ада! Не волнуйся, сейчас я разгоню свору глазеющих.

Мэтью стал отдавать короткие распоряжения на французском, удаляя со двора любопытных слуг. Вскоре не осталось никого, кроме одного вампира. Тот стоял у основания деревянной винтовой лестницы, что вела к дверям замка. Я снова почувствовала, как столкнулись прошлое и настоящее. В XXI веке вместо деревянных ступеней были каменные. Я поднималась по ним, чтобы впервые встретиться с Изабо.

– Здравствуй, Ален, – сказал Мэтью, и его лицо потеплело.

– Добро пожаловать домой.

Вампир говорил по-английски. Он слегка прихрамывал. У него было жилистое тело, волосы с проседью и добрые глаза, окруженные морщинками.

– Спасибо, Ален. Это Диана, моя жена.

– Приветствую вас, мадам де Клермон.

Ален поклонился. Ближе он не подошел, выдерживая почтительную дистанцию.

– Рада знакомству с вами, Ален.

В XXI веке мы не встречались, но имя этого слуги ассоциировалась у меня с неизменной верностью и готовностью помочь. Именно ему среди ночи звонил тогда Мэтью, прося, чтобы мне приготовили поесть.

– Отец тебя ждет, – сказал Ален, пропуская нас к лестнице.

– Пусть подадут еду прямо в мои покои. Что-нибудь незатейливое. Диана устала и проголодалась. Я отправлюсь к нему. – Мэтью снял перчатки и отдал Алену.

– Он ждет вас обоих. – Лицо Алена стало предупредительно-нейтральным. – Осторожнее на лестнице, мадам. Ступеньки обледенели.

– А он? – спросил Мэтью, подняв глаза на квадратную башню и сжав губы.

Ален не ответил.

Рука Мэтью все так же держала меня за локоть, и потому подъем не доставил мне хлопот. Но у меня жутко устали ноги. Они начали дрожать. У входа в башню носок башмака зацепился за выбоину в каменной плите. Я покачнулась. Этого было достаточно, чтобы сдерживаемая ярость Мэтью вырвалась наружу.

– Филипп просто спятил, – буркнул Мэтью, подхватывая меня за талию. – Диана целыми днями не вылезала из седла.

– Его распоряжение было четким и однозначным, сэр.

Внезапная официальность Алена служила предостережением.

– Не волнуйся, Мэтью. Мы пойдем вместе.

Я откинула капюшон плаща, вглядываясь в большой зал. В XXI веке у входа стояли рыцарские доспехи с прислоненными копьями, а в XVI веке на их месте оказался деревянный экран, украшенный резьбой. Когда дверь открывалась, он принимал на себя сквозняки, не пропуская их дальше. Исчезли псевдосредневековые украшения, круглый стол, фарфоровая чаша. Каменные стены были завешаны шпалерами. Теплый воздух от очага смешивался с холодным, проникавшим снаружи, и шпалеры слегка покачивались на возникающем ветру. Я увидела два длинных стола и низкие скамьи по обеим сторонам каждого. Между столами двигались слуги и служанки, расставляя тарелки и кружки к ужину. Зал мог вместить несколько десятков человек. Галерея для менестрелей не пустовала. Музыканты, расположившиеся там, настраивали свои инструменты.

– Потрясающе! – прошептала я, едва ворочая окоченевшими губами.

Мэтью холодными пальцами взял мой подбородок и повернул к нему.

– Ты же вся синяя от холода, – сказал он.

– Сейчас я принесу жаровню, чтобы мадам согрела ноги, и теплое вино, – пообещал Ален. – Мы затопим все очаги.

Подошел теплокровный слуга – забрать мой мокрый плащ. Мэтью резко повернулся, собираясь направиться в помещение, которое в XXI веке называлось комнатой для завтрака. Я прислушалась, но ничего не услышала.

– Он не в настроении, – словно извиняясь, пояснил Ален и покачал головой.

– Это и видно. Точнее, слышно. – Мэтью уткнулся глазами в пол. – Филипп ревет, как зверь, требуя нас к себе. Диана, ты уверена, что выдержишь встречу? Если сегодня не хочешь встречаться с моим отцом, я выдержу его гнев и один.

Мэтью никак нельзя было входить к отцу одному. Они не виделись более шестидесяти лет. Когда я сражалась со своими призраками, Мэтью был рядом. И к Филиппу мы отправимся вместе. А потом я улягусь в постель и не вылезу оттуда до самого Рождества.

– Идем, – решительно сказала я, приподнимая подол платья.

Сет-Тур строился слишком давно, когда коридоров еще не знали. Мы прошли через сводчатую дверь, находящуюся справа от очага, и оказались в углу другого помещения. Через несколько сот лет оно станет гранд-салоном Изабо. Сейчас здесь было достаточно просторно. Никакого нагромождения изящной мебели. Та же суровость интерьера, какую я видела во всех других местах на пути сюда. Тяжелая дубовая мебель, которую так просто не украдешь и не сломаешь, если комната станет ареной сражения. А сражения здесь происходили, о чем свидетельствовала глубокая косая борозда на поверхности шкафа.

Оттуда Ален провел нас в комнату с теплыми терракотовыми стенами, где в XXI веке мы с Изабо как-то завтракали. Тогда на столе стояла фарфоровая посуда и с ней соседствовало тяжелое столовое серебро. Сейчас здесь находился совсем другой стол и единственный стул. Стол был завален бумагами. Там стояло и лежало что-то еще, однако рассмотреть я не успела. Мы вышли на лестницу с истертыми каменными ступенями. Она вела в незнакомую мне часть замка.

Настраиваясь на встречу с отцом Мэтью, я не заметила, как лестница закончилась выходом на широкую площадку. Слева располагалась длинная галерея, заполненная весьма странными предметами, часами, оружием, портретами и мебелью. На мраморной голове древнего бога дремала надетая набекрень золотая корона со вмятинами на ободе. Посередине зловеще поблескивал кроваво-красный рубин величиной с яйцо.

– Сюда, – сказал Ален, открывая дверь.

За ней оказалось помещение еще с одной лестницей. Эта вела не вниз, а наверх. Сбоку от лестницы я увидела закрытую дверь. По обе стороны от нее стояли жесткие, неудобные скамейки. Ален замер, терпеливо дожидаясь ответа из-за двери. Вскоре оттуда послышалось единственное латинское слово:

– Introite[19].

Дверь была плотно закрытой, отчего мне показалось, что это слово пробилось сквозь толстый слой древесины. Мэтью слегка вздрогнул. Ален тревожно посмотрел на него и толкнул дверь. Она бесшумно открылась, повернувшись на массивных петлях.

Позволивший нам войти сидел лицом к огню, отчего его волосы казались мерцающими. Сидячая поза не могла скрыть его высокого роста. У него были широкие, атлетические плечи. Он что-то писал, и методичное поскрипывание пера уравновешивало хаотичный треск поленьев в очаге и завывания ветра снаружи.

– Sedete[20], – загремел его бас, нарушив относительную гармонию других звуков.

Теперь уже я чуть не подскочила. Если первое слово дошло, заглушенное дверью, от второго у меня зазвенело в ушах. Хозяин кабинета привык, чтобы ему повиновались немедленно и беспрекословно. Ноги сами понесли меня к двум ожидавшим нас стульям. Я была рада подчиниться, поскольку очень устала. Сделав три шага, я вдруг сообразила, что Мэтью по-прежнему стоит в проеме. Я вернулась к нему и крепко взяла за руку. Он ошеломленно смотрел вниз и будто стряхивал с себя воспоминания.

Потом мы быстро прошли в кабинет Филиппа. Я плюхнулась на стул. Мне принесли обещанное вино и решетчатую жаровню под ноги. Ален сочувственно посмотрел на нас, затем кивнул и ушел. Мы остались ждать. Если для меня ожидание было трудным, для Мэтью оно граничило с пределом возможностей. С каждой минутой он напрягался все сильнее, почти вибрируя от сдерживаемых эмоций.

Когда его отец заметил наше присутствие, я тоже находилась на грани срыва. Я смотрела на свои руки и думала, хватит ли мне сил, чтобы задушить этого злодея. И вдруг мой лоб обожгло двумя льдинками. Подняв голову, я обнаружила, что смотрю в рыжевато-коричневые глаза греческого бога.

Впервые увидев Мэтью, я испытала инстинктивное желание бежать без оглядки. Но Мэтью, встретившийся мне сентябрьским вечером в зале Бодлианской библиотеки, все же имел облик ученого. Мрачного, задумчивого, где-то не от мира сего. Сейчас я оторопела не потому, что Филипп де Клермон был чудовищем. Совсем наоборот: он был самым удивительным созданием, какое я встречала среди людей или существ нечеловеческой природы.

Глядя на Филиппа де Клермона, никто бы не подумал, что его плоть смертна. Черты лица поражали совершенством и какой-то сверхъестественной симметричностью. Прямые темные брови нависали над золотисто-карими глазами с зелеными крапинками. Их оттенок менялся каждую секунду. Постоянное нахождение на солнце и открытом воздухе добавило к его каштановым волосам золотистые, серебристые и бронзовые пряди. Рот Филиппа был мягким и чувственным, что сейчас не мешало его губам оставаться гневно сжатыми.

Мне самой пришлось плотно сжать губы, иначе я бы осталась сидеть с отвисшей челюстью. Я выдержала его оценивающий взгляд. После этого глаза Филиппа медленно и целенаправленно переместились на Мэтью.

– Изволь объясниться.

Эти слова Филипп произнес ровным тихим голосом, но в них ощущалась его ярость. Я оказалась в обществе двух сердитых вампиров. Теперь, когда первоначальный шок от встречи с отцом миновал, Мэтью попытался взять ситуацию в свои руки.

– Ты велел мне прибыть в Сет-Тур. Я здесь, живой и здоровый, вопреки истеричным донесениям твоего внука.

Мэтью бросил на отцовский стол серебряную монету. Упав, она немного покружилась вокруг невидимой оси и замерла.

– В это время года твоей жене было бы лучше остаться дома.

Как и Ален, Филипп говорил по-английски с безупречностью англичанина.

– Диана не просто моя жена. Она моя истинная пара. Я не смог бы оставить ее с Генри и Уолтером лишь потому, что холодно и идет снег.

– Не юли, Мэтью! – прорычал Филипп.

Это напоминало львиный рык и, как и все остальное, говорило о его львиной натуре. Семейство де Клермон представляло собой впечатляющий зверинец. Присутствие Мэтью всегда напоминало мне о волках. Рядом с Изабо мне виделись соколы. Галлоглас создавал впечатление медведя. Филипп представлял собой не менее опасного хищника.

– Галлоглас и Уолтер пишут, что ведьма нуждается в моей защите. – Филипп ткнул пальцем в письмо на своем столе и вновь уставился на сына. – Я думал, защита слабых – твое дело, раз ты теперь представляешь нашу семью в Конгрегации.

– Диана отнюдь не слаба. Ей требуется более могущественная защита, чем способна дать Конгрегация. Особенно теперь, когда она вышла за меня замуж. Ты готов даровать ей такую защиту?

В вопросе Мэтью отчетливо звучал вызов. Вызывающим стал и его облик.

– Вначале мне нужно выслушать ее рассказ, – ответил Филипп, взглянув на меня и слегка наморщив лоб.

– Мы встретились случайно. Я знал, что она ведьма, но не мог противиться узам, возникшим между нами, – сказал Мэтью. – Соплеменники обратились против нее.

Филипп поднял руку, которую вполне можно было принять за лапу, требуя тишины. Его внимание вновь переместилось на сына.

– Маттаиос, – произнес Филипп, растягивая слоги. Слово подействовало так, как действует на горячие натуры неторопливо поднимаемый кнут. Мэтью сразу же умолк. – Я так понимаю, что и ты нуждаешься в моей защите?

– Разумеется, нет, – дерзко ответил Мэтью.

– Тогда закрой рот и дай ведьме высказаться.

Мне хотелось поскорее убраться из этого кабинета, и потому я решила не растягивать свой рассказ. Но как наилучшим образом поведать этому льву о наших последних злоключениях? Если подробно рассказывать обо всем, велика опасность, что Мэтью просто не выдержит и взорвется. Набрав в легкие побольше воздуха, я начала:

– Меня зовут Диана Бишоп. Мой отец был сильным колдуном, а мать – сильной ведьмой. Другие ведьмы убили моих родителей, когда они находились в далеких краях. Я была еще ребенком. Перед отъездом родители наложили на меня заклинание, связывающее мои магические силы. Мать была ясновидящей и знала, как повернутся события.

Глаза Филиппа недоверчиво сощурились. Я понимала его скептицизм. Мне и самой было трудно понять, почему родители, сильно любившие меня, нарушили этический кодекс ведьм и заковали единственную дочь в магические кандалы.

– Я росла, будучи не гордостью семьи, а ее позором. Ведьма, неспособная зажечь свечу и правильно произнести заклинание. И тогда я повернулась спиной к Бишопам и пошла в университет. – (В этом месте Мэтью заерзал на стуле.) – Я изучала историю алхимии.

– Диана изучает искусство алхимии, – поправил Мэтью, бросив на меня предостерегающий взгляд.

Но его букет полуправд явно не удовлетворял отца.

– Я путешественница во времени. – Эти слова повисли в воздухе кабинета. – У вас это называется fileuse de temps – «прядильщица времен».

– Я прекрасно знаю, кто ты такая, – все тем же ленивым тоном произнес Филипп, и на лице Мэтью промелькнуло удивление. – Я давно живу, мадам, и перевидал много различных существ. Ты не из нынешнего времени и не из прошлого. Остается единственное: ты из будущего. И Маттаиос тоже явился из будущего. Он совсем не похож на того Мэтью, каким был восемь месяцев назад. Тот Мэтью и не взглянул бы на ведьму. – Филипп глубоко вздохнул. – Внук предупреждал меня, что вы оба очень странно пахнете.

– Филипп, позволь мне объяснить…

Мэтью сегодня было не суждено договаривать фразы до конца.

– Ситуация эта во многом неясная и тревожная, но я рад, что в будущем появится более здравое отношение к бритью бород и усов. – Филипп лениво почесал свою безупречно подстриженную бородку клинышком и такие же аккуратные усы. – Как бы то ни было, бороды – рассадник вшей, а не признак мудрости.

– Мне говорили, что Мэтью похож на больного, поскольку у здорового мужчины непременно должна быть борода, – устало вздохнула я. – Но я не знаю заклинаний, позволяющих вырастить бороду.

– Это довольно простой трюк, – сказал Филипп, отметая мои слова. – Ты говорила, что интересуешься алхимией.

– Да. Я нашла книгу. Многие пытались ее найти. Я познакомилась с Мэтью, когда он вознамерился украсть эту книгу у меня, но не смог, поскольку я уже выпустила ее из рук. После этого на меня ополчились все окрестные ведьмы и вампиры. Мне пришлось бросить работу!

У Филиппа слегка дрогнула челюсть. Похоже, он подавил смех. Однако повадки львов обманчивы. Трудно определить, когда львы изумленно мурлыкают, а когда собираются напасть.

– Мы думаем, что это книга начал, – сказал Мэтью.

Он несколько приукрасил действительность, стремясь выставить жену в более выгодном свете. Манускрипт я заказала по чистой случайности.

– Книга искала Диану. К тому времени, когда остальные существа поняли, что́ она нашла, я уже был в нее влюблен.

– Значит, все это началось не вчера.

Филипп уперся локтями в стол, опустив подбородок на сомкнутые пальцы. Он сидел на простом четырехногом стуле, хотя рядом стояло великолепное кресло, похожее на трон.

– Нет, – подтвердила я, проделав в уме расчеты. – Прошло недели две. Мэтью не торопился признаваться в своих чувствах, но его… подтолкнули обстоятельства. Мы тогда приехали в Сет-Тур, думая, что здесь безопаснее. Очень скоро мы убедились в ошибочности наших надежд. Как-то рано утром я отправилась прогуляться в сад, и там меня захватила другая ведьма.

Филипп сверкнул глазами на Мэтью:

– Ведьма пробралась за стены Сет-Тура?

– Да, – нехотя признался Мэтью.

– Не совсем так. Она меня схватила у самых стен, – деликатно поправила я его, вновь переключая внимание Филиппа на себя. – Сомневаюсь, что какая-нибудь ведьма оказывалась внутри Сет-Тура, за исключением меня.

– Разумеется, – благосклонно кивнул Филипп. – Продолжай.

– Ведьма перенесла меня в развалины Ла-Пьера. Там к ней присоединились некто Доменико и Герберт.

По лицу Филиппа я сразу поняла: ему знакомы и замок, и имена обоих вампиров.

– Что посеешь, то и пожнешь, – пробормотал Филипп.

– Похищение было устроено по приказу Конгрегации. Та ведьма… ее имя Сату… пыталась лишить меня магической силы. Когда это ей не удалось, Сату бросила меня в подземную темницу.

Мэтью положил мне руку на спину. Он так делал всякий раз, когда разговор заходил о событиях того страшного дня. Филипп это видел, но промолчал.

– Я сумела бежать оттуда, но оставаться в Сет-Туре не могла. Это поставило бы Изабо под удар. Магические силы безудержно вырывались из меня, а мне было с ними не совладать. Тогда мы с Мэтью отправились в дом моих теток. – Я прервала рассказ, пытаясь сообразить, как объяснить Филиппу местонахождение дома. – Вы знаете легенду, которую рассказывали люди Галлогласа? О землях, что лежат к западу от Англии, по другую сторону океана? – (Филипп кивнул.) – Примерно там и живут мои тетки.

– И они обе ведьмы?

– Да. Только нас и там не оставили в покое. Герберт послал манжасана – одну из своих прислужниц, – чтобы убить Мэтью. Ей это почти удалось. После ее нападения стало ясно: нам нигде не скрыться от Конгрегации. В тот момент самым безопасным нам казалось переместиться в прошлое. – Я опять умолкла, шокированная ядовитым взглядом, которым Филипп наградил сына. – Однако и прошлое не стало для нас тихой гаванью. Жители Вудстока узнали, что я ведьма. В Шотландии сейчас вовсю идет охота на ведьм. Никто не гарантирует, что в Оксфордшире не последуют шотландскому примеру. Поэтому нам пришлось бежать и оттуда. – Я мысленно перебрала сказанное. Кажется, ничего существенного я не забыла. – Такова моя история, – подытожила я.

– У тебя, мадам, настоящий талант рассказывать о сложных вещах быстро и лаконично. Если бы ты любезно поделилась своим умением с Мэтью, это пошло бы семье на пользу. А то писанина отнимает у нас гораздо больше времени, чем следовало бы.

Филипп взглянул на свои пальцы и вдруг с молниеносной быстротой встал. Рост его был не меньше шести футов. Он возвышался над столом, как крепостная башня над равниной. Взгляд вампира был устремлен на сына.

– Мэтью, ты играешь в опасную игру, где потери могут оказаться очень велики, а выигрыш – ничтожным. После того как вы расстались с Галлогласом, он отправил мне письмо. Его посланец добирался другим путем и прибыл раньше вас. Пока вы ехали, по приказу короля Шотландии было арестовано более сотни ведьм. Их свезли в Эдинбург и бросили в застенки. Конгрегация наверняка думает, что ты спешишь в Шотландию, чтобы убедить короля Якова не казнить арестованных.

– Это лишний раз подтверждает, что Диана нуждается в твоей защите, – сказал Мэтью.

Я чувствовала, как он напряжен.

– А с какой стати я должен защищать ее? – холодно спросил Филипп.

– Потому что я люблю ее, – ответил Мэтью. – И потому что таково предназначение ордена Лазаря: защищать тех, кто не в состоянии защитить себя сам. Я повторяю слова, которые слышал от тебя.

– Я защищаю манжасанов, а не ведьм!

– Возможно, тебе стоит несколько шире взглянуть на цели ордена, – стоял на своем Мэтью. – Обычно манжасаны обходятся своими силами и не нуждаются в дополнительной защите.

– Мэтью, ты прекрасно знаешь, что я не могу защитить эту женщину. Сейчас по всей Европе полыхает религиозная вражда. Теплокровные усиленно ищут, кого бы обвинить в их собственных бедах. Неудивительно, что главных врагов они видят в существах нечеловеческой природы. Однако ты осознанно притащил сюда эту женщину – ведьму по крови, – которую вследствие умственного затмения объявил своей истинной парой. Нет. – Филипп резко замотал головой. – Возможно, ты думаешь, что сумеешь как-нибудь выкрутиться. Но я не стану рисковать благополучием семьи, провоцируя Конгрегацию и не обращая внимания на условия завета.

– Филипп, ты должен…

– Никаких «должен», когда обращаешься ко мне! – Филипп погрозил сыну пальцем. – Приведи свои дела в порядок и возвращайся туда, откуда явился. Проси меня о помощи в том времени. А лучше – проси теток этой ведьмы. Не тащи свои беды в прошлое, к которому они не имеют никакого отношения.

Но в XXI веке к Филиппу было не обратиться, ведь к тому времени он уже умер и был похоронен.

– Филипп, я никогда ни о чем тебя не просил. Вплоть до этого дня.

В кабинете опасно похолодало.

– Тебе нужно было бы заранее предвидеть мой ответ, Маттаиос, но ты, как всегда, об этом не подумал. Благодари Бога, что скверная погода удерживает твою мать в Трире. Сам знаешь, как она ненавидит ведьм. Да она бы поотрывала твоей ведьме руки и ноги. Чтобы ее сдержать, понадобилась бы небольшая армия, которой у меня сейчас нет.

Первой, кто пытался изгнать меня из жизни Мэтью, как раз и была Изабо. Болдуин даже не пытался скрывать свою неприязнь ко мне. Хэмиш – друг Мэтью – воспринимал меня с настороженностью. Кит без обиняков заявлял, что в их дружеском кругу я лишняя. Теперь настал черед Филиппа. Я поднялась со стула, дожидаясь, когда отец Мэтью обратит на меня внимание. И тогда я пристально посмотрела ему в глаза. Филипп удивленно моргнул.

– Мэтью не мог предвидеть вашего отказа, месье де Клермон. Он верил, что вы примете его сторону, хотя в данном случае его подвела собственная уверенность. – Чувствуя, что у меня начинает дрожать голос, я прибегла к успокоительному дыханию. – Буду вам признательна, если вы позволите мне переночевать в Сет-Туре. Мэтью уже несколько недель толком не спит. Возможно, среди родных стен ему будет легче уснуть. Завтра я вернусь в Англию. Одна, если это будет необходимо.

Один из моих новых локонов выбился на левый висок. Я потянулась, чтобы его поправить, как вдруг Филипп де Клермон больно сжал мое запястье. В следующее мгновение Мэтью оказался рядом с отцом, взяв того за плечи.

– Откуда у тебя это?

Филипп не отрываясь смотрел на кольцо, украшавшее средний палец моей левой руки. Кольцо Изабо. Его глаза сделались дикими. Пальцы еще сильнее сжали мне запястье. Я боялась, что он сломает мою руку.

– Она бы никогда не отдала мое кольцо никому. Такого просто быть не могло, пока мы оба живы.

– Успокойся, Филипп. Она жива, – торопливо произнес Мэтью.

Голос его звучал хрипло. Он не пытался успокоить отца, а просто сообщал о положении дел.

– Но если Изабо жива, значит… – Филипп умолк; недоумение на его лице быстро сменилось пониманием. – Значит, я совсем не бессмертен. И ты не мог встретиться со мной в своем времени, когда эти беды начались.

– Да, – выдавил Мэтью.

– Однако ты оставил мать один на один с твоими врагами?

Лицо Филиппа сделалось свирепым.

– С ней Марта. Болдуин и Ален позаботятся, чтобы с ней ничего не случилось.

Теперь Мэтью спешил успокоить отца, однако тот не отпускал мои пальцы. А они все сильнее немели.

– Изабо отдала мое кольцо ведьме? Уму непостижимо. Однако оно неплохо выглядит на ее пальце, – рассеянно произнес Филипп, поворачивая мою руку к свету.

– Маман так и думала, – тихо подтвердил Мэтью.

– Когда… – Филипп шумно вздохнул и покачал головой. – Нет. Не говори. Никто не должен знать день и час своей кончины.

Мои родители предвидели свой трагический конец. Озябшая, уставшая, охваченная тяжелыми воспоминаниями, я начала дрожать. Филипп этого не замечал, продолжая смотреть на кольцо жены. Но Мэтью заметил.

– Филипп, отпусти ее руку! – потребовал он.

Филипп посмотрел мне в глаза и разочарованно вздохнул. Кольцо не делало меня его любимой Изабо. Он убрал руку. Я попятилась назад, отойдя на приличное расстояние.

– Теперь, когда ты услышал историю Дианы, ты возьмешь ее под свою защиту?

– Мадам желает этого? – (Я кивнула, впившись руками в спинку стула.) – В таком случае да. Рыцари Лазаря позаботятся о ее безопасности.

– Спасибо, отец.

Руки Мэтью сжали отцовские плечи.

– Диана устала. Мы пойдем спать. Думаю, все остальное терпит до утра.

– Ни в коем случае. – Голос Филиппа напоминал треск молнии. – Твоя ведьма находится под моей крышей. Здесь распоряжаюсь я. Спать в одной постели с тобой она не будет.

Мэтью взял меня за руку:

– Филипп, Диана совсем не знает этой части замка.

– В твоих покоях, Мэтью, ночевать она не будет.

– Это почему? – спросила я, хмуро глядя на них обоих.

– Потому что вы не женаты, какими бы лживыми сказками Мэтью ни кормил тебя до сих пор. И благодарите богов. Возможно, мы еще сумеем отвести беду.

– Не женаты? – спросила я, чувствуя странное отупение.

– Произнести клятвы и принять узы манжасана – это еще не все, мадам. Ваше соглашение отнюдь не является незыблемым.

– Мэтью – мой муж, и мне больше не нужны никакие доказательства, – сказала я, чувствуя, как краснеют мои щеки.

Когда я призналась Мэтью в любви, он меня заверил, что этого достаточно для наших парных уз.

– Вы не связаны настоящими узами, и ваш брак тоже не заключен надлежащим образом. Во всяком случае, для тех, кто захочет проверить его законность, – продолжал Филипп. – А желающих будет предостаточно, если вы и дальше станете играть в том же ключе. Мэтью в Париже всегда больше предавался размышлениям о метафизике, чем изучал право. В таком случае, сын, если разум не подсказал тебе ничего здравого, нужно было прислушаться к голосу интуиции.

– Перед тем как отправиться в прошлое, мы поклялись друг другу в верности. Мэтью надел мне кольцо Изабо.

Наша импровизированная брачная церемония была последним событием перед расставанием с Мэдисоном и XXI веком. Сейчас я вспоминала ее, пытаясь понять, не упустили ли мы чего.

– Брачные узы, как их понимают манжасаны, не должны оставлять сомнений в их законности у священников, юристов, врагов и соперников, если таковые сыщутся. А значит, между вами должна существовать телесная близость. – Филипп раздул ноздри. – Но ее у вас до сих пор не было. Ваши запахи не только чужды нашему времени. Они различаются между собой. Получается, вы не вместе, а каждый сам по себе. Любой манжасан сразу поймет, что ваша парность существует только на словах. Герберт и Доменико наверняка это поняли, как только увидели Диану. Болдуин тоже, в чем я не сомневаюсь.

– Мы женаты и соединены парными узами. Моих заверений должно быть более чем достаточно. Что касается всего остального, это, Филипп, уже не твое дело, – сказал Мэтью, становясь между мной и отцом.

– Ох, Маттаиос, удивляюсь, как ты до сих пор не понимаешь очевидных вещей, – устало возразил сыну Филипп. – Диана – незамужняя женщина, у которой вдобавок нет отца. Да и братьев, готовых взять на себя заботу о ней, я здесь тоже что-то не вижу. Поэтому все, что связано с ее нахождением в моем замке, – это мое дело.

– В глазах Бога мы женаты.

– Однако ты до сих пор не совокупился с ней. Чего ты ждешь, Мэтью? Знака свыше? Диана тебя желает. Я это вижу по тому, как она смотрит на тебя. Для большинства мужчин этого было бы достаточно.

Глаза Филиппа пробуравили вначале сына, затем меня. Как и я, он не понимал причины странной щепетильности Мэтью. Во мне снова вспыхнуло беспокойство и начали грызть сомнения. Только их яда еще не хватало!

– Мы еще малознакомы. Но я знаю, что буду с ней, и только с ней, всю свою жизнь. Она моя истинная пара. Так, как написано на этом кольце: «a ma vie de coer entier»[21].

– Зачем женщине вся твоя жизнь, если одновременно ты не отдаешь ей все свое сердце? Конец этого любовного изречения тоже достоин внимания. Ты же почему-то упираешь на начало.

– Мое сердце целиком принадлежит ей, – сказал Мэтью.

– Ничего подобного. Если бы твое сердце целиком принадлежало ей, все члены Конгрегации были бы уже мертвы, завет был бы бесповоротно уничтожен, а ты бы находился не здесь, а в своем времени, – резко возразил сыну Филипп. – Не знаю, как там у вас в будущем относятся к браку. А у нас за него готовы и умереть.

– Если я во имя Дианы пролью кровь, это не решит наших нынешних трудностей.

Невзирая на многовековой опыт общения с отцом, Мэтью упорно отказывался признавать то, что я успела понять за считаные минуты: переспорить Филиппа де Клермона невозможно.

– А разве кровь ведьмы не принимается в расчет? – спросила я, и изумленные отец и сын повернулись ко мне. – Мэтью, ты убил ведьму. Я убила вампира – манжасана, защищая тебя. И уж если мы начали раскрывать секреты, пусть твой отец знает и об этом.

Джиллиан Чемберлен и Жюльет Дюран были первыми жертвами разгорающейся войны, которая вспыхнула из-за наших с Мэтью отношений.

– Думаешь, у тебя есть время на ухаживания? Мэтью, ты ведь считаешь себя образованным, но меня поражает твоя первозданная глупость, – раздраженно произнес Филипп.

Мэтью стойко выдержал отцовское оскорбление, а затем пустил в ход козырной аргумент:

– Изабо приняла Диану как свою дочь.

Но Филиппа было не так-то легко переубедить.

– Ни Богу, ни твоей матери не удавалось заставить тебя задумываться о последствиях своих поступков. Смотрю, ты и в этом ничуть не изменился. – Филипп уперся ладонями в стол и крикнул Алена. – Поскольку вы не связаны парными узами, случившееся не является непоправимой ошибкой. Все можно исправить раньше, чем дело зайдет далеко и повредит нашей семье. Я пошлю в Лион за ведьмой, которая поможет Диане лучше понять ее силу. Ты в это время можешь заняться поисками книги. Затем вы оба вернетесь в вашу эпоху, забудете ваши опрометчивые фокусы, и дальше каждый из вас пойдем своим путем.

– Сейчас мы с Дианой пойдем в мои покои. Вместе. Или да поможет мне…

– Прежде чем ты закончишь свою угрозу, убедись, что тебе хватит сил на ее осуществление, – невозмутимо произнес Филипп. – Диана будет спать одна и поблизости от моей спальни.

Сквозняк подсказал мне, что дверь открылась. Запахло воском и толченым перцем. Ален обвел холодным взглядом кабинет, наверняка заметив гнев Мэтью и неумолимость в глазах Филиппа.

– Тебя обыграли, Маттаиос, – сказал сыну Филипп. – Не знаю, что с тобой приключилось, но ты стал мягкотелым. Хватит упрямиться! Признай поражение, поцелуй свою ведьму и пожелай ей спокойной ночи. Ален, проводи Диану в комнату Луизы. Она сейчас в Вене или в Венеции. Вечно эту девчонку где-то носит. Не уследишь за ней. – (Мэтью молча ждал продолжения.) – Что касается тебя… – Янтарные глаза Филиппа переместились на сына. – Ступай вниз и дожидайся меня в зале, пока я не закончу письма к Галлогласу и Рэли. Ты давно не был дома, и твои друзья хотят знать, действительно ли Елизавета Тюдор – двуглавое и трехгрудое чудовище, как об этом повсюду треплют языками.

Не желая полностью признавать свое поражение, Мэтью приподнял мне подбородок, пристально заглянул в глаза и поцеловал. Поцелуй был крепче и длился дольше, чем рассчитывал Филипп.

– Все, Диана, иди спать! – резко сказал Филипп, когда мы с Мэтью разомкнули губы.

– Идемте, мадам, – обратился ко мне Ален, кивая на дверь.

Мне не спалось и было одиноко. Я ворочалась в чужой постели, прислушиваясь к всхлипываниям и завываниям ветра. Мои мысли продолжали вертеться вокруг разговора с Филиппом. Я проталкивалась сквозь заросли ухищрений и недомолвок, чувствуя себя обиженной и даже обманутой. Я не сомневалась в любви Мэтью ко мне. Но он же должен был знать, что другие усомнятся в серьезности наших брачных клятв.

Время шло. Я оставила все попытки уснуть, встала и подошла к окну. Тьма медленно сменялась серым рассветом. Я думала о наших планах. Сколько разных пластов они успели поднять за такое короткое время! Интересно, в какой степени этому способствовали тайны, окружавшие Мэтью, и сам Филипп де Клермон?


Глава 9

Дверь комнаты, в которую меня поместили, стремительно распахнулась. У противоположной стены стоял Мэтью, прислонившись к холодному камню. Судя по его виду, он этой ночью тоже не сомкнул глаз. Увидев меня, он резко выпрямился, немало удивив двух молоденьких служанок, что хихикали за моей спиной. Чувствовалось, они не привыкли видеть его в столь растрепанном и неухоженном состоянии. Лицо Мэтью было хмурым.

– Доброе утро, – сказала я, шагнув ему навстречу.

Мои темно-красные юбки колыхались от ходьбы и сквозняка. Наряду с кроватью, служанками и всем остальным одеяние это принадлежало Луизе де Клермон. От вышитого балдахина ее кровати тошнотворно пахло розами и еще чем-то, что в эту эпоху называлось духами. Я с наслаждением вдыхала холодный чистый воздух. Он слегка пах гвоздикой и корицей, что привычно ассоциировалось у меня с Мэтью. И сразу стало легче, даже усталость частично прошла. Служанки облачили меня в черное шерстяное платье без рукавов, которое напоминало университетскую мантию и немного согревало.

Лицо Мэтью прояснилось, стоило ему прижать меня к себе и начать целовать, выражая поцелуями восхищение и преданность. Служанки продолжали хихикать и что-то говорить. Мне показалось, они подбадривали Мэтью. Потом меня обдало новой волной холодного ветра. Это означало, что к служанкам добавился еще один зритель. Мы оборвали поцелуй.

– Маттаиос, ты уже слишком взрослый, чтобы толкаться в передней, – сказал Филипп, высовывая голову из соседней комнаты. – Двенадцатый век подействовал на тебя не лучшим образом. Мы позволяли тебе читать слишком много поэзии. Будь добр, возьми себя в руки, пока тебя никто не увидел в таком состоянии, и отведи Диану вниз. Она пахнет, как улей в разгар лета. Нашей челяди понадобится время, чтобы привыкнуть к ее запаху. А кровопролития нам не надо.

– Опасность кровопролития уменьшится, если ты перестанешь вмешиваться. Это разделение нас абсурдно, – сказал Мэтью, беря меня за локоть. – Мы муж и жена.

– Хвала богам, нет. Спускайтесь вниз. Вскоре я тоже спущусь.

Он печально покачал головой и закрыл дверь.

В большом зале было немногим теплее, чем на дворе. Чтобы не дразнить Филиппа, мы уселись друг против друга. Зал не пустовал, но все, кто там находился, быстро ушли. Возможно, их к этому подтолкнуло мрачное выражение на лице Мэтью. Передо мной поставили горячий, только из печи, хлеб и вино с пряностями. Я бы предпочла чай, но его эпоха еще не наступила. Мэтью дождался, когда я сделаю первый глоток.

– С отцом я повидался. Задерживаться здесь мы не станем и немедленно уедем.

Я молча сжала чашу с вином. Оно было подогретым. Помимо пряностей, в нем плавали кусочки апельсиновой кожуры. Она делала вино более похожим на напиток для завтрака.

Мэтью оглядел зал. Лицо у него было обеспокоенным.

– Я сделал глупость, привезя тебя сюда.

– И куда мы поедем? Видел, какой снег за окном? В Вудстоке, наверное, меня ждут не дождутся, чтобы отдать под суд по обвинению в ведьмовстве. Пусть в Сет-Туре нам придется спать порознь и подстраиваться под твоего отца, но, быть может, он найдет ведьму, которая согласится мне помочь.

До сих пор поспешные решения Мэтью не были удачными.

– Филипп любит вмешиваться во все дела. Ты не особо рассчитывай, что он найдет тебе ведьму. У него симпатий к твоей породе не больше, чем у маман. – Мэтью разглядывал щербатую поверхность стола. Заметив восковой наплыв, он ногтем поддел грязноватую полоску. – Можем поехать в Милан, где у меня дом. Там проведем Рождество. Итальянские ведьмы отличаются изрядными магическими способностями и знамениты своим даром предвидения.

– Ни в коем случае не в Милан, – возразил Филипп.

Он влетел в зал со скоростью урагана и уселся рядом со мной. Щадя нервы теплокровных, Мэтью старался умерять свою скорость и силу. Так же поступали Мириам, Маркус, Марта и даже Изабо. Филиппа мои нервы не волновали.

– Филипп, я исполнил долг сыновнего почтения, – отрывисто произнес Мэтью. – Нам нет смысла застревать здесь. В Милане нам будет лучше. Диана знает тосканский язык.

Если он имел в виду итальянский, да, моих познаний хватало, чтобы заказать в ресторане тальятелле и объясниться с библиотекарем. Но вряд ли этого будет достаточно для жизни в Милане.

– Очень предусмотрительно с ее стороны. Жаль, что Диана не увидит Флоренцию. Но после недавних твоих, с позволения сказать, шалостей в этом городе флорентийцы еще не скоро пустят тебя к себе, – усмехнулся Филипп и тут же спросил у меня: – Parlez-vous français, madame?

– Oui[22], – ответила я.

Неужели Филипп решил проверить мое знание иностранных языков? Услышав мой робкий ответ, он нахмурился:

– Dicunt mihi vos es philologus[23].

– Диана вполне образованная женщина, – раздраженно вмешался Мэтью. – Если тебя интересует, в чем она сведуща, я с удовольствием расскажу тебе наедине, после завтрака.

– Loquerisne latine?[24] – спросил меня Филипп, не слыша замечания сына. – Milás elliniká?[25]

– Mea lingua Latina est mala[26], – ответила я, глотая вино.

Услышав по-школярски беспомощный ответ, Филипп выпучил глаза. Мне сразу вспомнились все ужасы постижения латыни с помощью известного «Курса 101». Я вполне могла прочесть латинский алхимический текст, но чтобы вести беседу по-латыни… Однако объяснить все это Филиппу я не могла и потому с нагловатой храбростью двинулась дальше. Второй его вопрос, скорее всего, касался моего знания греческого. Я вывернулась, снова ответив по-латыни:

– Tamen mea lingua graeca est peior[27].

– Тогда мы не станем говорить и на греческом тоже, – пробормотал Филипп, болезненно поморщился и сердито спросил у Мэтью: – Den tha ekpaidef-soun gynaíkes sto méllon?[28]

– В будущем, из которого пришла Диана, женщины получают весьма разностороннее образование. Ты бы посчитал его избыточным, – ответил Мэтью. – Но знание греческого не является обязательным.

– Это что же, в будущем они обходятся без Аристотеля? До чего странный у них мир. Я рад, что еще не скоро туда попаду.

Филипп настороженно принюхался к кувшину с вином, но решил себе не наливать.

– Хочет Диана или нет, но ей придется овладевать беглой французской и латинской речью. Я могу по пальцам пересчитать слуг, знающих английский. А уж на кухне, в прачечной и иных подобных местах на нем не говорит никто.

Он бросил на стол тяжелую связку ключей. Я машинально потянулась к ним.

– Это совершенно лишнее, – заявил Мэтью, пытаясь забрать у меня ключи. – Диана пробудет здесь сравнительно недолго. Ей незачем вникать в тонкости хозяйственных дел.

– В женской иерархии Сет-Тура Диана сейчас занимает самое высокое место и обязана знать, что к чему. – Филипп указал на самый большой и тяжелый ключ. – Это ключ от кладовой с провизией. Другие от пекарни, пивоварни, всех спален, кроме моей, а также от погреба.

– А где здесь ключ от библиотеки? – спросила я, с неподдельным интересом перебирая потемневшие ключи.

– В нашем доме книги не запирают, – ответил Филипп. – Только еду, эль и вино. Чтение Геродота и Фомы Аквинского редко приводит к дурному поведению.

– Все-то у меня в первый раз, – прошептала я. – А как зовут повара?

– Шеф.

– Я спрашивала его настоящее имя, – смутившись, пояснила я.

Филипп пожал плечами:

– Раз он ведает кухней, он и есть Шеф. Я никогда не называл его по-другому. А ты, Маттаиос?

Отец и сын так выразительно поглядели друг на друга, что я с опаской подумала, не разнесут ли они разделяющий их стол.

– Но обычно шефом называют тех, кто всем управляет. Если я буду называть Шефом повара, как мне тогда обращаться к вам?

Мой резкий тон временно отвлек Мэтью. Судя по нему, он был готов опрокинуть стол и сомкнуть свои длинные пальцы вокруг отцовского горла.

– Здесь все меня называют «сир» или «отец». Какое обращение тебя больше устраивает? – спросил Филипп.

Его вопрос, заданный мягко, почти ласково, был весьма опасным.

– Да зови его просто Филиппом! – прогремел Мэтью. – У него много титулов, но от тех, что лучше всего ему подходят, у тебя волдырь на языке вскочит.

Филипп улыбнулся словам сына:

– Вижу, потеря здравого смысла не отразилась на твоей задиристости. Оставь домашние дела своей женщине, а мы с тобой прокатимся верхом. Выглядишь ты ослабевшим. Самое время поупражнять тело. – Филипп потер руки, предвкушая поездку.

– Я не оставлю Диану одну, – ответил Мэтью.

Он беспокойно вертел в руке огромную серебряную солонку – далекую предшественницу моей скромной глиняной солонки, стоявшей у меня на плите в Нью-Хейвене.

– Чего ты дрожишь над ней? – с усмешкой спросил Филипп. – Ален вполне сгодится на роль няньки.

Мэтью открыл рот, собираясь возразить.

– Отец, – мягко и вкрадчиво произнесла я, вклиниваясь в их перепалку, – можно мне поговорить с мужем наедине, перед тем как он придет к вам на конюшню?

Филипп сощурился. Он встал и медленно наклонился ко мне. Впервые движения этого вампира имели привычную для людей скорость.

– Разумеется, мадам. Потом я пришлю к тебе Алена. А пока – наслаждайся уединением.

Пока Филипп не покинул зал, Мэтью не сводил с меня глаз. Я встала и, обойдя стол, подошла к мужу.

– Диана, что ты замышляешь? – тихо спросил он.

– Почему Изабо находится в Трире? – спросила я.

– Так ли уж это важно? – спросил он, уклоняясь от прямого ответа.

Я выругалась по-матросски, и это сразу согнало с лица Мэтью маску безмятежного спокойствия. Ночью, пока я лежала в душной от запаха роз постели Луизы, у меня было предостаточно времени для размышлений. Я свела воедино события последних недель и сопоставила их с тем, что знала об этом периоде.

– Это важно, потому что в тысяча пятьсот девяностом году Трир не баловал обилием развлечений. Только охотой на ведьм!

По залу прошмыгнул слуга, торопясь к выходу. Возле очага сидели еще двое, и потому я понизила голос:

– Сейчас не время и не место обсуждать нынешнюю роль твоего отца в закладке основ современной геополитики и выяснять, почему католический кардинал позволил тебе командовать им, словно Мон-Сен-Мишель – твой частный остров. И выяснять подробности трагической гибели отца Галлогласа мы тоже не будем. Но ты обязательно мне об этом расскажешь. У нас с тобой состоится еще не один разговор наедине, где ты подробно разъяснишь мне особенности создания пар у вампиров.

Я повернулась, намереваясь уйти. Мэтью меня опередил, схватив за локоть и развернув обратно.

– Нет, Диана. О нашем браке мы поговорим здесь и сейчас.

В дальнем конце второго стола кучка слуг доедала завтрак. Одного кивка Мэтью хватило, чтобы их как ветром сдуло.

– О каком браке? – спросила я.

В глазах Мэтью блеснуло что-то опасное и сразу исчезло.

– Диана, ты меня любишь?

Меня удивил его вопрос.

– Да, – ответила я не задумываясь. – Но если бы моей любви к тебе было достаточно, события разворачивались бы просто и понятно и нам бы не потребовалось покидать Мэдисон.

– А все очень просто. – Мэтью встал. – Если ты меня любишь, никакие слова моего отца не имеют силы разрушить обещания, что мы дали друг другу. И никакая Конгрегация не заставит нас соблюдать условия завета.

– Если бы ты по-настоящему меня любил, ты бы отдал мне себя целиком. Телом и душой.

– Здесь не все так просто, – печально вздохнул Мэтью. – Я же с самого начала тебя предупреждал о сложности отношений с вампиром.

– Мне показалось, что Филипп так не думает.

– Так ложись с ним. А если тебе нужен я, ты подождешь.

Мэтью вполне владел собой, но его спокойствие напомнило замерзшую реку, где под гладкой коркой льда яростно неслись воды. С тех пор как мы выехали из Олд-Лоджа, слова Мэтью превратились в оружие. За первые словесные раны он еще извинялся, но за слова, произнесенные сейчас, извиняться не станет. Встреча с отцом внесла дальнейшие изменения. Чувства сожаления и раскаяния, столь привычные в современном мире, здесь стали у него пугающе тонкими.

– Филипп не мой типаж мужчины, – холодно ответила я. – Быть может, ты все-таки удостоишь меня объяснением, почему я должна ждать?

– Потому что разводов у вампиров не бывает. Парные узы разрывает только смерть. Некоторые вампиры, включая Филиппа и мою мать, могут на время расставаться, если у них возникают… – Он умолк, подбирая слово. – Разногласия. У них могут появляться любовники и любовницы. Время и расстояние помогают им преодолеть эти разногласия, и они соединяются вновь. Но со мной такой номер не пройдет.

– Прекрасно. Мне тоже не нравятся эти так называемые временные расставания. Я только не понимаю, почему ты так упорно избегаешь сексуальной близости со мной.

Он с внимательностью любовника изучил мое тело и все мои телесные отклики. Причина его промедления была не во мне и не в идее секса.

– Пока слишком рано ограничивать твою свободу. Едва я только окажусь в тебе и потеряюсь в твоих глубинах, исчезнет всякая возможность для твоих контактов с другими мужчинами. Никаких расставаний на время. Тебе необходимо убедиться, что ты действительно хочешь связать свою жизнь с вампиром.

– Ты говорил, что выбрал меня и будешь лишь подтверждать свой выбор. Я тоже сделала выбор. Почему ты считаешь, будто я не знаю, что́ у меня на уме?

– У меня была богатая возможность узнать, чего же хочу я. Твое восхищение мной может оказаться лишь способом уменьшить страх перед неведомым или желанием войти в мир существ, который ты так долго отвергала.

– Восхищение? Это не восхищение. Я люблю тебя. И не имеет значения, сколько времени пройдет: два дня или два года. Мое решение останется прежним.

– Мое обращение с тобой будет разительно отличаться от поведения твоих родителей! – не выдержал Мэтью. Чувствовалось, ему хочется поскорее уйти из зала. – Парные узы с вампиром налагают не меньше ограничений, чем заклинания, наложенные ведьмами. Ты только-только получила свободу и уже готова поменять один набор ограничений на другой. Но мои ограничения вовсе не похожи на красивые волшебные сказки. И когда на тебя начнут давить ограничения моего мира, их уже не снимешь никакими заклинаниями.

– Я твоя любимая женщина, а не твоя узница.

– А я вампир и тем сильно отличаюсь от теплокровных. Парные инстинкты примитивны и трудно поддаются контролю. Все мое существо будет сосредоточено на тебе. Никто не заслуживает такого беспощадного внимания, и меньше всего – женщина, которую я люблю.

– М-да, выбор невелик: или жизнь без тебя, или жизнь в башне, куда ты меня запрешь. – Я сердито тряхнула головой. – В тебе сейчас говорит не разум, а страх. Ты боишься потерять меня, а общество Филиппа только усугубляет страх. Если ты меня оттолкнешь, это не уменьшит твою боль. Но если мы откровенно поговорим, тебе станет легче.

– Да, теперь я снова с отцом. Мои раны открылись и кровоточат. Ты хочешь сказать, я исцеляюсь не так быстро, как ты надеялась?

В его тоне вновь зазвучала жестокость. Я вздрогнула. На лице Мэтью промелькнуло сожаление, и тут же оно опять сделалось каменным.

– Ты сейчас предпочел бы оказаться где угодно, но только не здесь. Мэтью, я это знаю. Но Хэнкок был прав: в большом городе вроде Лондона или Парижа я долго не продержусь. Еще неизвестно, нашли бы мы там ведьму, готовую мне помочь, и как скоро. Зато местные женщины сразу заметили бы все мои впечатляющие отличия. Это Уолтер и Генри проявили ко мне снисходительность. А там… День-другой – и я попала бы в руки властей или Конгрегации.

Колючий взгляд Мэтью лишь подкреплял его предостережение. Я начинала понимать, каково это – быть объектом целенаправленного вампирского внимания.

– Тамошние ведьмы тебя даже не заметили бы, – упрямо произнес он, отпуская мою руку и поворачиваясь к двери. – А с Конгрегацией я совладаю.

Несколько футов, разделявших нас с Мэтью, начали стремительно растягиваться. Нас как будто несло к противоположным полюсам. Я с раннего возраста привыкла к одиночеству и даже сдружилась с этим состоянием. Но так было до знакомства с Мэтью.

– Мэтью, мы не можем продолжать в том же духе. В шестнадцатом веке у меня нет ни семьи, ни имущества. Я нахожусь в полной зависимости от тебя.

Да, в чем-то историки были правы, говоря о структурных слабостях, присущих прошлому. Женщина без друзей и денег… Я получила целый набор этих слабостей.

– Нам нужно пробыть в Сет-Туре до тех пор, пока на меня не перестанут пялиться. Пока я не научусь действовать самостоятельно, без подсказок на каждом шагу. И начну я вот с этого. – Я протянула руку за связкой ключей.

– Хочешь поиграть в домоправительницу? – недоверчиво спросил он.

– Я не играю в домоправительницу. Бери выше: я играю, чтобы уцелеть в этой эпохе.

Мэтью скривил губы. Это было подобие улыбки. Похоже, здесь он разучился даже улыбаться.

– Иди. Отец тебя заждался. Прокатитесь с ним верхом. А я поглубже зароюсь в дела, чтобы мне было некогда скучать.

Мэтью ушел молча, не поцеловав меня. Без его привычных слов и жестов ободрения я вдруг сделалась нерешительной. Неужели я превращаюсь в женщину, неспособную и шагу ступить без мужской подсказки? Когда запах Мэтью растворился в воздухе, я кликнула Алена. Тот явился на удивление быстро, сопровождаемый Пьером. Скорее всего, они слышали каждое слово нашего разговора.

– Пьер, твой пристальный взгляд в окно отнюдь не скрывает твоих мыслей. Это один из немногих теллсов[29] твоего хозяина. Когда Мэтью начинает внимательно глядеть в окно, я знаю: он что-то скрывает.

– Теллсов? – смущенно переспросил Пьер, поскольку тогда еще не знали карточной игры под названием «покер».

– Внешних признаков внутренней тревоги. Когда Мэтью чем-то встревожен или не хочет мне что-то рассказывать, он смотрит в окно или в сторону. А когда он не знает, как поступить, то запускает пальцы в волосы. Это и есть теллсы.

– Да, мадам, у него такое бывает. – Пьер смотрел на меня с неподдельным изумлением. – А милорду известно, что вы силой ведьминого гадания заглядываете ему в душу? У мадам де Клермон есть такое обыкновение, да и у отца и братьев милорда тоже. Но вы знакомы с ним совсем недавно, а уже успели так много узнать. – Ален кашлянул, и Пьер испуганно вздрогнул. – Простите, мадам. Я забылся.

– Любопытство – это прекрасное качество. Но насчет гадания, Пьер, ты ошибся. Я просто наблюдательна, потому и узнала эти особенности своего мужа. – Почему бы здесь, в Оверни, не посеять семена грядущей научной революции? – Думаю, нам будет удобнее разговаривать в библиотеке. Пойдемте туда, – сказала я, надеясь, что по рассказам Мэтью найду дорогу.

Помещение, где де Клермоны хранили основную часть своих книг, придало мне уверенности. В Сет-Туре XVI века библиотека была наиболее знакомым мне пространством. Здесь пахло бумагой, кожей и камнем. Эти запахи частично прогнали мое одиночество. Я попала в привычный мир.

– У нас с вами множество дел, – тихо сказала я, глядя на обоих слуг. – Прежде всего я хочу взять с вас обещание.

– Клятву, мадам? – спросил насторожившийся Ален.

Я кивнула:

– Если я попрошу о чем-то, что потребует помощи милорда или, более того, его отца, сразу скажите мне об этом, и мы тут же изберем другой путь. Зачем беспокоить их по пустякам?

Мои слова не только озадачили, но и заинтриговали слуг.

– Óс[30], – согласно кивнул Ален.

Несмотря на благоприятное начало, наша первая встреча проходила не слишком гладко. Пьер вообще отказывался сидеть в моем присутствии, а Ален садился, только когда садилась я. Но я вовсе не собиралась сидеть. Движения хотя бы как-то гасили беспокойство, связанное с совершенно незнакомыми мне обязанностями домоправительницы Сет-Тура. И тогда я принялась ходить вокруг шкафов и полок. Пока мы кружили, я указывала на книги, которые нужно перенести в комнату Луизы, скороговоркой называла необходимые припасы, а также распорядилась, чтобы мою дорожную одежду отдали портному в качестве образцов для расширения моего гардероба. Пару дней в нарядах Луизы де Клермон я еще выдержу, а потом… Я пригрозила Пьеру, что залезу к нему в шкаф и позаимствую облегающие штаны. Перспектива стать свидетелями столь прискорбной женской нескромности повергла слуг в ужас.

Второй и третий час мы провели, обсуждая работу всего хозяйственного механизма замка. У меня не было опыта управления столь обширным и многолюдным домом, зато я умела задавать нужные вопросы. Ален перечислял замковые службы и называл имена тех, кто ими ведал. Он рассказал о более или менее значимых фигурах соседней деревни. Я узнала, кто в данный момент составляет население замка и каких гостей мы можем ожидать в течение ближайших двух недель.

Из библиотеки мы спустились на кухню, где я впервые увидела Шефа. Он был из числа людей, тощий как жердь, а ростом не выше Пьера. Как и у Попая[31], самой сильной частью его тела были руки. Выпуклые, мускулистые, они не вязались с его худощавой фигурой. Но других рук он иметь и не мог. Только они могли поднять глыбу теста и бросить на посыпанной мукой стол, после чего Шеф вооружился могучей скалкой. У нас с ним была общая черта: мы могли думать, лишь когда находились в движении.

На кухне уже знали о теплокровной гостье, обосновавшейся в комнате рядом со спальней главы семейства. Естественно, это породило множество разговоров о том, кем я довожусь милорду и кем являюсь, учитывая мой запах и пищевые привычки. Когда мы очутились в кухонном аду, полном языков и ушей, я уловила слова sorcière и masca. Так по-французски и по-окситански называли ведьму. Шеф собрал всех, кто находился на кухне. Это был целый организм, громадный и сложно устроенный. У меня была возможность увидеть их все воочию. Здесь работали вампиры и люди. Была даже одна демоница – молодая женщина по имени Катрин. Я сразу обратила на нее внимание. Катрин без всякой робости, с нескрываемым любопытством разглядывала меня. Эта демоница могла стать мне союзницей, а могла и противницей. Я решила: пока не узнаю ее сильные и слабые стороны, буду обращаться с ней очень учтиво.

Тут же, на кухне, я приняла еще одно решение: говорить на английском лишь по необходимости, но и тогда – только с Мэтью, Филиппом, Алленом и Пьером. В результате мой разговор с Шефом и его работниками превратился в сплошные недопонимания. К счастью, Ален и Пьер развязывали «лингвистические узлы», добавляя к моему французскому свой окситанский, на котором они говорили с сильным акцентом. Когда-то я мастерски умела подражать. Пришло время вспомнить былые способности. Я внимательно вслушивалась в ритм и музыку местной речи, отмечая слова, произносимые с повышением и понижением голоса. Я уже добавила к списку необходимых покупок несколько словарей. Когда в следующий раз кто-нибудь отправится в Лион, пусть купит их мне.

Я расположила Шефа к себе, похвалив его превосходный хлеб и порядок, который он поддерживал на кухне. Далее я попросила обращаться ко мне без стеснения, если ему что-нибудь понадобится для его кулинарной магии. Но его симпатия ко мне укрепилась, когда я спросила о любимой пище и напитках Мэтью. Шеф необычайно оживился. Он не заговорил, а буквально затараторил, сокрушаясь о худобе милорда. В этом Шеф целиком винил англичан и их пренебрежение кулинарным искусством.

– Разве я не посылал туда Шарля, чтобы заботился о пропитании милорда? – стрекотал на окситанском Шеф, успевая одновременно раскатывать тесто. Пьер старался за ним поспеть, переводя слова повара. – Я лишился лучшего помощника, а этим англичанам все равно! У милорда такой утонченный желудок. Его непременно нужно соблазнять едой, иначе милорд начнет чахнуть.

Я извинилась от имени Англии и спросила, как могу исправить эту досадную ошибку. Правда, сама мысль о том, что Мэтью может стать еще сильнее и энергичнее, почему-то меня пугала.

– Если не ошибаюсь, милорду нравится сырая рыба, а также оленье мясо? – осторожно спросила я.

– Милорду необходима кровь. Но он пьет только свежайшую кровь.

Шеф провел меня в помещение, называемое мясницкой. Там на серебряных крюках висели туши убитых животных. У каждого была надрезана шея и оттуда в поддон стекала кровь.

– Когда мы собираем для милорда кровь, то используем только серебряные крюки. Посуду – исключительно стеклянную или глиняную. Иначе милорд откажется пить, – пояснил Шеф, указывая на туши.

– Почему? – спросила я.

– Другие сосуды добавляют крови свой запах и привкус. А здесь она чистая. Извольте понюхать.

Шеф подал мне чашку. Меня затошнило от металлического запаха. Я закрыла рот и зажала нос. Ален подал знак, чтобы чашку убрали, но я остановила его взглядом.

– Прошу тебя, Шеф, продолжай.

Шеф с одобрением посмотрел на меня и стал рассказывать о других пищевых предпочтениях Мэтью. Я узнала, что он пьет холодный говяжий бульон, сдобренный вином и специями. Мэтью не брезговал кровью куропатки, которую пил понемногу и не с самого утра. Мадам де Клермон была не столь разборчива – Шеф говорил об этом, грустно покачивая головой, – но сын не унаследовал ее отменный аппетит.

– Да, – сдержанно сказала я, вспомнив охоту, на которую брала меня Изабо.

Шеф обмакнул палец в серебряную чашку, отчего тот вспыхнул маленьким ярко-красным факелом. Затем повар поднес палец ко рту и медленно слизал животворную кровь.

– Но больше всего милорд, конечно же, любит кровь оленя-самца. По насыщенности она уступает человеческой, зато близка по вкусу.

– А мне можно попробовать? – нерешительно спросила я, протягивая к чашке мизинец.

– Милорду бы это не понравилось, мадам де Клермон, – с заметным беспокойством произнес Ален.

– Но его здесь нет.

Я опустила мизинец в чашку. Кровь была густой. Подражая Шефу, я поднесла палец к носу, принюхалась. Какие запахи чувствовал Мэтью? Какие оттенки вкуса ощущал?

Стоило мизинцу коснуться моих губ, как в мозг хлынула лавина образов: ветер, дующий на вершине каменистого холма, мягкое ложе из листьев в ложбинке между деревьями, радость безудержного бега. Все это сопровождалось равномерными громкими ударами. Звук бьющегося оленьего сердца.

Видения были недолгими и быстро потускнели. Мне захотелось побольше узнать об этом олене. Палец снова потянулся к чашке, но Ален остановил меня. Увы, информационный голод, разбуженный капелькой оленьей крови, остался неутоленным.

– Полагаю, мадам, нам стоит вернуться в библиотеку, – сказал Ален, послав молчаливое предупреждение Шефу.

Покидая кухню, я сказала повару, что́ подавать Мэтью и Филиппу, когда они вернутся с прогулки. Мы шли по длинной каменной галерее. Одна из дверей – низкая, ничем не примечательная – была открыта. Я резко остановилась перед ней. Пьер, шедший следом, едва не столкнулся со мной.

– Чья это комната? – спросила я.

У меня запершило в горле от пряного запаха трав, подвешенных к балкам.

– Это комната служанки мадам де Клермон, – пояснил Ален.

– Марта, – прошептала я, переступая порог.

На полках аккуратными рядами стояла глиняная посуда. Пол был чисто выметен. К запаху трав примешивался еще один, очень знакомый. Может, мята? Мне вспомнилось, что так же пахла одежда домоправительницы.

Я обернулась. Все трое – Шеф пошел с нами – по-прежнему стояли за порогом.

– Мужчинам входить сюда не разрешается, – признался Пьер и оглянулся через плечо, словно боясь внезапного появления Марты. – В буфетной бывает только сама Марта и мадемуазель Луиза. Сюда даже мадам де Клермон не заходит.

Изабо не нравились отвары и настои из трав, приготовляемые Мартой. Это я знала. Марта не была ведьмой, но ее снадобья лишь немногим уступали творениям Сары. Я оглядела буфетную. Вопреки названию комнаты в ней можно заниматься не только стряпней. Раз уж я оказалась в XVI веке, поучусь управлять не только домашним хозяйством и своей магией.

– На время пребывания в Сет-Туре я хотела бы обосноваться в буфетной.

– Обосноваться? – встрепенулся Ален.

– Да, – кивнула я. – Для занятий алхимией. Пусть сюда принесут для моих нужд два бочонка вина. Желательно самого старого, какое сыщется, но, естественно, не успевшего превратиться в уксус. А сейчас я хочу побыть здесь одна. Посмотреть, что к чему.

Пьер и Ален нервозно переминались с ноги на ногу. Такого развития событий они явно не ожидали. Шеф пришел мне на выручку, спровадив обоих.

Когда из коридора перестала доноситься воркотня Пьера, я оглядела комнату. Поверхность стола хранила следы сотен ножей, отделявших листья от стеблей. Я наугад провела пальцем по борозде и поднесла его к носу.

Розмарин. Трава воспоминаний.

«Помнишь?» – услышала я голос Питера Нокса – колдуна из XXI века. Он донимал меня воспоминаниями о смерти моих родителей и хотел заполучить «Ашмол-782». Прошлое вновь сталкивалось с настоящим. Я невольно глянула в угол возле очага и ничуть не удивилась, увидев знакомое переплетение янтарных и голубых нитей. Помимо них, я ощутила чье-то присутствие. Некто из другого времени. Я протянула к нему свои пахнущие розмарином пальцы, но опоздала. Пришелец успел исчезнуть, нити погасли, а угол вновь стал сумрачно-пыльным.

Воспоминания.

Теперь моя память воспроизводила голос Марты, называвшей травы и учившей меня готовить из них целебный чай. Он оказывал противозачаточное действие, но, когда Марта впервые угостила меня этим горячим напитком, я об этом не знала. В буфетной наверняка найдутся все травы, входящие в состав ее снадобья.

На самой верхней полке, подальше от края, стояла простая деревянная шкатулка. Чтобы ее достать, нужно было пододвинуть стул, однако я поступила иначе. Встав на цыпочки, я подняла руку и направила желание на шкатулку. Таким же образом в Бодлианской библиотеке я однажды достала книгу с верхней полки. Шкатулка послушно сдвинулась на край и соприкоснулась с моими пальцами. Тогда я взяла шкатулку и осторожно поставила на стол.

Под крышкой я обнаружила двенадцать одинаковых ячеек. Каждая была заполнена своей травой. Петрушка. Имбирь. Пиретрум. Розмарин. Шалфей. Семена дикой моркови. Полынь. Мята болотная. Дягиль. Рута. Пижма. Корень можжевельника. Марта обладала достаточными запасами этих трав, помогая деревенским женщинам сдерживать их детородную функцию. Я касалась каждой ячейки, довольная тем, что помню названия трав и их запахи. Однако мое удовлетворение быстро сменилось чувством стыда. Я ведь не знала, в какую фазу Луны положено собирать эти травы и каковы их магические свойства. Сара наверняка это знала, а в XVI веке такими знаниями обладала каждая женщина.

Я подавила стыд и недовольство собой. По крайней мере, я знала, какое действие оказывает смесь этих трав, если их заварить в кипятке или в горячем вине. Взяв шкатулку под мышку, я пошла искать слуг.

– Мадам, вы закончили осмотр буфетной? – спросил Ален, вставая при моем появлении.

– Да, Ален. Mercés[32], Шеф, – сказала я.

В библиотеке я поставила шкатулку на стол, взяла чистый лист бумаги и потянулась к стаканчику с гусиными перьями.

– Шеф говорил, что в субботу наступит декабрь. Я не хотела спрашивать его при всех, но, может, вы объясните мне эту путаницу с датами? Куда исчезла половина ноября?

Я обмакнула перо в черные чернила, приготовившись записать ответ Алена.

– Англичане отказываются признавать новый календарь, введенный папой римским, – начал Ален. Он говорил медленно, тщательно произнося каждое слово, будто я была ребенком. – Поэтому в Англии сегодня семнадцатое ноября, а во Франции – уже двадцать седьмое.

Я переместилась в прошлое на четыре с лишним столетия, не потеряв при этом ни одного часа, зато мое путешествие из елизаветинской Англии в раздираемую войнами Францию вместо десяти дней растянулось на три недели. Мое перо замерло.

– Так, значит, Рождественский пост начнется уже в воскресенье?

– Oui. Деревня и, разумеется, милорд будут поститься до самого сочельника. Обитатели замка и сеньор нарушат пост семнадцатого декабря.

Интересно, как вампиры постятся? Мои знания христианских обрядов и праздников не включали в себя такие тонкости.

– А что будет семнадцатого? – спросила я, записав и эту дату.

– Сатурналии, мадам, – ответил Пьер. – Праздник, посвященный богу урожая. Сир Филипп продолжает соблюдать старые традиции.

Эту традицию правильнее было бы называть древней. Празднование сатурналий закончилось вместе с Римской империей. Я почесала переносицу, чувствуя острую необходимость упорядочить услышанное.

– Ален, давай начнем сначала. Что именно будет происходить в замке в эту субботу и воскресенье?

Объяснения длились полчаса. Я успела заполнить еще три листа. Затем слуги удалились, оставив меня наедине с книгами, бумагами и пульсирующей головной болью. Вскоре из большого зала донесся шум, сменившийся громогласным хохотом. Меня окликнул знакомый голос, в котором появились сочность и теплота.

Мэтью.

Раньше чем я успела отложить бумаги и встать, он уже был рядом.

– Ты хоть заметила мое отсутствие?

Его лицо порозовело. Мэтью наклонился ко мне, откинул прядь волос и поцеловал в губы. На его языке не было привкуса крови. Только вкус ветра и свежего воздуха. Он хорошо прокатился верхом, но не охотился.

– Я хочу извиниться за случившееся утром, mon coeur, – шепнул он мне на ухо. – Я вел себя отвратительно. Прости меня.

Поездка благотворно подействовала на его настроение. Отношение Мэтью к отцу тоже изменилось, перестав быть скованным и неестественным.

– Вот ты где, Диана, – сказал Филипп, вслед за сыном входя в библиотеку.

Возле меня лежала книга. Решив, что я читала ее, Филипп взял книгу и подошел к очагу, неспешно листая страницы:

– Смотрю, ты читаешь «Историю франков»[33]. Уверен, не в первый раз. Книга получилась бы еще занимательнее, если бы мать Григория проверяла и правила написанное. Арментария потрясающе знала латынь. Я всегда с большим удовольствием читал ее письма.

Я вообще не читала этот известный труд Григория Турского о ранней истории Франции, но Филиппу незачем было знать еще об одном недочете в моем образовании.

– Когда они с Мэтью ходили в школу в Туре, будущей знаменитости было всего двенадцать лет. Мэтью был гораздо старше учителя, не говоря уже о других учениках. В перерывах между уроками Мэтью катал мальчишек на себе. Это у них называлось «поиграть в лошадки». – Филипп перелистал еще несколько страниц. – Где тут часть о великане? Это мое любимое место.

Вошел Ален с подносом, где стояли две серебряные чаши.

– Merci, Ален. Должно быть, вы оба проголодались. – Я указала на поднос. – Шеф прислал вам для подкрепления. Потом расскажете, где ездили.

– Мне не нужно… – начал Мэтью.

Мы с Филиппом сокрушенно вздохнули. Перед этим Филипп легким кивком поблагодарил меня.

– Нет, нужно, – возразила я. – Это кровь куропатки. Времени уже достаточно, и твой желудок ее примет. Надеюсь, завтра ты отправишься на охоту и в субботу тоже. Если ты собираешься четыре недели поститься, перед этим нужно хорошенько себя насытить.

Я поблагодарила Алена. Тот поклонился и быстро ушел, едва взглянув на хозяина.

– А для вас, Филипп, Шеф приготовил оленью кровь. Ее собрали этим утром.

– Что ты знаешь о крови куропатки и посте?

Пальцы Мэтью осторожно коснулись моего локона. Я подняла голову, заглянув в серо-зеленые глаза мужа.

– Больше, чем знала вчера, – ответила я, подавая ему чашу.

– Я подкреплюсь в другом месте, чтобы не мешать вам спорить, – сказал Филипп.

– Мы не спорим. Просто Мэтью нельзя пренебрегать здоровьем. Так куда вы сегодня ездили?

Я протянула Филиппу чашу с оленьей кровью.

Он посмотрел на серебряную чашу, затем на лицо сына, после чего снова на меня. Филипп ослепительно улыбнулся, однако улыбка не могла скрыть его оценивающего взгляда. Чашу он взял и поднял, словно намеревался произнести тост:

– Спасибо, Диана.

Голос Филиппа звучал вполне дружелюбно, а его удивительные, сверхъестественные глаза, подмечавшие каждую мелочь, продолжали следить за мной. Мэтью рассказывал, где они с отцом ездили. Ощущение весенней оттепели подсказало мне, когда внимание Филиппа переключилось на сына. Я не могла удержаться и посмотрела на хозяина замка, словно могла узнать, о чем он думает. Наши взгляды встретились, и в глазах Филиппа я прочла недвусмысленное предостережение.

Филипп де Клермон что-то задумал.

– Как тебе понравилась кухня? – спросил Мэтью, переводя разговор на меня.

– Замечательное место, – ответила я, с вызовом глядя на Филиппа. – Никогда не видела ничего подобного.


Глава 10

При всей своей обворожительности, Филипп мог свести с ума и загнать в тупик. Словом, то, что и обещал мне Мэтью.

На следующее утро, когда мы сидели в большом зале, Филипп появился буквально из ниоткуда. Неудивительно, что люди приписывали вампирам умение превращаться в летучих мышей. Я в этот момент завтракала, ковыряя ломтиком поджаренного хлеба в растекшемся желтке яйца.

– Доброе утро, Филипп, – поздоровалась я.

– Приветствую тебя, Диана, – кивнул он. – Идем, Мэтью. Тебе надо поесть. Раз ты отказываешься это делать на глазах жены, мы отправимся на охоту.

Мэтью колебался, беспокойно поглядывая то на меня, то на отца:

– Давай отложим до завтра.

Филипп пробормотал что-то себе под нос и покачал головой:

– Маттаиос, нельзя манкировать своими потребностями. Голодный, истощенный манжасан отнюдь не идеальный попутчик ни для кого, не говоря уже о теплокровной ведьме.

В зал вошли двое мужчин. Они потоптались, шумно отряхивая сапоги от снега. Вместе с ними ворвался холодный зимний ветер, для которого деревянная ширма не была особой преградой. Охота на оленей с ее скачкой по зимним лугам и перелескам не только напитает тело Мэтью. Она очистит и его разум. Вчера я это видела. Возможно, сегодня он вернется в еще более приподнятом настроении.

– Обо мне не беспокойся. У меня куча дел, – сказала я Мэтью, ободряюще сжимая его руку.

После завтрака мы с Шефом обсуждали меню субботнего праздничного ужина, предварявшего начало Рождественского поста. Затем ко мне из деревни пришли местный портной и швея. Здесь уже речь шла о моей одежде. С моим знанием французского и разницей в эпохах, я опасалась, что заказала им подобие циркового шатра. Ближе к полудню мне отчаянно захотелось на свежий воздух. Я уговорила Алена вывести меня во двор замка, устроив нечто вроде экскурсии по всем хозяйственным подразделениям. Вот оно, натуральное хозяйство! Замок почти целиком обеспечивал свои потребности, начиная от свечей и кончая питьевой водой. Я старалась запомнить все подробности, особенно такие, как работа в кузнице. Эти знания окажутся для меня ценным подспорьем, когда я вернусь к своей настоящей жизни историка.

Если не считать часа, проведенного в кузнице, в остальном мое времяпрепровождение было вполне типичным для знатной женщины того времени. Чувствуя, что я уверенно двигаюсь к намеченной цели – полностью соответствовать эпохе, – я провела несколько приятных часов за чтением вслух и упражнениях в чистописании. Сидя в библиотеке, я услышала звуки музыки. Музыканты готовились к последнему празднеству перед месячным постом. Я сошла к ним и попросила дать мне урок танцев. А затем я отправилась в буфетную, где меня ждал знакомый по старинным рисункам котел, позволяющий нагревать жидкости на водяной бане, медный перегонный куб и бочонок вина. Мне в помощь отрядили с кухни двух мальчишек – Тома́ и Этьена. Они должны были следить за тем, чтобы огонь в очаге горел ровно и не гас. Мальчишки налегали на кожаные мехи, которые отзывались тихим вздохом.

Оказавшись в прошлом, я получила уникальную возможность освоить на практике то, что знала лишь теоретически. Обследовав оборудование Марты, я решила заняться перегонкой вина на спирт. Спирт был основной субстанцией едва ли не во всех алхимических процедурах. Однако очень скоро это занятие перестало казаться мне увлекательным.

– Ну когда ты начнешь конденсироваться так, как надо? – вопрошала я, бормоча ругательства и сердито глядя на пар, поднимающийся от куба.

Мальчишки, не знающие ни слова по-английски, сочувственно шмыгали носами, пока я листала книгу, принесенную из библиотеки де Клермонов. На ее полках было полным-полно интересных книг, и в одной из них наверняка рассказывается, что́ нужно делать в моей ситуации.

– Мадам! – негромко позвал меня с порога Ален.

– Что? – спросила я, поворачиваясь и вытирая руки об измятые складки полотняного платья.

Ален с ужасом оглядывал мою алхимическую лабораторию. Длинное шерстяное платье без рукавов было небрежно наброшено на спинку ближайшего стула. Тяжелые бархатные рукава накрывали собой медную кастрюлю, а корсаж дремал на крючке, что свешивался с потолка и предназначался совсем для других целей. По меркам XVI века я выглядела полураздетой, однако на мне оставался корсет, платье с высоким воротником и длинными рукавами, несколько нижних юбок и пышная верхняя. Мне бы в голову не пришло отправиться читать лекции, навернув на себя столько одежды. Но здесь я ощущала свою наготу. То же чувствовал и Ален. Когда я дернула подбородком, чтобы выслушать, зачем он пришел, слуга благоразумно отвел взгляд.

– Шеф не знает, как быть с сегодняшним ужином, – сообщил Ален.

Я нахмурилась. Что за глупость? Шеф прекрасно обходился без моих подсказок.

– Челядь проголодалась, но они не смеют сесть за стол без вас. Пока в Сет-Туре есть хоть кто-нибудь из семьи, он или она должны сидеть за ужином во главе стола. Такова традиция.

Вслед за Алленом появилась Катрин, принесшая тазик с водой и полотенце. Я опустила пальцы в теплую, пахнущую лавандой воду.

Большой зал был полон голодных теплокровных и не менее голодных вампиров. Такое положение на современном языке называлось взрывоопасным. А я только поверила, что действительно могу управлять замком де Клермонов. После слов Алена моя уверенность начисто испарилась.

– И давно они ждут? – спросила я, принимая от Катрин полотенце.

– Больше часа. Они будут и дальше ждать, пока из деревни не придут и не скажут, что Роже закрывается на ночь. Он содержит местную таверну. Время сейчас холодное, а до завтрака еще далеко. Из слов сира Филиппа я понял… – Ален деликатно замолчал.

– Vite![34] – Я указала на разбросанную одежду. – Катрин, помоги мне одеться.

– Bien sûr[35].

Поставив таз, Катрин поспешила к моему болтающемуся корсажу. Его украшало большое чернильное пятно. Надежда на благопристойный вид рухнула.

Когда я появилась в зале, проголодавшаяся челядь дружно поднялась на ноги. Меня дожидалось около сорока ртов. Я не услышала ни одного недовольного шепота. На лицах не было ни малейшего упрека. Усевшись, все с аппетитом принялись за еду. Я взяла куриную ножку, отказавшись от остального.

Время за столом тянулось еле-еле. Наконец Мэтью и Филипп вернулись.

– Диана! – Мэтью обогнул деревянную ширму и очень удивился, увидев меня во главе семейного стола. – Я думал, ты наверху, в библиотеке.

– А я подумала, что мне следует сидеть здесь. Я знаю, сколько усилий потратил Шеф на приготовление ужина. – Я повернулась к Филиппу и спросила: – Как прошла ваша охота?

– Недурно. Но кровью животных особо не насытишься.

Филипп кивнул, подзывая Алена. Его холодные глаза уперлись в мой воротник.

– Довольно, – тихо произнес Мэтью.

Собравшиеся сразу насторожились, повернув головы в его сторону.

– Надо было им сказать, чтобы начинали без нас… Идем, Диана.

Теперь все повернулись ко мне, ожидая моего ответа.

– Я еще не закончила ужин. – Я указала на тарелку с недоеденной ножкой. – Да и остальные тоже. Посиди со мной. Выпей вина.

Сейчас Мэтью был очень похож на принца эпохи Возрождения. Он и вел себя соответствующим образом. Но только я не собиралась вскакивать по щелчку его пальцев.

Мэтью сел рядом. Я заставила себя проглотить еще несколько кусков курятины. Наконец, не выдержав напряжения, я встала. И сейчас же на каменном полу заскрипели ножки скамеек. Едоки встали вместе со мной.

– Ты так быстро закончила ужин? – удивился Филипп. – В таком случае, Диана, мне остается лишь пожелать тебе спокойной ночи. А ты, Мэтью, когда ее проводишь, сразу же возвращайся. У меня возникло странное желание сыграть в шахматы.

Не обращая внимания на отцовский приказ, Мэтью протянул мне руку. Мы молча вышли из зала и молчали, пока не оказались возле двери моей комнаты. За это время Мэтью сумел взять себя в руки.

– Филипп обращается с тобой как с обычной домоправительницей. Это невыносимо.

– Твой отец обращается со мной так, как обращались с женщинами в конце шестнадцатого века. Не беспокойся, Мэтью, я выдержу. – Меня волновало другое. Набравшись смелости, я спросила: – Когда ты в последний раз пил человеческую кровь?

Перед тем как покинуть Мэдисон, я заставила его выпить моей крови. До этого он охотился на каких-то двуногих в Канаде. Несколькими неделями ранее Мэтью убил в Оксфорде Джиллиан Чемберлен. Возможно, он угостился и ее кровью. Во всяком случае, я не верила, что он месяцами мог обходиться только кровью животных.

– Почему ты спрашиваешь? – Тон Мэтью вновь стал резким.

– Филипп утверждает, что ты недостаточно силен. – Я сжала руку Мэтью. – Если ты ощущаешь голод и не хочешь брать кровь у чужих, возьми мою.

Мэтью не успел ответить. С лестницы донесся смешок Филиппа:

– Осторожнее, Диана. У нас, манжасанов, острый слух. Предлагать свою кровь в этом доме опасно. Потом тебе будет не удержать волчью свору.

Филипп стоял, упираясь в края резной каменной арки.

– Уходи, Филипп! – сердито потребовал Мэтью.

– Эта ведьма беспечна, а потому я обязан сделать все, чтобы сдержать ее поползновения. Иначе она нас уничтожит.

– Она моя ведьма, – холодно произнес Мэтью.

– Пока еще нет, – возразил Филипп, досадливо качая головой. Он пошел вниз, бросив сыну: – А может, и вообще никогда.


Стычка с отцом изменила поведение Мэтью в худшую сторону. За ночь его злость на Филиппа не прошла, однако высказать свое недовольство отцу в лицо он не посмел и срывался на всех, кто попадался под руку. Досталось мне, Алену, Пьеру, Шефу и прочим беднягам, которых угораздило оказаться рядом с Мэтью. Замок и так был взбудоражен завтрашним празднеством. Филипп несколько часов терпел выходки сына, затем поставил его перед выбором: или избавиться от своего дурного состояния с помощью сна, или выпить крови. Мэтью выбрал третий путь: отправился рыться в архиве де Клермонов, рассчитывая отыскать там какие-либо намеки на возможное местонахождение «Ашмола-782». Предоставленная самой себе, я вернулась на кухню.

Филипп нашел меня в комнате Марты, где я стояла с засученными рукавами возле подтекавшего перегонного куба.

– Мэтью пил твою кровь? – без прелюдий спросил Филипп, впиваясь глазами в мои руки.

В ответ я подняла левую руку и показала зубчатый розовый шрам на внутренней части локтя. Я сама надрезала кожу, чтобы Мэтью было удобнее пить.

– А еще где? – спросил Филипп, изучающе глядя на мое тело.

Правой рукой я расстегнула воротник платья, показав ему шею. Ранка там была глубже, но выглядела аккуратнее, поскольку Мэтью сам прокусил мне шею.

– Какая же ты дура! – воскликнул ошеломленный Филипп. – Позволить одурманенному любовью манжасану пить кровь не только из руки, но и из шеи. Завет воспрещает манжасанам насыщаться кровью ведьм и демонов. Мэтью это знает.

– Ему грозила голодная смерть, а другой доступной крови, кроме моей, не было! – сердито бросила я. – Возможно, вас успокоит, что мне еще пришлось его заставлять.

– Ах вот как! Мой сын наверняка вбил себе в голову, что, пока он угощается лишь твоей кровью, а не твоим телом, он в случае чего сможет тебя отпустить. – Филипп покачал головой. – Это заблуждение. Я уже давно наблюдаю за сыном и могу тебе сказать: ты никогда не освободишься от Мэтью. Уложит он тебя в постель или нет – значения не имеет.

– Мэтью знает, что я никогда его не оставлю.

– Не говори глупостей! Оставишь. Однажды твоя жизнь в этом мире подойдет к концу и ты отправишься в мир иной. А Мэтью, чтобы его сердце не разрывалось потом от горя, последует за тобой.

Увы, Филипп был прав.

Изабо рассказала мне историю о превращении Мэтью в вампира. В деревне строили церковь. Он работал на строительстве каменщиком и сорвался с лесов. Едва услышав эту историю, я засомневалась, что падение было результатом несчастного случая. Случившееся походило на самоубийство, покольку Мэтью так и не мог оправиться после смерти своей жены Бланки и сына Люка́, которых унесла горячка.

– Скверно, что Мэтью христианин. Его Бог не знает удовлетворения.

– Это почему? – спросила я, изумляясь столь внезапному повороту темы.

– Когда ты или я совершаем ошибки, то уплачиваем своим богам столько, сколько причитается, и продолжаем жить в надежде, что в будущем поведем себя благоразумнее. Сын Изабо постоянно исповедуется в грехах и постоянно кается: за свою жизнь, за то, кто он, и за содеянное. Он постоянно оглядывается назад, и этому нет конца.

– А все потому, Филипп, что Мэтью – истинно верующий человек.

В жизни Мэтью был некий духовный центр, определявший его отношение к науке и смерти.

– Это Мэтью-то? – недоверчиво переспросил Филипп. – Веры в нем меньше, чем у кого бы то ни было из известных мне особ. То, что ты принимаешь за веру, – всего лишь убеждения. Они весьма отличаются от веры и зависят больше от головы, чем от сердца. Мэтью всегда обладал пытливым умом и способен воспринимать абстрактные понятия вроде Бога. Именно так он принял свою новую жизнь, когда Изабо сделала его членом нашей семьи. Манжасаны не похожи один на другого. Мои сыновья избрали другие пути: войну, любовь, обретение пары, завоевания, стяжание богатств. Для Мэтью главным всегда были идеи.

– Они и сейчас для него главное, – вздохнула я.

– Но идеи редко бывают достаточно сильными, чтобы послужить основой для мужества. Недаром идеи сопряжены с надеждами на будущее. – Лицо Филиппа сделалось задумчивым. – Ты недостаточно знаешь своего мужа. А должна бы.

– Конечно не настолько хорошо, как вы. Мы с ним – ведьма и вампир, любящие друг друга вопреки запретам на любовь. Завет не позволяет нам открыто встречаться или гулять при луне. – Филипп задел больную тему, и я не пыталась это скрыть. – Даже взять Мэтью за руку и коснуться его лица я могу лишь в пределах этих стен. Меня сдерживает страх, что кто-нибудь заметит и Мэтью будет наказан.

– Ты думаешь, будто он ищет твою книгу, а он каждый день, ближе к полудню, ходит в церковь. И сегодня он туда пошел. – Слова Филиппа совершенно не относились к теме нашего разговора. – Сходила бы ты как-нибудь туда. Возможно, тогда ты получше его узнала бы.


В церковь я отправилась в понедельник. Пришла рано: колокол только отбил одиннадцать часов утра. Я надеялась найти церковный зал пустым, однако Филипп оказался прав: Мэтью уже был там.

Он не мог не слышать скрипа тяжелой двери и моих гулких шагов по каменному полу. Однако Мэтью даже не обернулся. Он остался стоять на коленях перед алтарем. Невзирая на холод, Мэтью был в легкой полотняной рубашке, коротких штанах с чулками и в таких же легких башмаках. От одного его вида меня прошиб холод, и я поплотнее закуталась в плащ.

– Твой отец сказал, что я найду тебя здесь, – пояснила я, слушая эхо собственного голоса.

В деревенской церкви я была впервые и с любопытством осматривалась по сторонам. Подобная многим храмам этой части Франции, церковь деревни Сен-Люсьен в 1590 году уже считалась древней. Ее простые линии ничем не напоминали готический собор. Ни головокружительной высоты зала, ни каменных кружев. Широкую арку, отделявшую апсиду от нефа, обрамляли яркие фрески. Фрески украшали и каменные выступы под высокими окнами. Большинство окон были открыты природным стихиям, хотя кто-то сделал слабую попытку остеклить те, что находились ближе к двери. Церковь имела остроконечную крышу. Изнутри ее во всех направлениях пересекали мощные деревянные балки. Устройство потолка свидетельствовало об искусности плотников и каменщиков.

Когда я впервые попала в Олд-Лодж, дом напомнил мне о Мэтью. Память о нем запечатлелась и в этой церкви. Я узнавала его в геометрическом узоре сочлененных балок, в совершенном расположении арок, заполнявших пространство между колоннами.

– Ты строил эту церковь, – сказала я.

– Частично.

Мэтью поднял глаза к апсиде. Фреска на ее закругленной стене изображала Христа на троне, с поднятой рукой, готового вершить правосудие.

– В основном я работал в нефе. Апсиду закончили, пока я… отсутствовал.

Из-за правого плеча Мэтью на меня глядело строгое лицо святого. В руках он держал плотницкий угольник и белую лилию на длинном стебле. Это был Иосиф, безропотно взявший в жены беременную деву.

– Мэтью, нам надо поговорить. – Я снова обвела глазами пространство церкви. – Возможно, разговор лучше перенести в замок. Здесь негде сидеть.

Нигде церковные скамьи не казались мне такими манящими, как в этой церкви, где их не было.

– Церкви строились не для комфорта, – сказал Мэтью.

– Конечно нет. Но усугубление страданий верующих никак не могло быть их главной целью.

Я вглядывалась во фрески. Если вера и надежда были тесно переплетены, о чем говорил Филипп, здесь наверняка должно найтись то, что развеет мрачное настроение Мэтью.

Я нашла изображение Ноя и его ковчега. Глобальная катастрофа, когда лишь чудом удалось избежать полного уничтожения жизни… Такой сюжет явно не был оптимистичным. Неподалеку святой героически убивал дракона. Нет, и это тоже не годилось, поскольку слишком напомнило охоту. Вход в церковь был посвящен сюжету Страшного суда. Наверху сонмы ангелов дули в золотые трубы, касаясь крыльями облаков. Нижнюю часть занимало изображение ада, расположенное так, что невозможно было покинуть церковь, не увидев муки обреченных грешников. Зрелище было устрашающее. Воскрешение Лазаря явилось бы слабым утешением для вампира. Не могла я рассчитывать и на помощь Девы Марии. Ее изображение помещалось напротив изображения Иосифа. Безмятежная, целиком не от мира сего, Мария была еще одним напоминанием о том, что Мэтью потерял.

– По крайней мере, здесь мы вдвоем. Филипп редко сюда заглядывает, – устало произнес Мэтью.

– Хорошо, поговорим здесь. – Я сделала несколько шагов к алтарю и сразу заговорила о том, ради чего сюда пришла. – Что с тобой творится, Мэтью? Поначалу я думала, ты переживаешь шок от погружения в прежнюю жизнь и тебя угнетает новая встреча с отцом, которого ты похоронил в двадцатом веке.

Мэтью так и не встал с колен, не поднял головы и не повернулся ко мне.

– Но теперь Филипп знает свое будущее, а твое состояние ничуть не изменилось. Значит, есть еще какая-то причина.

Воздух внутри церкви был тяжелым, будто мои слова выжгли из него весь кислород. Нас окружала почти полная тишина, если не считать воркования голубей на колокольне.

– Сегодня – день рождения Люка, – наконец сказал Мэтью.

Его слова больно ударили по мне. Я подошла еще ближе, опустившись на колени рядом с ним. Моя широкая юбка клюквенного цвета накрыла грязные каменные плиты. Филипп был прав: я не знала Мэтью так, как полагается знать жене.

Мэтью указал на одну из плит пола, находившуюся где-то посередине между ним и фреской, изображавшей Иосифа:

– Он похоронен тут, вместе со своей матерью.

Никаких надписей с именами покойных. Каменная плита была истерта ногами многих поколений прихожан. И несколько бороздок. Мэтью протянул руку. Его пальцы вошли в бороздки, замерев там на некоторое время. Затем он убрал руку.

– Когда Люка не стало, вместе с ним умерла и часть меня. То же могу сказать и про Бланку. Она умерла несколькими днями позже, однако ее глаза были пустыми и нездешними. Ее душа уже отлетела. Имя для моего сына выбирал Филипп. По-гречески оно означает «светлый». Когда Люка́ родился, он был совсем бледным. Повитуха взяла его на руки. Его тельце поймало свет очага, наподобие того, как луна ловит свет солнца… Столько веков прошло, а я до сих пор отчетливо помню ту ночь. – Мэтью умолк, потом вытер один глаз. Пальцы сделались красными.

– Когда ты познакомился с Бланкой?

– Их семья приехала в деревню зимой. Я бросался в нее снежками. Я был готов сделать что угодно, только бы привлечь ее внимание. Она была хрупкая и замкнутая. Многие деревенские парни старались добиться ее расположения. К весне Бланка уже разрешала мне провожать ее домой с рынка. Она любила ягоды. Кусты вокруг церкви каждое лето густо покрывались ягодами. Мои пальцы были перепачканы их соком. Филипп это видел, посмеивался и говорил, что к осени дело кончится свадьбой.

– Наверное, он оказался прав.

– Мы обвенчались в октябре, после сбора урожая. К тому времени Бланка была на третьем месяце беременности.

Как интересно! Мэтью не спешил укладывать меня в постель, а вот чарам Бланки противостоять не мог. Я узнавала об их отношениях больше, чем мне хотелось.

– Впервые мы легли с ней одной жаркой августовской ночью, – продолжал Мэтью. – Бланка всегда старалась угодить другим. Оглядываясь назад, я думаю, не случилась ли с ней в детстве какая-то трагедия. Я не имею в виду излишне суровое родительское наказание. Нас всех наказывали, да так, что современным родителям и не снилось. Я говорю о чем-то, что сломало ее дух. Моя жена привыкла подчиняться всем, кто старше, сильнее и настойчивее в своих требованиях. У меня было то, другое и третье, и, когда я захотел, чтобы той летней ночью она сказала «да», она не посмела возразить.

– Изабо мне рассказывала, что вы с Бланкой крепко любили друг друга. Ты не заставлял ее делать что-либо против ее воли.

Я старалась хоть чем-то утешить Мэтью, понимая, какую обжигающую боль приносят ему воспоминания.

– У Бланки не было воли. По крайней мере, до рождения Люка. Но даже потом ее воля пробуждалась, лишь когда сыну грозила опасность или когда я сердился на него. Всю жизнь ей хотелось видеть рядом с собой кого-то младше и слабее, кого она могла бы защищать. А вместо этого жизнь преподносила ей одну неудачу за другой. Люка не был у нас первым ребенком. Каждый выкидыш становился для Бланки ударом. Она делалась еще тише, еще покорнее, еще больше старалась мне угодить. Я думал, что вообще никогда не услышу от нее слова «нет».

Эта история в основном совпадала с той, что рассказывала мне Изабо, но в ее версии говорилось о глубокой любви и общем горе. От Мэтью я слышала лишь о глубокой печали и невосполнимой потере.

– Но затем у вас родился Люка.

– Да. После нескольких лет, иссушавших ей душу, я подарил ей Люка. – Он снова замолчал.

– Мэтью, ты тогда ничего не мог сделать. Это был шестой век. Тогда не умели бороться с эпидемиями. У тебя не было знаний, чтобы спасти жену и сына.

– Я мог бы попросту прекратить близость с ней. Тогда бы не было и потери! – воскликнул Мэтью. – Она не смела сказать мне «нет», однако по ее глазам было видно, что она отдается с какой-то неохотой. Я всякий раз обещал ей, что теперь она выносит и родит. Я бы отдал что угодно…

Меня больно задевало, что Мэтью до сих пор так привязан к умершим жене и сыну. Их неприкаянные души не могли оставить эту церковь, но, что еще хуже, они не оставляли в покое самого Мэтью. Но теперь я хотя бы знала причину, почему он уклоняется от близости со мной. Он столько веков носил в себе горе и чувство вины. Возможно, со временем я ослаблю власть мертвой Бланки над Мэтью. Я встала и подошла к нему. Мэтью вздрогнул, почувствовал на плече мои пальцы.

– Это еще не все, – сказал он, и я застыла. – Я пытался расстаться с жизнью. Но Бог не захотел ее принять. – Мэтью смотрел на борозды в камне, а затем поднял голову. – Недели напролет я только и думал о том, чтобы соединиться с Люка и Бланкой. Одно меня останавливало. Я боялся, что не попаду в рай, где теперь находились жена и сын. За мои грехи Бог непременно низринет меня в ад, – сухим, будничным тоном произнес Мэтью. – Тогда я обратился за советом к одной жительнице деревни. Она решила, что я одержим бесами и из-за меня души Бланки и Люка тоже привязаны к этому месту. В один из дней я поднялся на леса, глянул вниз и подумал, что души моих близких заперты под каменной толщей. Если я упаду на место их погребения, Богу не останется иного выбора, как освободить их. Или же – позволить мне соединиться с ними.

Это была ущербная логика средневекового человека, дошедшего до крайнего отчаяния. Блестящий ученый Мэтью де Клермон так рассуждать не мог.

– Я испытывал чудовищную усталость, – продолжал Мэтью. – Но Господь не желал даровать мне сон. Особенно после того, что я сделал. За мои грехи Бог отдал меня существу нечеловеческой природы, и та превратила меня в себе подобного. В того, кто не может ни жить, ни умереть, ни даже обрести недолгий покой во сне. Все, что я могу, – это помнить.

Мэтью и сейчас испытывал чудовищную усталость. Его тело сделалось совсем холодным, гораздо холоднее окружающего воздуха. Сара наверняка знала заклинание, способное помочь Мэтью. Я могла лишь прижать его окоченевшее тело к себе и немного поделиться своим теплом.

– С тех пор Филипп меня презирает. Он считает меня слабым. Чересчур слабым, чтобы жениться на такой, как ты.

Наконец-то я узнала, откуда в Мэтью чувство, будто он меня недостоин.

– Нет! – резко возразила я. – Отец любит тебя.

За короткое время нашего пребывания в Сет-Туре я увидела целую гамму чувств, проявленных Филиппом по отношению к сыну, но там не было и намека на презрение.

– Храбрые мужчины не кончают жизнь самоубийством. Только в редких случаях, на поле боя, чтобы не попасть в плен к врагу. Это он сказал Изабо вскоре после моего превращения в вампира. Филипп заявил, что мне недостает смелости быть манжасаном. При первой же возможности он отправил меня на войну, сказав: «Если ты решил окончить жизнь, то пусть хотя бы твоя смерть послужит более высокой цели, чем жалость к себе». Я навсегда запомнил эти слова.

Надежда. Вера. Мужество. Три столпа простой жизненной философии Филиппа. Мэтью считал, что он лишен этих качеств, обладая лишь сомнениями, убеждениями и бравадой. Но у меня было другое мнение на этот счет.

– Ты столь долго терзаешь себя воспоминаниями, что уже не способен видеть правду. – Я передвинулась, повернувшись к нему лицом. – А знаешь, кого я вижу, когда смотрю на тебя? Того, кто очень похож на твоего отца.

– Мы все хотим видеть Филиппа в тех, кого любим. Однако я совсем на него не похож. Вот Гуго – отец Галлогласа, если бы он был жив… – Мэтью отвернулся. У него задрожала рука. Еще один «скелет в шкафу», о котором он пока молчал.

– Мэтью, один секрет я из тебя уже выудила: кто из де Клермонов нынче входит в состав Конгрегации. Ты не можешь хранить сразу два.

– Хочешь узнать самый страшный мой грех?

Время еле тянулось. Я думала, что так ничего и не услышу, но…

– Я забрал его жизнь. Он умолял Изабо сделать это, но она не смогла.

Мэтью снова отвернулся.

– Ты забрал жизнь Гуго? – шепотом спросила я, испытывая сострадание к нему и Галлогласу.

– Филиппа.

Последний барьер между нами рухнул.

– Нацисты буквально свели его с ума своими пытками и издевательствами. Будь жив Гуго, он убедил бы Филиппа, что можно жить и с искалеченным телом. Но Филипп сказал, что он слишком устал и не хочет бороться за жизнь. Он хотел уснуть, и я… Я знал о снедающем желании закрыть глаза и забыться. Да поможет мне Бог, я сделал то, о чем Филипп просил.

Мэтью трясло. Я обняла его, не обращая внимания на протесты. Я знала лишь одно: ему сейчас нужен кто-то, за кого можно просто ухватиться, пока на него обрушиваются волны воспоминаний.

– Изабо не поддалась на его мольбу. Тогда Филипп попытался перерезать себе вены. У него не хватало сил, чтобы удержать нож под нужным углом. Он наносил себе порез за порезом. Все вокруг было забрызгано кровью, но раны получались неглубокими и быстро затягивались. – Мэтью говорил быстро. Наконец-то он дал волю словам, и они хлынули из него. – Чем больше собственной крови проливал Филипп, тем неистовее становился. После лагеря он не мог выносить самого вида крови. Изабо взяла у него нож и сказала, что поможет оборвать его жизнь. Но потом маман никогда бы себе этого не простила.

– И тогда ты зарезал его, – сказала я, пристально глядя в глаза Мэтью.

Я никогда не отгораживалась от знания о том, что́ делал Мэтью, дабы выжить как вампир. Я не смогла бы отгородиться от грехов мужа, отца и сына.

– Нет, – покачал головой Мэтью. – Я выпил его кровь до последней капли, чтобы Филиппу не пришлось смотреть, как напрасно выливается его жизненная сила.

– А потом ты увидел…

Голос выдавал мой ужас, и я ничего не могла с этим поделать. Когда вампир пьет кровь у другого существа нечеловеческой природы, вместе с кровью к нему переходят все воспоминания жертвы. Целая лавина бешено несущихся образов. Мэтью избавил отца от страданий, но не раньше, чем сам узнал и увидел все муки, перенесенные Филиппом.

– У большинства существ воспоминания идут ровным потоком, словно лента, которая разматывается, исчезая во тьме. С Филиппом это напоминало глотание осколков стекла. Когда я дошел до последних событий, его разум был настолько раздроблен, что я постоянно застревал. – Мэтью колотил настоящий озноб. – Мне казалось, что это никогда не закончится. Филипп был сокрушен, раздавлен и напуган, но его сердце продолжало яростно биться. Его последние мысли были об Изабо. Единственные воспоминания, по-настоящему цельные, принадлежащие ему.

Я бормотала какие-то банальные успокоительные слова, продолжая крепко обнимать Мэтью. Постепенно его дрожь стала утихать.

– Ты спросила меня в Олд-Лодже, кто я. Я убийца. Да, Диана. На моем счету тысячи убитых, – глухо продолжал Мэтью. – Но каждого из них я видел в первый и последний раз. Изабо не может на меня смотреть без того, чтобы не вспомнить смерть Филиппа. Теперь и ты тоже.

Я чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. Прекрасное лицо, обычно умело скрывавшее губительное действие времени и груз жизненного опыта. Но сейчас Мэтью ничего не пытался скрывать, и это делало его лицо еще прекраснее. Наконец мне стали понятны если не все, то многие особенности характера моего мужа. Его настоятельное требование, чтобы я не загораживалась от своей истинной природы. Его нежелание убивать Жюльетту даже ради спасения собственной жизни. И наконец, его уверенность, что, когда я по-настоящему узнаю его, моя любовь к нему исчезнет.

– Мэтью, я люблю все стороны твоей личности: воина и ученого, убийцы и целителя, тьму и свет.

– Как тебе удается? – прошептал он, не веря своим ушам.

– Филипп не выдержал бы состояния, в котором оказался после вызволения из нацистского лагеря. Он бы делал все новые попытки покончить с собой, а судя по тому, о чем ты рассказал, он и так достаточно настрадался.

Я не представляла всей глубины страданий Филиппа, но мой любимый Мэтью видел их собственными глазами.

– То, что ты сделал, было актом милосердия.

– После этого я хотел покинуть Сет-Тур и никогда не возвращаться, – признался Мэтью. – Но Филипп взял с меня обещание поддерживать семью и братство как одно целое. Еще я поклялся, что буду заботиться об Изабо. И потому я остался, сел в его кресло и стал дергать за политические нити, которые он успел мне указать. Ради победы я закончил войну, в которой Филипп отдал жизнь.

– Недавно ты сказал, что отец тебя всегда презирал. Но он никогда бы не поручил заботу об Изабо тому, кого презирает. И не поставил бы труса во главе ордена Лазаря.

– Болдуин обвинял меня, будто я солгал насчет последних желаний Филиппа. Он думал, что власть в братстве перейдет к нему. Никто не понимал, почему отец назначил главой ордена меня, а не его. Возможно, то был последний всплеск безумия Филиппа.

– Нет. Это была вера в тебя, – тихо сказала я, соединяя наши пальцы. – Филипп в тебя верит. И я тоже. Твои руки строили эту церковь. Они держали и Люка, и Филиппа в последние мгновения жизни. И твоим рукам хватило силы. У них и сейчас много работы.

Над нами послышалось хлопанье птичьих крыльев. В окно влетел голубь, поднялся к потолку и заблудился в перекрестье балок. Силясь выбраться из лабиринта, он опустился вниз и сел не куда-нибудь, а на ту часть пола, под которой покоились Бланка и Люка. Затем голубь повернулся в нашу сторону. Движения его лапок были плавными и напоминали танец. Задрав голову, голубь смотрел на нас своим голубым глазом.

Неожиданное вторжение заставило Мэтью вскочить на ноги. Потревоженный голубь перелетел на другую сторону апсиды. Хлопая крыльями, он оказался перед ликом Пресвятой Девы. Я боялась, что он вот-вот ударится о стену, однако голубь быстро поменял направление, развернулся и вылетел в то же окно.

Голубь исчез, но в воздухе подрагивало длинное белое перо. Наконец оно опустилось на пол. Мэтью нагнулся и поднял перо, изумленно глядя на странный подарок.

– Ни разу не видел, чтобы в церковь залетал белый голубь.

Мэтью смотрел на полукружье купола апсиды, где совсем недавно странный посланник парил над головой Христа.

– Это знак воскрешения и надежды. Ведьмы верят в такие знаки.

Я сомкнула его ладони вокруг пера, затем слегка поцеловала в лоб и приготовилась уйти. Возможно, теперь, когда Мэтью поделился со мной самыми тягостными воспоминаниями, он сумеет обрести покой.

– Диана! – окликнул меня Мэтью. Он по-прежнему стоял возле могильной плиты. – Спасибо, что выслушала мою исповедь.

– Жду тебя дома. И не забудь свое перо.

Мэтью смотрел, как я прохожу мимо сцен мучений и избавления. Церковная дверь была порталом между миром Божьим и миром человеческим. Снаружи меня дожидался Пьер. Он повел меня в замок, не произнеся по пути ни слова. Филипп уже ждал меня в большом зале.

– Ну как? Нашла его в церкви? – тихо спросил Филипп.

При виде отца Мэтью, здорового и полного сил, у меня зашлось сердце. Как только Мэтью это выдерживает?

– Да. Напрасно вы не сообщили мне, что сегодня – день рождения Люка, – сказала я, отдавая Катрин плащ.

– Мы все научились предчувствовать наступление этой грустной даты. У Мэтью неизменно портится настроение. Ты тоже научишься.

– Он вспоминает не только Люка.

Боясь, что сболтнула лишнее, я прикусила губу.

– Значит, Мэтью рассказал тебе и о своей смерти. – Филипп запустил пальцы в волосы. У Мэтью этот характерный жест получался изящнее. – Я понимаю горе, но не это неутихающее чувство вины. И когда он оставит прошлое позади?

– Есть события, которые невозможно забыть, – сказала я, глядя Филиппу в глаза. – У вас свои представления, но если вы любите сына, то не станете ему мешать сражаться с его демонами.

– Стану. Он мой сын. Я не подведу его. – Филипп поджал губы и стал удаляться. – Кстати, мадам, – сказал он, оборачиваясь через плечо, – я получил известие из Лиона. Вскоре сюда приедет ведьмак в помощь вам. Я выполнил пожелание Мэтью.


Глава 11

– Встретимся в сенном сарае после твоего возвращения из деревни.

Меня бесила привычка Филиппа мгновенно появляться и исчезать. После недолгого перерыва он, что называется, взялся за старое. Сейчас он возник перед нами в библиотеке.

– Что в сенном сарае? – хмуро спросила я, отрываясь от книги.

– Сено, – буркнул Мэтью. После нашего откровенного разговора в церкви он стал еще беспокойнее и несдержаннее. – Отец, я пишу нашему новому папе. Ален мне сообщил, что сегодня конклав провозгласит избрание бедняги Николо. А ведь тот умолял не возлагать эту ношу на его плечи. Но разве кому-нибудь есть дело до его желаний? Они песчинка по сравнению с интересами таких глыб, как Филипп Испанский и Филипп де Клермон.

Рука Филиппа скользнула к поясу. Послышался громкий хлопок. В ладонях Мэтью оказался пойманный кинжал, острие которого упиралось ему в грудину.

– Его святейшество подождет, – заявил Филипп, глядя на кинжал между ладонями сына. – Надо было метнуть его в Диану, тогда бы ты оказался проворнее.

– Прости, что испортил тебе развлечение, – с холодной яростью произнес Мэтью. – В меня уже давно не метали кинжалов. Боюсь, навыки позабылись.

– Если часы пробьют два, а тебя не будет в сарае, я сам приду за тобой. И тогда я не ограничусь кинжалом. – Филипп забрал оружие из рук Мэтью и громогласно обратился к Алену, стоявшему у него за спиной: – Никому не приближаться к нижнему сараю, пока не будет позволено. – С этими словами Филипп вернул кинжал в кожаные ножны.

– Я так и предполагал, сир.

Это был завуалированный упрек. Большего Ален не смел себе позволить.

– Я устала жить, окруженная избытком тестостерона. Как бы Изабо ни относилась к ведьмам, я жалею, что ее здесь нет. Никогда не слышали про тестостерон? Сейчас объясню. Это вы, – сказала я, тыча пальцем в сторону Филиппа. – И сын ваш немногим лучше.

– Значит, стосковалась по женскому обществу? – Филипп пощипывал бородку и смотрел на сына, явно прикидывая, до каких пор он еще может давить на Мэтью. – Как же я раньше не подумал? Пока мы дожидаемся этого ведьмака из Лиона, стоило бы послать за Марго. Пусть бы поучила Диану, как подобает себя вести знатной французской даме.

– То, что Луи и Марго вытворяют в Юссоне, куда хуже их парижских проделок. Эта женщина не может служить образцом ни для кого, и, уж конечно, не для моей жены, – сказал Мэтью, бросая на отца испепеляющий взгляд. – Если они не будут вести себя осмотрительнее, люди обнаружат, что тщательно подстроенное и дорогостоящее убийство Луи было всего лишь спектаклем.

– Для того, кто женился на ведьме, ты слишком скор на осуждение пристрастий других, Маттаиос. Луи – твой брат.

Богиня милосердная, еще один брат!

– Пристрастий? – удивленно вскинул брови Мэтью. – Ты так называешь череду мужчин и женщин, которых он пропускает через свою постель?

– Способы любви неисчислимы. А то, чем занимаются Марго и Луи, тебя не касается. В жилах Луи течет кровь Изабо, и он всегда будет пользоваться моей поддержкой, как и ты, несмотря на твои многочисленные прегрешения. – Сказав это, Филипп исчез из библиотеки.

– Так сколько всего де Клермонов в семье? И почему она состоит из сплошных мужчин? – спросила я, когда мы снова остались вдвоем.

– Дочери Филиппа получались такими жуткими созданиями, что мы устроили семейный совет и стали его просить не умножать их число. Стасии достаточно взглянуть на стены, как с них начинает сыпаться штукатурка. Однако по сравнению с Верен она сама кротость. Что же касается Фрейи… Филипп не напрасно дал ей имя скандинавской богини войны.

– Ты меня заинтриговал, – сказала я, чмокая Мэтью в щеку. – Потом как-нибудь расскажешь о них. А сейчас пойду в буфетную, попробую устранить течь в котле, который Марта именует перегонным кубом.

– Я могу пойти с тобой и посмотреть. Мне не привыкать чинить лабораторное оборудование, – предложил Мэтью.

Он был готов заняться чем угодно, только бы находиться подальше от Филиппа и таинственного сенного сарая. Я понимала желание Мэтью, но ничем помочь ему не могла. От Филиппа не спрячешься. Тот просто явится в буфетную и вытащит Мэтью за шкирку.

– Не отвлекайся, – сказала я, направляясь к двери. – У меня все под контролем.

Вскоре я убедилась в обратном. Мои восьмилетние помощники упустили огонь. Однако пламя успело достичь нужной высоты и лизнуть днище перегонного куба, оставив на нем густой слой копоти. Тома, наиболее смышленый и исполнительный из мальчишек, подбросил новых дров. Пока огонь разгорался, я делала пометки на полях алхимической книги, взятой в библиотеке де Клермонов. Я описывала нарушения в процессе и возможные способы их устранения. Я была не первой, кто превратил эту книгу в лабораторный журнал. Некоторые заметки оказались для меня полезными. Возможно, со временем и мои кому-то пригодятся.

В буфетную вбежал Этьен, не отличавшийся особым усердием, что-то прошептал приятелю на ухо и получил взамен что-то блестящее.

– Milord encore[36], – шепнул в ответ Тома.

– Тома, ты никак бьешься об заклад? – спросила я.

Оба мальчишки сделали вид, что не понимают моего вопроса, и пожали плечами. Понятное дело: им велели молчать. Но меня насторожило услышанное слово «милорд». Мелькнула мысль, что Мэтью может грозить опасность.

– А ну ведите меня к нижнему сенному сараю, – потребовала я, сдергивая с себя фартук.

Ослушаться мальчишки не смели. С величайшей неохотой Тома и Этьен повели меня к сенному сараю. Миновав ворота замка, мы довольно скоро подошли к постройке, наполовину каменной, наполовину деревянной. Ее венчала островерхая крыша. К накрепко запертым дверям сарая вел пандус. Я хотела пойти туда, но мальчишки указали на приставную лестницу у дальней стены. Лестница вела к чердачному окошку, из которого тянуло сеном. Верхние ступеньки тонули в сумраке.

Тома полез первым, подавая знаки лезть за ним. Он то и дело оглядывался и корчил гримасы, призывая меня не открывать рта. С такой мимикой он мог бы великолепно играть в немых фильмах. Этьен оставался внизу, придерживая лестницу. Когда я была возле самого окошка, деревенский кузнец протянул мне руку. Я очутилась на пыльном чердаке.

Здесь собралась едва ли не половина прислуги Сет-Тура. Мое появление встретили с интересом, но не особо удивились. Снаружи, у ворот, топтался всего один слуга. Остальные теснились на чердаке. Здесь я увидела Катрин, ее старшую сестру Жанну, работников с кухни, кузнеца и конюхов.

Снизу донесся негромкий звук, будто что-то со свистом рассекло воздух. Таких звуков я прежде не слышала. Затем послышался резкий лязг и скрежет металла, соприкоснувшегося с другим металлом. Эти звуки были более знакомыми. От словесных поединков Мэтью с отцом перешли к настоящему. Я чуть не вскрикнула, когда острие меча Филиппа пронзило плечо Мэтью. Рубашки, штаны и чулки отца и сына были покрыты кровавыми следами ударов. Я не знала, как давно начался их поединок, но по всему чувствовалось: это отнюдь не состязание по фехтованию.

У противоположной стены молча стояли Ален и Пьер. Земля вокруг них напоминала портновскую подушечку, только вместо булавок в утрамбованную поверхность было воткнуто холодное оружие, вероятно успевшее затупиться или поврежденное в ходе поединка. Оба слуги зорко наблюдали за происходящим, и мое появление тоже не укрылось от их внимания. Заметив меня, Ален и Пьер беспокойно переглянулись. Мэтью меня не видел, поскольку находился ко мне спиной. Почуять меня он тоже не мог, поскольку мой запах тонул в потоке других запахов. Филипп, возможно, меня не заметил или не придал этому значения.

Меч Мэтью насквозь пронзил руку Филиппа. Когда тот поморщился, сын наградил его насмешливой улыбкой.

– «Не считай мучительным то, что идет тебе во благо»[37], – пробормотал Мэтью.

– Мне не стоило учить тебя ни греческому, ни английскому. Сплошные беды для меня – вот к чему это приводит, – невозмутимо ответил Филипп, высвобождая раненую руку.

Поединок продолжался. Снова звенел металл мечей, снова они то стремительно взмывали, то опускались, описывая дуги. Мэтью был несколько выше ростом. Руки и ноги у него тоже были длиннее, что увеличивало радиус его ударов. Он сражался длинным, тонким мечом, который держал то одной, то двумя руками. Пальцы Мэтью все время перемещались по эфесу, оказываясь ближе или дальше от края. Вероятно, это было необходимо, чтобы парировать отцовские атаки. Однако Филипп был сильнее сына. Он сражался коротким мечом, который легко удерживал одной рукой. В другой руке у Филиппа был круглый щит, тоже помогавший отражать удары Мэтью. Куда делся щит Мэтью, я понятия не имела. Если телосложение соперников было почти одинаковым, их манера сражаться заметно отличалась. Филипп наслаждался происходящим, не уставая отпускать язвительные замечания. Мэтью преимущественно молчал, ни малейшим жестом не выдавая, что слушает отцовские слова.

– Я вот тут думал о Диане. «Ни суша, ни океанские глубины не могут породить существо, чья дикость и необузданность сравнилась бы с женщиной»[38], – печально вздохнул Филипп.

Мэтью ответил атакой. Лезвие его меча со свистом и умопомрачительной скоростью описало дугу, метя в отцовскую шею. Я моргнула, и за этот миг Филипп сумел увернуться. Он появился с другой стороны, полоснув сыну по ноге.

– Твоя сегодняшняя манера сражаться поражает хаотичностью. Никак у тебя что-то случилось? – спросил Филипп.

Этот вопрос задел Мэтью не меньше, чем лезвие отцовского меча.

– Ты просто невыносим. Да. У меня что-то случилось, – сквозь зубы процедил Мэтью и сделал новый выпад, но меч наткнулся на металл щита, которым мгновенно загородился отец. – Ты постоянно вмешиваешься в мою жизнь, и это сводит меня с ума.

– «Тех, кого боги желают погубить, они вначале лишают рассудка»[39].

Мэтью слегка оступился. Филипп немедленно воспользовался преимуществом и плашмя ударил его по спине.

– Ты исчерпал запас своих любимых изречений? – сердито спросил Мэтью.

И в этот момент он увидел меня.

Все, что случилось дальше, произошло мгновенно. Мэтью выпрямился. Он смотрел не на противника, а на чердак, где стояла я. Меч Филиппа описал почти полный круг и выбил оружие из руки сына. Длинный меч отлетел к стене, а лезвие короткого замерло возле яремной вены Мэтью.

– Плохо ты усвоил мои уроки, Маттаиос. Чтобы уцелеть, нужно прекратить думать, моргать и даже дышать. Все, что от тебя требуется, – следить за действиями противника и откликаться на них… Диана, спускайся вниз!

Кузнец отвел меня к внутренней лестнице. «Сама напросилась», – говорил его сочувственный взгляд. Я спустилась вниз, оказавшись у Филиппа за спиной.

– Ты из-за нее проиграл? – спросил Филипп.

Он вдавливал лезвие в шею сына, пока оно не процарапало кожу, вызвав струйку темной крови.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Отпусти меня! – потребовал Мэтью.

Им овладело какое-то странное состояние. Глаза сделались почти черными. Руки потянулись к отцовской груди. Я шагнула к нему.

Ко мне со свистом полетел сверкающий предмет, с удивительной точностью проскользнув между моей левой рукой и туловищем. Филипп метнул кинжал, не целясь и не оборачиваясь, однако лезвие даже не оцарапало мне кожу. Кинжал пригвоздил мой рукав к ступеньке лестницы. Я дернула руку. Ткань плаща лопнула и порвалась, обнажая зубчатый шрам на внутренней стороне локтя.

– Вот об этом я и говорю. Ты отвел взгляд от противника? Не потому ли ты едва не погиб и Диана вместе с тобой?

Таким рассерженным я Филиппа еще не видела.

Внимание Мэтью вновь обратилось ко мне. Ненадолго, всего на какую-нибудь секунду. Однако Филиппу этой секунды хватило, чтобы выхватить из-за голенища другой кинжал и всадить в бедро Мэтью.

– Следи за тем, кто держит меч возле твоей глотки. Не сумеешь – потеряешь свою Диану. – Затем Филипп, не поворачиваясь, бросил мне: – А ты, Диана, держись от Мэтью подальше, когда он сражается.

Мэтью смотрел на отца. В почерневших глазах застыло отчаяние. Они показались мне черными из-за расширившихся зрачков. Такое я уже видела. Безошибочный знак, что Мэтью терял самообладание.

– Отпусти меня, – сказал он отцу. – Я должен быть с ней. Прошу тебя, отпусти.

– Ты должен перестать оглядываться через плечо и принять то, кем ты являешься, – воин-манжасан, имеющий обязательства перед семьей. Когда ты надевал на палец Дианы кольцо своей матери, ты хоть задумался, что́ означает этот шаг? – Голос Филиппа звучал все громче.

– Всю мою жизнь и ее конец, а также предупреждение: не забывать о прошлом.

Мэтью попытался оттолкнуть отца, но Филипп предчувствовал этот маневр. Он успел нагнуться и повернуть кинжал, застрявший в ноге сына. Мэтью зашипел от боли.

– У тебя всегда вылезает все самое темное. Света от тебя не дождешься, – сердито произнес Филипп.

Он бросил меч и поддел ногой, чтобы Мэтью не смог дотянуться до оружия. Меж тем пальцы Филиппа сомкнулись на горле сына.

– Диана, ты видишь его глаза?

– Да, – прошептала я.

– Подойди ближе.

Когда я подошла, Мэтью забился в отцовских руках, что было небезопасно: пальцы Филиппа сильно сдавливали его трахею. Я вскрикнула, однако мой крик не остановил его судорог. Они только усилились.

– Мэтью сейчас находится в состоянии бешенства крови. Мы, манжасаны, ближе всех стоим к природе. Мы настоящие хищники, сколько бы языков ни знали и в каких бы изысканных нарядах ни щеголяли. Волк, что живет внутри Мэтью, сейчас пытается вырваться наружу, дабы убивать всех, кто попадется на пути.

– Бешенство крови? – едва слышно повторила я.

– Не все из нашей породы ему подвержены. Болезнь эта содержится в крови Изабо и передалась от того, кто ее сотворил, к ее детям. Сама Изабо не страдает бешенством крови. Луи тоже пронесло. А вот Мэтью и Луиза получили этот «подарочек». Да и Бенжамен – сын Мэтью – тоже.

О Бенжамене я слышала впервые, зато Мэтью рассказывал мне про Луизу, и от этих историй волосы вставали дыбом. Та же склонность к крайностям была и у Мэтью. Она могла передаться и нашим детям, если они у нас появятся. Я думала, что знаю все причины, удерживающие Мэтью от близости со мной. Оказалось, не все. Была еще одна, не менее серьезная: страх перед наследственным заболеванием.

– Что вызывает приступы бешенства крови? – спросила я, выталкивая каждое слово из одеревеневшего горла.

– Причин много. Хуже всего, когда он устал или голоден. Когда Мэтью охвачен бешенством крови, он себе не принадлежит и может поступить вопреки своим принципам и убеждениям.

Элинор. Не это ли было причиной, оборвавшей жизнь возлюбленной Мэтью в Иерусалиме, когда она оказалась между разгневанным Мэтью и Болдуином? Мэтью не раз предупреждал меня о своей одержимости и опасностях, которые она таит. Теперь его предупреждения воспринимались совсем по-иному. Как и мои приступы панического страха, его приступы бешенства крови были физиологической реакцией. Мэтью мог контролировать их лишь частично.

– Так вы поэтому велели Мэтью прийти сюда? Вы хотели вынудить сына обнажить перед миром свои уязвимые стороны? – сердито спросила я у Филиппа. – Да как вы могли? Вы же его отец!

– Манжасаны – существа вероломные и ненадежные. В один прекрасный день я могу обратиться против собственного сына, – равнодушно пожал плечами Филипп. – И против тебя, ведьма, тоже могу обратиться.

Мэтью удалось поменять положение, и теперь он начал теснить отца к дальней стене. Но раньше, чем он по-настоящему использовал свое преимущество, Филипп вновь схватил его за шею. Оба замерли, оказавшись нос к носу.

– Мэтью! – резко окликнул сына Филипп.

Мэтью продолжал теснить отца. Вся его человечность исчезла. Единственным желанием Мэтью было одолеть противника или, если понадобится, убить. В наших с ним недолгих отношениях бывали моменты, когда пугающие человеческие легенды о вампирах обретали смысл. Сейчас наступил еще один такой момент. Но я хотела вернуть моего Мэтью. Я шагнула в его сторону, однако это лишь подхлестнуло его гнев.

– Не приближайся, Диана!

– Милорд, вы не посмеете это сделать, – сказал Пьер, подходя к хозяину.

Пьер протянул руку. Я услышала хруст. Рука слуги упала, сломанная в предплечье и в локте. Из раны на шее хлестала кровь. Пьер болезненно морщился, пытаясь другой рукой зажать место страшного укуса.

– Мэтью! – крикнула я.

Это было второй моей ошибкой. Мэтью уловил отчаяние в моем голосе, и оно сделало его еще свирепее. Пьер воспринимался им теперь не более чем досадная помеха на пути. Мэтью подбросил его в воздух. Пьер пролетел несколько футов и ударился о каменную стену. Все это Мэтью проделал одной рукой. Вторая продолжала сжимать отцовское горло.

– Диана, больше ни звука. Мэтью не в себе. Маттаиос! – выкрикнул Филипп.

Мэтью перестал отталкивать отца от меня, однако руку так и не убрал.

– Я знаю, что́ ты сделал. – Филипп ждал, пока его слова не проникнут в сознание Мэтью. – Ты меня слышишь, Мэтью? Я знаю свое будущее. Ты бы обязательно одолел бешенство, если бы смог.

Филипп догадался, что в будущем сын убил его, но не знал, как и почему это случилось. Единственным доступным ему объяснением была болезнь Мэтью.

– Ты не знаешь, – глухо произнес Мэтью. – И не можешь знать.

– Ты ведешь себя, как вел всегда, когда сожалел о совершённом убийстве. Ты становишься скрытным и отрешенным, не говоря уже о чувстве вины, окружающем тебя. Te absolvo[40], Маттаиос.

– Я увезу Диану отсюда, – вдруг ясным, здравым голосом сказал Мэтью. – Филипп, отпусти нас обоих.

– Нет. Мы встретим это вместе. Все трое.

Лицо Филиппа было полно сострадания. Я ошиблась: Филипп пытался сломить не Мэтью, а только его чувство вины. Филипп никоим образом не подвел сына.

– Нет! – закричал Мэтью, вырываясь из отцовской хватки, однако Филипп был сильнее.

– Я тебя прощаю, – повторил отец, заключив сына в страстные, неистовые объятия. – Я тебя прощаю.

Мэтью содрогнулся всем телом, затем обмяк, словно некий злой дух вышел из него.

– Je suis désolé[41], – срывающимся голосом произнес он. – Я очень виноват.

– Я тебя уже простил. Теперь и ты отринь случившееся. – Филипп разжал руки. – Диана, подойди к нему. Но будь осторожна: он еще не до конца пришел в себя.

Не слушая Филиппа, я стремительно бросилась к Мэтью. Он обнял меня и зарылся лицом в мой плащ, будто мой запах давал ему жизненные силы. Пьер тоже подошел к хозяину; его рука уже зажила. Руки Мэтью были липкими от крови. Пьер протянул ему тряпку. Свирепый взгляд Мэтью не позволял Пьеру подойти совсем близко. Белая тряпка подрагивала в пальцах слуги, похожая на флаг капитуляции. Филипп отошел на несколько шагов. Глаза Мэтью метнулись вслед за ним.

– Это твой отец. А это Пьер, – сказала я, беря лицо Мэтью в свои ладони.

Постепенно его зрачки сузились. Вначале вокруг них появились темно-зеленые кольца, затем серые полоски и наконец цвет радужной оболочки стал привычным серо-зеленым.

– Боже мой! – прошептал потрясенный Мэтью. Он осторожно высвободил лицо из моих рук. – Уже не помню, когда я до такой степени терял самообладание.

– Ты ослаб, Мэтью, и бешенство крови находится у самой поверхности. Если бы Конгрегация обвинила тебя за отношения с Дианой, а ты ответил бы подобным образом, то проиграл бы. Нельзя допустить хотя бы малейшие сомнения относительно ее принадлежности к семье де Клермон.

Филипп большим пальцем расцарапал себе нижнюю десну. Из ранки потекла темно-пурпурная кровь.

– Подойди сюда, дитя мое, – велел он мне.

– Филипп! – Ошеломленный Мэтью вцепился в меня, не желая отпускать. – Ты же никогда…

– Слово «никогда» лишь означает очень долгое время. Маттаиос, не пытайся делать вид, будто знаешь обо мне больше, чем есть на самом деле. – Филипп стал серьезным. – Диана, тебе нечего бояться.

Я посмотрела на Мэтью. Мне очень не хотелось, чтобы неведомая затея Филиппа вызвала у него новый приступ бешенства.

– Иди к нему, – сказал Мэтью, разжав руки.

Все, кто находился на чердаке, замерли.

– Манжасаны создают семьи через смерть и кровь, – начал Филипп, и от его слов все мое существо наполнилось инстинктивным страхом. Большим пальцем Филипп провел кривую от середины моего лба, у самой границы волос, к виску, а потом – к брови. – Этот знак делает тебя мертвой, тенью среди живых, существом без роду и племени. – Затем Филипп начертал симметричный знак на второй половине лица, снова оказавшись между бровей. От холодной вампирской крови защипало мой ведьмин третий глаз. – Этот знак дает тебе новое рождение. Отныне ты моя дочь, связанная со мной кровной клятвой, и полноправный член моей семьи.

Как и всякое строение, сенной сарай имел углы. От слов Филиппа в них появились сверкающие нити, но теперь, помимо янтарных и голубых, там были еще золотистые и зеленые. Прежние нити начали негромко протестовать. Ведь у меня уже была семья, оставшаяся в другом времени и ожидавшая моего возвращения. Но одобрительный гул, доносящийся с чердака, заглушил эти возражения. Филипп поднял голову. Казалось, он впервые заметил присутствие зрителей.

– А вам вот что скажу: у мадам есть враги. Кто из вас готов встать на ее защиту, когда милорда почему-либо не будет рядом?

Те из слуг, кто более или менее знал английский, переводили вопросы Филиппа остальным.

– Mais il est debout[42], – возразил Тома, указывая на Мэтью.

Увидев, что Мэтью, невзирая на раненую ногу, ухитряется стоять, Филипп тут же опрокинул сына на спину.

– Кто встанет на защиту мадам? – повторил вопрос Филипп.

Его сапог придавливал шею Мэтью, удерживая от поползновений встать.

– Je vais[43], – первой сказала Катрин, моя служанка-демоница.

– Et moi[44], – подхватила Жанна, которая, хотя и была старшей сестрой, послушно следовала за младшей.

Едва сестры высказали свою готовность защищать меня, о том же заявили Тома с Этьеном, затем кузнец и Шеф. Тот появился на чердаке с корзиной сушеных бобов. Стоило ему взглянуть на подчиненных, как они забормотали слова согласия.

– Враги мадам явятся без предупреждения, и потому вы все должны быть готовы. Катрин и Жанна отвлекут их внимание. Тома им что-нибудь соврет. – (Взрослые беззлобно засмеялись.) – А ты, Этьен, побежишь звать на помощь. Желательно – самого милорда. Ты знаешь, что́ делать, – заключил Филипп, сурово взглянув на сына.

– Тогда что делать мне? – спросила я.

– Думать, как думала сегодня. Думать и оставаться в живых. – Филипп громко хлопнул в ладоши. – На сегодня развлечения окончены. Возвращайтесь на работу.

Добродушно ворча, слуги покидали чердак, возвращаясь к оставленным занятиям. Едва заметным кивком Филипп выпроводил из сарая Алена и Пьера. Потом ушел сам, на ходу снимая рубашку. К моему удивлению, через пару минут Филипп вернулся. Его рубашка превратилась в сверток, который он бросил к моим ногам. Внутри оказался большой ком снега.

– Приложишь к его ране на ноге, – велел мне Филипп. – И вторую не забудь. На бедре. Оказалась глубже, чем я думал. Я еще и почку задел. Тоже посмотришь.

Отдав распоряжение, Филипп ушел. Мэтью поднялся на колени. Его начало трясти. Я обхватила его за талию и осторожно уложила на землю. Мэтью вырывался, пытаясь меня обнять.

– Потом, упрямец, – сказала я. – Меня успокаивать не надо. Давай лучше займемся твоими ранами.

Я осмотрела его раны, начав с указанных Филиппом. Мэтью помогал мне извлечь кусок чулка из раны на бедре. Рана действительно оказалась глубокой, но благодаря свойствам вампирской крови уже начала затягиваться. Тем не менее я все равно приложила к ней снег. Мэтью уверял, что это помогает, хотя его измученное тело само было немногим теплее снега. Рана в области почки тоже быстро затягивалась, хотя ее вид заставил меня сочувственно вздохнуть.

– Думаю, жить ты будешь, – сказала я, прикладывая последний снежок к его левому боку.

Потом я разгладила Мэтью волосы. Возле глаза к пятну высыхающей крови прилипло несколько прядок. Я осторожно вытащила их оттуда.

– Благодарю за заботу, mon couer. Ты не возражаешь, если я тоже немного позабочусь о тебе и сотру кровь Филиппа с твоего лба? – робко спросил Мэтью. – Мне не нравится ее запах на тебе.

Он боялся нового приступа бешенства крови. Я взялась вытирать кровь сама, и мои пальцы запачкались черным и красным.

– Наверное, я сейчас похожа на языческую жрицу.

– Больше, чем когда-либо.

Мэтью взял немного снега с бедра. Тряпкой ему служил подол рубашки. С их помощью он окончательно стер мне с лица следы моего принятия в семью де Клермон.

– Расскажи о Бенжамене, – попросила я, пока Мэтью занимался моим лицом.

– Я сделал Бенжамена вампиром в Иерусалиме. Дал ему своей крови, думая, что спасу его от смерти. Но тем самым я забрал его разум и душу.

– И у него проявляется твоя тенденция к вспышкам гнева?

– Тенденция! У тебя это выглядит чем-то вроде повышенного кровяного давления, – удивленно покачал головой Мэтью. – Идем, иначе замерзнешь здесь.

Взявшись за руки, мы медленно побрели к замку. Нам было все равно, видел ли нас кто-то и что при этом подумал. Падал снег, отчего унылый ландшафт с его ямами и рытвинами становился белым и гладким. В меркнущем свете дня я смотрела на Мэтью. Черты его волевого лица были так похожи на отцовские, и, как у отца, плечи расправлены, чтобы показать, что он не сгибается под жизненными тяготами.


На следующий день отмечали праздник святителя Николая. Под ярким солнцем искрился выпавший за неделю снег. Благоприятная погода оживила замок, хотя сейчас было время Рождественского поста – серьезная пора для размышлений и молитв. Напевая себе под нос, я отправилась в библиотеку, чтобы вернуть очередную порцию алхимических книг. Я постоянно носила книги в буфетную, но никогда не забывала вернуть их обратно. На подходе к библиотеке я услышала мужские голоса. Один я узнала сразу: спокойный, несколько ленивый голос Филиппа. Второй был мне незнаком. Я толкнула дверь.

– А вот и она, – сказал Филипп.

Его собеседник повернулся в мою сторону, и у меня тут же закололо все тело.

– Боюсь, ее французский недостаточно хорош, а латынь и того хуже, – пояснил Филипп, извиняясь за меня. – Вы говорите по-английски?

– Да. Для нашего разговора этого хватит, – ответил ведьмак.

Его цепкие глаза окинули меня с головы до ног. К невидимым иголочкам добавилась гусиная кожа.

– Вижу, дама пребывает в добром здравии, но она, сир, никак не должна находиться среди ваших соплеменников.

– Я бы с радостью от нее избавился, месье Шампье, но ей некуда деться, и она нуждается в помощи своих соплеменников. Потому-то я и послал за вами. Входи, мадам Ройдон. – Филипп кивнул, требуя подойти ближе.

Каждый шаг усиливал мой дискомфорт. Воздух в библиотеке был тяжелым, насыщенным электричеством, как перед грозой. Пожалуй, я бы не удивилась, услышав громовые раскаты. Мне стало трудно дышать. Питер Нокс стремился проникнуть в мой разум, встреча с Сату в развалинах Ла-Пьера запомнилась сильной физической болью. Этот ведьмак отличался от них обоих и почему-то казался мне куда опаснее. Я быстро прошла мимо опасного гостя и взглянула на Филиппа, прося объяснений.

– Познакомься. Это Андре Шампье, – представил гостя Филипп. – Печатник из Лиона. Возможно, ты слышала про его двоюродного брата – известного врача, к сожалению покинувшего сей мир и лишившего нас удовольствия слушать его мудрые рассуждения о вопросах философских и медицинских.

– Нет, – прошептала я. – Я не слышала об этом человеке.

Я смотрела на Филиппа, совершенно не зная, как себя вести, и ожидая его подсказок.

Шампье чуть наклонил голову, благодаря Филиппа за комплимент:

– Сир, я тоже не имел удовольствия беседовать с ним, поскольку мой брат умер до моего рождения. Но мне приятно слышать ваши высокие отзывы о нем.

Печатник выглядел лет на двадцать старше Филиппа. Должно быть, он знал, что де Клермоны – вампиры.

– Ваш покойный брат, как и вы, был большим знатоком магии. – Филипп говорил в своей типичной манере: неоспоримо и без малейшего оттенка лести. Мне он пояснил: – Это и есть ведьмак, за которым я послал вскоре после твоего приезда. Мне казалось, что с его помощью мы разрешим загадку твоей магии. По словам месье Шампье, он почувствовал твою силу еще на подъезде к Сет-Туру.

– Похоже, интуиция меня подвела, – пробормотал Шампье. – Сейчас я могу сказать обратное: силы у мадам Ройдон совсем немного. В Лиможе я слышал о какой-то английской ведьме. Вероятно, не о ней.

– Говорите, в Лиможе? Уму непостижимо, сколь быстро и далеко распространяются вести о ней. Но к счастью, мадам Ройдон – единственная странствующая англичанка, которая нашла временный приют под нашей крышей. Вот так, месье Шампье. – Ямочки на лице Филиппа блеснули, когда он наливал себе вина. – Нынче на дорогах и так не протолкнуться от французских беженцев. Не хватало только, чтобы к ним добавились толпы иностранцев.

– Войны многих лишили крова, – заметил Шампье.

Один глаз был у него синим, другой – карим, что указывало на сильного ясновидца. Меня удивила его пульсирующая энергия. Похоже, ведьмак черпал силу прямо из окружающего воздуха. Я инстинктивно попятилась.

– Нечто подобное случилось и с вами, мадам?

– Кто знает, каких ужасов она навидалась и пережила? – риторически спросил Филипп, пожимая плечами. – Мы нашли ее в заброшенном крестьянском доме. Она едва могла говорить и лишь сообщила, что десять дней назад убили ее мужа. Мадам Ройдон вполне могла оказаться жертвой всевозможных хищников, как четвероногих, так и двуногих.

Умением талантливо сочинять легенды Филипп не уступал сыну и Кристоферу Марло.

– Я постараюсь узнать о приключившемся с ней. Дайте мне вашу руку.

Я не торопилась выполнять его повеление. Шампье ждал, теряя терпение. Потом он щелкнул пальцами, и моя левая рука послушно потянулась к нему. Едва пальцы ведьмака прикоснулись к моей ладони, меня обожгло волной панического страха. Он ощупывал ладонь, трогал каждый палец, пытаясь выудить самые потаенные сведения. Меня начало мутить.

– Ну что, рука мадам Ройдон раскрыла вам ее тайны? – с легким любопытством спросил Филипп, но я заметила подрагивающую жилку на его шее.

– Ведьмину кожу можно читать, как книгу. – Хмуря брови, Шампье поднес свои пальцы к носу, принюхался и поморщился. – Она слишком долго пробыла в обществе манжасана. Кто пил ее кровь?

– У нас это запрещено, – не моргнув глазом заявил Филипп. – В моем замке никто не посмел бы пролить кровь мадам Ройдон ни развлечения ради, ни чтобы напитаться.

– Манжасан способен читать по крови с такой же легкостью, как я читаю по ее плоти. – Шампье бесцеремонно закатал мне рукав, порвав при этом тонкий шнурок, на котором держалась манжета. – Видите? Кто-то угощался ее кровью. Я не единственный, кто хотел бы побольше узнать об этой английской ведьме.

Филипп наклонился к моему оголенному локтю. Воздух, выдыхаемый им, был не теплым, а холодным. У меня тревожно стучало в висках. Что Филипп задумал? Почему он не одергивает лионского ведьмака?

– След от раны весьма давний. Мадам Ройдон никак не могла получить эту рану здесь. Говорю вам: в Сен-Люсьене она находится всего неделю.

Думать. Оставаться в живых. Я мысленно повторяла вчерашние наставления Филиппа.

– Мадам Ройдон что-то скрывает от меня, равно как и от вас. Я должен сообщить об этом Конгрегации. Это мой долг, сир. – Шампье выразительно посмотрел на Филиппа.

– Разумеется, – торопливо произнес Филипп. – Я бы не посмел становиться между вами и вашим долгом. Я могу оказать вам какую-то помощь?

– Буду признателен, если вы крепко подержите ее, не давая вырваться. Мы должны углубиться в поиски правды, – сказал Шампье. – Многие находят эту процедуру болезненной. Даже те, кому нечего скрывать, инстинктивно противятся прикосновению ведьмака.

Филипп вырвал меня из рук Шампье и грубо толкнул в свое кресло. Одной рукой он сдавил мне плечи, другую упер в макушку головы.

– Так вас устроит?

– Просто идеально, сир. – Шампье подошел ко мне, пригляделся и хмуро спросил: – А это что?

Пальцы лионского ведьмака были перепачканы в чернилах. Эти пальцы скользили по моему лбу и казались мне лезвиями скальпелей. Я стонала, пытаясь отвернуться.

– Почему ваше прикосновение доставляет ей столько боли? – спросил Филипп.

– Не само прикосновение, а сам процесс чтения. Это напоминает выдергивание зуба, – пояснил Шампье. Его пальцы на мгновение остановились. – Только вместо зуба я с корнем вырву ее мысли и тайны. Это больнее обычного чтения, зато, образно говоря, потом нагноений не будет, а я получу четкую картину того, что она пытается утаить. Я бы назвал мой метод плодотворным союзом магии и университетского образования. Колдовство и иные способы, известные женщинам, дают грубые результаты. Иногда вообще никаких. А моя магия точна.

– Минутку, месье. Простите мое невежество. Правильно ли я понял, что у ведьмы не останется воспоминаний о ваших действиях и боли, которую вы ей причинили?

– Останется лишь смутное ощущение потери того, что было у нее когда-то и чего она лишилась. – Пальцы Шампье снова заскользили по моему лбу. – Очень странно, – нахмурился ведьмак. – Почему манжасан оставил здесь свою кровь?

Я совсем не хотела, чтобы Шампье вытащил из меня воспоминания о принятии в клан Филиппа. Я вообще не хотела, чтобы он рылся в моей памяти. Незачем ему знать о моей учебе в Йельском университете, о Саре и Эм, о Мэтью. Наконец, о моих родителях. Я впилась в подлокотники кресла. Вампир крепко держал мою голову, а ведьмак готовился перетрясти и похитить у меня мысли и память. И ни малейшего дуновения ведьминого ветра, ни искорки ведьминого огня не пришло мне на помощь. Мои магические силы молчали.

– А ведь это вы пометили ведьму! – воскликнул Шампье, с нескрываемым упреком глядя на Филиппа.

– Да, – ответил Филипп, не вдаваясь в объяснения.

– Но такого еще не бывало, сир. – Пальцы Шампье продолжали рыться в моем разуме. Его глаза широко распахнулись от удивления. – Это просто немыслимо! Как может она быть… – Он застонал, опустив голову.

Кинжал вошел Шампье между ребер не на всю длину лезвия, но достаточно глубоко. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в эфес. Когда ведьмак попытался вырвать кинжал, я вогнала лезвие до конца. У ведьмака начали подгибаться колени.

– Оставь его, Диана, – скомандовал Филипп, пытаясь разжать мои пальцы. – Он сейчас умрет. Тело упадет на пол. Тебе не удержать такую тяжесть.

Но я не могла убрать пальцы с эфеса. Шампье был еще жив, и, пока он дышал, он мог лишить меня памяти.

Возле плеча ведьмака мелькнуло бледное лицо с потемневшими глазами. Сильная рука Мэтью быстро свернула лионскому печатнику шею. Хрустнули кости, оборвались жилы. Мэтью припал к развороченному горлу Шампье и стал жадно пить кровь.

– Где тебя носило? – сердито спросил Филипп. – Нужно было поторопиться. Диана ударила его, не дав договорить.

Пока Мэтью пил, в библиотеку вбежали Тома и Этьен. За ними – ошеломленная и испуганная Катрин. Широко распахнутая дверь позволяла увидеть часть коридора. Там собрались Ален, Пьер, кузнец, Шеф и двое солдат, которые обычно несли караул у ворот.

– Vous avez bien fait[45], – заверил их Филипп. – Все уже закончилось.

– От меня требовалось думать, – сказала я.

Мои пальцы онемели, но я и сейчас не могла их оторвать от эфеса кинжала.

– И остаться в живых. Ты восхитительно с этим справилась, – ответил Филипп.

– Он мертв? – хрипло спросила я.

Мэтью поднял голову.

– Мертв решительно и бесповоротно, – успокоил меня Филипп. – Одним пронырливым кальвинистом в округе стало меньше. Сообщил ли он друзьям, что едет сюда?

– Скорее всего, нет, – ответил Мэтью. Он смотрел на меня, и к его глазам возвращался их привычный цвет. – Диана, любовь моя, позволь мне вытащить этот кинжал.

Кинжал с лязгом упал на пол, а следом – с негромким стуком – тело Андре Шампье. Знакомые холодные руки сжали мой подбородок.

– Он что-то учуял в Диане, и это его удивило, – сказал Филипп.

– Я так и понял. Но лезвие достигло сердца раньше, чем я сумел выяснить, что именно.

Мэтью нежно обнял меня. Я не чувствовала своих рук и даже не пыталась сопротивляться.

– Мэтью, представляешь? Шампье намеревался забрать мои воспоминания. Вырвать их с корнем. В том числе и память о родителях. Это все, что у меня от них осталось. А вдруг он лишил меня всех знаний по истории? Как я буду преподавать, когда вернусь?

– Ты поступила правильно. – Одной рукой Мэтью обнимал меня за талию, другой – за плечи, прижав щекой к своей груди. – Откуда ты добыла кинжал?

– Из-за моего голенища, – ответил Филипп. – Должно быть, видела вчера, как я его доставал.

– Понятно. В сообразительности тебе не откажешь, ma lionne. – Мэтью поцеловал меня в макушку и вдруг спросил: – А какой черт принес Шампье в Сен-Люсьен?

– Я сам позвал его, – сообщил Филипп.

– Ты выдал нас Шампье? – взвился Мэтью. – Да он же один из самых отвратительных тварей во всей Франции!

– Маттаиос, мне нужно было убедиться в надежности Дианы. Она знает слишком много наших тайн. Вот я и хотел проверить, что она в состоянии хранить их, даже когда сталкивается с другими ведьмами. Я не мог рисковать безопасностью нашей семьи.

Чувствовалось, Филипп не намерен извиняться за случившееся.

– Ты бы остановил Шампье, не дав ему украсть мысли Дианы? – спросил Мэтью, глаза которого вновь стали темнеть.

– Смотря по обстоятельствам.

– По каким обстоятельствам?! – закричал Мэтью, еще крепче обнимая меня.

– Появись Шампье три дня назад, я бы вообще не стал вмешиваться. Пусть ведьмы сами разбираются. Братству до этого дела нет.

– И ты обрек бы мою пару на страдания?

Чувствовалось, Мэтью не верил своим ушам.

– Еще вчера защита твоей пары была бы целиком твоей ответственностью. Не сумел бы ее защитить – значит не настолько ты предан своей ведьме, как надлежало бы.

– А сегодня? – спросила я.

Филипп внимательно на меня посмотрел:

– Сегодня ты являешься моей дочерью. И потому я остановил бы дальнейшие поползновения Шампье. Но мне даже не понадобилось вмешиваться. Ты сама себя спасла.

– Так вы сделали меня своей дочерью, предвидя, чем закончится визит Шампье? – шепотом спросила я.

– Нет. В церкви вы с Мэтью выдержали первое испытание. В сарае – второе. Клятва на крови была лишь первым шагом к принятию тебя в семью де Клермон. Теперь настало время сделать завершающий шаг. – Филипп повернулся к Алену. – Извести священника, а жителям деревни скажи, чтобы в субботу собрались в церкви. Милорд женится по всем правилам, и свидетелями брачной церемонии станут все жители Сен-Люсьена. Никакой свадьбы в укромном углу.

– Я только что убила человека! Сейчас не время обсуждать нашу свадьбу.

– Чепуха! Брак среди кровопролития – семейная традиция де Клермонов, – отмел мои возражения Филипп. – Мы так устроены, что берем себе в жены и мужья тех, на кого претендуют и другие. Наши браки – дело хлопотное.

– Я… его… убила, – повторила я и для большей доходчивости указала на тело Шампье.

– Ален, Пьер, будьте любезны, уберите тело месье Шампье. Его вид огорчает мадам. У всех остальных есть занятия поважнее, чем торчать здесь и глазеть. – Филипп дождался, когда мы останемся втроем, и продолжил: – Запомни мои слова, Диана. Твоя любовь к моему сыну будет стоить другим жизни. Кто-то пожертвует собой добровольно. Другие умрут, поскольку так сложились обстоятельства. И тебе решать, кто примет смерть: ты, те, кого ты любишь, или кто-то другой. И потому ты должна задать себе вопрос: «Важно ли для меня, кто наносит смертельный удар?» Если этого не сделаешь ты, сделает Мэтью. Ты хотела бы, чтобы смерть Шампье оказалась на его совести?

– Ни в коем случае! – выпалила я.

– А на совести Пьера? Или Тома?

– Тома? О чем вы говорите? Он еще ребенок!

– Этот ребенок согласился защищать тебя от врагов. Ты видела, что за штуку он сжимал в руках? Мехи из буфетной. Тома заострил конец металлического штыря, превратив его в оружие. Если бы ты не убила Шампье, мальчишка при первой же возможности воткнул бы ему этот штырь в живот.

– Но мы же не звери, а цивилизованные существа, – не сдавалась я. – Мы должны обсуждать наши различия и находить взаимоприемлемые решения без кровопролития.

– Однажды я целых три часа проговорил с неким королем, – сказал Филипп. – Ты и многие другие наверняка сочли бы его цивилизованным существом. А под конец нашего разговора он своим приказом обрек на смерть тысячи мужчин, женщин и детей. Слова убивают не хуже мечей.

– Филипп, Диана не привыкла к нашему мировоззрению, – предупредил отца Мэтью.

– Так пусть привыкает. Время для дипломатии прошло. – За все это время Филипп ни разу не повысил голоса. Он говорил так, словно это касалось обыденных дел. Если у Мэтью были теллсы, его отец ничем не выдал своих чувств. – Довольно дискуссий. В субботу вы с Мэтью поженитесь. Поскольку ты моя дочь по крови и по имени, ты выйдешь замуж не только как полагается доброй христианке, но и с соблюдением традиций в честь моих предков и их богов. Сейчас, Диана, у тебя есть последняя возможность сказать «нет». Если ты передумала и не хочешь становиться женой Мэтью, не хочешь принимать жизнь… и смерть, которые влечет за собой брак с ним, я помогу тебе благополучно вернуться в Англию.

Мэтью чуть отстранил меня. Ненамного, на несколько дюймов. Это был символический жест, имеющий глубокий смысл. Даже сейчас он давал мне выбор, хотя давным-давно сделал свой. Я свой тоже сделала.

– Готов ли ты взять меня в жены, Мэтью?

Поскольку совсем недавно я совершила убийство, то была обязана задать ему этот вопрос.

Филипп кашлянул, подавляя смешок.

– Да, Диана. Я готов взять тебя в жены. Однажды я уже это сделал, но готов сделать вторично, чтобы доставить тебе удовольствие.

– Мне тоже хватило одного раза. Это мы делаем для твоего отца.

Я больше не могла думать о браке. У меня дрожали ноги, а на полу краснело пятно крови.

– Тогда мы пришли к общему согласию, – заключил Филипп. – Отведи Диану в ее комнату. Пусть побудет там до тех пор, пока мы не удостоверимся, что поблизости не рыщет никто из друзей Шампье. – У двери Филипп остановился. – Маттаиос, ты нашел женщину, которая тебя достойна. Надежд и смелости ей не занимать.

– Знаю, – ответил Мэтью, беря меня за руку.

– Знай, что и ты всецело достоин ее. А потому хватит сожалеть о своем прошлом. Начинай жить настоящим.


Глава 12

По замыслу Филиппа наша свадьба должна была продлиться целых три дня. Начиная с пятницы и до вечера воскресенья вся прислуга замка, жители деревни и все остальные на несколько миль вокруг примут участие в маленьком семейном торжестве.

– У нас уже давно не было свадеб. Зима и так унылое время года. Мы должны порадовать деревню праздником, – заявил Филипп, отметая наши возражения.

Мэтью усомнился, возможно ли в столь короткий срок подготовить три пира, когда съестные припасы скудны, а христиане придерживаются умеренности в пище. Шефу это очень не понравилось. Да, в стране продолжается война. Да, сейчас время Рождественского поста, но все это не причина отказываться от праздника.

В замке развернулась кипучая деятельность. Поскольку в нашей с Мэтью помощи никто не нуждался, мы оказались предоставленными самим себе.

Мы с Мэтью лежали перед очагом. Я надела его свадебный подарок: одну из его рубашек, что была мне до колен, и его старые чулки. Каждый чулок Мэтью распорол по верхнему шву, затем сшил вместе. Получилось нечто отдаленно напоминающее легинсы. Вот только в этих леггинсах явно недоставало поясной резинки, а ткань, из которой они были изготовлены, не тянулась на манер спандекса. Резинку заменял узкий кожаный ремешок, вырезанный из куска старой упряжи. Ее Мэтью нашел в конюшне. Это была самая удобная для меня одежда с тех пор, как мы покинули Мэдисон, и Мэтью безотрывно смотрел на мои ноги, которые ранее скрывали длинные юбки.

– Из чего состоит брачная церемония? – спросила я.

– Понятия не имею, mon coeur. Мне не доводилось бывать на древнегреческих свадьбах, – ответил Мэтью, поглаживая мое колено с внутренней стороны.

– Священник наверняка не позволит Филиппу никакого откровенно языческого обряда, ведь брачная церемония будет совершаться по всем католическим правилам.

– В нашей семье слово «наверняка» никогда не ставят в одну фразу с именем Филиппа. Это плохо кончается, чему я не раз был свидетелем, – сказал Мэтью и поцеловал мне бедро.

– По крайней мере сегодня все ограничится обыкновенным пиром. Это я выдержу без особых трудностей, – вздохнула я, упирая голову в ладони. – Отец жениха обычно платит за обед, который устраивают после репетиции брачной церемонии. Примерно то же делает и Филипп.

– Не примерно, а точно, – засмеялся Мэтью. – Насколько я слышал, в меню входит жареный угорь и жареный павлин, украшенный перьями и позолоченный. И потом, Филипп обеспечил себе беспроигрышный вариант: он не только отец жениха, но и отец невесты.

– Все равно не понимаю, зачем устраивать такую шумиху со свадьбой.

У Сары с Эм не было никакой официальной церемонии. Вместо этого старейшина Мэдисонского шабаша скрепила их союз. Оглядываясь назад, я вспомнила клятвы, которыми мы с Мэтью обменялись перед путешествием в XVI век. Они были простыми, краткими и глубоко интимными.

– Свадьбы устраиваются не ради жениха и невесты. Большинство пар согласились бы свести церемонию к минимуму, а потому отправиться в свадебное путешествие. Свадьба закрепляет изменение статуса новобрачных в глазах общины.

Мэтью перевернулся на спину. Я приподнялась на локтях:

– Всего-навсего пустой ритуал.

– Не говори так, – нахмурился Мэтью. – Если тебе тягостно это выдерживать, надо сказать заранее.

– Нет. Не хочу портить настроение Филиппу. Это ведь и его свадьба. Просто все это несколько… людно и шумно.

– Должно быть, ты жалеешь, что на празднестве не будет Сары и Эмили.

– Будь они здесь, их бы очень удивило, что я не сбегаю из-под венца. Меня привыкли считать одиночкой. Я думала, что ты такой же.

– Я? – засмеялся Мэтью. – Это только в телепрограммах и фильмах вампиров представляют одиночками. А на самом деле вампиры редко бывают одинокими. Мы предпочитаем общество себе подобных. В крайнем случае и ведьма сгодится. – Он поцеловал меня и через некоторое время задал новый вопрос: – А если бы наша свадьба проходила в Нью-Хейвене, кого бы ты пригласила?

– Разумеется, Сару и Эм. Моего друга Криса. – Я закусила губу. – Возможно, декана моего факультета.

– И больше никого? – удивился Мэтью.

– Я не могу похвастаться обилием друзей, – сказала я и встала. – Кажется, дрова прогорели.

Мэтью вернул меня на наше импровизированное ложе.

– Огонь прекрасно горит. А родни у тебя теперь будет предостаточно.

Я давно ждала, когда Мэтью заговорит о семье, и дождалась. Мой взгляд переместился на сундук возле кровати. Там под чистым бельем была спрятана шкатулка Марты.

– Есть один вопрос, который нам необходимо обсудить, – сказала я.

На этот раз Мэтью позволил мне встать. Я подошла к сундуку и достала шкатулку.

– Что внутри? – насторожился Мэтью.

– Травы Марты. Те, что входят в состав ее чая. Я нашла их в буфетной.

– И что же, ты пила этот чай? – Тон его вопроса был резким, требовательным.

– Нет, конечно. Вопрос о детях должны решать мы оба, а не я одна.

Я открыла крышку. Сухие измельченные травы слегка пахли пылью.

– Что бы тогда в Нью-Йорке ни говорили Маркус и Мириам, наша возможность иметь детей ничем не подтверждена. А противозачаточные средства, даже приготовленные из трав, могут давать нежелательные побочные эффекты. – Его холодный, рассудочный тон напомнил мне Мэтью-исследователя.

– Давай предположим чисто теоретически: какой-то из тестов показал, что у нас могут быть дети. В таком случае ты бы хотел, чтобы я пила этот чай?

– Сбор Марты не слишком надежен, – сказал Мэтью, глядя в сторону.

– Допустим. А что ты предлагаешь в качестве альтернативы?

– Воздержание. Прерванное соитие. Презервативы, хотя и они ненадежны. Особенно те, что доступны в нынешней эпохе.

Мэтью был прав. В XVI веке презервативы делались из ткани, кожи и бычьих кишок.

– И все-таки если бы какой-то из тогдашних тестов оказался верным? – спросила я, чувствуя, как иссякает мое терпение.

– Если… если бы мы смогли зачать ребенка, это было бы чудо. Тогда любой способ предохранения оказался бы неэффективным.

– Напрасно твой отец считает, что в Париже ты лишь понапрасну тратил время. Этот диспут вполне отвечает воззрениям средневекового теолога.

Я хотела закрыть крышку, но не успела. Пальцы Мэтью сжали мои.

– Если мы способны зачать и если чай Марты действительно эффективен, я бы просил тебя отнести эту шкатулку обратно в буфетную.

– Ты согласен иметь детей, зная, что ребенку может передаться твое бешенство крови?

Мне хотелось быть предельно честной с Мэтью, даже если мои слова и ранили его.

– Да… Я давно изучаю механизмы вымирания. Когда лабораторные исследования подтверждают, что мы исчезающий вид, будущее кажется безнадежным. Но когда я обнаруживаю какой-то сдвиг в наборе хромосом или вдруг нахожу предка, чью линию считал давно исчезнувшей, появляется надежда и будущее не кажется безысходным. То же я ощущаю и сейчас.

Прежде, когда Мэтью начинал рассуждать с беспристрастностью ученого, я не всегда его понимала. Сейчас мне было понятно каждое слово.

– А что скажешь ты? – спросил Мэтью, забирая у меня шкатулку.

Я думала над этим не первую неделю – с тех самых пор, как Маркус и Мириам появились в доме Сары с результатами анализов моей ДНК. Тогда впервые встал вопрос о детях. Я уже не мыслила своего будущего без Мэтью, однако не слишком представляла все стороны нашей совместной жизни.

– Эх, будь у меня побольше времени для принятия решения… – Эта фраза начинала звучать у меня все чаще. – Если бы мы сейчас находились в двадцать первом веке, я бы принимала выбранные тобой противозачаточные таблетки… И все равно я не уверена, что они бы нам помогли. – (Мэтью ждал моего настоящего ответа.) – Когда я ударила Шампье кинжалом Филиппа, мною двигал страх. Я боялась, что ведьмак заберет у меня мысли и воспоминания и в двадцать первый век я вернусь совсем другой. Но даже если бы мы вернулись туда сейчас, в эту самую минуту, мы бы уже не были прежними. Все места, где мы побывали, люди, с которыми я встретилась, наконец, тайны, что мы поведали друг другу… Я уже не та Диана Бишоп, и ты не тот Мэтью Клермон. А появление ребенка изменило бы нас еще сильнее.

– Значит, ты хочешь предохраняться от беременности, – осторожно сказал Мэтью.

– Сама толком не знаю.

– В таком случае я считаю твой ответ утвердительным. Если ты не уверена в желании стать матерью, давай применять любые доступные противозачаточные средства.

Голос Мэтью звучал твердо. Таким же твердым было и выражение его лица.

– Я очень хочу стать матерью. Причем настолько сильно, что сама удивляюсь. – Я прижала пальцы к саднящим вискам. – Мне нравится представлять, как мы с тобой растим ребенка. Просто все это… уж как-то слишком быстро.

– Да. Действительно быстро. И потому мы постараемся максимально снизить вероятность беременности, пока ты не будешь готова… и если будешь готова. Но не слишком тешь себя надеждами. Науке давно известно, что вампиры размножаются через воскрешение, а не через биологическое рождение. Наши отношения могут иметь свои особенности, но мы с тобой не сверхсущества, способные опрокинуть тысячелетние законы биологии.

– Рисунок алхимической свадьбы из «Ашмола-782» – это ведь о нас. Я знаю. И Мириам была права: после свадьбы между золотом и серебром следующим шагом в процессе алхимической трансформации является зачатие.

– Зачатие? – своим обычным ленивым тоном переспросил Филипп.

Мы не знали, давно ли он здесь появился и какую часть нашего разговора слышал.

– Никто не упоминал о такой возможности, – сказал он, входя в комнату.

– Потому что такой возможности попросту не существует. У меня были близкие отношения с теплокровными женщинами, но ни одна из них не забеременела. Изображение алхимической свадьбы можно расценивать в качестве послания, как считает Диана, но шансы осуществить это очень невелики, – заявил Мэтью, недоверчиво качая головой. – Никогда еще манжасан не зачинал ребенка.

– Повторяю для тебя, Мэтью: слово «никогда» обозначает длительный промежуток времени. Я живу на земле дольше, нежели простирается человеческая память. Я видел существ, чью реальность последующие поколения отвергли, назвав рассказы о них мифами. Я видел тех, кто жил в море и плавал, как рыбы. Я видел повелевающих молниями, которые заменяли им копья. Но все они ушли, сменившись другими существами. «В мире постоянны только перемены»

– Гераклит, – прошептала я.

– Мудрейший из людей, – сказал Филипп, довольный, что я узнала, откуда цитата. – Когда боги замечают наше возросшее самодовольство, им нравится подстегнуть нас чем-то неожиданным. У них это любимое развлечение… Слушай, а чего это ты нарядилась в рубашку Мэтью и его чулки?

– Это его подарок. Такая одежда очень похожа на ту, что я ношу в своей эпохе. Мэтью захотелось, чтобы мне было удобнее. Полагаю, он сам соединил швом оба чулка. – Я повернулась, продемонстрировав Филиппу подарок мужа. – Кто бы мог подумать, что мужчины семейства де Клермон умеют держать в руках иголку, не говоря уже об умении шить ровными стежками?

Филиппа мой вопрос удивил, и он ответил своим:

– Неужели ты думала, что Изабо штопала нам одежду, когда мы возвращались с войны?

Я попробовала представить Изабо ожидающей мужчин с войны и коротающей время за шитьем и невольно захихикала:

– Сомневаюсь.

– Как вижу, ты успела ее узнать. А если ты вознамерилась одеваться как мальчишка, хотя бы надень штаны. Если священник увидит тебя в таком наряде, он упадет замертво, и мы будем вынуждены отложить завтрашнюю церемонию.

– Но я не собираюсь выходить наружу.

– Зато я собираюсь вытащить тебя из замка. Перед тем как ты выйдешь замуж, я хочу свозить тебя в одно место. Во времена древних богов оно было священным. Это недалеко, – пояснил Филипп, видя, что Мэтью приготовился возражать. – И туда, Маттаиос, я хочу отправиться только с Дианой.

– Я приду прямо в конюшню, – без возражений заявила я.

Прогулка по свежему воздуху виделась мне благоприятной возможностью проветрить голову.

Мне нравились обжигающе холодные поцелуи ветра и умиротворенность зимнего пейзажа. Вскоре мы с Филиппом достигли холма, чья вершина была более плоской, чем вершины большинства округлых холмов, разбросанных в окрестностях Сет-Тура. Камни, выступавшие из-под снега, показались мне на удивление симметричными. Они были древними, густо покрытыми растительностью, что не могло скрыть их рукотворного происхождения.

Филипп соскочил с лошади, велев спешиться и мне. Затем он взял меня под локоть и повел мимо двух странных каменных нагромождений на ровную, покрытую снегом площадку. До нас здесь уже побывали, но не люди. Сердцевидные следы копыт оставил олень. След пятипалой когтистой лапы принадлежал медведю. Еще одна цепочка следов, где чередовались треугольники и овалы, была волчьей.

– Что это за место? – спросила я, не решаясь говорить в полный голос.

– Некогда здесь стоял храм Дианы. С холма открывался дивный вид на леса и долины, где любили резвиться олени. Почитавшие богиню добавили к местным дубам священные кипарисы. – Филипп указал на тонкие зеленые колонны, окружавшие вершину холма. – Мне хотелось привести тебя сюда, поскольку это место я помню с детства. Когда я был мальчишкой и даже не подозревал, что стану манжасаном, сюда накануне свадьбы приходили невесты и приносили жертвы богине. Тогда мы называли ее Артемидой.

– Жертвы? – переспросила я, почувствовав сухость во рту.

За последние дни крови пролилось более чем достаточно.

– Как бы разительно мы ни менялись, важно помнить и чтить прошлое. – Филипп подал мне нож и мешочек, внутри которого что-то звенело. – А еще нам не помешает исправить кое-какие прежние ошибки. Богиня не всегда была довольна моими поступками. Вот я и решил сделать приношение Артемиде накануне женитьбы моего сына на тебе. Ножом ты срежешь локон своих волос. Это символ твоего девичества и традиционный дар. Деньги – символ твоей значимости. – Филипп понизил голос до заговорщического шепота. – Есть и другие приношения, но мне пришлось их оставить для бога Мэтью.

Филипп подвел меня к небольшому постаменту в центре площадки. Там, припорошенные снегом, лежали приношения, оставленные неведомо кем: деревянная кукла, детский башмачок, чаша размокших зерен.

– Вот уж не думала, что сюда до сих пор приходят, – сказала я.

– По всей Франции женщины и поныне поклоняются полной луне. Такие обычаи вымирают с трудом, в особенности те, что поддерживают людей в трудные времена.

Филипп приблизился к импровизированному алтарю. Он не кланялся, не вставал на колени и не делал каких-либо иных знакомых жестов, относящихся к почитанию божества. Потом он заговорил, и так тихо, что мне пришлось напрягать слух. Он говорил на странной смеси греческого и английского языков, однако намерения Филиппа были вполне понятны.

– Артемида Агротера, почитаемая охотница, Алкид Гневливый Лев молит тебя принять мое дитя Диану под твое покровительство. Артемида Ликейская, повелительница волков, защити ее везде и всюду. Артемида Патройская, богиня моих предков, пошли ей детей, дабы продолжился мой род.

Род Филиппа. Теперь я была его частью. Завтра я войду туда через замужество, но еще раньше Филипп принял меня в свою семью посредством клятвы на крови.

– Артемида Светоносная, одари ее светом своей мудрости, когда она окажется во тьме. Артемида Упис, наблюдай за своей тезкой во время ее путешествия по этому миру. – Филипп завершил свое обращение к богине и подал мне знак выйти вперед.

Мешочек с монетами я аккуратно положила рядом с детским башмачком. Затем я ощупью потянула прядь волос на своем затылке. Нож был острым. Легкое движение – и жертвенная прядь оказалась у меня в руке.

День угасал. Мы тихо стояли в его слабеющем свете. Я ощущала волну магической силы. Ее поток пробился из-под земли в том месте, где я стояла. Богиня явилась в свой храм. На мгновение я увидела белые сверкающие стены прежнего храма. Я мельком взглянула на Филиппа. Он стоял, набросив на плечи медвежью шкуру. Осколок исчезнувшего мира. Интуиция подсказывала: Филипп чего-то ждал.

Из-за кипарисов показался белый олень с развесистыми рогами. Животное замерло. Из ноздрей вились струйки пара. Постояв, олень направился в мою сторону. Он двигался неслышно. Огромные карие глаза глядели вызывающе. Олень подошел так близко, что я видела острые края его рогов. Потом он величественно посмотрел на Филиппа и затрубил. Один зверь приветствовал другого.

– Sas efharisto[46], – торжественно произнес Филипп, прикладывая руку к сердцу, а затем повернулся ко мне. – Артемида приняла твои дары. Можем возвращаться домой.


Мэтью дожидался нашего возвращения во внутреннем дворе. Он вслушивался в предвечернюю тишину. Я пыталась по лицу угадать его настроение, но не смогла.

– Готовься к пиру, – сказал Филипп, когда я слезла с лошади. – Гости скоро соберутся.

Я успокоила Мэтью, улыбнувшись как можно увереннее, и пошла наверх. Незаметно стемнело. В замке становилось непривычно шумно. Вскоре Катрин и Жанна пришли меня одевать. От платья, принесенного ими, у меня перехватило дыхание. Такое роскошное платье я надевала впервые. Еще день назад я бы сравнила его темно-зеленую ткань с ветвями остролиста, украшавшего замок в дни Рождественского поста. Но сейчас я сразу вспомнила кипарисы возле храма. А серебряные дубовые листья, вышитые на корсаже, отражали пламя свечей, совсем как оленьи рога, которые вспыхивали под лучами заходящего солнца.

Глаза служанок тоже сверкали от восхищения. Великолепие, которое они соорудили из моих волос (там были и тугие косы, и локоны), я видела лишь мельком, смотрясь в отполированную серебряную поверхность зеркала Луизы. Но наверное, я все больше превращалась в настоящую невесту.

– Bien[47], – тихо сказала Жанна.

Катрин стремительно распахнула дверь, и серебряная вышивка на моем платье тут же поймала отсветы коридорных факелов. Я замерла, ожидая реакции Мэтью.

– Боже милосердный! – ошеломленно пробормотал он. – Ты просто неотразима, mon coeur. – Мэтью приподнял мои руки, желая насладиться общим видом платья. – Послушай, никак у тебя две пары рукавов?

– Думаю, целых три, – со смехом ответила я.

На мне было нижнее платье с облегающими кружевными манжетами. Узкие зеленые рукава в тон корсажу и юбкам, а еще огромные буфы из зеленого шелка, перехваченные на локтях и запястьях. Жанна, которая в прошлом году ездила в Париж, чтобы прислуживать Луизе, уверяла меня, что все сделано à la mode[48].

– Как же я буду тебя целовать при таком количестве преград?

Мэтью провел пальцем вокруг моей шеи. Стоячий кружевной воротник, достигавший высоты не менее четырех дюймов, задрожал от его прикосновения.

– Если ты сплющишь этот шедевр, Жанну хватит удар, – предупредила я, когда Мэтью осторожно погладил меня по лицу.

С помощью хитроумного устройства, напоминающего искривленный утюг, Жанна сгибала и заглаживала целые ярды материи, придавая им форму восьмерки. Это кропотливое занятие отняло у нее несколько чаов.

– Не волнуйся. Я кое-что смыслю в медицине, – успокоил меня Мэтью и поцеловал в губы. – Как видишь, ничего не измял.

Из коридора послышалось деликатное покашливание Алена.

– Вас уже ждут.

– Мэтью, мне нужно кое-что тебе сказать.

Он махнул Алену, и тот исчез.

– И что же ты хочешь мне сказать? – насторожился Мэтью.

– Я попросила Катрин отнести шкатулку Марты обратно в буфетную.

Это был более значительный шаг в неведомое, чем наше перемещение в XVI век из сарая моей тетки.

– Ты уверена?

– Уверена, – ответила я, вспомнив слова Филиппа в развалинах храма.


Наше появление в зале было встречено перешептываниями и торопливо бросаемыми взглядами. Все заметили перемену в моем облике. По одобрительным кивкам я поняла: наконец-то я стала похожа на женщину, достойную выйти замуж за милорда.

– Ну вот и они! – звучно провозгласил Филипп, занявший место во главе семейного стола.

Кто-то начал аплодировать, и вскоре весь зал наполнился аплодисментами. Мэтью улыбнулся: вначале застенчиво, слушая неутихающий гром рукоплесканий, затем все более горделиво.

Нас усадили на почетные места по обе стороны от Филиппа. Он распорядился, чтобы подавали первую перемену блюд. Заиграла музыка. Мне подали по кусочку всего, что приготовил Шеф. Кушаний были десятки: суп из турецкого гороха, жареный угорь, вкусное пюре из чечевицы, соленая треска в чесночном соусе, заливное, где целая рыбина плавала в желе, а веточки лаванды и розмарина символизировали водоросли. От Филиппа я узнала, что меню было предметом ожесточенных споров между Шефом и деревенским священником. Наконец оба согласились: сегодняшний пир будет строго соответствовать пятничным запретам на мясо, молоко и сыр. Но зато завтра гостей будут потчевать всевозможными изысками.

Как и полагалось, жениху подавались более обильные порции, чем невесте, хотя Мэтью просто отдавал дань традиции. Он ничего не ел и мало пил. Мужчины за соседними столами перебрасывались с ним шутками о необходимости накапливать силы для грядущих испытаний.

Но когда рекой полился гипокрас – вино, сдобренное пряностями, когда слуги стали разносить умопомрачительно вкусную смесь из грецких орехов и меда, шутки гостей сделались откровенно непристойными, а ответы Мэтью – резкими и язвительными. К счастью для меня, большинство советов давалось на языках, где я понимала лишь отдельные слова. Но и тогда Филипп по-отечески зажимал мне уши.

Смех и музыка звучали все громче. Мое сердце ликовало. Сегодня Мэтью выглядел не как вампир, которому полторы тысячи лет. Сегодня он был похож на обычного жениха накануне свадьбы: довольного, робеющего и немного взволнованного. Это был Мэтью, которого я любила, и от каждого его взгляда у меня замирало сердце.

Шеф подал последнюю перемену вин, сопроводив ее фенхелем и семенами кардамона. Тогда же началось пение. Один из гостей в противоположном конце зала сочным басом затянул песню. Его соседи начали подпевать. Вскоре весь зал дружно хлопал в ладоши и притоптывал, заглушая музыкантов, которые отчаянно старались не сбиться с ритма.

За этой песней последовали другие. Пока гости их распевали, Филипп расхаживал по залу, здоровался, называя каждого по имени. Он подбрасывал в воздух малышей, интересовался приплодом скота и внимательно выслушивал стариков, перечислявших свои недуги.

– Ты только посмотри, – с удивлением произнес Мэтью, беря меня за руку, – как только Филиппу удается сделать так, что каждый гость чувствует себя самой важной персоной в зале?

– А то ты не знаешь! – со смехом ответила я. Когда он смутился, я недоверчиво покачала головой. – Мэтью, ты точно такой же. Тебе достаточно войти в комнату или зал, и ты начинаешь управлять собравшимися и ситуацией.

– Если тебе хочется героя наподобие Филиппа, во мне ты такого не найдешь. Не хочется тебя разочаровывать, но это так, – сказал он.

Я взяла его лицо в свои ладони:

– Знаешь, какой свадебный подарок мне хотелось бы получить? Заклинание, которое позволило бы тебе увидеть себя таким, каким тебя видят другие.

– Я и без заклинания вижу. Достаточно внимательно посмотреть на отражение в твоих глазах. Таким я и выгляжу. Возможно, немного нервничаю. Мне тут Гийом рассказывал о плотских аппетитах зрелых женщин, – пошутил Мэтью, пытаясь перевести разговор в другую плоскость.

Но я не поддалась.

– Если ты не видишь себя лидером, способным вести за собой других, ты просто невнимательно смотришь.

Наши лица почти соприкасались. От Мэтью пахло пряностями выпитого вина. Забыв, что мы не одни, я притянула Мэтью к себе. Филипп пытался убедить сына, что он достоин любви. Возможно, поцелуй окажется лучшим аргументом, чем слова?

С другого конца зала донеслись крики. Гости снова захлопали в ладоши. Все это переросло в настоящий гвалт.

– Маттаиос, не порти девочке предвкушение свадьбы, иначе она, чего доброго, и в церковь не пойдет! – загрохотал на весь зал Филипп, вызвав новый взрыв хохота.

Мы с Мэтью смущенно отстранились. Поискав глазами Филиппа, я нашла его возле пылающего очага, где он настраивал семиструнный музыкальный инструмент. От Мэтью я узнала, что инструмент называется кифара. Зал умолк в ожидании.

– Когда я был мальчишкой, пиршества вроде нашего всегда завершались сказаниями о героях и великих воинах. – Филипп тронул струны, издав каскад звуков. – Подобно всем остальным, герои тоже влюбляются. – Он продолжал наполнять зал аккордами, настраивая слушателей на ритм повествования. – Жил-был темноволосый и зеленоглазый герой по имени Пелей. Он оставил родной дом и отправился искать счастья. Его родное селение, окруженное горами, было очень похоже на Сен-Люсьен. Однако Пелей мечтал о море и приключениях, которые он рассчитывал найти в чужих землях. Вместе с друзьями сел он на корабль, и они поплыли по морям. Однажды приплыли они на остров, славящийся красивыми женщинами и сокрушительной магией, которой владели эти красавицы.

Мы с Мэтью выразительно переглянулись. Филипп проникновенно запел:

Много счастливей тогда жизнь людская была.
Нам остается завидовать предкам. Вы же, герои,
Что от богов нарождались в те славные дни,
нынче меня поддержите.
Вас призываю своей волшебной песней.

Филипп умел загипнотизировать слушателей магией своего голоса.

– На том острове Пелей впервые увидел Фетиду – дочь Нерея, бога морей, всегда говорившего правду и умевшего видеть будущее. Фетида унаследовала от отца дар пророчества. Она была способна превращаться то в водный поток, то в пылающий огонь, а то и в воздух. Невзирая на красоту Фетиды, никто не хотел брать ее в жены, ибо оракул предсказал, что у них родится сын, который станет могущественнее отца.

Пелей полюбил Фетиду, и пророчество его не остановило. Но чтобы жениться на такой женщине, нужно было обладать изрядной смелостью, ведь Фетида в любой момент могла превратиться в водную или огненную стихию. Она устроила Пелею настоящий поединок, во время которого становилась то водой, то огнем, превращалась в змею и львицу. Однако Пелей выдержал испытание. Фетида вернулась в обличье женщины. Пелей повез ее в свои родные края, где они и поженились.

– А как же их ребенок? Неужели сын Фетиды исполнил пророчество и сокрушил Пелея? – спросила какая-то женщина.

Филипп помолчал. Его пальцы продолжали перебирать струны кифары.

– Сына Пелея и Фетиды звали Ахиллом. Он стал великим героем и воином. Славной была его жизнь, и его смерть тоже была славной. Но эта история подождет до другого вечера, – улыбнулся женщине Филипп.

Я радовалась, что Филипп не стал рассказывать о подробностях свадьбы Пелея и Фетиды и о начале Троянской войны. Еще больше меня радовало, что он умолчал о детстве и юности Ахилла, о жутких заклинаниях, с помощью которых Фетида пыталась сделать сына бессмертным. Наконец я мысленно поблагодарила Филиппа, что он утаил от гостей весьма примечательную особенность Ахилла – неуправляемый гнев. Гнев принес Ахиллу гораздо больше бед, чем его знаменитая уязвимая пята.

– Это всего лишь история, – шепнул мне Мэтью, почувствовав мое состояние.

Сколько таких историй передавалось из поколения в поколение! Их истинный смысл забывался, но оставалась канва: древние, неподвластные времени ритуалы чести, уважение к браку и семье. Истории, подобные этой, рассказывали о самом святом, хотя люди зачастую не следовали тому, что так восхищало их в повествованиях.

Филипп встал, держа в руках кифару:

– Завтра у нас знаменательный день, которого мы с нетерпением ждем. Как велит обычай, ночь перед свадьбой жених и невеста проводят порознь.

Вот и еще один ритуал: последняя ночь холостой жизни, чтобы затем уже не расставаться.

– Однако невесте не запрещается подарить жениху немного нежности, чтобы он не забывал о своей любимой в долгие часы последней одинокой ночи, – сказал Филипп, и его глаза лукаво блеснули.

Мы с Мэтью встали. Я расправила юбки, устремив взгляд на его дублет. Швы отличались удивительной ровностью мелких стежков. Нежные пальцы приподняли мой подбородок, и я, забыв о стежках, заблудилась в плавных кривых и острых углах, из которых состояло лицо Мэтью. Все ощущение игры на публику исчезло, стоило нам увидеть друг друга. Мы стояли посреди зала, окруженные многочисленными гостями, но наш поцелуй был заклинанием, перенесшим нас в мир, созданный для двоих.

– Мы снова встретимся завтра во второй половине дня, – негромко произнес Мэтью, когда мы разомкнули губы.

– Мое лицо будет закрыто вуалью.

В XVI веке большинство невест обходились без вуали, но вуаль была древней традицией, и Филипп заявил, что его дочь пойдет в церковь только под вуалью.

– Я узнаю тебя где угодно, – ответил Мэтью, улыбнувшись мне. – Под вуалью и без нее.

Ален пошел провожать меня до комнаты. Мэтью безотрывно глядел мне вслед. Я еще долго ощущала спиной его холодные немигающие глаза.


На следующий день Катрин и Жанна прибирались так тихо, что я спала, не чувствуя их присутствия. Только когда солнце успело подняться в стылое декабрьское небо, служанки отодвинули занавески балдахина и объявили, что мне пора мыться.

В мою комнату явилась целая процессия женщин с кувшинами. Они болтали без умолку, напоминая стаю сорок. Женщины наполнили водой громадную медную лохань. Должно быть, в иное время лохань использовалась для изготовления вина или сидра. Но вода была маняще горячей. Медные стенки сохраняли это блаженное тепло. Я без малейших возражений залезла в воду.

Женщины оставили меня отмокать. Сидя в лохани, я заметила, что мои немногочисленные пожитки исчезли. Я не увидела книг и листов бумаги, где записывала результаты своих алхимических опытов и окситанские фразы. Исчез и громоздкий, приземистый сундук, где хранилась моя одежда. От Катрин я узнала, что все мои вещи перенесены в покои милорда на другой стороне замка.

Я не перестала быть приемной дочерью Филиппа. Но менялся мой статус. Раз теперь я жена Мэтью, мои вещи заблаговременно перенесли на половину мужа.

Серьезно относящиеся к своим обязанностям, Катрин с Жанной помогли мне вылезти из лохани и насухо вытерли. К этому времени часы пробили час дня. В комнате появилась Мари – лучшая швея Сен-Люсьена. Она пришла, чтобы собственноручно облачить меня в свадебное платье и подправить мелкие шероховатости. Дополнения к платью, сделанные месье Бофилем – деревенским портным, – оказались неприемлемыми.

Надо отдать должное Мари. La Robe (я называла это платье только по-французски, и оба слова были достойны заглавных букв) получилось впечатляющим. Я даже не пыталась спрашивать, как ей удалось сшить его за такое короткое время. Это была «страшная тайна», однако я подозревала, что каждая женщина Сен-Люсьена и окрестностей добавила к платью хотя бы один стежок. До того как Филипп объявил о брачной церемонии, я заказала платье довольно простого фасона из плотного темно-серого шелка. Я настояла на одной паре рукавов вместо двух и на глухом воротнике. Самый практичный покрой для холодных зимних ветров. Я просила Мари не тратить времени на вышивку и отказалась от «птичьей клетки» – проволочного каркаса, расширявшего подол платья во всех направлениях.

Мари сделала вид, что не поняла меня, и изменила предложенный мной фасон платья гораздо раньше, чем Филипп сказал швее, где и когда я надену его. А после уже ничто не смогло сдержать ее порывов.

– Мари, La Robe est belle[49], – сказала я швее, трогая шелк, густо покрытый вышивкой.

По всему платью были разбросаны стилизованные изображения рога изобилия, вышитые золотыми, черными и розовыми нитками. Эти символы достатка и плодородия окружали цветочные розетки и веточки с листьями. Вышивкой были покрыты и обе пары рукавов. Корсаж по краям окаймлял волнистый узор, где переплетались завитки, луны и звезды. Квадратная окантовка на плечах, называемая пикадиль, скрывала шнуровку, которой рукава прикреплялись к корсажу. Несмотря на обилие украшений, элегантные округлости корсажа идеально подошли моей фигуре. Хорошо, что швея отчасти вняла моим пожеланиям хотя бы в одном: платье не имело кринолина. Пышность подола достигалась за счет складок ткани, а не за счет проволочного каркаса. Под нижними юбками у меня был лишь матерчатый валик, закрепленный на бедрах, и шелковые чулки.

– Выразительные очертания. И очень простые, – заверила меня Мари, расправляя низ корсажа.

Женщины почти закончили колдовать над моей прической, когда в дверь постучали. Катрин бросилась открывать, опрокинув корзину с полотенцами.

Это был Филипп. Он выглядел очень элегантно в своем роскошном коричневом наряде. За спиной стоял Ален. Филипп пристально разглядывал меня, отчего я начала беспокоиться.

– Диана? – неуверенно спросил Филипп.

– Что? Вы нашли какой-то недочет в моем облике? – спросила я, торопливо осматривая платье и дотрагиваясь до волос. – У нас нет большого зеркала. Наверное, я чего-то не увидела…

– Ты прекрасно выглядишь. Посмотришь, какое лицо будет у Мэтью, когда он тебя увидит. Тогда никаких зеркал не понадобится, – убежденно произнес Филипп.

– А у вас, Филипп де Клермон, язык хорошо подвешен, – засмеялась я. – И что же привело вас в комнату невесты?

– Пришел вручить тебе свадебные подарки. – Филипп протянул руку. Ален положил ему на ладонь увесистый бархатный мешочек. – У нас не было времени что-то заказывать для тебя у ювелира. Это фамильные драгоценности.

Филипп стал высыпать содержимое мешочка себе на руку. Вспыхнули разноцветные огоньки: золото, бриллианты, сапфиры. Я шумно вздохнула. Но сокровищ в бархатном мешочке было больше: нитка жемчуга, несколько полумесяцев, инкрустированных опалами, и необычного вида золотой наконечник стрелы. Время затупило и сгладило остроту его краев.

– Зачем все это? – удивилась я.

– Надевать на себя – вот зачем, – посмеиваясь, ответил Филипп. – Цепочка была моей, но когда я увидел, какое платье сшила тебе Мари, то подумал, что желтые бриллианты и сапфиры будут там вполне уместны. Вещи это старинные. Кто-то назовет цепь слишком мужской и неподходящей для невесты, но она прекрасно ляжет на твои плечи. Изначально на ней висел крест, но я подумал, что тебе, быть может, захочется прицепить туда наконечник стрелы.

– А что это за цветы?

Изящные желтые бутоны напоминали фрезию. Они перемежались золотыми лилиями, окаймленными сапфирами.

– Planta genista. У англичан это растение называется дроком. Анжуйская династия сделала его своей эмблемой.

Филипп говорил о Плантагенетах – самой могущественной королевской династии в английской истории. Плантагенеты расширили Вестминстерское аббатство. Уступив требованиям баронов, они подписали Великую хартию вольностей, учредили парламент и поддержали создание университетов в Оксфорде и Кембридже. Правители Плантагенеты воевали в Крестовых походах, вели Столетнюю войну с Францией. Один из них подарил свою цепь Филиппу в знак королевской милости. В сравнении с ней меркли все остальные украшения.

– Филипп, я даже не знаю…

Мои возражения закончились, когда Филипп передал остальные драгоценности Катрин и надел мне цепь. Женщина, глядящая на меня из темного зеркала, была похожа на современного историка не больше, чем Мэтью – на современного ученого.

Я не удержалась от изумленного возгласа.

– Потрясающе! – согласился Филипп. Его лицо слегка погрустнело. – Жаль, что Изабо здесь нет и она не видит, насколько ты великолепна и насколько счастлив Мэтью.

– Я потом ей все расскажу, – тихо пообещала я, глядя на его отражение в зеркале.

Катрин прикрепила к цепи золотой наконечник стрелы. Нитка жемчуга украсила мои волосы.

– Я прослежу, чтобы сегодня с драгоценностями ничего не случилось, а завтра утром верну их вам.

– Теперь они твои, Диана, и ты можешь делать с ними что пожелаешь. И с этим тоже. – Филипп снял с пояса другой мешочек, сделанный из прочной кожи, и протянул его мне.

Подарок оказался тяжелым. Очень тяжелым.

– Женщины в нашей семье имеют свои деньги. Таково требование Изабо. Все монеты, что лежат внутри, английские или французские. Конечно, они не так ценятся, как венецианские дукаты, но зато, когда ты будешь их тратить, вызовут меньше вопросов. Если тебе понадобится больше денег, достаточно попросить об этом Уолтера или других членов братства.

Приехав во Францию, я полностью зависела от Мэтью. Мы провели здесь немногим больше недели, но я успела научиться, как правильно держать себя, вести разговор, управлять домом и перегонять вино в спирт. Теперь у меня появились собственные деньги, а Филипп де Клермон публично назвал меня своей дочерью.

– Спасибо вам за все, – тихо сказала я. – Вряд ли вы хотели, чтобы я становилась вашей невесткой.

– Вначале, наверное, не хотел. Но даже старики способны поменять свое мнение. – Филипп широко улыбнулся. – А в конце я всегда получаю желаемое.

Женщины накинули на меня плащ. В самый последний момент Катрин и Жанна закрыли мне лицо шелковой вуалью, прикрепив ее к волосам опаловыми полумесяцами. Только теперь я поняла, что это заколки, на обратной стороне которых были цепкие зубчики.

Думаю, после истории с Шампье Тома и Этьен считали себя моими телохранителями. Сейчас мальчишки бежали впереди нас и во всю мощь легких провозглашали наше появление. Вскоре мы образовали процессию и в сумерках двинулись к церкви. Должно быть, с колокольни за нами следили и, увидев нас, ударили в колокола.

Когда мы подошли к церкви, у меня слегка подкашивались ноги. Возле церковных дверей собралась вся деревня вместе со священником. Поискав глазами Мэтью, я нашла его стоящим на невысоком крыльце. Даже сквозь вуаль я видела, как он внимательно смотрел на меня. Мы были с ним как солнце и луна. В этот момент мы не думали о времени, пространстве и различиях. Мы стремились поскорее оказаться рядом.

Приподняв подол, я пошла к нему. Короткая лестница показалась мне бесконечной. Интересно, время устраивает такой трюк всем невестам или только ведьмам?

Священник стоял у самой двери, но с внутренней стороны. Он улыбался, хотя почему-то не торопился приглашать нас внутрь. В руках он держал нераскрытую Библию. Поведение священника смутило меня, и я нахмурилась.

– Тебя что-то волнует, mon coeur? – спросил Мэтью.

– Почему нас не зовут внутрь?

– Бракосочетания совершаются возле церковных дверей, чтобы потом не было ожесточенных споров. Каждый рассказывает свою версию церемонии, и они могут не совпадать. Можно лишь благодарить Бога, что мы венчаемся не в метель.

– Commensez![50] – велел священник, кивнув Мэтью.

Мне было необходимо произнести одиннадцать слов, Мэтью – пятнадцать. Филипп сообщил священнику, что мы будем повторять свои клятвы еще и по-английски, поскольку невеста должна отчетливо понимать смысл даваемых ею обещаний. Таким образом, общее количество слов, необходимых для заключения нашего союза, возрастало до пятидесяти двух.

– Maintenant![51] – произнес дрожащий, явно проголодавшийся священник.

– Je, Matthew, donne mon corps à toi, Diana, en loyal mariage, – произнес Мэтью, беря меня за руку. – Я, Мэтью, отдаю тебе, Диана, свое тело в верное супружество.

– Et je le reçois, – ответила я. – И я принимаю его.

Мы одолели половину ритуала. Я набрала побольше воздуха и произнесла:

– Je, Diana, donne mon corps à toi, Matthew. – Разделавшись с длинной французской фразой, я повторила ее по-английски: – Я, Диана, отдаю свое тело тебе, Мэтью.

– Et je le reçois, avec joie. – Мэтью откинул мою вуаль и повторил: – И я его принимаю, с радостью.

– Это не те слова, – нахмурилась я.

Слова брачных клятв я помнила наизусть, и никакого «с радостью» там не было.

– Те, – упрямо повторил Мэтью, опуская голову.

Первый раз, когда Мэтью объявил меня своей истинной парой, мы женились по вампирскому обычаю. Второй – когда в Мэдисоне он надел мне на палец кольцо Изабо – отдали дань гражданскому законодательству. Теперь мы женились в третий раз.

Последующие события превратились в вереницу стремительно мелькающих эпизодов. Факельщики освещали нам путь. Подъем на вершину холма, где стоял замок, почему-то тоже занял больше времени. Вокруг все поздравляли нас и желали счастья. Столы в большом зале были уже накрыты. Гости поспешили к ним. Мы с Мэтью вдвоем уселись за семейный стол. Филипп кружил по залу, разнося вино и следя, чтобы все дети получили порцию жареной зайчатины и кусок пирога с сыром. Иногда он с гордостью поглядывал в нашу сторону, будто сегодня мы спасли мир от злых драконов.

– Вот уж не думал, что доживу до этого дня, – признался Филипп, подавая нам большой кусок пирога с заварным кремом.

Не знаю, долго ли продолжался субботний пир. Я заметила, что гости начали сдвигать столы к стенам. С галереи, где сидели музыканты, понеслись звуки свирелей и барабанов.

– По традиции первый танец принадлежит отцу невесты, – сказал Филипп, поклонившись мне.

Он повел меня на середину зала. Филипп был хорошим танцором, что не помешало мне сбиться с ритма и несколько раз наступить ему на ногу.

– А теперь ты позволишь мне потанцевать с женой? – спросил Мэтью, когда танец закончился.

– Не стану возражать. Твоя жена упорно пыталась сломать мне ногу.

Сказано это было серьезным тоном, но с озорным подмигиванием. Филипп отошел, оставив нас вдвоем.

Танцующие поспешили освободить нам середину зала. Музыка заиграла медленнее. Мелодию повел лютнист, которому негромко подыгрывал какой-то духовой инструмент. Я повторяла па танца, то отдаляясь от Мэтью, то приближаясь к нему. Я уже не замечала ни гостей, ни окружающего пространства.

– Что бы ни говорила твоя мать, а ты танцуешь гораздо лучше Филиппа, – заявила я, тяжело дыша после сравнительно медленного танца.

– Я тебя вел, и ты послушно следовала за мной, – усмехнулся Мэтью. – А Филиппу ты сопротивлялась на каждом шагу.

Когда танец опять свел нас вместе, Мэтью крепко прижал меня к себе и поцеловал.

– Ты будешь и впредь прощать мои грехи? – спросил он, продолжая двигаться в ритме танца.

– Смотря какие, – насторожилась я. – Что еще ты натворил?

– Я непоправимо смял твой кружевной воротник.

Я засмеялась. Мэтью поцеловал меня еще раз, коротко и страстно. Барабанщик счел это подсказкой. Музыка заиграла быстрее. Гостям тоже хотелось танцевать, и пространство вокруг нас начало заполняться вертящимися и скачущими парами. Боясь, как бы меня ненароком не сбили с ног, Мэтью увел меня к очагу. Вскоре туда подошел Филипп.

– Отведи жену в постель и закончи то, что оттягивал, – негромко сказал он сыну.

– Но гости… – попытался возразить Мэтью.

– Не упрямься, сын. Отведи жену в постель, – повторил Филипп. – Сделай это тихо, пока другие не захотели проводить вас до спальни и убедиться, что ты исполнил супружеский долг. С гостями я как-нибудь управлюсь.

Филипп поцеловал меня в обе щеки, пробормотал что-то по-гречески и спровадил нас в башню Мэтью.

Я бывала там в своем времени, но мне еще предстояло увидеть башню во всем великолепии конца XVI века. Интерьер покоев Мэтью изменился. Еще с площадки я ожидала увидеть книжные полки, но увидела массивную кровать под балдахином. Мои новые драгоценности Катрин и Жанна убрали в резную шкатулку. Они приготовили таз для умывания и полотенца. Мэтью уселся перед огнем, снял сапоги, затем стал неторопливо пить вино.

– Мадам, вам помочь расплести волосы? – спросила Жанна, опасливо поглядывая на моего мужа.

– Сам расплету, – угрюмо ответил ей Мэтью, продолжая смотреть на игру пламени.

– Подожди, – сказала я служанке.

Я быстро вытащила из волос полумесяцы с опалами. Жанна проворно убрала их в шкатулку. Затем они с Катрин помогли мне открепить вуаль и ушли. Я осталась стоять возле кровати. Мэтью по-прежнему сидел у огня, закинув ноги на один из сундуков с одеждой.

Убедившись, что рядом никого, Мэтью отставил бокал, запустил пальцы мне в волосы и мгновенно проделал все, с чем девицы провозились бы не менее получаса. Он снял нитку жемчуга. Мои волосы разметались по плечам. Мэтью поймал мой запах, и у него раздулись ноздри. Он притянул меня к себе и поцеловал в губы.

Но оставались вопросы, которые я должна была задать и получить ответы прежде, чем мы окажемся в постели.

– Мэтью, ты уверен?..

Холодные пальцы скользнули под мой кружевной воротник, отыскивая завязки, которые скрепляли воротник с корсажем.

Щелк. Щелк. Щелк.

Накрахмаленные кружева упали на пол. Мэтью расстегнул пуговицы моего высокого воротника. Он наклонился, поцеловав мне шею. Я схватилась за его дублет:

– Мэтью… Я хотела спросить…

Он зажал мне рот новым поцелуем, а сам тем временем снял с меня тяжелую цепь Филиппа. Я немного отстранилась, что облегчило Мэтью задачу. Его руки уже прорвались сквозь зубчатку пикадилей, где рукава скреплялись с корсажем. Как лазутчик, Мэтью искал уязвимые места в обороне моего наряда.

– Вот они где, – пробормотал он, поддев указательными пальцами края и решительно дернув.

Сначала один рукав, а потом и второй сползли по рукам и упали на пол. Мэтью ничуть не волновало, что он может порвать мое свадебное платье, существовавшее в единственном экземпляре.

– Мое платье, – прошептала я, извиваясь в его руках.

– Диана… – Мэтью запрокинул голову и обнял меня за талию.

– Что? – спросила я, понимая его состояние и одновременно пытаясь носком туфли подальше отбросить рукав.

– Священник благословил наш брак. Вся деревня пожелала нам счастья. Гостям устроили обильный пир и танцы. Я думал, что теперь-то мы займемся тем, в чем я так долго тебе отказывал. А тебя, смотрю, больше волнует состояние твоего гардероба.

Мэтью обнаружил еще один ряд завязок, соединявших юбки с корсажем. Этот ряд находился дюйма на три ниже моего пупка. Мэтью легко подсунул большие пальцы под корсаж, где они оказались вблизи моей лобковой кости.

– Я не хочу, чтобы наша первая ночь подчинялась программе, заданной твоим отцом.

Вопреки словесным протестам мои бедра изогнулись, молчаливо приглашая Мэтью. Его пальцы сводили меня с ума. Казалось, будто ангел водит крыльями по моему телу. Мэтью удовлетворенно хмыкнул и развязал потайной бант.

Тянем. Дергаем. Тянем. Дергаем. Тянем. Дергаем.

Ловкие пальцы Мэтью расправлялись со шнуровкой, вытаскивая шнурки из потайных отверстий. Их было двенадцать, и всякий раз мое тело наклонялось и выпрямлялось.

– Ну наконец-то, – удовлетворенно пробормотал Мэтью, но тут же застонал: – Черт! Их тут гораздо больше.

– Ты одолел совсем ничтожную часть завязок. Я же связана вдоль и поперек, как рождественский гусь, – сказала я, наблюдая, как Мэтью отделил корсаж от нижней части платья, обнаружив под ним корсет. – Пожалуй, правильнее назвать меня гусем Рождественского поста.

Однако Мэтью не слушал моих шуток. Его внимание сосредоточилось на том месте, где мое почти прозрачное нижнее платье с высоким воротником скрывалось под тяжелой и плотной тканью корсета. Мэтью прижался к выпуклостям, обозначающим скрытые корсетом груди. Он почтительно склонил голову и шумно вдохнул.

Я тоже дышала шумно и прерывисто. Ткань корсета, как ни странно, усиливала прикосновение его губ. Ощущение было удивительно эротичным. Похоже, Мэтью убедился, что одним махом меня не раздеть, и решил сделать паузу. Я обняла его голову и ждала, когда он сделает следующий шаг.

Наконец Мэтью обвил мои руки вокруг резного столба в углу балдахина.

– Держись, – прошептал он.

Тянем. Дергаем. Тянем. Дергаем. Не успев снять с меня корсет, Мэтью сунул руки внутрь. Они скользнули вдоль ребер и нашли мои груди. Я негромко застонала. Мэтью комкал ткань нижнего платья, преграждавшего путь его холодным пальцам к моим теплым отвердевшим соскам. Потом он прижал меня к себе.

– Разве я похож на того, кто подчиняется чужой программе? – прошептал он мне на ухо.

Не получив ответа, он опустил одну руку к моему животу. Другая осталась на груди.

– Нет, – произнесла я, склоняясь к его плечу.

– Тогда перестань говорить о моем отце. А если вдобавок ты перестанешь волноваться из-за каких-то рукавов, я завтра куплю тебе двадцать платьев.

Мэтью пытался вытащить мое нижнее платье из-под корсета. Оно задиралось, обнажая мои ноги. Я схватила его руку и приложила к лобку.

– Ты прав. Довольно разговоров, – согласилась я.

Его пальцы скользнули ниже. Я тихо вскрикнула.

Мэтью успокоил меня поцелуем. Медленные движения его рук вызывали обратную реакцию: напряжение в моем теле только возрастало.

– Слишком много одежек, – едва слышно сказала я.

Мэтью молчал, но по нему было видно, как он от них устал. Он был готов сорвать с меня корсет. К этому моменту шнуровка достаточно ослабла. Я сдвинула корсет к бедрам и наконец-то сняла. Не останавливаясь, я принялась расстегивать штаны Мэтью, пока он возился с дублетом. Удивительно, но и его штаны держались на шнуровке, подобно моему корсажу и юбке.

Наконец на нас не осталось практически ничего, если не считать нижнего платья и чулок на мне и рубашки и чулок на Мэтью. Здесь мы оба снова испытали чувство неловкости.

– Диана, позволишь ли мне любить тебя? – спросил Мэтью, простым куртуазным вопросом гася мое беспокойство.

– Позволю, – прошептала я.

Мэтью опустился на колени и осторожно развязал ленточки, поддерживавшие мои чулки. Они были голубыми. Катрин называла голубой цветом верности. Мэтью снимал с меня чулки, успевая при этом целовать колени и лодыжки. Свои чулки он снял так быстро, что я не заметила цвет его подвязок.

Мэтью приподнял меня. Я оказалась почти на цыпочках. Так ему было удобнее проникнуть в мое лоно.

– Нам не обязательно делать это на кровати, – сказала я, обхватывая его плечи.

Мне хотелось, чтобы Мэтью поскорее оказался во мне.

Но мы все-таки улеглись на мягкую перину, закрывшись занавесками и попутно избавившись от остатков одежды. И вновь я позвала Мэтью в свое лоно, потянувшись к его плечам. Я знала, что́ должно произойти, однако все равно вскрикнула, когда наши тела слились воедино: тепло и холод, свет и тьма, женское и мужское, ведьма и вампир. Слияние противоположностей.

Благоговение на лице Мэтью сменилось откровенным восторгом, когда он начал двигаться внутри меня. Движения становились все неистовее. Он запрокинул голову. Я вскрикнула от наслаждения. Рука Мэтью обхватила мою поясницу. Он прижал меня к бедрам, и тогда я, чтобы удержаться, впилась в его плечи.

Мы вошли в ритм, свойственный влюбленным парам. Мы ласкали друг друга прикосновениями губ и рук. Мы качались вместе; качались до тех пор, пока не утомили плоть и могли отдавать друг другу только сердце и душу. Это были наши завершающие клятвы верности, принесенные плотью и теперь приносимые духом. Мы оба дрожали, словно новорожденные младенцы.

– Позволь мне любить тебя вечно, – прошептал Мэтью.

Его холодные губы медленно скользили по моему вспотевшему лбу. Мы лежали, по-прежнему не размыкая объятий.

– Позволяю, – в который уже раз ответила я, еще крепче прижимаясь к своему мужу.


Глава 13

– А мне нравится быть замужем, – сонно пробормотала я.

Мы благополучно выдержали третий день торжеств и вручение подарков. Почему-то нам дарили преимущественно мычащую и кудахчущую живность. Затем наступили дни блаженного безделья, когда мы предавались телесным утехам, разговаривали, спали и читали. Шеф не забывал посылать нам поднос с едой и питьем. Все остальное время мы были предоставлены самим себе. Даже Филипп нас не тревожил.

– Смотрю, тебе это не перестает нравиться, – сказал Мэтью, утыкаясь холодным носом в мое ухо.

Я лежала ничком, раздвинув ноги. Мы находились в помещении над кузницей. Когда-то оно служило чем-то вроде дополнительного арсенала. Мэтью восседал на мне, заслоняя меня от холодного ветра, дувшего из-под двери. Войди сейчас кто-нибудь сюда, не знаю, какая часть моего голого тела открылась бы его взору. Но скрыть зад Мэтью было бы невозможно. Сейчас Мэтью дразнил меня, склоняя к очередному слиянию.

– Сомневаюсь, что тебе хочется это повторить, – сказала я и тут же радостно засмеялась, поскольку Мэтью немедленно повторил свои поползновения.

Я не знала, все вампиры обладают такой потрясающей сексуальной активностью или же это индивидуальное качество Мэтью.

– Никак ты уже критикуешь мою изобретательность? – Он перевернул меня на спину и оказался между моих ног. – И вот тебе, чтобы ты не сомневалась.

Мэтью нежно вошел в меня, предварительно поцеловав.

– Ты говорил, что пойдем сюда упражняться в стрельбе, – вспомнила я. – Ты имел в виду такое упражнение?

Мэтью покатился со смеху:

– В Оверни существуют сотни эвфемизмов, обозначающих занятие любовью, но я сомневаюсь, что среди них есть такой. Надо будет спросить Шефа, не знает ли он.

– Ты не будешь у него спрашивать.

– Откуда вдруг в вас такая чопорность, доктор Бишоп? – с наигранным удивлением спросил Мэтью, выдернув из моих волос застрявшую соломинку. – Смотри на это проще. Здесь никто не заблуждается насчет того, как мы проводим время.

– Понимаю намек, – сказала я, натягивая чулки, которые прежде принадлежали Мэтью. – Раз уж ты заманил меня сюда и я успела несколько раз выстрелить, надеюсь, ты объяснишь, в чем мои ошибки.

– В стрельбе ты новичок, а потому не жди, что каждый раз будешь попадать в цель.

Мэтью встал, разыскивая свои чулки. Один лежал рядом с его штанами, а второй куда-то исчез. Я пошарила у себя за спиной и нашла этот чулок, успевший превратиться в плотный комок.

– С хорошим учителем я могла бы стать метким стрелком.

Я видела, как стреляет Мэтью. Он был прирожденным лучником: длинные руки, тонкие сильные пальцы. Мишенями нам служили небольшие копны сена. К ближайшей был прислонен изогнутый лук из полированного дерева и рога. Его незакрепленная кожаная тетива покачивалась на сквозняке.

– Тогда тебе нужно обучаться у Филиппа, а не у меня. Он просто легендарный лучник.

– А твой отец говорил, что Изабо стреляет лучше, чем он.

Полированный лук принадлежал Изабо, но до ее способностей мне было еще очень далеко.

– Маман – единственная, кто отважился выстрелить в него… Давай я помогу тебе натянуть тетиву.

Моя первая попытка закрепить конец тетивы в кольце закончилась тем, что она хлестанула мне по щеке, оставив розовую полосу. Натягивание тетивы требовало недюжинной силы и ловкости: нужно было согнуть лук так, чтобы оба его конца находились на определенном расстоянии. Мэтью поставил лук вертикально, нижний конец упер в бедро, а верхний согнул одной рукой, а другой быстро закрепил тетиву.

– У тебя это выглядит совсем легко.

С такой же легкостью он вытащил пробку из бутылки шампанского. Правда, это было в Оксфорде, в далеком XXI веке.

– Это действительно легко, если ты вампир и у тебя за плечами почти тысяча лет практики, – улыбнулся Мэтью, подавая мне лук. – Не забывай держать плечи прямо и не увязай в долгих раздумьях о выстреле. Тетиву отпускай мягко и плавно.

Послушать его – нет ничего проще. Я повернулась к мишени. С помощью нескольких ножей Мэтью приладил к копне сена шляпу, дублет и юбку. Я думала, что поначалу мне достаточно просто куда-то попасть: в шляпу, дублет или юбку. Мэтью развеял мое заблуждение, объяснив, что нужно сразу учиться попадать в избранную цель. Он наглядно продемонстрировал, как это делается. Пустив в копну стрелу, Мэтью окружил ее еще пятью, всаживая их по часовой стрелке, после чего выстрелил снова и рассек древко центральной стрелы.

Я взяла лук, вложила стрелу. Линией прицела мне служила левая рука. Я оттянула тетиву и замерла. Сам лук успел сдвинуться.

– Стреляй! – потребовал Мэтью.

Я отпустила тетиву. Стрела прошла мимо копны и упала на пол.

– Попробую еще раз, – сказала я, нагибаясь к колчану.

– Я видел, как ты ведьминым огнем атаковала вампиршу и прожгла ей дыру в груди, – тихо напомнил мне Мэтью.

– Мне не хочется вспоминать о Жюльет.

Я пыталась поместить стрелу в борозду лука и не смогла: дрожали руки. Тогда я опустила лук.

– И о Шампье. И о том, что мои магические силы полностью исчезли.

– О чем еще ты не хочешь вспоминать? – спросил Мэтью.

– О том, что заставила увянуть сочную айву. О разноцветных нитях в углу и ауре, которую вижу вокруг людей. Разве нельзя отложить эти разговоры хотя бы на неделю?

Моя магия – а точнее, ее отсутствие – снова стала постоянной темой наших разговоров.

– Я предполагал, что стрельба из лука пробудит твой ведьмин огонь, – сказал Мэтью. – И воспоминания о Жюльет могли бы этому помочь.

– А почему бы не дать мне просто упражняться? – спросила я, теряя терпение.

– Потому что нам нужно понять причину изменения твоей силы, – спокойно ответил Мэтью. – Поднимай лук, вкладывай стрелу и выпускай ее.

– На этот раз я хотя бы попала в копну, – сказала я, когда стрела угодила в правый верхний край копны.

– Это-то и скверно. Ведь ты целилась ниже.

– Ты портишь мне все удовольствие от стрельбы, – попыталась пошутить я.

Мэтью даже не улыбнулся:

– К искусству выживания нельзя относиться легкомысленно. Вложи новую стрелу, но перед прицеливанием закрой глаза.

– Хочешь, чтобы я положилась на интуицию? – нервозно засмеялась я.

Я вложила новую стрелу. Цель находилась передо мной, но я не стала сосредоточиваться на ней, а вняла совету Мэтью и закрыла глаза. И сразу же ощутила отвлекающее давление воздуха. Он давил мне на руки и бедра, тяжелым плащом ложился на плечи. Одновременно воздух помогал мне удерживать наконечник стрелы на нужной высоте. Я изменила позу, расправив плечи и отталкивая воздух. В ответ легкий ветерок зацепил прядку волос, отведя их от уха.

«Чего ты хочешь?» – мысленно спросила я, недовольная вмешательством ветра.

«Твоего доверия», – прошептал мне ветер.

От удивления у меня приоткрылся рот. Затем открылся мой ведьмин глаз, и я увидела, что наконечник стрелы горит золотистым огнем. Этот огонь передался ему в кузнице, где его ковали. С тех пор золотистое пламя было заперто внутри наконечника. Оно хотело вырваться наружу, но такое могло случиться не раньше, чем я освобожусь от страха. Я тихо выдохнула, мысленно создавая пространство для веры. Мое дыхание понеслось вдоль древка. Я отпустила тетиву. Стрела полетела. Мое дыхание удерживало ее на нужной высоте.

– Попала!

Глаз я не открывала, но твердо знала, что на сей раз поразила цель.

– Да, попала. Весь вопрос, как это у тебя получилось.

Мэтью взял лук, готовый выпасть из моих рук.

– Я ощутила огонь, плененный внутри стрелы. А вокруг древка и наконечника – плотный сгусток воздуха, – объяснила я и только теперь открыла глаза.

– Ты ощутила природные стихии. Так было, когда в Мэдисоне ты почувствовала воду под садом Сары. Так было и в Олд-Лодже, где ты выпустила наружу солнечный свет, таившийся в айве, – задумчиво произнес Мэтью.

– Иногда мне кажется, что мир полон невидимых возможностей, которые мне не ухватить. Если бы я, как Фетида, могла менять и собственный облик, я бы знала, как всем этим управлять.

Я решила еще поупражняться. Пока мои глаза оставались закрытыми, стрелы поражали цель. Но стоило мне хотя бы ненадолго их открыть, как стрела летела вбок или падала, едва покинув лук.

– На сегодня хватит, – сказал Мэтью, растирая мне затекший участок спины возле правой лопатки. – Шеф говорит, что через пару дней начнутся дожди. Проедемся верхом, пока погода благоприятствует.

Шеф не только был отменным кулинаром и кондитером, но и отличался умением предсказывать погоду. К подносу с завтраком он обычно прикладывал листок с прогнозом на этот день.

Мы покатались по окрестностям, а на обратном пути увидели костры, разведенные прямо в поле. На башнях Сет-Тура пылали факелы. Сегодня начинались сатурналии, открывавшие череду празднеств в замке. Филипп с его экуменическими воззрениями стремился потрафить всем, уделяя одинаковое внимание древнеримским и христианским традициям. К ним примешивался даже скандинавский Йоль, что намекало на отсутствующего Галлогласа.

– Вот уж не думал, что вам так скоро наскучит общество друг друга! – встретил нас голос Филиппа.

Как всегда, от его голоса сотрясались стены. Мы посмотрели наверх. Отец Мэтью стоял на галерее для музыкантов. Его голову украшали развесистые рога, делавшие Филиппа похожим на диковинную помесь льва и оленя.

– Мы думали, что не увидим вас еще недели две. Но раз уж вы здесь, займитесь делом. Возьмите звезды и луны и развесьте их по стенам.

Обилие зелени преобразило большой зал. Здесь пахло, как в лесу. Вдоль стены выстроились винные бочки, доступные любому из гостей. Нас встретили приветственными возгласами. Помощники Филиппа попросили Мэтью прикрепить над очагом большую зеленую ветвь. Он проворно вскочил на мраморную полку. Чувствовалось, Мэтью проделывал это не впервые.

Общее веселье захватило и нас. Когда подали ужин, мы с Мэтью вызвались разносить угощение. На сегодня все поменялись местами: слуги стали господами, а настоящие господа им прислуживали. Мой телохранитель Тома вытащил длинную соломинку и стал предводителем сегодняшнего праздника – Владыкой Буянов. Мальчишка важно восседал на месте Филиппа (под его тощий зад пришлось подложить несколько подушек). Голову Тома украшала драгоценная золотая корона с рубинами, входящая в число семейных реликвий. К короне он относился без малейшего почтения, словно она была бутафорской. Филипп играл роль придворного шута и безропотно выполнял любые глупейшие и сумасброднейшие распоряжения Тома. Так, мальчишка заставил Филиппа исполнить романтический танец с Аленом, причем отец Мэтью танцевал за женщину, раздразнить собак игрой на писклявой флейте и превратить тени в драконов, карабкающихся по стенам. Малышня визжала от восторга и страха.

Не забыл Филипп и взрослых, предложив им хитроумные азартные игры, пока он развлекает детей. Каждый взрослый получил мешочек с фасолью. Фасолины заменяли монеты в ставках. Задача была проста: собрать их как можно больше. Победителя в конце вечера ожидала кругленькая сумма настоящих денег. Находчивая Катрин догадалась обменивать свои поцелуи на чужие фасолины. Я в игре не участвовала, а так наверняка побилась бы об заклад, что деньги достанутся ей.

На протяжении вечера я несколько раз замечала Мэтью и Филиппа стоящими рядом. Они обменивались шутками или перебрасывались словами. Отец и сын отличались цветом волос, но в остальном были очень похожи. Все эти дни Филипп находился в приподнятом настроении, и это сглаживало острые углы в характере Мэтью. Хэмиш был прав: попав в XVI век, Мэтью стал другим. Пожалуй, даже утонченнее. Вопреки страхам, охватившим меня в Мон-Сен-Мишель, он по-прежнему оставался моим.

Почувствовав мой взгляд, Мэтью удивленно посмотрел на меня. Я послала ему воздушный поцелуй. Он поклонился, смущенный моей откровенностью.

За пять минут до полуночи праздник перешел в новую стадию. Филипп подошел к главному очагу, рядом с которым стоял какой-то предмет, накрытый плотной тканью. Филипп быстро сбросил покрывало.

– Ну и ну! Филипп клялся, что восстановит эти часы и снова заставит ходить, а я ему не верил, – пробормотал Мэтью.

Взрослые и дети радостно завопили. Мой муж добавил свой голос в их хор.

Такие часы я видела впервые. Все сооружение помещалось в красивом деревянном позолоченном футляре. В его верхней части находился бочонок с водой. Оттуда тянулась длинная медная трубка. Вода была движущей силой, заменяя собой пружину. Роль передаточного механизма выполняло хитроумное устройство: цилиндр, к которому на веревке был подвешен красивый кораблик. Из трубки внутрь его корпуса капала вода. Когда кораблик переполнялся, его тяжесть заставляла цилиндр поворачиваться и сдвигать единственную стрелку по циферблату, отмечая прошедшую минуту. Высота часов почти совпадала с моим ростом.

– А что произойдет в полночь? – спросила я.

– Сам не знаю, – хмуро отозвался Мэтью. – Но без пороха не обойдется. Недаром отец вчера из-за него суетился.

Церемонно выставив часы на всеобщее обозрение, Филипп стал произносить речь, отдавая дань уважения друзьям и членам семьи. Это вполне соответствовало характеру празднества, посвященного древнему богу. Он перечислил всех, кого община потеряла за минувший год. Тома потребовал упомянуть и его кошечку Прюнель, трагически погибшую в результате несчастного случая. Единственная стрелка часов продолжала двигаться к двенадцати.

Ровно в полночь корабль взорвался. Взрыв сопровождался оглушительным грохотом. Часы остановились. Их великолепный шкаф был разбит в щепки.

– Skata[52], – пробормотал Филипп, печально глядя на поврежденные часы.

– Месье Фине, да упокоит Господь его душу, не одобрил бы усовершенствований, которые ты внес в его часы, – сказал Мэтью, разгоняя ладонью дым. – Каждый год Филипп добавлял к часам что-то новенькое: водяные струи, звенящие колокольчики, механическую сову, ухающую каждый час. Отец забавляется этой игрушкой с тех самых пор, как король Франциск проиграл ему часы в карты.

– Пушка должна была выбрасывать искорки и облачка дыма. Я хотел позабавить детей, – негодующим тоном произнес Филипп. – Это все твой порох, Маттаиос.

– Судя по характеру повреждений – ни в коем случае, – засмеялся Мэтью.

– C’est dommage[53], – сказал Тома, сочувственно качая головой.

Мальчишка присел на корточки рядом с Филиппом. Корона сползла набок. Лицо Владыки Буянов было не по-детски серьезным.

– Pas de problème[54]. На будущий год сделаем лучше, – беззаботным тоном пообещал мальчишке Филипп.

Жители Сен-Люсьена остались праздновать и развлекаться, а мы с Мэтью отправились наверх. Я задержалась возле очага, дожидаясь, пока Мэтью не задует свечи и не ляжет. Затем я тоже забралась в кровать и, задрав ночную рубашку, оседлала Мэтью.

– Как это понимать? – удивился он, лежа под собственной женой.

– Нарушать правила было позволено не только мужчинам, – сказала я, впиваясь ногтями в его грудь. – В аспирантуре я читала любопытную статью. Она называлась «Женщины сверху».

– Ты привыкла занимать главенствующее положение, поэтому сомневаюсь, что ты много почерпнула из той статьи, mon coeur.

Глаза Мэтью вспыхнули, когда я передвинулась, покрепче зажав его бедрами.

– Льстец.

Мои пальцы двинулись вверх по его телу, миновали грудную клетку и добрались до мускулистых плеч. Наклонившись, я прижала руки Мэтью к матрасу, дав ему вдоволь налюбоваться моим телом сквозь низкий вырез ночной рубашки. Он застонал.

– Добро пожаловать в мир вверх тормашками.

Я ненадолго отпустила его руки, чтобы сбросить рубашку, потом наклонилась над ним, водя сосками по его коже.

– Ты же меня убьешь, – простонал Мэтью.

– От этого, вампир, не умирают, – сказала я, помогая ему в меня войти.

Я слегка покачивалась, намекая на удовольствия, которые ждут его в скором времени. Мэтью глухо постанывал.

– Тебе это понравится.

Мэтью настаивал, чтобы я двигалась резче и быстрее. Но я сохраняла свой неспешный ритм, наслаждаясь соединением наших тел. Его холодное присутствие у меня внутри воспламеняло мою кровь. Я пристально смотрела ему в глаза. Мэтью первым достиг оргазма. Я вдруг почувствовала его полную беззащитность, и это подхлестнуло мой оргазм. Я прильнула к груди Мэтью, а когда через некоторое время решила слезть с него, он крепко обнял меня и прошептал:

– Оставайся на мне.

Я осталась и заснула. Мэтью разбудил меня перед рассветом. Им снова овладело желание. Его руки держали меня, пока внутри я превращалась из огня в воду, затем в воздух, чтобы потом вернуться в сон.


Пятница была самым коротким днем года. День зимнего солнцестояния. Деревня еще очухивалась после сатурналий, готовясь к скорому Рождеству, но Филипп был непреклонен.

– Шеф забил кабана, – сообщил он. – Разве можно огорчать нашего славного повара?

Воспользовавшись хорошей погодой, Мэтью отправился в деревню – помогать чинить крышу, обрушившуюся после недавнего снегопада. Я прогулялась вместе с ним. По всему чувствовалось, что муж рад заняться тяжелым физическим трудом на ветру и морозе.

Вернувшись, я прошла в библиотеку, где привычно загромоздила стол алхимическими книгами и чистыми листами бумаги. Половина верхнего была покрыта каракулями и диаграммами, смысл которых понимала только я. События последних недель вынудили меня прекратить опыты по получению спирта из вина. Тома и Этьену хотелось бегать с друзьями и совать пальцы в тесто, которое Шеф замесил для грандиозного торта. Им было не до помощи в моих научных экспериментах.

– Диана? – Филипп влетел в библиотеку и только потом заметил, что я там сижу. – А я думал, ты осталась с Мэтью.

– Не могла смотреть, как он сидит на крыше в такой мороз и ветер, – призналась я.

Филипп понимающе кивнул.

– А что ты делаешь? – спросил он, заглядывая через плечо.

– Пытаюсь понять, как нам с Мэтью быть со всей этой алхимией.

Соображала я туго. Сказывалось затянувшееся безделье и недостаток сна.

Филипп вывалил на стол охапку бумажных треугольничков, квадратиков и свитков, затем сел со мной рядом.

– Это же печать Мэтью, – сказал он, указывая на один из моих набросков.

– Да. Но этими же символами обозначают серебро и золото, луну и солнце.

К сатурналиям весь зал был украшен стилизованными изображениями обоих небесных тел.

– С вечера понедельника я постоянно думаю о них, – продолжала я. – Мне понятно, почему полумесяц и серебро символически изображают ведьму. Они оба связаны с богиней. Но почему вампир представлен символами солнца и золота?

Это противоречило традиционным знаниям.

– Потому что мы не меняемся. Наши жизни не знают роста и убывания. Подобно золоту, наши тела не разъедаются болезнями и смертью.

– Странно, что я об этом не подумала, – пробормотала я, вкратце записав его слова.

– Твой ум занимало совсем другое, – улыбнулся Филипп. – Мэтью очень счастлив.

– И не только благодаря мне. – Я выдержала удивленный взгляд свекра. – Мэтью счастлив вновь оказаться с вами.

Глаза Филиппа помрачнели.

– Мы с Изабо любим, когда наши дети приезжают домой. Конечно, у них своя жизнь, но от этого их отсутствие не переносится легче.

– А сегодня вы скучаете по Галлогласу, – сказала я.

Вопреки обыкновению Филипп не стал возражать.

– Скучаю, – признался он, вороша пальцами сложенные бумаги. – Галлогласа в нашу семью привел Гуго, мой старший. Гуго не делился своей кровью с кем попало. Он был мудр и осмотрителен. И с Галлогласом он не ошибся. Галлоглас – храбрый воин, с такими же понятиями о чести, как у его отца. Меня утешает, что мой внук находится в Англии не один, а вместе с Мэтью.

– Мэтью редко упоминает Гуго.

– Гуго был ему ближе, чем остальные братья. Гуго погиб от рук короля и Церкви вместе с последними тамплиерами. Это больно ударило по Мэтью и заставило его усомниться в преданности семье. Ему понадобилось время, чтобы справиться с бешенством крови и вернуться к нам.

– А Галлоглас?

– Галлоглас все еще не готов оставить свое горе позади. Пока этого не случится, во Франции он не появится. Как и Мэтью, мой внук жаждал отомстить тем, кто предал Гуго. Но никакая месть не способна излечить боль утраты. Однажды мой внук вернется. Я в этом уверен.

На мгновение я вдруг увидела Филиппа стариком. Исчез неутомимый предводитель. Передо мной был отец, обреченный судьбой пережить своих сыновей.

– Спасибо, Филипп, – сказала я и после недолгого колебания взяла его за руку.

Он порывисто сжал мою руку, встал и взял со стола одну из алхимических книг. Это была «Aurora Consurgens» с прекрасными иллюстрациями Годфри. Я вспомнила, как впервые увидела старинный трактат в Сет-Туре XXI века и не могла оторваться.

– Алхимия – любопытный предмет, – бормотал Филипп, листая страницы.

Он нашел картинку, изображающую рыцарский поединок между королем-солнцем и королевой-луной, которые восседали на спинах льва и грифона.

– Да, эта подойдет, – широко улыбнулся Филипп, поместив между страницами один из бумажных квадратиков.

– Что вы делаете? – спросила я, снедаемая любопытством.

– Это игра, в которую играем мы с Изабо. Когда кто-нибудь из нас в отъезде, мы оставляем послания между страницами книг. События забываются, и когда мы снова встречаемся, многого уже не помним. А так… мы натыкаемся на памятные записочки, когда меньше всего ожидаем их найти, и можем поделиться воспоминаниями о каком-то событии. – Филипп подошел к полкам, сняв оттуда том в потертом кожаном переплете. – Это «Песнь об Армурисе» – одна из наших любимых книг. Наши с Изабо вкусы отличаются простотой. Мы обожаем приключения. И наши послания мы всегда прячем в этой книге. – Филипп засунул маленький свиток в пространство между скрепленными листами пергамента и переплетом. Снизу на пол выпал бумажный квадратик. – Изабо запихивает свои послания не руками, а с помощью ножа. Поэтому их труднее найти. Любит она разные выдумки. Сейчас узнаем, о чем она пишет.

Филипп развернул квадратик и молча прочел. Затем озорно подмигнул мне, а его щеки стали румянее обычного.

– Не стану мешать вам писать ответ, – засмеялась я и встала.

В дверях появился Ален. Лицо у него было встревоженное.

– Сир, приехали посланники. Один из Шотландии, второй из Англии, а третий из Лиона.

Филипп вздохнул и выругался сквозь зубы:

– Не могли подождать до Рождества.

Я поджала губы.

– Сомневаюсь, что они привезли нам добрые вести, – сказал Филипп, поймав мой взгляд. – О чем рассказал лионский курьер?

– Шампье оказался предусмотрительным и оповестил друзей, куда и к кому едет. Друзья ждали его возвращения, не дождались и забили тревогу. Несколько ведьм собираются выехать на его поиски. И поедут они в наши края.

– Когда? – шепотом спросила я.

Все это было… как-то быстро.

– Снежные заносы на дорогах вынудят их задержаться. И потом, Рождество и последующие дни не лучшее время для ведьминых путешествий. Думаю, пройдет еще несколько дней. Возможно, неделя.

– А где другие посланники? – спросила я Алена.

– Отправились в деревню, искать милорда.

– Они приехали с требованием, чтобы Мэтью возвращался в Англию, – сказала я.

– В таком случае рождественские праздники – лучшее время для поездки. Дороги почти пустые, а ночи темные по причине новолуния. Идеальные условия… для манжасанов, но никак не для теплокровных, – своим обычным безапелляционным тоном заявил Филипп. – Лошади и места для ночлега приготовлены до самого Кале. Там уже дожидается лодка, которая переправит вас в Дувр. Я извещу Рэли и Галлогласа, чтобы готовились к вашему возвращению.

– Вы ожидали такого поворота событий, – сказала я, потрясенная перспективой отъезда. – Но я не готова. Я по-прежнему буду вызывать подозрения своей непохожестью.

– Ты вольешься в лондонскую жизнь успешнее, чем ты думаешь. Сегодня ты все утро говорила со мной на прекрасном французском и латыни. – (Я недоверчиво разинула рот.) – Это правда, – засмеялся Филипп. – Я дважды переходил на другой язык, а ты даже не замечала. – Он перестал улыбаться. – Мне самому сообщить Мэтью о приготовлениях?

– Нет. Я схожу к нему, – ответила я, касаясь руки свекра.

Мэтью я увидела сидящим на коньке крыши. В каждой руке он держал по письму. Лицо у моего мужа было хмурым. Заметив меня, он с грациозностью кошки соскочил вниз. Я вспомнила наш веселый, беззаботный разговор, когда утром провожала его в деревню. Все это показалось мне совсем далеким. Мэтью снял с заржавленной скобы свой дублет. Едва тот вновь оказался на его плечах, плотник исчез. Передо мной был принц.

– Агнес Сэмпсон призналась в пятидесяти трех случаях колдовства. – Мэтью выругался. – Шотландские власти так до сих пор и не поняли, что нагромождение обвинений делает каждое из них менее убедительным. Согласно их отчету, дьявол говорил с Сэмпсон и назвал короля Якова своим величайшим врагом. Елизавета должна прыгать от радости, что не она оказалась на первом месте.

– Ведьмы не верят в дьявола, – сказала я.

Из всех нелепых человеческих представлений о ведьмах это было самым необъяснимым.

– Представь, когда кого-то неделями постоянно запугивают, пытают, морят голодом. Да эти несчастные поверят во что угодно, едва им намекнут на прекращение подобного ада. – Мэтью запустил пальцы в волосы. – Признания Агнес Сэмпсон не заслуживают доверия, но они доказывают, что ведьмы вмешиваются в политику. О том же говорит и король Яков.

– И тем самым нарушают завет, – заметила я.

Теперь понятно, почему шотландский король так яростно преследовал эту Агнес.

– Ты права. Галлоглас хочет знать, что́ нам теперь делать.

– А как ты поступил, когда… шестнадцатый век был твоей эпохой?

– Я не пытался избавить Агнес Сэмпсон от смерти. Она получила соответствующее наказание за преступление перед королевской властью. Конгрегация не могла ее защитить, поскольку это бы означало нарушение собственных правил.

Наши глаза встретились. Во мне сейчас боролись ведьма и историк, поставленные перед невозможным выбором.

– В таком случае тебе снова придется молчать, – сказала я.

Историк во мне одержал победу.

– Мое молчание обречет ее на смерть.

– А твое выступление в ее защиту изменит прошлое с непредсказуемыми последствиями для настоящего. Пойми, Мэтью: я тоже очень не хочу, чтобы ведьмы гибли. Но если мы начнем менять ход исторических событий, куда это нас заведет?

– Значит, мне снова придется выполнять в Шотландии роль наблюдателя. Однако на этот раз мое восприятие будет иным, – нехотя признался Мэтью. – Уильям Сесил велел мне возвращаться в Англию, чтобы затем собирать для королевы сведения о шотландских событиях. И здесь, Диана, я вынужден подчиниться его приказу. У меня нет иного выбора.

– Нам так или иначе придется возвращаться в Англию. Друзья Шампье встревожены его исчезновением и собираются начать поиски. Мы можем уехать отсюда хоть завтра. Филипп заранее предусмотрел такую возможность и все подготовил для нашего путешествия.

– Узнаю своего отца, – невесело рассмеялся Мэтью.

– Жаль, что нам приходится уезжать так рано, – вздохнула я.

Мэтью прижал меня к себе:

– Если бы не ты, мои последние воспоминания об отце так и остались бы кошмаром. Я бы запомнил жалкое, истерзанное подобие прежнего Филиппа. Нужно уметь принимать сладкое, приправленное горечью.

Все оставшиеся дни Мэтью с отцом проходили через ритуал прощания. Обоим он был вполне знаком: Мэтью не в первый раз покидал родные места. И все же этот его отъезд станет поистине уникальным: в следующий раз в Сет-Тур вернется совсем другой Мэтью, ничего не знающий ни обо мне, ни о будущем Филиппа.

Ну хорошо, взрослые умели держать язык за зубами. А вот как быть с Тома и Этьеном? Не разболтают ли мальчишки нашу тайну? Когда я поделилась своими опасениями с Филиппом, он сказал:

– Жители Сен-Люсьена привыкли к обществу манжасанов. Мы куда-то исчезаем, затем возвращаемся. Нас ни о чем не спрашивают, мы ничего не объясняем. Так было всегда.

Тем не менее Мэтью четко рассказал отцу о своих планах. Я подслушала их утренний разговор с Филиппом в сенном сарае, где они упражнялись на мечах.

– Перед возвращением в нашу эпоху я обязательно отправлю тебе послание. А ты будь готов отправить меня в Шотландию для укрепления семейных связей с королем Яковом. Оттуда мне надлежит поехать в Амстердам. Вскоре голландцы откроют торговые пути с Востоком.

– Мэтью, я это выдержу, – тихо сказал сыну Филипп. – А пока вы в Англии, я хочу получать известия о том, как протекает твоя жизнь и жизнь Дианы.

– Галлоглас будет извещать тебя обо всех наших приключениях, – пообещал Мэтью.

– Его послания – это одно, а получать весточки от тебя – совсем другое, – произнес Филипп. – И когда я услышу твои напыщенные речи, мне будет очень трудно удержаться и не выказать своего злорадства. Ведь теперь я знаю твое будущее. Но я и с этим справлюсь.

Близился день нашего отъезда из Сет-Тура. Время затеяло с нами какую-то странную игру: сначала оно тянулось еле-еле, а затем вдруг бешено понеслось. В сочельник Мэтью отправился в церковь к мессе. Туда же пошли почти все слуги. Я осталась в замке. Филиппа я нашла в его кабинете, примыкавшем к большому залу. Как всегда, он писал письма.

Я постучалась в дверь. Это было формальностью. Филипп знал о моем намерении с того момента, как я покинула башню Мэтью. И все равно я не считала себя вправе входить к нему без стука.

– Introite, – услышала я знакомое слово.

Разрешение войти. Когда мы с Мэтью только появились в Сет-Туре, оно звучало как приказ.

– Простите, если помешала.

– Входи, Диана, – сказал Филипп, потирая глаза. – Катрин нашла мои шкатулки?

– Да. Чашку и футляр для перьев она тоже нашла.

Филипп настоял, чтобы я взяла с собой его изящный дорожный набор для письма. Каждый предмет был сделан из прочной кожи, способной выдержать снег, дождь и иные превратности пути.

– Перед отъездом я хотела вас поблагодарить, и не только за свадьбу. Вы сумели починить сломанную часть души Мэтью.

Филипп уперся ногами в пол, со скрипом отодвинув стул.

– Диана, это я должен тебя благодарить, – сказал он, внимательно глядя на меня. – Более тысячи лет наша семья пыталась починить эту сломанную часть его души. А тебе, если не ошибаюсь, хватило менее сорока дней.

– Поначалу Мэтью был совсем другим, – возразила я. – После встречи с вами он изменился. А тогда в нем ощущалась темнота, до которой мне было не добраться.

– Мэтью никогда полностью не вырвется из-под власти теней. Но чтобы его любить, тебе, наверное, нужно принять и тьму.

– «Не отвергай меня, хотя я темен и окружен тенями», – прошептала я.

– Что-то не припомню, откуда этот стих, – признался Филипп.

– Из «Aurora Consurgens» – алхимической книги, что я показывала вам в библиотеке. Когда я впервые прочла эту строчку, она сразу напомнила мне Мэтью. Вот только не понимаю почему. А хочется понять.

– Ты очень похожа на то кольцо, – вдруг сказал Филипп, постукивая пальцем по столу. – Это было еще одним хитроумным посланием Изабо.

– Она хотела сообщить вам, что одобряет наш брак, – догадалась я.

Тяжесть кольца сейчас действовала на меня успокаивающе.

– Нет. Изабо хотела сообщить мне, что одобряет тебя. Ты прочна, как и золото, из которого сделано это кольцо. Внутри тебя много тайн. Они скрыты, как скрыты строчки на внутренней стороне кольца. Но лучше всего твою суть передает камень: светлый на поверхности, огненный внутри и не поддающийся разрушению.

– Увы, я поддаюсь разрушению, – с грустью призналась я. – Да и бриллиант можно раздробить обычным молотком.

– Я видел шрамы, которые Мэтью оставил на тебе. Подозреваю, что есть и другие, не столь заметные. Если после этого ты не распалась на кусочки, не распадешься и теперь.

Филипп встал, подошел ко мне и нежно поцеловал в обе щеки. Мои глаза наполнились слезами.

– Мне надо идти. Завтра мы уедем на рассвете.

Я пошла к двери, но что-то заставило меня повернуться и порывисто обнять могучие плечи Филиппа. И как могли сломать такую глыбу?

– Что еще? – спросил смущенный Филипп.

– Филипп де Клермон, вы не будете одиноки, – убежденно прошептала я. – Обещаю, я найду способ прийти к вам во тьму и быть с вами. И когда вам покажется, что весь мир вас покинул, я буду рядом, буду держать вас за руку.

– А разве может быть иначе, когда ты уже находишься в моем сердце? – тихо спросил Филипп.


Провожающих было немного. Шеф приготовил мне в дорогу разнообразную снедь, которой набил седельные сумки Пьера. Оставшееся место Ален заполнил письмами к Галлогласу, Уолтеру и десяткам других адресатов. Глаза Катрин припухли от слез. Она хотела поехать с нами, но Филипп не разрешил.

Меня Филипп заключил в медвежьи объятия и долго не отпускал. Потом они с Мэтью немного поговорили вполголоса. Мэтью кивал.

– Я горжусь тобой, Маттаиос, – сказал Филипп, сжимая плечо сына.

Чувствовалось, ему хотелось немного продлить последние мгновения.

Когда Мэтью повернулся ко мне, его лицо выражало решимость. Он помог мне забраться в седло, после чего легко уселся на лошадь сам.

– Khaire, отец, – произнес Мэтью, глаза которого подозрительно сверкали.

– Khairete, Matthaios kai Diana[55], – ответил Филипп.

Мэтью не обернулся и не взглянул в последний раз на отца. Его спина оставалась прямой. Глаза были устремлены на дорогу. Он смотрел в будущее, а не в прошлое.

Я все-таки обернулась и увидела фигуру всадника. Филипп скакал по верху соседней гряды, желая сопровождать сына, пока это возможно.

– До свидания, Филипп, – прошептала я, надеясь, что ветер донесет ему мои слова.


Глава 14

– Изабо, что-то случилось?

– Ровным счетом ничего.

Меж тем Изабо варварски трясла драгоценную старинную книгу, нещадно изгибая при этом ее корешок.

Эмили Метер не поверила словам вампирши. Библиотека находилась в состоянии полнейшего хаоса. Если остальные помещения замка содержались в идеальном порядке, библиотека выглядела так, словно здесь пронесся торнадо. Книги валялись повсюду. Кто-то сбросил их с полок и расшвырял во все стороны.

– Это должно быть здесь. Он бы знал, что дети вместе.

Изабо не глядя швырнула инкунабулу на пол и взялась за другую. Для Эмили, с ее душой библиотекаря, смотреть на такое было равнозначно пытке.

– Я так и не понимаю, что́ ты ищешь?

Эмили подняла с пола книгу и осторожно закрыла растрепанные страницы.

– Мэтью с Дианой отправились в тысяча пятьсот девяностый год. Я тогда была не дома, а в Трире. Филипп не мог не знать о новой жене Мэтью. И где-то он оставил мне послание.

У Изабо были длинные, доходящие до талии волосы. Сейчас и они находились в растрепанном состоянии. Схватив прядь, вампирша принялась нетерпеливо ее крутить. Осмотрев корешок и страницы своей последней жертвы, она острым ногтем поддела форзацный лист. Ничего не обнаружив и под ним, Изабо зарычала от досады.

– Но ведь это книги, а не письма, – осторожно заметила Эмили.

Она лишь недавно познакомилась с Изабо, но зато Эмили была хорошо знакома с жуткими легендами, окружавшими мать Мэтью и ее деяния в Трире и других местах. Предводительница семейства де Клермон отнюдь не питала дружеских чувств к ведьмам, и хотя Диана доверяла Изабо, Эмили не спешила этого делать.

– Я не ищу писем. Мы оставляли друг другу записочки, помещая их между страницами книг и внутри их корешков. Когда Филиппа не стало, я перешерстила в библиотеке каждую книгу. Для меня эти записочки были как частички его самого. Должно быть, я что-то упустила.

– Возможно, послания нужно искать не здесь. Или тогда их… еще не существовало, – донесся из сумрака двери сухой женский голос.

Рыжие волосы Сары Бишоп по степени растрепанности вполне могли соперничать с волосами Изабо, а лицо было бледным от волнений и недосыпания.

– Когда Марта увидит этот развал, с ней случится припадок. Хорошо, что здесь нет Дианы. Она бы вогнала тебя в зевоту длинной лекцией об особенностях хранения старинных книг.

Табита, которая сопровождала ведьму всюду, проскочила у Сары между ног.

– Что ты хочешь этим сказать, Сара? – удивилась Изабо, поскольку теперь настал ее черед удивляться.

– Время – штука хитрая. Даже если все пошло по плану и Диана с Мэтью переместились в первое ноября тысяча пятьсот девяностого года, пока еще слишком рано искать послания от твоего мужа. А прежде ты и не могла найти его записки, поскольку Филипп тогда не был знаком с моей племянницей… По-моему, Табита закусывает какой-то книгой.

Табите в замке очень нравилось. Здесь в изобилии водились мыши и хватало темных углов, где можно было спрятаться. Освоившись, кошка стала забираться на портьеры и вспрыгивать на мебель. Вот и сейчас, устроившись на одной из полок, Табита грызла уголок кожаного переплета.

– Kakó gati![56] – крикнула Изабо, бросаясь к полкам. – Это же одна из любимых книг Дианы!

Табита, которая никогда не избегала столкновений с другими хищниками, исключая Мириам, столкнула книгу с полки и спрыгнула сама и застыла над добычей, словно львица, стерегущая лакомый кусок мяса.

– Да это же один из алхимических трактатов с иллюстрациями, – сказала Сара, отобрала у Табиты книгу, перелистала страницы, затем принюхалась. – Неудивительно, что Табита решила пожевать переплет. Он пахнет кожей и мятой, совсем как ее любимая игрушка.

На пол упал квадратик бумаги, сложенной в несколько слоев. Лишившаяся книги, Табита зажала новую добычу острыми зубами и бочком направилась к двери. Но Изабо ее опередила. Схватив Табиту за загривок, вампирша вытащила квадратик из кошачьей пасти, а затем поцеловала оторопевшую кошку в нос.

– Умная киса. Будет тебе на ужин большая рыбина.

– Так ты это искала? – удивилась Эмили.

По ее мнению, жалкий клочок бумаги не стоил того, чтобы перевернуть вверх дном всю библиотеку.

Ответом ей были действия Изабо. Она осторожно развернула находку, оказавшуюся пятидюймовым квадратом плотной бумаги, покрытой с обеих сторон маленькими значками.

– Написано каким-то шифром, – заявила Сара.

У нее на шее болтался шнурок с очками в полосатой оправе. Сара торопливо водрузила очки на нос.

– Это не шифр, а греческий язык, – пояснила Изабо, дрожащими руками расправляя бумагу.

– И что там написано? – спросила Сара.

– Сара! – с упреком воскликнула Эмили. – Это же частная переписка.

– Послание Филиппа. Он их видел, – выдохнула Изабо.

Глаза вампирши забегали по строчкам. Одна рука потянулась ко рту. Изабо испытывала облегчение и до сих пор не верила, что поиски увенчались успехом.

Сара терпеливо ждала, когда вампирша закончит чтение. Оно длилось целых две минуты. Будь на месте Изабо кто-нибудь другой, Сариного терпения хватило бы от силы секунд на тридцать.

– Ну так что там написано?

– Праздники они встретили вместе с ним. «Рождественским утром я простился с твоим сыном. Наконец-то он счастлив, связав судьбу с женщиной, которая идет по стопам богини и достойна его любви», – вслух прочла Изабо.

– А ты уверена, что Филипп пишет о Мэтью и Диане? – спросила Эмили.

Тон письма показался ей непривычно официальным и туманным для общения между мужем и женой.

– Да. Мэтью всегда вызывал у нас беспокойство, хотя с его братьями и сестрами случались куда более опасные приключения. Моим единственным желанием было видеть Мэтью счастливым.

– Слова о женщине, «которая идет по стопам богини», вполне ясно намекают на Диану, – согласилась Сара. – Скорее всего, твой муж не мог написать ее имя и упомянуть, что Диана – ведьма. Вдруг его записку нашел бы кто-нибудь другой?

– А вот что он пишет дальше, – продолжала Изабо. – «Свет мой, судьба и по сей день не перестает меня удивлять. Боюсь, всех нас ждут трудные времена. Я буду делать все, что в моих силах, в течение времени, остающегося у меня, чтобы обеспечить твое благополучие и благополучие наших детей и внуков; тех, которыми мы уже благословлены, а также еще не рожденных».

Сара вполголоса выругалась:

– Он так и написал «нерожденных»? Правильнее было бы «несотворенных».

– Да, так и написал, – шепотом ответила Изабо. – Филипп всегда очень точно выбирал слова.

– Значит, он пытался нам что-то рассказать о Диане и Мэтью, – сказала Сара.

Изабо опустилась на диван:

– Когда-то, в невообразимо далекие времена, ходили слухи о неких существах, отличающихся от нас. Они были бессмертными и обладали могуществом. Перед тем как завет впервые был подписан, поговаривали о ведьме, родившей ребенка, который ронял кровавые слезы, как вампир. Всякий раз, когда этот ребенок плакал, с моря дули яростные ветры.

– Впервые об этом слышу, – морща лоб, заявила Эмили.

– Эту историю отвергли, посчитав мифом. Кто-то утверждал, что ее намеренно сочинили, чтобы посеять страх между нашими породами. Сейчас лишь очень немногие из нас помнят эту историю, и еще меньше тех, кто считает подобное возможным. – Изабо положила записку на колени. – Но Филипп знал: это правда, поскольку сам держал того ребенка на руках и видел природу младенца.

– И что же это был за ребенок? – спросила ошеломленная Сара.

– Мальчик. Манжасан, рожденный ведьмой. Бедное дитя голодало. Семья ведьмы забрала у нее сына. Они отказывались давать ему кровь, заставляя пить молоко. Они думали, что спасают его и он не станет одним из нас.

– Мэтью, конечно же, знает эту историю, – решила Эмили. – Ты ему рассказала если и не ради Дианы, то ради его исследований.

– Я была не вправе ему это рассказывать, – покачала головой Изабо.

– Черт бы подрал вас с вашими тайнами! – не выдержала Сара.

– А что, у вас тайн не существует?! – воскликнула Изабо. – Неужели ты считаешь, что ведьмы уровня Сату и Питера Нокса ничего не знают о том ребенке-манжасане и его матери?

– Нашли время переругиваться! – резко сказала им Эмили. – Если история правдива и существа нечеловеческой природы о ней знают, Диане грозит серьезная опасность. Софи тоже.

– Софи – демоница, родившаяся в семье ведьмы и ведьмака, – пояснила Сара.

Ей вспомнилась молодая пара, неожиданно появившаяся у них в Мэдисоне накануне Хеллоуина. Никто не знал, как двое демонов относятся к этой загадке.

– Муж Софи тоже демон, но у них родится дочь-ведьма. Они с Натаниэлем – еще одно доказательство нашего незнания. Мы же действительно не понимаем, как демоны, ведьмы и вампиры передают свои особенности рождающимся у них детям, – обеспокоенно сказала Эмили.

– Софи и Натаниэль не единственные, кому нужно держаться подальше от Конгрегации. Хорошо, что Мэтью и Диана сейчас находятся в тысяча пятьсот девяностом году, а не здесь, – мрачно заключила Сара.

– Но чем дольше они пробудут в прошлом, тем больше вероятность, что их путешествие изменит настоящее, – заметила Эмили. – Рано или поздно Диана и Мэтью выдадут себя.

– Что значит «выдадут себя»? – спросила Изабо.

– Времени придется подстраиваться под перемены. Но не в духе романов или фильмов, где то война не началась, то изменились результаты президентских выборов. Перемены будут состоять из мелочей, появляющихся то тут, то там. Записка Филиппа – лучший тому пример.

– Аномалии, – пробормотала Изабо. – Филипп всегда искал свидетельства аномалий в мире. Потому я до сих пор читаю газеты. Мы с ним привыкли просматривать их по утрам. – Она прикрыла глаза, нырнув в воспоминания. – Он читал не только об аномалиях. Филипп любил спортивный раздел. Всегда читал материалы об образовании. Его очень волновало, чему будут учить детей в будущем. Он учредил общества по изучению греческого языка и философии и поощрял создание учебных заведений для женщин. Мне это всегда казалось странным.

– Он искал Диану, – с уверенностью ясновидящей заявила Эмили.

– Возможно. Однажды я спросила Филиппа, почему его так волнуют текущие события и что он рассчитывает найти в газетах. Он ответил: «Когда увижу – сразу пойму». – Изабо печально улыбнулась. – Он любил тайны и говорил: будь такая возможность, он бы стал детективом наподобие Шерлока Холмса.

– Нужно сделать так, чтобы мы замечали эти маленькие аномалии раньше Конгрегации, – сказала Сара.

– Я расскажу Маркусу, – кивнула ей Изабо.

– Тебе нужно было бы и Мэтью рассказать про того ребенка. – Как ни старалась Сара, в ее голосе звучал упрек.

– Мой сын любит Диану. Если бы он узнал о ребенке, то скорее отказался бы от нее, чем подвергнул ее – и младенца – опасности.

– Бишопов не так-то легко испугать, – возразила Сара. – Если Диана захотела твоего сына в мужья, она бы все равно нашла способ добиться желаемого.

– Диана захотела Мэтью в мужья, и теперь они вместе, – напомнила ей Эмили. – Но о том ребенке должен знать не только Маркус. Нужно рассказать Софи и Натаниэлю.

Сара и Эмили вышли из библиотеки. Они разместились подальше от Изабо, в комнате, когда-то принадлежавшей Луизе де Клермон. Сара утверждала, что там иногда немного пахнет Дианой.

Оставшись одна, Изабо поставила разбросанные книги на полки. Когда библиотека вновь приобрела опрятный вид, она вернулась на диван и взяла послание от мужа. Заключительные строчки касались только ее, и она утаила их от ведьм. Сейчас Изабо их перечитывала.

Но довольно этих мрачных тем. Ты должна следить за своей безопасностью, чтобы потом вместе с ними насладиться будущим. Прошло два дня с тех пор, как я напомнил тебе, что ты держишь мое сердце. Жаль, что я не могу это делать каждое мгновение, чтобы ты помнила о моей любви и помнила имя того, кто будет вечно тебя боготворить. Филипос.

В последние дни жизни Филиппа бывали моменты, когда он не мог вспомнить собственное имя, не говоря уже о ее имени.

– Спасибо, Диана, – прошептала Изабо в ночную тьму. – Ты вернула мне его.

Через несколько часов Сару разбудили странные звуки, доносящиеся сверху. Они напоминали музыку и в то же время были чем-то бо́льшим, чем музыка. Выбравшись из комнаты, Сара увидела в коридоре Марту. Та стояла, завернувшись в старый ворсистый купальный халат с лягушкой, вышитой на кармане. Лицо домоправительницы было одновременно радостным и печальным.

– Что это? – спросила Сара, поднимая глаза к потолку.

Никакой человеческий голос не мог произвести столь прекрасный, насыщенный звук. Должно быть, это ангел, опустившийся на крышу замка.

– Изабо снова поет, – ответила Марта. – С тех пор как не стало Филиппа, она пела всего один раз: когда твоя племянница попала в беду и не могла самостоятельно вернуться в наш мир.

– Ты не боишься за ее состояние?

В каждой ноте было столько горя и ощущения потери, что у Сары сжалось сердце. Никакими словами она бы не смогла описать эти неземные звуки.

Марта покачала головой:

– Пение – это хороший знак. Похоже, затяжная скорбь Изабо все-таки подходит к концу. Только тогда она снова начнет по-настоящему жить.

Вампирша и ведьма продолжали слушать, пока не отзвучали и не стихли последние ноты песни Изабо.


Часть III
Лондон. Блэкфрайерс



Глава 15

– Похоже на большого сумасшедшего ежа, – сказала я.

Панорама Лондона состояла из игольчатых шпилей, окруженных невысокими домами.

– А это что? – в изумлении спросила я, указывая на внушительное каменное сооружение с рядом высоких окон.

Крыша у здания была деревянной. Над ней торчало что-то вроде большого обгорелого пня, искажавшего пропорции строения.

– Собор Святого Павла, – пояснил Мэтью.

Нет, это не был шедевр Кристофера Рена с изящным белым куполом. Когда-то его видели издали, но в современном мне Лондоне собор оказался загороженным высокими офисными зданиями. Сейчас я видела прежний собор Святого Павла, возведенный на самом высоком лондонском холме и видимый отовсюду.

– У него был шпиль, в который ударила молния. Деревянная крыша сразу вспыхнула. Англичане считают чудом, что собор уцелел и не сгорел дотла, – продолжал свои пояснения Мэтью.

– А французы, естественно, сочли Божьим промыслом именно удар молнии, – добавил от себя Галлоглас.

Он встретил нас в Дувре, затем реквизировал лодку в Саутварке, и мы поплыли вверх по Темзе.

– Бог умеет показать характер. Вот только денег на устранение последствий забывает подкинуть.

– И королева тоже не торопится раскошеливаться, – заметил Мэтью.

Он разглядывал причалы и верфи. Правая рука лежала на эфесе меча.

Я и представить себе не могла, что прежний собор Святого Павла окажется таким внушительным. Я ущипнула себя за руку. Этим самоистязанием я занималась с того момента, как увидела Тауэр (без окружающих его небоскребов он выглядел просто громадиной) и Лондонский мост (тот представлял собой скопище лавок над Темзой). Когда мы переместились в прошлое, его краски и звуки не раз восхищали и изумляли меня, но панорама Лондона заворожила с первых мгновений.

– Ты уверен, что не хочешь сначала заглянуть во дворец?

Пока мы плыли, Галлоглас нам все уши прожужжал, превознося мудрость такого шага.

– Мы отправляемся в Блэкфрайерс, – твердо ответил Мэтью. – Остальное подождет.

Его ответ не убедил Галлогласа, но он послушно продолжал грести, пока мы не достигли западной границы старого города, обнесенного стенами. Там мы остановились возле причала, от которого вверх тянулась крутая каменная лестница. Ее нижнее ступени скрывались под водой. Я оглядела стены. Судя по всему, во время прилива Темза затопляла всю лестницу. Галлоглас бросил веревку какому-то коренастому, мускулистому человеку. Тот с жаром принялся его благодарить за то, что лодка вернулась в целости и сохранности. Оказывается, это был владелец реквизированной лодки.

– Галлоглас, смотрю, вам нравится путешествовать исключительно в чужих лодках. Может, Мэтью на Рождество сделает вам подарок и у вас появится своя, – сухо пошутила я.

Наше возвращение в Англию – и старый календарь – означало, что Рождество мы отпразднуем дважды.

– И я лишусь одного из немногих своих развлечений? – блеснул зубами Галлоглас.

Он поблагодарил владельца лодки, добавив к словам монету, величина и вес которой сразу изменили настроение бедняги. Беспокойство сменилось радостью от неожиданного заработка.

Миновав арку причала, мы вышли на Уотер-лейн: узкую кривую улочку, плотно застроенную домами и лавками. Здесь каждый последующий этаж выступал над предыдущим, отчего дом напоминал комод с выдвинутыми верхними ящиками. Впечатление усиливалось за счет белья, ковров и других предметов, свешивающихся из окон. Все стремились воспользоваться сухой и ясной погодой, чтобы проветрить жилища и пожитки.

Мэтью шел слева, крепко держа меня за руку. Галлоглас шагал справа. Я впитывала лондонские краски и звуки. В одежде преобладали сочные красные, зеленые, коричневые и серые оттенки. Люди не неслись, как в знакомом мне Лондоне, а шли неторопливо, покачивая плечами и бедрами. Проезжающие повозки заставляли их прижиматься к стенам домов. Многие мужчины были при оружии, задевая ножнами женские подолы и полы плащей. Такую же сумятицу производили разносчики. Стучали молотки, ржали лошади, вдалеке мычала корова, слышался скрежет металла о камень. И каждый звук требовал, чтобы я слушала только его. А глаза разбегались от обилия вывесок с изображением ангелов, черепов, рабочих инструментов, ярко раскрашенных человечков и мифологических фигур. По большей части они были нарисованы на досках, а доски крепились на ржавых цепях. Ветер, дувший с реки, раскачивал вывески, заставляя цепи жалобно скрипеть.

Вывеска, возле которой мы остановились, тоже была нарисована на доске и за счет скоб держалась на железном штыре, раскачиваясь взад-вперед. На вывеске был изображен белый олень с изящными рогами. Рога венчал золотой обруч.

– Ну вот и пришли, – сказал Мэтью. – Место это называется «Олень и корона».

Как и большинство зданий на улице, «Олень и корона» было наполовину деревянным. Ряд окон первого этажа посередине прерывался каменной аркой. За ней скрывался проход. В окне, что находилось слева от арки, виднелась фигура сапожника, поглощенного работой. В правом окне какая-то женщина успевала следить за несколькими детьми, разговаривать с заказчиками и делать пометки в большой расходной книге. Заметив Мэтью, она торопливо кивнула.

– Жена Роберта Холи. Управляет железной рукой и подмастерьями мужа, и заказчиками. В «Олене и короне» ничто не происходит без ведома Маргарет, – пояснил Мэтью.

Я завязала мысленный узелок, решив при первой же возможности подружиться с этой женщиной.

Проход заканчивался внутренним двором. Для столь скученного города, как Лондон, это было роскошью. Двор мог похвастаться еще одним редким удобством: собственным колодцем, снабжавшим чистой водой всех, кто обитал в «Олене и короне». В южном углу кто-то не поленился убрать старые булыжники и устроить небольшой сад. Его аккуратные пустые клумбы терпеливо дожидались весны. Из сарая, оказавшегося прачечной, вышли несколько прачек, неся белье. Невдалеке помещалось общее отхожее место.

Покои Мэтью находились на втором этаже, куда вела изогнутая лестница. Там, на широкой площадке, нас ожидала Франсуаза. Она распахнула массивную дверь. Первым, что я увидела, был посудный шкаф с дырчатыми стенками. К одной из ручек был подвешен ощипанный гусь со свернутой шеей.

– Ну наконец-то! – произнес Генри Перси, улыбаясь во весь рот. – Мы уже который час дожидаемся вашего появления. Моя добрая матушка послала вам гуся. До нее дошли слухи, что в Лондоне сейчас не достать ни кур, ни гусей. Словом, она побеспокоилась о вашем пропитании.

– Рад видеть тебя, Хэл, – улыбнулся Мэтью и качнул головой в сторону гуся. – Как поживает твоя мать?

– Благодарю, неплохо. Под Рождество она становится куда сварливее. Мои близкие под разными предлогами покинули Лондон. Я вынужден задержаться по повелению королевы. Ее величество кричала на всю приемную, чтобы я не смел ездить даже в П-п-петуорт.

Вспомнив о неприятном разговоре, Генри стал заикаться.

– Зато мы будем несказанно рады, если вы проведете Рождество с нами, – сказала я.

Я сняла плащ и вошла внутрь, где пахло специями и свежесрезанными еловыми ветками.

– Диана, спасибо вам за любезное приглашение, но в городе остались Элеонора и Джордж – мои сестра и брат. Было бы жестоко вынуждать их одних выдерживать потоки материнского недовольства.

– Проведи с нами хотя бы этот вечер, – настоятельно попросил Мэтью, уводя Генри в правый угол, где весело потрескивали дрова в очаге, распространяя приятное тепло. – Расскажешь о том, что случилось за наше отсутствие.

– Все тихо и спокойно, – бодро доложил Генри.

– Тихо и спокойно? – сердито переспросил вошедший Галлоглас. Он холодно поглядел на графа. – Марло застрял в «Шапке кардинала». Напивается как сапожник и сбывает свои стишки обедневшему писцу из Стратфорда. Тот хвостом ходит за Китом, надеясь сделаться драматургом. Пока что сей Шекспир преуспел в умении подделывать твою подпись, Мэтью. Из записки хозяина постоялого двора явствует, что на прошлой неделе ты обещал оплатить проживание Кита, а также все, что он съел и выпил.

– Я ушел от них всего час назад, – возразил Генри. – Кит знал, что Мэтью с Дианой должны сегодня вернуться. Они с Уиллом обещали вести себя образцово.

– Тогда понятно, – саркастически произнес Галлоглас.

– Генри, это вы постарались? – спросила я, заглядывая в гостиную.

Стены вокруг окон и камина были украшены остролистом, плющом и еловыми ветками. Еловые ветки зеленели и в центре дубового стола. Камин был набит поленьями, и там весело потрескивало пламя.

– Мы с Франсуазой хотели сделать ваше первое Рождество как можно праздничнее, – густо покраснев, ответил Генри.

«Олень и корона» представлял собой классическое городское жилье конца XVI века. В гостиной, невзирая на ее внушительные размеры, было вполне уютно. Окно западной стены выходило на Уотер-лейн. Большое окно с решетчатым переплетом, в который были вставлены прямоугольнички стекла, великолепно позволяло наблюдать за улицей и прохожими. Для этой цели к нижней части окна был пристроен мягкий диванчик. Деревянная обшивка стен помогала сохранять тепло. Каждая панель была украшена резными изображениями переплетающихся цветов и ветвей.

Мебели было немного, но вся она отличалась добротностью. Возле камина я увидела скамью со спинкой и два глубоких кресла. Дубовый стол в центре был необычно узким – менее трех футов, – зато весьма длинным. Его ножки украшали лица кариатид и стилизованные изображения Гермеса. Над столом висела довольно громоздкая свечная люстра. Система веревок и блоков позволяла ее опускать и поднимать. В гостиной тоже был посудный шкаф, размерами своими превосходивший кухонный. По его верху тянулась панель с оскаленными львиными головами. Внутри стояли всевозможные кувшины, графины, чаши и кубки. Тарелок было совсем немного, что меня не удивило. Зачем они нужны в жилище вампира?

Пока к обеду жарился гусь, Мэтью показал мне нашу спальню и свой кабинет. Они находились напротив двери гостиной. Фронтонные окна обоих помещений выходили во двор, давая достаточно света. Не знаю почему, но дышалось здесь легче, чем в гостиной. Из мебели в спальне было всего три предмета: кровать с резным изголовьем, окруженная тяжелым балдахином на четырех столбах, высокий бельевой шкаф с филенчатыми стенками и дверцей и длинный низкий сундук под окнами. Сундук был заперт на замок. Мэтью объяснил, что там лежат его доспехи и кое-какое оружие. Генри с Франсуазой не забыли и про спальню. Столбы балдахина обвивал плющ, а к изголовью они прикрепили ветки остролиста.

Если спальня выглядела местом, где Мэтью бывал редко, кабинет свидетельствовал об обратном. Корзинки с бумагой, мешочки и кружки, полные перьев, чернильницы, запасы воска, которых хватило бы на несколько дюжин свечей, мотки бечевки. И еще – груды писем, ждущие, когда Мэтью их откроет и прочтет. От обилия корреспонденции мне стало не по себе. Возле раздвижного стола стояло удобное кресло с наклонной спинкой и изогнутыми подлокотниками. За исключением тяжелых ножек стола, покрытых вычурной резьбой, все остальное убранство кабинета было простым и практичным.

Груды писем, заставившие меня побледнеть, не произвели на Мэтью никакого впечатления.

– Все это обождет. Накануне Рождества даже шпионы отдыхают, – сказал он мне.

За обедом мы больше говорили о последних успехах Уолтера и о пугающем состоянии лондонских улиц, по которым безостановочно громыхают телеги и кареты. Говорить о недавнем запое Кита и пронырливом Уильяме Шекспире мы благоразумно избегали. Когда гусь был съеден, Мэтью отодвинул от стены ломберный столик. Приподняв крышку, он извлек колоду карт и стал учить меня азартным играм Елизаветинской эпохи. Генри уговорил Мэтью и Галлогласа сыграть в «огнедышащего дракона». Игра была довольно опасной. В плоское блюдо наливали бренди и насыпали изюм. Затем бренди поджигали. Игроки должны были вылавливать из синего пламени горячие изюмины и проглатывать их, рискуя обжечь пальцы и горло. Предварительно они бились об заклад: кто сумеет вытащить и съесть больше изюмин.

К счастью, игре было не суждено начаться. С улицы донеслись голоса распевающих рождественские песни. Голоса звучали вразнобой. Не все знали слова песен и придумывали свои: в основном это были скандальные подробности из личной жизни Иосифа и Марии.

– Прошу, милорд, – сказал Пьер, бросая Мэтью мешочек с монетами.

– У нас есть лепешки? – спросил мой муж у Франсуазы.

Служанка посмотрела на него так, будто он рехнулся:

– Конечно же есть. Они в новом шкафу, на кухне. Там их запах никого не раздражает, – сказала Франсуаза, махнув рукой в направлении кухни. – В прошлом году вы одаривали их вином, но я сомневаюсь, что они и в этом осмелятся потребовать у вас вина.

– Мэтт, я пойду с тобой, – вызвался Генри. – Люблю в сочельник послушать хорошую песенку.

Увидев спустившихся Мэтью и Генри, певцы запели громче. Когда они с грехом пополам добрались до конца песни, Мэтью поблагодарил их и роздал деньги. Генри раздавал лепешки. Певцы усиленно кланялись и бормотали: «Премного благодарны, милорд». Кое-кто узнал в Генри графа Нортумберлендского. Затем ватага двинулась дальше. Порядок их перемещения от дома к дому оставался для меня загадкой. Вероятно, ими двигала интуиция, подсказывающая, в каких домах им заплатят побольше и получше угостят.

Вскоре я уже откровенно зевала. Генри и Галлоглас потянулись к своим плащам и перчаткам. Оба улыбались, как довольные сваты. Я быстро разделась и легла. Мэтью тоже лег. Он держал меня в объятиях, дожидаясь, пока я не засну. Я погружалась в сладостную дрему. Мэтью тихо напевал рождественские песни и называл мне голоса многочисленных городских колоколов, звон которых разливался над Лондоном.

– Это звонят колокола церкви Сент-Мэри-ле-Боу, – сказал он, вслушиваясь в звуки, доносящиеся из темноты. – А вот эти – другой церкви: Сент-Кэтрин-Кри.

– А сейчас звонит колокол собора Святого Павла? – спросила я, услышав сильный, чистый тон.

– Нет. Молния, уничтожившая шпиль, повредила и колокола. Это звонят в Саутваркском соборе. Мы проплывали мимо него по пути сюда.

Остальные лондонские церкви пытались вторить Саутваркскому собору. Наконец где-то, запоздало и нестройно, ударил последний колокол. Через мгновение я провалилась в сон.

Посреди ночи меня разбудили голоса, доносившиеся из кабинета Мэтью. Я обнаружила, что лежу одна. Я стала выбираться из постели. Кожаные ремни, удерживавшие матрас, отчаянно скрипели. Я спрыгнула на холодный пол и выскользнула из спальни, накинув на плечи шаль.

Судя по лужицам воска в подсвечниках, Мэтью провел в кабинете не один час. У ниши, занятой книжными полками, стоял Пьер. Вид у слуги был такой, словно его в час отлива протащили по мелководью Темзы.

– Вместе с Галлогласом и его друзьями-ирландцами мы обошли весь город, – бормотал Пьер. – Если шотландцы что-то и знают об этом учителе, они будут держать язык за зубами. Уж поверьте мне, милорд.

– Какой еще учитель? – спросила я, входя в кабинет.

Только сейчас я заметила узкую дверь, скрытую между деревянными панелями.

– Прошу прощения, мадам. Я вовсе не хотел будить вас.

Пьеру было стыдно, что он предстал передо мной в таком виде: весь в грязи, к тому же от него пахло сточной канавой. У меня даже глаза защипало.

– Ничего страшного, Пьер. Можешь идти. Я тебя потом разыщу.

Мэтью подождал, пока слуга не уйдет, поскрипывая сапогами. Он перевел взгляд туда, где темнел погасший камин.

– Когда ты показывал мне комнаты, та, что за дверцей, почему-то выпала из твоей экскурсии, – сказала я, вставая рядом с мужем. – Что-то случилось?

– Новые известия из Шотландии. Суд присяжных приговорил к смерти колдуна Джона Фиана – школьного учителя из Престонпанса. Пока я отсутствовал, Галлоглас пытался выяснить, что́ на самом деле скрывается за чудовищными обвинениями, если они вообще не возникли на пустом месте. А обвинения действительно чудовищные: поклонение сатане, расчленение покойников на кладбище, превращение кротовых лап в куски серебра, чтобы не испытывать недостатка в средствах. Но это еще не все. По утверждению судей, Фиан якобы выходил на корабле в море, сопровождаемый дьяволом и Агнес Сэмпсон. Там они втроем колдовали, желая помешать политике короля Якова. – Мэтью бросил на стол лист, который держал в руках. – Насколько я могу судить, Фиан – один из тех, кого прежде называли темпестариями[57], и не более того.

– Воздушный или, возможно, водяной колдун, – сказала я, догадавшись о значении незнакомого слова.

– Да, – отрывисто кивнул Мэтью. – Жалованье учителя невелико. Фиан прирабатывал, вызывая дожди в засушливые месяцы и раннюю оттепель, когда казалось, что зима обосновалась в Шотландии навеки. Судя по собранным сведениям, односельчане его просто боготворили. Даже ученики Фиана говорили о нем только похвальные слова. Возможно, Фиан отчасти наделен даром ясновидения. Он предсказывал смерти. Но это уже попахивает сочинительством Кита. Марло любит приукрашивать действительность на потребу английских зрителей. Ты и сама видела, как нашего парня зациклило на ясновидении, которым обладают ведьмы.

– Людское отношение вообще непостоянно, а к ведьмам и колдунам – в особенности. Здесь мы совершенно беззащитны. То к нам обращаются за помощью и считают лучшими друзьями. То вдруг мы становимся причиной всех бед. В лучшем случае нас выгоняют. Что бывает в худшем… знаешь сам.

– У Фиана все пошло по худшему сценарию, – мрачно произнес Мэтью.

– Могу представить.

Меня передернуло. Если к Фиану применили те же пытки, что и к Агнес Сэмпсон, он наверняка сам призывал смерть.

– Мэтью, а что у тебя в той комнате за дверцей?

Я думала, он уклонится от ответа, скажет что-нибудь о тайнах, которые пока не может мне открыть. К счастью, Мэтью не двинулся по прежней дорожке.

– Напрасно я тебе сразу не показал ее. А теперь придется вести тебя туда за руку. Сейчас еще темно. Я не рискую брать туда свечу, чтобы снаружи не увидели. Идем вместе, иначе ты можешь обо что-нибудь споткнуться.

Переступив порог, мы оказались в довольно большой комнате со множеством окошек, которые были чуть шире бойниц. Снаружи их прикрывал карниз, делая почти незаметными. Через какое-то время глаза привыкли к темноте, и я начала различать очертания предметов. Первыми я увидела пару старых садовых стульев из лозы. Они стояли друг против друга, а их спинки почему-то выгибались вперед. Посередине комнаты в два ряда тянулись низкие обшарпанные скамейки. Сиденье каждой было загромождено странным набором предметов: книгами, бумагами, письмами, шляпами и одеждой. Справа от меня тускло поблескивал металл: мечи, воткнутые острием в пол. Рядом с ними лежала целая коллекция кинжалов. В темноте что-то скреблось и шуршало.

– Крысы, – будничным тоном пояснил Мэтью, но я инстинктивно плотнее закуталась в ночную рубашку. – Мы с Пьером нещадно боремся с ними, но полностью избавиться от них невозможно. Крысы сами не свои до бумаг, а бумаг тут предостаточно.

Он махнул рукой в сторону ближайшей стены, и я только сейчас заметила, что она обвешана гирляндами.

Я подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть диковинные гирлянды. Каждая висела на тонкой крученой веревке, прикрепленной к штукатурке гвоздем с квадратной шляпкой. На веревку были нанизаны какие-то документы. Все они располагались единообразно: веревка проходила через левый верхний угол каждого. Не достигая пола, веревка загибалась и дальше тянулась вверх. Второй ее конец крепился к тому же гвоздю. Получалась даже не гирлянда, а подобие венка.

– Перед тобой одна из первых в мире картотек. Ты говоришь, что я храню слишком много секретов. – Мэтью встал на цыпочки, поправляя одну из гирлянд. – Можешь добавить эти к общему числу.

– Но здесь же тысячи карточек.

Даже вампир, проживший полтора тысячелетия, не мог собрать все это сам.

– Ты права. – Мэтью смотрел, как я разглядываю диковинный архив, хранителем которого он был. – Мы помним то, о чем другие стремятся забыть. Потому орден Лазаря и может защищать своих подопечных. Часть здешних секретов нисходит ко временам правления бабушки нынешней королевы. Однако самые древние материалы перемещены в Сет-Тур. Там более надежные условия для их хранения.

– Какое множество бумажных троп, и все они в конечном счете ведут к тебе и семейству де Клермон.

Комната начала тускнеть. Теперь я видела лишь петли и завитки слов, образующих длинные перекрещивающиеся нити. Они составляли нечто вроде «карты связей», объединяющей предметы, людей, даты. Мне было необходимо разобраться в строении этой паутины…

– Я отправился сюда, как только ты заснула. Искал упоминания о Фиане. Я думал, что найду хотя бы несколько слов о нем, – сказал Мэтью, уводя меня в кабинет. – Хоть какое-то объяснение, почему вдруг соседи ополчились на него. Поведение людей строится на определенном шаблоне. Вот я и хочу докопаться до причин, заставляющих их снова и снова подчиняться этому шаблону.

– Если найдешь, мои коллеги-историки будут вне себя от радости. Но понимание особенностей, связанных с делом Фиана, не гарантирует, что ты сумеешь отвести аналогичную беду от меня. – (У Мэтью на подбородке задергалась жилка; мои слова попали в цель.) – Сомневаюсь, что раньше подобные темы тебя слишком волновали.

– Но я уже не тот, кто равнодушно закрывает глаза на страдания ведьм и демонов, выгораживая только своих. Я не хочу возвращаться на прежнюю стезю. – Мэтью тяжело плюхнулся в кресло. – Должно же быть что-то, что мне по силам.

Я подошла к нему, обняла. Мэтью был настолько рослым, что даже в сидячем положении его голова упиралась мне в грудь. Мэтью уткнулся в меня, замер, потом медленно отстранился, вперившись глазами в мой живот.

– Диана… Ты…

– Беременна. У меня возникали такие мысли, – спокойно сказала я. – После убийства Жюльет произошел сбой моих месячных. Поэтому полной уверенности у меня не было. На пути из Кале в Дувр меня тошнило, но на море была сильная качка. Рыба, которую я съела накануне, почуяла родную стихию и поспешила покинуть мой желудок.

Шутки не получилось. Мэтью все так же пристально смотрел на мой живот. Это вызвало у меня новый всплеск нервозной болтовни.

– Права была преподавательница здорового образа жизни. Она предрекала, что мой первый сексуальный контакт с парнем закончится беременностью.

Я проделала расчеты и пришла к выводу, что зачатие могло наступить в первые же дни после свадьбы.

Мэтью по-прежнему молчал.

– Мэтью, ну скажи хоть что-нибудь!

– Это просто невозможно.

Вид у моего мужа был ошарашенный.

– Все, что касается нас, невозможно. – Дрожащей рукой я дотронулась до живота.

Мэтью сплел свои пальцы с моими и только сейчас заглянул мне в глаза. Меня удивила гамма чувств на его лице: восхищение, гордость и легкая паника. Потом он улыбнулся. Я почувствовала радость, захлестывающую его душу.

– А вдруг я не гожусь быть матерью? – растерянно спросила я. – Ты уже был отцом. Ты знаешь, что́ надо делать?

– Ты будешь удивительной матерью, – поспешил успокоить меня Мэтью. – Детям всего-навсего нужна любовь, взрослый, готовый нести ответственность за них, и надежное место приземления. – Мэтью осторожно провел нашими сцепленными руками по моему животу, осторожно поглаживая его. – Первые два условия мы можем разделить. Последнее целиком зависит от тебя. Как ты себя чувствуешь?

– Физически немного устала. Поташнивает. Эмоционально… даже не знаю, с чего начать. – Я судорожно вдохнула. – Скажи, нормально ли одновременно чувствовать себя испуганной, яростной и нежной?

– Да. И к тому же взволнованной, встревоженной и замирающей от ужаса, – тихо сказал Мэтью.

– Пусть это звучит смехотворно, но я все время беспокоюсь, что моя магия может повредить малышу, хотя тысячи ведьм каждый год рожают детей.

«Только они не выходят замуж за вампиров», – мысленно добавила я.

– Это зачатие нормальным не назовешь, – сказал Мэтью, прочитав мои мысли. – И тем не менее ты не должна волноваться.

В его глазах мелькнула тень. Я буквально видела, как к списку своих тревог он добавил еще один пункт.

– Я никому не хочу рассказывать. Пока не время. Скажи, ты можешь добавить эту тайну к списку своих тайн?

– Разумеется, – с готовностью согласился Мэтью. – Твоя беременность будет незаметной еще несколько месяцев. Но Франсуаза и Пьер вскоре узнают об этом по твоему запаху, если уже не узнали. Хэнкок и Галлоглас – тоже. К счастью, вампиры обычно не задают вопросов личного характера.

Я негромко рассмеялась:

– Получается, я окажусь единственной, кто выдаст этот секрет. Ты и так сверхзаботлив, и по твоему поведению никто ничего не заподозрит.

– Не говори с такой уверенностью. Ты не знаешь пределов моей заботливости.

Мэтью накрыл наши руки другой своей рукой. Это было типичным проявлением заботы.

– Но если ты будешь трястись надо мной, люди очень скоро догадаются, – сухо согласилась я, проведя пальцами по его плечу. Мэтью вздрогнул. – Ты не должен вздрагивать, когда к тебе прикасается что-то теплое.

– Я дрожу совсем по другой причине, – сказал он и встал, загораживая огоньки свечей.

При виде его у меня зашлось сердце. Слыша мое неровное дыхание, Мэтью улыбнулся и повел меня в постель. Мы сбросили одежду на пол, где она превратилась в две белые лужицы, ловящие серебристый свет раннего утра.

Прикосновения Мэтью были легкими, как прикосновение пера. Он прослеживал малейшие изменения, происходящие в моем теле, не пропуская ни одного сантиметра нежной плоти. Но его холодное внимание не столько снимало боль, сколько усиливало ее. Каждый поцелуй был напряженным и неоднозначным, как и наши зарождающиеся родительские чувства. И в то же время слова, которые Мэтью шептал мне в сумраке задернутых занавесок, побуждали меня сосредоточить все внимание на нем. Когда я больше не могла ждать, Мэтью вошел в меня. Его движения были нежными и неспешными, как и его поцелуй.

Желая усилить наше соприкосновение, я выгнула спину. Мэтью находился во мне, даже внешне прижимаясь к моему лону. И в этот краткий миг, способный длиться вечность, отец, мать и ребенок были близки настолько, насколько могут быть близки трое существ.

– Всем своим сердцем, всей своей жизнью, – обещал он, двигаясь во мне.

Я вскрикнула. Мэтью крепко обнял меня и держал, пока я не перестала дрожать. Потом он принялся целовать все мое тело, начав с ведьминого третьего глаза, откуда он переместился к губам, шее, груди, солнечному сплетению, пупку и наконец достиг живота.

Мэтью смотрел на меня, качая головой, и вдруг по-мальчишески улыбнулся.

– Мы сотворили ребенка, – произнес он, продолжая удивляться.

– Да, сотворили, – ответила я и тоже улыбнулась.

Мэтью опустился к моим бедрам, немного раздвинул мне ноги, затем уперся одной рукой в мое колено, другой в бедро. Голову он опустил мне на живот, словно тот был подушкой, и удовлетворенно вздохнул. Замерев, Мэтью стал прислушиваться к тихому шелесту крови, которая теперь питала и поддерживала нашего ребенка. Уж не знаю, что именно он услышал, но он поднял голову, и наши глаза встретились. Мэтью улыбнулся, светло и искренне, после чего тихо оделся и вернулся к своему бдению в кабинете.

Сон не шел. Я лежала в тишине рождественского утра. В спальне по-прежнему было сумрачно. Не помогали даже свечи, оставленные Мэтью. Я ощущала спокойную силу, исходящую от любви, разделенной с другим существом. Я перестала быть одиноким метеором, несущимся сквозь пространство и время, сделавшись частью сложной планетарной системы. Мне предстояло научиться удерживать собственный центр гравитации, сдвинуть с которого меня постоянно пытались более крупные и мощные тела. В противном случае Мэтью, семья де Клермон, наш ребенок и Конгрегация могли сбить меня с курса.

Время, проведенное с мамой, было слишком коротким, но и за семь лет она очень многому меня научила. Я помнила ее бескорыстную любовь, ласки и объятия, продолжавшиеся целыми днями, и ее удивительное умение оказываться там, где она была мне нужнее всего. Именно об этом и говорил Мэтью. Дети нуждаются в любви, в уютном и безопасном месте и, конечно же, во взрослых, готовых взять на себя заботу о них.

Хватит относиться к нашему пребыванию в этой эпохе как к расширенному семинару по шекспировской Англии. Мне давался наилучший и последний шанс выяснить, кто же я такая, чтобы затем я смогла помочь нашему ребенку понять его место в мире.

Но вначале требовалось найти мне ведьму.


Глава 16

Выходные дни прошли в тишине и спокойствии. Мы наслаждались нашей тайной и вели разговоры, свойственные будущим родителям. Каким родится новый член клана де Клермон? С черными волосами, как у отца, и с моими синими глазами? Что он будет любить: естественные науки или историю? Будет мастером на все руки, подобно Мэтью, или неумехой, как я? А вот насчет пола наши мнения расходились. Я была убеждена, что родится мальчик. Мэтью с такой же уверенностью заявлял, что девочка.

Эти разговоры воодушевляли, но в конце концов мы устали и от них. И тогда мы решили, не покидая теплых комнат, насладиться созерцанием панорамы Лондона 1590 года. Начали с окон, выходящих на Уотер-лейн. Вдалеке виднелись башни Вестминстерского аббатства. Обзор завершился в спальне. Там мы пододвинули к окнам стулья и принялись разглядывать Темзу и окрестности. Ни холод, ни рождественские праздники не удерживали паромщиков от привычной работы – перевозки грузов и пассажиров. В начале улицы я заметила нескольких лодочников. Они сгрудились возле спуска к причалу, где на волнах покачивались их пустые лодки, и тоже ждали пассажиров.

Время шло. Прилив на Темзе сменился отливом. Мэтью рассказывал, как выглядел Лондон в другие времена. В XV веке, когда выдалась особо морозная зима, Темза замерзла более чем на три месяца. Надобность в лодочниках отпала, зато находчивые торговцы поставили вдоль пеших троп через реку временные лавчонки. Вспомнил Мэтью и о своих бесцельно потраченных годах в Тэвис-Инн, где он в четвертый и последний раз попытался одолеть премудрости юридической науки.

Начинало темнеть. На корме лодок вспыхивали фонари. Загорался свет в окнах домов и питейных заведений.

– Я рад, что успею показать тебе Тэвис-Инн. Мы даже попытаемся заглянуть на Королевскую биржу.

– А потом мы отправимся в Вудсток? – удивилась я.

– Возможно, но ненадолго. Оттуда – назад, в наше время. – (Я ошеломленно смотрела на него, слишком растерянная, чтобы ответить.) – Мы с тобой не знаем, как будет протекать беременность и какие неожиданности она может нам преподнести. Ради вашей с малышом безопасности необходимы постоянные наблюдения. Нужно провести ряд исследований. Не помешает и УЗИ сделать, чтобы увидеть общую картину. И потом, в это время тебе захочется быть рядом с Сарой и Эмили.

– Пойми, Мэтью, мы пока не можем вернуться в наше время. Я не знаю, как это делается. – (Он резко повернулся ко мне.) – Я хорошо помню объяснения Эм накануне нашего перемещения. Для путешествия в прошлое нужны три предмета, которые перенесут тебя в желаемую эпоху. Но для возвращения в будущее нужно колдовство. Я не знаю заклинаний. Не знаю, как их произносить. Потому мы и отправились в шестнадцатый век.

– Но ты не можешь оставаться здесь на весь срок беременности, – сказал Мэтью, вскакивая со стула.

– Меж тем и в шестнадцатом веке женщины вынашивают и рожают детей, – напомнила я. – Я не ощущаю никаких особых изменений в теле. Моя беременность длится всего несколько недель.

– Хватит ли тебе силы, чтобы переместиться в будущее самой и переместить меня и дочку? Нет, мы должны вернуться как можно раньше. Задолго до ее рождения. – Мэтью начал ходить по комнате и вдруг остановился. – А вдруг перемещение во времени повредит плоду? Одно дело магия, а другое… – Он так же порывисто сел.

– Ничего не изменилось, – попыталась успокоить я мужа. – Наш ребенок сейчас не больше рисового зернышка. Пока мы в Лондоне, можно достаточно легко найти кого-нибуд