Анита Грэйс Говард - Магия безумия

Магия безумия [Splintered ru] 1143K, 258 с. (пер. Сергеева) (Магия безумия-1)   (скачать) - Анита Грэйс Говард

А. Г. Говард
Магия безумия

A. G. Howard

Splintered

Text copyright © 2013 Anita Howard

© Сергеева В., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

«Эта книга потрясающая, безумная, чудесная. Рекомендую всем!»

Мелисса Марр, автор бестселлеров New York Times


«Алисса – одна из уникальных героинь, о которых я читала в последнее время. Рассказанная история мрачная, но захватывающая, лихо закрученная и по-настоящему романтичная».

USA Today


«Внимание к деталям сделало книгу макчимально визуально насыщенной…»

Kirkus Reviews


«Главная героина Алисса – неповторимая. Фантазия автора выше всяких похвал. Жутковатые образы интригуют, мир Страны Чудес гипнотизирует, а сочетание безумия и оригинальности околдовывает так, что читатели сами захотят прыгнуть в кроличью нору».

Publishers Weekly


«Талантливо, амбициозно, изобретательно! Удивляет! Современная фантазия на тему «Приключения Алисы в Стране Чудес» Льюиса Кэролла. Автор явно вдохновлялся одноименным фильмом Тима Бёртона».

The Boston Globe

***

Посвящаю Винсу, моему мужу и настоящему герою, и двум моим замечательным детям, Николь и Райану. Вы с энтузиазмом приняли мою мечту, как свою собственную, и придали мне смелости в полете. Благодаря вам я поймала эту прекрасную падающую звезду.



1
Билет в подземный мир

Я коллекционировала насекомых с десяти лет; это был единственный способ заставить их замолчать. Если проткнуть насекомое булавкой, оно живо замолкает.

Некоторые мои жертвы лежат в застекленных коробках вдоль стен, другие хранятся на полке, в стеклянных банках, отложенные для дальнейшего использования.

Сверчки, тараканы, пауки… пчелы и бабочки. Я не привередлива. Как только они становятся слишком разговорчивы, то превращаются в мою законную добычу.

Поймать их нетрудно. Берешь пластмассовое ведерко с крышкой, насыпаешь в него наполнитель для кошачьего лотка, бросаешь туда же несколько банановых шкурок. Просверлить дырку в крышке, просунуть в нее жесткую трубочку – и ловушка для насекомых готова. Банановые шкурки приманят их, крышка не даст выбраться, а нашатырный спирт, который содержится в кошачьем наполнителе, удушит и законсервирует.

Но насекомые умирают не напрасно. Они нужны мне для мозаики – я выкладываю их тельцами разные фигуры. Сухие цветы, листья, кусочки стекла добавляют яркости и объема узорам, которые возникают на гипсовом фоне. Это мои шедевры… моя зловещая мозаика.

Сегодня уроки у старшеклассников закончились в полдень. Я уже час тружусь над очередным творением. Посреди художественных принадлежностей, которыми завален стол, стоит банка с пауками.

Сладкий запах золотарника врывается в окно спальни. Рядом с моим домом – целая поляна, которая привлекает пауков-бокоходов. Они умеют менять цвет – точь-в-точь восьминогие хамелеоны, – чтобы оставаться незамеченными среди белых и желтых цветов.

Сняв с банки крышку, я длинным пинцетом достаю тридцать пять маленьких белых паукообразных, стараясь не раздавить им брюшки и не поломать ноги. Потом крохотными булавками я прикрепляю их к черной гипсовой поверхности, уже покрытой жуками, которых я выбрала из-за их переливающейся, как ночное небо, оболочки. Но я хочу изобразить не обычную россыпь звезд; это созвездие, которое изгибается, как след молнии. В моей голове сотни таких причудливых видений – я понятия не имею, откуда они взялись. И мозаика – единственный способ дать им волю.

Откинувшись на спинку стула, я изучаю свое произведение. Как только гипс засохнет, насекомые надежно в нем застынут, поэтому если и вносить какие-нибудь поправки, то быстро.

Взглянув на электронные часы у постели, я постукиваю пальцем по нижней губе. Меньше чем через два часа мы с папой встречаемся в клинике. Пятничной традицией с детсадовских времен было покупать шоколадное мороженое со вкусом чизкейка и угощать им Элисон.

Замерзший мозг и ледяное сердце – не мой идеал приятного времяпрепровождения, но папа утверждает, что это полезно всем нам. Вероятно, он думает, что, общаясь с мамой и бывая там, где в один прекрасный день, возможно, мне предстоит поселиться, я каким-то образом добьюсь успеха вопреки ожиданиям.

Страшно жаль, что он ошибается.

По крайней мере, есть хоть что-то хорошее в моем наследственном безумии.

Не будь у меня галлюцинаций, я, вероятно, никогда не стала бы художницей.

***

Моя одержимость насекомыми началась однажды в пятницу, в пятом классе. Это был трудный день. Таэлор Тремонт всем сказала, что я – потомок Алисы Лидделл, девочки, которая вдохновила Льюиса Кэрролла написать «Приключения Алисы в Стране Чудес».

Поскольку Алиса действительно была моей прапрапрабабушкой, одноклассники всю перемену доставали меня насчет Сони и Безумного Чаепития. Я думала, что хуже уже некуда, но вдруг почувствовала что-то мокрое в джинсах и в ужасе поняла, что у меня начались первые месячные. Я была совершенно к этому не готова! На грани слез, я схватила чей-то свитер, лежавший в кучке потерянных вещей возле входа, и обвязала его вокруг талии, чтобы дойти до медпункта. Я шла, опустив голову, не в силах ни с кем встретиться взглядом.

В медпункте я притворилась, что мне дурно, и позвонила папе, чтобы он забрал меня из школы. Ожидая его, я воображала горячий спор между цветами, стоявшими на столе медсестры, и шмелем, который вился вокруг. Это была мощная иллюзия: я в самом деле слышала их разговор, так же отчетливо, как шаги школьников в коридоре за дверью.

Элисон предупредила, что в один прекрасный день я «стану женщиной». И что тогда я начну слышать голоса. Но я решила, что она так говорила просто из-за своего болезненного состояния…

Эти голоса невозможно было игнорировать, как и рыдания, от которых у меня сдавило горло. И я сделала единственно, что могла, – отмахнулась от того, что происходило в моем сознании. Скатав в трубку плакат с изображением четырех основных групп продуктов питания, я хлопнула по шмелю и оглушила его, а потом вытащила цветы из вазы и сжала их между страницами блокнота, успешно заглушив болтовню лепестков.

Когда мы добрались до дома, мой бедный рассеянный папа предложил сварить куриный суп. Я отказалась и пошла к себе.

– Как тебе кажется, ты сможешь вечером съездить к маме? – спросил он из коридора. Папа всегда опасался нарушить ее обостренное чувство порядка.

Я закрыла дверь, не ответив. Руки у меня дрожали. Я тщетно искала какое-то объяснение тому, что произошло в кабинете медсестры. Наверное, меня расстроили шуточки одноклассников, а когда в дело вмешались гормоны, случилась паническая атака. Ну да. Все понятно.

Но в глубине души я понимала, что лгу самой себе. Меньше всего мне хотелось ехать с визитом в сумасшедший дом.

Через пять минут я вернулась в гостиную. Папа сидел в своем любимом кресле – плисовом, потертом, громоздком, украшенном аппликациями в виде маргариток. Во время одного из своих припадков Элисон обшила все кресло тряпичными цветами. И папа не желал с ним расставаться.

– Тебе лучше, Бабочка? – спросил он, оторвавшись от рыболовного журнала.

Порыв сырого воздуха из кондиционера охладил мое лицо, когда я прислонилась к ближайшей стенке, обшитой деревянными панелями. В нашем небольшом доме всегда трудно было по-настоящему уединиться, а в тот день он казался еще меньше обычного.

Папины волнистые темные волосы колыхались от сквозняка. Я переступила с ноги на ногу. Вот почему мне никогда не нравилось быть единственным ребенком – не с кем поговорить по душам, кроме папы.

– Надо кое-что купить. Нам дали всего одну штуку, образец.

Папа смотрел на меня бессмысленно, как олень, разглядывающий забитое шоссе в утренний час пик.

– Ну, у нас в школе был особый разговор, – продолжала я, не зная, куда деваться от смущения. – Такой, куда мальчики не допускаются…

Я достала фиолетовую брошюрку, которую раздали всем девочкам в третьем классе. Она помялась, потому что все это время лежала в ящике комода, под носками.

После неловкой паузы папа страшно покраснел.

– А. Так вот почему…

Он вдруг с преувеличенным вниманием принялся разглядывать цветные наживки для морской рыбалки. Папа то ли смутился, то ли встревожился, а может быть, то и другое, поскольку в радиусе пятисот миль от города Плезенс, штат Техас, не было никакого моря.

– Ты ведь понимаешь, что это значит, да? – спросила я. – Элисон снова будет говорить со мной о половой зрелости.

Теперь у папы покраснело не только лицо, но еще и уши. Он перевернул страницу, тупо глядя на картинки.

– Ну, кто же лучше лучше мамы расскажет тебе про птичек и пчелок. Правда?

Внутренний голос ответил: «Сами пчелки, очевидно».

Я кашлянула.

– Нет, папа. Она не про это будет говорить, а про всякие странные штуки. Типа: «Ничего не поделаешь, ты, как и я, не сумеешь заглушить голоса, и зачем только твоя прапрапра залезла в кроличью нору». И так далее.

Не важно, что Элисон, в конце концов, могла оказаться права насчет голосов. Я не была готова признаться в этом папе. Или самой себе.

Он сидел неподвижно, как будто воздух из кондиционера его заморозил.

А я изучала перекрещивающиеся шрамы у себя на ладонях. Мы с ним оба знали: проблема не в том, что Элисон могла сказать, а в том, что она могла сделать. Если случится очередной приступ, на нее наденут смирительную рубашку.

Я давным-давно узнала, почему она называется смирительной. Лучше было бы назвать ее душительной. Она такая тугая, что кровь останавливается и руки немеют. Такая тугая, что от нее невозможно избавиться, кричи не кричи. Такая тугая, что у родных человека, на которого ее надели, замирают сердца.

Я почувствовала, как подступили слезы.

– Слушай, папа, у меня был очень поганый день. Пожалуйста, давай не поедем сегодня. Ради исключения.

Папа вздохнул.

– Я позвоню в лечебницу и предупрежу, что мы навестим маму завтра. Но все-таки тебе надо с ней поговорить. Ты же понимаешь, что для нее это важно? Не терять с тобой связи.

Я кивнула. Пускай мне придется сказать Элисон, что я стала женщиной, но ведь не обязательно говорить, что я стала такой же, как она.

Поддев пальцем ярко-розовый шарф, повязанный поверх джинсовых шортов, я уставилась себе на ноги. В покрытых розовым лаком ногтях отражался вечерний свет, лившийся из окна. Розовый всегда был любимым цветом Элисон. Поэтому я его и носила.

– Папа, – проговорила я чуть слышно, только чтобы он услышал. – А вдруг Элисон права? Я сегодня кое-что заметила. Кое-что… странное. Я ненормальная.

– Ты нормальная, – ответил он, усмехнувшись, совсем как Элвис Пресли. Когда-то папа рассказал мне, что именно эта ухмылка помогла ему покорить Элисон. Но лично я думаю, что причиной тому стали его доброта и чувство юмора, ведь именно благодаря им я держалась и не рыдала каждую ночь, когда Элисон впервые отправили в лечебницу.

Скатав журнал в трубку, папа засунул его в щель между сиденьем и подлокотником кресла. Он встал и, возвышаясь надо мной (шесть футов один дюйм), ласково постукал пальцем по ямочке на моем подбородке. Это единственная наша с ним общая черта, в остальном я похожа на Элисон.

– Послушай, Алисса Виктория Гарднер. Нормальность – вещь субъективная. Не позволяй никому внушать тебе, что ты какая-то не такая. Потому что для меня ты абсолютно нормальная. А мое мнение – это самое главное. Поняла?

– Да, – шепотом ответила я.

– Хорошо.

Он сильными теплыми пальцами сжал мое плечо.

К сожалению, подергивание левого глаза его выдало. Папа волновался – а ведь он и половины не знал.

Ночью я ворочалась и металась в постели. А когда наконец заснула, мне впервые приснился Алисин кошмар – и с тех пор он преследовал меня во сне.

Я бреду по шахматной доске в Стране Чудес, спотыкаясь о неровные грани клеток. Только я – это не я. Во сне я – Алиса, в синем платьице и кружевном переднике. Мне нужно скрыться от тиканья карманных часов Белого Кролика. Он выглядит так, словно его заживо освежевали – не считая ушей.

Червонная Королева приказала, чтобы мне отрубили голову и засунули ее в банку с формальдегидом. Я украла королевский меч и пустилась в бега. Надо найти Гусеницу и Чеширского кота. Они – мои единственные друзья и союзники.

Погрузившись в лес, я рублю мечом ветки, которые свисают, заслоняя путь. Из земли выскакивает колючий терновник. Шипы цепляются за передник, раздирают кожу, точно жестокие когти.

Повсюду, как башни, возвышаются древовидные одуванчики. Я – не больше сверчка, как и все остальные.

Наверное, мы что-то такое съели…

За спиной, совсем рядом, часы Белого Кролика начинают тикать громче. Их слышно даже сквозь шаги тысяч марширующих солдат – игральных карт. Задыхаясь в облаке пыли, я вбегаю на поляну, где высятся грибы со шляпками размером с колесо грузовика. Дальше бежать некуда.

Один взгляд на самый большой гриб – у меня сжимается сердце. Место, где некогда сидела Гусеница, предлагая совет и дружбу, сплошь опутано густой белой паутиной. Что-то движется в середине, к тонкому кокону изнутри прижимается чье-то лицо, ровно настолько, чтобы я могла разглядеть очертания, но никаких конкретных деталей. Я подхожу ближе, отчаянно желая понять, кто или что там прячется… но тут в воздухе повисает улыбка Чеширского кота. Кот кричит, что потерял тело, и я отвлекаюсь…

Карточная армия приближается. В следующее мгновение меня окружают. Я швыряю меч, сама не зная куда, но Червонная Королева выступает вперед и перехватывает его в воздухе. Упав на колени, я молю о пощаде.

Все напрасно. У карт нет ушей. А у меня больше нет головы.

***

Покрыв звездную мозаику из пауков защитной тканью, я, пока гипс сохнет, наскоро перекусываю и отправляюсь в подземный городской скейтпарк, чтобы убить время, прежде чем поехать в лечебницу.

Там, в полумраке, я всегда чувствую себя как дома. Скейтпарк находится в старом, заброшенном соляном куполе, огромной подземной пещере с потолком, который местами достигает высоты сорока восьми футов. Прежде чем это место превратили в скейтпарк, здесь хранили разное барахло с военной базы.

Новые хозяева убрали традиционное освещение и, немного поэкспериментировав с флуоресцентной краской и черными лампами, превратили соляной купол в мечту любого подростка – темную, атмосферно-ультрафиолетовую спортивную площадку со скейтпарком, светящимся в темноте мини-гольфом, галереей игровых автоматов и кафе.

Гигантская бетонная чаша для скейтбордистов, выкрашенная неоновой краской цвета лайма, напоминает зеленый маяк. Все скейтеры должны подписать отказ от претензий и приклеить на доску оранжевую флуоресцентную ленту-липучку, чтобы не столкнуться в темноте. Издалека мы выглядим так, как будто ездим на светляках на фоне северного сияния, оставляя за собой яркие реактивные струи.

Я начала кататься в четырнадцать лет. Мне нужен был вид спорта, которым я могла бы заниматься, не вынимая наушников, чтобы заглушить шепот насекомых и цветов. По большей части, я научилась не обращать внимания на галлюцинации. Обычно я слышу что-то бессмысленное и беспорядочное; голоса сливаются в треск и гудение, вроде помех в эфире. Как правило, мне удается убедить себя, что это просто белый шум.

Но все-таки бывают минуты, когда какой-нибудь жук или цветок говорит громче остальных – что-то исключительно своевременное, очень личное, значимое. Тогда я не удерживаю оборону. Поэтому, когда я сплю или занимаюсь чем-нибудь, что требует максимальной концентрации, без айпода не обойтись.

Вся музыка в скейтпарке, от хитов восьмидесятых до альтернативного рока, звучит из динамиков и глушит любые помехи. Можно даже наушники не надевать. Единственный минус заключается в том, что скейтпарк принадлежит семье Таэлор Тремонт.

Она позвонила мне накануне торжественного открытия, два года назад.

– Я подумала, тебе будет интересно узнать, как мы назвали наш центр, – сказала она голосом, полным сарказма.

– Да? С чего бы это?

Я старалась вести себя вежливо, потому что ее отец, мистер Тремонт, заключил контракт с папой, чтобы его магазин спорттоваров был единственным поставщиком всего необходимого для нового центра. Конечно, это хорошо, поскольку мы оказались на грани банкротства из-за лечения Элисон. И к тому же в качестве дополнительного бонуса я получила бесплатное пожизненное членство.

– Ну-у… – Таэлор хихикнула.

Я услышала, как на заднем фоне ржут ее подружки. Видимо, она включила громкую связь.

– Папа хочет назвать его «Страна Чудес».

Снова послышалось хихиканье.

– Я подумала, что тебе понравится. Ты ведь так гордишься своим прапрапракроликом.

Почему-то это показалось очень обидным.

Наверное, я слишком долго молчала, потому что Таэлор перестала хихикать.

– Но знаешь, – презрительно выговорила она, – мне кажется, это название слишком избито. Лучше назвать его «Подземелье». По сути, почти то же самое, но пооригинальней. Что скажешь, Алисса?

Я вспоминаю этот редкий проблеск сожаления в голосе Таэлор теперь, когда качусь по середине рампы, под яркой неоновой вывеской, свисающей с потолка. Приятно знать, что у Таэлор есть какие-то человеческие качества. Из динамиков звучит рок. Я съезжаю по более низкой части рампы, в то время как мимо, на неоновом фоне, проносятся темные силуэты.

Балансируя одной ногой на скейте, другой я пытаюсь плавно провести по доске. При первой попытке сделать трюк, который назвается «олли», две недели назад, я отбила копчик и теперь смертельно боюсь, хотя что-то в глубине души не позволяет мне сдаться.

Я знаю: нельзя оставлять попытки, иначе у меня никогда недостанет смелости выучить какие-нибудь настоящие трюки; но на самом деле моя решимость уходит корнями гораздо глубже. В ней есть что-то подсознательное – тайный трепет, который путает мысли и сотрясает нервы до тех пор, пока я не пойму, что страха больше нет. Иногда мне кажется, что в собственном сознании я не одна, что там кто-то обитает, и этот кто-то подзуживает меня раздвинуть рамки.

Почувствовав прилив адреналина, я бросаюсь вперед. Мне становится интересно, как далеко я улетела, и я открываю глаза. Полпрыжка позади, и цементный пол быстро приближается. Я холодею от страха, теряю голову, передняя нога соскальзывает, и я с шумом плюхаюсь наземь.

Первыми с цементом соприкасаются левая рука и нога. Боль простреливает кости, от удара перехватывает дыхание. Проехав немного по инерции, я останавливаюсь на дне рампы. Доска следует за мной, как послушный зверек, и тоже останавливается, ткнув меня в ребра.

Жадно хватая воздух, я переворачиваюсь на спину. Болью пылает каждый нерв в колене и лодыжке. Наколенник оторвался, и в черных лосинах, которые я надеваю под фиолетовые велосипедные шорты, зияет дыра. На зеленой неоновой поверхности, которая косо уходит вверх, я вижу темное пятно. Кровь…

Я подтягиваю разбитое колено к груди и резко вдыхаю. Через несколько секунд после моей жесткой посадки слышится свисток; трое сотрудников скейтпарка катят ко мне сквозь толпу притормозивших скейтеров. На них шахтерские каски с фонариками на лбу, но они больше похожи на спасателей. Их всегда можно легко найти, и они владеют основами первой помощи.

В своих ярких желтых жилетах они создают отчетливо видимый барьер, чтобы другие скейтеры на нас не налетели, пока меня перевязывают и стирают дезинфицирующим средством мою кровь с бетона.

Ко мне подкатывает четвертый сотрудник, в форме менеджера. Разумеется, им должен оказаться именно Джебедия Холт.

– Я могла бы догадаться, – сердито буркаю я.

– Шутишь? Никто не мог предвидеть, что ты грохнешься.

Его низкий голос звучит успокаивающе. Он опускается на колени рядом со мной.

– А еще я рад, что ты снова со мной разговариваешь.

На нем шорты с карманами, под жилетом – темная футболка. Синеватый свет ультрафиолетовых ламп скользит по коже, оттеняя загорелые руки.

Я тяну застежку шлема под подбородком. Шахтерский фонарик Джеба освещает меня, как прожектор.

– Помоги снять, – прошу я.

Он наклоняется ближе, чтобы расслышать мой голос сквозь рев музыки из динамиков. Запах одеколона – смесь шоколада и лаванды – в сочетании с по́том превращается в знакомый аромат, притягательный, как сахарная вата для ребенка.

Джеб запускает пальцы мне под подбородок и расстегивает пряжку.

Помогая снять шлем, он касается большим пальцем моего уха. Щекотно. Свет фонаря ослепляет меня. Я вижу лишь темную щетину на подбородке Джеба, ровные белые зубы (за исключением левого резца, который слегка заходит на соседний зуб) и маленький железный шип под нижней губой.

Таэлор вынесла Джебу мозг из-за этого пирсинга, но тот отказался его снять (поэтому он особенно мне нравится). Таэлор встречается с Джебом всего пару месяцев. Она не имеет никакого права диктовать ему, что делать.

Мозолистая ладонь Джеба подхватывает меня под локоть.

– Можешь встать?

– Могу, конечно, – огрызаюсь я.

Я вовсе не хочу быть грубой, просто не люблю привлекать к себе внимание. Но стоит перенести вес на ногу, как лодыжку пронзает острая боль, и я сгибаюсь пополам. Один из сотрудников помогает мне устоять. Джеб садится и снимает ролики. Прежде чем я успеваю понять, в чем дело, он поднимает меня и выносит из рампы.

– Джеб, я хочу сама.

Я обхватываю его руками за шею, чтобы не упасть, и буквально кожей чувствую, как ухмыляются другие скейтеры, когда мы проходим мимо, пусть даже в темноте их не видно. Они никогда не забудут, что меня вынесли из скейтпарка на руках, как суперзвезду.

Джеб чуть усиливает хватку; трудно не заметить, как близко мы друг к другу – мои руки обвивают шею Джеба, его грудь касается моих ребер, его бицепсы – моих лопаток и коленей…

Я перестаю сопротивляться, когда он ступает с цемента на деревянный пол.

Сначала мне кажется, что мы направляемся к кафе, но Джеб минует галерею с игровыми автоматами и поворачивает направо, к выходу, следуя за полукружием света, который отбрасывает фонарик на шлеме. Наконец он боком толкает дверь. Я моргаю, пытаясь привыкнуть к яркому свету. Порывы теплого ветра треплют мои волосы. Джеб осторожно ставит меня на нагретый солнцем бетон, садится рядом, снимает шлем и встряхивает волосами. Он несколько недель не стригся, и они отросли так, что касаются плеч. Густая челка черной занавеской опускается до самого носа. Джеб развязывает красно-синюю бандану, которая затянута на бедре, и набрасывает ее на голову, чтобы волосы не лезли в глаза.

Темно-зеленые глаза изучают повязку на моем колене, сквозь которую проступает кровь.

– Я же говорил тебе купить новую защиту. Наколенник уже давным-давно надо было поменять.

Ну вот. Джеб разговаривает со мной, как этакий старший брат, хотя он старше всего на два с половиной года и на один класс.

– Ты снова говорил с моим папой, да?

На его лице, когда он начинает возиться со своими наколенниками, появляется натянутое выражение. Я следую примеру Джеба и снимаю оставшийся наколенник.

– Вообще-то, – говорю я и мысленно ругаю себя за то, что не удержалась и нарушила молчание, – вообще-то спасибо вам с папой за то, что вы в принципе позволяете мне приходить сюда. Ведь тут так темно, и с маленькой беззащитной мной может случиться что-нибудь страшное.

У Джеба подергивается мускул на челюсти – явный знак, что я попала по больному месту.

– Твой папа тут ни при чем. Ну, не считая того, что он держит магазин спорттоваров, а значит, тебе вдвойне стыдно забивать на снаряжение. Скейтборд – опасная штука.

– Да-да, типа, Лондон тоже.

Я смотрю на сверкающие под солнцем машины на парковке и разглаживаю рисунок на футболке – кровоточащее сердце, обвитое колючей проволокой. Это почти рентгеновский снимок моей грудной клетки.

– Круто, – говорит Джеб, отбросив наколенники в сторону. – Значит, ты продолжаешь злиться.

– А я должна перестать?! Вместо того чтобы поддержать меня, ты встал на сторону папы! И теперь я не смогу поехать, пока не закончу школу. В самом деле, и почему это я злюсь?

Я щиплю собственные перчатки, чтобы подавить гнев, от которого буквально горит во рту.

– По крайней мере, оставшись дома, ты закончишь школу.

Джеб принимается снимать налокотники и с треском отдирает липучку, подчеркивая свои слова.

– Я бы и там закончила.

Он фыркает.

Нам не стоило об этом говорить. Обида еще слишком свежа. Я так радовалась программе иностранного обмена, которая позволяет старшеклассникам провести последний учебный год в Лондоне, одновременно зарабатывая баллы для поступления в один из лучших художественных университетов.

В тот самый, куда собирается Джеб.

Поскольку он уже получил стипендию и собирается летом переехать в Лондон, две недели назад папа пригласил его на ужин, чтобы поговорить об этой самой программе. Я подумала: вот здорово, ведь если Джеб будет на моей стороне, можно считать, что билет на самолет у меня практически в кармане. Однако они с отцом сообща решили, что мне еще рано ехать в Лондон. Они, блин, решили.

Папа беспокоится, потому что Элисон питает отвращение к Лондону – там слишком многое связано с семейной историей Лидделлов. Он думает, если я поеду, это может спровоцировать рецидив. Элисон и без того истыкана иголками, как нарик.

По крайней мере, папина логика ясна. Но я до сих пор не понимаю, почему Джеб-то против. Впрочем, какая уже теперь разница? Последняя возможность записаться была в прошлую пятницу, и сейчас ничего не изменишь.

– Предатель, – ворчу я.

Он слегка наклоняет голову, заставляя меня взглянуть на него.

– Я хочу как лучше. Тебе еще рано уезжать так далеко от отца… там нет никого, кто бы мог за тобой присматривать.

– А ты?

– Но не каждую же минуту. У меня будет безумный график.

– А мне и не нужно, чтобы кто-то был рядом каждую минуту. Я не ребенок.

– Я не говорю, что ты ребенок. Но ты не всегда действуешь разумно. Вот, например. – Он подцепляет и с щелчком отпускает мои порванные лосины.

Я чувствую радостное волнение – и хмурюсь, убеждая себя, что мне просто щекотно.

– Значит, я не имею права на ошибку?

– Не на ту ошибку, которая может тебе навредить.

Я качаю головой.

– Как будто мне не вредно торчать здесь. В школе, которую я терпеть не могу, с одноклассниками, которые считают, что шутки про кроличий хвост, который я якобы прячу, – это очень смешно. Большое тебе спасибо, Джеб.

Он вздыхает и выпрямляется.

– Ну конечно. Я во всем виноват. Видимо, и в том, что ты сегодня чуть не пропахала носом цемент.

Нотка обиды в его голосе задевает какую-то струнку в моей душе.

– Ну, немножко ты все-таки виноват, – говорю я уже мягче, сознательно стараясь ослабить напряжение. – Я бы давно освоила «олли», если бы ты не бросил вести занятия.

У Джеба вздрагивает губа.

– А что, новый тренер, Хитч… он тебя не устраивает?

Я толкаю его в бок, давая волю долго сдерживаемой досаде.

– Нет, не устраивает.

Джеб делает вид, что морщится от боли.

– Уж он бы не отказался… что-нибудь устроить. Но я сказал ему, что набью…

– А ты-то здесь при чем?

Хитчу девятнадцать, и он – общая палочка-выручалочка по части поддельных удостоверений. Тюрьма по нему плачет. Нет, я не собираюсь с ним связываться, но это, в конце концов, мое дело.

Джеб искоса смотрит на меня. По-моему, назревает поучительный разговор о том, что пикаперы – зло.

Я сбиваю ногтем с ноги кузнечика, чтобы его шепот не добавлял неловкости. Ее и без того хватает.

К счастью, за спиной у нас распахивается дверь. Джеб отодвигается, чтобы пропустить выходящих девушек. Нас окутывает облачко парфюма, когда они проходят мимо и машут Джебу. Он кивает в ответ. Мы смотрим, как они садятся в машину и выезжают с парковки.

– Кстати, – говорит Джеб, – сегодня пятница. Ты не собираешься к маме?

Я охотно меняю тему.

– Папа будет ждать меня в клинике. А потом я поеду в магазин: я обещала Джен подменить ее на последние два часа.

Посмотрев на свои разорванные лосины, я перевожу взгляд на небо – такое же ярко-синее, как глаза Элисон.

– Надеюсь, я успею заскочить домой перед работой и переодеться.

Джеб встает.

– Сейчас предупрежу, что я ушел, – говорит он. – Заодно заберу твой скейт и рюкзак, а потом подброшу тебя до клиники.

Меньше всего я в этом нуждаюсь.

Ни Джеб, ни его сестра Дженара никогда не видели Элисон – только ее фотографии. Они даже не знают правду про мои шрамы. И про то, почему я ношу перчатки. Все знакомые думают, что в детстве я попала с мамой в аварию и что разбитое ветровое стекло изрезало мне руки, а у Элисон пострадал мозг. Папа не любит лгать, но правда выглядит так странно, что он позволяет приукрашивать картинку.

– А твой мотоцикл?

Я хватаюсь за соломинку, заметив, что нигде на стоянке не видно винтажной «Хонды СТ70».

– Сегодня обещали дождь, так что Джен меня подвезла, – отвечает Джеб. – Твой папа потом может отвезти тебя на работу, а я отгоню домой твою машину. Как ты помнишь, мне по пути.

Семья Джеба занимает вторую половину нашего двухквартирного дома. Однажды летним утром, вскоре после того как они въехали, мы с папой пошли с ними знакомиться. В итоге мы с Джебом и Дженарой крепко подружились еще до начала учебного года – так крепко, что в первый же день в школе Джеб избил одного парня, который назвал меня любовницей Шляпника.

Джеб надевает темные очки и сдвигает узел банданы на затылок. Солнце освещает глянцевитые круглые шрамы, сплошь покрывающие его предплечья.

Я смотрю на парковку. «Гремлин» – моя машина, названная в честь персонажа из одноименного фильма, на который папа повел Элисон, когда впервые пригласил ее на свидание – так вот, «Гремлин» стоит всего в нескольких метрах от нас. Есть шанс, что Элисон будет ждать в холле вместе с папой. Если я не могу положиться на Джеба насчет поездки в Лондон, значит, я не могу ручаться и за то, что он спокойно переживет встречу с моей сумасшедшей матерью.

– О-о, – говорит Джеб. – Я знаю этот взгляд. Нет, ты не поведешь машину с растянутой лодыжкой.

Он протягивает руку.

– Давай сюда.

Закатив глаза, я бросаю ему ключи. Джеб поднимает очки на лоб.

– Подожди здесь.

Когда Джеб открывает дверь, в лицо мне ударяет струя прохладного воздуха из помещения. Ногу что-то щекочет. На сей раз я не смахиваю кузнечика – и слышу, как он громко и отчетливо произносит: «Конец».

– Да, – отвечаю я, гладя его испещренные прожилками крылья и покоряясь видению. – Все будет кончено, как только Джеб увидит Элисон.


2
Колючая проволока и черные крылья

Психиатрическая клиника находится в двадцати пяти минутах езды от города. Вечернее солнце так и жарит, отражаясь от капота. Как только минуешь дома, торговые центры и прочие здания, оказывается, что смотреть в Плезансе, в общем, не на что. Только плоские сухие равнины с редким кустарником и тощими деревцами.

Каждый раз, когда Джеб пытается начать разговор, я что-то односложно бормочу в ответ, а потом выкручиваю громкость новенькой магнитолы.

В какой-то момент начинает играть унылая акустическая музыка, вроде той, что обычно слушает Джеб, когда рисует. Он едет молча, погрузившись в свои мысли.

Пакетик со льдом, который он принес, чтобы приложить к моей распухшей лодыжке, уже растаял, и я шевелю ногой, сбрасывая компресс на пол.

А заодно борюсь с дремотой, хорошо зная, что ждет меня по ту сторону сна.

Я не желаю средь бела дня переживать этот кошмар.

В ранней юности мама Элисон, Алисия, нарисовала персонажей «Страны Чудес» на всех стенах у себя дома. Она утверждала, что они живые и разговаривают с ней во сне. Спустя много лет Алисия прыгнула из окна больничной палаты на втором этаже, чтобы испытать свою способность к полету – всего через несколько часов после рождения моей мамы. Она приземлилась на розовый куст и сломала шею.

Одни говорили, что Алисия покончила с собой – послеродовая депрессия плюс скорбь от потери мужа, который за несколько месяцев до того погиб во время аварии на фабрике. Другие утверждали, что ее задолго до родов следовало запереть в психушку.

После смерти матери Элисон переходила из одной приемной семьи в другую. Папа думает, что эта нестабильность в том числе послужила причиной болезни. Но мне кажется, что причина в чем-то другом, наследственном – я это знаю из-за моих повторяющихся кошмаров, из-за насекомых и растений. И к тому же я постоянно ощущаю внутри себя чье-то присутствие. Что-то вибрирует там и осеняет меня своим крылом, подзуживая шагнуть за черту, когда я боюсь или сомневаюсь.

Я искала информацию о шизофрении. Пишут, что один из симптомов – голоса в голове, а не ощущение чего-то с крыльями, стучащегося в череп изнутри. Но если принять в расчет шепот цветов и насекомых, то – да, я слышу голоса. По всем признакам я больна.

В горле у меня встает комок, и я с трудом сглатываю.

Начинается другая песня, и я сосредотачиваюсь на мелодии, пытаясь забыть все остальное. Пыль летит на машину, когда Джеб переключает скорости. Я искоса рассматриваю его профиль. Среди предков у этого парня явно есть итальянцы, и у Джеба потрясающая кожа – оливковая, чистая, нежная на ощупь.

Он слегка наклоняет голову в мою сторону. Я поворачиваюсь к зеркалу заднего вида и наблюдаю за тем, как качается освежитель воздуха. Сегодня первый день, как я его повесила.

На «eBay» есть магазин, где продают сделанные на заказ освежители, по десять баксов за штуку. Посылаешь им фотографию, они ее распечатывают на ароматизированном картоне и почтой высылают готовую вещицу. Пару недель назад я взяла часть денег, которые мне подарили на день рожденья, и купила две такие штуки, одну себе, другую папе – правда, он ее не повесил, а сунул в бумажник. Подозреваю, что освежитель останется там навсегда: папе слишком больно видеть его каждый день.

– Хорошо получилось, – говорит Джеб, указывая на освежитель.

– Ну да, – отвечаю я. – Его сделали по фотографии Элисон, поэтому должно было хорошо получиться.

Джеб кивает, и это невысказанное сочувствие гораздо утешительнее благонамеренных слов других людей.

Я смотрю на освежитель. Это огромный черный махаон, фотография из старого альбома Элисон. Снимок потрясающий: бабочка сидит на цветке, раскинув крылья, между косым лучом света и полосой тени – на границе двух миров. Элисон обычно улавливала такие вещи, которые больше никто не замечал – моменты, когда противоположности сталкиваются, а потом сливаются. Остается гадать, какого успеха она могла бы достичь, если бы не сошла с ума.

Я постукиваю по освежителю и наблюдаю, как он качается.

Эта бабочка всегда казалась мне знакомой – она выглядит зловеще притягательно, но в то же время ее вид как будто успокаивает.

До меня доходит, что я ничего о ней не знаю – к какому виду она принадлежит, где живет. Если бы я это выяснила, то знала бы, где находилась Элисон, когда фотографировала; тогда мы хоть немножко сблизились бы. Но спросить я не могу. Элисон очень чувствительна, когда речь заходит о ее фотографиях.

Я лезу под сиденье, достаю из рюкзака айфон и принимаюсь искать «светящихся бабочек».

Пролистав двадцать страниц с татуировками, логотипами, рекламой успокоительных таблеток и маскарадными костюмами, я замечаю нарисованную бабочку. Она не совсем похожа на фотографию Элисон, но туловище у этой бабочки ярко-синее, а крылья отливают черным, так что совпадение достаточно сильное.

Когда я щелкаю по картинке, экран чернеет. Я уже собираюсь перезагрузить браузер, когда меня останавливает яркая алая вспышка. Экран пульсирует, как электронная кардиограмма. Даже воздух вокруг как будто начинает вибрировать в такт.

Веб-страница оживает. На черном фоне отчетливо выделяются цветные рисунки и белый шрифт. И в первую очередь меня поражает заглавие. «Подземцы – обитатели подземного королевства».

Дальше идет определение: «Это темное, искаженное племя сверхъестественных существ древнего мира, обитающее глубоко в недрах земли. По большей части, подземцы пользуются магией, чтобы проказничать или мстить, хотя некоторые (их немного) бывают добрыми и смелыми».

Я рассматриваю рисунки, которые так же прекрасны и жестоки, как картины Джеба. На них – светящиеся существа с переливчатой кожей, выпуклыми глазами и блестящими шелковистыми крыльями, вооруженные ножами и мечами; ужасные обнаженные гоблины в цепях, расхаживающие на четвереньках, с хвостами, похожими на штопор, с раздвоенными копытами, как у свиней; какие-то серебристые создания, похожие на фей, запертые в клетки и плачущие маслянистыми черными слезами…

Если верить сайту, подземцы в своем настоящем облике могут выглядеть буквально как угодно – они бывают маленькими, как розовые бутоны, и большими, даже крупнее человека. Некоторые способны притворяться смертными – они принимают вид реальных людей, чтобы вводить в заблуждение окружающих.

В груди у меня что-то неприятно сжимается, когда я дохожу до строчки: «Учиняя хаос в мире смертных, подземцы постоянно поддерживают контакт со своими сородичами. Они используют растения и насекомых как средства связи с подземным королевством».

Я замираю. Мир вокруг начинает вращаться. Это какой-то головокружительный крах логики. Если авторы не врут, если я имею дело не с чьей-то больной фантазией, значит, у Элисон и у меня есть свойства каких-то странных мистических существ.

Невозможно.

Машина подскакивает на выбоине, и я роняю мобильник. Когда я его поднимаю, оказывается, что сайт закрылся и Сети нет.

– М-мать…

– Просто яма. – Деб сбрасывает скорость и лениво поглядывает на меня. Просто воплощенное хладнокровие.

Я устремляю на него яростный взгляд.

– Лучше смотри на дорогу, ты, гений.

Он переключает скорости с третьей на четвертую и ухмыляется.

– «Косынка» не задалась?

– Я ищу инфу о насекомых. Здесь налево.

Я убираю телефон в рюкзак. Из-за поездки в лечебницу нервы у меня на пределе; вероятно, я читаю совсем не то, что написано буквами. Но пусть даже я почти в этом уверена, узел в животе не желает распускаться.

Джеб сворачивает на длинную извилистую дорогу. Мы проезжаем мимо выцветшего указателя: «Психиатрическая лечебница. Мир и покой для усталого разума – с 1942 г.».

Мир. Ну да. Скорее, ступор под действием лекарств.

Я опускаю окно и впускаю в салон теплый ветер. «Гремлин» пыхтит вхолостую, пока мы ждем у автоматических железных ворот.

Открыв бардачок, я достаю небольшую косметичку и шиньон, который Дженара помогла мне сделать из яркой синей пряжи. Пряди скреплены и скручены, чтобы выглядеть как дреды.

Мы направляемся к четырехэтажному зданию, которое стоит вдалеке; на фоне ясного неба оно кажется кроваво-красным. Похоже на пряничный домик. Но белая дранка на остроконечной крыше больше напоминает оскаленные зубы, чем сахарную глазурь.

Джеб паркуется рядом с папиным пикапом и глушит мотор. «Гремлин» со скрежетом замолкает.

– И давно у твоей машины такой звук?

Он снимает очки и внимательно разглядывает приборную панель, изучая цифры.

Я перебрасываю косу через плечо и стягиваю с волос резинку.

– Где-то неделю.

Волосы падают мне на грудь платиновыми волнами, как у Элисон. По папиной просьбе я их не крашу и не стригу, потому что напоминаю ему маму. Поэтому приходится изобретать альтернативные способы самовыражения.

Я наклоняюсь, так что волосы, струясь, покрывают мои колени. Надежно закрепив шиньон, откидываю голову назад и замечаю взгляд Джеба.

Он тут же принимается смотреть на приборную доску.

– Если бы ты не сбрасывала мои звонки, я бы уже проверил тебе мотор. На этой машине нельзя ездить, пока всё не исправят.

– Успокойся. «Гремлин» просто немного хрипит. Пусть пополощет горло соленой водой.

– Это не шутка. Что ты будешь делать, если застрянешь где-нибудь в чистом поле?

Я накручиваю прядь волос на палец.

– Хм… даже не знаю. Покажу грудь попутному дальнобойщику?

Джеб стискивает зубы.

– Не смешно.

Я хихикаю.

– Расслабься, я шучу. На самом деле я выставлю ножку.

У него слегка изгибаются губы, но в следующее же мгновение улыбка пропадает.

– И это говорит девушка, которая еще даже ни разу не целовалась.

Джеб вечно дразнится, что я – нечто среднее между звездой скейт-парка и героиней фильма пятидесятых. Но сейчас такое ощущение, что меня обозвали недотрогой.

Я вздыхаю. Нет смысла спорить.

– Ну хорошо. Я позвоню кому-нибудь, а сама буду сидеть в машине, заперев все двери и держа наготове перцовый баллончик, пока не прибудет помощь. Ну что, теперь можно взять с полки пирожок?

Джеб стучит пальцем по приборной доске.

– Я потом разберусь, в чем тут дело. Можешь составить мне компанию в гараже. Как раньше.

Я достаю из косметички тени для век.

– Охотно.

И тогда он улыбается по-настоящему, играя ямочками на щеках, и я узнаю прежнего веселого, задорного Джеба. При виде его лица у меня учащается пульс.

– Отлично, – говорит он. – Может, сегодня вечером?

Я фыркаю.

– Супер. Таэлор с ума сойдет, если ты уйдешь с выпускного бала пораньше, чтобы заняться моей машиной.

Джеб падает головой на руль.

– Черт, я забыл про бал. Мне еще нужно забрать костюм.

Он смотрит на часы.

– Джен сказала, тебя кто-то пригласил, но ты отказалась. Почему?

Я жму плечами.

– У меня есть один недостаток, как его… гордость.

Джеб хрюкает, достает бутылку воды, которая лежит между ручным тормозом и колонкой, и выпивает все, что осталось.

Я открываю косметичку и слегка подкрашиваю веки темными тенями, вторым слоем. Потом удлиняю контур с внешней стороны, чтобы глаза стали как у кошки, и прохожусь вдоль нижних ресниц. Мои ярко-синие радужки выделяются на черном фоне, как флуоресцентная футболка под лучами ультрафиолетовых ламп в «Подземелье».

Джеб откидывается на спинку кресла.

– Отлично. Ты уничтожила всякое сходство со своей матерью.

Я застываю.

– Я вовсе не стараюсь…

– Брось, Эл, я же все понимаю.

Он протягивает руку и касается освежителя.

Бабочка вращается, и я вспоминаю тот сайт. Узел в животе стягивается еще туже.

Я бросаю косметичку в сумочку, достаю серебристый блеск для губ, запихиваю сумочку обратно в бардачок.

Рука Джеба лежит рядом с моим локтем, и я ощущаю ее тепло.

– Ты боишься, что если будешь похожа на маму, то и станешь такой же, как она. И тоже здесь окажешься.

Я теряю дар речи. Джеб всегда умел читать в моей душе. Но сейчас… сейчас он как будто пробрался ко мне в голову.

Упаси Боже.

В горле у меня пересыхает, и я смотрю на пустую бутылку, которая лежит между нами.

– Нелегко жить в чьей-то тени, – продолжает Джеб и мрачнеет.

Уж он-то знает. Доказательством тому – шрамы, еще страшнее сигаретных ожогов, которые испещряют его грудь и руки. Я хорошо помню, что произошло вскоре после того, как Холты въехали в соседнюю квартиру. Леденящие кровь вопли за стеной в два часа ночи, когда он пытался защитить сестру и мать от пьяного отца… Самая большая удача в жизни выпала Джебу однажды вечером три года назад, когда его папаша врезался на машине в дерево.

Уровень алкоголя в крови у мистера Холта был 0.3.

Слава богу, Джеб не пьет. У него бывают приступы дурного настроения, которые плохо сочетаются с алкоголем. Он выяснил это несколько лет назад, когда чуть не убил в драке одного парня. Суд отправил Джеба на год в колонию для несовершеннолетних. Вот почему он заканчивает школу в девятнадцать лет. Джеб потерял год жизни, зато обрел будущее, потому что в колонии психолог научил его обуздывать агрессию при помощи искусства и объяснил, что системное мышление и баланс – лучшие способы держать гнев под контролем.

– Не забывай, – говорит Джеб, сплетая пальцы с моими. – Это не наследственное. Твоя мама попала в аварию.

Наши ладони соприкасаются, их разделяет только моя перчатка. Я прижимаюсь предплечьем к его предплечью, чтоб почувствовать неровные края шрамов.

Мне хочется сказать: «Я такая же, как ты».

Но я не могу. Для алкоголиков, например, есть разные программы – они могут постепенно вернуться в общество. А психи вроде Элисон… в общем, для них нет вариантов, кроме палаты с мягкими стенами и тупых столовых приборов. Это их нормальный образ жизни.

Наш образ жизни.

Опустив глаза, я вижу, что кровь пропитала повязку на колене. Я беспокойно трогаю ее. У Элисон слетает крыша при виде крови.

– Так. – Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Джеб снимает бандану, наклоняется и обвязывает мою коленку, чтобы скрыть окровавленную повязку.

Закончив, он, вместо того чтобы отстраниться, опирается локтем на колонку и проводит пальцем вдоль синей прядки у меня в волосах. Не знаю, в чем дело, то ли в наших нерешенных проблемах, то ли в недавнем разговоре, но лицо у Джеба очень серьезное.

– Ого, какие тугие эти твои дреды.

Он говорит низким бархатным голосом, от которого у меня захватывает дух.

– Сходи на бал. Прямо вот так, и пусть умоются. Гарантирую, что чувства собственного достоинства ты не лишишься.

Джеб изучает мое лицо с таким видом, который бывает у него, только когда он рисует. Напряженно. Сосредоточенно. Как будто рассматривает картину со всех сторон.

Меня.

Он так близко, что я чувствую его горячее дыхание, которое пахнет клубникой. Джеб разглядывает ямочку на моем подбородке, и я вспыхиваю.

В голове пробуждается тень – не столько голос, сколько чье-то присутствие, нечто вроде трепета крыльев под черепной коробкой. И этот трепет побуждает меня притронуться к лабрету под нижней губой Джеба.

Я инстинктивно протягиваю руку. И он даже не вздрагивает, когда я обвожу пальцем серебристый шип.

Металл теплый, а щетина на подбородке щекочет подушечку пальца. Потрясенная собственным поступком, я начинаю отстраняться…

Джеб хватает меня за руку и удерживает мой палец возле своих губ. Его глаза, обрамленные густыми ресницами, темнеют и сужаются.

– Эл… – шепчет он.

– Бабочка! – доносится через открытое окно машины папин зов.

Я вздрагиваю. Джеб откатывается на свое место. Папа не спеша шагает по безупречному газону, направляясь к «Гремлину»; на нем брюки защитного цвета и ярко-синяя рубашка, на которой серебряной ниткой вышита надпись «Спорттовары Тома».

Несколько раз глубоко вздохнув, я успокаиваю бешено бьющееся сердце.

Папа нагибается, чтобы заглянуть к нам.

– Привет, Джебедия.

Джеб откашливается.

– Здрасте, мистер Гарднер.

– Может быть, ты наконец начнешь звать меня Томас? – Папа ухмыляется, положив локоть на окно. – В конце концов, вчера ты закончил школу.

Джеб улыбается – гордо и озорно. Он всегда такой при моем папе. Мистер Холт твердил сыну, что он никогда ничего не добьется, убеждая его бросить школу и пойти работать в автомастерскую, но папа уговаривал Джеба продолжать учебу. Если бы я не злилась по-прежнему из-за того, что они сплотились против меня, я бы порадовалась очевидному доказательству их дружбы.

– Я гляжу, моя девочка тебя заарканила, и ты теперь ее личный шофер? – спрашивает папа и бросает на меня лукавый взгляд.

– Ага. Она даже нарочно растянула лодыжку, – шутит Джеб.

Почему его голос звучит настолько спокойно, в то время как я чувствую, что в моей груди бушует вулкан? Неужели Джеба ничуть не взволновало то, что произошло между нами две секунды назад?

Он тянется назад и вытаскивает деревянные костыли, которые одолжил в травмопункте «Подземелья».

– Чем ты занималась? – спрашивает папа, открыв дверцу с моей стороны.

Он явно встревожен.

Я медленно вытаскиваю ноги и стискиваю зубы от боли, когда кровь приливает к лодыжке.

– Как обычно. Катание на скейте – это сплошные пробы и ошибки.

Я смотрю на Джеба, который обходит машину, и мысленно запрещаю ему рассказывать папе об изношенном наколеннике.

Джеб встряхивает головой, и на мгновение мне кажется, что он снова меня сдаст. Но тут наши взгляды встречаются, и мои внутренности скручиваются в узел. Господи, зачем я прикоснулась к нему вот так? И без того у нас странные отношения…

Папа помогает мне подняться и присаживается на корточки, чтобы взглянуть на мою лодыжку.

– Интересно. Твоя мама была уверена, что с тобой что-то случилось. Она сказала, что ты поранилась.

Он выпрямляется (папа чуть-чуть ниже Джеба).

– Наверное, она просто предполагает худшее всякий раз, когда ты опаздываешь. Ты могла бы и позвонить.

Он поддерживает меня под локоть, пока я пристраиваю костыли под мышками.

– Извини.

– Ничего страшного. Пойдем, пока она ничего не устроила… – Папа замолкает, поймав мой умоляющий взгляд. – Э… пока мороженое не превратилось в суп.

Мы движемся по дорожке, обсаженной пионами. Вокруг цветов танцуют насекомые, и белый шум нарастает. Я жалею, что не взяла наушники и айпод.

На полпути к двери папа оборачивается.

– Может, поставишь машину в гараж? Вдруг пойдет дождь.

– Конечно, – отвечает Джеб. – Эй, спортсменка…

Я останавливаюсь, делаю оборот на здоровой ноге, крепко держась за костыли, и всматриваюсь в лицо Джеба издалека. Мне кажется, что он смущен.

– Когда ты завтра работаешь? – спрашивает он.

Я стою, как безмозглый манекен.

– Так… у нас с Джен смена начинается в двенадцать.

– Отлично. Пусть она тебя подвезет. А я тогда зайду и проверю мотор.

У меня сжимается сердце. Называется, вот и вспомнили о прежних временах. Такое ощущение, что отныне Джеб намерен меня избегать.

– Да. Конечно.

Я проглатываю недовольство и ковыляю рядом с папой дальше. Он перехватывает мой взгляд.

– У вас все нормально? Вы всегда возились в гараже вместе, сколько я помню.

Я жму плечами, когда папа открывает стеклянную дверь.

– Наверное, мы постепенно отдаляемся друг от друга.

– Не забывай, он всегда был хорошим другом.

– Друзья не пытаются тобой управлять. Это обычно делают отцы.

Подняв брови для пущего эффекта, я захожу в прохладный вестибюль. Папа молча шагает следом.

Я вздрагиваю. Больничные коридоры нервируют меня своей длиной, пустотой и желтым мигающим светом. Белый кафель усиливает звуки, быстро ходят сестры в полосатых зеленых халатах. В них они больше похожи на волонтерок, чем на квалифицированных медицинских работников.

Пересчитывая шипы на колючей проволоке, которая нарисована на футболке, я жду, когда папа поговорит с дежурной медсестрой. На мою руку садится муха. Я ее отгоняю. Она облетает вокруг моей головы с громким жужжанием, в котором слышится: «Он здесь», и устремляется в коридор.

Пока я смотрю ей вслед, папа подходит ко мне.

– С тобой точно все хорошо?

Я киваю, отгоняя видение.

– Просто не знаю, чего ожидать сегодня.

И это отчасти правда. Элисон слишком волнуется, когда видит растения и цветы, поэтому часто гулять не получается. Но она отчаянно просится на свежий воздух, и папа уговорил врача попытаться. Кто знает, что из этого выйдет?

– Да. Надеюсь, она не перевозбудится. – Папин голос обрывается, плечи сгибаются, как будто на них давит печаль минувших одиннадцати лет. – Жаль, что ты не помнишь, какой она была раньше.

Мы идем к двери, и он кладет ладонь мне на затылок.

– Такая уравновешенная. Такая собранная. Как ты. – Папа произносит это шепотом, может быть надеясь, что я не услышу.

Но я слышу, и кольцо колючей проволоки стягивается теснее, так что сердце задыхается и кровоточит.


3
Паук и муха

Не считая Элисон, медсестры и двух смотрителей, во дворике никого нет. Элисон сидит в одиночестве за черным железным столиком (их несколько, как в кафе, на забетонированном пятачке, которому придан вид мощеного).

В таких местах оформление приходится выбирать тщательно. Нигде нет стекла, не считая декоративного серебристого садового шара, надежно прикрепленного к постаменту.

Поскольку иногда пациенты хватают и швыряют мебель, ножки столика привинчены к бетону. В центре торчит зонтик в красно-черный горошек, похожий на гигантский гриб; тень заслоняет половину лица Элисон. Серебристые чайные чашки и блюдца блестят на солнце. На столе три прибора – один для папы, другой для меня, третий для нее.

Мы привезли чайный сервиз из дома много лет лет назад, когда Элисон впервые попала в клинику. Это уступка, на которую пошли врачи, чтобы она не умерла. Элисон ест только из чайной чашки, любую еду, будь то стейк или фруктовый пирог.

Ведерко мороженого со вкусом шоколадного чизкейка стоит на подставке и ждет, чтобы за него принялись. С картонных стенок скатываются капли конденсата.

Светлая коса Элисон, переброшенная через спинку стула, почти касается земли. Челка убрана под черную головную повязку. Одетая в синий халат с фартуком, как у ребенка (чтобы не запачкаться), Элисон похожа на Алису во время Безумного Чаепития. Она лучше любой иллюстрации.

И этого достаточно, чтобы я ощутила физическую тошноту.

Поначалу мне кажется, что она разговаривает с медсестрой, но тут сестра, оправляя на себе халат, встает, чтобы поздороваться с нами. А Элисон ничего не замечает – она слишком сосредоточена на металлической вазе с гвоздиками, которая стоит перед ней.

Тошнота еще усиливается, когда до меня сквозь неумолчный белый шум доносятся голоса гвоздик. Они говорят, как это больно, когда у тебя обрезан стебель, жалуются на качество воды, в которой стоят, и просят, чтобы их воткнули обратно в землю, чтобы они могли умереть спокойно.

Во всяком случае, это то, что слышу я. Остается лишь гадать, как разговоры гвоздик отражаются в поврежденном мозгу Элисон. Таких подробностей врач не знает, и я до сих пор помалкивала, не желая признаваться, что унаследовала ее болезнь.

Папа ждет медсестру, не сводя с Элисон взгляда, полного тоски и разочарования.

Кто-то касается моей руки, и я замечаю неестественно загорелое лицо сестры Мэри Дженкинс. От нее исходит смешанный запах талька и подгорелого тоста, каштановые волосы собраны в пучок, а ослепительно-белая улыбка буквально выжигает глаза.

– Привет, как дела? – певуче спрашивает она.

Сестра Дженкинс полна задора и энергии, прямо как Мэри Поппинс. Она рассматривает мои костыли.

– Ого! Ты ушиблась, лапочка?

«Нет, эти штуки сами выросли у меня из подмышек».

– Каталась на скейте, – отвечаю я, решив ради папы вести себя примерно, как бы ни докучала мне болтовня цветов на столе.

– А ты все еще катаешься на скейте? Интересное хобби…

Взгляд сестры Дженкинс, полный сожаления, очень красноречив. «Интересное хобби – для девушки». Она мрачно рассматривает мои синие дреды и густой макияж.

– Ты должна помнить, что всякие эксцессы могут расстроить твою маму.

Интересно, что она имеет в виду – костыли или мой стиль?

Медсестра смотрит через плечо на Элисон, которая, не обращая внимания на нас, по-прежнему перешептывается с цветами.

– Она сегодня уже слегка на взводе. Надо дать ей лекарство.

Сестра Поппинс вытаскивает шприц из арсенала, припрятанного в кармане. Вот за что в том числе я ее не терплю: по-моему, она обожает делать пациентам уколы.

Со временем врачи поняли, что успокоительные средства помогают держать приступы под контролем. Но они же превращают Элисон в полутруп, который ни на что вокруг не реагирует. Лично я предпочту видеть ее бодро беседующей с тараканом.

Я хмуро смотрю на папу, но он этого не замечает, потому что и сам хмурится.

– Нет, – говорит он, и его строгий, властный голос заставляет взмыть кверху подведенные карандашом брови медсестры. – Я пошлю за вами Алиссу, если что-нибудь случится. А если понадобится применить силу, тут есть садовники.

Он указывает на двух грузных мужчин, которые стригут куст. Усатые, похожие на моржей, на которых напялили коричневые комбинезоны, они могли бы сойти за близнецов.

– Ну ладно. Я буду у себя за столиком, если понадоблюсь.

Еще раз сверкнув фальшивой улыбкой, сестра шагает в здание и оставляет нас втроем. Ну или ввосьмером, если считать гвоздики.

По крайней мере, они наконец замолчали.

Когда папина тень падает на вазу, Элисон поднимает голову.

Бросив взгляд на мои костыли, она срывается с места, так что чайный сервиз дребезжит.

– Он был прав!

– Кто был прав, милая? – спрашивает папа, поправляя выбившиеся пряди у нее на висках.

Даже после многолетних мучений он не в силах устоять.

– Кузнечик.

Синие глаза Элисон блестят от тревоги и радостного возбуждения, когда она указывает на густую паутину, оплетающую спицы зонтика. По паутине бежит садовый паук размером с долларовую монетку, торопливо укрепляя под порывами ветра белый кокон – несомненно, свой будущий обед.

– Прежде чем паук его поймал, кузнечик успел кое-что крикнуть.

Элисон стискивает руки перед собой.

– Кузнечик сказал, что ты ушиблась, Элли. Он видел тебя на выходе из скейтпарка.

Я смотрю на запакованного, как мумия, пленника. Значит, это тот кузнечик, который пытался вскарабкаться по моей ноге в «Подземелье». Неужели он приехал сюда на машине?

В животе у меня что-то переворачивается. Нет. Невозможно, чтобы это был тот самый кузнечик. Элисон, наверное, случайно услышала наш разговор с сиделкой. Иногда мне кажется, что Элисон просто притворяется, будто ничего не понимает, ведь это проще, чем честно признать свою болезнь. И весь тот вред, который она причинила семье.

Она так крепко стискивает руки, что костяшки пальцев белеют. С того самого дня, когда она причинила вред мне, Элисон избегает любого физического контакта со мной. Она думает, я такая хрупкая, что могу разбиться. Вот почему я ношу перчатки – чтобы она не увидела шрамы и не вспомнила про тот случай.

Папа разводит ее руки и переплетает пальцы Элисон со своими. Она смотрит на него и понемногу успокаивается.

– Привет, помидорчик, – произносит она ровным тихим голосом.

– Привет, медвежонок.

– Ты привез мороженое. У нас свидание?

– Да. – Он целует костяшки ее пальцев и улыбается, как Элвис Пресли. – И Алисса будет праздновать вместе с нами.

– Прекрасно.

Элисон улыбается в ответ, и глаза у нее сияют от радости.

Неудивительно, что папа безнадежно влюблен. Она красива, как фея.

Папа помогает Элисон сесть. Он стелит ей на колени полотняную салфетку, кладет в чайную чашку порцию подтаявшего мороженого, ставит чашку на блюдце и подвигает к Элисон, вместе с пластмассовой ложкой.

– Il tuo gelato, signora bella, – говорит он.

– Grazie, фрикаделька! – выпаливает она с непривычной веселостью.

Папа смеется, Элисон хихикает, и этот звенящий звук наводит на мысль о серебряных колокольчиках, висящих у нас дома над задней дверью. Впервые за долгое время Элисон кажется здоровой. Я начинаю думать, что визит пройдет удачно. Учитывая все то, что в последнее время произошло в моей жизни, очень приятно обрести стабильность хоть на минуту.

Я сажусь. Папа кладет мои костыли наземь, потом помогает мне положить ногу на пустой стул рядом с Элисон. Он похлопывает меня по плечу и, наконец, усаживается напротив.

Несколько минут мы смеемся и едим из чайных чашек липкий суп со вкусом чизкейка. Разговор идет о самых обычных вещах – о конце школьного года, предстоящем бале, вчерашнем выпускном вечере, о папином магазине спорттоваров.

Такое ощущение, что у нас нормальная семья.

А потом папа все портит. Он достает бумажник, чтобы показать Элисон фотографии моих картин, которые получили приз на окружной выставке. В пластиковых кармашках, вместе с разнообразными карточками и чеками, лежат три снимка.

Первая картина – «Луна убийцы», всё в синих тонах. Синие бабочки, синие цветы, кусочки синего стекла. Вторая – «Последнее дыхание осени», круговорот осенних красок. Коричневые мотыльки, оранжевые, желтые, красные лепестки цветов. Третья мозаика, «Сердцебиение зимы», – это моя гордость, хаотическая путаница нитей перекати-поля и серебристых стеклянных бусин. Всё уложено в форме дерева. На кончике каждой ветки – сухая ягода остролиста, как будто мое дерево истекает кровью. Фон состоит из угольно-черных сверчков. Выглядит зловеще, но сочетание фантастического и естественного как раз и делает картину красивой.

Элисон взволнованно ерзает.

– Как там музыка? Алисса не забросила виолончель?

Папа прищуривается, глядя на меня. Элисон мало занималась моим образованием. Но единственное, на чем она всегда настаивала, – это чтобы я поступила в школьный оркестр, может быть потому что она сама когда-то играла на виолончели.

Я бросила в этом году, потому что у меня оставалось время только на один курс по выбору. Но Элисон мы не сказали – потому что для нее, очевидно, очень важно, чтобы я продолжала заниматься музыкой.

– Потом поговорим, – отвечает папа, пожимая ей руку. – Оцени, как она умеет подмечать детали. Совсем как ты с твоими фотографиями.

– Фотографии рассказывают историю, – бормочет Элисон. – Но никто не помнит, что нужно читать между строк.

Она выдергивает руку из папиной руки, и наступает мертвая тишина.

С глазами, полными печали, папа уже собирается закрыть бумажник, но тут Элисон замечает освежитель воздуха с фотографией бабочки… тот самый, который он так и не повесил в машине. Дрожащей рукой она выхватывает его.

– Зачем ты носишь это с собой?

– Мама… – в попытке произнести это слово, неестественное и негибкое, у меня немеет язык, как будто я пытаюсь завязать им черенок вишенки в узел. – Я это заказала для папы. Чтобы какая-то частичка тебя оставалась с нами.

Стиснув зубы, Элисон поворачивается к папе.

– Я же велела тебе спрятать тот альбом. Так? Она не должна была его видеть. Теперь это вопрос времени…

Что именно? Я окажусь там же, где и она?

Элисон думает, что фотографии свели ее с ума?

Нахмурившись, она толкает освежитель через стол и начинает мерно щелкать языком. Такое ощущение, что кто-то играет на моих внутренностях, как на гитарных струнах. Самые яростные припадки Элисон всегда начинаются с этого щелканья.

Папа настороженно сжимает освежитель в кулаке.

На мою шею садится муха. Когда я, почувствовав щекотку, смахиваю ее, она приземляется на стол возле руки Элисон и потирает свои крошечные лапки.

«Он здесь. Он здесь».

Я прекрасно слышу этот шепот сквозь ветер и обычный белый шум, сквозь щелканье языка и папино осторожное дыхание.

Элисон наклоняется к мухе.

– Нет, его не может здесь быть.

– Кого не может быть, медвежонок? – спрашивает папа.

Я молча смотрю на нее. Бывают ли у сумасшедших общие галлюцинации?

Иначе невозможно объяснить, почему мы с Элисон слышим одно и то же.

Ну или муха действительно умет говорить.

– Он оседлал ветер, – шепчет она и улетает во двор.

Элисон устремляет на меня безумный взгляд.

Я, в изумлении, застываю.

– Милая, что случилось? – Папа становится рядом и кладет руку ей на плечо.

– Что значит «он оседлал ветер»? Кто? – спрашиваю я, уже не боясь выдать Элисон свой секрет.

Она смотрит на меня – молча и очень внимательно.

– Папа, – говорю я, наклоняясь и подтягивая носок на больной ноге. – Можешь принести льда? Лодыжка болит.

Он сердито хмурится.

– А это обязательно сейчас, Алисса?

– Пожалуйста. Мне больно.

– Да, ей больно, – подтверждает Элисон, протягивает руку и касается моей ноги.

Это что-то небывалое – совершенно нормальный ласковый жест, впервые за одиннадцать лет.

Столь грандиозное событие так потрясает папу, что он уходит, не сказав больше ни слова. Судя по подергиванию левого века, обратно он вернется с сестрой Поппинс.

У нас с Элисон мало времени.

Как только папа исчезает за дверью, я сдергиваю ногу со стула, скривившись от боли.

– Так. Муха. Мы обе слышали одно и то же, да?

Элисон бледнеет.

– И как давно ты слышишь голоса?

– Какая разница?

– Большая. Я бы могла тебе сказать… кое-что. Чтобы уберечь от неверного выбора.

– Так скажи сейчас.

Она качает головой.

Возможно, Элисон сомневается, что я слышу те же голоса, что и она.

– Гвоздики. Нужно выполнить их последнюю просьбу, – говорю я, беру пластмассовую ложку и, с цветами в руке, скачу на одном костыле к краю цементного дворика, где начинается земля. Она пахнет сыростью и свежестью. Совсем недавно ее полили. Элисон следует за мной.

Садовников, похожих на моржей, нигде не видно. Но дверь сарая приоткрыта. Они, наверное, внутри. Хорошо. Нам никто не помешает.

Элисон опускается на колени и начинает копать ложкой мягкую землю. Когда ложка ломается, она продолжает рыть пальцами. Получается неглубокая могила. Она кладет в нее гвоздики и засыпает их землей.

Выражение ее лица напоминает небо, полное сгустившихся облаков, которые еще не решили, разойтись им или пролиться дождем.

У меня дрожат ноги. Столько лет женщины в нашем роду считались безумными. Но мы нормальные. Просто мы слышим то, что не слышат другие. Теперь понятно, почему мы обе одинаково услышали слова мухи и гвоздик. Главное – не отвечать насекомым и растениям в присутствии обычных людей, потому что тогда нас назовут сумасшедшими.

Мы не сумасшедшие. Ура.

Но есть проблема. Я чего-то не понимаю. Даже если голоса настоящие, все-таки неясно, почему Элисон непременно хочет одеваться, как Алиса. Почему она щелкает языком. Почему у нее случаются срывы без всякой причины. Ведь именно из-за этого, в первую очередь, она и кажется сумасшедшей. Слишком много вопросов, которые я хочу задать… но откладываю их на потом, потому что главный вопрос один.

– Почему именно наша семья? – спрашиваю я. – Почему все это происходит именно с нами?

Элисон мрачнеет:

– Мы прокляты.

Прокляты? Она что, шутит? Я вспоминаю странный сайт, который обнаружила, когда искала в Интернете бабочку. Нас прокляли какие-то мистические существа, вроде подземцев, о которых я читала? И поэтому моя бабушка попыталась взлететь? Она решила проверить теорию на практике?

– Так, – говорю я, пытаясь поверить в невозможное. Кто я такая, чтобы возражать? Последние шесть лет я болтаю с одуванчиками и муравьиными львами. Лучше уж настоящая магия, чем шизофрения. – Если это проклятие, значит, его можно снять.

– Да, – отвечает Элисон хриплым от горя голосом.

Проносится порыв ветра, и коса хлещет ее по плечам, как плеть.

– И как же? – спрашиваю я. – Почему мы еще этого не сделали?

Глаза Элисон стекленеют. Она погружается в себя – как всегда, когда пугается.

– Элисон! – восклицаю я, наклоняюсь и хватаю ее за плечи.

Она с усилием сосредотачивается.

– Потому что нужно спуститься по кроличьей норе.

Я даже не спрашиваю, реальная это нора или нет.

– Значит, я ее найду. Никто из твоих родственников случайно не может в этом помочь?

Я хватаюсь за соломинку. Британские Лидделлы даже не знают про нас. У одного из сыновей Алисы Лидделл была тайная интрижка с некоей женщиной; потом, во время Первой мировой войны, он отправился на фронт и погиб. Женщина, забеременев, перебралась в Америку, чтобы здесь растить своего незаконного ребенка.

Мальчик вырос, и у него родилась дочь, моя бабушка, Алисия. Мы никогда не общались с нашими британскими родственниками.

– Нет, – резко отвечапт Элисон. – Не впутывай их в это, Элли. Они знают не больше нашего, иначе мы не попали бы в беду.

Решимость, с которой она говорит, кладет конец вопросам, которые вызывает ее таинственное откровение.

– Хорошо. Мы знаем, что кроличья нора находится в Англии, правильно? Есть какая-нибудь карта? Письменные указания? Где мне искать?

– Нигде.

Я вздрагиваю, когда Элисон спускает с моей ноги носок и указывает на родимое пятно чуть повыше вспухшей левой лодыжки. У нее точно такое же на внутренней стороне запястья. Оно похоже на лабиринт из линий. Такие рисуют в детских книжках с головоломками.

– В этой истории скрыто больше, чем вы думаете, – говорит Элисон. – Сокровища укажут тебе путь.

– Сокровища?

Она прижимает свое родимое пятно к моему, и в точке соприкосновения я ощущаю приятное тепло.

– Читай между строк, – шепчет Элисон.

То же самое она недавно сказала про фотографии.

– Не рискуй, Элли. Пообещай, что никуда не впутаешься.

У меня щиплет глаза.

– Но я хочу, чтобы ты вернулась домой…

Она отдергивает руку от моей лодыжки.

– Нет! Я не просто так все это сделала…

Ее голос обрывается. Сидя у моих ног, она кажется такой маленькой и хрупкой.

Мне нестерпимо хочется спросить, что Элисон имеет в виду, но, главное, я просто хочу обнять ее. Я опускаюсь на колени, не обращая внимания на боль, и тянусь к Элисон. Это настоящий рай – чувствовать ее объятия, вдыхать запах шампуня, уткнувшись носом ей в висок…

Однако блаженство быстро заканчивается. Элисон словно коченеет и отталкивает меня. Какое знакомое ощущение: я отвергнута. Но тут же я вспоминаю: папа и медсестра могут вернуться в любую секунду.

– Бабочка, – говорю я. – Она тоже играет какую-то роль, правильно? Я нашла сайт. Меня вывела на него фотография черно-синего махаона.

Облака заслоняют солнце, в воздухе повисает сероватая дымка, и кожа Элисон тоже как будто меняет цвет. Взгляд у нее обостряется от ужаса.

– Значит, ты это сделала.

Она поднимает дрожащую руку.

– Теперь, когда ты сама принялась его искать, ему не придется нарушать слово. Ты – легкая добыча.

– Ты меня пугаешь! О ком ты говоришь?

– Он придет за тобой. Выйдет из твоих снов. Или из зеркала… держись подальше от зеркал, Элли! Понимаешь?

– Зеркало? – недоверчиво переспрашиваю я. – Ты хочешь, чтобы я не подходила к зеркалу?

Элисон кое-как поднимается, и я с трудом удерживаю равновесие на костыле.

– Разбитое стекло ранит не только кожу. Оно рассекает душу.

И тут, как нарочно, бандана Джеба соскальзывает с моей коленки, открыв окровавленную повязку. У Элисон вырывается тихий вскрик.

Она не щелкает языком, поэтому я не успеваю спохватиться. Элисон бросается на меня, и я ударяюсь спиной о землю. Из легких выдавлен весь воздух, между лопатками вспыхивает боль.

Элисон садится сверху и стаскивает мои перчатки. По ее щекам ручьями текут слезы.

– Из-за него я сделала тебе больно! – рыдает она. – Я больше этого не допущу!

Эти самые слова она уже говорила – и я мгновенно переношусь назад во времени и пространстве. Я пятилетняя девочка – невинная, ничего не понимающая, – которая смотрит, как за стеклянной дверью собирается весенняя гроза. Меня окутывает запах дождя и сырой земли, так что даже рот увлажняется.

Прямо напротив моего носа на дверь садится бабочка размером с ворону, с синим светящимся тельцем и крыльями, как будто сделанными из черного атласа. Я взвизгиваю, и она, сорвавшись с места, зависает в воздухе, поддразнивает, приглашает поиграть.

Сверкает молния, обрушивая сверху поток света. Мама всегда говорила, что опасно выходить на улицу во время грозы… но бабочка, вся такая прекрасная, порхает, завлекает меня, обещает, что ничего страшного не случится. Я складываю стопкой несколько книг, чтобы дотянуться до дверной задвижки, и выхожу во двор, чтобы потанцевать с бабочкой среди клумб. Между пальцами босых ног выдавливается грязь…

Мамин крик заставил меня поднять голову. Она бежала к нам, вооруженная садовыми ножницами.

– Голову с плеч долой! – вопила она и срезала все цветы, на которые садилась бабочка. Чашечки так и отлетали от стеблей.

Загипнотизированная маминой энергией, я побежала к ней. Дождь поливал нас, молния озаряла небо. Я думала, что мама танцует – и вытянула руки ей навстречу. А потом споткнулась.

Белые лепестки лежали на земле, истекая кровью. Из дома выбежал папа, и я сказала ему, что нарциссам нужен пластырь. Он ахнул, когда увидел меня. Я была слишком маленькая, чтобы понять, что у цветов не течет кровь.

Каким-то образом я оказалась на линии огня, и садовые ножницы распороли мне ладони до запястий. Врач сказал, что боли я не почувствовала из-за шока. С тех пор Элисон уже не жила дома, и это был последний раз, когда я назвала ее мамой.

Раскат грома возвращает меня в настоящее. Сердце так и колотится о ребра. Я позабыла про бабочку. Она была моей тайной приятельницей в детстве и причиной шрамов. Неудивительно, что фотография казалась мне такой знакомой.

И неудивительно, что Элисон слетела с катушек, увидев ее.

Она стонет, поднося мои обнаженные ладони к тусклому свету.

– Прости, прости! Он использовал меня, и я погубила тебя. Ты достойна лучшего. Мы все достойны…

Элисон откатывается в сторону и выкапывает гвоздики. Земля осыпается со стеблей.

– Он ее не получит! Так и скажите…

Элисон стискивает цветы в руках, как будто пытается задушить их. Потом она отбрасывает смятые гвоздики, неверной походкой идет к зеркальному шару и пытается выдернуть его из земли.

Шар не поддается, и тогда она начинает молотить по нему кулаками. Я хватаю Элисон за локоть, боясь, что она поранится.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Перестань.

– Ты слышишь меня? – кричит она, обращаясь к серебристому шару и вырываясь из моей хватки. – Ты ее не получишь!

Что-то движется в зеркальной поверхности, какая-то смутная тень. Но, если присмотреться, становится ясно, что это всего лишь отражение Элисон, которая вопит так яростно, что вздуваются жилы на шее.

То, что происходит дальше, похоже на сон. Над головой спиралью закручиваются облака. Начинается ливень. Я смотрю сквозь дождевые струи и вижу – будто в замедленном действии – как ветер захлестывает косу Элисон вокруг шеи. Она заходится надрывным кашлем и сгибается пополам, вцепившись пальцами в косу, чтобы ослабить удавку.

– Элисон!

Я бросаюсь к ней, лишь мимоходом заметив, что лодыжка перестала болеть.

Элисон падает на раскисшую землю, ловя ртом воздух. Дождь лупит так, как будто нас обстреливают камушками. Ногти Элисон, с забившейся под них грязью, рвут белокурую косу, которая ее душит. В отчаянии она даже обдирает себе кожу на шее. Ссадины наливаются кровью. Глаза у Элисон выпучиваются, взгляд мечется по сторонам. Она отчаянно пытается вздохнуть, колотя ногами в тапочках по грязной земле.

– Алиссса… – шипит она, не в силах говорить.

Пытаясь бороться с косой, я плачу и от слез не вижу собственных рук. Вдалеке бьет молния – раз и другой. И вдруг пряди волос обвиваются вокруг моих пальцев и стягивают их так сильно, что я боюсь – суставы не выдержат. Против моей воли пальцы стискивают шею Элисон.

Кто-то пытается сделать так, чтобы я убила собственную мать!

Меня захлестывает горячая волна дурноты.

– Нет!

Но чем упорней я пытаюсь освободить нас обеих, тем крепче мы оказываемся сплетены. Мои искусственные дреды прилипают к шее, как мокрая половая тряпка. Дождь и слезы смешиваются с макияжем, и на грязный фартук Элисон падают черные капли.

– Отпустите! – кричу я волосам.

– Элли… перестань… – Голос Элисон звучит чуть слышно. Он похож на свист воздуха, который выходит из проколотой шины.

Коса снова обвивает мои пальцы.

– Прости, – рыдая, шепчу я. – Я не хочу…

Гром отзывается в моих костях. Он похож на издевательский смех злого духа. Как бы я ни старалась, пряди только сильней припутывают мои пальцы к шее Элисон и стягиваются всё туже. Руки у нее обмякают. Она синеет, глаза закатываются так, что радужка исчезает…

– Помогите, кто-нибудь! – кричу я что есть мочи.

Прибегают садовники. Две пары мясистых рук обхватывают меня со спины, и в ту же секунду коса безжизненно повисает.

Элисон делает глубокий хриплый вздох, наполняя легкие, и кашляет.

Садовник помогает мне устоять на ногах.

Появлятся сестра Дженкинс со шприцем наготове. Папа бежит следом, и я падаю ему на руки.

– Я н-н-не… – заикаюсь я. – Я никогда б-бы…

– Я знаю, – говорит папа, обнимая меня. – Ты хотела удержать ее, чтобы она не причинила себе вред.

От его прикосновений моя промокшая одежда липнет к телу.

– Это не она, – бормочу я.

– Конечно, – шепчет папа мне в макушку. – Твоя мама, к сожалению, давно не владеет собой.

Я подавляю тошноту. Папа не поймет. Элисон вовсе не пыталась удавиться – ее волосами управлял ветер. Но какой здоровый человек в это поверит?

Прежде чем закрыть глаза, Элисон произносит запинающимся шепотом, как пьяная:

– Маргаритки… скрывают клад. Спрятанный клад.

И впадает в забытье, превратившись в слюнявого зомби.

А я остаюсь одна перед лицом бури.


4
Нити бабочки

Чтобы устроить Элисон в палате, уходит столько времени, что папе приходится самому отвезти меня на работу. Мы останавливаемся у единственного в Плезансе магазинчика винтажной одежды. Он находится в людном торговом комплексе, в историческом центре города. С одного бока с ним соседствует бистро, а с другого ювелирный салон. «Спорттовары Тома» – через дорогу.

– Если что, я на месте. Один звонок – и я отвезу тебя домой.

Папа хмурится, и в углах рта у него собираются морщинки.

Я молчу, по-прежнему пытаясь понять, не померещилось ли мне. Смотрю на розовый кирпичный фасад, на черный железный забор. Мой взгляд то сосредотачивается на витых черных буквах над дверью магазина – «нити бабочки», – то отплывает.

Я держу перед глазами освежитель-бабочку. Запах напоминает о весне, прогулках, счастливых семьях. Но внутри у меня зима, и моя семья несчастнее, чем когда-либо. Я хочу сказать папе, что галлюцинации Элисон реальны, но без доказательств он просто решит, что я тоже схожу с ума.

– Тебе необязательно сегодня работать, – говорит папа, взяв меня за руку.

Даже сквозь перчатку его прикосновение кажется ледяным.

– Всего два часа, – отвечаю я охрипшим от крика голосом. – Джен никого не успела найти себе на замену, а Персефона уехала.

По пятницам наш босс, Персефона, отправляется на охоту: она ездит в ближайшие города на барахолки и гаражные распродажи в поисках интересных вещей. Что бы там ни думал папа, я вовсе не мученица.

С трех до пяти – мертвый час; лишь вечером к нам начинают заглядывать покупатели. Я намерена воспользоваться затишьем, чтобы сесть за магазинный компьютер и поискать тот сайт с бабочкой.

– Мне пора, – говорю я, сжав папину руку.

Он кивает.

Я открываю бардачок, чтобы убрать освежитель, и оттуда высыпается куча бумаг. Мое внимание привлекает оказавшаяся наверху брошюра. На нежно-розовой обложке самым обычным белым шрифтом написано: «ЭШТ. Шоковая терапия – правильный выбор».

Я поднимаю брошюру.

– Что это?

Папа наклоняется, чтобы убрать вывалившиеся бумаги.

– Потом поговорим.

– Папа, пожалуйста.

Он словно коченеет – и смотрит в окно.

– Ей пришлось вколоть еще одну дозу успокоительного.

Я вздрагиваю, словно от удара. Мне не хватило смелости последовать за Элисон, когда ее в кресле на колесах вкатили в палату с мягкими стенами. Я съежилась на кушетке в вестибюле и стала смотреть какое-то дурацкое реалити-шоу по телевизору, машинально дергая свои испорченные дреды.

Нормальная жизнь? Нет, не встречали.

– Ты меня слышишь, Элли? Две дозы меньше чем за час. Все эти годы Элисон успокаивали при помощи лекарств. – Папа стискивает руль. – Но ей становится хуже. Она кричала про кроличьи норы, про бабочек… про потерянные головы. Лекарства уже не помогают. И врачи предложили другой вариант.

Мой язык впитывает слюну, как губка.

– Если ты прочитаешь первый абзац, – продолжает папа и показывает мне какие-то цифры на странице, – то увидишь, что этот метод снова входит в обращение спустя много…

Я перебиваю – поспешно и потому слишком громко:

– Для этого используют электрических угрей?

– Так было раньше. Их оборачивали вокруг головы пациента. Электрический тюрбан.

Я слышу слова, но ничего не понимаю. Все, что я могу, – думать о своих домашних питомцах. Я рано выяснила, что завести кошку или собаку у меня не получится. И не потому что животные со мной разговаривают; на моей частоте только насекомые и растения. Но каждый раз, когда кошка Дженары ловила и убивала таракана, я чуть не сходила с ума, слушая его крики. Поэтому я завела угрей. Они такие элегантные и загадочные – и поражают добычу электрическим током. Это тихая, исполненная достоинства смерть. Точно так же умирают от удушья насекомые в моих ловушках.

И все-таки я лезу в аквариум, только надев предварительно резиновые перчатки. Даже не представляю, что угри способны сделать с человеческим мозгом.

– Элли, теперь все не так, как семьдесят лет назад. Терапия производится при помощи электродов, под анестезией. Мышечный релаксант делает человека нечувствительным к любой боли.

– Побочный эффект – поражение мозга.

– Нет, – и папа вслух читает перевернутый вверх ногами текст: – «Почти все пациенты, подвергшиеся ЭШТ, впоследствии жалуются на некоторую рассеянность, невозможность сосредоточиться и непродолжительную потерю памяти, но достоинства метода перевешивают эти временные неудобства».

Он встречается со мной взглядом; левый глаз у папы подергивается.

– Кратковременная потеря памяти – это просто неудобство, а не поражение мозга.

– Нет, это форма поражения мозга.

Будучи в течение одиннадцати лет дочерью душевнобольной женщины, трудно не набраться сведений о психологических аномалиях.

– Не исключаю, что это было бы даже к лучшему, поскольку воспоминания последних лет у твоей мамы связаны только с лечебницей, бесконечными уколами и обследованиями.

Глубокие складки вокруг папиного рта напоминают ущелья. Я бы что угодно отдала, лишь бы увидеть сейчас его улыбающимся, как Элвис Пресли…

У меня перехватывает горло.

– Кто ты такой, чтобы решать за нее?

Губы у него сжимаются, лицо делается суровым, как всегда, когда я переступаю черту.

– Я – человек, который любит свою жену и дочь. И я смертельно устал.

В папиных глазах – смесь покорности и бунтарства. Мне хочется свернуться клубочком и заплакать.

– Элисон пыталась покончить с собой у тебя на глазах. Даже если она физически неспособна себя удушить, это не важно. Очевидно, лекарства не действуют. Нужно идти дальше.

– А если и это не сработает, что тогда? Лоботомия открывалкой для консервов?

Я отшвыриваю брошюру, и она ударяет папу по ноге.

– Элли! – резко восклицает он.

Я вижу его насквозь. Папе отчаянно хочется, чтобы Элисон вернулась, но не ради меня. Одиннадцать лет он тосковал по ней – по женщине, которая ходила с ним в кино, шлепала по лужам после дождя, пила лимонад, сидя на качелях, и, как и он, мечтала о счастливом будущем.

Но если папа согласится на шоковую терапию, Элисон, возможно, никогда уже не станет прежней.

Я распахиваю дверцу и выбираюсь на тротуар.

Пусть даже вечернее солнце пробилось сквозь облака, все мое тело охватывает дрожь.

– По крайней мере, разреши, я подам тебе костыли.

Папа принимается вытаскивать их из-под пассажирского сиденья.

– Они мне больше не нужны.

– Но Джеб сказал, что ты растянула…

– Мысль свежая и оригинальная, папа: Джеб не всегда прав.

Я развязываю бандану, которая прикрывает повязку на колене. Лодыжка перестала болеть, после того как мы с Элисон соприкоснулись родимыми пятнами. Более того, даже разбитая коленка выглядит лучше. Еще одна необъяснимая странность. Допустим. Мне некогда об этом думать. Есть дела и посерьезнее.

Папа смотрит в даль, сжав зубы.

– Бабочка…

– Не называй меня так, – огрызаюсь я.

Мимо, разговаривая, проходят две покупательницы. Папа мрачнеет. Меньше всего я хочу обидеть его: он годами поддерживал Элисон, не говоря уж о том, что в одиночку растил меня.

– Извини. – Я придвигаюсь ближе. – Давай просто как следует выясним, хорошо?

Он вздыхает:

– Я уже подписал согласие.

И тогда я перестаю изображать понимание и сочувствие. Меня захлестывает гнев.

– Зачем?!

– Доктор предложил мне этот вариант несколько месяцев назад. Я долго его обдумывал. Поначалу просто в голове не укладывалось. Но… короче, они начнут в понедельник. Потом мы вместе съездим повидать маму.

По моей шее поднимается волна неприятного жара. Влажность после грозы и белый шум от вьющихся вокруг насекомых лишь усугубляют положение.

– Пожалуйста, постарайся понять, – просит папа. – Я очень хочу, чтобы она вернулась домой.

– И я тоже хочу.

– Значит, надо сделать все возможное, чтобы это произошло.

Внутри меня, хлопая крыльями, вновь оживает тень. И, поддавшись ей, я напрямую говорю то, что думаю:

– Да. Ради этого я готова даже прыгнуть в кроличью нору.

Я хлопаю дверцей.

Папа сигналит, несомненно желая объяснений. Но я вбегаю в магазин, не оглядываясь.

Чирикает автоматический дверной звонок, порыв ветра колышет хрустальные каплеобразные подвески на люстре. Я стою как громом пораженная, и под струей воздуха из кондиционера моя сырая одежда становится холодной. Густой кокосовый запах свечей, которые горят вдоль стен, наконец помогает мне расслабиться.

– Эл, это ты? – раздается из кладовки приглушенный голос Дженары.

Я откашливаюсь и стискиваю в руке освежитель. Торопясь сбежать, я забыла оставить его в машине.

– Ага.

– Ты видела мое платье для выпускного? Оно на стойке.

Я снимаю со стойки единственную вешалку с платьем, завернутым в полиэтилен.

Несколько месяцев назад Джен купила в «Нитях бабочки» два платья. Она резала и кромсала их, и в результате получился облегающий корсаж на бретельках, переходящий в расклешенную юбку. Все вместе – сочетание полосатого принта и розовой сетки. Нашитые вручную радужные блестки переливаются на свету, когда я вешаю платье обратно на стойку.

– Неплохо, – говорю я.

На самом деле – просто замечательно, и при нормальных обстоятельствах я бы восхитилась очередным модным творением Джен. Но сегодня мне не хватает сил.

Я бросаю бабочку-освежитель под прилавок, рядом с косметичкой Дженары. Мой махаон приземляется на книжки по мифологии, которые читает Персефона.

У меня вдруг возникает ощущение, что за мной наблюдают, и я оглядываюсь через плечо на постер, висящий на стене. Это плакат из фильма «Ворон». Персефона обожает главного героя – черный кожаный костюм, белое лицо, черный макияж, постоянная мрачная ухмылка. С этим актером, помнится, связана какая-то тайна. Он погиб на съемках.

Постер всегда привлекал мое внимание. Даже в плоском изображении взгляд у Ворона очень проникновенный. Он как будто знает меня, а я его. Хотя я ни разу не смотрела фильм, актер кажется знакомым – до такой степени, что я чувствую запах кожаных одежд, скрывающих его тело, чувствую щекой их гладкость…

«Он здесь». Я подпрыгиваю, когда моего слуха касаются те самые слова, которые недавно сказала муха. Только на сей раз это не шепот, не белый шум, к которому я привыкла. Это мужской голос с ощутимым акцентом кокни.

Вдоль стен магазина тянутся зеркала, и в них что-то быстро мелькает. Я присматриваюсь – и не вижу ничего, кроме собственного отражения.

«Он оседлал ветер». Этот голос гулом отдается в моей крови. Порыв холодного ветра прилетает неизвестно откуда и задувает свечи, оставив только лучи заката и лампу над головой.

Я пячусь задом, пока не стукаюсь о прилавок. Бездонные глаза с постера следят за каждым моим движением, как будто этот актер и есть тот человек, который разговаривает с моим сознанием и повелевает ветром. Меня охватывает холодная дрожь…

– Эл! – Зов Джен разрушает чары. – Помоги вынести вещи! Пока я не ушла, надо выставить «Темного ангела».

Я заставляю себя оторваться от гипнотического взгляда Ворона и шагаю в кладовку. С щелчком выключается кондиционер. Порыв воздуха, загасивший свечи, возможно, донесся из вентиляции.

Я нервно смеюсь. Я устала, проголодалась и еще не отошла от шока. Мои галлюцинации реальны, а родные прокляты. Только и всего. Какие пустяки, правда?

Нет.

Мои влажные ботинки хлюпают, когда я ступаю по черно-белому кафелю. Дженара ждет на пороге, держа в руках такую высокую стопку одежды и всякого барахла, что поверх нее она ничего не видит.

– Неплохое платье, да? – доносится из-за вещей ее голос. – Учти, ты можешь здорово поднять своей лучшей подруге самооценку.

– Просто супер. Брету понравится.

Все еще чувствуя на себе взгляд парня с плаката, я привстаю на цыпочки и снимаю с верху груды синий парик и миниатюрную дым-машину.

– Как будто это имеет какое-то значении, – говорит Дженара из-за покачивающейся стопки. – Между прочим, Джеб обещал разбить Брету голову, как тыкву, если я не вернусь домой к полуночи. Вот так милая сказка про Золушку превращается в кошмар. Мой брат псих.

– Да, в последнее время он вошел в роль.

Стопка начинает расползаться. Я хватаю с верха еще несколько вещей, и наконец появляется лицо Джен.

Ее густо накрашенные зеленые глаза лезут на лоб, когда она видит меня.

– Блинский пень. С кем ты сцепилась? Вы что, устроили с Джебом битву в грязи?

– Ха.

Я иду к витрине и складываю вещи на подоконнике рядом с Оконной Приблудой, манекеном Персефоны.

Дженара кладет поверх груды угольно-черные крылья. Они поблескивают, расшитые черными пайетками.

– Я серьезно. В чем дело? Я думала, ты собиралась навестить маму. Эл… – Джен касается моей руки. – Что-то случилось?

Несколько темно-розовых прядей выпали из ее высокой прически. Пряди извиваются, как язычки пламени, на фоне узкого черного платья, и я вспоминаю, как бесновались волосы Элисон.

– Она слетела с катушек, – говорю я. – Набросилась на меня.

Остальные подробности застревают в горле. Как Элисон обрили, чтобы она больше не попыталась удавиться (теперь я догадываюсь, что это была часть подготовки к шоковой терапии). Как ей вытирали слюну, как надели на нее подгузник, потому что человек, которому вкололи сильное успокоительное, не контролирует свои отправления. И самое страшное – как они вкатили Элисон, затянутую в смирительную рубашку и похожую на высохшую старуху, в камеру с мягкими стенами. Вот почему я не смогла войти туда и попрощаться. Я решила, что уже видела достаточно.

– Эл… – негромко и ласково говорит Джен. Она притягивает меня к себе и обнимает.

Я чувствую успокаивающий запах ее шампуня – цитрусы и жвачка.

– Я сама накрашусь и все тут разложу. Иди домой.

– Не могу. – Я крепче прижимаюсь к ней. – Не хочу быть среди вещей, которые напоминают об Элисон. Не сейчас.

– Тебе лучше не оставаться одной.

Чирикает звонок, и неспешно входят три женщины. Мы с Джен отступаем в тень.

– Я буду не одна, – отвечаю я. – Магазин же открыт.

Джен наклоняет голову набок и оценивающе смотрит на меня.

– Слушай, я могу побыть здесь еще полчаса. Отдохни, приведи себя в порядок. Я займусь покупателями.

– Ты уверена?

Она отводит с моего лица спутанные волосы.

– Абсолютно. Не можешь же ты принимать клиентов в таком виде, как будто сбежала из цирка. А вдруг зайдет какой-нибудь клевый парень?

Я выдавливаю улыбку.

– Возьми мою косметичку, – продолжает Джен. – У меня есть еще шиньоны.

Я роюсь в отложенных вещах в кладовке, беру, в числе прочей одежды, сапоги на платформе и запираюсь в крохотной душевой. Из вентиляции над раковиной тянет ледяным холодом. Флуоресцентный цвет крошечной лампы искажает мое отражение в зеркале. Я расчесываю спутанные волосы и прикрепляю фиолетовые дреды, которые выдала мне Дженара.

Почти весь макияж у меня потек, оставив грязные разводы на лице. Передо мной маячит лицо Элисон. Но если всмотреться внимательнее, это не она, а я – в смирительной рубашке и тюрбане из электрических угрей. Я гримасничаю, как Чеширский кот, прихлебывая тушеное мясо из чайной чашки.

Сколько есть времени, прежде чем проклятие начнет действовать по-настоящему?

Я прислоняюсь к раковине, развязываю бандану и вдыхаю запах Джеба.

До сегодняшнего дня я мечтала лишь о том, чтобы поехать в Лондон, тусить там с Джебом и зарабатывать баллы для колледжа. Просто удивительно, как меняются приоритеты за несколько часов.

Если я не сумею попасть в Англию и найти кроличью нору, Элисон поджарят мозг, а я через несколько лет окажусь там же, где и она. Но я ни за что не смогу к понедельнику заработать достаточно денег на билет.

Не говоря уж о паспорте.

Стиснув зубы, я снимаю порванные лосины и повязку.

Рана на колене уже почти затянулась, нет даже струпа.

Я слишком измучена, чтобы гадать о причинах. Я включаю холодную воду и смываю с себя физические напоминания о случившемся, потом сушу феном тело и белье. Подведя глаза темно-зеленым и натянув колготы в фиолетовую, зеленую и красную клетку, я надеваю мини-юбку с пышными красными оборочками. Зеленая футболка с рукавами-крылышками, красный корсаж, фиолетовые перчатки без пальцев – и я готова встречать клиентов.

Я бросаю последний взгляд в зеркало. Что-то движется у меня за спиной – блестящее и черное, как крылья, которые лежат в куче вещей. Мне на ум приходит странное предупреждение Элисон: «Он придет за тобой. Он выйдет из твоего сна. Или из зеркала… Держись подальше от зеркал».

Я взвизгиваю и оборачиваюсь.

Там нет никого, кроме моей собственной тени. Комнатка как будто съеживается. Она становится маленькой и начинает вращаться, как будто меня засунули в коробку и спихнули с холма.

В отчаянной попытке поскорей вернуться к Джен, я выскакиваю в тускло освещенную кладовку и чуть не падаю, запутавшись в шнурках.

Она бросается ко мне навстречу.

– Господи…

И ведет к высокому табурету за прилавком.

– Ты так выглядишь, как будто у тебя сейчас голова треснет. Ты что-нибудь ела?

– Суп из мороженого, – отвечаю я.

Хорошо, что покупательницы уже ушли и не видели моего появления.

Я вся дрожу.

Джен щупает мой лоб.

– Тебя, кажется, знобит. Наверно, сахар в крови упал. Я принесу что-нибудь из бистро.

Я хватаю подругу за руку.

– Не уходи.

– Да ладно, я сейчас вернусь.

Поняв, что Джен вот-вот примет меня за ненормальную, я меняю тактику.

– Витрина. Нам же надо…

Я замолкаю, заметив, что Джен уже все разложила.

– О.

– Да, – говорит та, высвобождая свой рукав из моих пальцев. – И свечи я тоже зажгла. Зачем ты их задула? Тебе надо расслабиться, они бы не помешали. Я сейчас схожу куплю круассан и что-нибудь попить – без кофеина. Никогда еще не видела тебя в таком состоянии.

Она выходит из магазина, прежде чем я успеваю ответить.

За ней закрывается дверь, и я остаюсь наедине с витриной, которую она украсила. Оконная Приблуда наряжена в синий парик и костюм темного ангела. Огромные крылья прикреплены к плечам манекена при помощи кожаных ремней. На перьях сверкают черные блестки, из миниатюрной дым-машины, окутывая зловещую композицию, струится пар. Почему-то всё это очень органично смотрится вместе.

Я думаю о своем знакомом махаоне. Почему Элисон гонялась за ним с ножницами? Только ли потому, что бабочка выманила меня из дома во время грозы? Нет, дело в чем-то более серьезном, в какой-то давней вражде, которой я не понимаю.

Я неохотно поворачиваюсь лицом к постеру. Темные глаза Ворона смотрят прямо на меня, как будто пронизывая насквозь.

– Ты ведь знаешь, так? – шепотом спрашиваю я. – Ты знаешь.

Тишина.

Я фыркаю – и вполне сознаю своё одиночество. Очевидно, я совсем схожу с ума. Шепчущие насекомые и цветы – это уже само по себе плохо. Но ожидать ответа от рисунка?..

Дурдом по мне плачет.

Дрожа, я подхожу к компьютеру, который стоит по ту сторону прилавка, и нахожу сайт, который видела в машине. Я проматываю все, что уже успела прочитать, ища хоть какую-нибудь связь с бредом Элисон.

Там есть и другие картинки – белый кролик, костлявый как скелет, цветы с руками, ногами и окровавленными пастями, морж, у которого из нижней части туловища растет нечто вроде древесных корней. Это, видимо, персонажи «Страны Чудес» после большой дозы радиации. Но определенная логика есть: бабочка и обитатели подземного мира каким-то образом связаны с историей Льюиса Кэрролла. Неудивительно, что бабушка Алисия рисовала на стенах персонажей книжки.

Начиная с Алисы Лидделл, женщины из нашей семьи сходили с ума. Может быть, Алиса действительно спустилась по кроличьей норе, а потом вернулась и рассказала о том, что увидела, но после пережитого так и не стала прежней. А кто бы после такого остался прежним?

И тут у меня волосы встают дыбом, как будто я получила удар током. В самом низу страницы, на черном фоне, я вижу рамку в стиле ретро, с плющом и цветами, и стихотворение, набранное затейливым белым шрифтом.

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

Я видела этот стишок в книге. Схватив блокнот, я помечаю страничку – «Страна Чудес» – и переписываю стихотворение от слова до слова.

Потом открываю новое окно и ищу толкования. На одном сайте приведены четыре возможных объяснения. А вдруг они все ошибочны? Я бегло просматриваю два, и вдруг мое внимание привлекает третье.

Рядом с текстом есть иллюстрации – создания с длинными носами, похожими на штопор, роют норки под солнечными часами. Я узнаю то, что вижу, – и закрываю глаза. На внутренней стороне моих век, словно на экране, играют дети. Крылатый мальчик и белокурая девочка ныряют в нору под статуей, изображающей ребенка, который держит на голове солнечные часы.

Не знаю, откуда взялась эта сцена. Наверное, я видела ее в кино, только не помню, в каком. Но дети кажутся абсолютно реальными – и очень знакомыми.

Я переписываю в блокнот определения. «Варкалось» – это четыре часа дня, «шорьки» – сказочные существа, помесь барсука и ящерицы. Вместо носа у них штопор, и они вьют гнезда под солнечными часами. «Пыряться» – значит ввинчиваться в землю, как гигантское сверло, чтобы получился туннель. В контексте стихотворения нору роют не просто так, а в определенном месте, поскольку «нава» – это трава, растущая под солнечными часами.

У остальных слов определений нет, но хотя бы есть с чего начать.

Если суммировать стишок и образы в моей голове, то кроличья нора, очевидно, находится под статуей мальчика с солнечными часами. Нужно просто ее найти.

Я снова возвращаюсь на сайт, посвященный подземцам, и просматриваю его на тот случай, если какие-то детали от меня ускользнули. В самом низу, до самого конца страницы, – большое черное пространство. Ни текста, ни картинок, хотя места вполне достаточно. Может быть, администратор сайта решил оставить его про запас.

Я уже собираюсь закрыть страницу и поискать в Англии статую в виде мальчика с часами, в надежде узнать, где она находится, как вдруг замечаю какое-то движение на черном фоне. Как будто сверчок плавает в чернилах. Но это не сверчок – на экране порхает нарисованная черная бабочка, точь-в-точь тот махаон из моего прошлого.

Я начинаю думать, что он имеет отношение ко всему – к детям, которых я видела под солнечными часами, и к проклятию, постигшему мою семью. Если бы я только могла припомнить о нем что-нибудь еще! Но воспоминания размыты и смутны, как будто я смотрю сквозь облака с головокружительной высоты.

Мой взгляд вновь привлекает движущаяся картинка на сайте. Она появляется на верху пустого черного пространства и ползет вниз. Когда бабочка преодолевает примерно четверть пути, за ней проявляется яркая синяя надпись.

«Найди сокровище».

Я читаю и перечитываю эти слова, пока глаза не начинает щипать. Поразительно. Элисон ведь сказала то же самое: «Маргаритки скрывают клад. Спрятанное сокровище».

Папа перекопал цветник много лет назад, когда Элисон впервые оказалась в лечебнице. Он уничтожил клумбы. Там ничего не может быть зарыто. Так что это значит?

На экране появляется следующая строчка. «Если хочешь спасти мать, используй ключ».

Я отскакиваю от компьютера. Сердце колотится, обтянутые перчатками ладони потеют. Мне ведь не мерещится?

Слова продолжают мерцать.

Каким образом кто-то может со мной общаться?

Откуда ему известно про Элисон и как он нашел меня?

Я обвожу взглядом пустой магазин.

Надо кому-то рассказать. Не папе, конечно, – он запишет меня на шоковую терапию, зуб даю. А Дженара решит, что это кто-то из моих школьных мучителей сыграл идиотскую шутку.

Но Джеб… Хотя в последнее время между нами повисло странное напряжение, я знаю, что он всегда будет на моей стороне. Я покажу ему сайт. Одна мысль о его ободряющей улыбке – улыбке, которая говорит, что он понимает меня, как никто, – придает мне сил.

Я слышу звонок и поднимаю голову. Передо мной стоит Таэлор. Я с трудом подавляю стон. Ее шикарные, до плеч, волосы отливают золотом на солнце. На сумочке, которую она держит в руках, сверкающими буквами написано «Шик, блеск, красота».

Я снова поворачиваюсь к компьютеру. Но на экране пусто, мерцает сообщение об ошибке.

– Привет, Алисса, – говорит Таэлор и перебирает украшения на стойке рядом с прилавком. – Продала сегодня что-нибудь?

Она держит в руке блестящую брошку из искусственного хрусталя в виде черепа со скрещенными костями.

– Тут есть хоть одна вещь, от которой не несет погребальным бюро?

Не обращая на нее внимания, я ищу URL. Снова появляется сообщение об ошибке.

Я дергаю мышкой. Если сайт пропал с концами, я никогда не сумею убедить Джеба, что мне не померещилось.

Таэлор неспешно подходит ближе. Одна из ручек дизайнерской сумочки соскальзывает с ее загорелого плеча.

– Хотя, наверное, не важно. Таких, как ты, не волнует, кто носил эти вещи. Даже если они взяты с мертвых.

Она ненадолго замолкает, чтобы посмотреть на какую-то блузку и поморщиться, а потом небрежно бросает сумочку на прилавок и упирается в край стола изящными руками. Некогда Таэлор была звездой теннисного корта, но ее отец ни разу не пришел не матч, и она бросила. Какая досада.

Благодаря десятисантиметровой платформе моих сапог наши глаза оказываются почти на одном уровне.

– Тебе что, не надо готовиться к выпускному? – спрашиваю я, надеясь, что Таэлор уйдет.

Глаза у нее делаются круглыми и невинными.

– Именно поэтому я здесь. Я зашла в соседний магазин, чтобы купить Джебу подарок на выпускной. Завезу ему сегодня же, чтобы он сразу надел.

Я не спрашиваю, что такое она могла купить Джебу в ювелирном магазине.

– Что это? – спрашивает Таэлор и придвигает к себе мой блокнот.

Я пытаюсь его выхватить, но она оказывается проворнее.

– Страна Чудес? Собираешь инфу о фамильных кроликах?

– До свиданья, – говорю я, отбирая у Таэлор блокнот и случайно сталкивая сумочку на пол.

Она даже не удосуживается ее поднять. Взгляд у Таэлор становится ледяным.

– Нет, не до свиданья. Нам надо поговорить.

Что-то, как всегда, трепещется в голове и подзуживает меня дать отпор. Почувствовав прилив адреналина, я даю волю языку.

– Спасибо, но я, скорее, предпочту говорить с навозным жуком.

Глаза Таэлор расширяются, как будто она не ожидала услышать в ответ оскорбление. Я улыбаюсь. Очень приятно в кои-то веки оставить последнее слово за собой.

Лишь через несколько секунд ей удается придумать ответ.

– Значит, ты разговариваешь с навозными жуками? Очень приятно, что наконец-то ты нашла себе новых друзей. И не думай, что сможешь и дальше изображать бедную и несчастную, чтобы через месяц помешать Джебу уехать в Лондон со мной.

– С тобой?

А я-то думала, что выиграла первый раунд. Такое ощущение, будто на меня в упор направили свет шахтерского фонарика, точь-в-точь как утром, когда я упала со скейта.

– А он тебе еще не сказал? – спрашивает Таэлор, буквально сияя. – Ну, неудивительно. Его так беспокоит твоя хрупкая нервная система.

Она опирается о прилавок, так что ее лицо оказывается совсем рядом с моим. Запах дорогих духов щекочет ноздри.

– В следующем году я буду учиться на подготовительных курсах в Лондоне. Мне предложили там модельный контракт. Папа снимет для Джеба квартиру. Сплошные плюсы. Джеб сможет завести полезных знакомых среди людей, с которыми я буду пересекаться, а на выходных мы будем тусить у него. Очень мило, правда?

У меня все сжимается в груди.

Таэлор отодвигается, и на ее лице я вижу страх. Почему? Из-за Таэлор я лишилась единственной возможности вернуть дружбу Джеба. Она победила.

– Ого. А ты правда думала, что у тебя есть шанс? – насмешливо спрашивает она. – Ну, если он несколько раз попросил тебя попозировать, это еще не значит, что он к тебе неравнодушен.

Я роняю челюсть. Джеб никогда не просил меня позировать. Он иногда набрасывал что-то в альбоме, когда мы проводили время вместе, но я никогда и не подозревала, что он рисовал меня.

– Его тема – трагедия и смерть, поэтому, конечно, Джебу нравится твой замогильный стиль. Это не комплимент, не заблуждайся.

Я слишком потрясена, чтобы ответить.

– Нам обеим он нравится, – говорит Таэлор уже мягче, и я понимаю, что в кои-то веки она искренна. – Но если ты любишь Джеба по-настоящему, то позволишь ему жить так, как будет лучше для него. Он слишком талантлив, чтобы до конца жизни нянчиться с тобой, как твой бедный папа. Тебе не кажется, что это было бы огромной трагедией?

Мне нестерпимо хочется выцарапать ей глаза…

– По крайней мере, мой папа достаточно меня любит и всегда поддерживает.

Эти слова – как отравленные стрелы. Я вижу, что Таэлор уязвлена, и немедленно сожалею о сказанном.

Чирикает звонок, и я чувствую аромат эспрессо.

– Блин, – говорит Джен, злобно глядя на Таэлор с порога. – Ты что тут делаешь?

Она протягивает мне круассан и фруктовый смузи.

Таэлор приходит в себя и вновь притворяется беззаботной.

– Мы с Алиссой просто говорили про Лондон. И про то, почему я не буду рада видеть ее в гостях у нас с Джебом.

Она поворачивается к двери:

– Здесь воняет. Я пошла.

Таэлор выходит, и Дженара поворачивается ко мне.

– Однажды она не выдержит и покажется Джебу во всем своем безобразии.

Я отщипываю краешек круассана.

– Это из-за Таэлор Джеб не хотел, чтобы я ехала в Лондон. Он не хотел, чтобы я… им мешала.

Поддевая ячейку чулок-сеточек карандашом, Джен молчит.

– Почему ты мне не сказала? – спрашиваю я.

Глаза подруги полны сожаления.

– Я только сегодня утром узнала, что Таэлор едет в Лондон. Когда ты пришла, я совсем растерялась и не знала, как сказать. Тебе хватает неприятностей с мамой.

Закрыв блокнот с записями, я снова смотрю на пустой экран.

Уже не важно, что я не могу найти нужный вебсайт. Джеб бросил меня, и прошлое уже не вернуть.

– Эл?

В моей груди нарастают рыдания, которые я подавляла с той самой минуты, когда поссорилась с папой. Теперь они вырываются на поверхность тысячей ядовитых пузырьков, сжигая мне сердце. Но я отказываюсь плакать.

– Ну же, – говорит Джен. – Если кто-то и может убедить Джеба бросить Таэлор, то только ты. Поговори с ним наконец. Объяснись.

Я думаю про удивительные картины Джеба. Про то, каким великим художником он может стать, если не мешать ему. Он не нуждается в дополнительном эмоциональном балласте. А у меня этого балласта достаточно, чтобы потопить танкер.

И потом, я не выдержу, если услышу прямой отказ. Джеб уже предпочел Таэлор нашей дружбе.

Я засовываю блокнот в карман юбки.

– Мне нечего ему сказать. Я была влюблена в Джеба в шестом классе, так что это не считается. – Дженара хочет возразить, но я не позволяю. – И ты будешь молчать. Поклянись на всю жизнь.

Ее лоб прорезает глубокая морщина.

– Неужели все кончено?

– Да. Джеб сделал свой выбор.

Качая головой, Дженара забирает платье и косметичку и уходит.

Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к Ворону. Парень, похожий на эмо, смотрит на меня и плачет черными слезами, как будто разделяет мою боль. Я испытываю странное желание оказаться в его объятиях, закутаться в черный кожаный плащ…

«Я жду в кроличьей норе, малютка. Иди ко мне».

Эти слова загораются в моем мозгу, точно выжженные каленым железом.

Испугавшись того, что наша связь вполне реальна, я отскакиваю и опрокидываю локтем карандашницу. Один карандаш падает на пол. Я обхожу прилавок и с удивлением вижу на полу сумочку Таэлор. Она так торопилась уйти, что забыла о ней.

Я подавляю желание выбросить это барахло на улицу. Подняв сумочку, я хочу положить ее под прилавок, чтобы потом вернуть.

Молния расстегивается, и я вижу внутри толстую пачку денег.

Как во сне, достаю их. Передо мной стопка двадцати– и пятидесятидолларовых купюр. Всего двести сорок долларов. Если я добавлю свои сбережения, этого хватит на билет в один конец до Лондона, и немного останется на поддельный паспорт и мелкие расходы. И тогда останется только найти солнечные часы.

Это будет не первый наш долг Тремонтам. Когда я училась в пятом классе, папа попросил у отца Таэлор денег, чтобы заплатить по счету, который пришел из лечебницы. Вот так Таэлор и узнала, что я происхожу от Алисы Лидделл.

Некоторым образом, это справедливая компенсация. Таэлор заплатит за все те годы, когда она превращала мою жизнь в ад.

Дрожащими руками я запихиваю выпотрошенную сумочку в самый низ мусорного бака и заваливаю ее бумагой. Потом лезу под прилавок, чтобы достать мой освежитель и положить его, вместе с деньгами, в книгу Персефоны о волшебных кристаллах. В обложку вшита эластичная лента, чтобы книга не раскрывалась самопроизвольно.

Наконец я снова поворачиваюсь к постеру. Тьма в глазах Ворона как будто движет мной, и на сей раз ничто не отведет меня от края.

Ни мама, ни папа, ни Джеб – это уж точно. Даже его улыбка не поможет мне теперь.


5
Сокровище

Вернувшись домой, я кладу краденые деньги в копилку – маленькую коробку от карандашей, перетянутую резинкой. Коробку я прячу за трюмо.

А потом пишу Хитчу, чтобы в полночь он встретился со мной возле «Подземелья», и объясняю, зачем. Он – единственный из моих знакомых, кто способен раздобыть поддельный паспорт. С ума сойти: я украла деньги у Таэлор и спрятала сумочку. Но, как сказал папа, мы должны сделать всё возможное, чтобы Элисон вернулась домой. Когда я представляю, как удивился бы Джеб, если бы узнал, что я встречаюсь с Хитчем одна, ночью, то мне еще сильнее этого хочется.

От низкого грохота дрожат стекла, дождь стучит по крыше – приближается еще одна гроза.

Прижав ладонь к прохладному стеклу аквариума, я щупаю заднюю стенку в поисках выключателя. Зажигается мягкий синеватый свет. Афродита и Адонис изящно танцуют в воде, свиваясь длинными телами.

По пути в гараж, где стоят мои ловушки на насекомых, я захожу в гостиную. Папа там – он сидит в кресле и рассматривает огромные маргаритки, которые Элисон нашила на подлокотники и на спинку. Он плачет.

Мне хочется обнять его и помириться, но, когда папа замечает мой взгляд, он тут же говорит, что ему что-то попало в глаз, и уходит купить еды к ужину.

Пылинки летают в янтарном свете напольной лампы, стоящей рядом с креслом. Странное освещение, в сочетании с темными панелями на стенах, придает комнате причудливый вид, делая ее похожей на старую коричневую фотографию.

Фотография. Почему Элисон сказала что-то такое про фотографии… что нужно читать между строк?

Я стою в нескольких шагах от кресла, и все, что в бреду говорила Элисон, мелькает в моей памяти, словно кто-то бросает камушки в бездонный колодец.

Одна фраза не дает мне покоя. «Маргаритки скрывают клад. Спрятанное сокровище».

Объяснение – прямо передо мной. Оно находилось тут много лет.

Я становлюсь на колени перед креслом, сминая кружевные оборки нижней юбки, и отбрасываю в сторону рюкзак, чтобы не мешал. Трудно поверить, что всего-навсего семь часов назад я вернулась из школы. Столько всего случилось, что я потеряла счет времени.

Я дергаю одну из нашитых маргариток: там перетерлись нитки и два лепестка повисли. Словно по наитию, я просовываю указательный палец между аппликацией и обивкой – и нахожу дырку, которая глубоко уходит внутрь кресла.

Затаив дыхание я тяну аппликацию, пока она не повисает на одном лепестке. Действительно, под ней дырка размером с монетку – слишком ровная, чтобы быть случайной. Все эти годы я думала, что Элисон нашила на кресло маргаритки, чтобы прикрыть протершиеся места. И все эти годы я ошибалась.

Зарываясь вглубь, я вытаскиваю набивку и наконец нащупываю что-то маленькое, твердое, металлическое. Я обвожу эту штучку пальцами и понимаю, что с одного конца у нее круглая головка, а с другого длинный тонкий стержень с желобками и бородкой.

Ключ. Указательным пальцем я подтягиваю его к дыре и вытаскиваю на свет.

Прикрепленная к ключу тонкая цепочка сворачивается на сиденье кресла, как змея.

Фраза с веб-сайта находит свое зримое воплощение. «Если хочешь спасти свою мать, используй ключ».

Возможно, мне следовало бы испугаться, но я в восторге. Наконец-то я получила явное доказательство того, что Элисон действительно пытается что-то до меня донести… что ее бред – вовсе не бред. Это были внятные подсказки.

Постукивая кончиком пальца по холодному металлу, я пытаюсь представить замок, к которому подошел бы этот ключ. Я никогда не видела ничего подобного. Он такой затейливый, с узором из вороненых полосок, которые переплетаются, как стебли плюща. Ключ кажется очень старым, даже старинным. Он маленький – возможно, им отпирают записную книжку.

Я надеваю цепочку на шею и прячу ключик под футболку.

Элисон сказала «маргаритки», во множественном числе. А вдруг за другими аппликациями есть что-то еще?

Исполнившись вдохновения, я забываю, что папа может вернуться в любую минуту. И даже не задумываюсь, каковы будут последствия, когда он увидит, что я растерзала его любимое кресло.

В ящике стола папа держит швейцарский армейский нож, чтобы открывать письма.

Я достаю ножницы, наполовину отпарываю все маргаритки и прорезаю под ними дырки. Набивка, как снег, сыплется на пол.

Вскоре я сижу возле кресла в окружении предметов, которые так или иначе связаны со Страной Чудес. Это старинная заколка для волос, больше похожая на шпильку-невидимку, с рубиновой подвеской в виде капельки на изогнутом конце, викторианский веер из белого кружева и такие же перчатки, от которых пахнет тальком и черным перцем. Я подавляю чих, откладываю в сторонку две фотографии моей прапрапрабабушки Алисы и беру маленькую книжку, которую тоже нашла внутри кресла.

Я поглаживаю потрепанную бумажную обложку и читаю заглавие – «Приключения Алисы в Стране Чудес». Поперек слова «Алиса» красным фломастером написано имя «Элисон».

Она хотела, чтобы я нашла ее «сокровища». Они вроде как должны отбить у меня охоту спускаться в кроличью нору. Но я еще больше убеждаюсь, что эти вещи помогут Элисон поправиться, а мне – навсегда развеять проклятие Лидделлов.

Под обложку книги засунута туристическая брошюра, посвященная «Тропе солнечных часов» в Лондоне. На первой же странице – статуя ребенка, который держит на голове солнечные часы. Я вздрагиваю. Это – та самая статуя, которую я видела в своем воображении. Та, рядом с которой играли дети.

Элисон, наверное, искала кроличью нору в молодости; судя по всему, поиски привели ее в Лондон. Откуда еще могли взяться эти сувениры? А главное, почему она бросила искать?

Статую поставили в 1731 году, задолго до рождения Алисы Лидделл. Значит, моя прапрапрабабушка могла ее видеть, когда была маленькой. Значит, она могла провалиться в нору под ней.

Теперь у меня есть адрес, но в брошюре написано, что публику к статуе не подпускают. Туристам разрешается взглянуть на нее только из-за ограждения. Даже если я приеду в Лондон, мне только чудом удастся проникнуть за ограду и рассмотреть статую поближе.

Я кладу брошюру обратно в книжку и беглым взглядом просматриваю кэрролловский текст, который и так хорошо знаю. В книжке много черно-белых рисунков. Углы страниц загнуты, некоторые места отмечены – стихи Моржа и Плотника, пассаж о море из слез, глава про Безумное Чаепитие.

На полях – почерк Элисон, ее пометки и комментарии, сделанные ручками разного цвета. Я прикасаюсь к ним, и мне становится грустно при мысли о том, что мы никогда не сидели вместе над книжкой. Тогда бы Элисон могла объяснить, что всё это значит…

Большинство пометок расплылись, как будто страницы отсырели. Я рассматриваю иллюстрацию, где нарисованы Червонные Король и Королева. Элисон подписала внизу: «Здесь все начинается. И здесь закончится».

За окном сверкает молния.

В конце книжки – штук двадцать страниц, вклеенных кем-то вручную. И на каждой нарисованы существа, похожие на искаженных персонажей «Страны Чудес», которых я видела на сайте. Это белый скелетообразный кролик, хищные цветы с окровавленными зубами и даже новая версия Червонной Королевы. Она изображена в виде изящной красавицы с ярко-рыжими волосами, прозрачными крыльями и черным узором вокруг глаз.

Меня посещает новое видение, мощнее прежнего – даже не нужно закрывать глаза. Гостиная пропадает, и я оказываюсь на лугу и вдыхаю весенний аромат. Пятна солнечного света играют вокруг, появляясь и пропадая от ветерка, который колышет ветви. Все вокруг испускает какое-то странное сияние.

Я вижу девочку лет пяти, в красной пижаме с рюшками и с длинными широкими рукавами, в штанах, которые доходят до пяток. Она сидит на поросшем травой холмике рядом с мальчиком, которому не больше восьми. Оба обращены спинами ко мне.

Черные крылья висят за спиной у мальчика, как плащ, в тон бархатным брючкам и шелковой рубашке. Он слегка наклоняет голову в сторону, так что мне виден его профиль, но блестящие синие волосы пологом закрывают лицо. При помощи иголки он нанизывает мертвых бабочек на нитку, делая зловещую гирлянду.

Его ноги – в черных спортивных ботинках – попирают пачку рисунков, тех самых, которые приклеены в конце книжки.

– Ну? – Юный нежный голос шелестит, как перья на ветру.

Не отрываясь от работы, он указывает иглой на рисунок Червонной Королевы. За его рукой, колыхаясь, тянется вереница мертвых бабочек.

– Расскажи мне ее секреты.

Девочка поджимает босые ноги. В мягком свете блестят розовые ноготки.

– Я устала, – тихо произносит она кротким невинным голосом. – Хочу домой. Хочу спать.

– Я тоже. Может быть, если бы ты не начала сопротивляться в воздухе, когда я учил тебя летать, нам обоим было бы лучше, – говорит мальчик, и я явственно слышу акцент кокни.

– Меня тошнит, когда мы поднимаемся так высоко, – отвечает девочка и зевает. – Еще не пора спать? Мне холодно.

Покачав головой, мальчик снова указывает на рисунок.

– Сначала секреты. Потом я отнесу тебя в твою теплую постельку.

Девочка вздыхает, ловит одно из крыльев и укутывается им. Мне становится тепло и приятно – я чувствую то же, что и она. Крыло напоминает атласный туннель, оно издает смешанный запах лакрицы и меда.

– Разбуди меня, когда пора будет уходить, – просит она приглушенным голосом.

Мальчик, чье лицо по-прежнему скрыто волной непослушных волос, смеется. Губы у него красивой формы, они кажутся темными на фоне бледной кожи, ровные белые зубы блестят.

– Хитрая лиса.

Он высвобождает крыло. Девочке становится холодно, она обиженно дуется.

Мальчик ложится на живот. Крылья распластываются по обе стороны его тела, напоминая лужицы блестящего черного масла. Он наклоняется над кучкой мертвых бабочек. Проткнув брюшко очередной, мальчик протягивает сквозь нее нитку.

Девочка завороженно смотрит на него.

– Я тоже хочу.

Он поднимает руку, растопырив пять пальцев – белых, длинных, изящных.

– Назови мне пять секретов, малютка, и я разрешу тебе нанизать по одной бабочке за каждый секрет, который ты назовешь правильно.

Захлопав в ладоши, девочка хватает рисунок Червонной Королевы и кладет его себе на колени.

– Она любит в чае пепел, еще горячий.

Мальчик кивает.

– А почему?

Она задумывается, наклонив головку набок.

– Хм…

Понятия не имею, откуда, но я знаю ответ. И прикусываю язык, чтобы посмотреть, догадается ли девочка. Я болею за нее.

Приподняв гирлянду, мальчик поддразнивает свою подругу:

– Похоже, придется заканчивать самому.

Девочка вскакивает и топает ногой по ярко-зеленой траве.

– А! Пепел – это ее мама. Что-то такое с ее мамой.

– Не совсем, – говорит мальчик и насаживает на иглу следующую бабочку. Кучка начинает сокращаться. Он нехорошо улыбается.

Я чувствую досаду девочки. Он часто ее дразнит, доводит, пока она не даст сдачи; но в то же время у мальчугана масса терпения. Я знаю, что девочка уважает и любит его.

Он протыкает новую бабочку и прищелкивает языком.

– Жаль, что ты не сможешь мне помочь. Наверное, ты еще слишком маленькая, чтобы справиться с иголкой.

– А вот и нет, – ворчит она.

Мне надоедает его высокомерное поведение, и я выкрикиваю правильный ответ:

– Шипение, когда пепел остывает в чае! Оно успокаивает королеву! Напоминает ей, как мама утешала ее, когда она плакала в детстве.

Дети поворачиваются в мою сторону, как будто слышат меня. Я отчетливо вижу лицо девочки – оно совершенно реально. Это я… совершенно такая же, как на дошкольной фотографии, без переднего зуба. Но мальчик… знакомые черные глаза, плачущие чернильными слезами… Луг исчезает, и я снова оказываюсь на полу перед креслом, в гостиной.

Я молчу и не двигаюсь. Так бывает? Это не сцена из какого-то фильма, который я некогда смотрела; это воспоминания, которые я пробудила. Если они крылись в моей памяти, чего еще я не помню?

Неужели я правда была в Стране Чудес и общалась с каким-то подземцем?

Я с трудом делаю вдох. Нет. Исключено.

Мой палец обводит пламенно-рыжие волосы Червонной Королевы на рисунке. Если я никогда не бывала в Стране Чудес, откуда я знаю про королеву и ее мать? Откуда знаю, что после смерти матери юная принцесса страдала от одиночества, поскольку слишком напоминала покойную королеву, и королю было мучительно общаться с дочерью? Откуда знаю, что она грустила, когда отец женился второй раз – ему пришлось это сделать, ведь Страной Чудес правят королевы…

Я знаю все это, потому что он мне об этом рассказал. Крылатый мальчик.

Британский акцент… я вспоминаю голос, который говорил со мной в магазине, и постер, и Ворона с бездонными глазами, из которых текли черные слезы.

В моей памяти всплывает его призыв: «Я жду в кроличьей норе, малютка. Иди ко мне».

«Малютка». Так крылатый мальчик назвал девочку – то есть меня – в воспоминании, которое только что возникло передо мной. Это – тот же самый человек… или не человек… но теперь он старше, примерно моего возраста. Я вдруг понимаю, что скучала по нему много лет. Меня разрывают противоположные чувства – опьяняющая смесь тоски и ужаса, от которой кружится голова.

В дверь звонят, и я возвращаюсь к реальности. Наверное, это папа. Он оставил на холодильнике пульт, управляющий дверью гаража.

Я встаю и смотрю вокруг. Содержимое кресла валяется на полу. Из дыр в обивке торчит вата. Кресло теперь похоже на детскую игрушку – ту, где надо выдавливать пластилин сквозь стратегически расположенные отверстия.

Снова раздается звонок.

Я вытряхиваю вату из волос. Как объяснить папе, что случилось с креслом?

Сходя с ума от тревоги, я прячу все находки в рюкзак и мгновенно принимаю решение забрать их с собой в Лондон. А затем, вспомнив жестоких обитателей подземного мира, которых я видела на сайте, и черноглазого крылатого мальчика, который каким-то образом оказался частью моего прошлого, я бросаю туда же папин армейских нож.

Отложив рюкзак, я робко подхожу к двери и отпираю ее, поглядывая через плечо на бардак в комнате.

На крыльце, пряча мобильник в карман смокинга, стоит Джеб. Я кое-как изображаю спокойствие.

– Привет.

– Привет, – отвечает он.

Молния рассекает тучи у него за спиной.

Длинные ресницы Джеба отбрасывают тень на щеки. Порыв ветра доносит до меня запах одеколона.

Может быть, он пришел извиниться. Надеюсь, так оно и есть, потому что сейчас я бы не отказалась от его помощи.

– Надо поговорить, – произносит он.

Резкий тон немедленно заставляет меня подобраться.

Стоя на пороге, Джеб возвышается надо мной. Даже в смокинге вид у него какой-то потрепанный, начиная от небритого подбородка и заканчивая банданой, повязанной на левом предплечье. Белая майка и поношенные черные армейские ботинки вместо парадной рубашки и танцевальных туфель отлично довершают образ. Королева старшей школы Плезанса сойдет с ума от ярости, когда все это увидит.

– А я думала, ты едешь на великосветский бал, – осторожно говорю я, зондируя почву.

– Я сегодня без машины.

Перевод: Таэлор подвезет его в семейном лимузине, и они стильно опоздают.

Он вжимает костяшки пальцев в завиток на двери. Челюсть у него ходит туда-сюда. Все верно, Джеб здорово взвинчен. В чем дело? Не он, а я заслуживаю извинений. Причем очень серьезных.

– Можно войти?

Под нижней губой у Джеба посверкивает что-то красное – это новенький гранатовый лабрет, в котором отражается свет. Итак, тайна пакета из ювелирного магазина официально раскрыта.

– Какая прелесть, – насмешливо говорю я. – Таэлор подарила тебе блестяшку!

Он трогает пирсинг языком.

– Она очень старается быть тактичной.

Во мне горячей белой волной поднимается ярость, когда я вспоминаю всё, что Таэлор наговорила про Лондон и вообще.

– Ну конечно. Она просто восьмое чудо света, только рожки мешают.

Джеб морщит лоб.

– В каком смысле?

– Тактичности у Таэлор примерно как у паука-птицееда. Гранат – ее камень. На губе ты носишь символ ее дня рожденья. Попробуй сказать теперь, что она тебя не поймала.

Он смотрит на меня сверху вниз и хмурится еще сильнее.

– Отстань от Таэлор. У нее и без того плохой день. Она потеряла сумочку с деньгами. – Джеб медлит и проводит пальцем по дверному косяку. – Сумочка точно была при ней, когда она заходила в ваш магазин. Но, наверное, ты бы позвонила, если бы что-то нашла. Ты ничего не видела?

Я чувствую укол совести.

– Нет. И я, к твоему сведению, не работаю хранительницей сумочек ее величества.

– Эл, я серьезно. Прояви немного сочувствия. Ты и так ее уже обидела.

– Я?

– Ты ляпнула ей прямо в лицо, что отец ее не любит. Ты не знаешь, каково это. Твой папа… Тебе так повезло! А мне и Таэлор – нет. Ты же знаешь, что она переживает. Это было грубо.

У меня кровь застывает в жилах. Я очень хочу пересказать Джебу слова Таэлор, которые вызвали такую реакцию, но не сделаю этого. Было время, когда он доверял мне достаточно, чтобы без вопросов принять мою сторону против кого угодно. А теперь Джеб постоянно пытается сделать нас с Таэлор добрыми приятельницами. Но проблемы тут не у меня… не считая того, что я обманщица и воровка.

Все сваливается на мою голову – разнообразные жуткие открытия, разрушенная дружба с Джебом, несчастная семья. Такое ощущение, что я задыхаюсь. Я пытаюсь захлопнуть дверь, но нога Джеба мне мешает. Я дергаю, и дверь распахивается.

Джеб держится за ручку, чтобы я не вздумала запереться.

Капли дождя блестят на его гладких волосах (наверняка понадобилась уйма геля и прорва времени, чтобы довести прическу до совершенства). Таэлор это обязательно одобрит. Но лично я предпочитаю растрепанного Джеба – лохматого, мокрого от пота, в пятнах машинного масла или акварели. Это тот Джеб, с которым я выросла. Тот, на кого могла положиться. Тот, которого потеряла.

Я собираюсь с духом.

– Если ты пришел отчитать меня за то, что я обидела твою божественную подружку, считай, миссия выполнена.

– Ну нет, я еще даже не начал. Мне написала Джен. Хитч кое-что ей рассказал. По ходу, он не не такая уж сволочь, как кажется. – Он задумался, в какие это неприятности ты влезла, раз тебе срочно понадобился поддельный паспорт.

У меня пересыхает в горле. Я мечтаю просочиться сквозь трещины в линолеуме.

– Не сейчас.

– А когда? Кинешь эсэмэску, когда сядешь в самолет?

Я отворачиваюсь. Джеб шагает за порог.

Прежде чем он успевает войти в гостиную, я встаю перед ним, складываю руки на груди и подавляю порыв как следует ему врезать.

– Я тебя не приглашала.

Он наваливается плечом на сделанную Элисон фотографию в рамке – пшеничное поле во время жатвы.

– И что?

Джеб ногой захлопывает дверь, отрезая шум грозы и запах дождя.

– Я не вампир, я проверял, – говорит он, угрожающе понизив голос.

Кулаки у меня сжимаются крепче, и я отступаю назад, на ковер, который отмечает границу гостиной.

– Вообще-то ты очень похож на вампира.

– Потому что я тебе много крови выпил?

– И это еще одно доказательство – ты читаешь мои мысли.

Одной рукой я сжимаю ключ, спрятанный на груди.

Джеб берет меня за другую руку и подтягивает к себе – это совсем недалеко, учитывая, что моя пышная мини-юбка и так касается его бедра.

– Если бы я умел читать мысли, я бы знал, что творится у тебя в голове, раз уж ты вздумала отправиться в другую страну одна, посреди ночи, никому не сказав.

Я пытаюсь освободиться, но он не пускает.

– Хитч – просто средство. Я сказала ему, что мне нужно поддельное удостоверение личности, с датой рождения, а вовсе не паспорт. Он перепутал.

Джеб выпускает меня, но складка у него между бровями не разглаживается.

– А зачем тебе поддельное удостоверение?

В моей голове что-то трепещется, стукаясь в стенки черепа и подбивая потянуть за ниточку, чтобы посмотреть, как Джеб задергается.

– Я пойду в бар снимать парней. Немного развлекусь. Наберусь жизненного опыта. Чтобы быть готовой к поездке в Лондон, как раз когда вы с Таэлор решите устроить королевскую свадьбу.

Эта отравленная стрела производит желанный эффект. На лице Джеба я вижу гнев, но в то же время какую-то растерянность. Нечто среднее между уязвленными чувствами и желанием кого-нибудь удавить.

– Что случилось?

Я пожимаю плечами и смотрю в пол, подавляя внутреннее возбуждение. Дождь стучит по стеклам, и царящая в комнате тишина давит все сильнее. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и совсем не беспокоюсь о том, в каком состоянии оставляю Джеба.

Он не отстает. Как будто я – Белый Кролик, который пытается опередить Время. Джеб ловит меня за юбку и разворачивает лицом к себе.

И замирает, когда замечает растерзанное кресло.

– Что ты сделала с маминой аппликацией? – спрашивает Джеб, схватив меня за плечи. – Подожди… сегодня в лечебнице что-то произошло?

Я вырываюсь и складываю руки на животе, чтобы утихомирить бултыхание внутри.

– У Элисон был срыв. Очень серьезный. Джен тебе не сказала?

Он еще пристальнее вглядывается в мое лицо, точно изучает каждую черточку.

– Джен спешила. Она просто написала пару слов про Хитча. Это из-за мамы ты сейчас разыгрываешь сцены?

Мои щеки вспыхивают. «Разыгрываю сцены». Как будто я ребенок, закативший истерику. Если бы Джеб знал, что сейчас со мной творится, у него, возможно, хватило бы ума испугаться.

Тут наконец до меня доходит в полном объеме… как близко я подошла к безумию. За теми вещами, в которые я уже почти поверила, стоит сумасшествие.

Я вздрагиваю.

Джеб протягивает руки.

– Иди сюда.

И я не колеблясь приникаю к нему. Я так изголодалась по привычным, нормальным ощущениям.

Вместе со мной он доходит до кушетки, не разрывая моих отчаянных объятий – руки Джеба обвиты вокруг моей талии, ногами я стою у него на ботинках. Я вдыхаю смешанный запах шоколада и лаванды, пока не начинаю в нем тонуть. Мы вместе плюхаемся на подушки. Я сама не понимаю, что плачу, но, когда наконец отстраняюсь, майка Джеба прилипает к моей мокрой щеке.

– Извини, что испачкала, – говорю я, пытаясь стереть макияж, отпечатавшийся у него на левой стороне груди.

– Ерунда, – Джеб застегивает пиджак, скрывая пятно.

– Вот и вся моя гордость, – шепчу я, вытирая лицо.

Он отводит несколько прядей волос, прилипших к влажным вискам.

– Ничего, сейчас тебе станет легче. На, посмотри. – Джеб выуживает что-то из внутреннего кармана. – Школьный комитет проголосовал за бал-маскарад. Таэлор купила мне маску.

– Выпускной бал-маскарад? О-очень оригинально.

Я изображаю сарказм, радуясь, что Джеб больше не говорит о кресле и об Элисон.

И мне неважно, ради чьего спокойствия – моего или своего – он держит язык за зубами.

– Не смейся, – говорит Джеб, надевая маску – черную, атласную, с резинкой. Над прорезями для глаз и внешним краем маски колышутся миниатюрные павлиньи перья. Такое ощущение, что на лицо ему неудачно приземлилась бабочка.

Я, не сдержавшись, фыркаю.

– Эй. – На подбородке Джеба появляется ямочка, и он тычет меня в бок.

Я ловлю его за палец и улыбаюсь.

– Значит, ты сегодня нарядился гомиком?

– Ну, ты напрашиваешься, спортсменка.

Он принимается щекотать меня. Я падаю на подушки, а Джеб наваливается сверху.

– Ой… – Я хватаюсь за бока – они болят и от плача, и от смеха.

– Я тебе сделал больно? – Джеб замирает, по-прежнему держа меня за талию.

– Немножко, – вру я.

Мы почти соприкасаемся лбами. Из прорезей маски высовываются длинные черные ресницы. Лицо Джеба – воплощенное раскаяние.

– Где? Больно ногу?

– Везде. Больно от смеха.

Он ухмыляется.

– Ага. Ну что, берешь свои слова обратно?

– Конечно. Ты больше похож на метелку из перьев.

Джеб смеется, снимает маску, раскручивает ее и запускает через всю комнату. Маска ударяется об стену и падает на пол.

– Скатертью дорога, – одновременно говорим мы и улыбаемся.

Вот чего мне недоставало. Общаясь с Джебом, я чувствую себя почти нормальной.

Пока не вспоминаю, что это не так.

Я поспешно отодвигаюсь.

– Тебе пора. Ты же не хочешь, чтобы Таэлор увидела, как ты выходишь из моей квартиры.

Он кладет мою левую ногу себе на колено.

– Сначала я посмотрю твою лодыжку.

Я собираюсь сказать, что она уже почти не болит, но от прикосновения сильной, теплой ладони к колену у меня отнимается язык. Прикусив нижнюю губу, я наблюдаю, как Джеб расшнуровывает сапог. Когда он оттягивает лосины и осторожно обводит указательным пальцем родимое пятно, по моей ноге пробегает дрожь. Это необыкновенно интимное прикосновение.

Джеб не сводит с меня глаз, а я гадаю, почувствовал ли и он то же самое. Он снова рассматривает мое лицо так, как будто я – одна из его картин.

Гром сотрясает комнату, и мы отрываемся друг от друга.

Я откашливаюсь.

– Видишь? Уже лучше.

Высвободив ногу, я зашнуровываю сапог.

– Эл… – Джеб сглатывает, и я вижу, как у него прыгает кадык. – Пожалуйста, брось эту затею с Хитчем. Что бы там ни было, оно не стоит того… – он запинается, – …чтобы лишаться чего-то ценного.

Невероятно. Джеб считает меня такой скромницей, что даже не решается сказать конкретное слово.

– Ты имеешь в виду мою девственность?

У него краснеет шея.

– Ты заслуживаешь лучшего, чем интрижка на одну ночь. Такой девушке, как ты, нужен парень, чтоб по-настоящему тебя любил. Понимаешь?

Прежде чем я успеваю ответить, меня отвлекает шелест крыльев. Поначалу я думаю, что мне, как обычно, мерещится, потом замечаю какое-то движение за спиной у Джеба. Свет молнии, пробившись из-под шторы, озаряет коридор. Ошибиться невозможно.

Махаон, которого сфотографировала Элисон, – огромный, с черными атласными крыльями и блестящим синим туловищем – зависает на мгновенье перед зеркалом в коридоре, а затем влетает в мою комнату.

С ума сойти.

– Нет, – говорю я.

Это не может быть бабочка с фотографии… бабочка из моего детства. Они живут всего несколько дней. Не годы.

– Что? – спрашивает Джеб, не замечая бабочку и глядя только на меня. – Ты все еще хочешь рискнуть?

Биение сердца так громко отдается в моих ушах, что почти заглушает рингтон Таэлор. Она звонит Джебу.

– Лучше иди. – Я отталкиваю Джеба и направляю его к двери.

– Подожди, – говорит он через плечо, неохотно делая шаг за шагом.

И поворачивается ко мне, стоя на пороге.

– Я хочу знать, что ты собираешься делать сегодня вечером.

Сквозь дождь я вижу белый лимузин на подъездной дорожке у соседней двери и в последний раз задумываюсь, не сказать ли Джебу правду. «Я еду в Лондон искать кроличью нору. Пусть даже мне страшно подумать, куда она приведет, кто там ждет моего появления и что от меня потребуется, когда я спущусь. Но вариантов нет».

Фантазия разлетается вдребезги, когда я вспоминаю слова Таэлор: «Джеб слишком талантлив, чтобы нянчиться с тобой…»

В животе у меня словно смыкаются клещи. И я говорю самое жестокое, что только могу придумать:

– Ты не имеешь никакого права диктовать мне, что делать. Ты променял нашу дружбу на Таэлор. Поэтому не лезь, Джеб.

Он, как зачарованный, отступает на крыльцо.

– Куда не лезть? – В его голосе звучит боль, которая буквально рвет меня напополам. – Не портить твой отличный план – подцепить на ночь какого-нибудь случайного лоха? Или в принципе не лезть в твою жизнь?

Лимузин гудит, и лучи фар прорезают мокрую дымку.

Прежде чем моя решимость успевает отказать, я говорю:

– Никуда не лезь.

А потом захлопываю дверь и сползаю по ней на пол.

Я сижу, вжавшись спиной в твердое дерево. Раскаяние захлестывает мое и без того переполненное сердце, но я не позволяю боли одержать верх. Как только лимузин, шурша колесами по мокрому асфальту, отъезжает, я иду в гостиную за рюкзаком. Пора отправляться на поиски собственного прошлого.

Выйдя в коридор, я останавливаюсь. Мой взгляд падает на мозаики, висящие по обе стороны зеркала. Что-то не так с «Сердцебиением зимы». Серебристые стеклянные бусины, из которых сложен ствол, пульсируют, излучая свет, а сверчки, составляющие фон, дергают ножками в такт.

Их крылышки с неприятным скребущим звуком трутся друг о друга.

Ахнув, я зажмуриваюсь и стою так, пока сверчки не замолкают. Тогда я открываю глаза.

Мозаика выглядит как всегда – неподвижной, неодушевленной.

Я издаю стон и пячусь.

Какой-то треск нарушает тишину в моей комнате.

Я оставила дверь приоткрытой, и теперь оттуда пробивается слабый синий свет.

Видимо, его испускает тело черно-синей бабочки. Протиснувшись в щель, я радуюсь и одновременно чувствую разочарование от того, что это всего-навсего лампочка в аквариуме с угрями.

Чуть дыша от волнения, я протягиваю руку, чтобы погасить свет.

Бьет молния, электричество выключается, и все погружается в темноту.

Я так сильно хватаюсь за косяк, что ногти вонзаются в дерево. Кто-то, хлопая крыльями, проносится в непроглядной тьме из угла в угол. Сердце у меня неистово колотится. Все инстинкты велят спасаться – выбежать на крыльцо, попытаться догнать Джеба, попросить помощи…

Но я слышала, как отъехал лимузин. Уже поздно.

Что-то мягкое пролетает возле моего лица. Я вскрикиваю. Неуклюже шагнув вперед, шарю по столу и нащупываю фонарик. Желтый свет озаряет банки с мертвыми насекомыми и картину, которую Джеб когда-то подарил мне.

Волоски у меня на шее встают дыбом, когда я подхожу ближе к трюмо.

Зеркало расколото снизу доверху, как крутое яйцо, по которому постучали ложкой и собираются облупить.

Что там Элисон сказала про разбитое стекло? Что оно способно рассечь не только кожу, но и душу?

В осколках с рваными краями я вижу себя – фрагментами. Сотни клетчатых лосин вперемешку с высокими сапогами и пышной красной юбочкой; тысячи бюстье поверх тысяч футболок. Еще – сотня лиц с испуганными синими глазами, в обрамлении размазанного макияжа.

А позади сотен моих голов – трепещущие черные крылья и слабое синее сияние. Я резко оборачиваюсь и свечу фонариком, ожидая увидеть бабочку.

Ничего нет.

Я поворачиваюсь обратно к зеркалу, и у меня вырывается вопль.

За моей спиной появляется мужская фигура. Отражение искажено и расколото на кусочки – всё, кроме черных глаз и красивых темных губ. Их я вижу отчетливо. Это мальчик из моих воспоминаний – только он вырос.


6
В кроличью нору

«Прелестная Алисса, – мурлычет голос с британским акцентом, который я слышала в магазине. – Ты можешь спасти свою семью. Используй ключ. Отправляйся со своими сокровищами в мой мир. Исправь ошибки Алисы Лидделл и разрушь проклятие. Не останавливайся, пока не найдешь меня».

Какие «ошибки Алисы»? Находясь в Стране Чудес, она сделала что-то такое, что вызвало всё это?

Стоя с рюкзаком на спине, я, как зачарованная, смотрю в зеркало. Страшно обернуться и проверить, не стоит ли кто-то у меня за спиной. Я боюсь, что силуэт и бархатный голос – просто плод моего больного воображения.

– Ты настоящий? – шепотом спрашиваю я.

– А как тебе кажется? – отвечает он, и его дыхание обжигает мне шею.

Сильные руки обхватывают меня сзади, заставляя звенеть все нервы моего тела. Я изгибаюсь и оборачиваюсь. Луч фонарика освещает пустую комнату, но чьи-то уверенные пальцы по-прежнему касаются моего живота. Совершенно ошеломленная, я провожу рукой вслед за ними, от пупка до пояса юбки.

Колени подгибаются. Но я каким-то чудом держусь на ногах, как будто призрак помогает мне устоять.

– Запомни меня, Алисса, – говорит он и зарывается носом в мои волосы. – Запомни нас.

Он начинает напевать какую-то навязчивую мелодию. Никаких слов, только знакомые ноты давно забытой песенки.

Когда затихает пение, исчезают и объятия. Я чуть не теряю равновесие. В разбитом зеркале снова показывается бабочка. Каким-то образом она связана с этим таинственным парнем.

Всякий нормальный человек испугался бы. Позвонил бы врачу. Но в этом существе из подземного мира есть что-то необыкновенно чувственное и волнующее. Оно влечет за собой гораздо больше воспоминаний, чем что бы то ни было в реальном мире.

Я тянусь к одному из отражений махаона, целясь в трещину, которая разделяет бабочку пополам. Мой палец касается стекла, но вместо острого, режущего края я чувствую кожей что-то вроде литого металла. Перехватив фонарик, я понимаю, что это вовсе не трещина, а скважина, маленькая и затейливая.

Я вытаскиваю ключ из-под футболки и дрожащей рукой подношу его к зеркалу.

– Ох, ох, – дразнится мой темный проводник, оставаясь незримым. – Разве я так тебя учил? Ты пропустила действие.

Он прав. Я помню.

– Представь то место, где хочешь оказаться, – говорю я, повторяя слова, которые слышала много лет назад.

Ключ – исполнитель желания. Он откроет зеркало по моему требованию. Положив рюкзак на пол, я достаю брошюру с солнечными часами и рассматриваю обложку. Когда я поднимаю голову, то вижу в треснутом зеркале фотографию из путеводителя. Тогда я вставляю ключ в скважину и поворачиваю.

Стекло становится жидким. Оно покрывается рябью и втягивает мою руку. Я отскакиваю и роняю ключ; он повисает на цепочке. Я подношу ладонь к лицу. Пальцы выглядят как всегда. С ними ничего не случилось, они даже не намокли.

Какой-то треск вновь привлекает мое внимание к зеркалу. Расколотое стекло делается гладким, и вместо отражения я вижу окно, словно затянутое пленкой воды. Это портал, который ведет в сад, залитый ярким солнечным светом и полный цветов. Там стоит статуя с солнечными часами.

– Пожелай этого от всей души, – звучит приказ в моей голове – негромко, как эхо прошлого. – А потом иди.

На мгновение я трезвею. Если меня сейчас каким-то чудом перенесет в Лондон, нужно обеспечить себе обратный путь. Я достаю копилку с деньгами и кладу ее в рюкзак. И фонарик тоже. Кто знает, насколько темно в кроличьей норе?

А потом я шагаю вперед и погружаю обе руки до локтей в жидкое стекло. На той стороне их обдувает прохладный ветерок.

Кто-то касается моей кожи, проводит пальцами от локтя до запястья… эти пальцы такие нежные и властные, что в моих жилах начинает бушевать огонь.

Это прикосновение уже знакомо мне, но на сей раз оно совсем другое. В нем нет ничего невинного.

Мои руки в перчатках виднеются на той стороне портала, отбрасывая тень на траву. Рядом с крылатым мужским силуэтом.

Прежде чем я успеваю присмотреться, он исчезает.

Я медлю, думая о Джебе. Издалека как будто доносится его голос, который зовет меня. Жаль, что сейчас Джеба здесь нет, что он не может шагнуть в зеркало вместе со мной.

Но оборачиваться нельзя. Каким бы бредовым это ни казалось, крылатый мальчик – единственная возможность получить ответ на все вопросы. Он – мой единственный шанс найти Страну Чудес, избавить род Лидделлов от проклятия и спасти Элисон. Если я выполню свою задачу, то наконец стану нормальной. Настолько, что, может быть, наконец поделюсь с Джебом своими чувствами.

Сделав глубокий вдох, я ныряю.

***

Я кружусь в зеленой, синей, белой дымке, как будто вокруг разматывается рулон марли. Чувствую легкое покалывание – крохотные иголочки сшивают меня из кусочков. Наконец я падаю спиной на землю и жду, плотно зажмурившись. Рюкзак вдавливается под лопатки.

Тошнота проходит, и до меня доносится запах сырой земли и свежести. Я моргаю, видя яркое солнце и синее небо. Как странно. Если я в Англии, здесь должно быть раннее утро… задолго до рассвета. Но каким-то образом я перенеслась в то самое время, что и на фотографии, – время, которое вообразила себе.

Я упираюсь руками в землю, чтобы сесть, и травинки колют мои ладони сквозь перчатки.

Статуя мальчика с солнечными часами стоит всего в нескольких шагах.

За моей спиной – фонтан. Вода стекает по зеркальным скатам высотой в мой рост. Наверное, это и есть выход из портала, сквозь который я прошла, потому что волосы и одежда у меня мокрые. Железная кованая решетка с остриями отбрасывает тень на траву.

Я встаю, снимаю рюкзак и стряхиваю землю с юбки и лосин.

Белый шум, который издают цветы и насекомые, кажется реальным. И пение птиц. И ветер, который колышет листву над головой, тоже. Белые розы на кусте рядом со статуей пахнут по-настоящему. Все органы чувств твердят, что это не галлюцинация.

Воображение не могло породить руки, прикасавшиеся ко мне, и песню, которую таинственный проводник оживил в моей памяти. Ее слова ускользают от меня, но я знаю, что они чем-то важны. Как и положено колыбельной, мелодия создает ощущение уюта и безопасности. Я вслушиваюсь в белый шум – и различаю отчетливый шепот.

«Найди кроличью нору».

Ветерок доносит до меня слабый аромат. Это разговаривают розы.

Я опускаюсь на колени и ползу к статуе, раздвигая по пути траву. Где-то здесь должна быть дыра или люк. Вход в туннель.

Резной каменный бордюр и полоса земли, поросшая плющом, окружают массивный постамент. Я роюсь в палой листве. Белый шум многократно усиливается: я вторгаюсь в священные обиталища пауков, жуков и прочих насекомых. Кто-то пускается наутек у меня из-под рук, кто-то взмывает в воздух. Их разговоры окружают меня, направляют, ведут.

«Достаточно прикосновения пера, чтобы войти в подземный мир».

Я с трудом поднимаюсь на ноги, шагаю в заросли плюща и толкаю статую. Она не двигается.

«Нужно правильно выбрать время, иначе ты проведешь здесь всю ночь».

Время. Я припоминаю объяснения к «Варкалось…». Кажется, там шла речь о четырех часах? Судя по тени, уже начало шестого. Наверное, нужно как-то вернуть часы назад.

Я пытаюсь переместить столбик солнечных часов так, чтобы тень упала на римскую цифру IV. Он тоже не двигается.

Но, может быть, статуе должно лишь показаться, что сейчас четыре часа.

Я роюсь в рюкзаке и вытаскиваю писчее перо, которое нашла в папином кресле.

«Прикосновением пера…» Я держу перо над циферблатом так, что тень, которую оно отбрасывает, падает на IV. Найдя нужный угол, я втыкаю перо в расщелинку, чтобы оно держалось. Стрелка по-прежнему указывает на пять, но я надеюсь, что моей импровизации будет достаточно.

Из-под статуи доносятся щелчки и потрескивания, как будто кто-то отпирает замок. С бешено бьющимся сердцем я упираюсь плечом в каменного мальчика, а пятками в землю, и изо всех сил нажимаю.

Камень скребет по металлу, и статуя опрокидывается. Взлетает облако пыли. Когда оно рассеивается, я вижу отверстие размером с колодец.

Я падаю на колени и роюсь в рюкзаке, ища фонарик. Включив его, я направляю луч вниз и рассматриваю подземные недра. Дна не видно. Но не могу же я прыгнуть в туннель, если не знаю, где он заканчивается!

Меня охватывают паника и ошеломляющее чувство одиночества. Я не фанат высоты и именно поэтому еще не освоила прыжок на скейтборде. Мне нравится кататься, но свободное падение в число моих любимых ощущений не входит. Однажды я спускалась по веревке в каньон вместе с Джебом и Дженарой. Подниматься было не так страшно, но всю дорогу вниз Джеб тащил меня на спине, а я боялась даже открыть глаза.

И я снова жалею, что его тут нет.

Я сажусь. Внутри снова что-то давит… оно заверяет, что я вполне готова.

Если здешняя реальность хоть немного похожа на книжку про Алису, я не упаду, а спорхну вниз. Если верить Кэрроллу, в кроличьей норе другая физика.

Так что речь не о том, как глубоко, а о том, как быстро.

Я бросаю в дыру фонарик. Он летит медленно, как светящийся мыльный пузырь. От облегчения я готова расхохотаться.

Достав бутылку с водой, я делаю глоток. Потом застегиваю рюкзак и надеваю его на плечи.

Но, стоя на четвереньках на краю норы, я опять начинаю сомневаться. Я вешу гораздо больше, чем кусок пластика с батарейками. Может быть, сначала нужно сбросить вниз несколько тяжелых камней, просто чтобы убедиться…

– Эл!

От этого крика я вздрагиваю. Край дыры под моими руками обламывается. Я с воплем хватаюсь за воздух и головой вперед падаю в нору.

Внутри нора расширяется. Я лечу, скорее как перышко на ветру, чем как парашютист, из вертикального положения перейдя в горизонтальное. Мои внутренности вздрагивают, пытаясь приспособиться к невесомости.

Кто-то прыгает в нору вслед за мной.

Через несколько секунд чья-то рука хватает меня за запястье и тянет. Наши тела оказываются рядом.

Это невозможно.

– Джеб?

Продолжая удерживать меня, он не сводит взгляда с проплывающих мимо стенок.

– Матерь Божия…

– Чепуха, – прерываю я, совсем как Алиса. – Как ты здесь оказался?

– Здесь – это где? – спрашивает Джеб, совершенно завороженный тем, что он видит вокруг.

Открытые шкафы с одеждой и прочая мебель, стопки книг на полках, деревянные буфеты, банки с вареньем, пустые рамы из-под картин – все это хаотично висит на стенках туннеля, как будто на липучке.

Густой плющ обвивает предметы и прикрепляет их к земляным стенкам, удерживая на месте.

Каждый раз, когда мы что-то минуем, Джеб притягивает меня ближе. На лице у него – смесь ужаса и восхищения. В какой-то момент я высвобождаю руку и хватаю банку, спрятанную в листве. Зажав ее между нами, чтобы не уронить, я откручиваю крышку, снова вытягиваю руку и переворачиваю вверх дном. Оранжевый джем вытекает из нее и остается висеть в невесомости, а мы летим – вниз, вниз, вниз.

Наконец наши ноги касаются дна. Такое ощущение, что нас спустили на веревке.

Высоко вверху виднеется вход в кроличью нору – крошечное пятнышко солнечного света, размером с булавочную головку. Мы стоим в пустом помещении без окон, с куполообразном потолком. Зал тускло освещен свечами в перевернутых подсвечниках. Пахнет воском и пылью. Ноги подкашиваются, как будто я бежала марафон. Мы пролетели как минимум полмили. Мы по-прежнему стоим обнявшись, и никому не хочется разжимать руки.

Через пару минут Джеб немного отодвигается и смотрит на меня – в меня.

– Но как? – шепчу я, по-прежнему не в силах поверить, что он здесь.

Он бледнеет и качает головой.

– Я… я поскользнулся на крыльце. Ну да, конечно. Поэтому я мокрый. И теперь мне мерещится. Но…

Он прижимается лбом к моему лбу, и я ощущаю особое тепло в тех местах, которыми мы соприкасаемся. Руки Джеба скользят по моему телу, двигаясь наверх, пока не достигают щек.

– Кажется, ты настоящая, – шепчет он, и его горячее дыхание смешивается с моим.

Все точки нашего соприкосновения как будто вспыхивают огнем.

– И такая красивая…

Вот доказательство, что он в шоке и бредит. Для начала, Джеб никогда ничего такого мне не говорил. Во-вторых, мой макияж окончательно поплыл.

Все дело в ключе – исполнителе желаний. Мой темный наставник велел мне «пожелать от всего сердца». Прежде чем пройти сквозь зеркало, я представила рядом Джеба – потому что очень хотела, чтобы он был со мной, – и он появился.

Но я и не думала втягивать его в эту историю.

Переплетясь с ним пальцами, я отвожу ладони Джеба от моего лица.

– Может быть, есть какой-то способ отправить тебя обратно…

Хотя что-то подсказывает, что никакого способа нет. И тут до моего сознания доходят слова, которые он произнес минуту назад.

– Подожди… что значит – ты поскользнулся на крыльце? Я слышала, как отъехал лимузин.

– Мы с Таэлор поругались. Она уехала на бал без меня. И я решил в последний раз проверить, как у тебя дела, – не мог же я просто оставить всё как есть. На звонок никто не отвечал. Дверь была не заперта, и я… наверное, тут я и приложился головой.

Я хватаю его за плечи.

– Ты не ударился головой. Мы здесь. Это правда.

– Ого, – произносит Джеб и отступает. – То есть ты действительно прыгнула в зеркало? А я бросился следом и застрял на дереве, и мне пришлось спускаться, чтобы догнать тебя. Нет. Невозможно.

– Я не хотела этого, – виновато говорю я. – Страна Чудес – мой кошмар, а не твой.

– Страна Чудес? То есть, это – кроличья нора? – спрашивает Джеб, указывая на туннель.

– Ну да. Элисон оставила кое-какие подсказки, спрятав их в папином кресле, под маргаритками. Вот почему я оторвала аппликации.

Одного взгляда на лицо Джеба достаточно, чтобы понять: он не верит.

Сделав глубокий вдох, я снимаю рюкзак и достаю путеводитель и мои сокровища. Заодно я хочу рассказать Джебу про бабочку и моего темного знакомца, но почему-то не могу – как будто в горле застрял камень.

– Я еще как следует не разобралась, но думаю, эти вещи направляют меня, – добавляю я. – Похоже, книга Льюиса Кэрролла – не вполне выдумка. Это реальный рассказ о приключениях моей прапрапрабабушки, хотя и с некоторыми расхождениями. Ну, например, в книге ничего не говорится о солнечных часах, прикрывающих нору.

Мы оба смотрим на пятнышко света высоко наверху.

Джеб пошатывается, как будто от дурноты. Но ему удается совладать с собой, и он снова устремляет взгляд на меня.

– А твой папа знает про эти находки?

– Нет. А то бы он еще раньше записал Элисон на шоковую терапию.

– Шоковую терапию? Зачем? Я думал, она ушибла голову, когда попала в аварию. Повредила мозг.

– Я соврала. Никакой аварии не было. Элисон много лет бредила Страной Чудес. И теперь я могу доказать, что она нормальная. Что ей не мерещилось.

Сомнение омрачает лицо Джеба.

– Сначала нужно выбраться отсюда. А это вряд ли будет легко.

Он прав. Никакой двери нет. Как будто мы – джинны, сидящие в бутылке. Единственный способ вылезти – превратиться в дым и улететь.

– Нужно позвать на помощь.

Джеб достает из кармана мобильник.

Нажимает несколько кнопок и хмурится.

– Связи нет? – спрашиваю я.

Он сует телефон в мой рюкзак и с решительным выражением лица принимается перебирать содержимое.

– А что еще у тебя тут есть?

Над ухом жужжит пчела, и я отмахиваюсь от нее. Она, наверное, прилетела сверху.

– Бутылка с водой… пара энергетических батончиков… всякое школьное барахло.

Я присаживаюсь рядом и тоже лезу в рюкзак, чтобы помешать Джебу открыть копилку. Отодвинув в сторону «Алису в Стране Чудес», я достаю белые перчатки, которые нашла в кресле, снимаю свои, без пальцев, и надеваю эти. В точности мой размер. Над левым ухом я прикрепляю заколку. Память смутно подсказывает, что я играла этими вещами в компании моего друга-подземца.

И теперь не могу противостоять влечению.

Джеб достает из рюкзака папин швейцарский нож и рассматривает его, подняв брови.

Подмигнув, я говорю:

– Позаимствовала у одного бойскаута.

Джеб сует нож в карман брюк.

– Да ладно. Я сто раз дрался с местными пацанами в седьмом классе и забирал трофеи с поля боя. У бойскаутов не бывает таких клевых ножей.

Я немного расслабляюсь, увидев его улыбку. Не знаю, верит ли Джеб мне или по-прежнему считает, что ему мерещится, но, по крайней мере, он старается не терять чувства юмора.

Джеб застегивает рюкзак. Звук металлической молнии эхом отдается в комнате. Пчела снова начинает летать вокруг моей головы. И я понимаю, что больше ничего не слышу. Никакого белого шума. Ни шепота, ни бормотания. Ни единого слова.

Впервые за шесть лет – тишина.

Я закрываю глаза и отдаюсь ей, мягкой и обволакивающей.

Тишина. Прекрасно.

Почувствовав прилив вдохновения, я встаю, чтобы исследовать новый мир.

– Не отходи далеко, спортсменка, – просит Джеб и берет мой фонарик, который лежит на круглом столе в середине комнаты.

Не время об этом думать – после того как я затащила Джеба сюда, – но вы не поверите, как приятно слышать собственное прозвище.

Я подхожу к фиолетовой стене, увешанной перевернутыми подсвечниками. Круглый пол выложен черно-белой плиткой. Под каждой свечой скопилась куча благоуханного кремового воска высотой с муравейник. Каким образом свечи продолжают гореть – загадка. Хотя воск тает, они как будто не уменьшаются.

– Глазам своим не верю, – говорит Джеб.

Он разглядывает темно-коричневую бутылочку. К длинному узкому горлышку, точно ценник, привязан ярлычок.

– «Выпей меня», – читает он вслух.

Я немедленно подбегаю к нему.

– Осторожно!

– От этой штуки можно уменьшиться, да? – уточняет Джеб. – Если по книжке. А там, под столом, кажется, пирожное в стеклянной коробочке.

Пока я засовываю бутылку в рюкзак, Джеб приседает.

– Ну да, пирожок на атласной подушечке. На нем изюминками выложено «Съешь меня».

– Да. Пирожок, который снова сделает тебя большим.

Джеб снимает с рукава бандану и завертывает в нее коробочку с маленьким пирожком.

– Я так понимаю, он тебе тоже нужен в качестве доказательства?

Я киваю. Но мы вовсе не собираем доказательства. Что-то подсказывает мне, что всё это понадобится потом, когда я отправлю Джеба домой и продолжу поиски в одиночку.

Я снова принимаюсь рассматривать стены, ища выход. Через правильные промежутки на них висят красные бархатные занавески с золотыми шнурами, обмотанными вокруг выступающих резных украшений. Занавески достаточно длинные, чтобы скрыть дверной проем. Я отдергиваю одну из них, надеясь увидеть красивую старинную дверь с замком, к которому подойдет мой ключ. Но за занавеской нет ничего, кроме стены. Я заглядываю за другую – результат тот же.

– Посмотри сюда, – говорит Джеб и стаскивает покрывало с какой-то деревянной штуковины, прислоненной к противоположной стене. Веревки, блоки, гигантский циферблат… все вместе – странная спиралевидная конструкция. Табличка гласит: «Ловушка для бормоглота». Я вспоминаю стихи о бармаглоте из книги Кэрролла. Неправильно написанное слово – еще одно несоответствие истории, которую, как мне казалось, я знала наизусть.

Спереди эта штука сплошь разрисована яркими картинками, изображающими обитателей Страны Чудес. Она стоит на длинной платформе, которая соединена с несколькими шкивами.

– Похоже на машину Руба Голдберга, – говорит Джеб, наклоняя голову набок.

– На что?

– Руб Голдберг – художник и изобретатель. Он придумывал разные штуковины, которые выполняли простые действия каким-нибудь замысловатым образом. Вот это, например, мышеловка.

Я тупо смотрю на него.

– Что? – удивляется Джеб.

Я смеюсь и качаю головой.

– Ты гик, вот что. А я думала, ты перерос всё это в седьмом классе.

Джеб когда-то был просто помешан на механике – он строил в гараже со своим папой лабиринты и рампы для шариков. Только в те минуты они с отцом и ладили…

На лице Джеба мелькает грустная улыбка, и я понимаю, что он тоже об этом вспомнил.

– А что там лежит на платформе? – спрашиваю я, чтобы сменить тему. И зачем я навела его на мысли о прошлом?

Джеб постукивает по странному ошметку, похожему на кусок сыра.

– Губка. Интересно, ловушка работает?

– Ну, есть один способ узнать.

И я тянусь к рычагу, на котором красными буквами написано «Дерни меня».

– Подожди. – Джеб становится между мной и адской машиной. – Что тут вообще делает мышеловка? А вдруг ее поставили на добычу покрупнее? Например, на незваных гостей?

Пчела снова принимается кружить вокруг меня. Я отмахиваюсь. Она зависает в воздухе, а потом опускается на тот самый рычаг, который я собиралась потянуть.

Машина жужжит – и начинается цепная реакция.

Сначала большая стрелка часов с щелчком встает напротив римской цифры IV. Потом срабатывает колесо шкива, которое, в свою очередь, вворачивает штопор в специально высверленное отверстие. Острый конец штопора проходит насквозь и выводит из равновесия доску-качели на следующем уровне.

Мы с Джебом, держась за руки, отходим на несколько шагов.

Где-то я уже видела этот процесс. Я лезу в карман юбки и снова достаю блокнот с комментариями к стихам.

Джеб начинает читать через мое плечо.

– Где ты это взяла?

– Ш-ш…

Тут всё есть – четыре часа, штопор…

Издав пронзительный свист, машина швыряет в воздух оранжевую губку. Она летит через всю комнату.

Я бегу за ней. Губка падает на пол перед занавесками, за которыми я уже искала.

«Подбери», – звучит в голове знакомый голос с британским акцентом, и я вспоминаю, зачем пришла сюда. Не для того чтобы собрать доказательства реальности Страны Чудес, а чтобы разрушить семейное проклятие. Мне нужно найти крылатого мальчика. Он объяснит, как исправить ошибки, совершенные моей прапрапрабабушкой.

Я поднимаю губку и прячу ее в карман.

Машина снова жужжит. Все рычаги и колоса возвращаются в исходное положение. Словно соединенная с машиной невидимыми нитями, занавеска поднимается, и я вижу дверь, которой не было две минуты назад.

«Открой».

Словно марионетка, которой управляет мой темный проводник, я тянусь к двери.

– Эл, не надо! – кричит Джеб.

Я распахиваю ее, прежде чем он успевает подбежать.

За дверью тянется длинный темный коридор. Я выглядываю в него.

Из-за моей спины падает достаточно света, чтобы разглядеть, что коридор постепенно сужается. В темноте кто-то шевелится, и я шарахаюсь, налетев на Джеба. Он обхватывает меня за талию и прижимает к себе – в ту самую секунду, когда на пороге появляется маленькая, прямо стоящая на двух ногах тень с кроличьими ушами.

– Я опаздываю, – говорит тонкий голосок.

Я стискиваю зубы, чтобы не завизжать. Просто не верится. Белый Кролик – настоящий.

– Уже поздно. Вы изволили опоздать, леди Алиса.

Он выпрыгивает на свет. Расстегнутый красный фрак распахивается, обнажив грудь.

От ужаса я зажимаю рот рукой.

Это не тот Белый Кролик. Это вообще не кролик, а карлик размером с кролика. Руки, ноги, туловище – всё человеческое, но мяса на костях нет. Передо мной скелет. На костяных руках – белые перчатки, на ногах – белые ботинки. Только лысая голова обтянута кожей, бледной, как у альбиноса. Глаза – огромные и пытливые, как у оленя, – светятся розовым. Из-за маленьких человеческих ушей торчат длинные белые рога.

Теперь ясно, почему маленькая Алиса приняла его за кролика. Если смотреть на это существо в сумерках, рога и правда похожи на уши.

– Белый Кролик? – робко спрашиваю я.

Джеб крепче прижимает меня к себе, что-то недоверчиво бормоча.

– Белл Кроллик, – поправляет маленький скелет. – Алиса Лидделл… ты не она. Но я имею честь знать эти руки.

Я вспоминаю про перчатки.

– Я ее прапра…

– Всё, хватит, – вмешивается Джеб, становясь между мной и Кролликом.

Он не подпустит меня ближе. Я чувствую, как он лезет в карман за ножом, и хватаю Джеба за руку. А потом выглядываю из-за его плеча.

– Прапра-всё? – уточняет существо, склоняя рогатую голову набок.

– Нет. Не так. Ты сказал, тебя зовут Белл?

Существо бросает взгляд на стол, потом снова смотрит на нас и нервно заламывает обтянутые перчатками руки.

– Белл мое имя, из рода Кролликов.

Явно смущенный нашим молчанием, он кланяется.

– Белл Кроллик, Червонного двора. А вы кто?

Я не могу сказать ни слова. Мои воспоминания оказались реальностью. То, что я прочитала в Сети, – тоже. Мы проникли в волшебное королевство и оказались лицом к лицу с подземцем. В моей душе звучит какая-то странная мелодия, та самая, которую напевал мой забытый товарищ по играм. Она еще сильнее внутреннего трепета, который я иногда чувствую. Она велит мне не отказываться от себя и гордиться тем, кто я такая.

Не успев ни о чем подумать, я отвечаю:

– Я Алисса Гарднер, человеческого двора… имею честь.

Джеб шипит и ощутимо напрягается. Он не сводит взгляда с нашего жуткого собеседника.

– О-о-о, – восторженно стонет карлик-скелет, издавая при этом какое-то странное щелканье. Его губы растягиваются в зловещей ухмылке, обнажая два длинных передних зуба. – Перчатки не твои. Ты воровка!

Джеб выхватывает нож и ловким движением открывает лезвие. Другой рукой он удерживает меня позади себя.

Розовые глазки Кроллика загораются алым.

– Ты всё погубишь.

На губах у него пенится слюна.

– Здесь не рады вам. Так говорит королева Гренадина: здесь не рады вам!

Его крик повисает в воздухе. Он выскакивает в темный коридор и исчезает.

– Кто такая королева Гренадина? – кричу я вдогонку. – И с каких пор у вас новая правительница? Что случилось с Червонной Королевой?

Джеб убирает нож и хватает меня за руку, прежде чем я успеваю выбежать вслед за Кролликом в коридор.

– Что это было?

Я отчаянно пытаюсь освободиться, но его пальцы впиваются мне в плечи.

– Я серьезно, Эл, – что это было? Живые кролики так не выглядят!

– Он убегает! – Я бьюсь в руках Джеба, как дикое животное. – Я знаю, куда он бежит… там дверь, к которой подойдет мой ключ. Пожалуйста!

В глазах Джеба страх. Остается лишь удивляться, почему мне не страшно. Я понимаю, что в своем мире всегда была непохожей на других. А здесь я – самый обычный человек.

– Нет. – Джеб складывает мои руки накрест, поднимает меня и прижимает к стене. Я чувствую себя пришпиленной бабочкой.

– Мы никуда не пойдем. Этот псих думает, что ты украла перчатки. И теперь он вдобавок знает, как тебя зовут. Очень умно, ничего не скажешь.

– Я не нарочно, – выдавливаю я, болтая ногами в попытках достать до пола.

– В каком смысле – не нарочно?

Та же внутренняя мелодия, которая недавно придала мне смелости заговорить, теперь предостерегает меня, наказывая молчать про бабочку, темного незнакомца и музыку.

– Насколько я знаю, – говорю я, – это – волшебное королевство. И мы только что видели подземца… одного из здешних обитателей.

– Волшебное королевство? – переспрашивает Джеб и смотрит на меня как на инопланетянку. – Я не помню, чтобы у Льюиса Кэрролла действовали ходячие скелетики.

– Алиса, наверное, была слишком маленькой, чтобы понять, что такое она увидела. Возможно, ее память сама вытеснила самые мрачные детали.

Я смотрю на свои руки, обтянутые перчатками, и думаю, что желание укрыться от дурных воспоминаний более чем понятно. О, как понятно.

– Если ты права, – говорит Джеб, – значит, наш путеводитель врет.

Он смотрит на пятнышко солнечного света в вышине.

– Вход еще открыт.

Джеб опускает меня наземь, но продолжает придерживать за локоть.

Я хватаю его за лацкан.

– Ты что, не понимаешь? Не важно, что Страна Чудес на самом деле не такая, как в книжке. Главное, что Элисон много лет просидела в психушке без всякой причины. Страна Чудес – настоящая. Видел бы ты мою мать… С ней обращаются как с ненормальной. Если Элисон подвергнут терапии, она, может быть, навсегда сойдет с ума. Я не могу уйти, не попытавшись ей помочь!

– У нас уже есть кое-что. Бутылочка и пирожок.

– Этого мало. Я должна исправить ошибки, которые совершила Алиса. Он сказал…

Я замолкаю, но слишком поздно.

– Кто тебе сказал?

– Я… нашла один вебсайт.

Я прикусываю язык. Сказано уже слишком много.

– То есть какой-то извращенец заманил тебя сюда через вебсайт?

Джеб по-прежнему держит меня за руку.

– Не совсем…

– Хватит.

Он даже не желает слушать.

– Надо выбираться.

Джеб отвязывает шнур от одной из занавесей. Упав на пол, тот сворачивается золотистой змеей.

– Сначала мы соберем все веревки и свяжем их. Потом будем подниматься, цепляясь за мебель вдоль стен туннеля. Как в тот раз, летом, когда мы лазали по скалам в каньоне.

Я не знаю, что пугает меня сильнее, – что план Джеба достаточно хорош, чтобы сработать, или что мне не хочется, чтобы он сработал.

Голос темного проводника на сей раз звучит сурово, почти гневно: «Я устал от ваших игр. Выпей из бутылочки. Один глоток. Я жду».

Я пытаюсь вывернуться из хватки Джеба, но он слишком силен. Он отрывает четвертую веревку, когда над головой раздается какой-то грохочущий скрежет. Мы оба видим, как меркнет свет – статуя становится на место.

Джеб от обалдения выпускает и веревку, и мою руку. Я бросаюсь бежать и ныряю в темный коридор, прихватив по пути рюкзак и свечку. От стен эхом отдаются окрики Джеба.

Чуть не споткнувшись о собственные шнурки, я притормаживаю, беру свечку в зубы, чтобы освободить одну руку, и роюсь в рюкзаке в поисках коричневой бутылочки. Пламя свечи бросает желтые пятна на стены.

Джеб уже близко. Я не хочу, чтобы он впутывался в мои дела, но только оставшись со мной, он будет в безопасности.

Я пригибаюсь, продолжая идти, потому что туннель становится ниже. Сняв цепочку с шеи, я надеваю ее на запястье, так что ключик болтается в воздухе. Откуда-то я знаю, что он не должен прикасаться ко мне, если только я не хочу, чтобы он тоже уменьшился.

В дальнем конце коридора виднеется крохотная дверка.

Я достаю коричневую бутылочку, вытаскиваю пробку и делаю глоток, не выпуская изо рта свечи. Горькая жидкость обжигает гортань. Воткнув пробку на место, я кладу бутылочку в рюкзак и оставляю его на полу – для Джеба.

– Только один глоток! – кричу я через плечо.

Свечу я тоже оставляю ему.

Мускулы подергиваются, кости щелкают. Кожа натягивается и становится теплее, словно я болтаюсь в сушилке для одежды. С каждым шагом я становлюсь меньше. Меня мутит. А коридор как будто растет…

Оглянувшись, я вижу Джеба, который ползет на животе. Вытянув одну руку вперед, он пытается поймать меня. Но я проскальзываю у него между пальцев, подбегаю к двери, отпираю замок ключом, который теперь размером с мою ладонь, и, как в омут, бросаюсь в Страну Чудес.


7
Море слез

Я с трудом поднимаюсь на ноги, маленькая, как сверчок точь-в-точь в моем кошмаре. Только на сей раз я не Алиса. И голова пока что у меня на плечах.

Вскарабкавшись на холмик, я оглядываюсь. Над моей головой, отбрасывая огромные тени, возвышаются цветы. Между стебельками, толстыми, как настоящие стволы, виднеется полоска пляжа, а за ней – безбрежный океан. На берегу лежит пустая лодка – громадная по сравнению со мной. Воздух насыщен солью и пыльцой.

– Не может быть… – грохочет голос Джеба.

Я поворачиваюсь на пятке, зажав уши. Из крохотной дверки смотрит один гигантский глаз.

– Выпей из коричневой бутылочки, – говорю я.

– Ничего не слышу.

От его голоса колеблется земля под ногами.

Я изображаю жестом, будто что-то пью, и показываю один палец.

Джеб исчезает.

Надеюсь, он наденет рюкзак, прежде чем уменьшиться. Судя по моей одежде, все, что прикасается к телу, становится маленьким.

Через несколько секунд Джеб выскакивает в сад, держа в руке рюкзак. Дверь захлопывается, и ключ остается на той стороне.

Джеб хватает меня за талию и притягивает к себе.

– Чем ты думала?!

– Прости.

– Извинением дела не поправишь. Мы стали маленькими, как букашки, и лишились единственного выхода.

– Это ты оставил ключ в замке!

Джеб краснеет.

– И что теперь делать?

– Съедим пирожок и снова вырастем.

Изображая крайний ужас, Джеб хлопает себя по лбу.

– Ну конечно! Нужно просто съесть по кусочку волшебного пирожка столетней давности.

– Оставайся маленьким, если хочешь. Я понесу тебя в кармане.

Джеб, что-то проворчав, бросает рюкзак наземь.

– Ладно. Давай пирожок. Мы сейчас меньше, чем эти вонючие цветы, и даже позвать на помощь не можем…

– Мальчик говорит, что мы воняем, Амбросия, – доносится из ниоткуда скрипучий старушечий голос.

Сад приходит в движение, как от порыва ветра.

Мы с Джебом пятимся и чуть не падаем, споткнувшись о рюкзак.

Одна из гигантских маргариток наклоняется к нам, отбрасывая длинную синюю тень. Желтая сердцевинка цветка – это чудовищный рот. На каждом лепестке моргают многочисленные глаза.

– Да, Благоухания, – отвечает она. – Вот наглец. В конце концов, если кто-то тут и воняет, то это он. У нас нет потовых желез.

Джеб привычно задвигает меня за спину.

– Эл?.. Ты ведь тоже видишь говорящий цветок, правда?

Я обхватываю его за талию. Кажется, сердце сейчас разорвется.

– Ты привыкнешь…

Надо подавить панику.

– В каком смысле? – интересуется Джеб.

Я не успеваю ответить, потому что мы врезаемся в огромный стебель.

Ворча, к нам нагибается настурция. С ярко-оранжевых лепестков смотрит сотня серых глаз.

– Эй! Смотрите, куда идете!

Несколько одуванчиков кивают мохнатыми головами и ругаются. Их пушистые семена увенчаны глазками.

Я подавляю крик, когда цветы начинают говорить все одновременно:

– Как давно у нас не было таких приятных гостей!

– Если считать по-нашему – задом наперед, совсем наоборот?

– О, неважно. Это просто фигура речи…

Джеб выбирается на маленькую прогалину среди болтающих цветов и разворачивает меня лицом к себе.

– Они правда назвали нас приятными гостями?

Над нами фыркает какой-то одуванчик. Пушинки срываются с его головы, и он лысеет.

– Мои глаза! Кто-нибудь, ловите мои глаза!

Пытаясь поймать их на лету, он вытягивает руки-листья.

Чуть дальше герань, согнувшись вдвое, открывает стоящее на земле ведерко. Красной краской на нем написано «ТЛЯ». Выудив из ведерка розоватое насекомое размером с мышь, герань кладет извивающуюся жертву в рот и жует. Слюна стекает по лепесткам, играющим роль подбородка, глаза блаженно закрыты…

Джеб шалеет.

– Цветок ест тлю. Жертва стала охотником. Люди едят растения, Эл. «Приятные гости…»

И тогда беспокойство превращается в полноценную панику.

– Надо…

– Бежать! – Джеб хватает меня за руку, и мы вместе бросаемся к входу в кроличью нору.

– Но как же мы войдем? – спрашиваю я, с трудом поспевая за ним.

– Выломаем эту проклятую дверь!

Я спотыкаюсь и чуть не падаю. Джеб неумолимо тащит меня за собой.

– Необязательно так нестись! Они же сидят в земле.

– А я бы за это не поручился, – говорит Джеб и оглядывается.

Я тоже.

Эта сцена напоминает фильм про зомби: цветы стонут и вытаскивают корни из земли. Их рты, усаженные длинными тонкими зубами, широко разинуты и истекают слюной. Облысевший одуванчик выбирается первым. У него вдруг появляются руки и ноги – почти человеческие. Чтобы двигаться быстрее, он помогает себе корнями, как будто едет на клубке змей. Одуванчик бросает побег плюща, точно лассо, и захлестывает его вокруг лодыжки Джеба.

Рывок – и Джеб падает.

Я хватаю его за руки, как будто играю в перетягивание каната с шипящим чудовищем.

– Нельзя выйти тем путем, которым вы вошли! – рычит другой цветок, выбираясь из своей могилы в нескольких футах от нас.

И тогда я понимаю, что всё это – не настоящие цветы. Как и у того одуванчика, у них появляются руки и ноги, когда они вылезают из земли.

Они отчасти гуманоиды, отчасти растения, а в целом – многоглазые мутанты.

– Кроличья нора открывается только в одну сторону, в наш мир. Порталы, которые ведут в мир людей, находятся под надежной охраной за морем, в самом сердце Страны Чудес, – говорит цветок, помахивая рукой.

Лозы обвивают его зеленоватое тело.

– Путь только один. Вам не кажется, что мы бы уже давно ушли отсюда, если бы могли выбраться из норы?

Я вспоминаю мебель, прикрепленную плющом к стенкам туннеля. Значит, они пытались проложить дорогу в наш мир? Меня охватывает дрожь.

Джеб борется с плющом, который обвил его вокруг пояса.

– Эл, беги! – приказывает он.

– Да, беги, – насмешливо повторяет одуванчик-мутант. Он берет меня за подборок поросшими мхом пальцами и рассматривает тремя оставшимися глазами.

– Беги, или тебя съедят.

От ужаса вдоль моей спины ползут мурашки. Я усилием воли прихожу в себя – и кое-что вспоминаю. Мальчик-подземец некогда объяснил мне, как бороться с цветами-зомби.

Это так же легко, как сдувать с одуванчика пушинки.

Повинуясь внутреннему голосу, я протягиваю руку и срываю оставшиеся семена. Противник ослеплен. Из глазниц течет белая клейкая жидкость. Одуванчик взвизгивает и съеживается. Он обезврежен.

Краем глаза я замечаю, что Джеб выуживает нож из кармана. Под зеленью, которая его обвила, это незаметно. Если я смогу отвлечь чудовищ, может быть, он выручит нас обоих.

Я сжимаю в кулаке семена одуванчика. Палочкообразные глаза извиваются в моей руке и пытаются взглянуть на меня. Я швыряю их наземь и топчу ногой.

– Кто следующий?

Мой голос дрожит, хоть я и стараюсь говорить храбро.

Зомби-цветы поднимают вой и обвивают плющом мои лодыжки. Он змеится по ногам, по груди, окутывая меня зеленым коконом, таким густым, что на свободе остаются только поднятые руки да голова. Два побега стягивают запястья, дергают, переворачивают на живот. Я не в состоянии пошевелиться.

Джеб и обезвреженный одуванчик забыты. Цветы окружают меня.

Уродливые зеленые руки скользят по мне – холодные и грубые, как листья, сорванные с дерева бурей. Голова кружится. Стебли плюща слишком тугие. Я ничего не могу сделать. Не могу даже набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы завопить.

Меня обдают порывы горячего дыхания. Зажмурившись, я начинаю плакать. По моему затылку течет чья-то слюна, склеивая волосы.

– Подождите! – кричит кто-то прямо надо мной – так громко, что в ушах звенит. – На ней перчатки!

Обдирая щеку о каменистую землю, я поворачиваюсь и взглядываю на сотни быстро моргающих глаз.

– Это правда! – вскрикивает чудовище с белой розой вместо головы. – А веер у тебя тоже есть?

Вытянув шею, я киваю. От этого в левую ноздрю забивается земля.

– Отпразднуем! – кричат цветы и передают по кругу ведерко с тлей.

– Думаешь, это она? Через столько лет? – спрашивает цветок с розовыми лепестками, жуя.

– Она очень похожа на ты-знаешь-кого.

– Чертово семя, это же очевидно, – добавляет Розовый цветок.

– У нее глаза тигровой лилии.

– Вы только подумайте, – говорит одно из растений и сует себе в рот истошно вопящую тлю. – Скоро мы опять обретем связь с сердцем Страны Чудес!

Роза низко наклоняется и пристально смотрит на меня.

– Значит, ты здесь, чтобы всё исправить?

Я пытаюсь заглянуть в просвет между стеблями-телами. Джеб уже почти перерезал свои зеленые путы. Еще немножко. Преодолевая страх, сжимающий грудь, я заставляю себя ответить:

– Да. Всё исправить.

– Давно пора. Вытащить корни из почвы мы можем, а переплыть море – нет, даже на лодке. Нам нельзя отрываться от земли. Кто-то должен открыть для нас путь к сердцу Страны Чудес. Для этого нужно осушить слезы Алисы. Это твоя задача!

– Слушай, слушай! – восклицают цветы хором. – Твоя задача – исправить ее ошибки!

Роза щелкает колючими пальцами, приказывая остальным молчать.

– Ты должна пересечь море и найти остров из черного песка. В сердце Страны Чудес тебя ждет Мудрая. Она сидит там с самого начала времен. Она курит трубку мудрости. Спроси у нее, что надо сделать.

– Курит трубку? Это Гусеница? – спрашиваю я.

Мои враги разражаются злобным смехом.

– Гусеница, – фыркает Розовый цветок. – Да, наверное. Так ее назвала та, другая.

– Другая? – спрашиваю я.

– Другая ты, – отвечает Белая Роза. – Та, чьи слезы превратились в море, которое отделило нас от наших родичей. Самое время ее потомку прийти и исправить ошибки.

Прежде чем я успеваю ответить, вперед выходит оранжевое чудовище. Из его рта спадают тонкие побеги, на кончиках пальцев растет жгучая крапива.

– Попросим осьминоржа перевезти девочку за море. Предложим ему эльфийского рыцаря. Его кровь дороже всего золота во дворце Королевы Слоновой Кости. Осьминорж сможет обменять ее на гору устриц и навсегда избавиться от голода. От такой сделки он не откажется.

– Этот юноша не рыцарь, – возражает Роза. – Он спустился сюда вместе с ней.

Оранжевое чудище качает лепестками.

– Он был послан сопровождать ее. У него изумрудные глаза, а на подбородке – драгоценный камень, в который превратилась капля крови. Несомненно и безусловно, это – эльф-рыцарь Белого двора.

Я пытаюсь успокоиться и извлечь какой-то смысл из услышанного.

Они думают, что гранатовый лабрет Джеба – знак подземца. Я украдкой смотрю на него, чтобы понять, слышал ли он это, но Джеба уже нет на прежнем месте.

– Он одет не как положено! – вопит Розовый цветок. – Давайте проверим, какие у парня уши!

Они оборачиваются.

– Он сбежал!

Услышав звук расстегиваемой молнии, цветы бросаются вперед, но Джеб успевает схватить пирожок.

Две секунды – и он вырастает. Развернувшись, как пружина, он заносит ногу в огромном ботинке для удара. Цветы вопят и сбиваются в один дрожащий букет.

Джеб величествен и изящен, как греческий бог. Он прекрасен и страшен в гневе. Он подцепляет кончик лозы, и я повисаю в воздухе, обвитая плющом и похожая на йо-йо.

Меня охватывает нервное возбуждение. Нужно освободиться… лозы слишком тугие… не могу сделать вдох…

– Я задыхаюсь!

Я пытаюсь разорвать плющ, но от этого лишь начинаю быстрее раскачиваться.

Сердце подкатывает к горлу. Цветы вопят и размахивают руками, но Джеб сгибает пальцы и прячет меня в кулаке – в уютной, приятной темноте.

– Тихо. Я тебя держу, Эл… – шепчет он, и я чувствую его дыхание, когда он разжимает ладонь.

Страх высоты борется во мне со свежеприобретенной клаустрофобией. Я качусь по теплой ладони, пока Джеб не останавливает меня большим пальцем, очень ласково и осторожно. Я замираю, лежа на спине, чтобы позволить ему распутать плющ. Его огромные мозолистые пальцы необыкновенно нежны, несмотря на величину.

Обретя свободу, я хватаю Джеба за палец, который больше меня, и прижимаюсь к нему лицом. Он пахнет травой, сахарной глазурью и всем тем, чем обычно пахнет Джеб, только гораздо сильнее. Мое сердце стучит о второй сустав.

– Спасибо, – говорю я, хотя и знаю, что он не слышит.

Джеб осторожно подносит ладонь к лицу. Глаза у него размером с чайные блюдечки – огромные, обрамленные ресницами, точно живой изгородью.

– Держись, – шепотом говорит он и сажает меня на плечо.

Я обхватываю ногами лямку рюкзака, засунув под нее, для надежности, одну руку и оба сапога. Джеб пинком переворачивает ведерко с тлей, возвращая насекомым свободу.

Он громко кричит на наших похитителей, и они спешно закапываются обратно в землю, превращаясь в самый обычный цветник. Джеб переступает через него одним шагом. Пусть скажут спасибо, что он их не раздавил.

Мы подходим к лодке, и Джеб подставляет ладонь, чтобы пересадить меня на скамейку. Древесные волокна похожи на песчаные дюны, занозы торчат, как иглы дикобраза. Я нахожу ровное местечко и жду.

Джеб кладет рюкзак на корме, отламывает кусок пирожка и подает мне на кончике пальца. Для него это просто крошка. Я ем с его руки, а потом закрываю глаза, когда мои кости и кожа начинают растягиваться, как резиновые ленты. Открыв глаза, я убеждаюсь, что сижу в лодке, в своем обычном виде, а Джеб, устроившись на корточках, тревожно смотрит на меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он и растирает ладонями мои бедра.

Я щупаю живот.

– Вот гадость…

– Ага. Надеюсь, мы больше не будем меняться. Мне не понравилось.

Его пиджак лежит на дне лодки, обнаженные предплечья блестят от пота. Джеб взлохмачивает себе волосы и говорит:

– Эти перчатки спасли тебе жизнь. Как ты вообще додумалась их надеть?

Я не в силах объяснить словами мимолетное ощущение, а может быть, детское воспоминание, поэтому решаю замять вопрос.

– Так, случайно повезло.

Перед глазами у меня по-прежнему цветы, которые превращаются в чудовищ…

Как и сказал Джеб, это не та Страна Чудес, которую описал Льюис Кэрролл. Но до сих пор мои инстинкты нас не подводили. Спасибо незримому темному проводнику.

Нужно его найти. Чем дольше я здесь, тем сильней меня к нему тянет. Мы отправимся к Гусенице, как и сказали цветы. Это мудрое существо поможет найти моего давнего знакомца и разрушить заклятие.

Словно прочитав мои мысли, Джеб выскакивает из лодки и принимается толкать ее к полосе прибоя. Песок скрипит под днищем. Как только лодка касается воды, Джеб запрыгивает обратно.

– Цветы сказали, что есть путь через море. Видимо, это наш единственный вариант.

Сев напротив, он изо всех сил принимается работать веслами.

– Ты правда думаешь, что это слезы Алисы? – спрашиваю я. – И я должна как-то заставить их высохнуть?

– Я уже ничему не удивлюсь. Я только что видел скелет с рогами и целый лес цветов-зомби.

Я опираюсь локтями о колени.

– Извини, что я так испугалась, когда меня опутал плющ.

Теперь я знаю, как чувствует себя Элисон, вечно живущая внутри кошмара.

– Шутишь? Ты отлично сыграла роль жертвы, чтобы я успел достать нож. Может быть, и не стоило бросаться на амбразуру, но ты их отвлекла, и всё получилось. Эй… – Он подталкивает своим ботинком мою ногу. – Отдохни, ладно?

Я откидываюсь назад, чтобы расслабить ноющие мышцы. Плеск волн убаюкивает меня, и я закрываю глаза. Но подремать удается всего несолько секунд, как вдруг Джеб свистит.

– Смотри, – говорит он, указывая назад.

Только что покинутый нами берег, вместо того чтобы постепенно уменьшаться, попросту… исчезает. Со всех сторон лодку окружает вода. Пока я пытаюсь осмыслить происходящее, солнце гаснет, как будто кто-то щелкнул выключателем. Я замираю, вцепившись пальцами в борта.

– Что это было? – напряженным голосом спрашивает Джеб.

– Настала ночь. Здесь нет сумерек, – отвечаю я уверенно. Так же твердо я уверена, что мы движемся в нужном направлении – туда, где ждет крылатый мальчик из моего прошлого.

Джеб молча смотрит на меня – и продолжает грести.

В лиловом небе мерцают звезды, отражаясь в непрестанно движущейся темной воде. Мы тоже движемся – лодка медленно описывает круги, так что уже невозможно понять, где море, а где небо.

Джеб кладет весла.

– Нет смысла грести. Посмотрим, куда нас вынесет течение, и будем надеяться на лучшее.

Его рубиновый лабрет блестит в свете фонарика.

– Дай, пожалуйста, рюкзак.

Я испытываю внезапное желание посмотреть рисунки в конце книжки.

Джеб вытаскивает из рюкзака два батончика и бутылку с водой и перешагивает через весла, слегка покачнув лодку.

– Тебе надо поесть.

Он протягивает мне рюкзак и еду и садится, скрестив ноги.

Я откладываю батончик, открываю бутылку и делаю глоток. А потом достаю из рюкзака «Приключения Алисы в Стране Чудес».

– Они решили, что ты – эльфийский рыцарь Белого двора.

Джеб разворачивает батончик.

– Да. Интересно, что это такое.

Я открываю вклейки.

– Вот, смотри.

Этот персонаж – практически двойник Джеба. Мускулистое тело, мужественный подбородок, темные волосы, алые точки драгоценных камней на висках и вокруг рта. Глаза напоминают темно-зеленый бархат. Они такого же цвета, как изнанка листьев. Единственная разница – заостренные уши.

Джеб, жуя, рассматривает картинку.

– Эльфы-рыцари служат Королеве Слоновой Кости в ее зеркальном замке, – объясняю я. – Их кровь кристаллизуется на воздухе. Они наносят себе маленькие ранки, чтобы кровь могла выступить каплями и превратиться в драгоценные камни. Их учат не проявлять эмоций и действовать, повинуясь только интуиции. У эльфов такой самоконтроль, что из них получаются лучшие в мире телохранители, но при этом королева очень одинока.

Джеб, с набитым ртом, смотрит на меня.

– Такое ощущение, что ты цитируешь энциклопедию. Откуда ты всё это знаешь?

Я листаю книгу, ища скелетообразного кролика.

– Еще я знаю, например, что Белла Кроллика подвергли пытке при помощи злых чар, которые лишили его плоти. Но Червонная Королева спасла своего слугу, остановив действие чар, прежде чем те добрались до лица. Он поклялся хранить ей верность до самой смерти. Так почему же он теперь служит какой-то Гренадине?

– Э-э?

Я качаю головой.

– Нет, ничего. Слушай, ты же всё видел. Я вспомнила, как справиться с тем жутким одуванчиком. И как пройти сквозь зеркало. Это потому что меня научили.

Джеб сует обертку от батончика в рюкзак и явно ждет объяснений.

– Не знаю как, но, прежде чем Элисон отправили в лечебницу, я здесь бывала. И, наверное, не раз: я припоминаю всё больше и больше. Видимо, я переносилась сюда по ночам. Во всяком случае, когда в нашем мире была ночь. Когда мои родители спали.

Джеб не двигается, просто смотрит в небо.

Я вздыхаю.

– Думаешь, я ненормальная, да?

Он фыркает.

– Если ты ненормальная, я из той же палаты.

Я облегченно смеюсь.

– Верно подмечено.

– Так. Давай теперь поговорим начистоту, – произносит Джеб, достает из рюкзака остальные сокровища, найденные в кресле, и раскладывает их на дне лодки. – Начнем с твоей мамы. Почему она на самом деле оказалась в лечебнице. – Он ненадолго замолкает – и договаривает: – И как это связано с твоими шрамами, поскольку, очевидно, никакой аварии не было.

Еще раз неторопливо отхлебнув воды из бутылки, я рассказываю Джебу свою историю, от садовых ножниц до истекающих кровью нарциссов. Но подробностями насчет бабочки и моего темного проводника я не готова поделиться. Эти воспоминания кажутся слишком личными.

Когда я перехожу к говорящим насекомым и растениям, чьи голоса мы с Элисон обе слышим, Джеб устремляет на меня особенно внимательный взгляд.

Он играет с моими шнурками.

– Значит, ты составляешь мозаики из насекомых, потому что это единственный способ…

– Заткнуть их. Да.

Он качает головой.

– А я думал, это мне не повезло в детстве. Неудивительно, что ты боялась в конце концов тоже угодить в психушку.

Джеб откидывается назад, опираясь на локти.

– Я понимаю теперь. В твоих глазах я вижу битву, которую ты ведешь непрерывно. Свет и тьма… как у моих готических фей.

Он снова принимается разглядывать меня, словно произведение искусства.

– Значит, те наброски, которые ты делал… они стали основой для твоих картин?

Джеб поднимает брови.

– Я столько раз замечала, что ты смотришь на меня, как на палитру с красками…

Он барабанит пальцами по бортам и хмурится.

– Не понимаю…

– Таэлор нашла эскизы.

В глазах Джеба мелькает то ли шок, то ли смущение.

– Она права? – спрашиваю я. – Нездоровое и отвратительное – такие богатые темы…

Мне было больно слушать, а теперь больно говорить.

– Это Таэлор тебе сказала?

В знак молчаливого подтверждения я поднимаю плечи.

Джеб выпрямляется и касается ладонью моей голени.

– Таэлор идет в атаку, когда думает, что ей угрожают. Когда она нашла рисунки… ну да, она растерялась. Парень, с которым она встречается, оказался с эстетической точки зрения помешан на другой. Ее ведь можно понять, правда?

– Да, наверное.

А я и понятия не имела, что была предметом чьего-то помешательства, эстетического или еще какого-нибудь. Если я вдохновляю Джеба как художника, почему он решил связать свою жизнь именно с Таэлор?

– Джеб… почему ты ее терпишь?

Он отвечает не сразу.

– Наверное, потому что в жизни Таэлор я – единственный островок стабильности.

– Решив ее проблемы, ты надеешься искупить всё то, что твой папа сделал маме и Джен?

Джеб не отвечает. Этого вполне достаточно.

Меня охватывает ненависть к его слабому и жестокому отцу.

– Ты не отвечаешь за чужие ошибки. Только за свои собственные. Например, за решение поехать в Лондон с Таэлор.

– Это не ошибка. Мне надо заводить полезные связи.

Я опускаю глаза.

– Да. А мне – извлекать пользу из моего «кладбищенского стиля».

Я пытаюсь рассмеяться, но сама чувствую фальшь.

– Эй…

Голос Джеба звучит настойчиво, вынуждая меня поднять голову.

– Ты же знаешь, что Таэлор неправа. Думаешь, мои картины уродливые или слишком странные?

Я вспоминаю его акварели. На них изображены сумрачные прекрасные миры и готические феи, которые плачут черными слезами над мертвыми. Джеб так проникновенно и сюрреалистично изображает боль и скорбь, что у меня просто сердце разрывается.

Я крепко стискиваю руки.

– Нет. Они прекрасны, они западают в память.

Джеб сжимает мою лодыжку.

– Художник может быть хорош, только если хороша тема.

Проходит несколько долгих, мучительных мгновений. Мы молчим. Наконец Джеб выпускает мою ногу.

Я потираю колени, чтобы согреться.

– Ты мне их когда-нибудь покажешь?

– Наброски?

Я киваю.

– Знаешь что? Если мы выберемся отсюда живыми и невредимыми, я устрою тебе приватный просмотр.

Он слишком долго удерживает мой взгляд, и я так и вспыхиваю. Ну и как прикажете разгадывать тайны чужого мира, если я перестала понимать даже сигналы собственного тела?

– Так. – Джеб достает из книги фотокарточки Алисы. – А это что такое?

Включив фонарик, он направляет на фотографии желтый луч, и я временно забываю об эмоциях, бушующих в моей душе.

Фотографии выцветшие и обтрепанные, на одной из них – грустная и миловидная маленькая девочка в грязном переднике. На обороте подписано: «Алиса, семь лет, только что из кроличьей норы». На другом снимке – Алиса в возрасте восьмидесяти двух лет.

Я кладу карточки рядом. Как там говорила Элисон?

«Фотографии рассказывают историю. Но нужно читать между строк».

То же самое она сказала, когда коснулась моего родимого пятна. Элисон настаивала, что есть нечто большее, чем кажется…

Я приглядываюсь к фотографиям внимательнее, рассматривая лицо и тело маленькой Алисы. На левом локте у нее что-то темное, похожее на родимое пятно в форме лабиринта, совсем как у Элисон и у меня. Но у постаревшей Алисы на том же самом месте никакого пятна нет.

– Вот! – говорю я, указывая на фотографии. – Сравни. У Алисы в детстве было родимое пятно, как у меня и у Элисон, а потом оно пропало.

Джеб подносит обе фотографии к свету.

– Может, фотку отретушировали.

– С какой стати?

Джеб разворачивает лежащий на скамейке батончик и вкладывает его мне в руку. Намек ясен.

– А в книжке случайно нет ответа?

Жуя мюсли, я листаю страницу за страницей и обвожу пальцем расплывшиеся заметки Элисон на полях. Джеб держит фонарик.

– Кто знает, если бы эти записи были читаемы…

Я добираюсь до конца, миновав изрисованные и пустые страницы, и уже собираюсь отложить книжку, но тут Джеб вытягивает ее у меня из рук.

– Посмотри сюда.

Если бы не он, я бы и не заметила листок, согнутый пополам, как конверт, и приклеенный к задней обложке изнутри. Из «конверта» я достаю сложенную бумажку. Она старая, желтая, помятая.

Снаружи на ней написано «мертвая речь», потом идет целая вереница кривых вопросительных знаков – и объяснение: «Мертвая речь – это язык умирающих. На нем можно говорить только с тем, кто стал причиной гибели. В качестве возмездия умирающий налагает на виновника зарок, который тот должен либо выполнить, либо умереть сам».

Мы с Джебом переглядываемся. Я разворачиваю бумажку, чтобы посмотреть, что написано внутри. После первого же предложения я понимаю, что лучше бы никогда этого не видела, но не могу не читать…

«14 ноября 1934 года. Алиса Лидделл Харгривз – миниатюрная женщина 82 лет, которую привезли в клинику обеспокоенные родственники. По словам членов семьи, ее психическое состояние стало ухудшаться несколько месяцев назад, после того как однажды утром миссис Харгривз проснулась, не понимая, где она находится, и лишь смутно представляя, кто она такая. Психолог, беседовавший с пациенткой, отметил, что она погружена в собственные мысли и часто о чем-то задумывается. Размеры комнаты ее подавляют. Она то и дело забивается в угол, а когда с ней разговаривают, усаживается на самом краешке стула. Она невнимательна и рассеянна, активно разговаривает с неодушевленными предметами, но не обращает внимания на человеческую речь. Пациентка не ориентируется в пространстве, у нее нарушено чувство времени; она склонна к меланхолическим рассуждениям о том, что напрасно потеряла семьдесят пять лет жизни (больная утверждает, что просидела все это время взаперти, в птичьей клетке, в так называемой «Стране Чудес», после того как в возрасте семи лет некий мальчик-статуя уговорил ее прыгнуть в кроличью нору).

Проводивший обследование врач считает это тяжелым бредовым расстройством, начавшимся еще в детстве из-за чересчур живого воображения. Заболевание было подкреплено близким другом семьи Лидделлов, Чарльзом Доджсоном (он же Льюис Кэрролл).

Пациентка апеллирует к этим фантазиям, объясняя свою избирательную потерю памяти.

В связи с тем, что у пациентки наличествуют следующие симптомы: 1) галлюцинации и избирательная амнезия; 2) заметно сниженный интерес к социальным взаимодействиям, в отличие от разговоров с насекомыми и растениями; 3) отсутствие аппетита (пациентка предпочитает только фрукты и пирожные и отказывается принимать пищу, если питье не налито в наперсток, а еда не поставлена на поддон птичьей клетки), можно сделать вывод, что она страдает от маниакального расстройства и шизофрении.

Рекомендуемое лечение: электрошоковая терапия дважды в день (посредством прикладывания электрического угря к голове), а также психиатрические консультации, до тех пор, пока галлюцинации не исчезнут, память не восстановится и настроение пациентки не улучшится».

Я показываю этот отчет Джебу.

Он смотрит на меня.

– Что скажешь?

Что я скажу… Моя прапрапрабабушка сошла с ума и перестала различать прошлое и настоящее. Наперсток и птичья клетка очень похожи на одержимость чайными чашечками у Элисон. И это сходство меня беспокоит.

Может быть, произошло что-то еще? Не галлюцинации, а манипуляции? И поэтому Элисон взялась разгадывать тайну Алисы?

Но что бы там ни было, Элисон, очевидно, грозит судьба моих прочих предков.

– Ты понимаешь теперь, почему я не могу допустить, чтобы ее лечили электрошоком?

Я указываю на листок:

– Здесь дата смерти Алисы. Она умерла всего через два дня. Шоковая терапия ее убила!

Я срываю накладные дреды, чуть не вырвав несколько настоящих прядей, и швыряю их в море. Мне надоело истреблять в себе сходство с Элисон. Раз уж мы оказались в одной команде в этой странной игре, то можем хотя бы выглядеть соответственно.

Джеб притягивает меня к себе. Лодка качается, и я падаю ему на колени. Мы оба замираем. Я начинаю приподниматься, но Джеб не пускает. Мое сердце бешено бьется; не отрицаю, очень приятно быть так близко к нему. Не обращая внимания на внутренние сигналы тревоги, я сдаюсь – и прижимаюсь щекой к его майке. Мои сложенные руки зажаты между нашими телами. Он гладит меня по голове, и я уютно устраиваюсь у Джеба на груди, поджав ноги – в позе эмбриона.

– Мне страшно, – шепотом говорю я.

«И причин больше, чем ты думаешь».

– Неудивительно, – тихонько отвечает он. – Но мы обязательно вернемся домой и поговорим с твоим папой. Он выслушает нас обоих, увидит этот врачебный отчет и всё поймет.

– Нет. То, что мы нашли, всего лишь доказывает, что Алиса тоже была сумасшедшей. В конце концов, она даже забыла, что вышла замуж и родила детей. Она ничего не помнила, хотя рядом были живые свидетельства – дети и внуки.

Джеб молчит.

– Я не хочу угодить в смирительную рубашку, – говорю я, подавляя рыдании. – Каждое воспоминание, которое я вытеснила… или полностью лишила смысла…

Джеб крепче обнимает меня.

– Тебя ждет другое будущее, Алисса Виктория Гарднер.

Он никогда не произносил моего полного имени. И теперь он выговаривает его, как это сделал бы мой папа, с особым ударением на каждом слоге. Именно то, что мне нужно.

– Какое? – спрашиваю я, отчаянно цепляясь за соломинку.

Низкий бархатный голос Джеба звучит уверенно и успокаивающе.

– Ты станешь знаменитой художницей. Будешь жить в шикарной стильной квартире, в Париже, со своим богатым мужем. Он, кстати, окажется всемирно известным дезинфектором. Представляешь? Тебе больше не придется самой ловить насекомых. Значит, ты сможешь проводить больше времени со своими пятью умненькими детьми. А я буду приезжать в гости каждое лето. Появляться на пороге с бутылкой техасского соуса для барбекю и французским багетом. Чокнутый дядюшка Джеб.

«Дядюшка Джеб»? Приятно думать, что он навсегда останется в моей жизни. Но, когда я разглядываю майку Джеба и вспоминаю дугообразные шрамы у него на груди – трагическую летопись всех тех случаев, когда он случайно проливал чай или оставлял на полу игрушку, об которую спотыкался его папаша, – меня с удивительной силой захлестывают прежние чувства. Хотя шрамы скрыты под одеждой, я прекрасно помню каждый. Я столько раз их видела, когда мы вместе ходили купаться или возились в гараже. В шестом классе я гадала, каково это – прикоснуться к ним кончиками пальцев…

И сейчас я думаю то же самое. Каково это – исцелить своим прикосновением раны Джеба.

– Нет, не дезинфектор, – говорю я, перекрывая биение крови в висках.

– М-м?

Я делаю паузу.

– Я полюблю художника. У нас будет двое детей. Мы поселимся за городом, чтобы в тишине слышать нашу музу и откликаться на ее зов.

Джеб заглядывает в мои глаза и дарит мне нежную лучистую улыбку. Я просто таю.

– Отличный вариант, Эл…

Его губы совсем близко, а дыхание такое теплое, сладкое и соблазнительное… но тут я вспоминаю про Таэлор и про Лондон. Я не могу позволить себе отдать свое сердце человеку, который любит другую. И отбить парня у другой девушки я тоже не могу. Достаточно того, что я украла у Таэлор деньги. Всё это зашло достаточно далеко.

Я сползаю с колен Джеба, шурша юбкой по его парадным брюкам. Словно выйдя из транса, он откидывается назад и смотрит на покрытую рябью воду.

– Как по-твоему, что будет завтра? – спрашиваю я, и мой голос дрожит, как и мое тело.

– Что бы ни было, главное, не лезь никуда без меня. Давай всё делать вместе. Договорились?

Он берет меня за руку, разглаживает перчатку, складывает пальцы в кулак – и ждет ответа.

– Договорились, – отвечаю я.

– Вот и хорошо. – Джеб легонько стукает своим кулаком по моему.

Я вздрагиваю – от холодного ветра и от его ласкового прикосновения.

– На, держи. – Джеб снимает пиджак и помогает просунуть руки в рукава. Потом он складывает вещи обратно в рюкзак и говорит: – Попробуем немного поспать.

Мы устраиваемся на дне покачивающейся лодки. Я лежу спиной на груди у Джеба. Он утыкается носом мне в волосы. Какое-то спиральное созвездие у нас над головой сворачивается и разворачивается, разбрасывая искры. Похоже на вспышки молнии или на ту мозаику из пауков, которую я выкладывала утром, прежде чем пойти в скейтпарк. Меня вновь охватывает дрожь. Я вспоминаю, как много лет назад любовалась этими самыми созвездиями с моим здешним другом. Неудивительно, что они воплотились в мозаиках.

– Надеюсь, бури не будет, – шепчет Джеб, крепче обхватывая меня руками. – Лодка не выдержит ударов волн.

Рассеянно сунув руку в карман юбки, я нащупываю губку, которую зачем-то нужно было сохранить.

– Это не гроза, а просто созвездие, – отвечаю я, и Джеб не спрашивает, откуда я знаю.

Мы наблюдаем за разворачивающимся в небе зрелищем, пока мятежное созвездие не рассыпается тысячей разноцветных искр, как беззвучный фейерверк. Когда он заканчивается, не остается ничего, кроме самых обычных белых звезд.

– Ух ты, – говорим мы оба.

Проходит несколько минут, и Джеб расслабляется. Его дыхание, медленное и ровное, щекочет мне затылок. Хотя я прекрасно знаю, что это он меня греет, последнее, что я вижу, прежде чем заснуть, – чьи-то черные глаза и распростертые атласные крылья.


8
Осьминорж

Кошмар Алисы настигает меня во сне.

На сей раз я не одна. Джеб держит в руках краденый меч, и мы вместе бежим по тропинке, которая ведет к Гусенице. Шипы, которые раньше рычали и цеплялись за мой передник, теперь превращаются в длинных зеленых угрей. Длинные побеги оплетают наши ноги и волокут нас вниз головой на шахматную доску. Мы превращаемся в шахматные фигурки. Появляется рука в черной перчатке. Она переставляет нас с клетки на клетку. Рука подхватывает меня, чтобы объявить шах и мат, но тут Джеб оживает и рубит ее мечом. Окровавленные пальцы отваливаются один за другим и превращаются в гусениц. Мы с Джебом снова бежим по тропинке. На поляне ждет гриб, окутанный паутиной. Но гусеницы оказываются быстрее. Они пробираются в кокон, наполняют его, так что он весь извивается, превратившись в живое, дышащее существо. Острое, как бритва, черное лезвие рассекает кокон изнутри. Что бы там ни было, оно выбирается…

Я в испуге просыпаюсь и моргаю от яркого солнечного света. Кулаки у меня стиснуты. Почему я проснулась? Мне почти удалось увидеть лицо того, кто прячется в коконе, – я много лет этого ждала…

Зевнув, я сосредотачиваюсь на настоящем. Ночью я, видимо, повернулась, и Джеб крепче прижал меня к себе: теперь я вижу только его майку. Джеб еще спит. Его глубокое мерное дыхание ерошит мои волосы, а рука обвивает талию.

Вчерашние события возникают в памяти одно за другим – кроличья нора, цветы-мутанты, море слез.

Я сворачиваюсь на груди у Джеба, поглубже спрятав руки в рукава и исполнившись решимости не будить его. Тогда я смогу еще несколько минут делать вид, что всё очень легко и просто.

Лодка качается, и я понимаю, что именно это меня и разбудило. Волны тут ни при чем. Такое ощущение, что кто-то навалился на край лодки и наблюдает за нами…

От страха мое тело делается жестким, как доска.

Слышится гортанное сопение, как будто где-то рядом сидит бульдог, страдающий астмой.

Солнечные лучи, падающие мне на плечи, кажутся ледяными. Сердце уходит в пятки. Но Джеб реагирует раньше, чем я успеваю закричать: держа меня в охапке, он перекатывается на нос и рывком поднимается. Оказывается, все это время он не спал.

– Обломись, – говорит он.

Качаясь вместе с лодкой, я держусь одной рукой за ремень Джеба, а другой за скамейку. И заглядываю ему через плечо.

С первого взгляда наш гость похож на моржа. Я вижу два огромных клыка, украшенных резьбой в виде змей и языков пламени. Но нижняя часть тела у него представляет собой клубок скользких осьминожьих щупалец, покрытых присосками. Как будто кто-то склеил половинки двух разных животных и создал осьминого-моржа. Он, наверное, весит килограммов триста и занимает почти всю лодку.

Он такой огромный, и его щупальца вдобавок наполовину лежат в лодке, наполовину свисают снаружи – странно, что мы не опрокинулись. Мы с Джебом должны были вылететь из лодки, как камни из пращи, в ту самую секунду, когда эта тварь влезла на борт. Но лодка почему-то держится ровно и плывет себе по сверкающим волнам, как будто незваный гость весит не больше нас. Интересно, что сказал бы Ньютон, увидев такие интересные законы физики?

Джеб заставляет меня сесть, но сам остается стоять; все его мышцы напряжены, он готов к бою.

– Кто ты?

Чудовище стирает слизь с морды человеческими пальцами, которые растут у него на концах плавников.

– Хороший вопрос, эльфийский рыцарь. Я осьминорж. Дай я угадаю твой следующий вопрос. Что мне нужно? Ответ простой. Я хочу положить конец бесконечным страданиям своего брюха.

У осьминоржа коричневая кожа, под носом висят длинные светлые усы. Щупальца бьют по воде, обдавая нас брызгами.

Он снимает с шеи медальон размером с коробку для сигар и что-то оттуда достает. Это устрица – и осьминорж кладет ее на ладонь, острожно придерживая створки.

– Доброе утро, морская капустка, – насмешливо говорит он. – Все еще беспокоишься о своей семье?

Устрица пытается ответить. Осьминорж нажимает на створки, чтобы заставить ее молчать.

– Вот что. Если ты сумеешь утолить мой голод, я отпущу остальных. Готова рискнуть?

Хотя устрица не может открыть рот достаточно широко, чтобы что-нибудь сказать, между створок просовывается розоватый мускул, точь-в-точь деформированная рука или нога, и касается щеки огромного чудища в последней попытке вымолить жизнь.

У меня вырывается всхлип. Джеб протягивает руку за спину. Наши пальцы сплетаются.

Брызжа слюной и слизью, осьминорж рывком распахивает устрицу, присасывается к ней и с ужасным хлюпаньем втягивает содержимое. Душераздирающий крик жертвы эхом отдается у меня в голове. Наступает жуткое молчание. Я крепче хватаюсь за Джеба, с трудом подавляя рвоту.

– Не-а. Я все равно голодный. Наверное, следующими я съем вас, детки.

Наш незваный гость отвратительно скрежещет – то есть смеется – и бросает пустую раковину за борт. Он топит ее ударом щупальца, и от этого движения лодка качается.

Пальцы Джеба клещами смыкаются на моем запястье. Он с трудом удерживается на ногах.

– С такими скользкими тварями надо держать ухо востро, – продолжает осьминорж. – Устрицы – те еще хитрецы… всегда пытаются заговорить тебя Мертвой речью. Представляете себе – стать рабом предсмертного желания моллюска?

Он опять смеется.

Мертвая речь… слова, записанные на обороте психиатрического отчета.

Я выглядываю из-за плеча Джеба и вижу, как моржеобразное существо вставляет в водянистый левый глаз монокль.

– Так, – говорит он. – Будь любезен, эльф, сделай шаг в сторону. Тогда я смогу получше разглядеть твою подопечную.

Джеб напрягает мышцы.

– Ни за что.

Морж-урод роняет монокль.

– Эти нелепые цветы думают, что в обмен на твою кровь я могу получить достаточно устриц, чтобы насытиться!

Его крик как будто пронизывает нас насквозь. От осьминоржа пахнет рыбой и смертью.

– Но дело ведь не в том, чтобы приобретать. Я охотник. Я должен их ловить, такова моя природа. Устрицы – ловкие создания, и у них есть ручки… они удирают или закапываются в песок на дне. Если бы только там внизу не было так темно и у меня не испортилось зрение… хорошо, если повезет ухватить полдюжины, прежде чем они все попрячутся.

Он вытирает рот толстым плавником.

– Но у Мудрой есть волшебная флейта, которая вызывает устрицы из укрытий. И теперь я могу ее заполучить.

– Предложив в обмен мою кровь, – догадывается Джеб.

Не важно, сколько раз он дрался дома; даже с армейским ножом у человека нет ни единого шанса против трехсоткилограммового морского чудища.

– Он не эльф! – кричу я из-за спины Джеба. – Он человек! Посмотри, какие у него уши!

Джеб стискивает мой палец, умоляя молчать.

– Это всё равно. Драгоценности и богатства ничего не значат для Мудрой. Но она отчаянно нуждается в твоей помощи, морская капустка. О да. Она много лет ждала, когда ты придешь.

Я постепенно начинаю соображать. Цветы сказали, что Мудрая – это Гусеница. Значит, я нужна ей? Может быть, именно Гусеница послала сперва бабочку, а затем и моего темного проводника, чтобы разыскать меня и привести сюда.

Щупальца осьминоржа извиваются вдоль бортов лодки, как гигантские питоны, и доски трещат.

– Взяв тебя в заложники, я могу поторговаться за флейту. Гусеница сама положит ее к моим ногам, чтобы ты осталась цела и невредима.

– Только через мой труп, – говорит Джеб.

Я дергаю его за руку, но он не обращает на это никакого внимания.

Осьминорж перебирает руками-ластами.

– А, верный друг. У меня тоже такой был, много лет назад. Плотник. Он украсил мои клыки резьбой и смастерил прекрасный сундук, чтобы я мог держать там запас устриц. Но потом я узнал, что он воровал мою добычу. Поэтому однажды ночью, когда он спал, я схватил его… – щупальца обвиваются вокруг лодки, в качестве наглядного примера, – запер в сундук с пустыми раковинами и бросил в море, чтобы заглушить крики. Плотник стал кормом для рыб.

Я прикусываю губу, чтобы удержать вопль.

Осьминорж смеется.

– Жутко, да? Сами понимаете, если я так жестоко обошелся с другом, что мешает мне убить вас? Я ведь должен насытиться.

Он проводит тонким остроконечным щупальцем по своему длинному, покрытому слизью клыку.

– Я получу девчонку!

Осьминорж выбрасывает щупальца и хватает Джеба поперек тела.

– Нет!

Я цепляюсь за него, но щупальца вырывают Джеба из моих рук и поднимают в воздух.

– Земля… слева! – кричит Джеб и борется с чудовищем, едва не напоровшись на смертоносный клык. Лодка качается.

Сдерживая крик, я хватаюсь за сиденье, чтобы не свалиться. Джеб прав. На горизонте что-то виднеется. Оно блестит, как черная бусина. Это вполне может быть остров, о котором говорили цветы.

– Плыви! – кричит Джеб. – Я задержу его, сколько смогу!

Он хватается за цепочку на шее у чудища и отпихивает несколько щупалец, чтобы я могла выпрыгнуть. Один из клыков рассекает ему штанину на колене. Треск рвущейся ткани напоминает мне про ужасную смерть устрицы. Я не позволю, чтобы это случилось с Джебом.

В воде мы не спасемся от осьминоржа. С ним бессмысленно драться. Никаких очевидных слабостей у него нет… только неутолимый голод.

– Подожди! – Я падаю перед чудищем на колени, повинуясь внезапной мысли и надеясь, что это сработает. – Пожалуйста, отпусти моего друга, и я охотно тебе помогу!

– Не надо! – орет Джеб.

– Дай слово, девчонка, – говорит осьминорж, пуская слюни и ухмыляясь. – Ты знаешь правила… подземец, дав клятву, не может ее нарушить, иначе он потеряет всю свою силу.

Понятия не имею, почему он считает меня обитательницей подземья, но мне это на руку.

– Клянусь, я тебе помогу.

– Этого мало, – говорит он и крепче стискивает щупальцами грудь Джеба, так что у того вырыватся стон. – Пообещай, как положено. Положи руку на сердце и поклянись своей жизненной магией. И поконкретнее.

Я бросаю взгляд на синеющие губы Джеба и кладу дрожащую руку на грудь.

– Я клянусь своей жизненной магией, что помогу тебе умерить аппетит.

Грозно пошевелив усами, осьминорж распускает щупальца и освобождает Джеба. Тот плюхается в лодку.

Я обнимаю его, покрытого слизью, а он помогает мне устоять на ногах. Сквозь кашель я едва могу разобрать слова:

– Надо было… бежать.

– Нет, – шепотом отвечаю я. – Мы неразлучны. Помнишь? – И поворачиваюсь к нашему недругу: – Мистер Осьминорж, я знаю, как наполнить ваше брюхо. Нужен пирожок.

Джеб, наконец отдышавшись, хмурится.

Чудовище снова устраивается на сложенных щупальцах, как в гнезде, фыркая и отдуваясь после борьбы.

– Ты хочешь сказать, что приготовишь мне какой-то там пирожок с устрицами?

– Нет. Это будет пирожок для устриц, – отвечаю я. – Чтобы вам хватило вашего запаса, пока мы не принесем флейту. У нас есть отличное средство, чтобы сделать устрицы размером с тарелку.

Я поворачиваюсь к Джебу и одними губами произношу: «Охотник становится добычей».

Он понимает меня – и светлеет. Джеб достает рюкзак. Просто невероятно, с каким хладнокровием он держится, несмотря на то, что совсем недавно его пытались проткнуть, раздавить и сожрать.

Чудовищный морж с любопытством смотрит на нас.

Джеб разворачивает бандану и вынимает пирожок, на котором изюминками выложена надпись «Съешь меня».

Осьминорж радостно ухает.

– Увеличивающий пирожок! Где вы его нашли? Я никогда не видел, как эта штука работает. После инцидента с Алисой такие пирожки запретили. Но не важно, не важно…

Он вновь открывает коробочку, которая висит у него на цепочке. Очередная устрица яростно сопротивляется.

– Давайте сюда пирожок, – приказывает осьминорж. – Если не получится, я выпущу твоему смертному другу кишки и скормлю их рыбам.

С его клыков стекает густая слюна, заполняя резьбу.

– Всё получится, – заверяет Джеб, придвигая к нему пирожок. – Жизнью ручаюсь.

– О да.

Морж-мутант с кряхтением нагибается за пирожком. Отломив крошку, он собирается засунуть ее между створок.

– Дай ей побольше, – советует Джеб, подбирая рюкзак и вместе со мной отодвигаясь к борту. – Впихни, сколько влезет.

– Да, да, я как раз про это подумал! Устрица размером с тарелку…

Не глядя на нас, осьминорж хихикает и отламывает кусочек побольше. Насильно раскрыв створки, он засовывает его внутрь и сжимает устрицу.

Проходит несколько секунд – и устрица начинает дрожать, а вместе с ней и вся лодка.

Джеб прыгает в воду, держа меня за руку.

Щупальца касаются моей ноги, но тут же теплая вода смыкается над нами. Мы погружаемся. Джеб по-собачьи плывет впереди, и его волосы змеятся, как водоросли. Он не выпускает моей руки. Я вместе с ним рвусь на поверхность, но сапоги и одежда в воде тяжелеют, плыть неудобно.

Мы выныриваем, глубоко дышим и перебираем руками на месте, чтобы посмотреть, что происходит в лодке. Устрица растет – она уже размером не с ручное зеркальце, а с мусорный бак. На удивление изящно мелькают плавники и щупальца, когда осьминорж, осознав свою ошибку, пытается перевалиться за борт.

Слишком поздно.

Гигантские створки раскрываются, стремительно высовывается топорообразный язык, огромный и мощный, как анаконда. Он обвивается вокруг осьминоржа и втягивает его в рот, с хлюпом всосав щупальца, точно огромные спагетти. Раковина захлопывается.

Лодка выгибается и трескается. В следующее мгновение устрица погружается в воду, оставив после себя только пену и плавающие обломки. Легонько плещут волны. Удивительно мирное завершение столь жестокой сцены.

Джеб одной рукой держит меня и рюкзак, а другой гребет по направлению к черному острову.

А ко мне что-то прицепилось и тащит вниз.

Я бью ногами до судорог в икрах, пытаясь оставаться на плаву. Бесполезно. Тогда я выпускаю руку Джеба, чтобы не утащить его под воду вместе с собой.

Погрузившись, я стараюсь понять, что такое меня держит, и очень боюсь увидеть какое-нибудь морское чудище, но ничего там нет. Что-то тяжелое как будто виснет на талии, но я погружаюсь слишком быстро, чтобы понять, в чем дело. Я размахиваю руками и ногами, борясь с силой, которая влечет меня вниз. Легким не хватает воздуха.

Надо мной появляется Джеб. Следом в темные недра погружается рюкзак. Я принимаюсь работать руками и ногами, буквально цепляясь за воду. Джеб тянет меня, ухватив под мышки. Я сопротивляюсь. Возможно, я борюсь не с ним, а сама с собой. С собственным страхом…

Выражение лица у Джеба очень решительное. Он не желает сдаваться, и это пугает меня больше всего. Я качаю головой и приказываю ему взглядом: «Спасайся!» – но он слишком упрям, чтобы послушаться.

Я хочу извиниться перед Джебом за то, что втянула его в эту историю. Но вместо слов вырываются лишь пузыри.

Горячая, тяжелая боль сдавливает мне грудь. Я бултыхаюсь в воде, пытаясь прорваться сквозь незримую преграду, сделать так, чтобы она исчезла. Мои слезы смешиваются с Алисиными, в глазах постепенно темнеет. Джеб продолжает меня тянуть, но это бессмысленно – мы оба погружаемся.

Уже почти потеряв сознание, я вдруг понимаю, что тяжесть, которая тащит нас вниз, лежит в кармане моей юбки. Онемевшими пальцами я вытаскиваю оттуда губку, которую подобрала в кроличьей норе.

Но если раньше губка была размером с кусочек сахара, то теперь она уже с мяч для гольфа и продолжает расти. Она устремляется вниз, на дно, увлекая за собой воду и закручивая ее воронкой.

Я свободна.

Цепляясь друг за друга, мы всплываем и успеваем отдышаться, но тут нас засасывает водоворот. Губка теперь размером с грейпфрут, и далеко под нами я вижу морское дно.

Вскрикнув, я цепляюсь за Джеба и закрываю глаза.

Мы ударяемся обо что-то твердое.

– Эл… – говорит Джеб, и я понимаю, что могу дышать.

Я жадно глотаю воздух, открываю глаза и смаргиваю влагу с ресниц.

Моря нет. Вокруг мокрый песок и распластавшиеся водоросли. Кое-где на солнце блестят лужицы. Неподалеку валяется наш рюкзак. Черный остров возвышается над нами, как утес, – вряд ли мы сможем на него взобраться.

В нескольких ярдах от нас, на груде морского мусора, рядом с замшелым гнилым сундуком, лежит гигантская устрица и чмокает окровавленными губами. Видимо, осьминорж в конце концов соединился со своим другом плотником.

Пахнет рыбой и солью.

Я думала, что губка станет размером с гору. Но она оказывается не больше баскетбольного мяча. Я поднимаю ее. Трудно представить, что внутри поместилось целое море.

Джеб помогает мне встать. Губка падает со шлепком.

Я измучена и вся изломана, но неимоверно счастлива.

– Мы это сделали, – говорю я, едва улавливая смысл собственных слов. – Мы осушили море. Как и просили цветы.

– Это ты сделала, – произносит Джеб и отводит мои волосы с лица. – И чуть не утонула в процессе.

Прежде чем я успеваю ответить, его теплые, мягкие губы касаются моего лба, виска, подбородка… И каждый раз гранатовый лабрет легонько задевает кожу. Добравшись до подбородка, Джеб останавливается, притягивает меня поближе и утыкается носом в шею.

– Никогда больше так не делай.

Не важно, что мы вымокли; жар проникает даже сквозь мокрую одежду. Я провожу пальцами по волосам Джеба.

– Ты вернулся за мной.

Он дышит мне в щеку и весь дрожит от прилива эмоций.

– Я куда угодно за тобой пойду, Эл.

В моей груди тихонько бьет барабан тревоги, напоминая о Таэлор, о решении Джеба уехать в Лондон с ней, а не со мной. Но тут же меня захлестывает адреналин. Я касаюсь губами уха Джеба и пробую на вкус Алисины слезы.

– Спасибо.

Он прижимается крепче и трется носом о мой затылок, словно заблудившись в волосах. Мы оба слышим стук наших сердцец. Меня охватывает нервная дрожь – такая, что начинают трястись руки и ноги.

– Джеб, – шепотом зову я.

Он произносит что-то неразборчивое, и я обвиваю его шею руками.

У Джеба вырывается тихий стон. Я замираю, когда он откидывает мою голову назад и пристально смотрит на меня. Мы вот-вот поцелуемся… но нам мешает громкий лязг.

Мы оборачиваемся. Тысячи и тысячи устриц вылезают из песка. Я хватаю Джеба за руку. А вдруг они намерены напасть на нас за то, что мы уничтожили море? Но вместо воинственного клича мы слышим громкие радостные возгласы.

Посмотрев через плечо Джеба, я потрясенно говорю:

– Обернись.

Под уходящей вверх стеной утеса целые тонны устриц громоздятся друг на друга – всё выше и выше, – образуя живую движущуюся лестницу.

– Мы победили их врага, – шепотом объясняю я. – Теперь они хотят помочь нам.

Джеб не медлит. Он берет меня за руку и ведет к поднимающимся ввысь ступенькам, по пути прихватив рюкзак.

Вместе мы возносимся к сверкающему черному острову.

Я машу устрицам сверху, и они вновь зарываются в песок далеко внизу.

Джеб лезет в рюкзак, чтобы проверить содержимое.

– Наверное, не стоит удивляться, что ничего не промокло.

Он открывает копилку, прежде чем я успеваю его остановить. У Джеба отвисает челюсть.

– Что это?

– Мои… сбережения.

Прекрасно. Я не только бросилась на шею чужому парню, но и солгала насчет денег, которые украла у Таэлор.

Джеб бросает пересчитывать их и смотрит на меня. Не могу понять, о чем он думает.

– Ты выглядишь как-то по-другому, – говорит он, складывая деньги обратно в коробку и стряхивая капли с волос.

– Правда? – Я тру лицо вокруг глаз.

Неужели мои тайны написаны у меня на лбу неоновыми буквами?

– Наверно, макияж поплыл.

– Ты блестишь. Вся.

– От соли, я думаю.

Я снимаю пиджак Джеба, выжимаю и отдаю ему.

– Хм… – продолжает Джеб, по-прежнему не сводя с меня взгляда. – Может, поговорим?

– О чем?

– О том, что тут произошло. Между нами.

Я густо краснею. Видимо, Джеб сожалеет о случившемся. Или боится, что я расскажу Таэлор. В любом случае я выставила себя дурой.

– Это был адреналин, только и всего. Мы оба обрадовались, что выжили. Не беспокойся. Секреты Страны Чудес не выйдут за пределы. Согласен?

Джеб даже не улыбается. Удерживая мой взгляд, он качает головой, а потом стягивает губы в нитку и принимается с преувеличенным вниманием застегивать рюкзак.

Мне так хочется верить, что он тоже чувствовал… всё то, что я вообще не должна была чувствовать! Но разве можно на это надеяться? Джеб собирается жить в другой стране не со мной.

Я пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь другом, например на том, как хлюпает вода в сапогах. Или на том, что лосины у меня сплошь в дырах.

– Что дальше? – спрашивает Джеб.

Вполне возможно, его интересуют не только планы на ближайшее будущее. Но мне слишком страшно предположить, что я ошиблась. И тогда я принимаюсь обозревать окрестности.

Берег тянется, насколько хватает глаз… бескрайняя черная пустыня. Я совсем иначе представляла себе сердце Страны Чудес – если это действительно оно. Здесь нет ни животных, ни растений, не считая одинокого дерева, выше и толще самой большой секвойи, которое стоит всего в нескольких шагах от нас.

Я начинаю что-то вспоминать… и подхожу ближе.

И шишковатый ствол, и ветви, которые простираются на сотни футов, сплошь покрыты драгоценными камнями. Дерево сверкает на солнце, как миллион алмазов.

На конце каждой ветки – рубины, только жидкие; они капают наземь, словно дерево истекает драгоценной кровью, совсем как у эльфов. Черный песок в качестве фона… все это похоже на мою мозаику из сверчков, одновременно завораживающую и эксцентричную. Я подавляю приступ паники, вспомнив, что сверчки были живы и шевелились, когда я в последний раз видела эту мозаику у себя дома.

– «Сердцебиение Зимы», – говорит у меня за спиной Джеб.

Я киваю.

– Ты тоже видишь сходство?

Он прикусывает губу.

– Ты бывала здесь раньше.

Я преодолеваю робость и подхожу к дереву, разгребая ногами валяющиеся на земле рубины. Одно местечко в основании ствола пульсирует под алмазной корой, как настоящее сердце. При каждом ударе вокруг вспыхивают алые линии. Вся эта штука – такой же формы, как родимое пятно у меня на лодыжке.

И тогда я снова вспоминаю себя и крылатого мальчика… смутно, но безошибочно.

Джеб подходит ближе; я хватаюсь за его плечо, чтобы удержать равновесие, поднимаю левую ногу и расшнуровываю сапог.

– Что ты делаешь?

– Следую инструкциям, – отвечаю я, стаскиваю сапог и закатываю лосины выше щиколотки. Джеб хватает меня за локоть, когда я приседаю и прижимаю родимое пятно к сияющим линиям на стволе.

Между мной и деревом проскакивает электрический разряд; тишину нарушает громкий треск. Джеб оттаскивает меня в сторону – и в ту же секунду ствол раскалывается, сверкающая кора скатывается, как свиток, и появляется дверь. Мягкий алый свет пульсирует внутри, приглашая зайти.

– Живое сердце Страны Чудес, – говорю я, натягивая сапог.

Лабрет под губой у Джеба поблескивает, отражая свет.

– Так. Я готов поверить, что ты бывала здесь в детстве и у тебя сохранились какие-то смутные воспоминания. Но откуда взялось родимое пятно, которое служит волшебным ключом?!

Немного поколебавшись, я пересказываю ему то, что прочла о подземцах, умеющих говорить с насекомыми. Делюсь я и подозрениями насчет семейного проклятия – что у женщин в нашем роду есть какие-то общие со здешними обитателями черты, включая странные волшебные знаки на теле.

Джеб внимательно смотрит на меня, и я гадаю, сколько еще он выдержит, прежде чем рехнется.

– С тобой всё хорошо?

Он сглатывает и запускает пальцы в волосы.

– Я беспокоюсь не за себя. Ну и как нам снять это «проклятие»?

У меня захватывает дух, когда я слышу слово «нам». Он будет рядом до конца. Не потому что ему некуда деваться, а потому что это Джеб, которого я знаю много лет. Мой Джеб.

– Мне надо кое-кого найти. Одного человека из моего прошлого… того, кто приводил меня сюда.

Джеб хмурится.

– Так. Цветы сказали, что где-то здесь находятся порталы. Правильно? Двери, через которые можно вернуться домой.

– Ну да, – отвечаю я, ожидая, что Джеб предложит мне подождать снаружи, пока он сам не сходит на разведку. Но он удерживает меня ровно столько, сколько нужно, чтобы достать фонарик. Надев рюкзак, Джеб первым заходит внутрь. Мы спускаемся по винтовой лестнице, которая как будто тянется без конца.

– Не смотри вниз.

И зачем люди это говорят? После такого обязательно хочется посмотреть. Я разглядываю ступеньки, которые гудят у нас под ногами. Они сложены из костей, переплетенных между собой и связанных чем-то вроде блестящей золотой нити. Одни кости имеют какую-то странную форму, другие кажутся человеческими. Я вздрагиваю.

– Откуда они взялись? – шепчет Джеб. – Предки? Пленники, принесенные в жертву?

Я перебираю размытые воспоминания.

– Не помню, чтобы хоть раз слышала об этом…

Джеб ускоряет шаг. Мы спрыгиваем с последней ступеньки и пробираемся сквозь полог из лиан. Но перед нами вовсе не подземелье, а огромная панорама, раскинувшаяся под темно-лиловым небом.

Солнце и луна здесь соединены в одно светило; рядом со своим ярким собратом луна кажется синей тенью. Их общий свет окрашивает всё вокруг в ультрафиолетовые тона.

Различные растения – кусты, цветы, деревья, трава – сияют под этими смешанными лучами, как неоновые вывески. Розовый цвет, фиолетовый, ярко-зеленый, желтый, оранжевый…

Наша одежда тоже светится. Неудивительно, что я всегда чувствовала себя как дома в развлекательном центре «Подземелье». На каком-то подсознательном уровне он напоминал мне Страну Чудес.

Прохладный порыв ветра доносит до нас запах плодородной земли, зелени и цветов. Потом я улавливаю еще какой-то фруктовый аромат. И узнаю его.

– Пойдем на запах, – говорю я и схожу с тропинки.

Джеб берет меня за руку и помогает перебраться через клумбу с флуоресцентными ноготками.

Я благодарно пожимаю его пальцы. Мое тело уже начинает ощущать последствия нашего безумного плавания. Оно сплошь в синяках и шишках.

Мы бредем вперед, и я все время вспоминаю, как Джеб вернулся за мной в воде. Он не сдавался, он прошел сквозь зеркало, даже не подумав о своей безопасности. Наверное, нам все-таки надо поговорить, поскольку с моей стороны что-то определенно меняется. Я нервно провожу языком по нёбу. Я так долго и упорно держала это в секрете…

– Слушай, Джеб, – начинаю я, дважды сглотнув. – Насчет того, что случилось там, в море. Я…

– Потом.

Он оборачивается и кладет руку мне на плечо.

– Мы не одни.

Джеб заставляет меня пригнуться, и тут же над нами проносится сияющее облако, похожее на стаю светлячков.

– Это она! – кричит сквозь шум множества крыльев тоненький голосок. – Это она!

Над нами зависает целый рой крылатых человечков. Каждый размером с кузнечика и цветом, как зеленая фасоль. Все это девочки; их обнаженные тельца покрыты блестящими чешуйками, которые образуют причудливые узоры на груди и на животе. Остроконечные уши и распущенные волосы светятся. Глаза у них выпуклые, металлического оттенка, как у стрекоз, точно эти существа носят бронзовые солнечные очки. Рядом с моим лицом трепещут крылья – молочно-белые, покрытые пушком, как одуванчики.

Одно создание подлетает вплотную и касается виска Джеба; ладонь у нее не больше божьей коровки.

– Я его нашла, это моя добыча!

– Моя, моя! – кричат три другие малютки разом, зарываясь ему в волосы.

Джеб судорожно стискивает лямки рюкзака.

– Нет, сестры-феи, – отвечает первая голоском, похожим на звон колокольчика.

Она зависает перед Джебом – в таком же восхищении, как и остальные – и объявляет:

– Господин сказал, что они под моей опекой.

Прочие недовольно ворчат и отлетают в сторону.

Крохотная победительница, вися в воздухе, кланяется.

– Меня зовут Паутинка. Я отведу вас к тому, кого вы ищете.

Ее стрекозиные глаза, мерцая, обращаются в мою сторону и вспыхивают, как будто Паутинка сердится.

– К тому, кто ищет тебя.

При этих словах у меня что-то обрывается в животе.

Паутинка поворачивается к Джебу:

– Эльфийский рыцарь, желаешь ли ты удовольствий? Если угодно, я могу их тебе доставить.

Потрогав лабрет большим пальцем, Джеб, очаровательно смущенный, косится на меня.

– Э… Нет, спасибо. Все нормально.

Хихикнув, фея летит вперед и присоединяется к остальным.

Мы идем вслед за нашими искрящимися проводниками в чащу леса и пробираемся сквозь высокие неоновые травы, пока не оказываемся на полянке, поросшей ярко-зеленым мхом, желтыми лишайниками и светящимися грибами. Стоящие вокруг деревья вздымаются ввысь, их ветви переплетаются, образуя купол. Сквозь просветы видны клочки фиолетового неба – ровно столько, сколько нужно, чтобы отбрасывать тени.

Все крылатые феи устраиваются под этим куполом. Такое ощущение, что ветви усеяны зажженными свечами. Благодаря их светящимся телам на поляне повисает мягкое сияние. Паутинка жестом манит нас за собой, в центр поляны, где растет гигантский гриб в фиолетовую полоску, окутанный благоуханным облаком.

И я безошибочно узнаю это место. Я видела его во сне. Мы – в обиталище Гусеницы, мудрой хранительницы Страны Чудес.

– Ничего особого я в ней не вижу, господин, – говорит Паутинка, зависая над плотной пеленой дыма, который окутывает шляпку гриба, скрывая того, кто сидит на нем. – Она покрыта грязью, и от нее несет устрицами.

– Потому что она только что осушила море, крошка. И, наверное, это было нелегко.

От этого низкого, чувственного, мужественного голоса все мое существо содрогается. Я понимаю, что там сидит он. Мой подземный наставник. Если бы только я могла разглядеть его сквозь дым…

– И одета она как судомойка, – продолжает Паутинка, неодобрительно глядя на меня. – Лучше отослать ее домой и подождать другую. Кого-нибудь поприличнее.

– Тому, кто ходит голым, не стоит судить чужой наряд, – отвечает знакомый голос. – Ты прекрасно знаешь, что не одежда красит человека.

Пристыженная Паутинка садится на ветку. Наконец дым рассеивается, и я вижу кальян и махаона размером с ворону. У него черные крылья и блестящее синее туловище. Он сидит на шляпке гриба, как обычные бабочки на цветке.

Махаон втягивает дым и выпускает клубы в воздух.

Некоторые облачка похожи на птиц, другие на цветы. Одно приобретает форму женской головы, как на камее. Медленно тая, оно начинает походить на пятилетнюю девочку. На пятилетнюю меня…

– Приятно снова увидеть тебя, малютка. Как я скучал по тебе.

Ахнув, я падаю на колени. Гусеница, махаон и крылатый мальчик – это всё одно и то же. И так было всегда.

– Я видел эту бабочку, – говорит Джеб. – На зеркале в твоей машине.

Он кладет рюкзак и берет меня за плечи, пытаясь поднять. Но мои ноги не слушаются.

– Ох, ох. Не кланяйся мне, прекрасная Алисса.

Голос исходит из хоботка бабочки. Оттуда же вырываются и серые облачка дыма. Потом махаон взглядывает на Джеба.

– А вот ты должен поклониться ей.

Дым течет к Джебу, превращается в воздухе в сеть и опутывает его. Под ее тяжестью Джеб опускается на колени. Удар палки рассекает ему колено – там, где клык осьминоржа распорол штанину.

Выступает кровь.

– Ага! Он не эльф, а простой смертный!

Махаон хлопает крыльями, как будто сделал невероятное открытие.

– Смертный, смертный! – восклицают феи голосами, нежными, как колокольчики. Они срываются с ветвей, как сияющие снежинки, и окружают Джеба, который пытается рассечь волшебную сеть ножом. Феи выбивают нож у него из рук, ныряют под сеть и облепляют Джеба, как муравьи – кусочек сахара.

Я вскакиваю, чтобы отогнать их.

– Пошли прочь!

– Не мешай им веселиться, – мурлычущим голосом говорит махаон. – Мы не сломаем твою игрушку.

Я хватаю нож и пытаюсь разрезать сеть, но нити тают прямо у меня в руках. Я так поглощена этим, что не замечаю превращения, происходящего на шляпке гриба. Махаон смеется, и я поднимаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как его атласные крылья оборачиваются вокруг туловища.

Они растут, затем распахиваются – и передо мной появляется тот самый мужчина, который стоял у меня за спиной в разбитом зеркале. Мальчик из моих воспоминаний, только выросший.

Нож выпадает из моей руки. Такое ощущение, что я застряла между прошлым и настоящим.

Он примерно ровесник Джеба и одного роста с ним. На нем черный кожаный костюм и простые удобные ботинки. Он полулежит на шляпке гриба, скрестив лодыжки и элегантно держа кальян двумя пальцами. Он тоньше Джеба, но в прекрасной форме. Пиджак, расстегнутый почти до пупка, обнажает грудь – молочно-белую, как и чисто выбритый подбородок.

Феи утаскивают нож и бросаются к своему господину. Они приглаживают ему волосы, поправляют одежду, воркуют и смеются.

Неудивительно, что постер на стене магазина всегда казался мне таким знакомым.

Мой давний друг-подземец вырос и стал как две капли воды похож на Ворона, с той разницей, что волосы у него синие и светятся. А еще на нем красная атласная полумаска. В остальном он – просто копия того актера. Фарфоровая кожа, непроницаемые глаза, подведенные черным, пухлые темные губы…

В сером дыму, вьющемся вокруг его угольно-черных крыльев, он напоминает манекен на витрине нашего магазина – падшего ангела.

Я знаю это, потому что детские воспоминания обрушиваются на меня волной и воскрешают в памяти имя, которое я не произносила одиннадцать лет.


9
Морфей

– Морфей.

Это звучит не как откровение, а как обвинение.

Крылатый демон обнажает белые зубы в великолепной улыбке, которая одновременно чарует и заставляет насторожиться.

– М-м…

Морфей проводит рукой по черенку трубки, как по грифу скрипки.

– Твой голос – просто песня. Повтори, пожалуйста… – просит он и затягивается.

Я так потрясена, видя его живым и настоящим, что даже не пытаюсь возражать.

– Морфей…

– Прекрасно. Твоей маме следовало знать, что нашу связь не разрежешь простыми садовыми ножницами, – произносит он, выдувая несколько колец. – Но я огорчен, Алисса. Почему ты так задержалась?

Он ловит дымные кольца на палец и подбрасывает их в воздух, где они превращаются в полупрозрачные звезды.

Джеб ворочается под сеткой.

– Это тот чувак, которого ты искала? Тот, с веб-сайта? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я, сомневаясь, что мои слова имеют хоть какой-то смысл. – И не только. Мы выросли вместе… некоторым образом. Он снился мне, когда я была маленькой. Ведь так? Ты навещал меня во сне, Морфей… приводил сюда… рассказывал разные вещи…

– Точнее, учил тебя разным вещам. Но, кроме того, мы еще и развлекались. Я уж позабочусь, чтобы эта традиция не прервалась.

Морфей протягивает феям трубку своими бледными, изящными пальцами. Я закрываю глаза и отдельными картинками вспоминаю наши детские развлечения. Мы перепрыгивали через большие камни – Морфей взлетал и поднимал меня, держа под мышки, бережно и надежно. Я открываю глаза и краснею, вспомнив, насколько иным было его прикосновение в спальне вчера вечером.

Морфей встает в полный рост, и крылья аркой складываются у него за спиной. Сложив руки шпилем под подбородком, он внезапно кричит:

– Шляпу Гостеприимства!

Несколько прислужниц приносят черную бархатную ковбойскую шляпу и надевают ему на голову. Морфей сдвигает ее набок. Черноту бархата оттеняет лента из белых бабочек; с этим украшением он кажется одновременно изящным и жестоким.

– Она не имела никакого права вмешиваться, – произносит он, проводя длинным пальцем по краю шляпы. Длинные пряди синих волос касаются плеч. – Это не ее дело.

Я не сразу понимаю, что Морфей опять говорит про Элисон.

– Ты ее знал?

– Да. Из всех кандидатов, я имею в виду твоих предков, она обладала наиболее восприимчивым умом. Я связался с ней, когда она услышала зов подземья – в тринадцать лет. Но она отказалась от своего долга в ту самую минуту, когда встретила Помидорчика. – Морфей презрительно фыркает, произнеся ласковое папино прозвище. Но тут же он успокаивается и поправляет пиджак.

– Не важно. Я вижу на тебе перчатки. И веер ты тоже принесла?

– И все остальные вещи, которые она спрятала.

– Она думала, они тебя удержат. Плохо, что слова на полях оказались неразборчивы, да? Лучше бы она держала рот на замке и играла со своими гвоздиками…

Гвоздики? Неразборчивые слова? И тут я начинаю понимать…

– Это был ты. Ты стер заметки Элисон, чтобы я не смогла их прочитать. И в лечебнице… это ты чуть не убил ее!

– Я ни в чем не стану признаваться. Ну, кроме того, что она перестала владеть собой. Ради собственной безопасности ей нужно было успокоиться.

– Разумеется, она перестала владеть собой! Ты полжизни играл с ее психикой! – выговариваю я сквозь зубы. – Это ты виноват, что она попала в лечебницу!

Морфей расправляет свои атласные крылья, заслонив сидящих на ветвях фей и накрыв меня тенью.

– За это благодари саму себя. Твоя мать была в норме, пока не появилась ты. Спроси у отца. Пока ты не родилась, она никогда не разговаривала с цветами и насекомыми. Во всяком случае, при посторонних.

– Неправда, – шепотом отвечаю я.

– Не слушай его, Эл, – пытается утешить меня Джеб. – Твоя мама тебя любит.

Воздев руки над головой, Морфей аплодирует.

– Браво, господин рыцарь. Вы слышали?

Феи тоже принимаются издевательски аплодировать, прыгая вокруг гриба, – все, кроме Паутинки, которая сидит на черенке трубки и смотрит на нас молча и с достоинством.

– Вот подлинное благородство, – продолжает Морфей, меряя шагами шляпку гриба. – Связанный и беспомощный, он продолжает заботиться о нежной девичьей душе. Надо признать, он прав.

Феи перестают насмешливо аплодировать и смущаются. Хлопнув крыльями, Морфей устремляется вниз и изящно приземляется передо мной, грозный и прекрасный.

– Твоя мать действительно тебя любит. Очень любит.

Ноги у меня дрожат, но я смотрю на него с презрением.

– Отвали от нее!

Джеб выбрасывает кулак сквозь ячейку сетки. Ему удается коснуться ноги Морфея.

Тот делает шаг в сторону.

– Ах, ах, ах.

Дым послушно рассеивается; сеть исчезает, но на запястьях, на лодыжках и на шее у Джеба оказываются цепи. Они приковывают его к ножке гриба.

– Если ты намерен вести себя, как дрессированная обезьянка, с тобой будут обращаться соответственно.

– Гад!

Я заношу руку, но Морфей перехватывает ее в воздухе.

У меня дребезжат все кости, а синяки начинают болеть.

– Знакомый огонь, – говорит Морфей, склонив голову набок; он как будто удивлен и впечатлен одновременно. – Приятно видеть, что он еще не потух.

– Руки убери, ты, недоделанный жук!

Джеб извивается в своих волшебных оковах. Его лицо наливается кровью, он рычит от ярости, пытаясь вырваться.

Хихикнув, Морфей склоняется надо мной, не выпуская моей руки.

– Он мне нравится. Просто мастер слова…

Морфей стоит так близко, что его дыхание, смешанное с дымом, пропитывает меня – сладкое, как мед, неотвязное, как паутина… приятное воспоминание из детства.

– А что касается тебя… разве так обращаются со старым другом? После всего, что было между нами…

Мне хочется придвинуться ближе, испытать побольше соблазнительных ощущений. Но на самом деле это – не мое желание. Морфей манипулирует мною.

Неудивительно.

Я начинаю сопротивляться. Его ногти вонзаются мне в руку сквозь перчатку, и запястье пульсирует от боли.

Под маской сверкают черные глаза, холодные и жестокие.

– Перестань драться и послушай. Никто не заставлял твою мать отрекаться от меня. И ей необязательно было отправляться в психушку, чтобы спасти тебя.

Я слышу внутренний сигнал тревоги.

– Подожди. Ты хочешь сказать, она сама решила туда отправиться?

– Достаточно было расстояния в несколько миль между вами. Она могла бы развестись, переехать в другой район, отказаться от прав опеки над тобой. Но она слишком сильно любила вас обоих, чтобы решиться на такой поступок. Она хотела остаться с вами… но, тем не менее, не причинить тебе вреда. Поэтому она пожертвовала своей жизнью. Это ли не самая чистая любовь?

– Ты врешь, – хрипло говорю я.

– Да? Ты – единственная, с кем мне удалось связаться в столь юном возрасте. У вас с матерью необыкновенно сильная связь – ничего подобного я никогда не видел. Я воспользовался ее снами, чтобы проникнуть в твои. Когда она поняла, что я делаю, то сошла с ума. Но это было лишь временное помешательство. Даже не сомневайся. Костюм Алисы, антураж Безумного Чаепития, громкие разговоры с цветами и насекомыми – все причуды, которые у нее появились, придуманы ею же, чтобы иметь повод держаться подальше от тебя. И из уважения к ее жертве я поклялся впредь не приближаться к тебе.

– Значит, ты нарушил слово, – говорю я.

– Нет. Я нашел обходной путь. – Тыльной стороной свободной руки Морфей касается моего виска – ласково и бережно. – Ты нашла меня. Поскольку ты первой взялась за поиски, я стал свободен от обещания. Умница, умница. И вот ты здесь, чтобы всё наладить, правда, мой цветочек? Исправить ошибки, которые совершила Алиса. Верни покой Стране Чудес, и я сниму проклятие, которое тяготеет над вашей семьей. Говорящие насекомые и цветы… то, что связывает вас с нашим королевством. Вы перестанете подпадать под их чары. И твоя мать наконец прекратит притворяться сумасшедшей, потому что мне больше не будет надобности в представителях вашего рода.

Я чувствую боль в груди, как будто кто-то использовал мое сердце в качестве боксерской груши. Вот почему Элисон сказала, что, если я осуществлю свой замысел и найду кроличью нору, всё, что она сделала, окажется напрасным. Год за годом она терпела унижения, ужас, пичканье лекарствами, потому что надеялась уберечь меня от Страны Чудес. А я взяла и разрушила ее планы, разыскав Морфея. А значит, то, что намерены совершить папа и врачи, еще губительней.

– Это я виновата, – говорю я, едва сдерживая слезы. – Во всем, что случилось с Элисон, виновата только я.

– Эл, он просто сваливает вину на тебя!

Джеб бьется в своих оковах, но я почти не замечаю этого.

Морфей приподнимает мою голову за подбородок.

– Не вини себя. Ты разыскала кроличью нору, и тебе хватило смелости в нее прыгнуть. Только ты, со времен девочки Алисы, обладаешь нужной храбростью и смекалкой. Ты уже сумела осушить море, которое она создала. Ты обязательно поможешь своей маме. Нам всем. Ты необычный человек, Алисса.

Морфей тянет меня за запястье, вынуждая встать на цыпочки, так что носом я касаюсь нижнего края маски. Он так близко, что я могу притронуться к его губам, от которых пахнет лакрицей.

Слышится громкий треск, и Морфей разжимает пальцы.

Я отшатываюсь, а феи взвизгивают. Джебу удалось оторвать цепи от ножки гриба.

Он перекатывается по земле, размахивая ногами. Цепи, которые все еще крепятся к его лодыжкам, шее и запястьям, мелькают в воздухе. Морфей получает удар по спине и валится наземь, потеряв шляпу. Дым рассеивается, и я вижу, что оба дерутся, в путанице крыльев, рук и ног.

Джеб усаживается на Морфея верхом, крепко держа противника за горло.

– Я же тебе сказал: отвали. – Его низкий голос звучит хрипло, но спокойно, и у меня волосы встают дыбом.

Морфей совершает ошибку – он смеется. И тогда Джеб срывается. Одной рукой он держит Морфея за горло, а другой бьет его по лицу, сминая красную атласную маску. Морфей дергается, пытаясь уклониться. Скомканные крылья беспомощно лежат под ним.

Всё мое тело напрягается. Я борюсь сама с собой. Отчасти мне хочется защитить Морфея, заступиться за него перед Джебом. С другой стороны, я не против, чтобы Джеб всыпал ему по первое число. Мучаясь от головной боли, я сгибаюсь пополам. Меня захлестывает море странных воспоминаний и хаотических эмоций. Феи суетятся и хнычут в ветвях. Они явно никогда не видели раньше, чтобы на их господина кто-то нападал.

Морфей бьет коленями, сбрасывая Джеба, и они катятся по яркой неоновой траве, оставляя за собой примятую дорожку. На сей раз наверху оказывается Морфей. Крылья раскидываются над обоими, как палатка. Появляется контур лица Джеба, прижатого к черной атласной пленке с другой стороны. Он делает вдох, и я вижу отпечаток его рта.

Он задыхается.

Я преодолеваю транс, бросаюсь на Морфея и отталкиваю его. Он валится наземь, окутанный крыльями, как куколка бабочки.

Стоя на коленях, я наклоняюсь над Джебом. Его теплое дыхание, ровное и медленное, касается моего носа, но глаза остаются закрытыми.

– Джеб! Очнись, пожалуйста…

Я втаскиваю его спиной к себе на колени, чтобы поудобней устроить голову.

Морфей встает и отряхивается.

– Что ты наделал? – кричу я.

Он поправляет сбившуюся маску, поочередно расправляет крылья и проводит по ним руками, проверяя, все ли в порядке.

– Он просто без сознания.

Надев шляпу, Морфей щупает отпечатки пальцев Джеба у себя на шее и мрачнеет.

– Скажи спасибо. Я мог бы его убить. И зря не убил, – ворчит он. – Чувствую, я еще об этом пожалею.

Взглянув на свой гарем, Морфей жестом подзывает фей.

– Отнесите этого мнимого эльфа в замок. Приведите его в чувство. И сделайте так, чтобы он ни в чем не нуждался.

Первой спускается Паутинка. Крылатых существ на поляне как будто стало еще больше. Они, как потоки сверкающего дождя, летят вслед за Паутинкой.

– Нет!

Я накрываю Джеба собой и отгоняю их кулаками.

По команде Паутинки феи с размаху таранят мои руки и бока. Как будто я попала под град. Но я не двигаюсь с места до тех пор, пока Морфей не хватает меня за ворот, силой заставив подняться.

Я извиваюсь в его хватке, но от этого он лишь делается решительней. Рука, мощная, как стальные тиски, обвивает мою талию. Морфей удерживает меня, прижав к себе спиной, так что мои ноги болтаются в воздухе. Примерно полсотни фей поднимают Джеба, уцепившись за одежду. Голова у него болтается, майка и штаны собираются складками, как будто его несут на веревках.

– Джеб! – кричу я.

Слезы застилают мне глаза: он не отвечает.

– Пожалуйста, осторожнее!

Крошечные существа способны поднять Джеба лишь на несколько дюймов от земли. Его тело пригибает длинные травинки, пока феи тащат свою ношу через поляну. Еще несколько фей волокут следом рюкзак. Когда процессия исчезает и выпрямляется последняя травинка, я толкаю Морфея в грудь и вырываюсь, хотя это только потому, что он позволяет.

– Если наша прежняя дружба хоть что-то для тебя значит, ты не причинишь ему вреда!

По моим щекам текут горячие слезы.

Морфей протягивает руку и ловит пальцем слезинку. Он рассматривает ее на тусклом свету, который исходит от немногих оставшихся на поляне фей, и странно улыбается.

– Ты плачешь из-за него, а кровью все-таки пожертвовала из-за меня. Интересно, что сильнее. Какие узы крепче. Наверно, однажды мы это узнаем.

Я останавливаюсь на полуслове.

– Что ты имеешь в виду? Когда это я жертвовала кровью ради тебя?

Он втирает мою слезинку в кожу, как лосьон.

– Всё в свое время. А что касается твоего игрушечного солдатика, не печалься о нем. Он не будет страдать от отсутствия внимания. Как только он погрузится в наслаждения, то забудет, кто он и с кем пришел сюда. Хотя, наверное, мне придется отослать его в другую часть Страны Чудес, чтобы он не мешал.

Я в ужасе. Довольно и того, что эти крохотные нимфетки собираются соблазнить Джеба; но если они заставят его позабыть, кто он такой, он застрянет здесь навсегда. Джеб попал сюда из-за меня. И он не заслуживает такого исхода.

– Пожалуйста, просто отправь Джеба обратно в наш мир!

Морфей жмет плечами.

– Невозможно. У нас тут некоторые проблемы с перемещениями.

– Неправда.

Он подходит ближе.

– Уверена?

Я отхожу на пару шагов.

– Ты навещал меня дома и на работе. Следил за мной. Чуть не удушил Элисон…

Он откидывает голову и смеется, драматически воздев руки.

– Потрясающе. Я управляю ветром и погодой? Я, наверное, бог.

Я гневно смотрю на него.

– Я же своими глазами видела.

Морфей поправляет манжеты.

– Чтобы навещать тебя, я пользовался отражениями. Зеркальный шар в лечебнице, зеркала в магазине и дома… С их помощью я создавал иллюзию, но не мог полностью материализоваться, потому что порталы закрыты. Я появлялся только в твоем сознании. Никто больше не мог меня видеть, слышать и ощущать. Только ты. И ты меня ощущала, правда, малютка?

Вспомнив, как его призрачное дыхание щекотало мою шею, как он напевал – страстно и дразняще – я чувствую полнейший упадок сил. И вскидываю подбородок в неуклюжей попытке скрыть произведенный на меня эффект.

– Это была магия… с маминой косой. Она двигалась, припутывала мои пальцы к ее горлу. Это делал ты.

Морфей полирует ногти о лацкан пиджака.

– Да, магия, признаю. Неверно направленная. И не моя.

– В каком смысле?

– Ты еще не готова услышать ответ.

Мне надоедают эти манипуляции. Я отталкиваю Морфея и бегу к просвету в деревьях, за которыми скрылись феи. Я так тороплюсь, что чуть не падаю.

Слышится резкое хлопанье, и на моем пути встает Морфей. Я останавливаюсь.

Он приседает, вытянув крылья параллельно земле, и внимательно смотрит на меня, как огромная хищная птица, темная и опасная. Я помню, что он подвержен вспышкам дурного настроения.

С ним невозможно договориться, если я не сумею прежде одержать верх.

Он выпрямляется и хватает меня за плечи, прежде чем я снова успеваю броситься наутек.

– Довольно шуток, – говорит Морфей. – Тебе пора исполнить свое предназначение. Не напрасно же я потратил треть жизни на обучение. Алиса наделала ошибок, которые только ты сможешь исправить. Я семьдесят пять лет ждал, когда настанет этот день… и слишком многое принес в жертву. Ты поправишь то, что испортила Алиса, и тогда узнаешь, как снять проклятие и вернуться домой. А до тех пор правила буду устанавливать я.

«Алиса наделала ошибок, которые только ты сможешь исправить». Цветы-зомби тоже говорили что-то подобное. Что исправить ошибки способен лишь потомок Алисы. И осьминорж утверждал, что Морфей – тогда еще Гусеница – отчаянно нуждается в моей помощи. Отчаянно. Он годами рассказывал мне про Страну Чудес. И заставил сохранить губку. Но зачем всё это? Наверняка у него есть какой-то личный интерес.

– Я нужна тебе. – Я слегка повышаю голос, решив рискнуть. – Другие женщины из нашего рода тоже могли найти сюда дорогу. Но они не захотели. В Страну Чудес нужно прийти добровольно. Ты не мог их заставить; иначе ты бы похитил одну из них и уже давно решил свои проблемы. Я – первая, кто не отказался зайти так далеко. И я не обязана выполнять твои просьбы. Ну и что, если я застряну здесь? Я всегда была изгоем и уже смирилась с этим. А Элисон… она выживет. Выживала же до сих пор.

Морфею не нужно знать правду – что качество жизни Элисон зависит от моего успеха. Конечно, я блефую.

– Это твой единственный шанс, – продолжаю я, упираясь руками в бока. – Если ошибешься, придется прождать еще семьдесят пять лет.

На лице моего давнего друга появляется странное выражение. Маска мешает разглядеть получше, но мне кажется, это нечто вроде гордости. Морфей слегка ослабляет хватку.

– Что ты хочешь?

– Ты вернешь Джеба. Сегодня же. Отзовешь своих фей и оставишь его память нетронутой. Ты будешь обращаться с ним как с равным, а не как с пешкой. И я хочу объяснений… почему ты называешь себя другом Элисон, если мы с тобой выросли вместе; откуда ты знаешь моих предков, если мы ровесники. И какая у тебя цель?

Морфей выпускает меня.

– Больше ты ничего не просишь?

Я вспоминаю слова осьминоржа о клятвах, даваемых подземцами. Видимо, так оно и есть, учитывая обещание, которое Морфей дал Элисон. Поэтому я добавляю:

– Дай слово. Поклянись.

– Черт возьми. – Вздохнув, он прижимает ладонь к груди, как будто приносит клятву верности. – Я клянусь своей жизненной магией не отсылать твоего драгоценного кавалера и не причинять ему вреда до тех пор, пока он верен тебе и твоей миссии. Хотя я оставляю за собой право возражать ему при каждой возможности. Да, и я охотно отвечу на все твои вопросы.

Договорив, он кланяется. Воплощенный джентльмен.

Кожаный костюм, смятая маска, причудливая шляпа. Морфей воображает себя рок-звездой? Может быть, в Стране Чудес он действительно звезда. Но он дал клятву и будет вынужден ее сдержать, иначе его крылья отсохнут и он лишится всего своего обаяния.

Выпрямившись, Морфей подходит вплотную, так что наши ноги соприкасаются мысками.

– Так. Если мир восстановлен, давай продолжим. Поскольку мы оба уже выросли, нам придется знакомиться заново.

Я рассматриваю деревья. Феи улетели. Мои нервы так и звенят.

– А где все?

– Готовят праздничный пир в замке. Никто нас не видит. Можем этим воспользоваться.

Запаниковав, я отступаю на шаг, но его крылья окутывают меня и возвращают на место, заслонив всё вокруг, кроме Морфея. Как будто мы с ним сидим в пещере.

В тусклом свете его кожа кажется полупрозрачной.

– Впусти меня, очаровательная Алисса.

Прежде чем я успеваю ответить, он снимает маску и бросает ее наземь. То, что казалось макияжем, оказывается чем-то вроде татуировки, только врожденной. Это длинные линии, похожие на разросшиеся ресницы; на концах у них – сапфиры в форме капель. Красиво и зловеще. Я не могу устоять перед соблазном вытянуть руку и потрогать блестящие капли. Драгоценности переливаются всеми цветами – это уже не синие сапфиры, а яркие топазы, теплого оранжевого оттенка. Морфей, словно от наслаждения, на несколько секунд смежает веки. А потом угольно-черные глаза вновь смотрят на меня и поглощают целиком.

– Я – вне времени. – Голос Морфея звучит в моей голове, хотя его губы не двигаются. – С помощью магии я могу выбрать возраст по своему желанию. Мы меняемся психически, физически, эмоционально. Усваиваем все признаки нужного возраста. Так что, по сути, единственное детство, которое у меня было, – это с тобой, в твоих снах. Вспомни, и сама увидишь.

Снова слышится песня – колыбельная Морфея. И на сей раз я не сопротивляюсь. Я впитываю текучую мелодию, позволяя ей проникнуть в каждую мою мысль…

Передо мной проплывают отрывки прошлого, как кадры из фильма. Черные крылья – словно экран. Вот я – новорожденная, лежу в кроватке, завернутая в мягкое атласное одеяльце, красное с белой отделкой. Окно открыто, и под тонкой занавеской пробивается летний ветерок. Он качает подвесную игрушку над кроваткой. Надо мной танцуют лошадки-качалки и балерины. Меня разбудила песня. Не музыка из заводной игрушки, а пение Морфея. Он здесь – я вижу силуэт бабочки на стенке кроватки и слышу низкий голос, воркующий и ласковый: «Спи, мой хрупкий цветочек алый, спи, головкой склоняясь усталой, будешь однажды жить во дворце…»

Не успев припомнить конец стишка, я погружаюсь в новое воспоминание. Оно смутное, как будто я смотрю сквозь закопченное стекло. Наверное, потому что это сон. Я маленькая девочка, не старше трех лет. Морфею шесть. Мы вместе идем по сияющему черному пляжу.

Своими маленькими крыльями Морфей заслоняет нас обоих от солнца. Я держу его за руку, потрясенная зрелищем, которое открывается перед нами. Это – дерево, состоящее из драгоценных камней. Морфей присаживается на корточки и находит у основания ствола узор в форме лабиринта, а потом закатывает кружевной манжет и показывает точно такое же родимое пятно у себя на запястье. Я выставляю лодыжку. Морфей помогает мне приложить ногу к дереву. Когда дверь в стволе открывается, он вскакивает, пляшет и кричит: «У нас есть ключ, у нас есть ключ!» В его тонком детском голосе звучит неподдельная радость. Я тоже смеюсь и прыгаю.

И вот я опять дома, два года спустя. Утро субботы. К входной двери меня привлекает колыбельная Морфея – теперь такая же знакомая, как розовое покрывало на моей постельке. Сквозь защитную сетку пробивается запах весенней грозы. Морфей ждет во дворе в виде бабочки. Так всегда бывает: я играю с ним ночью во сне – исследую отдельные места заколдованного мира, которые он мне показывает, – а днем он иногда появляется в виде насекомого. Сверкает молния, и я съеживаюсь у двери, боясь грозы. Но наставления Морфея уже запечатлелись в моей голове и теперь оживают, вселяя приятное чувство уверенности, которое и гонит меня на улицу. Вскоре я уже танцую с бабочкой в саду. Мама видит нас. Она выбегает с ножницами и срезает цветы, крича: «Голову с плеч!» Когда я понимаю, чего она на самом деле хочет, то чувствую странную тревогу. Я вижу, как под лезвиями ножниц лепестки превращаются в лохмотья, и не желаю, чтобы мама испортила красивые крылья моей бабочки. Я выставляю руки, чтобы помешать маме. Махаон улетает целым и невредимым. Мне повезло меньше.

Выйдя из транса, я падаю наземь и прижимаю ноющие ладони к груди. Шрамы болят, как будто появились совсем недавно.

Морфей наклоняется и гладит меня по голове.

– Я же сказал, что ты особенная, Алисса, – бормочет он, и прикосновение его ладони к моей макушке, как ни странно, кажется приятным. – Никто и никогда не жертвовал своей кровью ради меня. Преданность одного ребенка другому неоценима. Ты доверяла мне, делилась со мной впечатлениями. Мы вместе росли. Поэтому я самым искренним образом тебе предан.

Наконец я всё понимаю. Воспоминание, которое я много лет считала реальным, смешалось с тем, что, по мнению папы, произошло на самом деле. Выглянув из окна кухни, где он жарил блины, папа подумал, что я танцую перед Элисон, тогда как на самом деле я пыталась защитить своего друга.

Того, кого я считала другом. Но разве настоящий друг может улететь и бросить тебя в крови, с разбитым сердцем?

Я совершенно измучилась. Все эти откровения путаются в голове, их слишком много. Испытания, которым подвергалось мое тело за последние несколько часов, тоже напоминают о себе. Синяки болят, руки и ноги кажутся тяжелыми, как камень.

Сидя на коленях, я прислоняюсь к бедру Морфея. Это надежная опора. Да… я уже бывала здесь раньше и сидела вот так, прислонившись к нему. Когда Морфей наклоняется, чтобы обнять меня, я поначалу думаю, что мне мерещится. Но, ощутив запах лакрицы, я понимаю, что это правда.

– Ты улетел, – говорю я, борясь со сном. – Мне было больно… а ты сбежал.

– Клянусь своей жизненной магией, я не повторю эту ошибку.

Хотя я лежу в его объятиях, голос Морфея как будто доносится издалека. Но расстояние не важно – он ведь дал слово. И я уж позабочусь, чтобы он его не нарушил.

Я приоткрываю глаза и вижу сгустившиеся над нами тени. Или это крылья?

На мгновение я с тревогой воспоминаю о Джебе, а потом погружаюсь в темный сон без сновидений.


10
Все страньше и страньше

Мне тепло… очень тепло. Ярко вспыхивает и гаснет синяя дымка, как будто солнце отражается от морской глади. Где-то рядом журчит вода, а еще ближе слышится шуршание одежды.

– Джеб?

– Не спеши, красавица.

Рядом со мной сидит Морфей. Пахнущая лакрицей кожа, спутанные синие волосы, черные узоры и драгоценные камни на лице… Я всё вспоминаю. Он перенес меня сюда с поляны в лесу. По пути я проснулась и потеряла сознание, испугавшись высоты, а затем очнулась снова на мгновенье, когда Морфей укладывал меня в постель.

Синяя дымка – это вода, стекающая с полога над кроватью. Жидкие занавески.

Крылья Морфея рассекают водопад, который расступается и оставляет их сухими. Каждый раз, когда Морфей шевелится, водяная занавеска движется вместе с ним, словно что-то незримое отделяет его от воды, не позволяя намокнуть.

Я пытаюсь сесть, но груда одеял слишком тяжела. От приступа клаустрофобии начинает колотиться сердце.

– Морфей… – Мой голос звучит хрипло и сорванно, как будто я наелась соленого печенья. Наверное, это от Алисиных слез, которых я наглоталась в море.

Он ложится рядом со мной на матрас, опираясь на локоть, и принимается перебирать мои светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке.

– Ты плакала во сне. Тебе больно?

Я киваю и выпутываю руку из одеял, чтобы потрогать горло.

– Джеб… – с трудом выговариваю я.

Морфей хмурится.

– Твой друг в порядке, он отдыхает в покоях для гостей. То есть ты сейчас в моем распоряжении. – И он начинает стягивать одеяла.

То, что минуту назад казалось проявлением привязанности, теперь выглядит так, как будто меня лишают последней защиты. Я понятия не имею, что на мне надето, поэтому хватаюсь за последнее оставшееся покрывало и натягиваю его до шеи.

Морфей придвигается ближе. Длинные синие волосы щекочут мое обнаженное плечо.

– Стыдливый маленький цветок, – шепчет он, и его сладкое дыхание окутывает меня. – Мы просто заставим твою боль излиться…

«Излиться». Папе бы это наверняка не понравилось. И Джебу тоже. Я пытаюсь оттолкнуть Морфея, но он решительно берется бледными изящными пальцами за одеяло, и оно соскальзывает с моего тела.

Я в длинной ночной рубашке из атласа и кружев, цвета шампанского. Она вполне прикрывает все нужные места, но, тем не менее, я чувствую себя голой. Морфей, очевидно, видел меня без одежды, когда переодевал. Я сплетаю руки на груди и краснею.

Он улыбается.

– Не беспокойся. Тебя переодели мои малютки. Твою старую одежду они забрали и сожгли.

– Сожгли? Но… но у меня больше ничего нет.

– Тихо, тихо, успокойся.

– Ты что-то сказал про пир. Но я не могу показаться в таком виде! – говорю я и еще крепче обхватываю себя руками.

Морфей качает головой и приподнимает край моей ночнушки чуть выше щиколотки, открывая родимое пятно. Я резко сажусь и собираюсь отдернуть ногу, но глубокие темные глаза Морфея останавливают меня.

– Не сомневайся.

Ощутив знакомый трепет в голове, я повинуюсь. Здесь, в этом мире, где перестал звучать надоедливый белый шум, я впервые за много лет отчетливо слышу свои мысли и понимаю, что такое колотится в моем сознании. Это я.

Алисса Гарднер – не только хорошая девочка и послушная дочь. В ней есть что-то дикое, необузданное.

И именно поэтому я доверяюсь Морфею, несмотря на наше странное прошлое… А может быть, благодаря ему.

Завернув рукав до локтя, Морфей обнажает точно такое же родимое пятно на внутренней стороне предплечья. Я помню его по снам. Заинтригованная нашим сходством, я хватаю Морфея за запястье одной рукой, а другой обвожу контур пятна. Оно светится от прикосновения. Морфей вздрагивает и издает странный звук, нечто среднее между мурлыканьем и рычанием. Его рука напрягается, как будто все силы уходят на то, чтобы не двигаться, пока я удовлетворяю свое любопытство.

Он – сплошное противоречие. Магия, готовая нанести удар, мягкость, борющаяся с жестокостью, язык, беспощадный, как кнут, и кожа, нежная, как облако.

Не сводя взгляда с Морфея, я вспоминаю, что значит «излиться». И первой соединяю наши родимые пятна. В месте соприкосновения становится горячо, совсем как тогда, когда Элисон вылечила мне лодыжку и колено. Но сейчас ощущение более легкое. Тепло окутывает мое тело, кожа краснеет, как после бани.

Морфей опускает подол ночнушки, укладывает меня и накрывает одеялом до подбородка. А потом встает и надевает шляпу набекрень. Его крылья взмывают высоко над головой, и водяные занавески поднимаются, образуя нечто вроде арки.

– Не двигайся с места, пока я не вернусь. Я принесу что-нибудь от горла.

Голос Морфея звучит взволнованно, от этого мне становится еще теплей.

Он уходит, и водяная занавеска падает, отгородив меня от всего окружающего.

Когда закрывается дверь в комнату, я выбираюсь из-под одеяла, прижимаюсь спиной к изголовью кровати и подтягиваю колени к подбородку. Я закрываю глаза и, дрожа от прохлады, вспоминаю, как это было – пульсирование магии, которую я чувствовала пальцами, соприкосновение наших тел… Потерев родимое пятно, я постепенно прихожу в норму.

Чем больше всплывает воспоминаний о Морфее и Стране Чудес, тем дальше я отхожу от самой себя… по крайней мере, от того, что я о себе знала.

Почему Элисон ничего не сказала мне? Будь она откровенна, я бы не сходила с ума от всей этой путаницы, а Джеб не сидел бы под замком где-то в другом месте.

Я чувствую укол совести. Нет. Элисон хотела защитить меня. И она будет страдать от совершенно не нужной шоковой терапии, если я не разрушу заклятие и не вернусь домой поскорей.

Я инстинктивно тянусь к водяной занавеске и желаю, чтобы вода выполнила мою просьбу. Она отстраняется, как живое существо, и я остаюсь сухой. Набросив на плечи одеяло, как импровизированный плащ, я перепрыгиваю на плюшевый ковер. Мускулы слегка ноют. Но больше ничего не болит.

Я оглядываюсь. Обстановка комнаты кажется смутно знакомой – она такая же красивая и беспорядочная, как ее обитатель. Окон и зеркал нет. Мягкий янтарный свет льется из огромной хрустальной люстры, которая занимает бо́льшую часть куполообразного потолка. Стены увешаны золотыми и лиловыми бархатными драпировками, украшены стеблями плюща, морскими раковинами и павлиньими перьями.

На левой стене висят многоярусные зеркальные полки. Одна половина занята шляпами всех форм и размеров (и везде украшениями служат сухие бабочки), а другая уставлена чем-то вроде стеклянных кукольных домиков.

Я понимаю, что это террариумы.

Их обитательницы, бабочки, летают внутри и присаживаются на листья и веточки. Кое-где стеклянные стенки покрывает густая паутина, совсем как в моем кошмаре. Я вижу коконы – там спят гусеницы. Слушая шум воды, я вспоминаю, как крылья Морфея рассекли текучую занавесь, и сравниваю этот образ с тем сном, который видела в лодке, – про черное лезвие, готовое прорезать паутину.

Это было вовсе не лезвие.

Раздается скрип, и я, с бьющимся сердцем, оборачиваюсь.

Морфей шагает за порог и закрывает дверь за собой.

– А, ты уже встала. И совершенно не промокла.

Он несет поднос с чайником и фарфоровыми чашками.

– Молодец.

– Ты… – Дрожащим пальцем я указываю на коконы. – Кошмары, которые я видела много лет… Это ты их мне показывал, так?

Поджав губы, он ставит поднос на стеклянный столик.

– Какие кошмары? Я отказался от мысленной связи с тобой, как только твоя мать попала в лечебницу… мы не общались до вчерашнего дня.

Он наливает чай. Поднимается пар, и по комнате разносится запах меда и лимона.

– Во сне я Алиса и ищу Гусеницу, – говорю я. – Мне хотят отрубить голову. Гусеница – мой единственный союзник.

Я тру шею.

– Нет, не так. Чеширский кот тоже. Но ничего нельзя сделать. Кот потерял свое тело, а Гусеница… – Я смотрю на стеклянные домики и договариваю: – Это ты. Внутри кокона – ты.

Морфей со стуком опускает крышку чайника и поворачивается. Глаза у него округляются.

– Ты помнишь… Спустя столько лет ты помнишь подробности.

– Какие подробности?

Мои ноги подкашиваются, и я плотней запахиваю на себе одеяло.

Морфей указывает на кресло рядом с собой.

– Садись.

Я не двигаюсь с места. Тогда он берет меня за руку и ведет к креслу. На нем черные перчатки, вроде тех, что я видела во сне. Я уже собираюсь об этом сказать, но тут Морфей вручает мне чашку.

– Выпей чаю, и мы оживим эту историю.

Оживим?

Пока он наливает себе чаю, я делаю глоток. Сладкая горячая жидкость успокаивает саднящее горло. Я провожу пальцем по столу, на котором стоит блюдце. Столешница представляет собой черно-серебристую шахматную доску, накрытую листом стекла, который защищает ее от жидкости и царапин. Яшмовые фигурки – пешки, ферзи, ладьи и прочие – расставлены в необычном порядке. Над тремя серебряными клетками, как по волшебству, в воздухе висят какие-то сияющие надписи. Я наклоняюсь, чтобы прочитать их, и успеваю разобрать слова «океан» и «ладонь», но тут Морфей проводит рукой по стеклу и всё стирает.

– Что это было? – спрашиваю я.

– Так я слежу за твоими достижениями.

– «Достижениями»? Объясни, пожалуйста, – прошу я, отхлебнув еще чаю.

Морфей садится напротив и кладет шляпу на стол. Его крылья, раскинувшись, свисают по обе стороны кресла.

– Предпочту показать.

Он достает из ящичка в столе маленькую латунную коробку, открывает крышку и высыпает содержимое. По доске раскатывается набор крохотных шахматных фигурок. Они вырезаны из светло-зеленой яшмы – гусеница, которая курит кальян, кот с неподвижной нахальной улыбкой, маленькая девочка в платьице и переднике. Есть и другие персонажи, все знакомы. Мы с Морфеем играли этими фигурками, когда я бывала в Стране Чудес – во сне.

Я беру фигурку Алисы и обвожу пальцем контур передника. Мраморная и зеленоватая, она выглядит иначе, чем на картинках в книжке. Алиса кажется хрупкой, ценной и редкой, как камень, из которого сделана.

Морфей поднимает чашку и смотрит на меня поверх края, а затем с легким звяканьем ставит ее на блюдечко.

– Это всегда была твоя любимая фигурка.

Я одновременно польщена и испугана обожанием, которое читается на его лице. В моей душе возникает приятная ностальгическая дымка.

– Ты разыгрывал ими историю.

– О да. Или, точнее, мы ее смотрели.

– Смотрели?

Драгоценные камни вокруг глаз Морфея переливаются, обретая успокаивающий синий цвет.

– Как ты себя чувствуешь, Алисса?

Я удивленно морщу лоб.

– Нормально. А что?

Но едва я успеваю ответить, как комната начинает вращаться, и шахматные фигурки вместе с ней. Чашка опрокидывается, половина содержимого летит вверх. Я хватаюсь обеими руками за горло.

– Ты что-то подмешал в чай…

– Просто освежаю твое сознание. Ты должна расслабиться и стать легкой, как перышко, чтобы контролировать поток силы. Иначе магия будет вырываться вспышками, хаотично, как тогда в лечебнице.

Бесплотный голос Морфея витает вокруг. Люстра мигает – становится то светло, то темно.

– Ты хочешь сказать…

Нет, невозможно.

– Это я управляла той магией?

Одной мысли, что из-за меня Элисон чуть не задохнулась, достаточно, чтобы я ослабела до полуобморока.

– Скорее, не управляла, – насмешливо отвечает Морфей. – Ты была слишком расстроена, чтобы употребить магию как положено.

Я отчаянно ищу его посреди хаоса. Мне нужно увидеть лицо Морфея, чтобы понять, не шутит ли он.

– Но как?

– В ту секунду, когда ты признала возможность существования Страны Чудес, освободился вакуум сомнений, который раньше удерживал тебя в плену, – говорит он откуда-то сверху. – А теперь перестань мыслить как человек. Логика подземцев находится на смутной грани между здравым смыслом и безумием. Прими эту логику и представь, что шахматные фигурки оживают. Что́ ты увидишь, то и будет.

Полная сомнений, я кружусь в невесомости вместе с остальными предметами – стеклянными полками, шляпами, столом, шахматной доской. Водяные занавески постели превращаются в туннель, они вращаются и покачиваются, стараясь ничего не замочить. Фигурка Алисы выскальзывает из моей руки. А я пытаюсь справиться с головокружением.

Я нерешительно представляю, что фигурка может протянуть руку и коснуться меня, но она исчезает из виду.

– Жила-была девочка по имени Алиса, – говорит Морфей голосом, похожим на успокаивающее журчание. Я по-прежнему его не вижу. – Воплощенная невинность, прелесть, счастье и свет. Возможно, ее единственный недостаток заключался в том, что она была слишком…

– Любопытная, – договариваю я, и в это мгновение шахматные фигурки увеличиваются до человеческого роста.

Я усиленно пытаюсь представить их живыми – воображаю, как кровь наполняет резные тела и бежит по венам наподобие горных ручьев, как легкие расширяются и посылают кислород к бьющимся каменным сердцам…

Я так сильно сосредотачиваюсь, что вздрагиваю от испуга, когда за руку меня хватает гусеница, которая держит дымящийся кальян.

– Ты похожа на девочку, которую я когда-то знала. Ее имя начиналось на А. Твое, может быть, тоже?

Дым окутывает меня густой благоуханной завесой цвета зеленой яшмы.

Рядом с нами парит кот. Он держит в лапах кусок дыма и, пользуясь когтями, как ножницами, вырезает восемь полупрозрачных букв, которые складываются в слово «аллегория». Он расправляет его, как бумажную гирлянду из снежинок, и довольно улыбается.

– А, – говорит гусеница и пыхтит трубкой, так что вокруг нас повисают облака. – Это метафорическая фигура. Она будет играть на моей стороне, потому что я умнее.

Кот качает головой и перестает улыбаться. Они начинают тянуть меня, дергая туда и сюда. Я вскрикиваю, чувствуя, что мои руки растянуты до предела.

– Пустите!

– Э-эй! Сами вы метафорические фигуры. – Морфей освобождает меня и обнимает одной руку за талию, а другой выхватывает у гусеницы кальян.

– Ну, по местам.

Одушевленные шахматные фигурки спускаются одна за другой по водяному туннелю. А мы с Морфеем летим наверх, к огромной люстре под сводчатым потолком. Это единственная часть комнаты, которая остается неподвижной. Лампочки на люстре – размером с нас. От головокружительной высоты мне делается дурно. Я обхватываю Морфея за шею и прижимаюсь лицом к его гладкой груди.

Он присаживается на бронзовое крепление.

– Этого не может быть, – говорю я.

Но всё это действительно происходит – точно так же, как много лет назад.

– Наберись смелости. Посмотри вниз. Шоу сейчас начнется.

Я качаю головой, плотно зажмурившись.

– Мы слишком высоко… мне нехорошо.

Он смеется, втягивает немного дыма и дует на меня, обдавая успокаивающим ароматом.

– Значит, ты жива, Алисса.

Прежде чем я успеваю ответить, слышится громкий стук, и я осмеливаюсь взглянуть вниз.

Водяной туннель превращается в занавес, который расходится, открывая сцену. Спальня Морфея преобразилась. Живые шахматные фигурки – повсюду. Их молочно-зеленые тела отчетливо виднеются на фоне блестящих черных и серебряных клеток доски, которая теперь занимает весь пол.

Огромная круглая сцена похожа на цирковую арену. На бархатном троне сидит Король Червонного двора – муж Королевы. Справа от него стоит женщина в королевском одеянии. На каждом пальце – на руках и на ногах – у нее завязан пунцовый бант. Она шикает на них, как будт банты не желают молчать.

В центре круга стоит Червонная Королева – в цепях. Справа находится скамья присяжных – точнее, клетка, полная зубастых тигров и тюленей с пузырями вместо головы. Вдоль стен стоят карты-стражи.

В свидетельском кресле сидит маленькая Алиса, теребя подол яшмового платьица.

Низко опустив рога и ссутулившись, рядом с ней стоит Кроллик с измученным и несчастным видом. Фрак, ботинки и блестящий лысый череп у него одинакового мраморного оттенка. На деревянных трибунах сидят странные существа и жуют орешки и попкорн. Даже Королева Слоновой Кости и ее эльфы-рыцари тоже здесь.

За кафедру становится какое-то создание, похожее на жабу, хотя одето оно как бандит с большой дороги, а не как судья. Оно стучит молотком.

– Червонный суд заседает!

На нем сделанный из перьев парик. Он вдруг шевелится и распрямляет длинные тонкие ноги. Я понимаю, что это аист. Пригладив яшмовые перья, он садится на место, а судья продолжает:

– Червонная Королева! Поскольку упомянутая Алиса проникла в наш мир через кроличью нору, которая находится в Червонном королевстве, и поскольку вы не сумели поймать ее, прежде чем она причинила огромный вред всей Стране Чудес, вы обвиняетесь в преступной халатности и соучастии в беспорядке. Что вы скажете в свое оправдание?

Крылья Червонной Королевы бессильно висят за спиной. Она гневно смотрит на Короля и на женщину с бантиками.

– Скажу, что временно отвлеклась по причине разбитого сердца. Мой муж бросил меня ради Гренадины. Я была слишком расстроена его изменой, чтобы заметить такую мелочь, как человеческий ребенок.

Присяжные что-то бормочут. Гренадина с покаянным видом рассматривает банты у себя на ногах. Король ерзает на бархатных подушках.

– Ты – вот кто должен стоять здесь в оковах, – говорит Королева, обращаясь к мужу. – Разве недостаточно того, что перед смертью мой отец поручил мне эту беспамятную маленькую соплячку, даже не родню нам? Но твое предательство – гораздо хуже. Моя глупая сводная сестрица не в состоянии вспомнить, какой сегодня день, если ей не подскажет один из ее болтливых бантиков. И уж точно она не помнит, кого должна любить. Ты ответствен за то, что соблазнил Гренадину и отвлек меня от моих обязанностей!

Судья перегибается через кафедру, обхватив ее перепончатыми лапами.

– Вы должны быть благодарны вашему царственному мужу, который попросил суд о снисхождении. Буде вас признают виновной, вы отправитесь в изгнание. Это, знаете ли, лучше, чем лишиться головы.

– А как насчет «упомянутой Алисы»? – Червонная Королева бросает уничтожающий взгляд на свидетельскую скамью. – Какой приговор вынесут ей?

Судья указывает на Алису молоточком.

– Она предпочла зачитать письменное признание в обмен на то, что ее отправят домой, взяв обещание никогда не возвращаться и забыть все, что она видела.

Он кивает девочке, приказывая ей встать.

Я наклоняюсь вперед, чтобы лучше видеть. Мне так интересен исход этого дела, что я забываю о высоте и полагаюсь исключительно на Морфея, который удерживает меня на люстре, обхватив вокруг пояса.

Алиса делает реверанс и достает из нагрудного кармана листок бумаги. Откашлявшись, она начинает читать:

– Возможно, моя первая ошибка – это те, с кем я решила подружиться. Или они сами выбрали меня? Улыбающийся кот и курящая гусеница… о-о, какие штуки они придумывали!

Я сердито смотрю через плечо на Морфея, который выдувает клуб дыма и смущенно ухмыляется.

Внизу судья машет молотком и вспугивает аиста у себя на голове. Тот издает щелканье и хватается клювом за рукоятку.

– Подробности, пожалуйста! – кричит судья, пытаясь вырвать молоток.

Алиса снова откашливается и делает глубокий вдох.

– Мы не вовремя прервали чаепитие, облили супом герцогиню, чтобы она чихнула, украли у нее перчатки и веер, случайно создали море и помогли голодному плотнику стащить у его друга-моржа много разговорчивых устриц.

Некоторые двустворчатые представители публики бросают в свидетельницу попкорном и пищат:

– Позор!

Алиса прячется от обстрела за спинкой кресла. Судья, которому удалось спасти молоток ценой потери парика и невозмутимости, жестом велит ей встать прямо.

– Каким образом ты спряталась в замке Королевы Слоновой Кости?

– Вообще-то я не пряталась. Чеширский котик и Гусеница настояли, чтобы я пошла к Королеве Слоновой Кости и попросила отправить меня домой, потому что она добрее Червонной Королевы. – Алиса многозначительно смотрит на подсудимую.

Та рычит, и цепи двигаются, как живые, чуть не захлестнув Алису за лодыжку. Та успевает залезть на кресло.

Судья, стуча молотком, призывает к порядку.

– Господин советник Червонной Королевы, пожалуйста, выйдите сюда и усмирите цепи!

Кроллик берется за цепь и тянет.

– Продолжай, – велит судья.

Алиса, нервно теребя перчатки, слезает и произносит все остальное по памяти.

– Королева Слоновой Кости, кажется, обрадовалась гостям. Ей понравилась Гусеница – на свой лад она вообще-то очень изящная. Но когда я уже собиралась подняться на самую высокую башню, где находилась дверь, ведущая домой, прибыло приглашение от Червонной Королевы – на крокет. Это оказалась ловушка. Вы заточили меня в тюрьму и вынудили написать признание.

Она снова приседает.

– Я искренне сожалею о доставленном беспокойстве. А теперь, пожалуйста, можно мне уйти?

– Ты никогда не попадешь домой, зловредный маленький полип! – кричит Червонная Королева.

Я не успеваю понять, что происходит. Кроллик движется быстрее молнии – откуда-то он вытаскивает клинок, который волшебным образом рассекает стальные цепи. Все случается так быстро, что никто ничего не замечает – и вдруг Королева, хлопнув крыльями, хватает Алису за плечи и поднимает ее в воздух. Судейский аист подхватывает лежащий на полу меч и летит вдогонку за Червонной Королевой. Та вылетает вместе с Алисой из зала, остальные – за ней.

Я тяну Морфея за руку и требую:

– За ними!

– Сама лети, – отвечает тот и выпускат меня.

Я с криком кувыркаюсь в воздухе. Желудок подступает к горлу. Под лопатками чешется, как будто что-то там пытается пробиться наружу, но это ощущение исчезает так же внезапно, как и появляется. В нескольких сантиметрах от пола, вместо того чтобы врезаться в него головой, я переворачиваюсь – и оказываюсь в кресле, с чашкой в руках. Шахматные фигурки разбросаны по столу, как будто никакая сцена не разыгрывалась передо мной.

Но я знаю, что это не так.

Морфей сидит напротив, крутя в руках фигурку Червонной Королевы. Мой желудок постепенно возвращается на место.

– И чем закончилась эта история? – спрашиваю я.

– Спроси у своего кошмара.

Я ставлю фигурку Алисы на черную клетку.

– Аист и Червонная Королева сражались в воздухе. Алиса спаслась и пошла искать тебя.

– Но я ничего не мог сделать, черт возьми, потому что уже начал превращаться. Я оказался заперт в коконе на семьдесят пять лет.

– Так как же Алиса победила?

Морфей катит фигурку королевы по доске и сшибает Алису.

– Она и не победила. Как ты прекрасно знаешь, ваш род был проклят.

– Поэтому ты привел меня сюда.

Он кивает.

– Чтобы освободить свою семью и открыть порталы, ведущие в ваш мир, ты должна исправить ошибки, из-за которых Червонная Королева отправилась в изгнание и лишилась короны: осушить море, вернуть герцогине веер и перчатки, помириться с устрицами и гостями чаепития. Только ты можешь разрушить магические узы, наложенные Червонной Королевой.

Повисает тяжелое молчание, нарушаемое лишь звуком падающей воды вокруг кровати. Я хочу взять фигурку гусеницы, но Морфей перехватывает мою руку. Тепло проникает сквозь перчатку прямо в кости.

На мгновение я отчетливо вижу его насмешливым мальчиком, как много лет назад, когда мы вместе играли в сне. Тогда я понимала, зачем он собирал мертвых бабочек. Они воплощали для него свободу – то, чего он был лишен, сидя в коконе. Вот почему Морфей любил летать, особенно во время грозы: полеты наперегонки с молнией позволяли ему ощутить свою силу. А он, в свою очередь, понимал мои причуды – страх высоты, желание чувствовать себя в безопасности. Но здесь и сейчас он измучен, соблазнителен и загадочен. Морфей вырос, и у нас обоих куча проблем.

– Так вот зачем ты в это влез, – негромко говорю я, пуская пробный шар. – Чтобы успокоить свою совесть после того, как ты подвел Алису.

Морфей с шипением поднимается, шурша перьями и одеждой. Порыв воздуха касается моих волос.

– Я никогда не смогу простить себя за то, что случилось с Алисой.

Он сжимает в кулаке фигурку Чеширского кота и принимается мерить шагами ковер. Несмотря на свой внушительный рост, Морфей изящен, как черный лебедь.

– Не надо самообмана. Я не такой уж альтруист.

– Не волнуйся, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы так подумать, – говорю я, изогнув бровь и подняв чашку как бы в его честь.

Морфей мельком смотрит на меня и слегка улыбается.

– В бою с аистом Червонная Королева сумела завладеть мечом. Я был неуязвим в своем коконе… в отличие от Чешика. Он бросился к Алисе, как только Червонная Королева замахнулась. И принял удар, который предназначался девочке.

Морфей удерживает фигурку кота в равновесии на кончике пальца и подносит ее к свету.

– Чешик – редкое существо. Нельзя сказать, что он отчасти дух, а отчасти плоть; он – то и другое одновременно. Он может исчезать и появляться и принимать любой облик. Его почти невозможно убить. Когда королева ударила Чешика стрижающим мечом – единственным, который способен противостоять любой магии в подземном королевстве, – его жизненные силы разделились пополам. Да, Чеширский кот разрублен надвое, но по-прежнему жив.

– То есть он не умер? – уточняю я, отставив чашку.

– Не совсем. Голова Чешика откатилась в кусты, где пряталась Алиса. Он сумел ухватить стрижающий меч зубами и выплюнул его у ног девочки. Нижнюю половину Чешика захватила в плен Червонная Королева и в знак неповиновения скормила бедняжку своему ручному брандашмыгу, прежде чем была схвачена и выдворена из королевства.

Морфей трясет коробочку. Оттуда выпадает самая большая фигурка – фантастическое существо с драконьими когтями и шипастым хвостом. При виде его разинутой пасти и зазубренных зубов я ощущаю ужас. В детстве я обычно прятала эту фигурку, когда мы оживляли остальные.

Морфей подбрасывает фигурку кота в воздух, ловит ее и крепко сжимает пальцы.

– Что ты помнишь про брандашмыга? – спрашивает он, как на экзамене.

– Это чудовище размером с грузовой вагон. Оно глотает пищу целиком, так что жертва медленно разлагается в темных недрах его брюха. Смерть может растянуться на целый век…

И Морфей вновь смотрит на меня с гордостью.

– Правильно. Для Чешика, который не может умереть, это все равно что изгнание на необитаемый остров, без солнца, без луны, без звезд, без ветра и воды. Кругом только смерть. Его половинка до сих пор находится в брюхе брандашмыга, не в состоянии выбраться и страстно желая вновь воссоединиться с головой.

Я вздыхаю.

– Ты хочешь, чтобы я помогла Чешику выбраться и он мог найти свою голову?

Морфей поворачивается ко мне и опускает крылья.

– Для этого нужен стрижающий меч. Только он способен рассечь шкуру брандашмыга. Алиса спрятала меч там, где, как она знала, он будет в сохранности. В каком-то совершенно нелепом, тривиальном месте, где никто не додумается его искать.

Взгляд Морфея падает на фигурки, стоящие передо мной. Я беру яшмового человечка в странной шляпе, похожей на птичью клетку.

– Чаепитие. Значит, меч у Шляпника.

– Ты забыла: Кэрролл нарочно придумал это имя для своей книжки. На самом деле Шляпника зовут Герман Болванс. И он совсем не безумный, а, наоборот, очень славный, когда не спит.

Я постукиваю фигурку по голове, ожидая дальнейших объяснений.

– Алиса оставила гостей чаепития под сонным заклинанием, – продолжает Морфей. – Разбуди их – и они скажут, где меч. Ты уже осушила море и помирилась с устрицами. Сегодня на пир придет гость, который согласен передать веер и перчатки герцогине. Единственное, что тебе после этого останется, – помочь гостям мистера Болванса.

Поставив фигурку Алисы на стол, я задумчиво кладу рядом гусеницу.

Морфей возвращается к столу и бросает фигурку кота в коробку, а следом сгребает все остальные. Стоя надо мной, он протягивает руку.

– Что скажешь, Алисса? Ты хочешь помочь мне, одновременно помогая себе? Готова оказать услугу давнему приятелю?

Когда мы с Джебом вернемся домой, я скажу Элисон, что кошмар наконец закончился, что мы больше не связаны с Страной Чудес. Когда я представляю ее улыбку, в душе у меня вспыхивает огонек.

Сделав глубокий вдох, я вкладываю пальцы в ладонь Морфея и смотрю ему в глаза.

– Я согласна.

Он поднимает мою руку и прижимается мягкими губами к костяшкам.

– Я так и знал.

Морфей улыбается, и драгоценные камни на его лице отливают золотом.


11
Бормоглот

Я жду в холодном зеркальном зале. Из мебели здесь стеклянный стол и кресла. Сюда приведут Джеба. Мне до смерти хочется его видеть, но в то же время я беспокоюсь, как он отреагирует на то, что я решила помочь Морфею, не посоветовавшись сперва с ним.

Я закрываю глаза, сбитая с толку движениями вокруг. Зеркала покрывают каждый сантиметр потолка и стен. Даже пола. И в них скользят какие-то смутные фигуры.

В нашем мира зеркала делают, намазав лист стекла серебристой алюминиевой краской. В таком зеркале нельзя увидеть ничего, кроме своего отражения. А здесь я вижу тени внутри зеркала, как будто они застряли в стекле. Морфей объяснил, что это души бабочек, и я задумываюсь о насекомых, которых убила дома.

Видимо, в Стране Чудес у каждого существа и у каждой вещи есть душа. Кладбище – священное место, почитаемое всеми подземцами. Никто не заходит на него, кроме хранителей сада – Сестер-Слизнецов. Они ухаживают за покойными: опыляют, поливают, выдергивают сорняки. Как будто это виртуальный сад призраков. Одна сестра заботится о душах – поет новоприбывшим и, так сказать, следит за информационным наполнением. Другая выпалывает вянущие души, которые чахнут и наполняются горечью и злостью, – она переправляет их в другие варианты вечности или что-то вроде того.

Сестры не очень-то ладят с Морфеем, потому что он отказывается отправлять к ним мертвых бабочек. Он предпочитает, чтобы они порхали где-то между жизнью и смертью, а не сидели прикованные к земле. Поэтому он и прячет их внутри зеркал.

Кто-то может решить, что Морфей неправ. А я вижу в этой попытке сохранить за мертвыми бабочками достоинство несомненную доброту. Ту самую доброту, которая озаряла наше детство и которую я оценила недавно, когда Морфей врачевал мои ушибы.

У всех обитателей Страны Чудес есть такое же родимое пятно, как и у меня; это ключ в их мир, средство исцелять друг друга – и часть проклятия Лидделлов. Я до сих пор не знаю, почему Алиса в старости лишилась своего пятна. И почему забыла о времени, проведенном в реальном мире, где она вышла замуж и родила детей, почему уверяла, что жила в птичьей клетке. Одно, по крайней мере, ясно: я не смогу разорвать связь с подземным королевством, пока не разрушу заклятие.

Я слышу чью-то тяжелую поступь и поднимаю голову.

– Джеб!

Я бегу к нему. Пол гладкий, и туфли, которые дали мне феи, скользят по стеклу. Джеб бросает рюкзак, подхватывает меня и приподнимает, так что наши лбы соприкасаются (а мои ноги болтаются над полом). Я никогда не перестану удивляться, как легко Джеб это проделывает, словно я ничего не вешу.

Я глажу его чисто выбритое лицо и гранатовый лабрет, буквально обнюхиваю, чтобы убедиться, что Джеб в порядке.

– Он прикасался к тебе? Что-нибудь с тобой сделал? – шепотом спрашивает Джеб.

– Нет. Он вел себя как джентльмен.

Джеб хмурится.

– Жук он, а не джентльмен.

Я фыркаю, и тогда суровость сходит с лица Джеба. Он улыбается и кружит меня.

– Я соскучился.

Я утыкаюсь подбородком в его широкое плечо. Мое тело изголодалось. Я буквально впитываю тепло Джеба, как губка.

– Не отпускай меня, хорошо?

В другое время это прозвучало бы двусмысленно. Но сейчас я ни о чем так не мечтаю.

– И не собираюсь, – шепчет Джеб.

Он так близко, что его дыхание щекочет мне ухо.

Когда я отодвигаюсь, он начинает рассматривать тени, которые мечутся в зеркалах.

– Паутинка мне про них рассказала, – говорит Джеб. – Но я не поверил. Этот тип просто помешан на бабочках.

Я по-прежнему вишу, опираясь руками ему на плечи, и мои ступни болтаются на уровне его икр.

– Ты бы видел, в какой комнате он живет. Там полно стеклянных домиков с живыми бабочками. Когда они покинут коконы и достаточно окрепнут, он их отпускает.

– Он отвел тебя к себе в комнату? – Джеб мрачнеет. – Ты уверена, что он ничего не пытался сделать?

– Честное слово скаута.

Джеб крепко обнимает меня за талию и щекочет.

– Жалко, что ты никогда не была скаутом.

Я извиваюсь и хихикаю.

– Ничего не было, правда.

Это ложь. Морфей все-таки пробился ко мне, причем всерьез: я увидела себя с такой стороны, в существование которой с трудом могу поверить. Сомневаюсь, что и Джеб готов ее принять. Но, думаю я, наверное, Джебу необязательно знать про мои странные способности и шум в голове. Я просто буду скрывать свои злополучные наклонности, пока не выберусь отсюда и не исцелюсь.

Обхватив руками шею Джеба, я тяну его за волосы, собранные в короткий хвостик. Чтобы не выделяться на пиру, мы оба пойдем туда наряженными как положено. Поскольку он будет изображать эльфа-рыцаря, феи зачесали ему волосы на уши, чтобы скрыть их человеческую форму. Мне нравится эта прическа. Она подчеркивает мощный подбородок и выразительные черты лица.

– А я думала, на тебя наденут шляпу, – подшучиваю я.

– Нет. Шляпы здесь предназначены для крылатых червяков.

Я смеюсь и тереблю его за плечи, прося поставить меня наземь.

Джеб подчиняется.

– Ты потрясающе выглядишь.

Я не говорю ему, что мой костюм придуман Морфеем. Персиковое платьице без рукавов, длиной до середины бедра, с массой оборок, которые начинаются чуть ниже груди. Оборки отделаны красным кружевом. Мою талию стягивает широкий красный пояс, украшенный сверкающими рубинами. На поясе пять массивных серебряных колец, в тон серой блузке, которая надета под платье. Пышные рукава прикрывают руки до запястий, а дальше идут красные кружевные митенки. Мои ноги в оранжево-серых полосатых чулках похожи на леденцы. И, наконец, красные бархатные сапоги высотой по колено.

Весь костюм рассчитан на то, чтобы придать мне дикий, неукротимый вид – тогда необычные гости Морфея охотнее меня примут. Поэтому феи заплели мои волосы в причудливые, похожие на дреды, косы, украсили их красными ягодами и цветами и воткнули чуть выше левого виска шпильку, которую я нашла в кресле.

Почему-то Морфей особенно на этом настаивал.

Я смотрю на Джеба, одетого как эльф-рыцарь.

– Такую штуку я где-то видела. Этот крест – знак элиты.

Черные брюки сидят на нем как поношенные джинсы. Сквозь две петли пояса несколько раз продета серебряная цепочка, создавая иллюзию пяти отдельных отрезков. На левом бедре – крест из сверкающих белых бриллиантов. Я провожу пальцами по драгоценным камням.

– Ты не просто рыцарь… ты королевский телохранитель.

Джеб прижимает мою руку к своему мускулистому бедру. Взгляд у него делается напряженным, как тогда, когда мы обнимались на морском дне. Я высвобождаю руку, и он стискивает зубы.

Смутившись, я принимаюсь рассматривать его костюм дальше. На Джебе рубашка с длинными рукавами, из какой-то ткани, прилегающей к телу, – серебристая с вертикальными черными полосами, тонкая и полупрозрачная. Я со страхом ищу старые шрамы и вдруг замечаю, что темные волосы на груди Джеба исчезли.

– Ты побрил грудь?..

Он рассматривает полосы на рубашке.

– В моей комнате не было зеркала. Это сделала Паутинка после того, как я вымылся. Мне всё равно нужно было побриться. Она сказала, что у эльфов волосы растут только на голове.

Только на голове? Я представляю обнаженного Джеба – и Паутинку, которая касается его живота. И не только.

– Она видела тебя голым?

Он откашливается.

– И не только она. В какой-то момент их, наверное, штук тридцать на меня залезло.

Я чувствую приступ ревности и сжимаю кулаки.

– Тридцать фей трогали тебя без одежды?!

– Слушай, остынь. Летающие фасолины не в моем вкусе. Иди сюда, я кое-что хочу тебе показать.

Джеб поворачивает меня к зеркалу и становится сзади, положив подбородок мне на макушку и касаясь ладонями моих щек.

– Посмотри на свои глаза.

Поверх теней бабочек я вижу себя. Я обратила внимание на свой макияж, как только вошла в зал. Феи проделали удивительную работу: он смотрится совершенно естественно. Нижнее веко подведено насыщенной черной тушью, цвета полос на тигриной шкуре. Рисунок напоминает татуировки Морфея, только в женской версии.

– Ты все время так выглядела. Я это заметил, как только мы вышли из кроличьей норы на свет, и решил, что у тебя поплыл макияж. Но после купания в море эти полоски никуда не делись. Когда я увидел Морфея без маски, то сообразил…

Джеб замолкает; ему как будто нехорошо. Большими пальцами он трет края черного узора.

– Они не стираются. Кожа у тебя блестит не от морской соли. Ты становишься похожа на фею с моего рисунка, только в жизни.

Я тоже ощущаю дурноту – и тереблю оборки платья. Понятно, отчего осьминорж решил, что я здешняя.

– Почему ты ничего не сказал?

– Нам было как-то не до того.

Я отворачиваюсь от зеркала.

– То есть действие проклятия усиливается.

– Быстрее, чем ты думаешь. – Джеб проводит руками по моим плечам. – В твоем платье какие-то прорези… что, потом появятся крылья?

Его мозолистые пальцы гладят кожу у меня на лопатках. Я молчу. Судя по тому, что мы видели до сих пор, крылья есть не у всех подземцев. Когда я представляю, как из-под моей кожи что-то прорежется, мне становится дурно. Честно говоря, со мной уже произошло столько перемен, что я чувствую себя на взбесившейся карусели.

Угрюмое лицо Джеба смотрит на меня из зеркала.

– Почему проклятие касается только женщин из вашей семьи?

– Алиса была девочкой, – отвечаю я, не в силах отогнать мысль о крыльях. – И только существо женского пола может исправить ее ошибки.

– Ошибки, – повторяет Джеб и хмурится еще сильнее.

Легонько стиснув мои плечи, он разворачивает меня и пристально смотрит в глаза.

– Когда я мылся, Паутинка упомянула о том, как ты осушила море. Но она не назвала это исправлением ошибки. Она сказала, что это было испытание. И знаешь, что еще? Она как будто сожалела, что ты вообще появилась. Что-то тут не складывается. Не нужно больше помогать этому жуку-переростку, пока он не перестанет вилять.

– Морфей уже рассказал мне правду. Он объяснил, что именно я должна сделать.

И я пересказываю Джебу то, что услышала от Морфея, хотя и умалчиваю об «излиянии» и о спектакле с волшебными шахматными фигурками.

– То есть ты просто поверишь ему на слово?

– У Морфея благородные побуждения. Его друг в беде.

– Перестань приписывать ему человеческие чувства, Эл! – Джеб хлопает ладонью по зеркалу, и бабочки шарахаются, как от испуга. – Этот тип не из нашего мира, не забывай. И он умеет влезать тебе в голову. Я видел, как вы с ним стояли на поляне… ты сама не своя, когда он рядом.

При этих словах вспыхивает недавняя обида.

– Ты опять? Я, по-твоему, недостаточно разумна, чтобы сама за себя решить?

– Это же совсем другое дело. Посмотри, что с тобой происходит!

– Но я могу поставить точку, совершив один-единственный поступок. И всё.

– Правда? А мне кажется, чем дальше ты заходишь, тем больше становишься на него похожа.

– Нет. Ты неправ.

Я дергаю одну из своих косичек и жалею, что не могу убедить саму себя с той же легкостью, с какой произношу эти слова. Действительно, чем дольше я здесь нахожусь, тем глубже здешняя магия проникает в мою плоть и кровь. Трудно отрицать и то, что Морфей сродни жгуту, которым перетягивают вены.

Джеб упрямо стискивает зубы.

– Эл, давай не будем ссориться. Именно этого он и хочет. И я ему не позволю.

– Чего ты не позволишь?

Он оборачивает волосы, которые я тереблю, вокруг запястья, подтягивает меня ближе и наклоняет голову так, что наши лбы соприкасаются.

– Не позволю встать между нами.

Все мое тело обмякает и теплеет от грубоватой властности, которая звучит в его голосе. Но у Джеба нет на это никаких прав.

– Ты забыл? Между нами уже кое-кто стоит. Ты едешь с Таэлор в Лондон.

– Я сделал большую глупость. Решил, что, уехав за океан, смогу контролировать хоть что-то.

В груди у меня стягивается узел. Я отступаю на шаг.

– Что контролировать? Мою жизнь? Опомнись, пожалуйста! Я не твоя младшая сестричка. И мне надоело, что ты считаешь меня одной из своих обязанностей, чем-то вроде стрижки ногтей и стирки носков!

Я отталкиваю его и направляюсь к стеклянному креслу, намереваясь сесть и дожидаться Морфея.

Джеб без предупреждения хватается за одно из серебряных колец на моем поясе и разворачивает меня к себе. Одно легкое движение – и я оказываюсь на узком столике в форме полумесяца. Я вся дрожу, когда Джеб придвигает меня к стене и становится так, что его бедра оказываются между моих ног. Теперь мы на одном уровне – лицом к лицу. В голове что-то знакомо трепещет; мое темное альтер эго испытывает удовлетворение, извращенную радость от того, что я способна довести Джеба до столь бурной реакции.

Я упираюсь руками ему в плечи, чтобы сохранить между нами какое-то расстояние, но это только для вида. Вся отвага сходит на нет, когда Джеб перехватывает мои запястья, прижимает их к столу и наклоняется, так что мы почти соприкасаемся носами.

– Да кто бы говорил, – произносит он, и в холодной комнате его дыхание кажется обжигающим. – Я в курсе, что ты уже не ребенок. Думаешь, я слепой?

Наши пальцы переплетаются. Мои руки пригвождены к холодному гладкому стеклу, и я слышу, как бьются друг напротив друга наши сердца.

– Это ты должна опомниться. Потому что нет ничего братского в тех чувствах, которые я к тебе испытываю.

Мне кажется, что я схожу с ума. Такое ощущение, что я наглоталась бабочек, и теперь они все пытаются вырваться из живота.

Джеб разжимает пальцы и осторожно касается ладонями моего лица – едва-едва, как будто я могу разбиться.

– Я утрачиваю контроль над самим собой. Сотни рисунков… но мне по-прежнему не хватает тебя.

Большим пальцем он касается ямочки у меня на подбородке.

– Не хватает твоего лица… твоей шеи…

Рука Джеба спускается ниже.

– Твоего…

Он нащупывает мою талию и снимает меня со стола. Мы стоим вплотную.

– Я не стану тратить время на рисунки, – шепчет Джеб, почти касаясь моих губ, – если смогу притронуться к тебе…

Наши губы сближаются.

Между нами как будто проскакивает электрический разряд. От шока, от массы ощущений, от его тепла и запаха я буквально раскаляюсь. Шесть лет тайной страсти. Шесть лет попыток убедить себя, что Джеб – вовсе не центр моего мира.

Если подумать, он тоже пытался от меня бежать.

Разрываясь между восторгом и сомнением, я замираю. Мои руки безжизненно висят вдоль тела, кулаки непроизвольно сжимаются и разжимаются. Губы Джеба дрожат, касаясь моих; с них срывается стон. Он кладет мои руки себе на шею и придвигается ближе.

У его кожи удивительный вкус – шоколад и соль одновременно. Знакомый и в то же время новый. Я сцепляю пальцы на затылке Джеба. Чувства, которые я до сих пор подавляла, разворачиваются и вьются, как электрические угри, пробуждая меня к жизни. Все нервные окончания гудят, ощущения обострены. Я пробую Джеба на вкус, дышу им, чувствую его…

Только его одного.

Он ведет – мягко, нежно, тепло, – а я следую. Гранатовый лабрет царапает мой подбородок, и это контрастное ощущение очень сексуально.

Руки Джеба управляют мной, подсказывая, как лучше запрокинуть голову. Он словно дразнится. Я провожу языком по его зубам и нахожу знакомый неровный резец – а потом наши языки сплетаются.

Может быть, я тяжело дышу. Может быть, даже пускаю слюни. Может быть, мне не сравниться с другими девушками, с которыми целовался Джеб. Впрочем, не важно. Эта минута – самое волшебное из всего, что было во время нашего путешествия.

Его поцелуи слабеют, он просто касается губами моих шеи и лица – мучительно нежно.

– Эл, – шепчет Джеб. – Ты такая сладкая… как жимолость.

– Не надо, – пьяно бормочу я.

Он отстраняется. Взгляд у него тяжелеет.

– Ты хочешь, чтобы я перестал?

– Нет.

Я засыпала, молясь, чтобы ты посмотрел на меня вот так. Чтобы вот так прикоснулся ко мне…

– Пожалей мое сердце, Джеб.

Тени бабочек скользят в зеркальном потолке, отвлекая меня от его гневно наморщенного лба.

– Да я раньше вырву свое, чем причиню тебе боль.

И я ему верю. Поднявшись на цыпочки, я цепляюсь за собранные в хвост волосы Джеба и целую его первая. Он отвечает рычанием, от которого вдоль моей спины бегут мурашки, и впивается пальцами мне в бедра. Руками в перчатках я глажу грудь Джеба, ища шрамы, потом спускаюсь ниже, к поясу, хватаюсь за металлические цепочки так, что звенья впиваются в пальцы, и пячусь к стене. Холод зеркала обжигает мои лопатки, но от соприкосновения наших тел, идеально подходящих друг другу, в крови вспыхивает тысяча огней…

Мы оба так увлечены, что никто не слышит шагов, и только чье-то рычание заставляет нас прерваться. Мы оборачиваемся и видим Морфея. В его черных глазах плещется ярость.

Джеб вытаскивает пальцы из колец у меня на поясе, но не убирает руку с талии. Я щупаю губы, вспухшие и ненасытные. Им хочется еще.

– Какая милая сцена. – Голос Морфея уже не журчит. Он напоминает царапанье ржавого гвоздя по стеклу.

Морфей стаскивает перчатки и бьет ими по ладони; крылья волочатся за ним, как плащ.

– Верни Алиссе помаду. Мы не успеем подкрасить ее заново перед ужином.

Джеб вытирает рот. Я облизываю губы и чувствую смутный упрек совести.

В голове у меня тихонько звучит колыбельная Морфея, грустная и чуть слышная. Слова изменились – видимо, чтобы соответствовать его настроению:

Алая розочка, нежный цветок,
Многих твой запах дивный привлек.
Мучай, играй и дразни, не робей,
Но сердце парню, гляди, не разбей.

Колыбельная завершается пронзительной нотой, от которой я вздрагиваю.

Издав низкий рык, Морфей поворачивается к зеркалу и перчатками стряхивает невидимые пылинки с одежды. На нем белая рубашка с оборками и красный парчовый пиджак, который расширяется книзу. Пиджак двубортный, с латунными пуговицами на лацканах. Штаны напоминают трико из алого бархата. На ногах – высокие черные ботинки на шнуровке.

Он походил бы на шекспировского Ромео, если бы не крылья и синие волосы.

Морфей распахивает крылья на всю ширину. Драгоценности вокруг глаз вспыхивают в соответствии с настроением, становясь то алыми, то зелеными.

– Ты разве не знаешь, рыцарь, – говорит Морфей, повернувшись к нам, – что не подобает телохранителю приставать к своей невинной подопечной?

Я хмурюсь. Что, у меня на лбу написано «недотрога»?

– Ты ничего не знаешь.

Губы Морфея складываются в кривую усмешку.

– Значит, ты просто притворялась? Изображала нетронутый персик?

Джеб заслоняет меня собой.

– С тобой она это обсуждать не будет.

Морфей фыркает.

– Поздновато разыгрывать благородство. Если бы кто-нибудь увидел то, что тут было, твой маскарад закончился бы, не начавшись. Ты забыла сообщить ему первое правило рыцаря, малютка? Чтобы не давал волю рукам и эмоциям.

Морфей смотрит на свое правое плечо. Там, высовываясь из-за волос, сидит Паутинка. Они с Джебом обмениваются взглядами.

Морфей вновь глядит на меня. Его глаза напоминают ониксовые клинки. Мне хочется нежиться в воспоминании о первом поцелуе, а я вместо этого борюсь с мыслью о том, что предала какого-то парня из Страны Чудес, которого не видела много лет. И почему-то невыносимо думать, что я причинила ему боль.

Джеб напрягается.

– Планы изменились, – говорит он. – Эл не станет играть вместе с тобой в эту игру, что бы ты там ни затеял. Ты отправишь нас домой. Сейчас же.

Уголок губ Морфея приподнимается в ухмылке. Он обращается к Паутинке, продолжая смотреть на нас:

– Кажется, ты ошиблась, когда сказала мне, что смертный не представляет угрозы. Ты, видимо, недооценила чары нашей хитрой Алиссы.

Паутинка рассматривает свои крошечные ножки. Ее крылья движутся медленно, как у отдыхающей бабочки.

– Я думала, он предпочел другую…

– Ш-ш! Это не твой секрет! – прикрикивает Морфей.

Паутинку сносит с его плеча. Она зависает в воздухе, зажав руками островерхие ушки.

Морфей подносит палец ко рту.

– Читай по губам, болтливая маленькая феечка. Принеси. Мне. Чертову. Коробку. Пора показать нашей девице и ее игрушечному солдатику, какой прием их ждет в Стране Чудес, если они изменят своему единственному союзнику.

Паутинка вылетает в коридор.

– И принеси мне Шляпу Уговоров! – кричит вдогонку Морфей.

Эхо его голоса еще не затихло, а он уже разворачивается на каблуке, чтобы взглянуть на нас, и, самодовольно улыбаясь, натягивает перчатки.

– С твоей просьбой есть одна проблема, мнимый эльф. Я физически не могу отправить вас домой. И Алисса это знает.

Джеб смотрит на меня через плечо. В его глазах я читаю немой вопрос.

– О боже. – Морфей, изображая удивление, хлопает себя по щеке. – Вы были слишком заняты, чтобы говорить о чем-нибудь относящемся к делу? Или, может, нашей невинной девице стало стыдно, что она «одолжила» деньги из сумочки твоей другой подружки, а ты как благородный рыцарь решил ее утешить?

Джеб поворачивается ко мне.

– Те деньги у тебя в копилке… Значит, Таэлор все-таки забыла сумочку у тебя в магазине? Ты их украла?

Морфей втискивается между нами.

– Ну а как еще Алисса могла отправиться в Англию на поиски кроличьей норы?

Джеб не сводит с меня взгляда, полного упрека.

– С ума сойти, ты врала мне в глаза. Ты украла деньги, чтобы сделать фальшивый паспорт, и все это время тайком собиралась в Лондон.

– Дважды в яблочко, – посмеивается Морфей, стоя за моей спиной. – Лгунья и воровка. Пьедестал становится скользким, да, ягодка?

Я бью его локтем, так что крылья шелестят.

– Я сделала то, что должна была сделать, чтобы помочь Элисон, – с трудом выговариваю я, обращаясь к Джебу и не обращая внимания на самодовольную улыбку Морфея, который теперь заходит сбоку. – Я взяла деньги взаймы и всё верну.

Морфей останавливается рядом с Джебом.

– Она права. Мотив всегда оправдывает преступление. Такой здесь закон.

– Слышала? – спрашивает Джеб, и насмешка в его голосе звучит просто убийственно. – Местный таракан тебя одобряет. А ты еще удивляешься, почему я не доверяю тебе и не хочу отпускать в свободное плавание.

От сильнейшего желания оправдаться горло у меня словно огнем горит.

– Я всё продумала!

– О да, я вижу. – Джеб обводит жестом комнату.

– Я же не знала, что так будет!

Прежде чем он успевает ответить, Морфей становится между нами и берет каждого за плечо.

– Прошу прощения, мои дорогие, – нараспев произносит он, – я получаю огромное наслаждение, но ваша ссора рискует перещеголять мое грандиозное шоу.

Он указывает на дверь, в которую как раз влетает Паутинка с двадцатью другими феями. Пять из них несут красный цилиндр, украшенный широкой черной лентой, под которую заткнуто павлинье перо. С края, точно гирлянда, свисает нитка переливающихся синих бабочек.

Другие феи несут черную сумку, слишком тяжелую, чтоб ее поднять. Поэтому сумка волочится по полу.

– Все гости прибыли, господин, – говорит Паутинка тонким дрожащим голоском.

Она и ее товарки водружают шляпу на голову Морфея. Остальные кладут сумку на пол рядом с рюкзаком.

– Принесите аперитив и запустите арфу, – велит Морфей, сдвигая шляпу набок. Мертвые бабочки вздрагивают, как будто пытаются сбежать. – Мы скоро придем.

Паутинка кивает и летит вслед за остальными, в последний раз оглянувшись через плечо, прежде чем нырнуть в соседнюю комнату.

Взяв сумку, Морфей шагает к стеклянному столу. По пути его атласные крылья касаются моего левого сапога. Родимое пятно тут же начинает вибрировать; теплая, возбуждающая дрожь охватывает голень, а затем и бедро. Нахмурившись, я отставляю ногу назад и пристукиваю подошвой по полу, чтобы избавиться от этого ощущения. Джеб неодобрительно наблюдает за мной.

Морфей расстегивает сумку и достает высокую серебряную шляпную коробку, отделанную белым бархатом. Никогда, даже во сне, я не видела ничего подобного. Любопытство заставляет меня подойти.

Морфей жестом указывает мне на кресло, вновь принимаясь играть роль учтивого хозяина дома.

– Я постою, – мямлю я.

Страшно хочется дать ему в глаз за то, что он поссорил нас с Джебом, только чтобы отомстить за поцелуй. Хотя, как ни странно, я заинтригована: значит, Морфею не все равно, раз он ревнует.

Джеб садится за моей спиной, положив руки мне на плечи; хоть он и сердится, но продолжает защищать меня. Я благодарно прислоняюсь к нему и ощущаю жар его тела.

Морфей с отвращением смотрит на нас и ставит коробку на середину стола. На самом деле она оловянная. Со всех сторон ее покрывают белые бархатные розы, по крышке вьется выгравированная надпись на каком-то древнем языке. Чем дольше я смотрю на слова, тем понятнее они становятся. Это очередной признак проклятия Лидделлов?

– Давайте познакомимся, – говорит Морфей и быстро открывает крышку, прежде чем я успеваю понять смысл его слов.

В коробке, под стеклом, плещется темная маслянистая жидкость. Морфей взбалтывает содержимое, и на поверхность стремительно всплывает что-то белое.

Похоже на Шар судьбы – это такая черная пластмассовая штуковина с застекленным окошком, за которым плещется синяя жидкость. В ней плавает белый кубик; на каждой его грани что-нибудь написано. Гадающий должен задать вопрос, покрутить шар и повернуть окошком вверх. Там появится ответ… всё, что угодно от «весьма вероятно» до «пока не ясно».

Но плавающий в «шляпной коробке» предмет размером почти с дыньку и овальной формы. Он окружен беловатыми нитями, которые прикреплены к нему. Морфей еще раз встряхивает коробку. Предмет поворачивается, и я вижу лицо.

Это голова!

Я вскрикиваю и с трудом подавляю дурноту. Джеб, выругавшись, пытается повернуть меня к себе, но я не могу оторвать глаз от окошка. Должно быть, эта жидкость – что-то вроде формальдегида. Но зачем Морфей держит заспиртованную голову в оловянной коробке для шляпы? Он совсем спятил?

– Проснись, красавица, – шепчет Морфей с притворной нежностью в голосе.

Я в ужасе наблюдаю, как он стучит пальцем по стеклу, над сомкнутыми веками головы. Глаза распахиваются, и я чуть не падаю.

Голова живая.

Я вспоминаю живые шахматы – и всё становится на свои места. Это Королева Слоновой Кости. Она гораздо красивее яшмовой фигурки – хрупкая и бледная, как лунный луч. На висках у нее виднеется черный сетчатый узор, похожий на отпечаток стрекозиных крыльев. Глаза у Королевы светло-голубые, почти бесцветные. Длинные загнутые ресницы устремляются вверх каждый раз, когда она моргает. Ресницы, как и брови, серебристые и негнущиеся, словно покрытые льдом. От висков две черные линии заходят на скулы и заканчиваются рисунком в форме капельки, как будто Королева плачет чернилами.

Бледно-розовые губы – очаровательное сердечко – раздвигаются в обожающей улыбке, когда Королева замечает Морфея. Она пытается заговорить. Он придвигается ближе и нежно проводит рукой в перчатке по щеке за стеклом. Королева вновь хочет что-то сказать, но сквозь жидкость и стекло ее не слышно.

Мы с Джебом стоим и смотрим, не в силах вымолвить ни слова.

Первым тишину нарушает Морфей.

– Это бормоглот. Он может вместить существо целиком, хотя мы видим только лицо. Ты ведь встречала фразу «голову с плеч» в той книжке, которая у тебя с собой?

Я рассматриваю свои перчатки и думаю про шрамы. Морфею известно, что эта фраза мне попадалась не только в книжке. Быть может, Элисон имела в виду именно это, когда сказала, что не хочет, чтобы я потеряла голову?

– Перед тобой, так сказать, первоисточник, – говорит Морфей. – Маленькая Алиса чересчур буквально восприняла то, что услышала. Заключение в бормоглоте было обычным наказанием здесь, в Стране Чудес. Хотя теперь оно считается варварским. Это хуже тюрьмы, потому что заключенного можно видеть, но нельзя слышать. Крик, шепот, бормотание – жидкость поглощает всё.

Коробка на столе дрожит. Обожание на лице Королевы сменяется отчаянием. Она мечется под стеклом, и на поверхности вскипают пузырьки. Ее волосы развеваются, как белые водоросли.

Морфей обхватывает коробку руками, чтобы она не свалилась со стола. Рот королевы растягивается в немом вопле, и тогда он, побледнев, захлопывает крышку. Морфей прячет коробку в сумку, прежде чем я успеваю разобрать надпись.

Дрожащими пальцами поправив манжеты, он испускает глубокий вздох.

– Я не хотел ее волновать. Она вполне спокойна, когда никого не видит. Но если Королеву в ближайшее время не освободят, она окончательно лишится памяти.

– Ты к ней неравнодушен, – говорю я с неожиданной ноткой зависти.

В моих полузабытых детских воспоминаниях нас всегда только двое. Мы нераздельно принадлежали друг другу. Рядом с Морфеем я чувствовала себя любимой, значимой, необычной. Я и не думала, что он, став взрослым, стал относиться так к кому-то еще.

– Морфей, кто она для тебя?

Он не отвечает. Во всяком случае, вслух. Лицо у него неуверенное и встревоженное, драгоценности вокруг глаз переливаются то серебристым, то черным, как звезды, которые смотрят с грозового неба. Я вспоминаю признание Алисы на суде: «Королева Слоновой Кости полюбила Гусеницу». Судя по тому, как Морфей буквально только что смотрел на Королеву и как она смотрела на него, после превращения он вернулся в ее замок.

Я представляю, как его изящные руки касаются тела Королевы, как смыкаются их губы.

Зависть сменяется каким-то безобразным, ненасытным чувством, которому я не могу подобрать названия. Да что со мной такое? Почему меня волнует личная жизнь Морфея, когда я наконец, после стольких лет, поцеловала Джеба?

Крылья Морфея широко распахиваются и снова складываются. Сонная дымка, окутывающая его черты, сменяется едва сдерживаемой яростью.

– В нашем королевстве зеркала – это порталы. Но зал, где мы сейчас стоим, ведет лишь в другие части Страны Чудес. Врата, ведущие в твой мир, находятся в Белом и Червонном замках. Они связаны с королевами. Портал Слоновой Кости заморожен в связи с состоянием Королевы и останется таковым, пока ее не освободит тот, кто упрятал в эту коробку. Значит, остается только портал Червонной Королевы. Я так понимаю, ты уже встретила Кроллика.

Я сглатываю и киваю.

– То есть ты представляешь, какой теплый прием тебя ждет во владениях Червонной Королевы. Переступи границу – и окажешься точно в такой же коробочке.

Я живо представляю себя запертой в темной жидкости за стеклом. Джеб, видимо, чувствует, что я дрожу: он крепче стискивает мои плечи.

– Ну и кто же посадил туда Королеву Слоновой Кости? – спрашивает он.

Морфей снимает шляпу и кладет ее на стол. Масса спутанных синих волос рассыпается по плечам.

– После того как Червонную Королеву сослали в дикие места, ее больше никто не видел. Ее сводная сестра, Гренадина, вышла за Короля и стала королевой. Но она такая рассеянная, что даже с ношением короны ей не удается справиться. А теперь король хочет дать жене сразу две…

Морфей вытаскивает из сумки сверкающий бриллиантовый венец.

– В Червонном замке находится мой шпион. Когда – несколько недель назад – ко мне прибыл Белый двор с известиями о судьбе Королевы Слоновой Кости, я велел своему шпиону украсть бормоглота. И теперь я держу Королеву Слоновой Кости здесь, вместе с ее короной, чтобы спасти их от Гренадины и Червонного Короля. Если они получат доступ к обоим порталам, Червонному и Белому, попрощайся с возможностью вернуться домой.

Он прячет корону обратно в сумку.

– Но всё устроится, как только Алисса найдет стрижающий меч. С его помощью я заставлю их вернуть свободу Королеве Слоновой Кости. Тогда ее портал будет открыт для тебя.

Джеб смотрит на Морфея.

– Так, еще разок. Ты заманил нас сюда обещаниями спасти мать Алиссы, с самого начала зная, что мы не выберемся, пока не вызволим твою жуткую подружку?

Морфей поднимает палец.

– Раз уж мы начали перечислять факты, не будем забывать, что кого-то, для начала, сюда вообще не приглашали. Если тебе, жалкий смертный, кажется, что ты для этого чересчур хрупкий, можешь тихонько пересидеть тут, в комнате для гостей, пока всё не закончится.

– Я пойду туда же, куда и Эл, ты, жук-переросток. И, к твоему сведению, если с ней что-нибудь случится, я пришпилю тебя за крылья к доске для дартса и использую в качеств мишени.

Перебранка Джеба и Морфея – просто шум на заднем плане. Я здесь, чтобы снять с Элисон проклятие, и это главное.

Конечно, не следовало втягивать Джеба. Если бы я только могла отмотать назад…

Я вдруг вспоминаю кое-что сказанное цветами-зомби. Будто время в Стране Чудес движется в обратную сторону. Интересно, что они имели в виду? Ясно, что в буквальном смысле это не так. С тех пор как здесь побывала Алиса, время шло вперед, иначе ситуация не была бы такой, как теперь.

Я понимаю, что надо торопиться. В понедельник у Элисон начнется шоковая терапия.

– Мне нужно попасть на чаепитие к Болванщику и разбудить гостей.

Джеб переводит взгляд на на меня.

– Каким образом? Поцеловать этого спящего недоделка, как в сказке?

Морфей снова надевает шляпу и наклоняет ее набок.

– Недоделка? Герман Болванс обладает исключительными талантами. Никто не способен сшить шляпу на заказ лучше, чем он. А что касается волшебного поцелуя… это не та сказка, мой прекрасный принц. Хотя заверяю тебя… – Морфей поглаживает большим пальцем мой висок, – наша малютка сделает так, что все мы будем жить долго и счастливо.

Джеб перехватывает руку Морфея. Их взгляды скрещиваются.

– Не трогай, – рычит Джеб.

Морфей рывком высвобождает руку.

– Наши сегодняшние гости знают, почему Алисса здесь. Они рады ей, поскольку скучают по утраченной возможности бывать в мире людей и надеются, что Белый портал удастся открыть. Но если они поймут, что ты – чужак, который явился без приглашения, не жди любезности. Ради собственной безопасности тебе придется убедительно изобразить телохранителя. Эльфы-рыцари бесстрастны и хладнокровны. Притворись, что у тебя есть эти достоинства.

Я физически ощущаю напряжение в воздухе, когда Джеб пытается совладать с собой.

Они стоят лицом к лицу, стараясь друг друга переглядеть.

Я протягиваю руку между ними.

– Нам не пора на пир?

Морфей, нахмурившись, достает из кармана белые кружевные перчатки Алисы. С них отстирали пятна травы и грязи.

– Нужен веер, – повелительно говорит он, обращаясь к Джебу, который медлит и как будто собирается ему врезать. Я тяну Джеба за руку. Это немая мольба.

Джеб неторопливо шагает по коридору за рюкзаком.

Мы с Морфеем смотрим друг на друга. Наше молчание насыщено электричеством. Не знаю, что раздражает сильнее – странные черты, которых у меня становится все больше, приближающийся день шоковой терапии, коробка-бормоглот, то, что Морфею не все равно, что я целуюсь с Джебом, тогда как у него самого, оказывается, есть подружка… или, самое главное, что мне почему-то неприятно, что Морфей любит Королеву Слоновой Кости.

Эти мысли рассыпаются, как битое стекло, когда Джеб возвращается.

Морфей сует веер за лацкан вместе с перчатками.

– Оставьте вещи здесь. Если во время ужина что-нибудь пойдет не так, немедленно возвращайтесь в этот зал. Он изолирован… в него можно попасть только через тайный ход. Паутинка позаботится о том, чтобы вас переправили к Болвансу, если тут появятся какие-то незваные гости.

– Незваные гости? – переспрашиваю я.

– Убийцы, ну или просто кто-нибудь злонамеренный. Ты, в конце концов, сбежала от Червонного двора.

Морфей потирает руки, как будто наслаждается мыслью об опасности.

– Я проголодался. Пора на пир.


12
Пир зверей

В пиршественном зале нет окон, стены покрыты черно-белыми полосами. Я не понимаю, где они заканчиваются и где начинаются пол и потолок. Здешняя обстановка так же сбивает с толку, как движущиеся души бабочек. Даже длинный обеденный стол и стулья в дальнем конце зала выкрашены в тон и сливаются со стенами. Гости как будто висят в воздухе на полосатом фоне. В этой комнате я теряюсь, но в то же время мне уютно, как блохе, которая поселилась на зебре.

На потолке, высоком, как в соборе, висит огромная люстра, которая заливает все вокруг полосами меняющегося света. Я вступаю в зал; справа от меня – Морфей, и я держу его под руку. Джеб – в двух шагах позади, слева. Кодекс гласит, что рыцарям не подобает вступать в какое-либо взаимодействие со своими подопечными, иначе как для защиты их жизни, буде понадобится. Мы не можем прикоснуться друг к другу, не можем обменяться взглядами, даже заговорить, чтобы не выдать себя.

– Внимание, господа, – обращается Морфей к гостям.

Паутинка выглядывает из-под его волос. Самоиграющая арфа замолкает, застольные разговоры и лязг посуды – тоже.

– Мисс Алисса из Иного королевства, – говорит он, подняв мою руку вверх.

– Здесь собрались одиночки и изгои, не принадлежащие ни Червонному двору, ни Белому. Мы, дикие, покрытые шерстью обитатели Страны Чудес, приветствуем тебя на Пиру Зверей!

Я судорожно стискиваю его руку, когда гости поворачиваются ко мне. Из пастей у них сыплются крошки.

Вокруг длинного стола сидит пестрая компания существ – одни одеты, другие обнажены. Хотя они отличаются по размерам и по полу, все-таки они скорее звери, чем гуманоиды. Одна особа похожа на ежа – с колючками и всё такое, – но у нее воробьиное личико. Видимо, она стесняется, потому что при нашем появлении сворачивается клубком и спешно укатывается под стол. Розовая женщина с длинной, как у фламинго, шей, наклоняется и головой толкает ежа, так что колючий шар выкатывается из-под стола и летит в другой конец комнаты. Кого тут только нет – какие-то твари с крыльями, полулягушки-полурастения, с ветками, торчащими прямо из тела, лысые обезьяны с курчавыми овечьими головами…

Единственное, что их объединяет, – интерес ко мне.

Тишину нарушает шепот.

– Это она…

– Как две капли воды…

– Я слышал, она осушила море губкой. Губкой. Вот это было умно и ловко.

Они все знают про мое родство с Алисой и про мою грядущую миссию. Придется очень постараться, чтобы избежать провала.

Пахнет едой, животными и мускусом. Комната плывет. Джеб стоит у меня за спиной, и я знаю, что он не даст мне упасть в обморок. А еще я знаю, что всё испорчу, если упаду. Ради Элисон нужно быть сильной. Поэтому я собираюсь с духом и перевожу взгляд с одного странного лица на другое, гадая, кто из гостей явился сюда от имени герцогини, чтобы забрать веер и перчатки.

Морфей подводит меня к столу и усаживает по правую руку от себя. К ножке стола прислонен огромный деревянный молоток, и точно такой же лежит под каждым стулом. Я сижу рядом с маленьким жилистым созданием, которое похоже на хорька-альбиноса в черном бейсбольном шлеме, хотя милым его не назовешь – из-за змеиных глазок и раздвоенного языка.

Джеб становится за моей спиной, вне пределов досягаемости. Морфей приподнимает шляпу и кланяется гостям, сложив черные крылья аркой.

– Прошу прощения за опоздание. Оно оправдано: наконец появился наш ангел-мститель. Итак, давайте праздновать!

Слышатся жидкие аплодисменты. Морфей вручает шляпу Паутинке и прочим феям. Они вешают ее на подлокотник стула, а Морфей садится, перебросив крылья через спинку, как плащ. Паутинка устраивается у него на плече, все остальные тоже занимают свои места, шурша мехом и одеждой. Возобновляются разговоры – под аккомпанемент хлюпанья, чавканья и причмокиванья.

– Угощайся, малютка. – Морфей указывает на мою тарелку, а потом отворачивается и начинает вполголоса беседовать с зеленым свинообразным существом, которое сидит слева от него, напротив меня. На нем серый костюм в полоску, с меховыми манжетами. Из рукавов торчат клешни омара. Существо улыбается, и я с ужасом смотрю на его зубы – черные и круглые, как перчинки.

На моей тарелке, ловя ртом воздух, прыгают золотые рыбки.

– Блеск? – спрашивает мой сосед-хорек голоском, похожим на звучание флейты.

Он указывает когтистым пальцем на рыбок.

– Их нужно есть сырыми? – уточняю я. – Знаете, я не фанат суши.

– А моря? – спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему, радуясь возможности отвлечься.

– Значит, вас зовут Блеск?

Он наклоняет набок головку в блестящем шлеме и демонстрирует мне рыбьи косточки у себя на тарелке.

– Блеск.

Борясь с дурнотой, я смотрю на свой мечущийся ужин. Рыбьи глаза, тускнея, смотрят на меня в упор. От жалости и отвращения мне делается нехорошо. Не могу представить, чтобы кто-то вытащил моих угрей из воды, лишив их возможности дышать. Неужели бабочки и жуки, которых я использую для мозаики, точно так же мучаются, когда умирают? Почему я никогда об этом не задумывалась?

– Блеск, – повторяет хорек.

Он берет серебряную ложку, размером почти с себя, и бьет моих рыбок по головам.

– Блеск, блеск, вот так.

Раздвоенным языком он облизывает губы.

– Нет! Пожалуйста, не надо!

Я инстинктивно хватаю кубок и поливаю уцелевших рыбок содержимым, чтобы они могли дышать. Но жидкость, пахнущая корицей и яблоками, вытекает из кубка медленно и покрывает рыбок липким комкастым слоем. В отчаянии, я выковыриваю задохшихся рыбок из этого месива, которое набивается под ногти и пачкает перчатки.

Все опять на меня глазеют, но я уже не смущаюсь: мне слишком противно.

– Что это такое? – резко спрашиваю я у Морфея.

Глаза у него блестят.

– А разве там, откуда ты родом, в сидр не кладут песок?

Он ухмыляется.

Помню, такую же насмешливую улыбку я видела во сне, ребенком, и она всегда значила, что сейчас мы устроим какую-нибудь уморительную проказу. Но теперь усмешка Морфея полна злого ехидства. Что произошло, почему веселый мальчик превратился в несчастного мужчину?

– Может, лучше выпьешь вина? – спрашивает он.

Винные бутылки плавают в воздухе. На другом конце стола подземцы-приматы ловят их и засовывают клочки шерсти, которые выдергивают из своих овечьих голов, в горлышки бутылок, чтобы те потяжелели и опустились.

Они передают вино нам, но я морщу нос и отказываюсь.

– Ах, бедный нежный цветочек. – Морфей берет салфетку и нежно сжимает мою левую руку. – Давай-ка вытрем тебя.

Паутинка опускается на стол рядом с моей правой рукой и начинает помогать – с неожиданной грубостью, дергая меня за перчатки, стукая по костяшкам и корча рожи. Морфей осторожно стирает с моих пальцев сидр, смешанный с песком. Его прикосновения так и пышут жаром.

И спину тоже припекает – от взгляда Джеба. Мне необязательно на него смотреть, я просто это чувствую. Он ведь предупреждал Морфея, чтобы тот не притрагивался ко мне во время пира.

– Жаль, что мы были так заняты в Зеркальном зале и пропустили аперитив, – говорит Морфей, самодовольно поглядывая на Джеба. – Тебе бы очень понравился суп с пауками, с твоей-то любовью к опасным насекомым.

Я морщусь.

– А главное, мне жаль, – наклонившись, продолжает Морфей, так тихо, что только я одна это слышу, – что ты растрачивала поцелуи на человека, который думает о другой. Маленькая Паутинка умеет читать мысли спящих. Джеб видел во сне красивую девушку, и это была не ты. Интересно, что теперь он предпочитает изображать давно скрываемые чувства… здесь, вдали от остальных, когда он так отчаянно хочет отговорить тебя от твоей миссии.

Мою грудь точно ножом пронзает острая боль.

– О, конечно, он искренен, – посмеиваясь, продолжает Морфей. – Ведь Джеб никогда и ничего от тебя не скрывал. Он всегда был откровенен.

Я вспоминаю о переезде Джеба в Лондон с Таэлор и делаюсь мрачной, как взгляд Морфея.

Видя мою реакцию, хозяин дома улыбается.

– Да… Тот, кто не лжет, никогда не разобьет тебе сердце.

Напоследок поцеловав мою кисть через перчатку, он отбрасывает салфетку и выпускает мою руку.

Паутинка гневно смотрит на меня, прежде чем вспорхнуть на плечо Морфея.

В моих глазах собираются слезы. Я подавляю их усилием воли, но под ложечкой всё равно болезненно ноет. Морфей, вероятно, прав. В реальной жизни Джеб никогда не говорил, что испытывает ко мне какие-то чувства. Там, наверху, он был с Таэлор, а здесь, внизу, она ему снится.

Морфей встает и надевает шляпу – воплощенная деловитость.

– Ну, хватит возиться с этой тупой закуской. Официанты, принесите главное блюдо!

Шевеление вдоль стен ненадолго отвлекает меня от сердечной муки. Как будто у некоторых кусков штукатурки вдруг выросли ноги. Лишь когда они отлепляются от стен и ныряют в смежную комнату, я понимаю, что это хамелеоны. Они ростом с человека, и у них пальцы с присосками.

Полосатые ящерицы спешат обратно, вращая во все стороны выпуклыми глазами. Они несут блюдо, на котором лежат сушеные фрукты и нечто похожее на утку. Птица ощипана и зажарена, но голова оставлена нетронутой. Теплый травяной аромат щекочет ноздри.

Ну, по крайней мере, оно неживое.

– Позвольте представить вас главному блюду. – Морфей театральным жестом протягивает руку. – Ужин, познакомься с достойными противниками – голодными гостями.

Язык у меня во рту превращается в кусок наждачной бумаги, когда птица открывает глаза и, пошатываясь, поднимается на перепончатые лапы. Ее коричневое тело блестит от масла. На шее утки висит колокольчик; он звенит, когда она приветственно кланяется.

Не может быть.

Все мои нервы бьют тревогу, побуждая меня броситься к Джебу. Но этого нельзя.

Морфей берет деревянную киянку, которая стоит рядом со стулом, и стучит ей по столу, точно судейским молотком.

– Ну, раз мы познакомились, давайте начнем охоту!

Паутинка спрыгивает с плеча Морфея и вместе с остальными феями покидает комнату, как только начинается суматоха. Гости вскакивают и, похватав молотки, пускаются в погоню за уткой. Она с удивительной ловкостью увертывается от преследователей, маневрируя среди тарелок, блюд и столовых приборов.

– Что вы делаете? – спрашиваю я у Морфея. – Это просто дикость!

– Дикость? Ну что ты, – фыркнув, отвечает вместо него зеленая свинья. – Мы же не звери какие-нибудь.

Он оскаливает в усмешке зубы-перчинки.

– Перестань думать головой, Алисса, – говорит Морфей, наклонившись, так что синие волосы касаются стола. – Подумай вот этим.

Он касается пальцем моего живота чуть выше пупка. Хорошо, что Джеб со своего места этого не видит, иначе он бы оторвал Морфею руку.

– Животом? – чуть слышно уточняю я.

– Брюхом. Инстинктом. Где-то в глубине души ты знаешь, что именно так всё и должно быть. – Он обводит рукой царящий вокруг хаос. – Именно инстинкт потребовал, чтобы ты отправилась меня искать и шагнула сквозь зеркало. Инстинкт дал тебе силу оживить мозаику…

Я вспоминаю, как мертвые сверчки стали двигать ножками, а стеклянные бусины – светиться. Морфей хочет сказать, что причиной стала моя проклятая магия?

– Ты понимаешь логику алогичного, Алисса. И умеешь видеть в безумии нечто стабильное и приятное. Именно это мы здесь и делаем. Даем нашей еде шанс.

Он подмигивает.

– А теперь, с твоего позволения, нам с коллегой нужно кое о чем договориться.

Они с зеленой свиньей встают из-за стола и отходят к дальней стене. Морфей наклоняется, чтобы их головы приходились на одном уровне.

– Блеск! – кричит белый хорек.

Он забирается на стол с ложкой в руке, и жареная утка тут же сбивает его с ног. Я ловлю моего мохнатого соседа, прежде чем он успевает рухнуть вниз головой. Ложка с лязгом приземляется на пол, шлем тоже. Я вижу лысую макушку – кожа на ней такая тонкая, что просвечивает мозг. У этой твари нет черепа.

Он уютно сворачивается у меня на коленях.

– Нуль. Большой тебе нуль, светлый ангел.

Розовые глаза-бусинки впиваются в мое лицо, и в них светится нездоровое обожание. Я глубоко потрясена странным обликом этого зверька и не сразу успеваю понять, что преследующая добычу толпа несется в нашу сторону, размахивая молотками.

Джеб отдергивает мой стул от стола, чтобы я не угодила под молоток; хорек судорожно цепляется за мою одежду. Выручив меня, Джеб по диагонали отступает в угол. Он держит дистанцию.

Лицо у него напряжено – он изо всех сил старается смотреть в сторону.

– Вы з-з-знаете правила! – шипит волкозмей, замахнувшись молотком и чуть-чуть не попав по утке, которая перескакивает через тарелку. – Первый, кто поз-з-звонит в колокольчик, будет делить мяс-с-со!

Комнату сотрясает кошмарный вой, когда кому-то удается оторвать жертве ногу. Утка хромает прочь, пока сразу несколько преследователей обгладывают косточку. Она взбирается на висящую в воздухе бутылку и взлетает, безумно хихикая. Утка поддразнивает охотников, отрывая от своего тела куски и бросая их вниз.

Она хочет, чтобы ее съели.

В животе у меня что-то скручивается, требуя присоединиться к погоне и вселяя охотничий трепет. Ноги зудят от желания вскочить. Я подавляю этот порыв.

Все существа, способные летать, гонятся за уткой по воздуху с молотками в руках. Бескрылые лезут на стол или носятся по полу, спотыкаясь о тарелки и стулья. Они надеются, что кто-нибудь подобьет главное блюдо.

Я зажимаю рот, чтобы удержаться от крика или истерического смеха. Ничего не исключаю. Потому что мне начинает нравиться это безумие.

Плохо. Очень плохо.

Мой новый друг-хорек гладит меня по руке своими крошечными мягкими пальчиками.

– Славься, светлый ангел, – успокаивающе произносит он голоском, похожим на пение флейты. – Ангел светлый и добрый. Разделяй и пой. Будь царственной улыбкой.

Он ухмыляется, сверкая острыми зубками в свете люстры. Клыки у него длинные, как у гремучей змеи.

Мои инстинкты оживают, и я выполняю совет Морфея – следую им. Я чешу хорьку левое ухо, как будто это щенок. Он мурлычет в ответ.

Я не обращаю внимания на погоню за летающим ужином, на дикие крики и смех оживленных гостей, на ласковое мохнатое создание у меня на коленях – я смотрю, как Морфей передает зеленой свинье веер и перчатки.

В обмен та вручает Морфею маленький белый сверток, перевязанный черной ленточкой. А потом хватает молоток и вразвалку спешит к остальным. Веселье между тем перенеслось на кухню. Лязг кастрюль и горшков в соседнем помещении эхом отдается в опустевшем пиршественном зале, где внезапно воцарилась тишина.

Я пугаюсь, когда хорек хватает меня за щеки.

– Сладкая пыль, светлый ангел.

Он лижет мой подбородок своим холодным раздвоенным языком, спрыгивает на пол и подхватывает ложку и шлем.

– Блеск. Взрыв и прочь!

С этими словами хорек надевает шлем и бежит на кухню.

Когда он исчезает, в зале остаются только Морфей, Джеб и я. В отсутствие любопытных глаз я смотрю на Джеба, а он на меня, продолжая стоять у стены. Мы оба словно застыли.

В том месте, где змеиный язычок хорька оставил влажное пятнышко на моем подбородке, возникает какое-то странное ощущение. Как будто что-то, одновременно теплое и холодное, проникает под кожу, просачивается в рот. Я сглатываю и чувствую горьковато-сладкий вкус, как будто это конфета, сделанная из слез.

Но ощущение движется дальше. Оно проникает в горло, потом в грудь и приносит с собой непомерную грусть. Поначалу мне становится жаль себя и Джеба, ведь у нас так много нерешенных проблем. Затем Элисон и папу, потерявших столько лет. И Червонную Королеву, с ее разбитым сердцем, и Королеву Слоновой Кости, которая всегда страдала от одиночества, а теперь оказалась заперта в коробке-тюрьме.

Мне кажется, что вся мировая скорбь сосредоточилась в одном месте – чуть выше моего сердца. Мучительно хочется плакать… так хочется, что перехватывает дыхание.

Джеб срывается с места и приседает на корточки у моих ног.

– Эл, успокойся. Все закончилось.

Он щупает мой лоб.

– Ты совсем холодная! Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Но я не могу ответить, потому что боюсь неудержимо расплакаться.

– Она синеет! – кричит Джеб Морфею. – Этот гребаный хорек что-то с ней сделал!

– Держи себя в руках, мнимый эльф.

Морфей бросает шляпу на стул, подходит и наклоняется надо мной. Джеб неохотно отодвигается, чтобы дать ему место.

Морфей берет меня за подбородок и наклоняет голову с боку на бок, как врач, который проводит осмотр.

– Тебе повезло, что ты ему понравилась, ягодка моя. Горностаи Подземья известны своим вспыльчивым нравом, и в одном их укусе содержится яд тысячи гадюк. У них мягкие, уязвимые головы. Если бы ты потрогала его где-нибудь, кроме ушей, он бы воспринял это как угрозу, и сейчас ты бы корчилась на полу, мучительно пытаясь сделать последний вздох.

Я пытаюсь заговорить, но не могу. Тоска становится все сильнее. Сердце гигантской пиявкой присосалось к грудной клетке изнутри. Я хочу сползти на пол, свернуться клубочком и плакать вечно. Но я как будто застыла…

– Ты нарочно посадил ее рядом с опасным животным, да? – говорит Джеб. Лучше сказать – орет. – Чтобы наказать Алиссу за то, что она меня поцеловала? Ах ты сукин…

Он хватает Морфея, закутывает его в собственные крылья и швыряет спиной на стол. Тарелки и приборы звенят. Придавив предплечьем глотку нашему хозяину, Джеб требует:

– Вылечи. Ее. Сейчас же.

– Там нечего лечить. Он сделал ей подарок, – с трудом выговаривает Морфей. Он пытается высвободиться, но Джеб так туго замотал его, что Морфей не может пошевелиться.

– Если ты отпустишь меня, – хрипит он, – я вам всё покажу.

Джеб, недовольно ворча, отходит, снова опускается на колени рядом со мной и сжимает мою неподвижно висящую руку, переплетясь пальцами.

– Ну же, спортсменка. Не бросай меня, слышишь? Что бы ни творилось у тебя в голове, не сдавайся.

Тревога, которая читается у него на лице, тяжким грузом ложится на мою и без того обремененную грудь. Я задыхаюсь. Джеб хочет, чтобы я ответила. Но если я открою рот, то буду выть, как банши, пока не превращусь в пустую оболочку.

– Подвинься, – велит Морфей и тоже присаживается рядом.

Джеб чуть отодвигается, не выпуская моей руки.

Морфей подносит к моему лицу салфетку.

– Не сдерживайся, детка. Я знаю, это похоже на плотину, готовую рухнуть, но заверяю тебя, одна слезинка – и всё будет в порядке.

Немыслимо. Одной слезинки не хватит. Я складываюсь пополам. Из моего горла вырывается вопль, такой громкий, что до боли напрягаются связки и пустеет в животе. Вопль заканчивается рыданием. И по моей левой щеке стекает одна-единственная слезинка.

Тогда я снова становлюсь собой. И стискиваю руку Джеба.

Морфей завязывает в салфетку что-то вроде прозрачного стеклянного шарика, хотя на ощупь он мягкий и податливый, вроде капсулы с маслом для ванны.

– Это твое.

– Моя слеза?

– Это желание. У твоего маленького друга есть колдовской дар. Горностаи Подземья могут воспользоваться им только раз в жизни, и он выбрал тебя. Но я пока что припрячу эту штучку. Ты не вполне готова владеть такой огромной силой.

Он прячет салфетку в карман и собирается встать, но Джеб хватает его за локоть и заставляет опуститься на одно колено.

– Ни за что. Отдай сейчас же. Отдай, и она пожелает, чтобы мы оба вернулись домой.

Морфей вырывается.

– И проклятие останется не разрушенным? И потом, боюсь, всё не так просто. Алисса может использовать желание только для себя. Иными словами, никто другой не может быть его объектом. Ведь это она его выплакала. Больше никому оно не станет служить. Поэтому оно не сможет отправить домой и тебя. Если вы оба намерены вернуться, порталы – ваш единственный шанс.

Мы с Джебом хмуро смотрим друг на друга.

– Я пожелаю себе еще желаний, – говорю я.

Морфей смеется.

– Ну конечно. Именно так поступила Алиса. Она попросила неограниченное количество желаний. И слезы полились рекой. Вот так и появилось море. Нам едва удалось остановить этот поток. Если ты пытаешься перехитрить магию, за это обязательно придется заплатить.

Морфей встает. Я ловлю его за руку.

– Ты не просто так усадил нас рядом. Ты хотел, чтобы мне досталось желание. Почему?

Морфей молча, расслабленным жестом, распускает галстук, неотрывно глядя на меня. Левая половина его рта изгибается в кривой усмешке.

– Эй… – Джеб поднимает наши сцепленные руки и нажимает большим пальцем мне на грудину, чтобы привлечь мое внимание. Сердце так и колотится от его прикосновения: я вспоминаю объятия Джеба в Зеркальном зале.

– Ты вся посинела, Эл. Ядовитый хорек мог запросто тебя убить. Этот урод рискнул твоей жизнью исключительно ради развлечения. Никаких благородных мотивов у него не было.

– Горностаи Подземья с исключительной точностью оценивают характер, – произносит Морфей нараспев. – Я знал, что Алисса меня не подведет. Я не сомневаюсь, что она способна позаботиться о себе. А ты, кажется, не улавливаешь этой идеи.

Джеб помогает мне встать. Очень приятно снова оказаться в его объятиях, хотя я и не уверена насчет мотивов.

Морфей надевает шляпу.

– Слава богу, я ничего не ел. Иначе меня бы вывернуло от этого омерзительного зрелища.

Джеб, назло Морфею, целует меня в лоб. Я отстраняюсь, поскольку предпочла бы, чтобы он поцеловал меня просто так.

– Та свинья… – начинаю я, чтобы сменить тему. Неохота изображать рефери в их очередной борцовской схватке.

– Да, – отвечает Морфей, не переставая мериться гневными взглядами с Джебом. – Эта свинья на самом деле гоблин, родившийся от герцогини.

Разрозненные фрагменты истории Льюиса Кэрролла встают на места. Кто-то варил для герцогини суп с обилием специй. Вот почему веер и перчатки пахли перцем. И у нее был ребенок, который превратился в поросенка.

– А что он дал тебе в обмен на веер и перчатки?

Морфей показывает маленький белый сверток.

– Средство, чтобы разбудить Германа Болванса. Безвозмездно.

Он протягивает его мне, и Джеб тут же начинает развязывать ленточку.

Морфей прижимает ее пальцем.

– Лучше не надо. Это самый дорогой и крепкий черный перец в данной части Подземья. И его только-только хватит на одну порцию.

Джеб хмурится.

– Черный перец. Ни фига себе магия.

Прежде чем Морфей успевает ответить, в зал через главные двери влетает стая фей.

– Хозяин, у нас гости, – кричит Паутинка. – Дурные гости!

– Идите, – приказывает Морфей Джебу и наклоняется за молотком.

Джеб сует пакетик с перцем в карман и берет меня за руку.

Мы едва успеваем сделать два шага к потайной двери, как в зал заходит целая колода карт. У каждой карты шесть палочкообразных ручек и ножек. Они идут и идут, пока не выстраиваются вдоль всех стен.

Если посмотреть внимательнее, у них головы как у жуков, с дрожащими усиками-антеннами. Тонкие, как бумага, тела – это на самом деле плоские хитиновые панцири, зазубренные по краям и выкрашенные в красный и черный цвет, чтобы походить на рубашку карты. Эти стражи, со своими странными конечностями и перекрещивающимися острыми челюстями, больше похожи на насекомых.

Много лет я их убивала, и вот теперь судьба заставляет меня расплачиваться.

Стражи делятся на две группы – с одной стороны стоят пять червонных и пять трефовых, с другой пять пиковых и пять бубновых, а посередине Белл Кроллик. Феи, крохотные и беспомощные, смотрят вниз, собравшись вокруг люстры.

Маленькое скелетообразное тельце Кроллика облачено в красный жилет. В одной руке он держит трубу, в другой свернутый свиток. Он вскидывает рогатую голову и трижды громко трубит. А затем, стуча костями, разворачивает пергамент.

– Алисса Гарднер, Человеческого двора, должна прибыть к королеве Гренадине, Червонного двора.

Его блестящие розовые глазки устремляются на меня, и я чувствую приступ ужаса.

Джеб и Морфей одновременно делают шаг вперед. Вот и говорите после этого, что я способна за себя постоять…

– Она никуда не пойдет с тобой, Кроллик, – говорит Морфей, подняв молоток.

– Королева Гренадина думает иначе. – На губах Кроллика закипает пена, а глазки светятся, как раскаленные угли. – Ее армия думает иначе.

По его знаку карты сходятся и устремляются к нам, как будто направляемые незримой рукой.

Феи сыплются сверху, пытаясь вмешаться.

Морфей широко раскрывает крылья, чтобы защитить меня и Джеба. Копья попадают в них, растягивают, но не пробивают. Мои ладони лежат на спине Морфея, и я чувствую, как напрягаются его мышцы всякий раз, когда он заносит молоток. Стражи один за другим валятся на пол.

– Уводи ее отсюда! – кричит он через плечо, оттесняя нас к потайной двери в Зеркальный зал и продолжая заслонять крыльями, как щитом.

Джеб хватает меня за локоть и тащит к выходу.

– Нет! – кричу я, сопротивляясь. – Мы не можем бросить его одного! Стражей слишком много!

Джеб, скрипнув зубами, взваливает меня на плечо.

– Он справится. Самое главное – спасти тебя!

Одной рукой он обхватывает мои бедра. Я вишу вниз головой. Черная винтовая мраморная лестница проносится мимо, и кровь приливает к мозгу.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к звукам битвы в пиршественном зале, которые постепенно удаляются.

Память о наших детских играх, о том, как сегодня Морфей исцелил мои ушибы, мелодия колыбельной – всё это соединяется в крышесносный коктейль эмоций. Я думаю про желание, которое осталось лежать у Морфея в кармане… он почему-то хотел, чтобы я его получила. Будь оно сейчас у меня, я бы пожелала вернуться в пиршественный зал, чтобы сражаться вместе с Морфеем.

Я уже собираюсь предпринять попытку к бегству, когда вдруг слышу лязг сковород и кастрюль.

– Блеск! Блеск им всем!

Раздаются вопли и рев – животные звуки, которые я слышала за ужином. Гости вернулись после погони за уткой, и Морфей уже не один.

Мы с Джебом бежим по тайному ходу, который теперь ведет вверх. Вскоре мы оказываемся так далеко от зала, что не слышим ничего, кроме стука ботинок Джеба по зеркальному полу.

– Дальше я могу сама, – выговариваю я.

– Даже и не знаю. Гораздо проще спасать твою задницу, когда она лежит у меня на плече.

– Я не нуждаюсь в спасении.

Джеб издает саркастический смешок.

– А что делать, если ты раз за разом ломишься прямо в огонь ради этой твоей великой миссии. Мы только что оказались в самом эпицентре военных действий.

Я бью его кулаком между лопаток.

– Эй!

Он ставит меня на пол, лицом к себе, и трет спину. Джеб хмурится, хотя он явно впечатлен. А я морщусь. Спина у него тверже булыжника.

– Мне и так уже стыдно из-за того, что я тебя в это втянула. Ясно? Если бы я могла повернуть время вспять, ты бы здесь вообще не появился.

Я трясу рукой. Паутинка, которая должна была открыть для нас портал, еще не прилетела, и меня буквально трясет от нетерпения.

Джеб подносит мою кисть к губам и целует ноющие костяшки.

– А я бы все равно предпочел остаться здесь с тобой, даже если бы время повернулось вспять. Но если мы хотим отсюда выбраться, перестань верить этому мотыльку на слово, как будто он святой.

– Его зовут Морфей, – говорю я, и у меня сжимается горло, когда я вспоминаю о том, что происходит тремя пролетами ниже. – Думаешь, он победит? С ним ничего не случится?

– Почему ты так за него волнуешься?

– Мы вместе выросли. Мне не все равно.

– Глупо. Это же было во сне. У вас не настоящая дружба.

– Но я чувствую, что она настоящая. Потому что Морфей в меня верит. Он позволяет мне рисковать и набираться опыта. Вообще-то именно так ведут себя друзья.

И я сердито смотрю на Джеба.

Его лицо темнеет, как будто на него наползла тень.

– То есть, ты готова закрыть глаза на его вранье, потому что этот псих льстит твоему самолюбию? С тех пор как мы здесь оказались, он не сказал ни слова правды.

– Значит, вы с ним два сапога пара, потому что оба врете.

Мне самой неприятно, что в моем голосе звучит упрек, но я не в силах удержаться. Я выдергиваю руку и замечаю на столе сумку – ту, в которой лежит коробка-бормоглот.

– Почему эту штуку не унесли?

Джеб, нахмурившись, подходит ближе.

– Наверное, здесь самое безопасное место. Не трогай.

– Я хочу еще разок посмотреть на надпись.

И на королеву тоже. Что в ней такого, раз Морфей настолько очарован?

Джеб накрывает крышку ладонью.

– Знаешь, нельзя так бросаться словами. Может быть, я покривил душой насчет Лондона. Но ты тоже соврала.

Краем глаза я вижу, как за зеркалами носятся души бабочек. Их зигзаги похожи на кардиограмму.

– Насчет своих чувств я была честна. А ты признался в любви, которую якобы испытываешь, не раньше, чем мы оказались здесь, внизу. Но в реальном мире, где это действительно важно, ты выбрал Таэлор.

Отодвинув коробку на край стола, Джеб заставляет меня повернуться к нему лицом.

– С чего ты взяла? Этот таракан снова заполз к тебе в мозг?

– Нет. Но Паутинка проникла в твои сны, пока ты спал. И она видела, что тебе снится другая девушка. Когда мы целовались, ты просто хотел, чтобы я всё бросила и отправилась домой. Тогда бы ты смог вернуться к Таэлор.

– Что?

Его пальцы кажутся горячими и жесткими даже сквозь одежду.

– Мне снились Джен и мама. Потому что я за них волнуюсь.

– Да? Ну допустим, – говорю я, силясь ему поверить, но без особого успеха.

Джеб резко отстраняется и молча отходит в другой конец зала.

А у меня леденеют руки.

Боль мучительна, но я радуюсь, что наконец что-то сказала. Иначе я бы вечно из-за этого переживала, думая, что ворую поцелуи, предназначенные для другой. Я снова подтягиваю к себе оловянную коробку и сосредотачиваюсь на надписи, чтобы отвлечься от подступивших слез. Буквы то расплываются, то делаются яснее, складываясь в читабельную надпись. Я провожу по ней кончиком пальца и шепотом произношу слова:

Вот бормоглот; заключена в нем та, что всех милей,
Освободи ее, утешь, и будешь вместе с ней.
Пусть в алый цвет твоя любовь окрасит толщу вод
И сердце розы, что в саду неведомом растет,
Пусть кистью ловкая рука
Выводит росчерк завитка.
Одна душа другой взамен,
Оплачен кровью вечный плен.

– Это единственный способ освободить Королеву, если не ты ее туда посадил. – Звенящий голос Паутинки выводит меня из задумчивости. – Заклятие всегда разное, в зависимости от того, кто сидит в коробке.

Она приземляется на мое плечо, так что я могу рассмотреть ее вблизи – идеальные женственные формы, зеленоватая кожа, обнаженное тело, только некоторые места прикрыты блестящими чешуйками.

– «Пусть в алый цвет твоя любовь окрасит океан». – Стрекозиные глаза феи блестят. – Розы должны быть окрашены кровью того, кто добровольно пожелает поменяться с ней местами по самой благородной из причин. Любовь поможет это сделать.

Знаменитая сцена из Льюиса Кэрролла проносится у меня в голове – карты-садовники красят в алый цвет розы в саду, чтобы спастись от казни. Какая ирония судьбы. В этой Стране Чудес можно потерять голову навсегда, выкрасив собственной кровью розы на стенках коробки-бормоглота.

– Значит, Морфей покривил душой, – говорю я. – Есть другой способ освободить Королеву и открыть портал. И это может сделать не только тот, кто заточил ее.

Джеб стоит рядом, и лицо у него очень довольное. В глазах так и светится: «Я же говорил».

– Это не такое уж простое решение, – ворчливо отвечает Паутинка и, треща крыльями, срывается с моего плеча. – Как только сделка будет заключена, никто и никогда уже не сможет освободить душу, согласившуюся на обмен. Кровь скрепляет договор навечно, навсегда. «Одна душа другой взамен, оплачен кровью вечный плен».

– Иными словами, – вмешивается Джеб, – это должна быть самоотверженная любовь. То, на что неспособен Морфей. Ему храбрости не хватит.

Паутинка зависает в воздухе, скрестив руки на груди.

– Мой господин обладает великой храбростью. Однажды он спас мне жизнь.

Она бросает взгляд на дверь и снова смотрит на нас.

– Никто не знает, на что способен, пока не сгустится тьма. Вот почему освободить Королеву может только то, что лежит в глубине сердца. Там кроется самая могущественная в мире сила.

Ее загадочные слова повисают в воздухе. Паутинка ныряет под стол, вытаскивает папин армейский нож и кладет его возле ноги Джеба. Тот прячет оружие в карман. Я хочу спросить у феи, что она имела в виду, говоря о тьме и о глубине сердца. Выяснить, как Морфей и другие одиночки-подземцы живут здесь, внизу. Но язык у меня скован заклятием, написанным на крышке бормоглота, и тем, как Джеб отреагировал на мои вопросы.

Паутинка подводит нас к одному из зеркал и касается пальчиком стекла. Души бабочек исчезают, разлетевшись по другим зеркалам, которые висят вдоль стен.

Фея прикладывает ладонь к гладкой поверхности, и та раскалывается, совсем как трюмо у меня в спальне. В зеркале появляется длинный стол, уставленный блюдцами и чашками. Стол стоит под деревом, возле домика в форме кроличьей головы – две трубы напоминают уши, крыша покрыта мехом. Похоже, солнце на сей раз одолело луну, потому что всё вокруг залито ярким дневным светом. Достав ключ длиной с полруки, Паутинка отпирает портал и разглаживает стекло.

Из соседнего зала раздается эхо шагов. Битва переместилась сюда.

– Идите! – велит Паутинка.

Джеб, не глядя на меня, вскидывает рюкзак на плечо. Лицо у него такое же зеленое, как у Паутинки. Я бросаюсь сквозь зеркало, спасаясь не столько от ужасов, которыми грозят мне Белл Кроллик и Червонная армия, сколько от собственных душевных мук.


13
Болванс

Я случайно наступаю в тарелку с печеньем. Когда головокружение проходит, я поднимаю ногу и стряхиваю с нее обсахаренные крошки.

Прежде чем я успеваю осмотреть стол, на котором стою, кто-то толкает меня в спину. Я спотыкаюсь и падаю лицом в пирог с начинкой из мясистых фиолетовых ягод.

– Эл, извини, пожалуйста, – говорит Джеб, поднимая меня за локти и прижимая к себе. – Всё нормально?

Я молчу, потому что он не уточнил, физически или эмоционально. С помощью Джеба мне удается обрести опору, поставив ноги между тарелкой с бутербродами и миской с засахаренными фиалками. Мои губы облеплены ягодной начинкой.

Я слизываю ее и трясу руками, пытаясь избавиться от липкого месива.

Пейзаж, который мы видели преломленным в зеркале, теперь предстает перед нами во всей красе. Домик, похожий на кролика, стоит на холме. Это роскошный зеленый оазис посреди пустыни. Дюны вдалеке напоминают шахматную доску с черно-белыми клетками, совсем как те, о которые я спотыкаюсь в моем кошмаре. Жаль, что здесь нет никаких материалов, чтобы навечно запечатлеть этот причудливый ландшафт.

Ветерок пошевеливает мои косички, в ветвях шелковицы, над моей головой, щебечут птицы, солнце греет плечи. Все это так похоже на Плезанс, что меня охватывает дикая тоска. Мне страстно хочется поговорить с папой, а главное – обнять его.

Сейчас суббота. По крайней мере, я так думаю. Будь я дома, папа жарил бы стейки, а я бы готовила фруктовый салат, потому что моя обязанность – следить, чтобы он правильно питался.

А что, если я не справлюсь и не смогу вернуться домой? Элисон будет винить себя и сойдет с ума взаправду. От шоковой терапии ей станет только хуже. Папе придется сидеть одному на кухне и есть хлопья с холодным молоком. Никто, кроме собственного горя, не составит ему компании. И не надо забывать про маму Джеба и Дженару. Благодаря тому, что он работает в «Подземелье», его родные спокойно платят по счетам. Они полагаются на него. Что они будут делать без Джеба?

Если я не справлюсь, то погублю всех.

Джеб протягивает мне через плечо салфетку. Я вытираю лицо и спрашиваю:

– Интересно, почему мы приземлились именно здесь?

– Там занято, – отвечает Джеб и разворачивает меня.

Я чуть не падаю, увидев чаевников – Германа Болванса, Мартовского Зайца и Соню. Они сидят за столом неподвижно, покрытые толстым слоем блестящего серо-синего льда.

– У кого-то извращенное представление о том, что значит «спать», – замечает Джеб.

«У Морфея извращенное представление обо всем».

Покачав головой, я иду по столу. Когда я перешагиваю через чайник, из носика вырывается пар, и на моих лосинах остается влажное пятно. Болванс и его друзья напоминают ледышки, но еда выглядит свежей, а чай еще горячий.

– Где перец? – спрашиваю я, протянув руку.

Как-то странно действовать в команде. В нашей семье, сколько я себя помню, всегда были раздрай и беспорядок, но, по крайней мере, последние несколько лет я могла полагаться на поддержку Джеба. Теперь все висит на какой-то странной нити: я не знаю, верить ему или Морфею. Гораздо проще было злиться в реальном мире, когда я точно знала, что он предпочел Таэлор.

Джеб вытаскивает сверток из кармана. Я развязываю ленточку и дышу ртом, чтобы случайно не вдохнуть перец. Даже выветрившегося запаха от перчаток и веера было достаточно – когда я извлекла их из кресла, то чуть не чихнула.

Чихнула…

Судя по всему, именно для этого и предназначен перец.

– Ты хочешь заставить того типа в шляпе чихнуть? Только не трать перец зря, – предупреждает Джеб. – Он же весь ледяной, и ноздри тоже замерзли. А перца хватит только на одну попытку. Надо всё точно рассчитать.

Просто удивительно, как хорошо он меня порой понимает – и насколько слеп в другое время.

Покрепче затянув ленточку, я возвращаю пакетик Джебу. Он прав. Мы не сможем разбудить Болванса при помощи перца. Тем более что у него нет носа.

Я подхожу ближе. Безумный Шляпник держит в руке чашку горячего чая. Судя по позе, он замерз на полуслове.

– Джеб, с его лицом что-то не так. Здесь просто ничего нет.

Блестящая серо-голубая пустота отражает мое лицо. Она смущает меня гораздо сильнее, чем смутила бы застывшая мрачная физиономия.

– Может, лед такой толстый, что полностью скрывает лицо, – говорит Джеб.

– Не знаю. Но ты посмотри на шляпу…

Она напоминает средневековый пыточный инструмент – то ли цилиндр, то ли клетка, сделанная из металлических штырей, с дверцей наверху, которая откидывается, как люк. Вглядевшись внимательнее, я понимаю, что штыри растут у Болванса прямо из головы. Эта штуковина – продолжение тела, совсем как у шахматной фигурки в комнате Морфея.

– Болванка для шляпы, – сдавленным голосом произносит Джеб. – К нему приросла болванка для шляпы.

Большинство людей понятия не имеют про эту штуку, которой пользовались в девятнадцатом веке, чтобы подгонять шляпу по конкретной голове, но у Дженары такая есть дома. Персефона наткнулась на нее на распродаже и, зная, что Джен обожает всё связанное с модой, купила старинную болванку за смешную сумму – только потому, что никто больше не знал подлинную стоимость этой вещи. Ребристая металлическая рама надевается на голову клиента – на том уровне, где будут находиться поля шляпы, и ребра располагаются соответственно всем выпуклостям и шишкам на черепе. Потом сквозь дверцу в болванку засовывают кусок картона и прижимают на темени, так что штыри проделывают в картоне дыры по форме головы. Получается рисунок, с помощью которого можно сшить изделие в точности по мерке.

Почему эта штука физически прикреплена к голове Германа – вне моего понимания, и я даже не хочу знать, каким образом он ею пользуется при работе. Я заставляю себя оторваться от пустого лица Болванса и посмотреть на «зайца».

Пятьдесят оттенков ужаса. В основном, потому что он как будто вывернут наизнанку. Никакого меха, только плоть и сухожилия. Он выглядит как освежеванная тушка. Но, по крайней мере, у него есть лицо. Выражение безумное, в белых глазах – дикий блеск. Чашечка на тарелке Зайца стоит поверх горки печенья, одна лапа погружена в чай до запястья, как будто он что-то обмакивает.

Из трех гостей нормально выглядит только Соня. Если можно назвать нормальной мышь, одетую в куртку швейцара.

– Не знаю, что делать, – говорю я. – Они все заморожены. Как заставить их чихнуть при помощи одной-единственной щепотки перца?

Джеб качает головой и отвечает:

– Давай посмотрим в книжке.

Он шагает через столовые приборы и переступает со стола на свободный стул, а потом, оттолкнув в сторону трехъярусный сервировочный столик, прыгает на траву.

– Иди сюда, – говорит Джеб, протягивая мне руку.

Он садится и кладет рюкзак рядом.

Я принимаю помощь, но высвобождаю руку, как только мои ноги касаются земли. Вытерев салфеткой остатки ягодной начинки с лица, я осматриваю свою одежду, чтобы убедиться, что она не запачкалась.

– Я хочу есть.

Мягко говоря. На самом деле, я умираю от голода. Не помню, когда в последний раз что-то ела.

– По-моему, это лучше не трогать, – говорит Джеб, указывая на стол. – Кто знает, что с нами потом будет?

Он находит в рюкзаке оставшийся батончик мюсли, протягивает мне половину и жестом предлагает присесть рядом. Вместо этого я сажусь через два стула от него. Пока мы едим, Джеб сердито смотрит на меня; тишину нарушают только шуршание обертки, пение птиц и дыхание ветра.

Избегая взгляда Джеба, я пересчитываю персиковые и серые полоски на своих чулках.

Мои ноги начинают напоминать мне мятные леденцы. Вкусные, в меру полные мятные леденцы.

М-м… слюнки текут.

Да что со мной такое? Вместо того чтобы помогать Джебу в решении задачки, я думаю только о еде.

Я жадно проглатываю последний кусочек батончика, но голод не унимается. Я вспоминаю, какой приятной на вкус была та лиловая ягодная начинка, и начинаю жалеть, что вообще упала лицом в пирог.

С другой стороны, наверное, это было уморительное зрелище. Представив свое падение, я хихикаю вслух.

– Что тут смешного? – спрашивает Джеб.

Держа на коленях открытую книжку, он сует остатки батончика в рот.

– Ничего.

Меня снова одолевает смех. Приступ так силен, что я кусаю себе щеки изнутри, чтобы удержаться.

Джеб, ничего не замечая, перелистывает несколько страниц.

– В седьмой главе сказано, что Мышь Соня то и дело засыпала во время чаепития. Тогда Болванщик вылил ей на нос горячий чай, чтобы разбудить. Эти строчки подчеркнуты. Может быть, это намек, как ты думаешь?

– Я думаю, что она держала нос по ветру, – говорю я и тут же захлопываю рот рукой. Что за бред!

– Так. Хватит делать вид, что ничего не случилось.

Джеб сует книгу в рюкзак, заодно с оберткой от батончика, подходит и хватает меня за подбородок, заставляя поднять голову.

– Ты думаешь, я только притворился, что хотел тебя поцеловать?

Во мне пробуждается какая-то странная игривость, совершенно неуместная в эту минуту.

– Ай-я-яй, эльф-рыцарь. – Я выворачиваюсь из его хватки и вскакиваю – смешливая, кокетливая, совсем не похожая на себя. – Тебе нельзя трогать мою драгоценную попку. Забыл? Изыди, Джебедия!

Я поворачиваюсь к нему спиной. Он хватает меня за локоть.

– Пожалуйста, подожди.

Я вырываюсь и бегу, обогнув сервировочный столик, на другую сторону. Столовые приборы – как баррикада между нами. Слева от меня сидит Мышь Соня. Она размером с песчанку, но с мохнатым, как у белки, хвостом, который покрыт белым инеем. На стуле громоздятся подушки, так что Соня сидит на уровне стола. Ее голова покоится рядом с чашкой, наполовину полной горячего чая. Видимо, Соня замерзла во сне.

Я наклоняюсь к ее уху – продолговатому и серебристому – и шепотом говорю:

– Нет ничего плохого в том, что ты проспала всю жизнь.

Джеб, разинув рот, смотрит на меня, как на марсианку. А я продолжаю:

– Лично я бы очень хотела проспать последние несколько часов.

Джеб грустнеет, и я понимаю, что уязвила его, пускай не нарочно. Я совершенно не сердита – я голодна. А кроме того, капризна, легкомысленна и раскованна. Это очень приятное ощущение.

– Эл, перестань, я не хочу, чтобы у нас всё было вот так…

Джеб шагает ко мне, и тут я слышу чье-то сопение. Оно такое тихое, что поначалу кажется, будто это листья шуршат над головой. А потом я вижу, что у Сони движется нос – блестящий, влажный, розовый, как крошечный шарик клубничной глазури. Я собираюсь отщипнуть его и съесть, но Джеб уже стоит за моей спиной.

Мышь продолжает сопеть.

– Что скажешь, Джеб? Давай перец, попробуем ее разбудить. Она будет нашей подружкой. Назовем ее Нямка.

Слова, которые срываются с моих губ, – полный бред, но я никак не могу их удержать. Как не могу удержать и оглушительное бурчание в животе, которое следует за ними.

Беспокойно хмурясь и наблюдая за мной, Джеб садится рядом и достает пакетик.

– Ее нос, по ходу, оттаял из-за горячего чая.

Я не в состоянии сосредоточиться ни на чем, кроме собственного тела. Оно так и зудит, и мне очень нужно что-нибудь сделать. Я влезаю на стул, потом на стол, оттолкнув ногой блюдце.

– Эл, какого…

В моей голове играет музыка… но это не колыбельная Морфея. Что-то с возбуждающим, затягивающим ритмом. Я качаю бедрами. Рубины на поясе сверкают, серебряные кольца звенят, как у исполнительницы танца живота. Я и не знала, что умею так двигаться. Может быть, я не зря столько лет крутила обруч вместе с Джен.

У Джеба глаза лезут на лоб, а вены на шее вздуваются.

Как зачарованный глядя на мои качающиеся бедра, он издает какой-то звук – нечто среднее между кашлем и стоном. И встает.

– Слезь, а? Ты упадешь.

– Нет. Иди сюда ко мне.

Я поднимаю руки над головой и соблазнительно виляю тазом.

– Это – танец пробуждения для Нямки. Ну, знаешь, вроде того, что танцевали индейцы, чтобы вызвать дождь.

Джеб продолжает смотреть на меня во все глаза.

– Честно, я сомневаюсь, что они так двигались.

Чувствуя биение ритма в каждой жилке, я представляю, как цепочки на поясе у Джеба качаются в такт музыке, как энергия пробегает по звеньям, заставляя их двигаться. Я маню цепочки к себе.

– Эй… эй, подожди!

Они тянутся ко мне, заставляя Джеба влезть с ногами на стул. Он пытается придержать цепочки рукой, но они вырываются и тянут, пока он не оказывается на столе передо мной.

Я хватаю Джеба за бедра и заставляю двигаться в такт. Прижавшись к нему, я касаюсь губами его шеи, покрываю поцелуями нежную кожу, зарываюсь пальцами в волосы и распускаю хвост.

– Ты такой сладкий, так и съела бы, – шепчу я.

Цепочки обвиваются вокруг его бедра и затягиваются. Мгновенно напрягшись, он хватается за них.

– К-как ты это делаешь?

Я смеюсь, проводя ладонями по его бицепсам и груди.

– Морфей показал мне, как оживлять неодушевленные предметы. Здорово, правда?

Я слишком увлекаюсь тем, как хороши на ощупь мышцы Джеба, и перестаю мысленно управлять цепочкой. Как только чары исчезают, Джеб спрыгивает наземь и снимает меня со стола. Я падаю на стул и хихикаю, а он прижимает обе мои руки крест-накрест к бокам.

– Я с тобой с ума сойду, Эл. Хватит.

– Что именно хватит? – Я высвобождаю одну руку и провожу пальцем по его рубашке, по тонкой черной ткани над аккуратным пупком, потом берусь за ремень…

У Джеба напрягается челюсть.

Я мурлычу:

– Бедный Джеб, помешанный на контроле. Твой мир летит в пропасть, когда маленькая Алисса забывает про пояс верности. Так, плохой мальчик?

И я расстегиваю верхнюю пуговицу у него на брюках.

– Ух-х…

– Разбуди Нямку, а потом отправимся домой и устроим настоящий праздник.

Я улыбаюсь так широко, что щеки болят. Это дразнящая, дерзкая улыбка. И почему-то я не могу перестать.

– Перестань так смотреть, – хрипло говорит Джеб.

– Или что?

У меня буквально всё дрожит внутри от ощущения непривычной силы: я понимаю, что Джеб смущен. И это я его смутила.

С трудом сглотнув, он достает пакетик с перцем.

– Домой, да. Так. Может быть, если мы разбудим Соню, остальные тоже проснутся.

– Да! Пора пить чай!

«И тогда я наконец смогу что-нибудь съесть».

Пальцами я выбиваю барабанную дробь на краю стола.

Джеб снова ошалело смотрит на меня. Как приятно сознавать, что я способна выбить его из равновесия. Совсем недавно, например, он буквально позеленел из-за упоминания Морфея. Я не знаю ни одной девушки, которая могла бы управлять Джебедией Холтом. Конечно, очень приятно быть первой.

Тихий внутренний голос пытается достучаться до моего рассудка, напомнить, что это не я… что не надо так себя вести. Особенно при Джебе. Я не должна наслаждаться его болью. Что-то здесь не так, и я должна сказать ему об этом, чтобы он мог помочь или хотя бы защититься. Но голод лишает меня здравого смысла. Это не просто желание поесть. Я изголодалась и по власти. По возможности поставить парня, о котором я мечтаю, на колени. Пусть заплатит за то, что он мечтает не обо мне!

Одним глазом глядя на меня, а другим на пакетик с перцем, Джеб сыплет содержимое в нос Сони. Зверюшка вдыхает. Она собирается чихнуть – и вдруг икает. Так сильно, что ледяная корка раскалывается. Кусочки льда скатываются с коричневой шубки и красной курточки. Соня садится и трет нос.

Она видит нас и прячется за чашкой. Осмелившись выглянуть, она моргает черными глазками, похожими на крошечные шоколадки. И меня снова охватывает ужасный голод.

Истекая слюной, я лезу на стол.

– И-и! – издав пронзительный писк, Соня выскакивает из укрытия и пускается бежать.

– Эл, стой! Нам нужна ее помощь!

Джеб пытается поймать меня за лодыжку, но я оказываюсь проворнее.

Расталкивая тарелки и блюдца, я ползу за мышью, которая скачет к своим друзьям, волоча за собой пушистый хвост. Увидев, в каком они состоянии, Соня резко останавливается. Усы у нее грустно повисают. Она оборачивается ко мне и пищит:

– Мисс Алиса, вы должны их разбудить!

Но тут же отступает, перебирая крохотными лапками.

– Вы не мисс Алиса!

Глядя на меня, она в ужасе хватается за щеки.

– Вы…

– Я хочу есть.

Теперь я понимаю страдания осьминоржа, прекрасно понимаю. Я облизываю губы и делаю резкий крен влево, чтобы увернуться от Джеба, который пытается схватить меня за талию. Рукой я влезаю в пирог – и стряхиваю с пальцев раздавленную корочку. Мой взгляд сосредоточен на живой еде.

Мышь пятится, нервно попискивая. Крошечные когтистые лапки нервно хватаются за усы, стягивая их под подбородком. Соня вот-вот споткнется о раздавленный пирог, в который я приземлилась. Я очень на это надеюсь. Прямо сейчас я не отказалась бы от кусочка пирога с мышью.

Джеб шагает по стульям, чтобы догнать меня.

– Слушай, малютка, – обращается он к Соне. – Я не позволю ей съесть тебя, если ты поможешь нам разбудить остальных. Ты помнишь, как Алиса вас усыпила?

Соня оборачивает хвост вокруг тельца и крепко за него хватается.

– Она бросила часы в чай.

Соня подозрительно смотрит на меня, всё ближе подступая к ягодному пирогу.

Стоя на коленях, я впиваюсь ногтями себе в ляжки, чтобы отвлечься от призывов желудка, закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на книге. Подробности смутны, но я помню спор из-за устройства часов Болванщика. Кажется, заяц намазал их… м-м… сливочным маслом. Печенье, сливочный крем, сливочные ириски…

Я рычу и с силой бью кулаками по столу, так что гремит посуда; в руке вспыхивает боль, и шестеренки в мозгу начинают крутиться.

Шестеренки! Вот в чем дело. Заяц смазал механизм часов хлебным ножом, и внутрь попали крошки. Если верить книжке, именно поэтому Мартовский Заяц окунул часы в чай – чтобы их промыть. Но, возможно, на самом деле вовсе не он утопил часы. Скорее, он пытался их вытащить. Опустив часы в чай, Алиса остановила механизм и заморозила гостей.

И я должна это исправить. Надо починить часы. Высушить их и снова завести.

Я открываю глаза. Джеб, с книгой в руке, стоит рядом со стулом, на котором сидит Мартовский Заяц. Джеб осторожно наклоняет чашку, стараясь не отбить замерзшую лапу. Чай заливает печенье на тарелке. Я подползаю ближе. Из чашки выскальзывают карманные часы с цепочкой. Джеб открывает крышечку.

– Они остановились на шести.

– Пора пить чай! – радостно взвизгивает Соня и хлопает в ладоши.

От этого движения она валится спиной в пирог.

Моей силы воли хватает только на то, чтобы взять у Джеба часы, промокнуть шестеренки, перевести стрелки на одну минуту седьмого и запустить завод. После этого я перестаю мыслить связно, потому что Соня выбирается из пирога, поедая по пути ягоды и истекая лиловым сиропом.

Соблазнительным лиловым сиропом.

С моих губ капает слюна. Ужасный голод, с которым я долго боролась, одерживает верх. Всё вокруг исчезает. Мне кажется, что Мышь Соня – это жареная утка из пиршественного зала, а значит, охота стоит усилий.

Я отшвыриваю часы, вскакиваю на ноги и бросаюсь в погоню. Моя жертва лавирует между булочками и прокладывает себе дорогу сквозь куски хлеба, увертываясь от моих рук всякий раз, когда мне почти удается ее схватить. Я спотыкаюсь о тарелки и скольжу на печенье – и даже не замечаю, что Джеб тоже бежит по столу. Наконец он хватает меня и опрокидывает, навалившись своим солидным весом мне на спину.

– Эл, стой! Ты с ума сошла!

Я рычу, как животное, и скребу ногтями скатерть, так что она рвется.

– Эл… – Дыхание Джеба обжигают мою шею. – Очнись, пожалуйста. Ты моя маленькая спортсменка…

Моя маленькая спортсменка. Эта ласковая просьба почти приводит меня в чувство.

Почти.

Быть может, виной тому адреналин, ну или какой-то демон овладел мной, когда я упала лицом в пирог и отведала ягодного сока… но у меня откуда-то появляется достаточно сил, чтобы отбросить Джеба, как сухую веточку. Охнув, он скатывается со стола, а я хватаю вопящую, липкую, вкусную мышь. Фиолетовый сироп течет между пальцев и пачкает перчатки. Я уже собираюсь откусить Соне голову, когда кто-то вновь перехватывает меня сзади, и мышь удирает.

– Пусти! – кричу я, но сверхчеловеческая сила, появившаяся столь внезапно, уже исчезла.

Кто-то переворачивает меня на спину и прижимает к столу. Перед глазами всё плывет, и я едва могу разглядеть, что надо мной склонились двое.

– Она попробовала сока ягод тумтум, – говорит кто-то в шляпе, похожей на клетку. Его голос – что-то среднее между тенором и альтом. – Надо скормить ей ягоду целиком, чтобы она не сошла с ума.

Говорящий начинает хихикать – громко и нелепо, как гиена на прыгунках.

– Да ладно… сойти с ума не так уж плохо, – отвечает силуэт с длинными ушами и тоже смеется. – Она могла бы съесть нас. Подержи ей рот открытым, я залезу. Всегда хотел посмотреть, как выглядит желудок изнутри.

В мой рот лезет чья-то лапа. Едва не задохнувшись, я впиваюсь в нее зубами. Незваный гость отдергивает руку, и я отплевываюсь от вкуса подгорелого мяса.

– Она кусается!

Вокруг раздаются смех и вой.

– Убирайтесь! – кричит Джеб, и все замолкают.

Он гладит меня по голове, чтобы успокоить, но эффект получается противоположный. Стоит ему оказаться рядом, как голод пронзает мои внутренности, словно где-то там пустил корни терновый куст.

И в этом нет ничего смешного.

– Джеб, пожалуйста! Я страшно хочу есть! Накорми меня, иначе я умру!

– Сейчас, сейчас… – Голос у Джеба обрывается, и я понимаю, что в конце концов поставила его на колени.

Мои внутренности горят, как будто их грызут огненные муравьи. Я закрываю глаза, но по-прежнему чувствую запах еды. Он везде.

Через несколько секунд, которые кажутся вечностью, что-то мягкое и прохладное тычется мне в губы. Я с жадностью открываю рот и получаю мясистые ягоды. Сочные и мягкие, они взрываются на языке. Я глотаю и прошу еще.

Через пять минут боль полностью проходит, и я могу сосредоточиться.

Я сажусь и, моргая, смотрю на чаевников, которые устроились на другом конце стола. Заяц занят своими часами – он вытирает их салфеткой и просит прощения у Времени. Его белые глаза сверкают, как мраморные шарики, когда он улыбается, а в безгубом рту видны три кривых желтых зуба. Мышь Соня купается в чашке. Ее крохотная испачканная курточка лежит рядом на блюдце. А Болванс… у него действительно нет лица. Он меняет облик, делаясь похожим то на Соню, то на Зайца, как будто кто-то переключает каналы телевизора.

Джеб наклоняется над столом.

– Ты жива?

Он очень встревожен.

Меня охватывает чувство вины, когда я вспоминаю, как хотела наказать его.

– Я вела себя…

– Раскованно и непредсказуемо. Более чем.

Я обвожу взглядом разбитые тарелки и разбросанную еду.

– Джеб, во мне кроется что-то темное. И я не уверена, что это связано с проклятием. Возможно, так было всегда.

Он берет меня за руку.

– Ничего страшного, даже если в тебе есть что-то плохое. Я тоже не во всем хорош. И мы отлично друг другу подходим.

Джеб помогает мне слезть, держа руками за талию, и целует в лоб. Его лабрет касается кожи между моими бровями. Очень приятное ощущение.

Я отстраняюсь.

– Значит, ты не притворялся, что хочешь быть со мной, а не с Таэлор. Это… э… правда?

Он осторожно двумя пальцами щиплет меня за мочку уха. Джеб так молчалив и задумчив, что я боюсь не дождаться ответа.

Сделав глубокий вдох, он опускает глаза.

– Я встречался с Таэлор… чтобы не думать о тебе. Я надеялся, что, может быть, это как-нибудь само выветрится из головы. Но, как и с набросками, не сработало. И потом, я сомневался, что ты относишься ко мне точно так же. А если да, я боялся…

Сквозь полоски прозрачной черной ткани Джеб рассматривает сигаретные ожоги у себя на предплечьях.

– Продолжай, – прошу я.

– …что я вывалю все свои проблемы на хорошего человека.

Я не в силах удержать улыбку.

– Ого.

– Что?

– Кажется, мы оба были слепы. Я молчала по той же самой причине.

– Потому что я такой хороший человек?

На лице Джеба появляется лукавая мальчишеская улыбка.

Проведя пальцами по его растрепанным волосам, я смеюсь.

– Я не хотела втягивать тебя в наше семейное безумие.

На другом конце стола поднимается шум: Соня и Заяц дерутся за ложку, потому что оба хотят в нее поглядеться.

Джеб касается моего подбородка и вновь поворачивает меня лицом к себе.

– Слушай, я не хотел обижать Таэлор. Ей хватает огорчений из-за отца. Но когда она приехала, чтобы подвезти меня на выпускной, мы объяснились. Я сказал, что всё кончено, что нам надо расстаться. Я просто не хотел разглашать это перед балом, потому что Таэлор попросила меня не срывать праздник. Она ведь уже купила платье, а я взял смокинг напрокат, ну и всё такое. Но Таэлор знает правду. Что мне нужна ты, Эл. Только ты.

Это самые прекрасные слова, какие я слышала в жизни. У меня кружится голова, как в детстве, когда карусель на площадке наконец переставала вращаться, и я лежала на ней, глядя в качающееся небо – ослабевшая, счастливая, блаженная – и ожидая, когда мир обретет идеальную ясность.

– Джеб…

Он целует мне руку. Лабрет блестит на солнце, и я вспоминаю украшенные драгоценными камнями глаза Морфея. Плохо, что из-за его слов я засомневалась в самом преданном человеке, которого знаю. Больше я не позволю Морфею вот так обращаться со мной – никогда.

– Мне тоже нужен только ты, – говорю я, и наши пальцы сплетаются. – Прости за всё то, что я наговорила тебе в Зеркальном зеле. И что соврала насчет сумочки… и что украла деньги…

– Ш-ш. – Джеб наклоняется, чтобы поцеловать меня. Он так нежен, что в мире не остается ничего, кроме его прикосновения. – Давай об этом забудем. Кроме одного, – добавляет он, не отрываясь от моих губ. – Когда мы вернемся домой, ты сможешь повторить ту штуку с цепочками? Очень страстный был танец на столе…

Он рычит. Я смеюсь и вздрагиваю, почувствовав чувственную вибрацию у него в груди. Джеб тоже смеется, а потом притягивает мои бедра ближе и целует меня в уши, в виски, в губы. Тысяча разных ощущений, каждое из которых столь восхитительно, что я забываю обо всем.

Я отстраняюсь. Джеб, полуприкрыв глаза, вопросительно смотрит на меня.

– Сейчас вернусь, – говорю я, снимаю испачканные перчатки, откладываю их в сторону, лезу на стол и останавливаюсь перед Болвансом.

– Стрижающий меч. Алиса принесла его сюда, прежде чем вы замерзли. Он мне нужен.

Пустота мигает, передо мной попеременно мелькает то мое лицо, то Алисино. Зрелище жуткое, как будто экран телевизора перещелкивается между двумя разными эпохами. Джеб подходит ближе и ждет.

– Меч? – Болванс смотрит на своих друзей. – Кто-нибудь из вас видел какой-то меч?

Все начинают хихикать, и это меня обескураживает.

– Ты, наверное, проглотил его, Герман, – говорит заяц в промежутке между приступами фырканья. – Открой рот, сейчас посмотрим.

– Возьми ракетницу, – пищит Соня. – Там темно, как в ущелье!

Снова хихиканье и фырканье.

Джеб хватает зайца за уши и поднимает его над столом, прервав веселье. Другой рукой он указывает на Германа и Соню.

– Если вы нам поможете, то, скорее всего, останетесь целыми и невредимыми.

На лице Хаттингтона появляется образ Джеба.

– Ты лаешь не под тем деревом, грубиян. – Он смотрит на шелковицу у нас над головами. – Кое-кто послал тебя на охоту за дикой уткой. Угадай кто?

Листва шелестит, и в ветвях появляется Морфей.

– Это я, – с ухмылкой отвечает он.


14
Клетки

Я заслоняю глаза, чтобы взглянуть на Морфея, и чувствую, что начинаю сердиться. Джеб был прав. Морфей только и может направить по ложному пути.

– Ты соврал.

Морфей перестает улыбаться. Из-под его волос выглядывает Паутинка.

– Меня неверно информировали.

Джеб ощутимо напрягается.

– Что-что? Ты послал Эл сюда, в опасное место, потому что тебя неверно информировали?

Я слезаю со стола и касаюсь пальцами его мускулистой спины, чтобы успокоить.

Морфей опять ухмыляется со своего насеста – величественный и эффектный, с высоко поднятыми крыльями. Они, точно атласная ширма, заслоняют его бледное лицо от солнца.

– Признаю, это было глупо. Я принял слух за факт. Ведь когда маленькая Алиса сбежала с мечом, я лежал в коконе и не видел, что случилось. Мне довелось услышать, что она принесла меч сюда. Но теперь-то я знаю, что было на самом деле. Всё это время меч находился в Червонном замке… под охраной брандашмыга.

– Так. – Голос Джеба звучит сдавленно от постоянных попыток сдерживаться. – И нам опять нужно поверить тебе на слово.

Морфей устремляет взгляд на меня.

Я молчу. Потому что не верю ему.

– Это значит «нет», безмозглый ты жук, – говорит Джеб, не сводя глаз с дерева.

– И никто из вас не хочет знать, какую битву мне пришлось выдержать, чтоб вы уцелели? О, неблагодарность.

Морфей разглаживает перчатки, а Паутинка снует вокруг, отряхивая ему пиджак. Одежда у него измята и изорвана, местами даже покрыта сажей. Шляпу он потерял, волосы превратились в спутанную гриву.

– Пришлось поджечь зал, чтобы выкурить их. Но вскоре тебя начнут разыскивать по всей Стране Чудес. Королева Гренадина устраивает званый ужин. И для развлечения гостей она намерена показать им свою новую зверюшку.

Лопатки Джеба ходуном ходят у меня под руками.

– Зверюшку?

– Гренадина давно ищет замену Алисе. Ей нужна птичка в клетке.

Сообщив эту новость, Морфей делает изящный прыжок и приземляется рядом с Болвансом и прочими.

– Приятно видеть вас, ребята. Как вздремнули?

Все трое приветствуют Морфея объятиями и рукопожатиями.

У меня учащается пульс. Я хватаю Джеба за руку.

– Помнишь отчет психиатра? Алиса сказала врачу, что семьдесят пять лет просидела в птичьей клетке в Стране Чудес. Но она же вернулась в наш мир! Она вышла замуж, родила детей. Иначе меня не было бы на свете. Так?

– Я не понимаю, что происходит, – отвечает Джеб. – Но надо побыстрее убраться отсюда.

– Да, раз уж заклятие снято, – говорю я, хотя не чувствую никакой разницы.

Морфей как будто не замечает нашего волнения. Он поглаживает болванку на голове у шляпника. Маленький безликий человечек едва доходит ему до пояса.

– Очень приятно вновь видеть тебя среди живых, Герман. А мне до зарезу нужна новая Шляпа Уговоров.

– Запросто!

Крышка на верху конструкции захлопывается. Кости черепа Болванщика то сдвигаются, то снова встают на место, металлические ребра скрипят и прилаживаются к голове. В конце концов они с Морфеем становятся одинаковыми, как русские матрешки.

Вот почему Герман Болванс – лучший шляпный мастер в Стране Чудес. Он работает, приняв облик клиента чтобы шляпа сидела идеально. Интересно, каково это – не иметь собственного лица? Неудивительно, что его считают сумасшедшим.

– Может, хочешь шляпу-котелок? – спрашивает Хаттингтон, ощупывая свои временные скулы. – У меня дома лежит несколько красных фетровых.

– Хм… – Морфей стряхивает сажу с лацкана. – Я вообще-то хотел клеенчатую.

– Эй! – Джеб бьет кулаком по столу, и вся компания оборачивается к нам.

– Эл грозит опасность угодить в птичью клетку. Она выполнила необходимые условия, чтобы разрушить заклятие. И теперь нам необходимо вернуться в наш мир. Типа, во вчера.

– Вчера, говоришь? – щебечет Болванщик своим прыгающим голосом. – Вернуться во вчера – это вполне осуществимо.

Заяц, загоготав, шлепает себя по коленке и добавляет:

– А вот вернуться на два вчера назад нельзя.

Соня хихикает, надевая курточку.

– Нет-нет! Можно вернуться на сколько угодно вчера назад. Просто до конца жизни надо ходить задом наперед.

Они все сгибаются пополам и хватаются за бока, заливаясь истерическим смехом.

Их неумение быть серьезными потрясает меня, а у Джеба такой вид, словно он сорвется в любую секунду.

Хлопнув крыльями, Морфей приземляется на траву рядом с нами.

– У меня плохие новости. И они связаны с тем, что вы перебрались сюда.

Джеб прищуривается.

– Еще хуже?

– Когда солдаты Червонной Королевы вломились ко мне домой, они нашли коробку-бормоглота и забрали ее. Королева Слоновой Кости больше не находится под моей защитой, а без нее соответствующий портал останется запертым. А значит, теперь совершенно необходимо добыть меч и победить Гренадину и ее мужа.

Джеб придвигается ближе к Морфею.

– И как же мы с ними, по-твоему, справимся, если меч находится в их замке под охраной какого-то чудовища?

Я хватаю его за плечи сзади, напоминая, что надо быть сдержанным. Морфей – наш единственный союзник, как бы возмутительно он себя ни вел.

– Не все потеряно, – говорит Морфей. – Чешик может усмирить брандашмыга, раз уж его половина находится внутри.

Он щекочет пальцем крошечные ножки феи.

– Вы раздобудете мне голову Чешика. Он угомонит брандашмыга, я заберу меч и расправлюсь с Гренадиной, а потом отправлю вас обоих домой через любой портал, Червонный или Белый.

– Нет!

Джеб двигается так быстро, что у меня чуть рука не вылетает из сустава. Он хватает Морфея за грудь его кружевной рубашки и заставляет встать за цыпочки. Крылья волокутся по земле, Паутинка болтается в воздухе, уцепившись за прядь синих волос.

– Это всё выдумки, чтобы заставить Эл выполнить очередное твое «задание». Так? Очередная проверка. Я хочу знать только одно: зачем ты ее проверяешь? Что будет, когда она пройдет все испытания?

Морфей с довольным видом перебирает пальцы Джеба, как будто играет на флейте.

– А, Паутинка снова раскрыла свой хорошенький ротик не вовремя? Ревнивая маленькая нимфа.

Фея спрыгивает с его плеча и взлетает на дерево.

– Нельзя доверять зеленым женщинам. Спроси у любого, кто перепил абсента, – говорит Морфей и взглядывает на меня. – Я хочу освободить Алиссу и вернуть ее куда следует.

– И куда же? – спрашивает Джеб, слегка наклонив голову, так что Морфею приходится смотреть на него.

– Домой, конечно. – Драгоценности, обрамляющие глаза Морфея, делаются прозрачными и светятся, точь-в-точь настоящие, искренние слезы. – Я бы очень хотел сам добыть голову Чешика. Но из-за недоразумения с душами бабочек, которым я даю приют, мы с Сестрами-Слизнецами не в лучших отношениях. Они не позволят мне даже шевельнуть крылом возле их ворот.

– Подожди, – вмешиваюсь я. – А при чем тут кладбище?

– Там покоится голова Чеширского кота, – отвечает Морфей. – Он обрел там покой, поскольку, теоретически, он отчасти мертв. То есть решение простое: спаси кота, чтобы усмирить брандашмыга, освободи при помощи меча Королеву Слоновой Кости – и ты отправишься домой.

– Вот дерьмо…

Джеб отпихивает Морфея. Тот широко распахивает крылья, чтобы удержать равновесие, и сшибает стул. Паутинка спускается с дерева и повисает над ним.

Джеб стискивает мою руку.

– Пусть кто-нибудь другой отправляется за котом. Эл грозит опасность. Нам нужно где-нибудь спрятаться, пока мы не сможем вернуться домой. Она сделала всё, о чем ты просил. Заклятие снято, так?

Морфей смотрит на меня, а не на Джеба.

– Что толку в снятом заклятии, если вы никогда не вернетесь домой? Если Элисон больше не увидит дочь, ей станет хуже. Она перестанет лишь притворяться сумасшедшей…

Я содрогаюсь. Морфей прав. Элисон никогда себе не простит, если я пропаду из-за нее.

Участники Безумного Чаепития спорят за право выпить воду, в которой купалась Соня, из башмака Мартовского Зайца. Морфей смотрит на них через плечо и слегка улыбается.

– Внутренний сад – святыня для нас. Подземцам запрещено вступать в его пределы. Вы – единственные, кого я могу послать.

Я сжимаю руку Джеба. Очень не хочется это говорить, но…

– Значит, выбора нет. Мы пойдем.

Джеб прикладывает мою руку к своей груди.

– Нет. Пойду я. А этот сморчок пусть перенесет тебя обратно в замок.

– Конечно, – вмешивается Морфей – многозначительно и с сарказмом. – Я охотно заберу Алиссу с собой. Мы можем начать с того места, на котором прервались в моей спальне, правда, детка?

Я хмурюсь.

Джеб отодвигает меня в сторону, достает армейский нож и приставляет лезвие к груди Морфея.

– Есть идея получше. Отдай Эл ее желание. Сейчас же.

– Джеб, я никуда не пойду без тебя!

– Не волнуйся, не придется.

Он подносит нож к горлу Морфея.

– Ты сможешь пожелать, чтобы ты вообще сюда не приходила. Объектом желания по-прежнему будешь ты, но мы выберемся отсюда оба. Ведь я бы тоже не оказался здесь, если бы не увидел, как ты прошла сквозь зеркало.

Он прав. Желание наверняка сработает. Единственная проблема в том, что это ни к чему не приведет. Элисон подвергнут шоковой терапии, а моя семья останется проклята, ведь я никогда не отправлюсь в Страну Чудес, чтобы исправить ошибки Алисы.

– Отдай желание, – повторяет Джеб, – или для своей следующей мозаики Эл получит бабочку в человеческий рост. Ты понял?

Паутинка, яростно треща крыльями, бросается ему в лицо. Воспользовавшись замешательством, Морфей перехватывает руку Джеба.

– Желания у меня больше нет, – с негодованием произносит он. – Оно выпало, пока я, черт возьми, спасал ваши никчемные жизни, и теперь оно в руках Белла Кроллика.

Джеб вырывается.

– Врешь.

– Не важно, – отвечает Морфей, с подозрением наблюдая за ним. – Алисса все равно не стала бы использовать его так легкомысленно. Иначе ее семья останется под проклятием, ради снятия которого она рисковала жизнью.

Жгучий взгляд Морфея в тысячу раз ярче шахтерских фонариков в «Подземелье». От него негде укрыть мою обнаженную душу.

– Он прав, – признаю я.

Джеб гневно смотрит на меня.

– Да ты шутишь. Твоя мама точно не захотела бы, чтобы ты пострадала!

Я рассматриваю свои сапоги.

– Зачем мы вообще это обсуждаем? Он же сказал, что моего желания у него нет.

Джеб ядовито усмехается.

– Потрясающе. Ты опять с ним заодно. А знаешь, что бы я сделал, будь у меня желание? Я бы пожелал, чтобы ты доверяла мне, как раньше. Так, как ты теперь доверяешь ему.

Я вздрагиваю, как от боли. Неужели он правда так считает?

Джеб поворачивается к Морфею и грозит ножом.

– Если что-нибудь пойдет не так, если она получит хоть царапину, я тебя выпотрошу.

С явным усилим отступив, он шагает за рюкзаком.

– Узнай, как добраться до этого кладбища, – велит он по пути, спускается с холма и останавливается на границе шахматной пустыни.

Там Джеб закрывает нож и смотрит в даль – терпеливо, как дикий зверь в клетке. Паутинка порхает вокруг него.

– Твой парень, кажется, никому не доверяет, – говорит Морфей.

– Заткнись. У него было тяжелое детство.

– Пусть скажет спасибо, что оно вообще у него было.

– Перестань давить на жалость. У тебя тоже было детство. И там была я, помнишь?

Черные узоры вокруг глаз Морфея морщатся от презрительной усмешки.

– Нет. Я имел в виду бедную маленькую Алису Лидделл.

– В смысле?

– Тебе понадобится оружие, – отвечает Морфей, уклонившись от вопроса.

Сунув обтянутую перчаткой руку в карман, он роется там и вытаскивает маленький, тонкий деревянный цилиндрик. В нем несколько отверстий, а с одного конца мундштук.

– Флейта? И как она защитит нас? – интересуюсь я.

Морфей подходит ближе и сует флейту мне в вырез блузки, прямо к телу. Она удобно устраивается в декольте. Паутинка, видимо, отвлекает Джеба, иначе бы он скинул этого придурка с холма. Лично я очень хочу запихнуть флейту Морфею в нос.

Он внимательно наблюдает за мной. Где-то в безмерной глубине его блестящих глаз видна неподдельная тревога. Мое сердце бьется, и я чувствую кожей гладкое прохладное дерево флейты.

– Будем надеяться, что мамочка не зря водила тебя на уроки музыки.

Морфей приваливается бедром к столу, расслабленно свесив крылья.

– Гамму можно выучить и на виолончели. Если умеешь играть на одном инструменте, считай, что умеешь играть на всех.

И тут до меня доходит.

– Это из-за тебя Элисон хотела, чтобы я научилась играть.

Он улыбается.

– Пусть даже она искренне надеялась, что ты никогда сюда не попадешь, она все-таки тебя готовила. И, в общем, до сих пор ты ее не посрамила. Элисон гордилась бы коленцами, которые ты выкидывала на столе.

Я жарко краснею. Он видел мой танец? Или Морфей имеет в виду мою безумную погоню за Соней?

То и другое в равной мере неприятно.

– Ты следил за мной?

– Между прочим… – Он смотрит на Джеба, придвигается ближе и понижает голос. – Сок ягод тумтум снимает комплексы и пробуждает аппетит. Но это не просто желание поесть. Это тяга к новым ощущениям. Будь я на месте того парня, уж я бы нашел средство удовлетворить твой ненасытный голод, не прибегая к помощи ягод.

От его самоуверенности у меня буквально вскипает кровь.

– Да тебе нечем, Махаон.

Он смеется – двусмысленно и ласково.

– Я – мужчина во всех отношениях. Точно так же, как и ты – женщина. Даже если некоторые считают тебя перепуганной маленькой девочкой, которую постоянно нужно спасать.

Я пропускаю шпильку мимо ушей.

– О, да ты знаток женщин.

На память мне приходит тоскливый, полный любовного вожделения взгляд Королевы Слоновой Кости из-за стекла. Странное, похожее на ревность чувство не проходит, но я подавляю его.

– Ты, кажется, завидуешь?

– Еще чего.

Морфей улыбается, перебрасывает крыло через плечо и приглаживает перья.

– Я должен был попрактиковаться в этом обличье. Но только одна женщина оказалась равной мне во всем. Умственно, физически, магически.

– Это она, да? – Моя зависть выросла до невиданных размеров. – И ты готов пожертвовать кем угодно, лишь бы ее вернуть.

– Абсолютно.

– Я тебя ненавижу.

– Только из-за того, что ты чувствуешь рядом со мной.

Мои ногти впиваются в ладони.

– Только из-за того, что ты пробуждаешь худшее во мне.

– О нет, детка. Я пробуждаю в тебе жизнь.

Его пристальный взгляд зачаровывает меня. Я вновь слышу колыбельную, и сердце начинает биться в такт:

Алая розочка, нежный цветок,
Путь твой опасный далёко пролег.
Только два шага – и что же в конце?
Будешь…

Окончание стишка – последний фрагмент головоломки – по-прежнему ускользает из памяти. Я сжимаю виски, чтобы изгнать Морфея из моего сознания, задеваю шпильку и случайно дергаю себя за волосы.

– Хватит, – резко говорю я. – Где кладбище?

Паутинка подлетает и садится на плечо Морфея. Он указывает вниз.

– За пропастью… там.

Я вижу, как неподалеку от того места, где стоит Джеб, дюна словно обрывается. Отсюда трудно разглядеть, но это похоже на расщелину.

– Это пропасть? – уточняю я, сомневаясь всё сильнее с каждой секундой.

– Она отделяет пустыню от долины – слишком широкая, чтобы смертный мог ее перепрыгнуть. Кладбище находится на другой стороне. Оно заросло плющом, который защищает души от солнечного света.

Мне становится нехорошо при мысли о том, что придется брести через густые заросли, населенные призраками, будь это души подземцев или еще чьи-то. Но я обуздываю свой страх. Ведь там будет Джеб; я пойду туда не одна.

– Если ты не найдешь способ перебраться через трещину, – продолжает Морфей, – тебе придется идти пешком. Иди по верхнему гребню дюны, он ведет в обход.

Гребень тянется и тянется как будто без конца. Если мы пойдем кругом, это, возможно, займет целый день. Или два. Но я не могу потерять столько времени, если хочу помочь Элисон. Я уже собираюсь возразить Морфею, как вдруг Мышь Соня кричит:

– Жабедные птицы!

Паутинка зарывается в волосы Морфея. Громко хлопая крыльями, он взмывает в небо. Меня обдает порывом воздуха, пахнущего лакрицей. Болванс и прочие торопливо вбегают в домик Зайца и захлопывают дверь. В отдалении вздымаются клубы черной и белой пыли.

Пыль развеивается, и я вижу армию стражей, которые едут на птицах – огромных, похожих на страусов с павлиньими хвостами. Головы и крылья у них, как у гигантских кузнечиков. Хотя они, кажется, не умеют летать, зато их длинные ноги с легкостью преодолевают разделяющее нас пространство. Такое ощущение, что нас атакует стая кузнечиков-мутантов.

Я больше никогда в жизни не убью ни одно насекомое…

Мое сердце рвется вон из груди. Я кричу Морфею:

– Помоги нам!

– Берегись зыбучих песков, – отвечает тот. – Используй флейту, если утратишь опору. Если вам удастся перебраться, идите прямо к воротам кладбища. Солдаты туда не пойдут.

И он уносится в противоположную сторону.

Вот так.

Если нам удастся перебраться? От ярости я чуть не плачу.

– Ты поклялся, что больше не бросишь меня! У тебя отсохнут крылья, ты, трус! – кричу я.

«Но тебе не причинили вреда… пока».

Это голос Морфея, хотя я понятия не имею, откуда он доносится. Так или иначе, он прав – я позабыла об условии. Морфей – мастер формулировок.

Услышав громкий треск, я поворачиваюсь и вижу, что Джеб разбил сервировочный столик об ствол дерева. Прежде чем я успеваю понять, что он задумал, он отдирает от основания две полочки, переворачивает их и рассматривает с обратной стороны. Это гладкие, ровные дощечки, слегка загнутые кверху на концах.

Одну Джеб протягивает мне.

– Поехали!

Я ничего не понимаю.

Джеб надевает на плечи рюкзак, подбегает к краю дюны, который находится в нескольких шагах от нас, и кладет свою дощечку на песчаный склон. Наступив на нее одной ногой и слегка наклонив вперед, он поворачивается ко мне:

– Ну же, спортсменка!

Я становлюсь рядом и дрожащими руками кладу дощечку на песок.

Джеб думает, что мы съедем вниз на досках. Нечто вроде серфинга на песке. Но разве он не видит пропасть, которая отделяет пустыню от долины? Край склона слегка загибается вверх, как рампа. Не думает же он, что…

– Сегодня ты научишься прыгать, – говорит Джеб, закончив мою мысль.

Сердце у меня подкатывает к горлу.

– Ни за что.

– Без вариантов.

Он протягивает руку.

– Если начнем падать, пускай в ход магию. Вели доскам перелететь через расщелину.

– А если я не смогу? Я уже разрушила заклятье, исправив Алисины ошибки. Может быть, я – это снова я.

– Но ты по-прежнему выглядишь как здешняя. Держу пари, ты не станешь прежней, пока мы не пройдем через портал. И вообще, что нам терять?

Он ждет, протянув руку.

Я хватаюсь за нее и оглядываюсь назад. Облако пыли окутало склон: солдаты поднимаются на холм. Они окажутся наверху в любую секунду. Прищурившись, я разглядываю шевелящийся песок.

Спуск примерно в три раза круче, чем самая высокая рампа в «Подземелье» – а я даже с нее никогда не скатывалась. Мы так высоко, что пред глазами всё плывет, а ноги делаются ватными.

– Ух. – Джеб обхватывает меня за талию, чтобы я не упала.

– Джеб, – говорю я. – Нас разнесет в разные стороны.

– Ни за что.

Он отстегивает один конец металлической цепочки, продетой сквозь шлевки, и разматывает ее, оставив другой конец по-прежнему прикрепленным к брюкам. Джеб привязывает цепочку к кольцу у меня на поясе – получается что-то вроде страховочного троса. Если максимально его натянуть, мы разойдемся фута на три, не больше.

– Готова? – спрашивает Джеб, глядя через плечо на приближающихся преследователей.

– Да.

Но в животе что-то кричит: «Нет!»

Я отчаянно хочу развернуться и побежать в другую сторону. Но тут жабедные птицы издают пронзительный визг, совсем как птеродактили из какого-нибудь фильма про доисторический мир, и у меня волосы встают дыбом.

Я ставлю ногу на доску.

– Вперед! – кричит Джеб.

Мы одновременно отталкиваемся и ухаем в черно-белую бездну.


15
Спасательный трос

Первая половина пути – сплошное ослепительное падение. Мы опережаем наших преследователей, потому что доски отлично едут по песку. То слабее, то сильнее нажимая ногами, мы контролируем направление и скорость. Мои мышцы впадают в привычный ритм, отвлекая меня от мыслей о высоте.

От ветра мои волосы, заплетенные в косички, полощутся за спиной. Сердце лихорадочно колотится, но в душе пробивается надежда, делаясь всё сильнее и сильнее. Может, именно это Морфей и имел в виду, когда говорил, что я способна обрести спокойствие посреди безумия?

Джеб замечает мою робкую улыбку и ободряюще подмигивает.

Его волосы черными волнами треплются вокруг головы. Сквозь пряди просвечивает солнечный свет – получается нечто вроде нимба. Джеб похож на мятежного ангела-хранителя.

– Прыгнем одновременно, – говорит он. – Когда приземлимся на той стороне, сразу отстегнем цепочку, чтобы не запутаться при падении.

Я киваю. Джеб подергивает цепочку, и я убеждаюсь, что всё в порядке… мы надежно связаны.

Позади слышатся крики и шум погони. От волнения щемит в груди. Я вдыхаю пыль и подавляю кашель. А впереди показывается пропасть.

Густые заросли на той стороне отделяет от расщелины полоска земли, поросшая мягкой травой. Она смягчит наше приземление и погасит инерцию. Потом мы встанем и укроемся в безопасном месте.

Тут можно справиться и без магии. Только нужно получше разогнаться… набрать достаточную скорость, чтобы прыгнуть и перемахнуть через расщелину.

То есть пора прыгать.

Я готовлюсь к тому, чтобы в нужный момент стукнуть по доске пяткой задней ноги, а мыском передней качнуть ее к себе. Но мне попадается бугорок, и я слегка пошатываюсь, отклонившись от прямой и потеряв драгоценную скорость. Джеб сворачивает и несется ко мне, чтобы направить куда надо. И тут с ним случается то же самое – доска подскакивает, и он чуть не теряет равновесие.

Выправившись, Джеб кричит:

– Что-то движется под песком!

Ногами я чувствую толчок и вспоминаю предостережение Морфея о зыбучих песках. Мы с Джебом пытаемся устоять на досках, а черно-белые квадратики, по которым мы скользим, движутся, сталкиваются и сливаются, превращая ландшафт в разобранный пазл, как будто под поверхностью происходит сразу тысяча крошечных землетрясений. Меня настигает дежа вю. Это же совсем как в моем сне.

Несколько клеток перекрывают друг друга, и наши доски окончательно останавливаются. Мы стоим и тяжело дышим. Армия Королевы продолжает за нами гнаться; гигантские птицы старательно обходят неровности.

Солнце так и палит. Мы на виду, и нам некуда бежать.

Наверху солдаты, внизу пропасть, слишком широкая, чтобы перепрыгнуть ее без разгона. Первый ряд всадников появляется на гребне дюны, подняв тучу пыли. Облако, похожее на гриб, устремляется вниз и окутывает нас. Я прикрываю нос и рот. Птицы так близко, что их мощный галоп отдается сквозь дерево в моих подошвах.

– Бери доску и отбивайся!

Джеб едва успевает это выговорить, как я вдруг вспоминаю про флейту.

Морфей велел использовать ее, когда нам понадобится обрести почву под ногами.

Он знал, что это произойдет…

Он, как всегда, стоит за сценой и дергает ниточки.

Я подношу флейту к губам, дую и нажимаю пальцами на дырочки, имитируя ритм знакомой колыбельной. Хотя я никогда и не пыталась играть на флейте – и духовые инструменты ничуть не похожи на струнные – у меня это получается безо всяких усилий.

У Джеба отвисает челюсть. Он, как и я, потрясен. Если бы он знал хотя бы половину правды… как долго эта музыка дремала во мне.

Мелодия, громкая и волшебная, перекрывает весь шум. Как только затихает последняя нота, за спиной у наших преследователей раздается грохот. Тысячи устриц несутся грязно-серой волной, как лавина, через гребень дюны, снося королевскую армию.

Я роняю флейту, и она пропадает. Жабедные птицы, потерявшие опору, и выпавшие из седел карточные стражи пытаются карабкаться по ракушкам, как горные козы по каменным выступам, но гремящий поток подхватывает их и уносит. Устрицы расступаются, как море перед Моисеем, и мы с Джебом оказываемся посередине, целые и невредимые. Они еще помнят, что́ мы для них сделали.

Теперь солдаты нас не схватят, но мы уже не наберем скорость, а значит, не сумеем перепрыгнуть через расщелину. Обратный подъем на дюну, по такой неровной поверхности, займет полдня. От волнения я потеряла счет времени. Мы провели здесь несколько часов, не меньше.

– Вставай на доску! – приказывает Джеб, перекрикивая грохот. – Мы перепрыгнем на устрицах. Они летят через расщелину… доедем на них до самого кладбища!

Я смотрю на ракушки, которые перескакивают через пропасть, пользуясь странными законами здешней физики. Они увлекают с собой солдат Червонной армии и сбрасывают их вниз по пути, как бросают мусор из окна машины. Мне кажется, что сейчас они проделают это и с нами…

Приходится поверить, что устрицы не причинят нам вреда. Они ведь явились на зов флейты, чтобы помочь.

Джеб сгибает колени, словно собирается выполнять приседания. Он готов к прыжку.

– На счет «три», – говорит он, нацеливается доской поверх ракушек и ставит на нее левую ногу, правой упираясь в землю.

– Раз…

Его голос заставляет меня очнуться. Я хватаю свою деревяшку и принимаю такую же позу, балансируя на одной ноге, чтобы оттолкнуться одновременно с ним.

– Два…

Свободной рукой я держусь за цепочку, которая свисает с пояса Джеба.

– Три!

И мы разом, как будто проделывали это тысячу раз, бросаем наши доски на приближающуюся устричную волну. Одна нога уже стоит на месте, и надо оттолкнуться другой, чтобы влиться в поток. Ехать по устрицам совсем не так легко, как по песку. Доска прыгает с ракушки на ракушку, а иногда натыкается на карточного стража. От каждого столкновения звенит цепочка и сотрясаются кости. Очень скоро я вся растрескаюсь.

Мы набираем скорость по мере приближения к пропасти. Сердце у меня взмывает вверх и бьется в горле.

– Держись за доску и не смотри вниз! – орет чрез плечо Джеб.

Я хватаюсь за деревяшку свободной рукой и подтягиваю колени. Мы прыгаем. Я так крепко держусь за цепочку, что пальцы как будто сливаются с ней.

Зажмурившись, я глотаю пахнущий рыбой воздух и пытаюсь унять страх.

– Йо-хо-хо!

Возглас Джеба заставляет меня открыть глаза.

Поначалу мне кажется, что это невозможно. Мы летим, присев на досках; край пропасти остался позади, и мы, похоже, сейчас ее преодолеем. И даже не пришлось прибегать к помощи магии.

Видимо, тут всё дело в изгибе раковин и наших досок, потому что странная гравитационная аномалия, позволяющая устрицам лететь, работает и в нашу пользу. Дощечки буквально несутся в воздухе сами собой. Ветер пронизывает меня, и я задираю голову, наслаждаясь синевой.

С ума сойти, мне весело.

– Йо-хо! – торжествующе кричу я, подражая Джебу. Он смотрит через плечо и улыбается.

Я тоже улыбаюсь, и страх отступает. Но потом Джеб отворачивается, а я случайно опускаю взгляд.

Расщелина не бездонная. И лучше бы было знать, что у нее нет дна, чем видеть трупы внизу. Мы – примерно на высоте двадцатого этажа, и перед нами открывается жуткое зрелище. Изувеченные тела наших преследователей висят на острых камнях, торчащих из стен ущелья, которое сужается книзу.

У меня кружится голова, перед глазами всё плывет. Я перестаю удерживать равновесие и опрокидываюсь с летящей доски.

Я издаю беззвучный крик. Джеб еще ничего не заметил. Плача, я пытаюсь отстегнуть цепочку, чтобы не погубить нас обоих. Но застежка не поддается, и я сдергиваю Джеба с доски. Он с воплем пролетает мимо.

Я хочу крикнуть в ответ, но легкие не повинуются. Джеб тянет меня вниз, стенки ущелья, покрытые острыми камнями, проносятся мимо. Джеб сбрасывает рюкзак, избавляясь от лишней тяжести.

Такое ощущение, что всё происходит в замедленном действии. Я вижу нашу гибель в чудовищных подробностях. Джеб упадет первым, и камни разорвут его тело на части, когда он будет перекатываться с одного скалистого выступа на другой. Потом я ударюсь о камень головой, и она разлетится, как переспелая дыня.

От ярости и отчаяния я почти лишаюсь сил, но тут внутри что-то щелкает…

Я. Могу. Летать. Непонятно откуда, но я это знаю.

В памяти всплывает воспоминание о бабушке Алисии, прыгнувшей из больничного окна. Возможно, высота была недостаточной. Ее крылья просто не успели прорезаться.

При этой мысли у меня начинает чесаться спина. А потом… я чувствую боль, как от бритвы. Крик, который раньше комом стоял в горле, вырывается на волю, когда что-то выскакивает из-под моих лопаток и распахивается, как зонтик.

Джеб тянет за цепочку и кричит:

– Эл, у тебя есть крылья! Маши ими!

Я вспоминаю слова Морфея, сказанные на пиру: «Перестань думать головой, Алисса».

И тогда я пытаюсь думать инстинктом. Сведя плечи и выгнув спину, я обретаю контроль над своими новыми конечностями. За две секунды до удара о торчащий камень мы зависаем в воздухе.

Ого.

Джеб восторженно вопит снизу:

– Детка, ты прекрасна!

От облегчения он хохочет. Я тоже – пока не начинаю терять высоту. Обеими руками я тяну цепочку и что есть силы хлопаю крыльями, чтобы Джеб не утащил меня вниз. Такое ощущение, что я сейчас порвусь в талии.

– Опусти меня, – успокоившись, просит Джеб; его голос относит ветром. – Я слишком тяжелый.

Он весь в пыли, крест на бедре наполовину осыпался и теперь больше похож на букву Г. Рубашка порвана на локтях, в прорехи виднеются кровавые ссадины и синяки – на лету Джеб отталкивался от стенок ущелья, чтобы разминуться с острыми выступами.

Ущелье сужается, и очевидно, что мои крылья здесь не поместятся. Мне придется отпустить Джеба, прежде чем он коснется дна. Прыгать ему не выше, чем с деревьев, на которые мы лазили в детстве, но я не могу его бросить. Просто не могу.

– Я вытащу тебя, – твержу я и воображаю, что цепочки живые… сейчас они обовьются вокруг Джеба и поднимут его сами. То ли я слишком волнуюсь, то ли Джеб слишком тяжелый, но у меня ничего не получается.

Он качается влево и опирается ногой о камень, чтобы мне было легче.

– Я сбросил вниз рюкзак с деньгами. Нужно его достать. Не хочу, чтоб моя девушка провела летние каникулы в колонии для малолеток.

Его девушка. При этих словах я начинаю энергичнее бить крыльями и пытаюсь мысленно ухватиться за доски, парящие в вышине. Если хоть одна из них мне подчинится, я отправлю ее к Джебу, и он сможет подняться наверх.

Но доски плывут через пропасть, как будто нарочно игнорируя меня. Мои крылья напрягаются от тщетных усилий, позвоночник трещит и вытягивается. Я вскрикиваю.

– Ты покалечишься! – Джеб теряет равновесие и раскачивается подо мной из стороны в сторону, как маятник. – Или ты опустишь меня, или я отстегну цепочку и упаду. Выбирай.

Он теребит пояс.

– Но я не могу спуститься ниже!

– Значит, ты аккуратно бросишь меня, а потом что-нибудь найдешь. Веревку, лиану… чтобы нарастить цепь. И вернешься за мной. Договорились?

– Ладно, – отвечаю я, хотя уверенности мне явно недостает.

Джеб кивает, и я спускаю его вдоль стенки ущелья, совсем как в тот раз, когда мы спускались в каньон по веревке.

Это очень трудно. Не только из-за того, что мою грудь сковывает ледяной ужас, но и потому что мне приходится то замирать в неподвижности, изображая планер, то делать размеренные взмахи крыльями, чтобы не стукнуть Джеба о камень.

– На чем ты там держишься? – спрашиваю я, пытаясь говорить беззаботно.

– На собственных трусах, – отвечает Джеб нарочито писклявым голосом. – И они здорово врезаются!

Я невольно фыркаю.

– Считай, что это кармическая расплата за тех бойскаутов, которых ты лупил в седьмом классе.

Он смеется, но его смех, доносясь эхом из пропасти, звучит фальшиво.

Мои крылья работают с перебоями, и я то и дело хватаюсь обеими руками за цепь, чтобы подтянуть Джеба.

– Мы почти добрались до дна. – В его голосе теперь звучит нешуточная тревога. – Тебе очень трудно?

– Я справляюсь, – с усилием выговариваю я.

Пот течет с моего лба, когда я просовываю Джеба в узкую щель. По пути он зарабатывает еще несколько ссадин, но не жалуется.

Дальше спускаться вдвоем нельзя. Между нами всего три фута, но могло быть и триста – разницы никакой. Дотянуться друг до друга не получится. И если я полезу ниже, то обдеру крылья о стенки ущелья. Джеб балансирует между двумя камнями, готовясь к прыжку. Падение с такой высоты выглядит менее опасным. Но я беспокоюсь не из-за этого. А вдруг я не найду способ вытащить Джеба?

– Эл…

Наши взгляды встречаются, и в его глазах я читаю нечто новое. Шок пополам с благоговением.

Он качает головой.

– Крылья просто блеск. Тебе не больно?

– Нет. – Зависнув в воздухе, я завожу руку за спину и сквозь прорезь в блузке щупаю лопатку. – Даже кровь не течет. Просто тяжело. Как будто я несу большой рюкзак.

– А выглядишь так, как будто тебе больно.

Я хватаюсь за туго натянутую цепь – единственное, что нас надежно соединяет, – жалея, что мы не держимся за руки. На глаза наворачиваются слезы.

– Джеб, а что, если я не смогу тебя спасти?

– Исключено. – Джеб продевает пальцы сквозь звенья цепи на своем конце. – Помнишь тот вечер, когда погиб мой отец?

Я киваю.

– Мы пришли к вам. Твой папа сварил нам горячий шоколад. Потом он ушел спать. Джен и мама заснули на кушетке. А мы с тобой сидели на кухне и разговаривали до пяти утра.

Я не понимаю, куда он клонит. И от его слов мне ни капли не становится легче. При воспоминании о том, как много Джеб страдал, мое тело как будто тяжелеет.

– Благодаря тебе я пережил самую темную ночь в своей жизни, – говорит он. – И в дальнейшем именно ты удерживала меня на плаву. Ты каждый день ходила со мной кататься, все время писала эсэмэски…

– Приходила посмотреть, как ты чинишь велосипед или что-нибудь красишь…

Вместо рук соприкасаются наши взгляды, и суровый стойкий Джебедия Холт вдруг кажется таким беззащитным…

– Ты мой лучший друг. Даже если что-нибудь пойдет не так, ты сумеешь мне помочь.

Он так верит в меня! Я всхлипываю.

– Я не хочу быть здесь одна…

Джеб смотрит на мои крылья, и его губы стягиваются в нитку. Очевидно, он борется с побуждением утянуть меня с собой вниз.

– Единственное, в чем Морфей не соврал, – это что ты можешь о себе позаботиться. И я должен был это понять, потому что ты годами заботилась обо мне. Так что держись, Алисса Виктория Гарднер.

Я чувствую прилив надежды. Джеб и впрямь заставил меня поверить, что я справлюсь.

– Хорошо.

– И еще, Эл, – говорит он, стиснув зубы. – Не важно, что случится, но мы всё равно найдем друг друга. Ты мой страховочный трос. И так будет всегда.

От этих слов в моей душе происходит что-то странное – сердце одновременно разрывается и исцеляется. И, прежде чем я успеваю ответить, Джеб отстегивает цепочку. Я так сильно бью крыльями, чтобы уравновесить нас, что, оставшись одна, вылетаю из пропасти, как пробка.

Инерция толкает меня против ветра. Косы бьют по лицу, и я вспоминаю, как Элисон боролась со своими волосами во дворе лечебницы. Но я, в отличие от нее, не стану жертвой. Я овладею силой, от которой она отреклась. Это единственное, что поможет мне уцелеть и спасти Джеба.

Я откидываю волосы с лица, ставлю крылья под углом и поворачиваю к саду. Страх высоты возвращается, и я опускаюсь слишком низко и слишком быстро. Поросшая травой земля несется мне навстречу.

Я вскрикиваю и закрываю глаза. От сильного удара у меня звенят все кости, и я качусь, свернувшись клубком, чтобы преодолеть инерцию. Крылья и цепочка оборачиваются вокруг тела так туго, что, остановившись, я едва могу пошевелиться.

Поерзав, чтобы убедиться, что ничего не сломано, я пытаюсь раздвинуть крылья и высвободить лицо. То, что спасло жизнь нам с Джебом, теперь душит меня, как смирительная рубашка. При каждом вдохе белесая пленка все туже облепляет нос и губы.

Воздух кое-как просачивается сквозь нее, но я, замотанная в кокон, ничего вокруг не вижу. Зато ощущаю какую-то вонь, как будто я упала в навозную кучу. Чье-то горячее дыхание касается моего тела.

Кто-то обходит меня со всех сторон… обнюхивает… От ужаса перехватывает дыхание.

Я притворяюсь мертвой, когда что-то обвивает мои лодыжки и тянет. Очень хочется закричать, но я подавляю вопль, и он обжигает грудь изнутри.

Я движусь вниз с холма – значит, меня тащат прочь от пропасти, в сторону густого кладбищенского леса в дальнем конце долины.

Есть три проблемы: я не могу ни сопротивляться, ни хотя бы увидеть, кто захватил меня в плен; я удаляюсь от Джеба; и, наконец, я вот-вот окажусь одна в недрах Сада Мертвых, где вокруг не будет никого, кроме покойников.


16
Тишина

Бежать не получается. Как бы я ни сосредотачивалась на цепочках и веревке, которыми спутаны мои ноги, я не могу их оживить. Мне мешает клаустрофобия.

Я уверяю себя, что закутана в уютное одеяло, но мозг отказывается в это верить. Когда мы наконец останавливаемся, крылья у меня болят, спина и копчик тоже.

Я тихонько дышу, а надо мной происходит странный диалог.

– Олухи, олухи, олухи! Она не пахнет с-с-смертью!

– З-зато выглядит как мертвая! З-зато выглядит!

Плохая новость: они догадались, что я живая. Что еще хуже, насчет них я не уверена. От запаха разложения дерет горло. С другой стороны, судя по звукам, мои похитители невелики. Может быть, это зомби-лилипуты.

Я дико пугаюсь от этой мысли и с трудом подавляю плач.

Веревка на лодыжках распускается. Скоро они освободят меня из моего кокона. И тогда мне придется встретиться с ними лицом к лицу. От волнения сердце начинает бешено биться.

– Мы з-здес-сь, чтобы дос-с-ставлять только мертвых. С-слиз-знецы не одобряют ш-шибок, – пронзительным голосом говорит одно из существ.

– Ш-шибки – не с-самая большая наш-ша блем-прома.

– Да, да. Ош-шибки-шки – не наша вина. Первая Сестра про-с-сила нас-с дос-ставить ее сюда.

– Прос-сила или нет-с, но Вторая С-сестра нас-с повес-сит! Нельз-зя принос-сить ж-живеньких Дыш-шателей и Говорителей. Нельзя, нельзя, нельзя!

Их язык – смесь какого-то жаргона и полной бессмыслицы. Насколько я понимаю, они служат Сестрам и собирают мертвых. И Второй Сестре вряд ли понравится, что на священную землю попало нечто живое. Судя по всему, за эту ошибку она может их повесить. Если они хорошенько задумаются, то, возможно, решат сделать меня мертвой, чтобы спасти свою шею.

Я стискиваю зубы, подавляя ужас. Надеюсь, Первая Сестра не позволит им причинить мне вред, раз уж она велела захватить меня в плен. И тогда возникает новый вопрос: зачем я ей понадобилась?

В моих костях эхом отзывается отдаленный раскат грома. Я заставляю себя дышать, втягивая запах сырой земли пополам с вонью этих существ. Кладбище, очевидно, водонепроницаемо, потому что дождь бьет по листьям где-то наверху, но я при этом остаюсь сухой.

Что, если Джеб тоже попал под грозу? Вдруг в ущелье случится оползень?

Я должна вернуться к нему. Цепочку можно нарастить с помощью веревки, которая стягивает мои ноги.

Невидимые существа по-прежнему спорят, что со мной делать, и я вдруг понимаю, что никто не придет мне на помощь. Я должна спасаться сама.

Страх гложет меня изнутри.

Но подождите. Я не чужая в Стране Чудес – я знакома с ее секретами. Пускай это было во сне, но все-таки я узнала некоторые вещи, которые уже не раз спасали мне жизнь. Я – не беззащитная и беспомощная маленькая девочка, какой была много лет назад, когда приходила сюда играть.

И даже не та девочка, которая спустилась по кроличьей норе вместе с Джебом. Я стала сильнее.

Во-первых, теперь у меня есть крылья. И я знаю, что их можно использовать не только для полета. При необходимости они служат оружием и щитом.

Надеясь на эффект неожиданности, я бью ногами, раз уж веревки ослабели. Существа с воплями отлетают от моих брыкающихся пяток. Они не крупнее морских свинок.

Я переворачиваюсь на бок, и цепь, звеня, соскальзывает наземь. Я отстегиваю ее от пояса, и мои крылья распахиваются. Набрав полную грудь воздуха, я расправляю ноги, поднимаюсь и стараюсь держаться смело – на тот случай, если эти существа чуют страх, как собаки. Мне даже удается издать подобающий случаю рев, пока я пытаюсь обрести равновесие (с непривычки крылья мешают).

Существа суетятся у меня под ногами и шипят. На них крошечные шахтерские каски с фонарями. Пятна света мелькают вокруг, мешая сосредоточиться.

Я немедленно узнаю тварей, которых видела на сайте, посвященном Стране Чудес. Там на рисунке они сидели в клетке и плакали серебряными слезами – жуткие, но притягательные.

У них длинные хвосты и сморщенные личики, как у паукообразных обезьян, но тела безволосы. Голая кожа покрыта серебристой слизью, издающей мерзкий, тошнотворный запах. Выпуклые глаза тоже серебристые, без зрачков и радужек. Они блестят, как мокрые монетки, почти светятся, даже в полутьме.

Пикси оставляют за собой маслянистые капли. Посмотрев вниз, я обнаруживаю ту же серебристую слизь у себя на сапогах. Видимо, они притащили меня сюда, используя хвосты вместо веревок, а значит, понадобится что-нибудь другое, чтобы вытянуть Джеба из ущелья.

Несколько пикси останавливаются неподалеку и рассматривают цепочку. Они спорят, не лучше ли меня связать. Я подбираю цепь, машу крыльями, чтобы ошеломить этих существ, и в довершение всего топаю ногами. Пикси бросаются в заросли, где уже спрятались остальные.

Листва дрожит от их хныканья, мелькают вспышки света. Кажется, пикси испуганы гораздо сильнее, чем я.

Я нахожусь в крытом саду. Здесь темно и пахнет затхлостью. Слева я замечаю россыпь каких-то блестящих предметов – от браслетов и ожерелий до разрозненных драгоценных камней – и груду костей, а заодно несколько катушек размером с колесо от велосипеда, на которых намотана блестящая золотая нить. Я вспоминаю зловещую лестницу, по которой мы с Джебом спускались, чтобы попасть в сердце Страны Чудес. Очевидно, ее построили из этих материалов. Может быть, драгоценностями Сестры платят пикси за работу.

Я поднимаю одну из катушек и тяну за нить. На вид такая тонкая, она оказывается неожиданно крепкой, вроде телефонного провода. Она достаточно прочна, чтобы выдержать вес Джеба.

Пока я продеваю цепочку сквозь отверстие в середине катушки, сооружая нечто вроде подъемника, несколько пикси торопливо волокут оставшиеся катушки, кости и драгоценности в укрытие и шипят на меня. Я меряю их взглядом, одновременно припоминая, что рассказывал про этих тварей Морфей, и пытаясь понять, в какой мере они представляют угрозу. Я вспоминаю набросок, который он однажды сделал. Вспоминаю, как он указывал на него длинным изящным пальцем. Морфей сказал, что пикси послушны, пугливы и обожают всё, что блестит. Как змеи, они сбрасывают кожу, когда растут, но, прежде чем сойти, она сама разлагается, превращаясь в сальные лохмотья, и это особым образом сближает их с мертвыми. В общем, им уютнее с покойниками, чем с живыми.

Я для них не более чем неожиданность. У пикси нет повода мне вредить. Мое сердце перестает отбивать бешеный ритм.

Я поворачиваюсь, ища выход. Крылья путаются под ногами, так что приходится через них переступать. Боль простреливает плечи и спину, доказывая, что они крепятся к моему скелету.

Из кустов доносится ехидный смешок, и я сердито смотрю на незримых зевак, выпутываясь из крыльев. Низко нависшие над головой колючие лозы и ветви шиповника мешают расправить их на всю длину.

Я перебрасываю крыло через правое плечо, чтобы убедиться, что оно не повреждено. Стоит коснуться пересечения жилок, как отдается в спине. Это все равно что потрогать солнечный свет или паутину. Нечто теплое, полувоздушное, но не липкое… скорее, похожее на тонкую пряжу.

Удивительно, как что-то столь хрупкое может давать такое ощущение силы. Крылья у меня не черные, как у Морфея. Они больше похожи на белое матовое стекло с вкраплениями сверкающих драгоценных камней, которые переливаются всеми цветами радуги. Совсем как те камни, которые украшают лицо Морфея. А узор напоминает мне крылья бабочек.

Бабочка. Какая ирония судьбы. Все эти годы папа так меня называл. А теперь я и правда стала бабочкой. Пойманной.

Я снова смотрю по сторонам. Воздух здесь неподвижный и липкий. Судя по живым изгородям, образующим острые углы, я в самом центре сада-лабиринта, достойного готического романа ужасов. Передо мной открываются три пути. Один из них ведет к спасению.

Дождь начинает сильнее бить по листве над головой. Надо поторопиться.

Пропустив цепь с катушкой через плечо и под крыло, я угрожающе бренчу ею – на всякий случай, чтобы показать пикси, что я не сдамся без боя, – а затем иду направо, где брезжит тусклый свет. То и дело приходится останавливаться: цепь задевает за сучки и ветки.

Вскоре тропинка снова разделяется, на сей раз на пять. Везде одинаково светло. Я выбираю среднюю дорожку и продолжаю идти.

Еще десять шагов – и, пройдя под аркой, я оказываюсь там, откуда начала. Пикси выползли из укрытия. Они хихикают, и лучи света от фонариков прыгают вокруг. Я бросаю на них яростный взгляд, и они торопливо шмыгают в кусты, оставляя за собой маслянистый след.

Видимо, пора поторговаться.

Сняв с себя пояс, я покачиваю им перед зарослями. На рубины падает тусклый свет.

– Я отдам это тому, кто покажет мне выход из лабиринта.

Слышится бормотание, но добровольцев нет. Я опускаюсь на колени и раздвигаю листву под ближайшим кустом. Из глубины на меня смотрят два блестящих глаза. Фонарик на каске пикси выключен.

– Привет, – говорю я как можно радушнее, стараясь вести себя дипломатично, как с хорьком на пиру у Морфея. Это не так уж легко, когда от собеседника несет тухлятиной. Я протягиваю пояс сквозь листья, позволяя пикси разглядеть драгоценности вблизи.

– Красиво, правда?

Пикси выхватывает у меня пояс и надевает на шею, как шарф. Он гладит блестящие рубины и урчит от удовольствия.

– Ты знаешь, зачем я понадобилась Первой Сестре? – спрашиваю я.

Пикси застенчиво хлопает длинными ресницами. Веки у него вертикальные, они открываются и закрываются, как занавес на сцене.

Жуть какая.

– Нам не извес-стно, – бормочет он.

Допустим.

– Но Вторая Сестра не хочет меня здесь видеть, так?

В ответ пикси содрогается.

– Помоги мне выбраться отсюда, и злая Сестра никогда об этом не узнает. Тогда тебя не повесят. Логично?

Пикси кивает.

– Ис-с-спользуй члюк, блес-с-стящая, – шепчет он и пятится еще глубже в заросли.

– Ключ? – переспрашиваю я.

Вряд ли он имеет в виду тот ключ, который Джеб оставил в двери кроличьей норы. Но разве тут есть другой?

Когда Морфей во сне показал мне, как открыть алмазное дерево, он назвал мое родимое пятно ключом.

Я отодвигаю крылья в сторону, чтобы сесть, снимаю сапоги и шевелю пальцами, потирая вспухшие подъемы стоп.

Я слишком долго ношу обувь на платформе не снимая. Уже два дня. Наверное, это неправильно.

Не помню.

Нахмурившись, я закатываю лосины на левой ноге и смотрю на родимое пятно. Я помню, как отреагировала на прикосновение Джеба, когда он погладил мою лодыжку. И что почувствовала, когда Морфей прижался ко мне, чтобы исцелить. Джеб надежный, сильный, честный – настоящий рыцарь. Морфей эгоистичный, ненадежный, непонятный – воплощенный хаос.

Невозможно сравнивать.

И вот я. Во мне есть то и другое. Свет и тьма. Если я должна принять одну сторону, не придется ли отказаться от другой? Сердце у меня ноет при этой мысли. Ведь чтобы быть целостной натурой, нужны обе стороны.

Я рассматриваю родимое пятно и отгоняю прочие мысли. Вполне возможно, что это – карта лабиринта, в который я попала. Он постоянно загибается вправо, скручиваясь клубком. Если предположить, что я нахожусь в самом центре, нужно всё время поворачивать налево, чтобы выбраться.

А если я смотрю на него вниз головой?

У меня кружится голова. От мысли, что я в ловушке, снова перехватывает дыхание. Я встаю, держа в одной руке сапоги, а в другой цепь и катушку. Если идти, каждый раз сворачивая налево, я в конце концов где-нибудь окажусь. Надеюсь…

– Вы идете? – спрашиваю я у пикси.

Хоть они и странные, их общество меня успокаивает. Я пускаюсь в путь по левой тропинке, и за моей спиной шелестят листья. Я шагаю широко, избегая колючек на земле. Мои спутники идут следом, их маленькие фонарики качаются, и я представляю, как забавно выглядит наша процессия.

Будь здесь Джеб, он придумал бы для пикси какое-нибудь смешное прозвище.

Мне грустно, но не очень. «Джеб, ты только держись. Я иду».

В саду стоит мертвая тишина, только дождь шумит над головой. Я уже готова заговорить с моими спутниками пикси, может быть, даже с растениями. Тишина не такая, какой я ее представляла. Много лет я пыталась заглушить голоса цветов и насекомых, страстно желая вписаться в нормальный мир. Но теперь я начинаю думать, что эти голоса понадобятся мне, чтобы вписаться в собственную шкуру. Чтобы стать собой.

К своим крыльям я питаю такие же чувства.

Я летела.

Летела.

И мне не было страшно. Я чувствовала себя сильной и свободной. Живой.

Словно отвечая на мои мысли, левое крыло повисает и стукает меня по голове. Я отталкиваю его за спину, разворачиваюсь и иду обратно, глядя на своих спутников.

– Почему я постепенно начинаю чувствовать себя здесь как дома? – спрашиваю я.

Пикси замедляют шаг, но не отвечают. Тот, на котором, как шарф, надет мой пояс, улыбается жутковатой улыбкой. Тридцать с лишним пар глаз, похожих на металлические пуговицы, любопытно блестят под полями касок.

Слова Морфея о потерянном детстве Алисы не дают мне покоя, как звук текущего крана. Кое-что не складывается: слова Алисы, что ее много лет держали пленницей в клетке, и родимое пятно, которое пропало, когда она состарилась. Морфей что-то скрывает. Если бы только я могла остановиться и подумать…

Далекий раскат грома снова заставляет меня обернуться. Я сбилась со счета, сколько раз мы с моей свитой повернули налево, но эта тропинка кажется длиннее остальных. Я останавливаюсь возле арки, самой высокой и светлой из всех, что я здесь видела. Наверняка за ней выход.

Пикси исчезают в зарослях. Не важно, пойдут они за мной или нет. Ничто не помешает мне покинуть сад.

Моя решимость слабеет в ту секунду, когда я прохожу через арку.

Сапоги, цепочка и катушка падают наземь.

Впереди изгибается туннель, сплошь переплетенный густой паутиной, которая испещрена точками янтарного света.

Однажды в Плезансе, после летней грозы, я увидела на дереве паутину, на каждой нити которой висели дождевые капли. Солнце пробилось сквозь облако, и капли как будто загорелись.

Точно так же выглядит и эта штука, только увеличенная в тысячу раз. Но на гигантской паутине висят не дождевые капли, а розы – прозрачные, как хрусталь, размером с кочан капусты. Пахнут они не так, как в нашем мире. Они издают пряный запах, с ноткой кислоты, точно осенние листья.

Я захожу глубже в туннель. Огоньки пульсируют, как живое сердце, в гипнотическом ритме. Над головой прокатывается очередной удар грома, а по земле ползет туман, похожий на белый ковер. Как в фильме ужасов.

Я придвигаюсь ближе, завороженная электрическим мерцанием света в серединке каждой розы. Я узнаю то, что вижу; точно так же я чувствовала себя, когда прорезались крылья. Свет внутри цветов – остаток жизни. Это и есть сад, где Первая Сестра ухаживает за душами. Я стою посреди покойников Страны Чудес.

Здесь священная земля. Неудивительно, что пикси не последовали за мной. Враз лишившись мужества, я отступаю.

Кто-то шепчет: «Не страшись. Подойди ближе, прекрасное дитя. У меня есть то, что ты ищешь».

Я замираю и тихо спрашиваю:

– Чешик?..

Сомневаюсь, что задачка настолько проста.

«Этого изменника ты здесь не найдешь. Но я могу оказаться гораздо полезнее…»

Голос исходит от одной из роз. Ее прозрачные лепестки слегка окрашены алым. Она похожа на витраж. Я наклоняюсь и заглядываю в серединку цветка, ожидая увидеть твердую гладкую поверхность. Но вместо этого мои пальцы нащупывают мягкий бархатистый пушок, который покрывает лепестки. Он светится и напоминает какое-то диковинное оптоволокно.

Словно отвечая на мое прикосновение, свет делается ярче и вдруг принимает форму лица – пугающе реалистичную, вроде тех камей из белого дыма, которые выдувал Морфея, куря кальян.

– Наконец он нашел тебя, обладательницу моей шпильки, – шепчет лицо и хмурится. – Я думала, у тебя будут рыжие волосы… впрочем, не важно. Цвет мы можем поменять. Ты будешь красавицей…

Я машинально касаюсь рубиновой шпильки, и слова застывают у меня на языке. Татуированные глаза женщины похожи на мои, и я смутно узнаю ее, но не могу припомнить, кто она такая. Прежде чем я успеваю отойти от цветка, свет отделяется от него, волной устремляется ко мне и проникает в пальцы. Словно миллион пузырьков проносится по моим венам; они начинают светиться под кожей на тыльной стороне рук и кажутся зелеными. На каждом изгибе они выпускают листья и становятся больше похожи на ветви, чем на кровеносные сосуды.

А потом, так же внезапно, они обретают прежний цвет, как будто ничего не произошло.

Возможно, мне померещилось. Впрочем, ощущение инородного присутствия было вполне реальным. На минуту кто-то проник в мое тело.

Роза трескается и вянет у меня в руках. Как только она умирает, тысячи окружающих цветов принимаются дрожать на своих паутинных шпалерах. И все одновременно что-то шепчут.

От шума раскалывается голова. Я затыкаю уши. Бормотание превращается в жуткий визг, как будто кто-то взял смычок для виолончели и провел им по школьной доске – туда-сюда, несколько раз – и этот звук рвется из динамиков, которые включены у меня в мозгу на полную мощность. Я с криком падаю на колени.

– Клетка твоя, – сквозь хаос пробивается певучий женский голос.

Когда она проходит мимо, ее шуршащие юбки касаются моего рукава.

Длинные бледные пальцы тянут за паутину, которая окружает расколотую розу, перебирая тонкие нити с ловкостью арфиста.

Прочие цветы, всё еще дрожа и бормоча, постепенно затихают. Крики превращаются в чуть слышный шепот.

Я смотрю женщине в лицо и вижу глаза, синие как небо, и губы цвета ноябрьских сумерек. Кожа у нее прозрачная, и она вся как будто нарисована на кальке – блестящая, тонкая, с волосами, похожими на карандашную стружку. Платье в красную и белую полоску, с узким лифом, напоминает униформу медсестры – за исключением длинной просторной юбки с кринолином, как носили в девятнадцатом веке.

Дрожа, я встаю и прячусь. Она следует за мной. Кружевной край юбки разметает туман, лежащий над землей. Будь у нее лодыжки и голени, я бы их увидела. Но вместо них под юбкой движутся восемь суставчатых конечностей, черных и блестящих, как у паука. Как будто кто-то взял тело женщины и прикрепил его поверх туловища «черной вдовы».

Я подавляю стон. Очевидно, кринолин скрывает шарообразное брюшко и прядильные органы, с помощью которых она соткала всю эту паутину. Я подавляю желание броситься наутек. Ничего хорошего не выйдет: кроны слишком низко, чтобы лететь, а обогнать эти многочисленные ножки у меня ни за что не получится.

– Первая Сестра? – хриплым голосом спрашиваю я и сама удивляюсь, что мои парализованные ужасом связки в состоянии издать хоть какой-то звук.

– Как поживаешь? – Она приветственно протягивает руку.

Я не в силах ответить тем же – из страха, что она сейчас обмотает меня паутиной и отложит на ужин.

Первая Сестра опускает руку.

– Ты заняла клетку, но потеряла королеву.

Она вдруг делается выше, как будто поднимается на автоматической платформе.

– С Морфеем мы об этом не договаривались, – говорит она, упершись руками в бока.

– С Морфеем?

Подозрение побеждает страх. Это из-за него она велела притащить меня сюда? Ей нужно, чтобы я обязательно нашла голову Чеширского кота? Но Морфей сказал, что он не в ладах с Первой Сестрой, так почему же она ему помогает?

– Ты похитила королеву? Или она на воле?

Синие глаза Первой Сестры, обрамленные длинными черными ресницами, блестят и сужаются.

– Э…

Я искоса смотрю на розу, которую погубила; она расколота, как зеркало у меня в комнате. И тут я понимаю, почему белый дымчатый силуэт той женщины казался знакомым.

– Это была Червонная Королева!

Которая прокляла мою семью.

– Я и не знала, что она умерла…

– Да, умерла. – Первая Сестра наклоняется и грозит мне пальцем. – И мы об этом не договаривались.

Розы на паутине снова начинают дрожать, на сей раз сильнее. От их трепета я теряю равновесие, как будто кружусь на карусели. Первая Сестра простирает ко мне руки.

– Из-за тебя они проснулись! Теперь помоги снова их убаюкать!

Она начинает напевать знакомый мотив… это не колыбельная Морфея, но всё равно что-то знакомое с детства.

– Хоровод и розы…

Ее восемь ножек притоптывают в такт – Первая Сестра ожидает партнера. Стараясь не думать о прядильных органах под юбкой, я беру ее за руки. Кожа у нее гладкая, она пахнет солнцем и пылью.

Вскоре мы уже кружимся в танце, как дети. На память приходит эпизод из кэрролловской версии Страны Чудес, когда Траляля и Труляля танцуют с Алисой под песенку «Вот идем мы хороводом». Но Первая Сестра, по очевидной причине, неравнодушна к розам. Хотя она тоже напевает вовсе не то, что я слышала в детстве:

Розы, розы всюду,
Я шуметь не буду.
Мертвых схоронили,
Все теперь в могиле.
Тише! Тише! Тише! Все лежат внизу.
Сестры подступают,
Души принимают.
Спите в паутине,
В самой середине.
Первая Сестрица,
Что-то мне не спится.
Тише! Тише! Тише! Все мы спим внизу.

Мы вращаемся до головокружения. Я запрокидываю голову и смеюсь – мне и в самом деле начинает нравиться шум вокруг. Это невероятное чувство свободы. Крылья кружатся, как облака, мягко хлопая меня по голове и по плечам. Мы кружимся, кружимся, кружимся, и розы наконец перестают болтать и присоединяются к нашему пению. Первая Сестра выпускает мои руки и поворачивается к своим подопечным. А я, упершись локтями в колени, пытаюсь отдышаться.

Голоса цветов сливаются, подхватывая последний куплет. Первая Сестра ведет, подняв руки и задавая ритм, как настоящий дирижер:

Если нам не спится,
Младшая Сестрица
Нас развесит на ветвях
Мы не сможем больше спать,
Будем вечно горевать.
Тише! Тиш! Тише! Все лежат внизу.

И сад окутывает тишина. Единственный звук – шелест травы, которая бьет по палкообразным ногам Первой Сестры, пока та обходит паутину и закутывает цветы в липкое волокно.

Эйфория спадает, и я мысленно возвращаюсь в те времена, когда Элисон подтыкала мое одеяльце и целовала в лоб на ночь… а потом я засыпала и отправлялась играть с Морфеем.

Воспоминания превращаются в размытое пятно, как краска, которой капнули в воду. Как долго я пробыла здесь… сколько минут, дней, недель?

Надо найти Джеба.

Я бросаюсь бегом к арке, и мои босые ноги на каждом шагу мнут траву.

– Подожди! – кричит из дальнего конца туннеля Первая Сестра. – Ты не взяла улыбку! Я украла ее, украла для тебя!

Я перескакиваю через цепочку и катушку, которые оставила валяться в траве, и бегу дальше. В моем сердце поселился страх, и я не знаю, как от него избавиться.

Позади меня шуршат юбки; очевидно, паучиха пустилась в погоню.

Я выскакиваю на тропинку и прибавляю ходу. Легкие болят от учащенного дыхания. Крылья, которые приходится тащить за собой, мешают бежать. Я подхватываю их и оборачиваю вокруг себя, как шаль.

Подбежав к единственной оставшейся арке, я ныряю в нее. Один взгляд вокруг – и от ужаса я падаю на колени.

Совсем как в кошмаре Алисы… можно считать, что я уже труп.


17
Украденные улыбки и сломанные игрушки

Я стою на коленях, слишком испуганная, чтобы двигаться.

Я забралась в логово Второй Сестры, где обитают несчастные души. Вот почему здесь раздаются стоны и вопли, от которых сердце замирает. Холодный воздух обволакивает меня, липнет к телу, как вторая кожа, – сухой, застоявшийся, с редкими снежинками.

Стиснув кулаки, я заставляю себя подняться. Крики и плач стихают. У меня встают дыбом волосы на шее. Какая-то белая пыль, перемешанная с кусочками льда, покрывает мои босые ноги, забивается между пальцев. Она прохладная, но не обжигающе-холодная, как снег в нашем мире.

Туннель расширяется, и я вижу большую лощину, поросшую сухими плакучими ивами. Их тонкие волнистые ветви свисают до земли. Они голы и покрыты льдом. Кроны поднимаются высоко, и сквозь них едва пробивается свет. Всё вокруг имеет коричневатый оттенок. С первого взгляда эта сцена похожа на рождественскую открытку, нарисованную сепией, тем более что змееобразные ветки увешаны украшениями.

Только это не украшения. На веревках, похожих на нити паутины, с деревьев свисает бесчисленное множество плюшевых мишек и других мягких игрушек, пластмассовых клоунов и фарфоровых кукол. В нашем мире мы бы назвали их потертыми, старенькими. Это игрушки, которые дети обнимали и целовали, пока не вылезла набивка и не оторвались пуговичные глаза. Игрушки, залюбленные до смерти.

Я протягиваю руку и касаюсь ножки потрепанного ягненка, которому недостает уха. Ягненок качается в петле из паучьего шелка – так тихо и плавно, что мне становится не по себе.

Тихо. Вот что меня беспокоит… с той самой секунды, когда я поднялась с колен, всё затихло. Настала мертвая тишина. Я столько лет о ней мечтала, почему же теперь кажется, что мне гораздо уютнее посреди шума и хаоса?

Найдя спящую куклу, которая до жути похожа на ту, которую я любила в детстве, – у нее такая же пожелтевшая от времени виниловая кожа и побитые молью ресницы, которые поднимаются и опускаются, – я трогаю ее за ножку. Она болтается на ниточке, едва держась.

Кукла вдруг открывает глаза, и я пугаюсь. Что-то в ее пустом взгляде молит о побеге… что-то загнанное в угол, несчастное, беспокойное, страстно желающее вырваться на свободу. В этой игрушке – чья-то душа.

Во всех них.

Я медлю, чувствуя, как пересохло во рту, и жду, что кукла сейчас закричит или заплачет от боли, которую я читаю в ее глазах. Но она перестает качаться и опять закрывает глаза.

Позади что-то шелестит. По моему позвоночнику ползет холод, распространяясь по плечам и дальше, до кончиков крыльев.

Может быть, Первая Сестра нашла меня по следам на снегу.

Пожалуйста, пусть это будет та из Сестер, которая добрее. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Я медленно поворачиваюсь. Надо мной склоняется чье-то неясное лицо.

– Почему стоишь ты на этой священной земле?

Ее голос напоминает стук ветвей по замерзшему окну темной ночью. Я чувствую запах свежевырытой могилы, запах одиночества и от ужаса дрожу с головы до пят.

– Я всё могу объяснить, – шепчу я.

– Это было бы превосходно, – говорит она и чуть отстраняется.

Одежда, тело и ноги у нее точь-в-точь как у Первой Сестры. Но лицо покрыто шрамами и свежими ранами, из которых сочится кровь. Вместо пальцев на левой руке – садовые ножницы. Видимо, она сама себя изрезала.

По сравнению с ней Первая Сестра – просто добрая фея.

Шансы уйти отсюда, сохранив голову на плечах, падают почти до нуля.

– Я… э… свернула не туда.

– Да уж, пожалуй.

Из-за кринолина показывается другая рука, обтянутая черной резиновой перчаткой. Вторая Сестра несет на веревке три потрепанных игрушки, точно рыбу на леске. Ее уродливая конечность приближается к моей шее – щелк, щелк. Я чувствую движение воздуха, когда ножницы открываются и закрываются.

– Ты не принадлежишь этому месту.

Щелк, щелк, щелк.

– А я и не хочу ему принадлежать.

При виде пленных игрушек в руке Второй Сестры я снова ощущаю ужас. Я отступаю и чуть не поскальзываюсь на снегу, но кое-как обретаю равновесие, растопырив крылья.

– И не будешь. Раз ты еще дышишь.

– Да, – отвечаю я и набираю воздуху, чтобы убедиться, что это правда.

– Ты станешь моей, когда прекратишь дышать.

Ножницы касаются шва блузки у меня на плече.

– Станешь моей, когда я вырежу тебе легкие.

Тут в дело вступает самосохранение. Я отступаю еще на два шага и пробираюсь сквозь полог ветвей, чтобы подойти ближе к стволу дерева. Густо увешанные старыми игрушками ветви склоняются почти до земли, как зловещий зонтик, заслоняющий свет.

На другой стороне маячит силуэт Второй Сестры, которая торопливо обходит дерево по окружности. С трудом переводя дух, я поворачиваюсь следом и наблюдаю за ней сквозь просветы.

В ту секунду, когда она раздвигает ветки, чтобы пройти, я заслоняюсь крыльями и смотрю на нее сквозь прозрачную пелену.

Она смеется – гулко и скрипуче.

– Прекрасная бабочка превратилась в кокон. Разве в природе это бывает не наоборот?

Как будто тут хоть что-то происходит естественным образом. Я прислоняюсь к стволу, чтобы прикрыть спину.

Острия ножниц тычутся в мои крылья в том месте, где они заслоняют горло. Я чувствую, как холодный металл прикасается к трахее.

– А, твои крылья еще молоды. Тоньше бумаги. Я могу разрезать их на маленькие кусочки и разбросать, как конфетти. Посмотри на меня – или я сделаю именно это.

Она отходит на шаг. Вспомнив, как больно бывает даже наступить на крыло, я открываю лицо и стою, прислонившись к дереву.

Улыбаясь, Вторая Сестра щелкает ножницами по воздуху перед моим носом, так что я чувствую короткие дуновения.

– Итак. Ты кое-что у меня украла. Верни это, иначе я пущу тебе кровь, как свинье.

– Я ничего не крала!

Пальцы-ножницы спускаются к моему животу, обдавая холодом сквозь одежду. Мои крылья распластаны по обе стороны ствола, спина вжимается в холодную кору, в животе всё так и переворачивается.

Лицо Второй Сестры склоняется ближе – окровавленное и жуткое.

– Скажи мне, что ты сделала с улыбкой Чеширского кота.

Щелк! Кусочек красного кружева, отвалившись от платья, падает на мою босую ступню.

Сердце у меня чуть не останавливается.

– Я… я не понимаю.

– Врешь.

Щелк, щелк – лоскутики сыплются дождем наземь. Мое платье распахивается до пояса, так что я остаюсь в одной блузке.

– Легкие где-то здесь, – говорит Сестра, ковыряясь в ткани.

С воплем выбросив колено, я бью ее по кринолину и ненадолго лишаю равновесия. Но восемь ног перегруппировываются, прежде чем я успеваю сбежать, и Вторая Сестра мощно движется вперед; мы чуть не сталкиваемся лбами.

Холодные острые лезвия собирают в складки кожу у меня над гортанью.

– Я знаю, зачем ты здесь. Ты ищешь следующую клетку. Ту, на которой тебя коронуют.

Клетку? Коронуют? Я разрываюсь между недоумением и волей к жизни. Стоит сглотнуть, и кончики ножниц глубже врезаются в кожу.

– Нет, – шепотом произношу я, хватаясь за чудовищную руку в попытке ослабить давление.

Я стискиваю пальцы и говорю:

– Я не стану легкой добычей.

– Прекрасно. Я люблю трудности.

Вторая Сестра облизывает губы бугорчатым языком и подбирается ножницами к грудине, надавливая сильней, чтобы преодолеть мое сопротивление.

– Если только ты не хочешь, чтобы я вытащила твое сердце, как орешек из скорлупы, ты расскажешь мне, где спрятала улыбку… сию же секунду.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить колотящееся сердце, стать спокойной и уверенной. Есть только один способ это пережить. Единственное, на что я могу положиться.

Мятеж.

Я представляю, как ветви вокруг нас наполняются ядовитым соком. Дикая, бешеная энергия течет по каждой веточке. Игрушки просыпаются и издают скорбный вой. Все деревья в логове Второй Сестры начинают шевелиться и качаться.

Беспокойные души разбужены и злы.

– Дитя зла! – кричит Вторая Сестра и заносит ножницы, чтобы пронзить меня.

Оказавшись в ловушке между нею и деревом, я визжу от ужаса и вскидываю руку, чтобы заслониться от удара.

Кукла, которую я недавно разбудила, кидается между нами. Она хватается за ножницы и начинает бороться со Второй Сестрой.

Воспользовавшись этим, я пробираюсь между качающимися ветвями. Игрушки, рыча, тянутся ко мне, хватают за волосы и за крылья. Но я выскакиваю из-под дерева, несусь к арке – и сталкиваюсь с Первой Сестрой.

Она заслоняет меня, когда ее сестра-близнец выбирается из-под ветвей. На изуродованном лице Второй Сестры написана жажда крови.

– Убирайся! Эта маленькая воровка – моя.

– Подожди! – запыхавшись, выкрикивает Первая Сестра. – Улыбку взяла я!

Я обмякаю от облегчения, тяжело дыша и привалившись сзади к ее кринолину.

– В каком смысле – ты взяла? – уточняет Вторая Сестра. – Ты не должна трогать моих подопечных!

Она машет игрушками в свободной руке, успокаивая деревья вокруг, и все беспокойные души съеживаются от страха.

– Морфей поклялся, – объясняет добрая сестра. – Если я помогу девочке попасть в сад и пересечь две последние клетки, он отдаст мне души бабочек.

– Ты никогда не думаешь головой, никогда! – вопит злобная сестра. – Я велела тебе не вмешиваться. Это не твоя забота!

– Наоборот. Души должны принадлежать нам. Одна душа в обмен на тысячу. Неплохая цена за то, чтобы мертвые оставались здесь – тогда они не будут овладевать живыми. Ты, в конце концов, поклялась следить именно за этим!

Первая Сестра выталкивает меня через арку обратно в лабиринт.

– Куда ты ее ведешь? – спрашивает Вторая Сестра.

Синие глаза горят подозрением и яростью.

– К зеркалу, – отвечает Первая и ведет меня по тропинке, держа под локоть.

Я чуть не падаю, поскользнувшись в снегу, но она помогает мне устоять.

– Она еще не выиграла. А тебе придется ловить Королеву.

Вторая Сестра следует за нами. Ее восемь ног вязнут в снегу, а длинная юбка оставляет полосу позади.

– Это что значит?

– Червонная Королева очнулась от сна и сбежала. Теперь она на воле и беспокоится. Лучше поторопись, пока она не нашла дорогу в замок.

С этими словами Первая Сестра уводит меня, оставив Вторую вопить от ярости. Души присоединяются к ней и снова начинают завывать.

Я стараюсь не обращать на этот шум внимания. Червонная Королева умерла и была заточена в тюрьму, но теперь она на свободе. Иными словами, я освободила колдунью, которая почти век назад наложила на мою семью проклятие. И что она сделает с нами теперь, оказавшись на воле?

– Ты сумеешь ее найти? – спрашиваю я, сглатывая застрявший в горле комок.

– Для тебя это не имеет никакого значения.

Первая Сестра держит меня за руку и бежит так быстро, что я едва успеваю за ней.

– От Королевы всегда были неприятности. Я рада, что больше не имею к ней отношения. Теперь это обязанности моей сестры. Она поймает беспокойную душу и будет хранить ее – вечно.

Вопли и жалобы из логова Второй Сестры затихают вдалеке.

– Почему в Стране Чудес столько несчастных душ? – спрашиваю я.

– У некоторых неоконченные дела или погибшая любовь. Но самые несчастные заточены из-за проклятия – кто-то назвал их по имени.

– Но я столько раз называла Морфея по имени.

Она смеется – этот звук напоминает щебет певчей птички.

– Морфей – ненастоящее имя. Он – слава и хула, солнечный свет и тени, бег скорпиона и песня соловья, дыхание моря и канонада бури. Можно ли полагаться на птичье пение, шум ветра, суету насекомых? Настоящие имена подземцев сотканы из их собственных жизненных сил. Можешь ли ты дать этому название на своем языке?

Мимо мелькают зеленые стены. Я напрягаюсь, чтобы не отставать. Мои ноги, омытые снегом, с каждой минутой становятся все зеленее от травы.

– Разве хоть кто-нибудь это может? – спрашиваю я.

– Только подземец в конце жизни способен обрести этот дар. Язык, на котором говорят, умирая.

– Язык… – Я вспоминаю запись на обороте врачебного отчета и шепотом произношу, окончательно сбитая с толку: – Мертвая речь.

– О, она неуловима, – подхватывает Первая Сестра. – Жертва говорит на Мертвой речи, описывая, что именно должен сделать тот, кто причинил ей зло. Всякий подземец, который умирает под заклятием Мертвой речи, так и не выполнив свое задание, после смерти остается в виде сломленной души, вечно несчастной, рвущейся на свободу, пока Вторая Сестра ее не поймает.

Я вздрагиваю, вспомнив, что сама чуть не оказалась внутри одной из игрушек.

– Но как пустая игрушка может удержать чью-то душу? Это нелепо.

– Наоборот, исключительно осмысленно. Для этого подходят только игрушки из мира людей – и только самые любимые. Те, которые наполнены мечтами и надеждами, нежностью, которую изливали на них дети. Ибо это и есть суть души. Надежды, мечты и любовь. Когда любимые игрушки оказываются на свалке или в мусорной куче, они лишаются того, что раньше наполняло и согревало их. Они становятся одинокими, алчными и хотят вернуть себе душу, которой некогда обладали. Поэтому мы высылаем через порталы наших рабов-пикси, которые приносят эти игрушки сюда, и моя сестра дает им то, о чем они мечтают, – души. Как ненасытные губки, они цепляются за них, насколько хватает сил и воли.

Смирительные рубашки для душ. Напуганная этой картиной, я храню молчание, пока мы не добираемся до маленького домика, окруженного со всех сторон живыми изгородями и увитого плющом. Домик как будто сложен из листьев.

– Заходи, согрей ноги и поешь, – приказывает Первая Сестра. – Потом я дам тебе то, зачем ты пришла, и отпущу.

– Я спешу.

От суеты у меня болит голова. Еда – это хорошо, но только не та, которую подают в Стране Чудес.

– Сначала, по крайней мере, ты выпьешь чаю.

Я не могу спорить. Где-то у нее спрятано зеркало, и на шее висит ключ. Пока Вторая Сестра не пожелает открыть портал, я всё равно что в плену.

В домике только одна комната, обставленная как кухня, за тем исключением, что всё обшито мягкой тканью, даже утварь. Похожая на подушку белая раковина, стол, стулья, пушистая плита, белый плюшевый пол, который пружинит под ногами и греет мои босые ступни. Он похож на суфле. Еще я вижу высокий буфет с бархатными дверцами – тоже белыми. На стенах, пухлых, как матрасы, – круглые окна с молочно-белыми занавесками. Странно иметь окна, когда смотреть не на что, кроме листьев.

Эта стерильная комната напоминает палату для буйных сумасшедших. Я очень хочу сбежать. Но нельзя упускать шанс воспользоваться порталом Первой Сестры и найти Джеба.

Самое яркое пятно в комнате – миска на столе, полная красных яблок. Рядом с ней лежит серебристо-красная шахматная доска.

– Ты тоже ждешь чая? – спрашивает Первая Сестра, обращаясь к огромному яйцеобразному существу, сидящему в кресле. Я подпрыгиваю, когда оно шевелится. Оно так здорово сливается с фоном, что я бы совсем не обратила на него внимания, если бы не желтые, как яичный желток, глаза, красный нос и широкий рот. В самой широкой части, чуть ниже рта, чуть выше тонких ручек и ножек – свободно вращающихся, зеленых, как у богомола, – его туловище перевязано полосой ткани. Два треугольных клетчатых лоскутка служат воротничком. Еще один лоскуток, оранжевый, прицеплен там, где в норме бывает галстук.

– Глупо спрашивать у гостя, ждет ли он чая, – говорит существо, – если он сидит за столом, накрытым для чаепития, и уже засунул салфетку за воротник.

Его рот недовольно кривится, когда он полирует ложку углом салфетки.

Шалтай-Болтай? Действительно, всё страньше и страньше.

Перекинув крылья через спинку стула, я сажусь напротив яйцеобразного человечка и рассматриваю тонкие трещинки на его перламутровой скорлупе.

Он косится на меня.

– Некоторых нельзя допускать к чаепитию в приличном обществе. Они глазеют на соседей, как на обитателей зоопарка, хотя именно у них манер и чувства стиля не больше, чем у обезьяны.

– Извините. – Я поправляю свою изорванную одежду и беру яблоко размером со сливу.

Я умираю от голода, но здешняя еда меня по-прежнему пугает.

– Что со мной будет, если я его съем? Я стану невидимой? Или выпущу листья?

– Неблагодарная дурочка, – сердито говорит человек-яйцо. – Не смотри в зубы дареному пауку. Сомневаюсь, что тебя пригласят на чай еще раз.

Первая Сестра улыбается.

– Я не играю с едой… если только она не завернута в паутину.

Я слегка вздрагиваю при этой попытке пошутить (надеюсь), а потом с хрустом откусываю яблоко и жую, глядя на свои испачканные зеленью ноги. Но почти сразу мой взгляд снова ползет вверх. Я не могу удержаться.

– То есть ты Шалтай?

– Шелти, – презрительно фыркает он. – Ну и молодежь пошла. Даже как следует завязать разговор не могут.

Я съедаю еще кусочек яблока, ободренная тем, что на вкус оно такое же, как и в моем мире.

– Твоя скорлупа. Ты что, упал со…

– Со стены? – отрывисто договаривает Шелти. – Вообще-то нет. Со стены я упал в самый первый раз. Во второй я споткнулся о голову Чеширского кота, которая катилась по земле. Добрая королева Гренадина склеила меня, после того как королевская конница и королевская рать потерпели неудачу. И если ты хочешь еще об этом поговорить, я настоятельно прошу тебя не задавать вопросы с набитым ртом.

Я проглатываю кусок яблока.

– Король хотел помочь тебе? Я думала, он алчный тиран.

– Алчный? – Первая Сестра цокает языком, повязывая фартук, и достает из духовки поднос с ароматным печеньем. – Чушь какая. Он очень симпатичный. Именно он привел Шелти ко мне и попросил держать его в подушках, чтобы он опять не растрескался – на тот случай, если вдруг клей не поможет. Мы не можем позволить его душе вытечь. Тогда нормальной жизни в Стране Чудес придет конец.

Страна Чудес и нормальная жизнь… две абсолютно несовместимые вещи.

– То есть Шелти здесь, потому что он частично умер, – говорю я, доев яблоко. – Как Чешик.

– Да, – отвечает Первая Сестра, ссыпая печенье на тарелку. – Вообще-то Гренадина лично принесла сюда голову Чеширского кота. Много лет назад, когда ее сводная сестра, Червонная Королева, впала в кровавое буйство. Но теперь Гренадина уже, несомненно, забыла, что он тут.

Погодите-ка. Морфей дал понять, что Чеширский кот пришел сюда сам… и обрел здесь покой. Он не говорил, что Гренадина помогла сохранить коту жизнь. Я вытираю рот салфеткой и негромко повторяю:

– Частично умер…

С ума сойти.

– Какое твое дело, до какой степени я мертв? – В припадке ярости Шелти швыряет ложку на мягкий пол. Та отлетает рикошетом и бьет его в бок. С характерным звуком трещины на скорлупе ползут дальше. Из них сочится слизистая прозрачная жидкость. Щеки Шелти алеют, и он в бешенстве смотрит на меня. Жидкость шипит и твердеет, принимая цвет поджаренного яичного белка.

– Ты снова варишься вкрутую, – упрекает его Первая Сестра.

– Это ты виновата! – кричит Шелти, обращаясь ко мне. – Ну, какая тебе от этого слава? Что, теперь ты сделаешь из меня суфле? Или пашот?

– Куда пошел? – неуверенно переспрашиваю я.

Шелти извивается в кресле, болтая короткими ножками, и чуть не переваливается через край. Трещины на скорлупе тянутся дальше.

– Пашот, идиотка. Это значит – сварить в горячей воде, чтобы мой мозг превратился в кашу. Ну что за пустоголовая дурочка! Неужели ты даже говорить толком не умеешь? Кстати, что ты здесь делаешь? Я что-то не вижу на тебе трещин.

Первая Сестра снова цокает языком, лезет в карман передника и достает тюбик с клеем.

– Будь с ней полюбезнее. Это Та Самая.

Она указывает на меня подбородком, помогая Шелти намазаться клеем.

– Она разбудила мертвых.

Он таращит глаза, свесив челюсть почти до полу.

Я невольно заливаюсь краской.

– Морфей сказал, что Король плохой. Что он хочет отдать короны обоих королевств своей жене, Гренадине, и сделает всё, чтобы заполучить их.

– Ха! – отвечает Шелти. – С точки зрения убийцы – именно так.

– Убийцы?

– Доказательств нет, – замечает Первая Сестра, похлопывая по скорлупе. – Морфей принес сюда тело Червонной Королевы спустя много лет после приговора. Но я не знаю, как она умерла и где он ее нашел. Неудивительно, что он мстит Гренадине и Королю. Он не простил им того, что произошло с Алисой, когда Гренадина ее спрятала. У королевы были благие намерения – укрыть девочку в безопасном месте, пока они не поймают Червонную Королеву. Но когда ту изгнали в дикие места, Гренадина потеряла ленточку, которой нашептала местонахождение Алисы. В результате она забыла, где девочка. Эту поучительную историю рассказывают на ночь детям в Стране Чудес. Об Алисе между тем все позабыли. Все, кроме Морфея. Он провел семьдесят пять лет в коконе – и прекрасно помнил ее, когда проснулся.

– Подождите. – Я хватаюсь за край стола, впившись ногтями в мягкую обивку. – Я ничего не понимаю. Алиса вернулась в свой мир. В наш мир. Никак иначе…

– О нет. Она находилась здесь. Выйдя из кокона, Морфей заглянул буквально под каждый камушек в поисках Алисы. И он нашел ее в пещере, в самых высоких горах Страны Чудес. Она попалась этому старому анахорету мистеру Додо, который посадил ее в клетку. Но милая подружка Морфея уже не была ребенком. Она превратилась в жалкую полусумасшедшую старуху.

Паника не позволяет мне ответить. Если Алиса действительно провела всю жизнь в Стране Чудес, то откуда взялась я? Каким образом у нее вообще появились потомки?

Первая Сестра, подойдя к раковине, наполняет чайник водой прямо из воздуха (потому что крана нет).

– Пожалуйста, кто-нибудь, будьте так добры и передвиньте черную королеву на соседнюю клетку.

Шелти, в задумчивости надув розовые щеки, выполняет просьбу.

– Еще один ход остался, – шепчет он, постукивая по последнему серебристому квадратику рукой, похожей на клешню.

На игровом поле шестьдесят четыре клеточки, половина из них серебристая, половина красная. Пешки, ферзи и ладьи расставлены странным образом, который не имеет отношения к реальной игре в шахматы. Глядя на них, я вспоминаю шахматную доску в комнате Морфея.

Из числа тридцати двух серебристых квадратиков семь, расположенных по диагонали, светятся, как раскаленный металл. На одну из этих светящихся клеточек, в углу, Шелти и поставил черную королеву; остальные шесть к ней ведут. И на каждой клетке появляется надпись – зыбкие причудливые письмена. Опять-таки, как на шахматной доске Морфея.

Но на сей раз ничто не мешает мне их прочитать.

«Разбей камень перышком, пройди через лес одним шагом, удержи море в ладони, измени будущее одним пальцем, победи незримого врага, раздави вражескую армию ногой, разбуди мертвых».

Только одна серебристая клетка еще не зажглась. Видимо, пока этого не произойдет, окончание надписи останется скрытым.

– Вы знаете, что там?

– «Овладей силой улыбки», – отвечает Шелти, вдруг став на диво покладистым.

– Не понимаю, – произношу я, чувствуя страшную слабость.

– А ты разве не видишь? – спрашивает Первая Сестра. Она приносит чайник и разливает чай по чашкам. Поднимается пар, который умиротворяюще пахнет лимоном.

– Это – перечень того, что ты совершила. Список испытаний, которые прошла.

– Испытаний? – Я снова смотрю на обоих, не в силах связать прочитанное хоть с чем-то, что я реально сделала, не считая пробуждения мертвых.

И тут я вспоминаю, что сказал мне Морфей в своей комнате, незадолго до того, как ожили шахматные фигурки: «Все дело в истолковании». И до меня постепенно начинает доходить.

Я сижу рядом с Морфеем на гигантском грибе, том самом, на котором он сидел передо мной и Джебом. Но я – маленькая девочка четырех лет. Мой семилетний друг держит передо мной книжку с картинками. Он учит меня разгадывать загадки.

– Вот, – говорит Морфей, показав на рисунок женщины с раздутыми щеками. – Что можно удержать, но нельзя сохранить, – читает он подпись под картинкой.

Для меня это должно быть слишком сложно. Я еще маленькая. Но возраст не играет никакой роли. Потому что каждый раз, когда мы с Морфеем встречаемся во сне, я кажусь сама себе старше.

Мудрее. Талантливее.

– Ты знаешь ответ, – говорит Морфей, и в его детском голосе звучит упрек. – Ты – лучшее, что есть в обоих мирах.

Он делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Поднеся мою ладонь к губам, Морфей медленно выдыхает и сжимает мои пальцы в кулак.

Когда я раскрываю его, там ничего нет.

– Дыхание! – восклицаю я, улыбаюсь и хлопаю в ладоши.

Морфей и улыбается и кивает. Его чернильно-черные глаза полны гордости.

– Да. То, что мы можем удержать, но всегда вынуждены отпустить.

И теперь, в настоящем, откровение буквально ослепляет меня, как вспышка солнечного света; мое сознание расширяется, пока не достигает абсолютной ясности: я – лучшее, что есть в обоих мирах…

Пробудившейся логикой подземца я вижу на доске список своих достижений, рядом с их кратким описанием, нечто вроде виш-листа:

1. Разбила камень перышком – при помощи пера сдвинула каменную статую, обнаружив кроличью нору.

2. Пересекла лес одним шагом – я сидела на плечах у Джеба, когда тот перешагнул через «лес», то есть цветник.

3. Удержала море в ладони – держала в руке губку, которая впитала слезы Алисы.

4. Изменила будущее одним пальцем – оживила Болванса, Зайца и Соню, высушив часы и переведя стрелки.

5. Победила незримого врага – встретилась со своей темной стороной и одолела ее при помощи ягод тумтум.

6. Раздавила армию ногой – проехала на волне из ракушек поверх карточного войска.

7. Разбудила мертвых – и так понятно.

Моя темная половина восторженно трепещет при мысли об этих подвигах, и я гордо выпячиваю грудь.

Потом в дело вступает другая половина.

– Нет, – говорю я вслух. – Это не мои достижения, а Морфея.

Страх окутывает мое сердце, и я как будто сдуваюсь.

Джеб с самого начала был прав. Всё, что я делала, предназначалось не для того, чтобы исправить ошибки моей прапрапрабабушки. Морфей просто проверял меня. Почему я не послушала Джеба?

– Зачем нужны эти испытания?

Я беру чашку и держу ее дрожащими руками, надеясь избавиться от леденящего холода в душе.

Шелти встречается взглядом с Первой Сестрой. Та протягивает ему печенье, обсыпанное корицей и сахаром.

– Это список требований к королеве, – отвечает она. – Он был составлен после того, как Гренадина взошла на трон. Червонный Король прослышал, что его бывшая жена сбежала из ссылки и вышла замуж вторично. Испугавшись, что у нее родится девочка, он объявил, что, если кто-нибудь однажды вздумает объявить себя наследницей Червонной Королевы и отнять у Гренадины корону, сначала ей придется пройти восемь немыслимых испытаний, чтобы доказать свою силу. Это стало королевским указом. Ты – первая, кто прошел испытания… ну, почти все. Ну и, конечно, ты первая из отпрысков Червонной Королевы, кто хотя бы рискнул попробовать.

Я собираюсь возразить, сказать, что это невозможно, ведь во мне нет королевской крови. Я хочу залезть на стул и затопать ногами, как двухлетний ребенок, отказываясь верить, что это все всерьез…

Но тут у меня в памяти всплывает колыбельная Морфея – наконец-то в полном варианте:


«Спи, мой хрупкий цветочек алый, спи, головкой склоняясь усталой, будешь однажды жить во дворце, на троне сидеть в королевском венце».


Ледяная дрожь пробегает по моим крыльям.

– Нет-нет-нет. Неправда, я ничего такого не делала, – заверяю я хозяйку. – Я каждый раз просто натыкалась на правильный ответ… честное слово, случайно.

Сестра и Шелти молчат. Они слишком заняты чаем и подсчетом клеточек.

Они, как и я, знают, что ничего случайного в этом не было. За всем стоял Морфей: он срежиссировал знакомые сцены, пользуясь книгой Льюиса Кэрролла и заручившись помощью других обитателей Страны Чудес, а потом отошел в сторонку и стал ждать, когда я пройду так называемые «испытания».

Возле домика Зайца он сказал, что хочет вернуть меня туда, куда положено. Домой. Но где, по мнению Морфея, мой дом?

У меня неуютно саднит горло, как будто я наглоталась песка. Я разом отхлебываю полчашки.

Джеб…

Я хочу прижаться к нему; хочу, чтоб он пообещал, что всё будет хорошо; Джеб нужен мне, чтобы снова почувствовать себя человеком.

– Я должна воспользоваться зеркалом, чтобы найти моего парня.

Я встаю так резко, что задеваю крылом за стол и чуть не роняю чайник. Шелти вытирает лужицу салфеткой, прежде чем кипяток успевает стечь ему на колени.

– Я был прав! Ты решила меня сварить!

Первая Сестра подходит к буфету и открывает левую дверцу. Я вижу зеркало.

– Твой смертный спутник там, куда ты направляешься. Мои пикси спустились в ущелье, чтобы забрать мертвых солдат Гренадины, и увидели, что Морфей и эльфы-рыцари уводят твоего друга – в цепях. Благодаря тому, что ты победила карточных стражей, Белая армия в поисках Королевы Слоновой Кости напала сегодня вечером на Червонный замок и успешно захватила его.

Я замираю.

– Морфей взял Джеба в плен и отвел в Червонный замок?

Первая сестра, не ответив, похлопывает меня по руке.

– Тебе это понадобится.

Она достает с полки потрепанного плюшевого мишку. Не нужно объяснений. Я знаю, что он содержит ту часть Чеширского кота, которая и представляет собой мое последнее испытание, – его улыбку. Хотя я понятия не имею, как ею воспользоваться.

– Напомни Морфею, что свою часть сделки я выполнила, – говорит Первая Сестра, помахав рукой перед зеркалом. Оно трескается, как лед, и я вижу комнату в замке, с роскошными красными коврами и золотыми занавесями. А еще – кровать с пологом и камин, перед которым, повернутое ко мне высокой спинкой, стоит мягкое старинное кресло. На подлокотнике висит серебристая фетровая шляпа, отделанная красными бабочками. В воздухе вьется дымок. Показывается рука в перчатке. Между двумя пальцами элегантно зажат мундштук кальяна.

Морфей.

Если я откажусь принести плюшевого мишку, будет ли это значить, что я разрушила его планы? А Джеб… как мы попадем домой? Я прикусываю губу и сую медвежонка под мышку. Он уютно устраивается там, прильнув к ребрам.

Первая Сестра достает крошечный ключик и поворачивает его; поверхность зеркала превращается в портал.

Восемь ножек нетерпеливо притопывают.

Тут у всех какая-то программа. В обмен на свои драгоценные души Первая Сестра отсылает меня прямиком к тому, кто манипулировал мною всю дорогу.

Всю жизнь.

Слезы застилают мне глаза, когда я ступаю в портал.

Зачем только я бросилась в то, первое зеркало, зачем нашла кроличью нору…

Лучше бы я вообще не рождалась на свет.


18
Шах и мат

Я оказываюсь в Червонном замке, в нескольких шагах от кресла, которое видела в зеркало. Мои ноги утопают в толстом ковре. Морфей не двигается, продолжая попыхивать трубкой у огня. От запаха лакричного табака во мне вспыхивает ненависть… жгучее желание победить его в этой извращенной игре.

Я крепче сжимаю медвежонка под мышкой.

– В наш мир отсюда вернулась вовсе не маленькая Алиса Лидделл, так? – спрашиваю я, обращаясь к спинке кресла.

– Да, – доносится у меня из-за спины голос Морфея.

Я поворачиваюсь и чуть не падаю. Крылья окутывают его, когда он слегка наклоняется, чтобы помочь мне устоять.

Я отталкиваю протянутую руку.

Изогнув бровь, Морфей оправляет свой костюм в тонкую черно-серебристую полоску. В этом костюме и с синими волосами он похож на гангстера-эмо.

– Ты ждал, когда я пройду через портал? – с упреком спрашиваю я. – Тогда кто же…

Я недоговариваю. Через ручку кресла переваливается Белл Кроллик. Его розовые глазки сияют. Он в заговоре с Морфеем, а значит, он только притворялся моим врагом.

Оба они переставляли меня, как пешку.

Кролик-скелет откладывает трубку и кланяется.

– К вашим услугам, прекрасная королева!

Его пронзительный голос звучит вполне искренне.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить внутреннюю дрожь.

– Я не королева. И не нуждаюсь в твоих услугах, – говорю я и поворачиваюсь к Морфею.

– Кажется, вам позволено уйти, сэр Кроллик. – Морфей не сводит с меня своего бездонного взгляда. – Не сомневаюсь, она вскоре призовет вас, точь-в-точь как некогда сделала Гренадина. Когда Алисса официально станет королевой, то ей понадобится опытный и преданный советник.

– Ваше высочество. Навеки ваш верный слуга. – Пятясь к двери, Кроллик кланяется так низко, что рога перевешивают, и он чуть не падает. Обретя равновесие, он выскакивает за порог – гремящий мешок с костями в жилете.

Дверь захлопывается, и я остаюсь наедине с Морфем в комнате, полной теней.

– Он твой шпион, – говорю я.

– Да, – отвечает Морфей. – Он никогда не одобрял то, что Гренадина и Червонный двор сделали с Червонной Королевой и с Алисой. Он хочет видеть наследницу Королевы на престоле так же сильно, как этого хочу я – чтобы исправить несправедливость, причиненную настоящей Королеве.

Отблески пламени на растрепанных волосах Морфея и его сверхъестественно красивом лице возвращают меня в прошлое. Это была подготовка к тому, чтобы стать королевой. Червонной Королевой. И вот теперь я стою здесь, беспомощная, в плену чувств, которыми он наполнял мои детские сны – счастье, уют, привязанность, восхищение… Но грусть о былом обманчива, и я отгоняю ее. Потому что он лгал.

– Что ты сделал с Джебом? – спрашиваю я, подавляя желание накинуться на Морфея с кулаками.

Тот слегка улыбается.

– Он здесь, во дворце. В безопасности. Вскоре я позволю вам увидеться. Он хотел, чтобы я передал тебе вот это.

Порывшись в кармане пиджака, Морфей достает прозрачную бусину и держит ее между пальцев. В ней отражается огонь камина.

Мое желание. Я поспешно протягиваю руку. На сей раз я не стану колебаться. Нужно пожелать, чтобы я никогда не приходила сюда, именно так, как сказал Джеб… тогда мы оба наконец будем в безопасности.

Морфей отдергивает руку и сжимает кулак.

– Эта штучка останется у меня, пока не наступит подходящий момент.

Он подбрасывает бусину, проворно ловит ее на лету и снова прячет в нагрудный карман.

Меня охватывает ярость. Но выбора нет, придется ждать. Я должна разыграть свои карты с умом, если не хочу потерять всё.

– Сядь, Алисса, моя принцесса. – Морфей жестом указывает на кровать.

– Если я куда-нибудь и сяду, то не на твою постель.

Я прижимаю к себе медвежонка – свой единственный козырь.

– Ты, надеюсь, не думаешь, что я намерен тебя соблазнить? Гораздо проще было воспользоваться твоей невинностью в моем замке, когда ты спала, а я наблюдал за тобой.

При воспоминании о том, как наши родимые пятна соприкоснулись, в моем животе вспыхивает постыдное тепло.

– Вся эта история – сплошной соблазн, Морфей. Пора поговорить начистоту.

Он приподнимает свой красный галстук, внимательно изучает его и принимается оттирать какое-то невидимое пятнышко.

– Ничего чистого в измене быть не может, детка. С этого всё и началось, как тебе прекрасно известно. Двор Червонной Королевы восстал против нее, ее собственный муж примкнул к заговорщикам, чтобы жениться на Гренадине, и баланс в королевстве нарушился. Но ты восстановишь равновесие.

Он возвращает галстук на место.

– Потому что я ее наследница, – говорю я, чуть не давясь словами.

На лице Морфея загорается горделивая улыбка.

– Ты это поняла, не так ли?

Преодолев ноющую боль в горле, я продолжаю:

– Значит, дело не в том, чтобы исправить ошибки. И мою семью вовсе не прокляли из-за Алисы. Мы вообще не прокляты. Мы полукровки.

Он раскидывает крылья и руки в стороны.

– Разве это не прекрасно?

– Ты привел меня сюда и устроил так, чтобы мои приключения соответствовали истории Алисы. Но это всё была игра, где каждый знал свою роль. Вот почему большинство тех, кого я встретила, отличались от персонажей книги. Они помогали тебе… были твоими сообщниками.

– Да. Они играли по книжке, написанной в мире смертных. Некоторые играли, во всяком случае. А кому-то даже не понадобилось притворяться.

– Осьминорж.

Морфей кивает.

– Негодяй. Из-за собственной прожорливости он убил лучшего друга. И получил по заслугам. Насчет карточных стражей не волнуйся. Это расходный материал. А теперь утоли мое любопытство, ягодка.

Он указывает на кресло.

– Располагайся поудобнее и просвети меня, как ты сделалась принцессой Подземья.

Я отказываюсь сесть.

– Это был маскарад, – говорю я и чувствую горечь на языке.

Морфей хмурится.

– Прошу прощения?

Зарыв грязные пальцы ног в ковер, чтобы обрести опору, я излагаю Морфею теорию, которая пришла мне в голову, когда я увидела шахматную доску Первой Сестры.

– На том сайте было сказано, что некоторые подземцы умеют принимать облик реально существующих людей. После того как Червонную Королеву изгнали, она проникла через портал в Червонном замке в наш мир.

– Умоляю, скажи, как же ей это удалось?

Морфей явно дразнится. Он подстрекает меня.

– Мы с ней обладаем одинаковой магией… она нашла способ отвлечь карточных стражей и сманила ленточку с руки Гренадины, оживив ее. Ту ленточку, которая служила напоминанием о местонахождении Алисы. Потом Червонная Королева в облике ребенка вошла в мир людей. Она выросла как Алиса, влюбилась в смертного как Алиса, вышла замуж и родила детей как Алиса. Наполовину обычных, наполовину волшебных детей – наследников утраченного трона. Волшебные качества передаются только по женской линии, потому что Страной Чудес управляют королевы.

Я прижимаю к себе медвежонка, так крепко, что чувствую, как рвется наружу душа Чеширского кота, мечтающая о свободе. Или, может быть, это моя собственная душа.

– Рассказывай дальше. Я внимательно слушаю.

Морфей уже не дразнится, в его голосе я слышу алчность… и беззащитность. Не в силах смотреть на его восхищенное лицо, я поворачиваюсь к огню.

– Червонная Королева вернулась в Страну Чудес за несколько месяцев до того, как настоящая Алиса умерла. Каким-то образом они снова поменялись местами. Вот почему у состарившейся Алисы на фотографии нет родимого пятна, а у маленькой оно есть. Вот почему она ничего не помнила о своей жизни в нашем мире. Этой жизни Алису лишили. У нее не было детства, как ты и сказал.

Мое сердце сжимается от жалости, почти такой же мощной, как в ту минуту, когда я выплакала желание.

– Бедная Алиса…

– Да. Бедная маленькая Алиса.

Я изучаю лицо Морфея. Кажется, он скорбит вполне искренне.

В его глазах светится болезненная, мучительная нежность.

– Я пытался вернуть Алису домой – хотя бы в старости. Я думал, так будет лучше, позволить ей умереть среди родных. Однажды поздно ночью я прокрался в дом Лидделлов, надеясь убедить Червонную Королеву, что это будет правильный поступок… мы могли бы произвести подмену незаметно, поскольку родные спали в других комнатах. Королева согласилась, сказав, что она устала быть старой и дряхлой. – На губах Морфея появляется ласковая улыбка. – Я положил Алису в постель. Ей предстояло проснуться среди тех, кто всё это время должен был находиться рядом с ней. Семья была для нее совсем чужой, поэтому я постарался подготовить Алису, но ее разум слишком ослабел, чтобы это понять. Я держал бедняжку за руку, пока она не заснула, а потом отправился в Страну Чудес вместе с Червонной Королевой. Как только мы подошли к кроличьей норе, эта бесстыдница передумала и накинулась на меня, отказываясь бросать свою семью. Она вознамерилась убить Алису и утащить всех Лидделлов в Страну Чудес, чтобы вернуть утраченный трон.

Морфей смотрит на пламя. Углы его рта опущены.

– Я не мог этого допустить. Мы сражались сначала на земле, рядом с солнечными часами, а затем в воздухе. Червонная Королева прижала меня к верхушке дерева, она хотела сломать мне шею. Я оттолкнул ее, и она неудачно упала, напоровшись на железные колья ограды. Металл пронзил ее сердце и отравил кровь. Я спустился вместе с ней в кроличью нору. Я хотел попросить прощения, но она не простила меня. С последним вздохом королева сделала так, чтобы я никогда не сумел простить себя.

– Мертвая речь, – шепотом говорю я.

Морфей с крайним удивлением взглядывает на меня. В мерцающем свете камина я вижу, что его глаза полны раскаяния.

Я снова отворачиваюсь к огню.

– Вот почему ты притащил меня сюда. Дело не в том, чтобы спасти твоего друга Чеширского кота. И даже не в том, что Королева Слоновой Кости заточена. Это ты проклят. И я нужна тебе, чтобы твоя душа в виде побитой молью игрушки не угодила навечно в логово Второй Сестры.

– Не суди слишком поспешно. Я все-таки хочу спасти моих друзей. Просто так сложилось, что в процессе я могу спасти и самого себя. Я слишком долго был рабом и старался опередить время. И теперь наконец я в состоянии прекратить эту гонку. Я могу свергнуть Гренадину и посадить на ее место законную наследницу.

– Даже если наследница того не хочет?

Воцаряется тяжелое молчание.

Морфей ласково касается моего подбородка и поворачивает меня к себе.

– Кстати о той книге, которую я использовал в качестве сценария. О книге, которую сочинил этот презренный смертный Кэрролл. Что ты о ней думаешь?

Он неумолимо влечет меня всё глубже туда, где свет и тьма сливаются.

– Кэрролл придумал эту историю. Но Страна Чудес, все места, персонажи, имена… я думаю, Червонная Королева под видом маленькой Алисы вдохновила его полуправдой, которую сочинила, чтобы объяснить свое короткое отсутствие. Ее родные не сомневались, что девочка просто вздремнула под деревом.

Я задумываюсь.

– Червонная Королева во всех отношениях была ребенком, совсем как ты когда-то. Ее разум снова стал невинным. Хорошо, что воображение маленькой девочки взяло верх. Если бы она откровенно рассказала о темных, безумных обитателях Страны Чудес, ее отправили бы в психушку в первый же день пребывания в нашем мире.

Но мой сарказм пропадает даром, потому что я – одна из этих темных, безумных созданий. Я всегда такой была, только теперь еще и выгляжу соответственно.

– Великолепно изложено, – говорит Морфей. – Всё именно так, как было.

Он легонько постукивает меня по носу.

– Хочешь знать, почему ты так легко додумалась?

Мои ответы – не просто удачные догадки. Я как будто читаю по написанному. Мысленно перебирая сны, в которых мы с Морфеем виделись, я пытаюсь вспомнить – может быть, он когда-нибудь рассказывал мне об этом? Но нет.

Морфей подводит меня ближе к огню и рассматривает на свету мою шпильку. Он легонько проводит по ней пальцем.

– На кладбище было что-нибудь особенно интересное, помимо того, что ты получила улыбку Чеширского кота?

Я тоже трогаю шпильку, вспоминая встречу с розой.

– Душа Червонной Королевы… она влилась в меня, прежде чем скрыться. Видимо, она передала мне некоторые свои воспоминания! Это была часть заклятья, так? Ты должен был освободить ее, поэтому тебе понадобилась я.

Издав что-то среднее между смешком и всхлипом, Морфей прижимает меня к себе и гладит по голове. Грудь у него твердая и теплая. Я вдыхаю запах лакрицы и вспоминаю, что в детстве его прикосновение означало безопасность, когда он держал меня под руки, уча летать.

Но только не теперь. На мгновение я замираю, прежде чем сообразить, что мое лицо совсем близко к лацкану пиджака. Один только слой серебристо-черной ткани отделяет меня от моего желания. И, вместо того чтобы отстраниться, я прижимаюсь теснее – и подтягиваю руки.

В ответ всё тело Морфея вздрагивает, пальцы зарываются в волосы у меня на затылке.

– Прелестная Алисса, какой ты была замечательной ученицей… – бормочет он, уткнувшись губами мне в макушку. – Но от тебя я узнал еще больше. Ты как никто достойна носить корону. Смелость, сострадание и мудрость… три столпа королевского величия. В тебе есть то, что было видно даже в детстве. У тебя сердце королевы.

Он замолкает, как будто его это огорчает.

Руки в перчатках – нежные и уверенные – скользят от моих плеч к запястьям. Я мысленно проклинаю Морфея за то, что он помешал мне. Он подносит мои ладони к лицу, смотрит на шрамы, целует их – его губы касаются чувствительной кожи, точно мягкая кисть, – и прикладывает к своим щекам.

Наши губы рядом. Морфей шепчет:

– Прости меня за то, что втянул тебя в это. Другого способа не было.

Кожа у него нежная, как облако; на кончиках пальцев я чувствую горячие слезы, самые настоящие. Но насколько они искренние?

Наше дыхание смешивается, и черные глаза Морфея поглощают меня без остатка. Мое сердце стучит об его грудную клетку. Я знаю, что будет дальше – и боюсь. Но это самый надежный способ отвлечь Морфея и забрать желание. Если он хочет поцелуя, пусть инициатором буду именно я.

Привстав на цыпочки, я прижимаюсь губами к его губам. Морфей издает стон, выпускает мои запястья и прижимает меня к себе, так что плюшевый медвежонок оказывается стиснут между нашими телами. Мои ноги болтаются в воздухе, зато рука уверенно ползет к карману. Я тут главная.

Это неправда. Теперь я ощутила его вкус. Губы у Морфея солоновато-сладкие от вчерашнего смеха, игр на черном песке, чехарды через шляпки грибов, отдыха в тени атласных крыльев.

Я пытаюсь избавиться от чар, но он наклоняет голову, и поцелуй делается еще глубже.

– Прими меня… прими свою судьбу.

Он проникает сквозь барьер моих губ, и наши языки соприкасаются. Восхитительное ощущение, которое я не в силах отрицать. Как только мы сплетаемся языками, в мои кости и в кровь проникает его колыбельная и уносит меня к звездам.

Закрыв глаза, я парю на фоне бархатного неба и дышу ночным воздухом. В глубине души я знаю, что по-прежнему нахожусь в натопленной комнате, но мои крылья движутся, как в полете. Я танцую с Морфеем в небесах, больше не ограниченная силой притяжения.

Двигая крыльями в унисон, мы кружимся в невесомом вальсе высоко над странными и прекрасными пейзажами Страны Чудес, среди созвездий, которые то свиваются, то раскручиваются, разбрасывая искры. Каждый раз, когда мы возвращаемся в объятия друг друга, я смеюсь, потому что наконец-то сделалась собой.

Я – та, какой мечтала стать в самых потаенных фантазиях. Непосредственная, порывистая, соблазнительная.

Морфей сулит мне жизнь, полную танца, в мире, где все повинуются моим приказам. Я вижу каждый уголок, каждый закоулок Страны Чудес, которая принадлежит мне. Далеко внизу, под звездами и ночным небом, я вижу себя – сидящую на троне во главе стола. Я председательствую на пиру, держа в руке деревянный молоток и готовясь пристукнуть главное блюдо.

Безумный смех эхом разносится в мраморных залах. Его так приятно слышать. При виде этой сцены я пьянею от ощущения власти. Я вновь целую Морфея, и он крепче прижимает меня к себе.

Под моими ногами звезды рассыпаются тысячами сверкающих огней, как беззвучный фейерверк, вроде того, что мы с Джебом видели, сидя в лодке, в наш первый вечер в Стране Чудес.

Джеб.

Его улыбка и ямочки на щеках властно проникают в мои грезы, словно порыв ледяного ветра. От воспоминаний о жизни в мире людей становится еще холоднее. Гордость и чувство удовлетворения после законченной мозаики, запах кленового сиропа от субботних блинов, испеченных папой, звенящий смех Элисон, такой знакомый и привычный, Дженара, которая обменивается со мной шуточками в магазине, Джеб… его верность, его поцелуи – волшебные и в то же время настоящие.

Воображаемое кружение замедляется, как волчок, готовый упасть набок. Я снова в замке – и стою, страстно прижавшись к Морфею.

Надо закончить начатое, иначе я рискую стать такой же, как он.

Продолжая отвечать на горячие поцелуи, я осторожно засовываю руку ему в карман в поисках своего желания.

– Шах и мат, – говорю я, не отрываясь от его губ… за секунду до того, как обнаруживаю пустой карман.

– Ловкость рук, мой цветочек, – отвечает Морфей. – Вообще-то оно у меня в кармане брюк. Можешь поискать, если хочешь.

Я отталкиваю Морфея и опускаюсь на пол, вытирая губы.

– Оно мое!

– И ты получишь его, когда придет время.

Губы Морфея (от которых я не могу отвести взгляд) складываются в самодовольную улыбку, которую я уже ненавижу. Он указывает на кресло.

– Сядь. Тебя только что от души поцеловали. Неудивительно, что ты запыхалась.

– Не льсти себе, – выговариваю я в попытке скрыть учащенное дыхание и прижимаю к себе медвежонка. – Этот поцелуй ничего не значил. У меня были скрытые мотивы.

– Ну конечно. Поцелуй всегда очень мотивирует.

Возможно, я принимаю желаемое за действительное, но на бледном лице Морфея мне видится румянец. Он разворачивает кресло спинкой к огню. Поскольку у меня в животе как будто разбушевался маятник, надеюсь, что и Морфей, по крайней мере, немного выбит из колеи.

С горящими щеками, я сажусь на мягкие подушки. Крылья ложатся на плечи, как кружевная, вышитая драгоценностями пелеринка. Никак не могу определиться со своими чувствами. Не нужно было целоваться с Морфеем. Как я могла так поступить? Но ведь я сделала это ради нас с Джебом. Он поймет, не так ли? Главное – не рассказывать, как мне было приятно, как я чуть не поддалась на соблазн, чуть не увлеклась собственными темными желаниями…

– Я уже говорил сегодня, что ты очаровательна? – спрашивает Морфея, вынуждая меня взглянуть на него.

Он рассматривает мои тонкие крылья.

– Есть что-то такое в крылатых девушках. Они тебе так идут. Ты так изящна. Как и полагается принцессе Страны Чудес.

Продолжительный взгляд Морфея возбуждает мои нервы, заставляя вспомнить прикосновение его губ. Прикосновение руки возбудило бы меня меньше. Я снимаю с подлокотника шляпу и трогаю красных бабочек, заставляя их танцевать.

– Не болтай чушь, Морфей. Я вся в лохмотьях и выгляжу так, как будто у меня на спине взорвалась зефирная бомба.

Он посмеивается – низким мужественным голосом.

– Ты всегда неотразима, когда злишься.

Он садится на пол передо мной, скрестив ноги в полосатых брюках. Жаль, что здесь нет Джеба – он избил бы его до полусмерти.

Я раздраженно бью по шляпе.

Морфей морщится, как будто удар пришелся по нему.

– Осторожно. Это моя Мятежная Шляпа. Я только сегодня впервые ее надел. Красный цвет символизирует битвы и пролитую кровь, если хочешь знать.

– Меня это совершенно не интересует, – отвечаю я, бросая шляпу на пол.

Зашипев сквозь стиснутые зубы, Морфей наклоняется за ней.

– Ба! Ты истинный потомок Червонной Королевы. Ты обожаешь хаос, радуешься, когда мир летит вверх тормашками, и наслаждаешься безумием. Твоя магия сильнее всего в тех случаях, когда она может вызвать максимум замешательства. Ты еще не готова это признать?

Я качаю головой. Не хочу, чтоб это и в самом деле было так.

Морфей кладет шляпу на колено и пожимает плечами, как будто ему некогда добиваться ответа.

– Вымойся и переоденься. Ради тебя я собрал изысканное общество. В день восшествия на престол королева должна выглядеть как подобает.

– Я не хочу быть королевой, – сердито отвечаю я.

– Пускай не навсегда, но на время ты ею станешь. Таково условие Мертвой речи. Ты должна быть коронована рубиновым венцом. Я еще не упоминал, что это единственная возможность освободить твоего смертного рыцаря?

От всепоглощающего чувства вины перехватывает дыхание. Джеб.

– Отведи меня к нему. Немедленно.

Я пытаюсь встать, но крылья отказываются повиноваться, они словно наливаются свинцом. Усталые мускулы не в силах с ними справиться. Отчаявшись, я падаю в кресло и испускаю стон.

Морфей хлопает себя по коленям.

– Тебе нужно принять теплую ванну и немного отдохнуть. Как я уже сказал, твой мнимый эльф цел и невредим. Впрочем, как долго это продлится, зависит только от твоего сегодняшнего поведения.

– Ты не посмеешь к нему прикоснуться!

Я бы содрала сверкающие камни с его лица, но крылья висят на мне мертвым грузом.

– Ты поклялся, что не причинишь Джебу вреда! Поклялся! Если ты нарушишь слово, то лишишься крыльев, умения проникать в сны… всего, что составляет твою суть!

– Ты права. И я не хотел бы лишиться силы в такой неловкий момент.

Огонь камина озаряет его, окрашивая в оранжевые и фиолетовые тона, отчего Морфей еще больше становится похож на чокнутого гангстера.

– Но было одно условие, не так ли? Что я не причиню ему вреда до тех пор, пока он верен твоей миссии. Ну а он оказался помехой. Недавно мы с ним обсуждали твою судьбу, и выяснилось, что у него нет никакого желания видеть тебя королевой. Точнее сказать, он сделался неуправляем, стоило об этом упомянуть.

Морфей приподнимает волосы на лбу и показывает синяк размером с гусиное яйцо.

– Ты представляешь? Да большинство мужчин только обрадовались бы шансу оказаться в постели с королевой!

– Заткнись, – говорю я, подавив рыдание.

Держись, Алисса Виктория Гарднер. Я буквально слышу голос Джеба, вижу искреннюю веру в его зеленых глазах.

Больше я тебя не подведу.

Похлопывая медвежонка по шкурке, от которой пахнет горчицей, я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Ты сказал, что я могу стать королевой на время. Объясни.

Морфей расслабляется.

– Мне нужен стрижающий меч, чтобы освободить моих друзей. Но чтобы снять с меня заклятие Мертвой речи, тебя надо короновать. К несчастью, Червонный Король поставил свирлепого брандашмыга охранять и меч, и корону, потому что рассеянная Гренадина то и дело, черт возьми, бросала венец где попало. А значит, чтобы мы могли их добыть, тебе придется укротить эту тварь.

В моей памяти возникает яшмовая фигурка с огромной пастью и шипастым хвостом. Она смертельно пугала меня в детстве – а ведь это была всего лишь игрушка. «Свирлепый». Насколько опасно существо, которое можно описать лишь выдуманным словом?

– Подожди. Нет. Раз уж ты захватил замок и карточные стражи готовы тебе повиноваться, почему ты не заставишь Короля отдать нам меч и корону?

– Гренадина – единственная, кто знает команду, которой обучен повиноваться брандашмыг. Это тайное слово, которое передается от королевы к королеве. Но в суматохе во время штурма Гренадина потеряла ленточку, содержавшую этот секрет.

Я прикусываю губу. Наверняка есть какой-то другой способ…

– Так. Но если улыбка Чеширского кота способна укротить брандашмыга, давай просто освободим его и запустим в логово. А сами подождем в безопасном месте, пока брандашмыг не успокоится.

– В идеале – да.

Морфей забирает с моих колен медвежонка и рвет его по швам. Не успеваю я и глазом моргнуть, как нитки срастаются.

– Видишь? – спрашивает он. – Поскольку игрушки Второй Сестры содержат невинную детскую любовь – самую мощную связующую силу в мире, – рассечь эти нити способен только…

– Стрижающий меч, – договариваю я, чувствуя ком в желудке.

Я забираю медвежонка и обвожу пальцем ямки, оставшиеся от глаз.

– А что будет, если… когда я справлюсь с чудовищем?

– Белая армия согласилась покинуть замок – при условии, что Червонный двор возведет на трон новую королеву и освободит Королеву Слоновой Кости. Оба двора признают тебя законной наследницей, как только ты пройдешь последнее испытание и овладеешь силой улыбки.

Он самодовольно ухмыляется.

– Подозреваю, что Червонный Король считал себя изрядным хитрецом, составляя список. Но мы исполнили все требования. С этим никто не сможет спорить.

Меня охватывает дурное предчувствие при мысли о том, что я предстану перед обоими дворами.

– Значит, я взойду на трон. А потом мы с Джебом уйдем?

– Став королевой, ты заставишь Червонного Короля и Гренадину освободить Королеву Слоновой Кости. В Стране Чудес воцарится мир. Оба портала будут открыты. А затем… – Морфей проводит пальцем по шляпе, – затем ты сможешь использовать желание, чтобы очиститься от здешних примесей. В свою очередь, это спасет твою мать и твоих будущих детей. Червонный двор изберет новую королеву, как только ты и твой рыцарь вернетесь в мир людей.

Что-то в этом последнем пункте не так. Во-первых, кого они коронуют? Во-вторых, каким образом половина меня – половина, принадлежащая Стране Чудес – просто возьмет и исчезнет? Ее что, сотрут волшебным ластиком?

Прежде чем я успеваю выразить опасения вслух, Морфей произносит те единственные слова, от которых я забываю обо всем.

– Хочешь увидеть своего смертного друга?

Я придвигаюсь к краю, чтобы подняться, но Морфей встает на колени передо мной. Вечная преграда на моем пути.

– Не двигайся, цветочек. Ты увидишь его и так.

Он засовывает руку между сиденьем и подлокотником кресла, рядом с моей правой ногой. Нервные окончания в бедре начинают гудеть. Не сводя с меня глаз, Морфей достает маленькое зеркальце в тисненой серебряной оправе и поворачивает его ко мне. Я вижу Джеба – в какой-то сырой темной камере. Он бьется головой о прутья решетки и, шатаясь, отступает, как будто не в себе. По его лицу течет кровь.

У меня разрывается сердце. Кажется, я могла бы выплакать еще тысячу желаний и заново наполнить море.

– Джеб, перестань!

– К твоему сведению, – произносит Морфей, наблюдая за моей реакцией, – он сидит в птичьей клетке. Наш мнимый эльф сейчас не больше воробья. Одно мое слово – и стражи скормят его Дине, вечно голодной королевской кошке.

– Нет!

Я провожу пальцами по холодному стеклу, и картинка исчезает. Я вижу в зеркальце лишь себя – девушку, чей эгоизм вынудил Джеба отправиться в опасное путешествие. Только потому, что я хотела заполучить его.

Но этого я не хотела никогда.

У меня вырывается рыдание, которое я долго удерживала. Я, видимо, сошла с ума, когда подумала, что смогу переломить ход игры в свою пользу. Мне уже поставили шах и мат. Морфей победил.

– Что дальше, Алисса?

В камине трещит огонь; языки света, словно концы плети-девятихвостки, скользят по его безжалостному лицу. Я вытираю слезы и смотрю на Морфея. Больше нет нужды говорить, он и так всё знает.

Я сделаю, что он попросит.


19
Чеширский кот

Мы с Морфем идем по длинному тусклому коридору на первом этаже. Свечи в латунных подсвечниках озаряют блестящие красные стены. Кружева и многослойные юбки моего парадного платья метут черный мрамор под ногами. Вот почему, кстати, я не хотела идти на выпускной бал. Ненавижу, когда на меня глазеют. Тем более что я одета так, как никогда не решилась бы сама.

От ступней до шеи я сплошь в темно-красном бархате, кремовых кружевах и рубинах. Рукава до локтей и длинная юбка вздуваются, как бальные платья принцесс на картинках в детских книжках. Перчатки сшиты из мягкого плиса. Волосы тоже убраны; на макушке громоздятся кудри, унизанные драгоценными заколками. Прапрапрабабушкина шпилька торчит в середине. Морфей объяснил прислужницам-феям, что украшение Червонной Королевы должно оставаться в центре внимания.

Я – просто воплощение королевского достоинства. От меня даже пахнет